home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



III. Плавание судна «Носса Сеньора да Ажуда» из порта Гоа в залив Бенин зимой 1515 и весной 1516 года


Появились еще пять клубов дыма и несколько мгновений повисели в воздухе, прежде чем их развеял восточный ветер. Через несколько секунд донеслись звуки, несколько мягких буханий, на таком расстоянии совершенно безобидных. Тревогу подняли, едва только рассвело. Отряд Идалькао был на марше на Гондалиме. Люди Трухильо отошли через реку к форту Сан-Паулу у Бенастерима. Брод, над которым он стоял, пока еще удавалось удерживать. Позже возникли панические слухи об эскадроне, разумеется, ложные, а затем на противоположном берегу Мандови появились канониры, но в двух или трех тысячах шагов[53] выше по течению от порта. Люди, размещенные на островах Чорао и Дивади, оставались на своих постах, и сам Гоа был в безопасности. Этого нельзя было утверждать о речном фарватере, проходившем едва ли не в двух сотнях шагов от берега, прямо под пушками. Канонада служила предостережением. Затем нахлынул порыв ветра, и паруса вздыбились, как если бы по ним ударили ветряным кулаком, после чего послышалось глухое потрескивание парусины, когда они снова опали в полном бессилии. Двое людей на причале и все матросы на переполненной палубе быстро посмотрели наверх.

— Так продолжаться не может, — пробормотал Тейшейра. — Этот ветер выдохнется, и мы проторчим здесь до святого Мартина.

Но секундой позже ветер поднялся снова, и работы на борту корабля возобновились. Это был неф в две сотни тонн, бочкообразный, с высокими баком и ютом. Однажды он уже совершил carreira[54], но бимсы его оставались прочными, а штифты — тугими, так уверял герцог. Ящики, тюки, упаковочные клети и бочки теснились на всех трех палубах и даже высовывались с бортов, где их найтовили к доскам, которые затем приколачивали гвоздями к бархоуту. Два баркаса удерживались на парусиновых стропах, подвязанных позади якорных цепей. В трюме под палубой уже размещался истинный груз «Ажуды». Пока паруса распускались, а лини свертывались в бухты и укладывались, матросам приходилось карабкаться через разнообразные препятствия. Работали они вроде бы споро, почти молча и по большей части обходясь без приказов. Все были туземцами, в основном — «канари» (как португальцы прозвали индийцев). Они держались поближе друг к другу, как на берегу, так и на борту. И тогда у Тейшейры возникла мысль, как это было уже несколько раз, то ли увлекательное рассуждение, то ли вопрос: так ли необходим тот, кого они ждали?

— Где же он? — пробормотал он, обращаясь главным образом к самому себе. Товарищ его не отозвался.

Он отвернулся от корабля, устремив взгляд вдоль причала, на котором они стояли, вниз по реке, мимо суматохи, царившей на верфи, в сторону соляных залежей, где небольшие конические кучки кристаллов, казалось, излучали собственный, режущий глаза свет. Солнечный свет, игравший на воде, тоже был слишком сильным, подрагивающим и пульсирующим. Здесь все было чрезмерным. Он никак не мог понять ни этой местности, ни населявших ее людей.

Тот, кто стоял с ним рядом, пожал плечами.

— Чтобы отплыть, нам требуется еще полсажени глубины. По крайней мере еще один час. Прилив должен усилиться.

Он поднял руку, чтобы ветер обдул пот с его ладони.

Такой ветер для этого времени года был необычен. Он увлечет корабль вдоль по реке, пронесет поверх отмели и доставит в открытое море, если только продержится, а также если канониров Идалькао этот их прорыв застанет врасплох… И если дон Франсишку когда-нибудь вспомнит, что корабль отплывает сегодня, подумал Тейшейра.

Затем послышались какие-то крики, и в городе, раскинувшемся позади, раздались три выстрела. Горячие головы, подумал он. Люди Идалькао не могли оказаться на острове. Истрепанные нервы, не более того. Казалось, никогда не будет конца этим атакам, совершаемым с единственной целью — выдрать из них душу, подобно тому, как зной, лихорадки да густой от испарений воздух обгладывали плоть с их костей. Он видел, как в людях, находившихся здесь, укоренялись либо глубокая безнадежность, либо аппетит, сам себя пожиравший и все же не находивший себе пищи, этакий неутолимый голод. То были различные виды пустоты, и герцог умело пользовался ими — или каким-то образом заполнял. Без него люди здесь были не более чем жертвами кораблекрушения, у которых осталась одна мысль: надо за что-то цепляться, иначе от страха утонешь. С ним они были пионерами, первооткрывателями, расширявшими владения короны дона Маноло… Дух Альфонсо был и течением под ними, и попутным ветром, и компасом, указывающим вперед. Но сам он человеком Альфонсо не был. Вы окажетесь в одиночестве, но не будете одиноки. Слова дона Фернана де Переша. Я буду помогать из Айямонте.

Так дуй же тогда посильнее, с горечью подумал Тейшейра. На дальнем берегу появилась еще одна гроздь дымовых шариков, которые на этот раз рассеялись медленнее. Ветер был каким-то припадочным, затишья чередовались с порывами.

— Они будут повиноваться вашим приказам, если дойдет до этого? — спросил он у своего спутника.

Гонсалу опустил взгляд на настил причала. Среди христиан он был лучшим лоцманом на острове — или же был когда-то. Теперь он занимался фермерством на участке близ Панхима, но более удаленном от моря, и жил с канарийкой, которую взял себе в жены. Стало быть, он casador[55], и распознать, насколько он лоялен, нелегко. Тейшейра не знал, какой договор заключил с этим человеком Афонсу, чтобы тот участвовал в плавании. Проходил он под именем Гонсалу, хотя герцог намекнул, что это не то имя, под которым он прибыл сюда из Португалии. Он покачал головой, однако невозможно было понять, утвердительно или отрицательно.

— Я сам его разыщу, — сказал Тейшейра.

Песчаная тропинка, шедшая от причала, проходила через частокол у ворот Санта-Катарина, а затем расширялась, переходя в руа Дирейту — прямой спинной хребет города, от которого, загибаясь, словно ребра, отходили более узкие проезды. Несколько торговцев установили на базарной площади свои лотки, но большинство их сегодня остались по домам. Некто по имени Мота, degregado[56], прибывший несколькими месяцами раньше его самого, вел туда группу перепуганных туземцев и mesticos[57]. Лошадь Тейшейры, уже проданная в предвидении отъезда, которой он, однако, еще пользовался в этих обстоятельствах, ждала под навесом. Он велел одному из туземцев оседлать ее.

— Они атакуют Бангвиним, — крикнул ему Мота. — Два их отряда высадились у источников. Вперед!

— Кто уполномочил вас командовать этими людьми? — с вызовом обратился к нему Тейшейра, и тот обнажил два ряда желтых зубов, но ничего не ответил.

Тейшейра забрал узду из рук туземца и сам закончил седлать свою лошадь. Вскочив на нее, он спросил у Моты, не видел ли тот дона Франсишку. Мота пожал плечами, выказывая обиду и нерасположение. Никаких отрядов у Бангвинима не было. Мота знал об этом так же хорошо, как и он. А дон Франсишку находился в трех милях отсюда, у Бенастерима, поскольку был фидалгу[58] старой закалки и, ничего другого не зная, не мог не броситься в самую гущу схватки. По крайней мере, так рассуждал Тейшейра, ничего другого не зная.

Он проехал мимо старого дворца Идалькао и монастыря Сан-Франсишку, стены которого уже были покрыты разводами черной плесени, которую муссон оставлял на каждом камне в городе. Площадь с pelourinho velho[59] была почти безлюдна, у столба никто не томился. Вскоре он миновал последнее из строений и оказался на проселке, шедшем среди банановых рощ. Дорога шла в гору, и деревья редели, а затем и вовсе исчезли. Две старые пинии обозначали середину пути. Из-за дождей вся местность густо поросла волокнистой травой, превратилась в зеленый ковер, скрывавший и кочки, и расселины. Переведя лошадь на шаг, он стал забирать вправо, чтобы не угодить в топь, а когда обогнул последний подъем, открылся вид на реку Зуари. До частокола и стен Сан-Паулу оставалось не более пятисот шагов, а вода в реке, если не было прилива, здесь доходила разве что до пояса. Один из людей, сидевших за внешней стеной, заметил приближение Тейшейры и стал махать рукой, чтобы тот удалился. Он спешился и, пригнувшись, повел лошадь в поводу, порой переходя на бег, спеша под прикрытие частокола. Не было никаких признаков ни отрядов Идалькао, ни дона Франсишку.

Все началось, как только Тейшейра привязал свою лошадь с задней стороны крепости, — град выстрелов, за которым последовали три или четыре более мощных залпа. Значит, у тех имелась небольшая пушка, не такая крупная, чем те, с которыми они столкнутся в случае отплытия, но звучавшая сейчас пугающе, ибо человеческая плоть и кости противостоять ей не могли.

— Ложись! Ложись! — крикнул ему Трухильо, когда он бросился к стене и раздался еще один залп.

Он прыгнул вперед и вниз, упав в пыль рядом с сержантом. Подняв голову, он увидел, как один из людей, лежавших ниже в цепи, поднимается на ноги, словно сомнамбула. Трухильо снова закричал, но вставший молодой человек только тупо обернулся. Вид его был недоуменным. Снова ударило по ушам, и Тейшейре показалось, будто солдат подпрыгнул, кружась едва ли не в танце, если не считать того, что челюсть его взорвалась месивом из крови и костей. Парень упал, попытался встать, не осознавая, что ранен, пока рука его, приподнявшись, не обнаружила пустоты, и все с тем же недоуменным видом — как, это все, что осталось от моего лица? — он извлек из полости большой костяной осколок. Тогда он завопил.

— Дон Франсишку, — крикнул Тейшейра, обращаясь к Трухильо, который раздраженно помотал головой.

— Попробуйте дальше, на посту Мендеша! — Он крикнул что-то еще, но Тейшейра уже отправился в путь.

Пост Мендеша представлял собой деревянный блокгауз. Там никого не было. По ту сторону реки густой кустарник и низкорослые деревья доходили чуть ли не до самого берега. Ветер менял направление, дул то в одну сторону, то в другую. На реке дуть будет сильнее, сказал себе Тейшейра. Время еще оставалось. Он поглядел налево, туда, где земля полого спускалась к воде. Болото.

— Вас прислал Трухильо?

Тейшейра резко обернулся. Там стоял обнаженный по пояс человек с изможденным лицом и налитыми кровью глазами. В одной из его худых рук покачивалась бутылка. Человек опустился на землю и сморщился, а потом поднес бутылку ко рту. Тейшейра ему кивнул и снова осведомился насчет дона Франсишку. Человек рассмеялся, потом закашлялся и сплюнул.

— Вы Мендеш? — спросил Тейшейра.

— Я был Мендешем, — последовал ответ.

Он начал сильно дрожать, лицо его исказилось судорогой, затем он перекатился на бок. Тейшейра попятился.

— Вот именно, — прошипел Мендеш. — Беги, беги, и как можно быстрее. Лихорадка и к тебе подбирается. Давай, беги! Беги! — Он уткнулся лицом в землю.

Тейшейра побежал. Когда он оглянулся, то увидел, что Мендеш лежит на прежнем месте, но к нему подошли трое других, таких же истощенных, как и он. Они стояли и смотрели на Тейшейру, пока он не отвернулся.

Мота выстроил своих людей в пальмовой роще за городом и разъезжал перед ними, помахивая изукрашенной узорами аркебузой. Тейшейра, легким галопом проезжавший мимо, счел это зрелище нелепым и не ответил на приветствие самозваного командира.

— Дон Жайме! Дон Жайме Тейшейра! — крикнул Мота ему вслед, но тот продолжал ехать. — Вы же искали дона Франсишку!

При этих словах Тейшейра остановился и развернул лошадь. Мота указал куда-то между деревьев. Среди стволов едва виднелось здание с красными стенами из местного камня, уже покрытыми черными полосами местной плесени: это была церковь Носса-Сеньора-да-Серра, выстроенная уже после того, как герцог вернулся с Малакки. Но чтобы дон Франсишку молился?

— Он позади, на лугу! — крикнул Мота, а затем засмеялся над нескрываемым изумлением Тейшейры. — Пытается поймать коня!

Мота продолжал хохотать, но Тейшейра уже повернулся к нему спиной. Среди деревьев, да еще под прикрытием города, ветра не было вообще.

Он увидел то, что и было обещано: человека и коня. Дона Франсишку и его белого мерина, единственного белого коня на всем острове, о чем с самого дня своего прибытия дон Франсишку не уставал повторять каждому, кто соглашался его слушать. Человек, протягивавший коню горсть увядшей травы, был ростом чуть выше Тейшейры, ширококостным и мускулистым. У него было тяжелое лицо, лицо крестьянина, которое он пытался превратить в нечто более утонченное и благообразное, отращивая маленькую заостренную бородку. Был он румяным и сердечным в общении, если только ему ни в чем не перечили. Тогда его близко посаженные глаза прищуривались, уходя глубоко в глазницы, вслед за чем дон Франсишку разражался вспышками гнева. У него имелся зуб на многих других фидалгу, проживавших на острове. В первую же неделю по прибытии сюда он убил человека, и герцог отчитал его за это. Третий или четвертый сын из благородной семьи, он никогда никому не объяснял, почему оказался здесь, в Индиях, на другом конце света. Сделки, которые он заключал, были случайными и неприбыльными. Но он владел единственным на острове белым конем.

Сейчас конь сопел. Дон Франсишку подошел к нему с травой в протянутой руке. Конь сделал было шаг навстречу, но когда дон Франсишку свободной рукой потянулся за уздечкой, мерин повернулся и легким галопом отбежал на несколько шагов.

— Черт! — воскликнул дон Франсишку, швыряя наземь несоблазнительную приманку.

Конь наблюдал за ним с безразличием. Дон Франсишку посмотрел в небо, словно очи, к которым он взывал, могли даровать ему утешение. Потом он заметил Тейшейру.

— Слишком уж норовист! — крикнул он, неожиданно повеселев, и хлопнул Тейшейру по плечу. — Вдвоем мы с ним живо управимся. — Он принялся указывать Тейшейре, где ему стоять, как сам он будет гнать коня на него, рассказал о причудах и странностях своего любимца. Наконец он обратил внимание, что лицо Тейшейры превратилось в застывшую маску. — Что такое? — спросил он. — Дурные вести из Бенастерима? Я там нужен?

— Вы нужны на борту корабля, — сказал Тейшейра. — Вы были нужны там еще час назад.

Он увидел, что глаза дона Франсишку на секунду сузились, но потом его веселость вернулась.

— Что ж, корабли ведь никуда не убегают, верно? В отличие от этого жалкого одра… — Он выдавил из себя смех; конь наклонил голову и принялся пощипывать пучки травы. — Давайте, дон Жайме. Мы в минуту доставим его на борт.

Тейшейра тяжело сглотнул, загоняя внутрь плотный комок гнева, набухавший у него в горле.

— У нас нет времени для таких, — он едва не сказал «дурачеств», — дел. И на «Ажуде» нет сена для вашего коня. Все тюки предназначены для Ганды. Мы с вами так решили еще неделю назад. Вы что, не помните?

Последняя его фраза была ошибкой. Он понял это, когда дон Франсишку побагровел, недолго сопротивляясь нарастающей злости, которая легко взяла верх, и тогда он принялся выплевывать в Тейшейру слово за словом — дескать, тот и «выскочка», и «подхалим», и «прихвостень герцога», не стоящий «одного копыта этого коня» или даже «двух его отсеченных яиц», а вот конь поплывет с ним, даже если это означает ждать до следующего года…

Тейшейра отвернулся от всего этого в холодной ярости. Дон Франсишку все еще кричал, когда он обогнул церковь и отвязал свою лошадь от ограды.

— Ветер переменчивый. — В тени дверного проема обнаружился Гонсалу. — Я увидел здесь вашу лошадь, — сказал он в объяснение своего присутствия. — И его. — Он указал по другую сторону церкви. — Думаю, теперь самое время рискнуть и отплыть. И он нам тоже нужен, если мы не хотим, чтобы наши люди сидели сложа руки. Им это Не нравится…

Тейшейра коротко кивнул:

— Ждите здесь.

Он поскакал обратно к пальмовой роще, где люди Моты теперь растянулись на земле и обмахивались листьями, изнывая от жары. Мота расседлал свою лошадь и присоединился к ним. Когда к нему подошел Тейшейра, он в удивлении поднял голову, сел, затем с трудом поднялся на ноги.

— Вы нашли его, дон Жайме?

Ухмылка Моты казалась частью его лица — неискоренимая, почти оскорбительная. Тейшейра спешился, собрался, тяжело сглотнул.

— У меня к вам просьба, дон… дон…

Он вдруг осознал, что не знает имени Моты.

— Жайме, — сказал Мота, ухмыляясь еще шире при виде внезапного смущения. — Я, как и вы, дон Жайме. В чем состоит ваша просьба?

Когда Тейшейра вернулся, в лице Гонсалу что-то промелькнуло — скорее проблеск осмотрительности, но не удивления. Потом он снова принял вид безучастного наблюдателя или же протоколиста какого-то абстрактного суда, далекого от всего, что могло произойти в следующий миг. Он не сказал ни слова. Дон Франсишку в очередной раз пытался приблизиться к своему коню, который играл с ним в ту же игру, позволяя подойти к себе и потянуться за уздечкой, чтобы потом неожиданно отступить.

— Дон Франсишку!

Тот обернулся. Тейшейра поднял аркебузу Моты, уравновешивая ее одной рукой. Дон Франсишку перевел взгляд с его лица на оружие. Мгновение казалось, будто он не понимает, что это такое, потом он выбросил вперед руки и растопырил ладони, как будто мог отразить пулю. Рот его приоткрылся, и он, похоже, пытался что-то сказать, но изо рта его не вырвалось ни звука. Он сделал шаг вперед. Тейшейра нажал на спуск.

Он увидел, как дон Франсишку споткнулся и едва не упал. Грохот ударил в голову, затем стал биться в ней, словно угодил там в ловушку. Глаза слезились, а ноздри горели от пороховой гари. Дон Франсишку изумленно уставился себе на грудь. Изумление сменилось недоумением, затем гневом, когда он обернулся, чтобы увидеть, как ноги коня подгибаются под его брюхом, как животное падает. Тяжелая пуля снесла ему верхнюю часть головы, и конь был мертв еще до того, как грянулся оземь.

Ощущая резь в глазах, он наблюдал, как фидалгу отворачивается от трупа, а затем шагает к нему, нашаривая рукой шпагу. Тейшейра бросил свое оружие и стоял на месте, скрестив на груди руки. Десять быстрых шагов, и лицо дона Франсишку оказалось прямо перед его собственным, красное от злости, потрясения и даже неверия в то, что ему могли нанести такое безмерное оскорбление. Глаза дона Франсишку усохли до черных олив, глубоко погрузившись в глазницы; рот открывался и закрывался так близко, что Тейшейра ощущал запах дыхания, но при этом он ничего не слышал.

— Нам пора отправляться, — сказал он.

Звуки собственной речи странно бухали у него в голове. Выстрел оглушил его.

Когда они подходили к причалу, слух стал урывками возвращаться. Странные шумы прорезывались сквозь вату, набитую в его череп, — неистовые крики и громкие доклады, которые могли быть также стрельбой или хлопаньем люков. Тейшейра стоял посреди палубной суматохи, глядя вверх, на такелаж, меж тем как матросы так и носились вокруг, следуя приказаниям Гонсалу и дона Франсишку. Он искал глазки Осема, но нигде его не видел.

— В трюме! — наконец прокричал ему Эштеван Гомеш, когда Тейшейра спросил о нем трижды, всякий раз указывая себе на уши. — Со зверем!

Боцман махнул рукой в сторону открытого люка. Посмотрев вниз, Тейшейра увидел одни только движущиеся тени, но он и так прекрасно знал, как выглядит зверь. В случае надобности, чувствовал Тейшейра, он сумел бы описать зверя так точно, что по описанию можно было бы выполнить рисунок. Он снова взглянул вверх. Паруса наполнялись и пустели, натягивались и расслаблялись. Матросы теперь карабкались вниз по реям. Он услышал приглушенное ритмичное ворчание — крики тех, понял он, кто вытягивал самый толстый трос на «Ажуде» — швартовочный канат. Слух понемногу возвращался. А потом, когда он поднял взгляд, все полотнища на корабле, от большого треугольного паруса на корме до крохотного вымпела на носу, неожиданно опали. Ветер стих.

Все остановилось, и в это мгновение к Тейшейре полностью вернулся слух. Люди глядели то на паруса, то друг на друга. Он слышал глубокую и непроницаемую тишину, воцарившуюся на «Ажуде». Гонсалу в одиночестве стоял на полуюте, отвернувшись от всех остальных. Потом тишину нарушил донесшийся из открытого люка странный звук, что-то вроде визга…

Нет, фырканье, переходящее в визг, и это повышение тона звучало подобно насмешке. Это был зверь: тот самый, которого Осем называл Гандой. И тогда ему вспомнился тот солдат у Бенастерима с озадаченным выражением на лице — или на том, что оставалось от его лица. Голос Гонсалу развеял эти мысли.

— С тех реев — убрать! Быстро!

Он указывал на разные паруса. Команда недоуменно переглядывалась, ничего не понимая. Гонсалу показал в сторону от моря, и тогда они увидели то, что раньше увидел он.

К ним плыла огромная плотная стая черных туч. На востоке возвышались зеленые холмы, покрытые буйной растительностью, в которую там и сям вклинивались ярко-красные заплаты глинистой почвы. Буря уже была над ними. Ближе поблескивали серебристые речушки и ирригационные каналы, проходившие через рисовые поля туземцев. А это красивая страна, подумал Тейшейра, особенно теперь, когда я ее покидаю. Он взобрался по трапу на полуют.

— Ветра будет достаточно, — сказал Гонсалу. — Теперь помолимся о воде.

Вскоре баркасы потянули их от причала, и «Ажуда» стала слепо тыкаться носом в поток воды. Тейшейра подождал, пока перед глазами у него пройдет грот, а затем снова взглянул через реку. Сначала он ничего не увидел, но затем вспышка света на дальнем берегу сообщила ему о том, что люди Идалькао успели перетащить свои пушки выше по течению. Над равниной в глубине острова быстро распространялась тень, меж тем как приближавшийся ветер пригибал дикорастущие травы, тростники и посевы.

— Дон Франсишку под палубой, наводит пушки, — сказал Гонсалу, потом крикнул одному из матросов, чтобы тот подтянул трос, который свободно раскачивался над их головами, свисая с рея треугольного паруса.

Тейшейра оглядел заполненную народом палубу, но Осема по-прежнему нигде не было видно. Двое матросов, перегнувшись через борт в средней части судна, производили замер глубины: они перехватывали руками натянутый линь, который расслаблялся, как только лот касался дна, и ритмично, один за другим, выкрикивали показания.

— Три сажени, и поднимается! — крикнул один.

— Лево руля двадцать градусов! — приказал Гонсалу, и Тейшейра, всматриваясь вниз через кормовой леер, увидел, как в воде послушно повернулся угадывавшийся по очертаниям руль.

«Ажуда» медленно ложилась на новый курс — чуть приметная кривая выводила судно на середину реки. Симметричная кривая приблизила бы ее к дальнему берегу. Он видел карты фарватера, по которому им предстояло проследовать, — тот расщеплялся мелями и песчаными банками, которые течение Мандови наносило с удаленных холмов, распределяя их по дну в произвольно меняющемся порядке.

— Так держать! — крикнул Гонсалу, затем, кивнув Тейшейре, скользнул вниз по трапу, пробрался по палубе, прыгая по ящикам, тюкам и бочкам, и занял надлежащий ему пост в рубке на баке.

Его сменил на полуюте Эштеван Гомеш и стал передавать рулевым указания, которые Гонсалу выкрикивал в сторону кормы. Лотовые продолжали замеры глубины, но так как судно сейчас находилось в самой глубокой части фарватера, то они в том же ритме, что и прежде, выкрикивали только одно: «Дна нет!» Потом их нагнал ветер, и Тейшейра почувствовал, как обшивка судна прогибается под усиливающимся шквалом, а корабль двинулся вперед, словно какой-то великан уперся плечом в корму и так впрягся в работу, что его вес начал медленно превосходить дедвейт перегруженного судна. Выкрики Гонсалу стали раздаваться чаще, а голос Эстевана, стоявшего рядом с Тейшейрой, воспроизводил указания лоцмана немедленным эхом. Тогда он понял, зачем Гонсалу до того приказал убрать некоторые паруса: «Ажуда», хоть и набирала скорость, маневрировала медленно, начиная каждый из поворотов много секунд спустя после отдачи приказа.

Мысы Дивади и Чорао скользнули мимо, и вскоре корабль пошел вдоль дальнего берега реки, не более чем в сотне шагов от него. Посмотрев вперед, Тейшейра увидел застывших в ожидании канониров и их лошадей, привязанных на порядочном расстоянии от берега. Пушки были нацелены на «Ажуду». Матросы с лотами по-прежнему выкрикивали замеры глубины: слева по борту — четыре сажени, справа по борту — свободно. Гонсалу держал корабль как можно дальше от берега, но когда по левому борту глубина уменьшалась до трех с половиной саженей, ему приходилось менять курс «Ажуды», всякий раз на десять градусов, легонько подталкивая ее обратно в фарватер и ближе к поджидающим пушкам.

— Они попробуют управиться за два залпа, — сказал Эштеван, глядя в ту же сторону, что и он. — На большее у них не хватит времени. Если мы проскочим над отмелью.

— Дон Франсишку внизу, с орудийными расчетами, — сказал Тейшейра. — Мы не останемся беззащитными.

Эштеван фыркнул.

— Мы и так перегружены, — сказал он. — Если он хочет помочь, пусть лучше выбросит все эти пушки за борт.

Пока он говорил, Тейшейра увидел, что люди на берегу быстро собрались у своих орудий, а сами пушки изрыгнули голубые дымки.

— Пригнуть головы! — проревел боцман, а мгновением позже до них долетели беспорядочные глухие щелчки. — Поторопились, — пояснил Эштеван, когда Тейшейра стал оглядываться в поисках повреждений. — Ядра упали впереди нас.

«Ажуда» невозмутимо двигалась дальше, и вскоре Тейшейра почти различил лица канониров, лихорадочно забивавших в пушки новые заряды пороха и ядра. Теперь наша очередь, подумал Тейшейра. Судно проходило прямо напротив орудий. Ну же, думал он, ты, болван, высокомерный крестьянин, давай, и, словно в ответ, сквозь люк донесся грубый рев дона Франсишку, раз, другой, а потом пушки «Ажуды» выстрелили.

Сначала он подумал, что попали в них самих. Потом — что взорвался пороховой погреб. С пушечной палубы вынеслась взрывная волна, мощный воздушный кулак, от удара которого содрогнулось все судно, и берег на секунду стал невидим из-за плотной завесы дыма. Казалось, после такого залпа ничто не могло уцелеть, но, когда дым развеялся, он увидел, что канониры остались невредимы и опять принялись за работу со своими орудиями.

— Промахнулись, — сказал Эштеван. — Теперь они нас накроют.

Тейшейра смотрел, как канониры на берегу перекатывают свои пушки, поворачивая их вслед удаляющемуся судну. Эштеван опустился на палубу.

— Когда можешь заглянуть в жерло, тогда они и стреляют, — сказал он с ухмылкой.

Тейшейра улегся рядом с боцманом.

Им пришлось ждать всего несколько секунд до нового призыва пригнуть головы, на этот раз исходившего от Гонсалу. В это самое мгновение из грузового люка выбрался дон Франсишку — лицо его почернело, и он сыпал проклятиями в адрес оставшихся внизу канониров. Тейшейра видел, как тот оглянулся, а затем вздрогнул, когда ближайший к нему моряк, пожилой человек, стоявший между двумя большими клетями, вдруг бросился на него. Но матрос упал прежде, чем достиг своей цели, и снова раздалось глухое потрескиванье. Дон Франсишку ухмыльнулся при виде промаха, и зубы его на фоне закопченного лица выглядели очень белыми. Об этом Тейшейра вспомнил впоследствии, как и о странном падении моряка — точно кто-то вдруг схватил его за ноги. А ведь рядом с ним никого не было. Последовали несколько всплесков, немного впереди корабля, по левому борту.

— Промахнулись, — сказал он Эштевану, но тот помотал головой, указывая на грот-мачту.

— Не совсем.

Брас по левому борту раскачивался, свешиваясь с конца рея. Шкафут под ним выглядел так, будто что-то оставило в нем вмятину. Дерево было расщеплено, а блок браса исчез.

— Этот человек болен!

Голос принадлежал дону Франсишку. Он перевернул матроса на спину и стоял над ним.

— Я говорю, этот человек болен! — крикнул он громче, но никто из команды не сдвинулся с места; все глядели вперед.

Дон Франсишку с отвращением осмотрелся, встретился взглядом Тейшейрой, стоявшим на полуюте, и выражение его лица стало еще жестче. Потом, не найдя ответа, он оставил моряка там, где тот лежал, стал пробираться, минуя множество препятствий, по палубе к баку, чтобы присоединиться к Гонсалу. Судно теперь двигалось быстро, выходя в устье реки и направляясь к открытому морю. Матросы молчали, и единственными звуками были выкрики лотовых, которые раздавались даже во время обстрела, — голоса их раскачивались взад-вперед, словно маятник.

— Свободно!

— Свободно!

Тейшейра оглянулся и увидел, что в городе уже разразилось наводнение. Вода в реке была переменчивой: ветер вспарывал ее поверхность в преддверии бури, а потом дожди разглаживали волны, и блеск воды тускнел. Тейшейра припомнил тяжкую теплоту муссонных ливней, дождевые капли величиной с мужской кулак. Сейчас черные тучи позади них громоздились друг на друга, складываясь в огромные башни, а порывы ветра все усиливались, ритмично наваливаясь на судно. Он слышал, как скрипят мачты, как трутся они о доски настила, а впереди виднелись смешанные воды: неспокойная поверхность устья уступала место размашистой зыби в том месте, где река становилась морем. Отмель была где-то там, невидимая под взбаламученной поверхностью.

Тейшейра представил себе этакий полумесяц, нору чудовищного червя, оградительно свернувшегося у речного устья. Говорили, что такие существа водятся во внутренних областях этой страны. В действительности, как он знал, эта отмель была утолщением песчаных наносов, которые течение Мандови способно было оттолкнуть только на такое расстояние, не дальше, неровным подводным плато, над которым местные плоскодонные пакели проскальзывали безо всякого для себя вреда. Все остальные суда ждали прилива. Как-то раз он вместе с растущей толпой наблюдал за тем, как сел здесь на мель «Синку Шагаш», убегавший от бури, а сейчас то же самое приходилось делать и им. Буря тогда настигла его и била корабль час за часом, пока не повалила набок, а потом снова била, пока тот не разломился посередине и не стал сбрасывать команду в бурные воды. Корабль слишком поздно отчалил; на него нахлынул отлив, срывая людей с палуб и увлекая их в море, где они и тонули. На берег выбрались всего пятеро. Тейшейра помнил, что одним из них был Гонсалу, но вины на него никакой возложено не было. Заслуга герцога.

Сейчас они были почти в точности посреди между мысами, и лоцман умолк: выбранное направление должно было позволить им пройти над отмелью. Гонсалу был совершенно неподвижен и до крайности сосредоточен. Он напряженно вглядывался вперед, словно бы вчитываясь в письмена вод. Умолк даже стоявший рядом с ним доц Франсишку. Лоцман старался найти пролом, какую-нибудь брешь в этой выгнутой плотине. Потом, намного раньше, чем ожидал Тейшейра, по кораблю пробежала мягкая дрожь и судно внезапно замедлило ход, так быстро, что даже лотовые не смогли ничего уловить, — словно корпус прошел через смоляное болото. «Ажуда» дернулась вперед и высвободилась.

— Господи, — бормотал Эштеван, — Господи, Господи, Господи…

Тейшейра с ухмылкой обернулся к нему.

— Мы прошли, — сказал он.

Но Эштеван помотал головой.

— Мы на мели, — сказал он. — Это был не гребень. Даже и не банка. Мы слишком низко…

Он еще не закончил говорить, когда Тейшейра увидел, что Гонсалу поднял руку. С секунду он ее подержал, потом уронил, и в это же мгновение по шпангоутам «Ажуды» пробежала та же мягкая дрожь, а вода внезапно сделалась вязкой… Песок, подумал Тейшейра. Несколько ведер песка. Неужели мы в нем завязнем? Корабль все замедлял и замедлял ход. И остановился.

Матросы немедленно побежали к мачтам, взбираясь по лестницам и линям и ползая вдоль реев, пренебрегая при этом пертами. На палубе они раскидывали в стороны клети и ящики, чтобы добраться до крепительных уток и талей, а потом собирались в группы, чтобы вытягивать фалы. Большой треугольный парус над их головами свободно болтался в одном из углов, пока трое матросов взбирались по наклонному рею.

— Режьте шкоты! — крикнул им Эштеван. — Пусть падает!

Он ухватил Тейшейру за плечо и потащил вниз с полуюта. Секундой позже огромный парус тяжело рухнул на палубу, где они только что стояли. По всему судну матросы сражались с парусиной, канатами, линями, разнообразными талями, пытаясь убрать паруса.

Тейшейра стал пробираться вперед. Двое человек, не востребованных наверху, только сейчас поднимали упавшего палубного матроса и заворачивали его в кусок парусины. Мельком взглянув на его лицо, Тейшейра понял, что тот мертв, хотя никаких ран видно не было. Он поспешно прошел мимо, взобрался по трапу в рубку на баке и увидел, что Гонсалу, по пояс перегнувшись через леер, глядит вниз, в воду. Сбоку от него стоял дон Франсишку, лицо которого при появлении Тейшейры окаменело.

— Еще бы фут воды, — негромко сказал сам себе Гонсалу. — Еще бы узел скорости.

Тейшейра проследил за его взглядом. Вода под носом «Ажуды» и вплоть до самой рубки на баке была глубокой и темной. Потом она неожиданно пожелтела. Песок, понял Тейшейра. Они застряли на самом краю отмели, балансируя на глубине чуть более одной сажени. На палубу громко упали первые брызги дождя. Все трое посмотрели наверх. Рангоут уже почти опустел, последние матросы ползли обратно по реям или спускались по мачтовым лестницам. Небо над ними удушали грозовые тучи.

— Всего лишь шторм, — угрюмо сказал дон Франсишку. — В прошлый раз мы видали и похуже. Опростал мне брюхо, словно ночной горшок, но мы сквозь него прорвались.

— Это в открытом море, — отозвался Гонсалу. — А здесь он нас разнесет в щепки.

Он еще раз посмотрел за борт. Дождь полился пуще, и ветер усилился, свища между мачтами и реями. Когда Гонсалу снова к ним повернулся, лицо у него преобразилось.

— Выход, возможно, есть. Мы еще не совсем пропали.

Говорил он быстро, повышая голос, чтобы перекрыть шум ветра. Когда он закончил, дон Франсишку принялся орать, отдавая приказания матросам.

Они разделили команду в соответствии с вахтами, и дон Франсишку взял на себя командование на нижней палубе, а Гонсалу — на верхней. Тейшейра спустился по трапу вместе с переговаривавшимися вокруг него палубными матросами. Он попал в хаос.

Между палубами все еще висела удушливая пороховая гарь, толстым слоем цеплявшаяся к изнанке верхней палубы, и воздух под ней был горячим и плотным, пропитанным запахом пота и вонью трюмной жижи. Свет, поступавший через люки и пушечные порты, едва пронизывал эту взвесь, а загружена нижняя палуба была еще безалаберней, чем верхняя. Переборки, призванные упорядочивать груз, только мешали матросам, сновавшим туда и сюда в подводном мраке, — этакие смутные промельки движения, повинующиеся окрикам дона Франсишку. Они ворочали и перетаскивали огромные ящики и сундуки, бочки и тюки, и снова тюки. Запас твердой древесины переносили вперед ствол за стволом, словно великое множество таранных бревен. Из тьмы, царившей на корме, одна за другой выкатывались бочки, подгоняемые сгорбленными фигурами. Дерево грохотало о дерево, слышались глухие удары, лязг и дребезг, пыхтение осыпаемых проклятиями и сыплющих проклятиями матросов. Тейшейра отступил под открытый люк как раз в тот момент, когда буря разразилась над ними в полной мере. Его накрыло полотнищем дождя, и он в мгновение ока промок до нитки. Глянув вверх, он успел увидеть бурлящие черные тучи. Следующее полотнище ударило Тейшейре прямо в лицо, заставив его снова отойти в сторону кормы.

— Жайме! Дон Жайме! — Перед ним смутно маячило лицо Осема, едва различимое в свете, проникавшем сквозь ближайшие к корме пушечные порты, который теперь, в зеленом мраке бури, стал еще более тусклым, чем раньше; судно содрогалось под ударами ветра. — Они что, спятили, эти белые дьяволы? — Даже сейчас с лица Осема не сходила вечная насмешливая ухмылка. — Что они делают?

Тейшейра изложил ему план Гонсалу: сдвинуть «Ажуду» с края отмели, сместив все какие только можно грузы вперед, в носовые отсеки. Осем уже тихонько смеялся, соединяя ладони в беззвучном рукоплескании.

— Сумасшедшие белые дьяволы! Все вы, до единого… — Лицо его казалось переплетением теней. Он будто бы упивался предстоящим бедствием, но затем продолжил: — Они ведь и его захотят передвинуть, так же? А он тяжелый, старина Ганда. Передвинуть его вперед вместе со всем остальным…

— Да, — сказал дон Жайме.

— Ш-ш-ш! — прошипел Осем. — Он может услышать…

Он снова засмеялся. Тейшейра покачал головой.

— Осем! Где дьявол тебя… — Крики дона Франсишку были предвестием скорого появления его самого. Увидев Тейшейру, он остановился как вкопанный и, нахмурившись, обратился к Осему. — Этот зверь, — он ткнул пальцем в темноту, — перегони его вперед. Как можно быстрее.

Он повернулся, видимо, собираясь вернуться к беспорядочной суете и шуму, которые теперь сосредоточились в носовой части.

— Как?

Вопрос был задан Осемом. Тейшейра коротко кивнул обоим и стал пробираться обратно к люку, а вдогонку ему летели разгневанные слова дона Франсишку:

— Как? Ты отвечаешь за этого зверя, и ты еще спрашиваешь меня

Вода с открытой верхней палубы лилась как из ведра. Пока Тейшейра взбирался по трапу, дождь так исхлестал ему лицо, что кожа начала саднить. Ветер теперь стал ураганным. Он споткнулся и упал на колени. Чья-то рука ухватила его.

— Как там внизу, закончили? — прокричал ему в ухо Эштеван.

— Почти! Еще зверь, они пытаются…

Эштеван кивнул — мол, я все понял.

— Корабль начинает крениться. Времени уже мало.

Все грузы, уложенные на верхней палубе, тоже были перемещены вперед, и казалось, что над баком появилась надстройка из клетей, сундуков и бочек, связанных вместе и подпертых досками в тех местах, где они могли опрокинуться за борт. Тейшейра увидел, что палуба действительно наклонилась — правый борт судна заметно возвышался над левым. Дождь омывал палубу волнами, захлестывая сточные желоба и переливаясь через планшири. Небо было попросту черным, и его беспросветная твердь собиралась вдавить их в море.

Он увидел, что ему машет рукой Гонсалу.

— Внизу закончили? — прокричал тот.

— Остался только зверь, — прокричал в ответ Тейшейра.

Ветер так и норовил сбить их с ног. Снизу донеслось несколько глухих ударов, и он в неожиданном страхе оглянулся по сторонам.

— Пушечные порты закрывают! — объяснил Гонсалу.

Тейшейра благодарно кивнул и поднял взгляд: мачты сгибались под ветром, самые верхние реи трепетали, незакрепленные лини хлестали воздух. Секундой позже он упал ничком и заскользил по палубе.

Судно опрокинулось.

Лоцман на мгновение застыл, затем бросился вперед, увлекая за собой матросов.

— Все вп'ред!

Тейшейра поднялся и последовал за остальными. Нос «Ажуды» погружался в воду, она словно перегибалась в средней своей части, бимсы ее скрипели и протестующе напрягались, пока не стало казаться, что корабль может разломиться пополам, — но затем, с мучительной медлительностью, как будто море вокруг ее шпангоутов замерзло и она вырывалась на свободу с бесконечной осторожностью, корма начала подниматься. Так она повисела одно мгновение, затем скользнула вперед…

И остановилась.

Тейшейра взглянул на Гонсалу, лицо которого в этот момент не выражало ничего, кроме отчаяния. Потом какой-то шум пробился снизу сквозь завывания бури, и люди, сгрудившиеся в рубке на баке, стали озираться вокруг, напряженно и тревожно. Послышались глухие тяжелые удары, но их тут же перекрыли пронзительные вопли и крики, множество голосов поднялись разом, а потом один голос поднялся над ними всеми, и это был вопль невероятно долгий и громкий. Он внезапно прервался, словно задушенный или перерезанный, а последовавшие за ним звуки оказались погребены в какофонии бури.

Потом корабль двинулся снова, всем своим объемом и весом медленно и неукротимо соскальзывая в воду. Тейшейра поднял взгляд на Гонсалу, с грехом пополам балансировавшего на самом верху пирамиды из грузов. Ему казалось, что «Ажуда» просто зарывается носом в волны, ныряет вперед и вниз, чтобы никогда больше не подняться. Судно наклонялось и наклонялось, и он думал о том весе в носовой его части, который тянул их вперед и вниз. Он перекрестился и закрыл глаза, ожидая первого холодного шлепка воды.

Но хотя бушприт коснулся воды и, как позже сказал ему Эштеван, на корме руль судна на фут приподнялся над водой, корабль медленно соскользнул с отмели и нос его снова поднялся, а корма в конце концов опустилась в глубокую воду. Судно кренилось то влево, то вправо, раскачиваясь, прежде чем заново обрести равновесие. Тейшейра открыл глаза.

Больше им ничто не препятствовало. Ветер, налетавший сзади, толкал освободившуюся «Ажуду» вперед, на запад, в открытый океан.

Два тела зашили в мешки, а мешки бросили в море. Дон Франсишку, запинаясь, прочел заупокойную молитву, а потом матросы собрались у топки, где стали жечь благовония и распевать на своем языке. К этому бессвязному жужжанию моряки, казалось, присоединялись случайным образом, то по одному, то помногу, возвращаясь, как только это позволяли им их обязанности, меж тем как Осем присматривал за огнем и брошенными в него маленькими смолистыми кубиками, добиваясь, чтобы каждый из них прогорал полностью, обращаясь в кучку белоснежной золы.

— У Ганды под шкурой есть песок, знаете эту историю, дон Жайме?

Он помотал головой.

— В другой раз. Его может разозлить любая мелочь, и тогда, — он изобразил поджигание запала, — бум! Как чудесные пушки дона Франсишку. Он очень вспыльчив, старина Ганда. А эти глупые туземцы, они теряют голову при первом признаке опасности, а потом ко всему прочему теряют свои земли и становятся моряками, но это опять другая история. Тоже очень глупая.

Зверь вырвался и раздавил человека. Там, в темных недрах внизу, произошла лихорадочная свалка, давка, и, по словам дона Франсишку, один только зверь оставался спокоен, подогнав моряка к бочке, а затем навалившись на него. «С преизрядным тщанием», — так выразился фидалгу. Вот что означали те вопли, подумал Тейшейра. Корабль сдвинулся с отмели, и они снова поймали Ганду, окружив его со всех сторон грузами. Это не глупо, думал теперь Тейшейра, это смело — или, по крайней мере, хладнокровно. Он не сказал этого Осему, который все манипулировал смолистыми кубиками с помощью тонких щипчиков, осторожно передвигая их и заменяя, чтобы они горели равномерно.

Вторым погибшим был тот, кто упал во время обстрела. Эштеван осмотрел его на палубе в окружении толпы матросов, возможно, друзей несчастного, хотя, казалось, они больше любопытствуют, нежели печалятся. Сначала боцман не мог найти на нем ни единой отметины — ни пятна крови, ни хотя бы синяка. Дон Франсишку велел произвести повторный осмотр. Для начала Эштеван приподнял голову моряка, тут же, слегка поперхнувшись, уронил и снова нажал на нее большим пальцем. Она была мягкой. Кожа осталась нетронутой, но череп сзади сделался мягким, как влажная глина. Эштеван в недоумении посмотрел на стоявших рядом.

— Это то ядро, что попало в корабль, — сказал Тейшейра. Он показал на щепки в том месте, где ядро ударилось о шкафут. — Если оно слегка задело его голову, вот так… — Он изобразил полет снаряда, и тогда матросы поняли его и согласно закивали.

Дон Франсишку обращаться к нему не пожелал, сказав только:

— Значит, он погиб, защищая меня. Я обеспечу его семью. Это дело чести.

Он напустил на себя скорбный вид, а все матросы снова закивали, очень этим довольные, но потом посмотрели на труп так, точно он их каким-то образом беспокоил.

— Им нравится этот дон Франсишку, — продолжал Осем, стоя у топки. — Он — настоящий фидалгу. Они знают, что это такое. Давать деньги семье Виджара после того, как тот выказал такую тупость, — это, конечно, принесет ему огромное расположение матросов. Получить по голове летящим камнем! Смех да и только.

— Когда придет время, я напомню дону Франсишку о его обещании, — сказал Тейшейра.

— Не утруждайте себя, друг мой. Тупость Виджара такова, что этот глупец, даже умерев, неспособен воспользоваться своими возможностями. Нет у него никакой семьи.

— Но ведь матросы были довольны… — Такой оборот озадачил Тейшейру.

— Очень благородно со стороны дона Франсишку, — сказал Осем. — Даже бесполезный дар остается даром. Разве вы не помните, как благодарен был Музаффар за ваше предложение построить форт?

— Все равно я ему напомню, — упрямо сказал Тейшейра.

— Но, по-моему, дон Франсишку не захочет, чтобы ему о чем-нибудь напоминал дон Жайме, разве не так?

Тейшейра посмотрел на собеседника пристальнее. Когда он впервые увидел Осема, тот сидел сбоку от Музаффара, а король изо всех сил старался не уснуть. «Это все опиум, — признался он позже. — Не обращайте внимания. Объясните мне еще раз, зачем вы хотите построить для нас этот великолепный форт…»

Форт, как и следовало ожидать, построен не был. Они возвратились с позолоченным креслом, обеденным сервизом, Гандой (что было довольно неожиданно) и Осемом (что было неожиданнее всего). Поначалу отнюдь не было ясно, что доверенный министр короля, по сути, отправлен в ссылку. Он значился «послом Музаффара при великом герцоге д'Албукерки, слуге великого короля, дона Маноло Португальского», но послом, лишенным доверия своего властителя, а возможно, впавшим и в еще большую немилость. Это медленно доходило до их сознания, и оценка Осема в их глазах соответственно понижалась, пока он не достиг нынешнего своего положения. «Смотритель за зверем! — воскликнул он, когда Тейшейра потребовал наконец объяснений. — Осем-Гандопас!» Он тогда радостно рассмеялся, словно такой неприятный оборот в его карьере был самой чудесной удачей, и с тех пор использовал свое добродушие для отражения даже самых недвусмысленных вопросов герцога. Он никогда не открывал истинных причин своей опалы, ограничиваясь намеками на исконную вражду между мусульманами и его собственным народом, то есть раджпутами Камбея. Тейшейра подозревал, что знал Осем не больше, чем говорил. Вместо объяснений он рассказывал невероятные истории о приверженности своего бывшего хозяина к опиуму и гаремным радостям. Мать Музаффара с рождения давала ему постепенно возрастающие дозы ядов, чтобы приучить к их воздействию. В итоге насекомые, садившиеся на него, мгновенно дохли, а наложницы страшились его благосклонности — вполне естественно, ибо та всякий раз оказывалась фатальной. Даже герцог, бывало, смеялся над этими небылицами.

Тейшейра все время напоминал себе, что человек этот не был ничьим другом — ни его собственным, ни герцога, ни короля. Но потом Переш прислал ему депешу из Айямонте, в конце которой имелось язвительное распоряжение: «И включите в команду этого Осема, раз уж вы так благосклонно о нем отзываетесь». И вот он здесь, бывший королевский министр, ныне ухаживающий за зверем в трюме.

— У него на вас зуб, — продолжал Осем. — Это из-за коня, да? Почему здесь нет его коня?

Тейшейра помнил подобные вопросы по переговорам в Камбее: озадаченность, под которой различимы слабые извинительные нотки. Его тактика, в чем-то схожая с наигранной наивностью Осема, состояла в том, чтобы отвечать в таких случаях прямо.

— Я его пристрелил, — сказал он.

Осем задрал брови.

— Пристрелили? Но ведь это язык дона Франсишку, а не ваш, друг мой. Боюсь, вы могли сказать ему что-то оскорбительное, хотя бы из-за незнания местных обычаев.

Сейчас оба они готовы были рассмеяться, пародируя самих себя — или тех самих себя, которыми были на берегу. Потом Осем посерьезнел.

— Вам следует умиротворить его, дон Жайме. По-моему, одного злобного животного на борту вполне достаточно…

— Его злость ничего не означает, — с презрением в голосе отозвался Тейшейра. — Орать да палить — вот и все, что он умеет.

На этом они распрощались, и Тейшейра вернулся в крохотную каюту на баке, где стал сооружать себе импровизированный стол, придвигая к тонкой переборке сундуки и ставя их друг на друга, пока из-за переборки не послышался злобный окрик дона Франсишку: «Тихо!» Он в унынии оглядел свое обиталище, улегся на койку и заснул.

Последовавшие дни проходили неощутимо, отличаясь один от другого не видами или звуками, всегда неизменными, но ветром. С каждым его порывом паруса раздувались, словно огромные легкие, но теперь, когда земли нигде не было видно, Тейшейре казалось, что корабль просто качается вверх-вниз на зыби, никуда не продвигаясь. Ветры, капризные и слабые, то дули, то затихали, постоянно меняя направление, так что матросы постоянно карабкались по мачтам и реям, наивыгоднейшим образом устанавливая паруса, которые не позже чем через час приходилось переустанавливать, чтобы их драгоценная сила не расходовалась на бесполезное обмахивание просоленного и раскачивающегося корпуса. Они плыли на запад, и при каждом восьмом перевороте песочных часов дон Франсишку и Гонсалу сменяли друг друга на вахте, хотя командовал судном фактически лоцман. Гонсалу устроил на полубаке небольшой парусиновый навес, под которым и проводил свои дни, наблюдая за водой, чтобы обнаружить изменения в направлении ветра. После того краткого мгновения, когда показалось, что они пропали, и на лице лоцмана мимолетно отобразилась безнадежность, он больше ничем не выдавал своих чувств. Говорил он редко, и хотя дон Франсишку, в интересах дисциплины, настоял, чтобы трапезничали они вместе, трапезы эти проходили в неловком молчании; оба избегали смотреть друг другу в глаза. Час за часом просиживая на баке и передавая указания Эштевану, Гонсалу в большей мере являлся частью корабля, нежели его команды. Во время ночных прогулок по палубе — жара в его каюте часто бывала удушающей — Тейшейра наблюдал, как тот стоял, прямой и совершенно неподвижный, припав глазом к маленькому квадранту, наведенному на Полярную звезду, и выжидал порой добрых полчаса, чтобы грузик инструмента достаточно уравновесился. Тогда Гонсалу записывал показания и спешил вернуться к своим картам и чертежным приспособлениям. В одну из ночей Тейшейра последовал за ним.

— Мы вот здесь, если я правильно все вычислил.

Гонсалу уперся пальцем в конец линии, начинавшейся от кружка, обозначенного «Гоа», и зигзагами шедшей вперед, образуя зазубренную параболу. Любопытство Тейшейры его, похоже, не удивило и не насторожило. Говорил он тихо и почти монотонно, поскольку предмет этот был слишком ему знаком, слишком въелся в его сознание, чтобы вызывать особый интерес.

— Землю мы увидим у Гвардафуя. А может быть, только у Дельгадо. — Он указал на два мыса, далеко отстоящие друг от друга на побережье, вдоль которого им предстояло плыть. — Затем — Мозамбикский пролив. Чтобы пройти через него, нам нужно дождаться благоприятного ветра, но к тому времени шансы у нас возрастут.

Тейшейра взглянул на остров Сан-Лоренсу.

— А почему не плыть прямо?

Он провел прямую диагональ к оконечности континента. Гонсалу помотал головой.

— Слишком рано для этого времени года, и, потом, эти мели у Гаражуша… Вот здесь.

Тейшейра провел кончиком пальца по карте, прочертив линию к другой стороне континента, к Сан-Томе, крошечной точке в изгибе огромной массы суши.

— Здесь нам надо будет высадиться на берег, — сказал он. — Там мы получим указания. — Гонсалу нахмурился, но ничего не сказал. — Дон Франсишку это понимает? — продолжил он.

Гонсалу пожал плечами и некоторое время молчал.

— Это имеет отношение к зверю, — сказал наконец лоцман.

Тейшейра, с запозданием поняв, что это вопрос, поспешно кивнул.

— Зверь — это и есть наша задача. Зачем бы еще герцог позволил нам отплыть так рано?

Он хотел сказать больше, но тогда Гонсалу распознал бы его намерение, которое состояло в том, чтобы привлечь лоцмана на свою сторону, сделать союзником. Тейшейра прикусил язык. Лоцман стал убирать карты. Тейшейра уже встал и собирался уйти, когда тот снова заговорил.

— Аркебуза оглушила вас, когда вы пристрелили его коня.

Тейшейра кивнул, удивленный, как всегда, фразой, произнесенной Гонсалу по собственному почину.

— Он сказал, что потребует удовлетворения. Не на борту корабля. Как только мы достигнем земли. Вот что он сказал.

Тейшейра коротко поблагодарил за предостережение и пошел к себе в каюту, осторожно ступая, чтобы не задеть спящих матросов. Улегшись на койку, он не переставал изумляться тупости дона Франсишку. На борту корабля он был хозяином, абсолютным властителем, которого никакие последующие выговоры не могли удержать от того, чтобы поступать так, как ему заблагорассудится. На берегу же он станет очередным безденежным говоруном, вернувшимся из Индий, будет тщетно искать милостей и вскоре опустится до рассказывания небылиц в трактирах ради дармовой выпивки. Улицы Белена кишмя кишели подобными персонажами. А вот сам он был посланием дона Маноло, которого защищал и поддерживал не кто иной, как могучий дон Фернан де Переш… Он улыбнулся, вспомнив оскорбления, брошенные ему в лицо на лугу за церковью, в городе на другом краю света. Потом вспомнил, что и высадка в Сан-Томе тоже может считаться «пребыванием на берегу». Там они могли оказаться на равных. Он — это только помеха, сказал себе Тейшейра. Не забывай о своей цели.

А целью был зверь: развлечение, подкинутое Музаффаром, лохань, в которой мог бы вдоволь порезвиться и потешиться кит португальского любопытства. Но впоследствии зверь стал помехой для герцога, который с запозданием догадался упомянуть о нем в одной из своих депеш, Маноло либо Переш ухватились за нее, и вот зверь сделался крупнотоннажным грузом здесь, на борту корабля, и предметом фантастических слухов и домыслов на медленно идущих переговорах в Айямонте… В таком состоянии он и пребывал сейчас, продвигаясь к тому, чем станет потом. Переш разглагольствовал о единорогах, но этот зверь был груб, а маленькие его глазки глубоко сидели в мягком цилиндре головы, словно какое-то нежное существо было заключено в скорлупу из серого гипса и теперь ярилось там, доведенное до безумия неволей. Чиновники в Айямонте, напуская на себя важный вид, будут говорить о нем как о «другом факторе в наших расчетах» или о «предмете нашей частной сделки», потому что он принизит их, будучи смехотворным. А его святейшество захлопает в ладоши в сумасбродном восторге: они предвкушали, что так он и сделает, а затем скрепит печатью вожделенную буллу, предвкушали, что понтифик и зверь понравятся друг другу. Думал Тейшейра и о том моряке, которого вынесли на палубу с продавленной грудью. Зверь убил человека, причем «с преизрядным тщанием». Этот Ганда был его оправданием, когда он пристрелил коня дона Франсишку.

Теперь они избегали и взглядов, и общества друг друга, что в тесном пространстве «Ажуды» было практически невозможно. Встречались они только за едой. Эштеван затевал бессвязную беседу, обсуждая курс корабля с Гонсалу, который, казалось, менее всех остальных склонен был к разговорам. Когда к дону Франсишку обращались напрямую, тот отвечал с грубоватой прямотой, критикуя собственные таланты мореплавателя. Его предложения по установке парусов, прежде чем быть переданными команде, процеживались лоцманом, который слегка подправлял их или откладывал до перемены ветра, устраняя самые опасные нелепости, так что поток советов со стороны фидалгу оскудевал и наконец иссяк вовсе. Однако за столом и Гонсалу, и боцман относились к дону Франсишку снисходительно — они глубокомысленно кивали в ответ на его слова, зная, что лишь словами они и останутся. Подлинным хозяином «Ажуды» был Гонсалу, а Эштеван выступал в качестве его верного помощника. Они же с доном Франсишку были посторонними, простыми пассажирами, хотя и наделенными необычайными привилегиями. Эта ненормальная ситуация, связывавшая их, лишь еще сильнее высвечивала вражду, заставлявшую их избегать друг друга. Тейшейра был слишком умен, чтобы пытаться взять верх над свиноголовым фидалгу. Искать его расположения значило найти только презрение. Поэтому каждый день был отмечен трапезами, полными долгих неловких пауз, и оба подвергались неприятным испытаниям в виде сомнительных перемирий: Тейшейра терпел их через силу, не отрывая взгляда от тарелки, а дон Франсишку чавкал, отрыгивал и выплевывал объедки обратно себе в тарелку.

Они изменили курс, направившись на юг вдоль побережья, и ровное продвижение судна стало нарушаться зигзагообразными отклонениями. Течение было слабым, но им приходилось плыть против него, меж тем как ветер, дувший с северо-востока, стал теперь более устойчивым. Мыс Гвардафуй им так и не встретился, но время от времени в поле зрения оказывался континент — что-то смутно видневшееся вдалеке по правому борту, обычно почти неотличимое от дымки и знойного мерцания, поднимавшегося над водой. Вид мысов Сан-Лоренцо вызвал радость у команды, а от Гонсалу потребовалось еще больше усердия, поскольку вокруг огромного острова тянулись опасные мели, длинные хребты и бары, невидимые под блеском воды.

— В ширину пролив тянется на много лиг, — сказал за обедом лоцман, — и, как только мы в него попадем, течения направят нас в глубокие воды.

Он снова умолк. Дон Франсишку что-то проворчал. Тейшейра ощутил, что за этим непрошеным заверением кроется беспокойство. Они продолжили есть.

При приближении к проливу Гонсалу призвал лотовых, и голоса их снова стали звенеть в размеренном ритме: «Слева свободно!» и «Справа свободно!» — словно фон и атифон на мессе. Считается, что молитвы святому Николаю предохраняют от кораблекрушений, вспомнил Тейшейра. А поднятие гостии успокаивает бури, если на корабле есть священник. Они встали на якорь в нескольких лигах от мыса Дельгадо, потому что наступили сумерки, а лоцман хотел войти в пролив при дневном свете. На следующее утро мыс сделался отчетливее. Тейшейре воображалась узкая, с бушующими волнами, щель, хотя когда они наконец оставили выступ острова Сан-Лоренцо полевому борту, а Мозамбик — по правому, то находились, возможно, в нескольких лигах от того и другого. В итоге, учитывая направление ветров, Гонсалу выбрал самый западный курс, проходя менее чем в лиге от города Мозамбик. Застигнутая врасплох из-за раннего для навигации времени, небольшая флотилия самбук с опозданием протиснулась из гавани и роем пустилась за ними в погоню, причем торговцы не переставали кричать и размахивать фруктами, напоминавшими огромные бананы. Когда они втридорога купили несколько мешков риса, Эштеван заметил, что рис, вероятно, был доставлен сюда из того самого порта, который они покинули немногим больше месяца назад. Вскоре торговцы отстали, переставляя свои треугольные паруса к ветру для медленного лавирования обратно в порт. Их же судно шло на юг, и побережье континента стало отдаляться, поблекло и наконец исчезло совершенно. «Ажуда» снова осталась в одиночестве.

Северо-восточный ветер дул теперь устойчиво. Гонсалу каждую ночь ориентировался по Южному Кресту, а на следующий день менял курс еще на несколько градусов к западу от направления ветра. При каждой такой подвижке палуба «Ажуды» слегка наклонялась и сделалась наконец горизонтальной, когда ветер стал дуть точно сзади, потом снова начала крениться, но так осторожно, что левый борт едва-едва приподнимался, пока судно выписывало огромную пологую дугу на поверхности спокойного моря, как это представлялось Тейшейре. Они продвигались к мысу Игольному, самой нижней точке континента, и Тейшейра праздно проводил свои дни на полуюте, глядя, как матросы изыскивают способы чем-то себя занять, и слушая болтовню рулевых. Иногда замолкали даже и те, по молчаливому согласию Эштевана набрасывая на румпель веревку и дремля. Тогда Тейшейра глядел или за борт, на море, которое казалось жидким зеркалом, разбивавшимся вдребезги и восстанавливавшимся по десять миллионов раз в секунду, или же вверх, на паруса, надутые и дрожащие, на их огромный белый размах — слишком, казалось, большой для такого корабля. Гонсалу, восседавший со скрещенными ногами под навесом на полубаке, представлялся королем в изгнании или же туземным идолом. Когда наступало время еды, Тейшейра вынужден был стряхивать с себя сонливость и пробираться среди грузов на палубе, щурясь от солнца и испытывая головокружение. Иногда его тошнило при подъеме по короткому трапу. Он понимал, что уже готов поговорить хоть с кем-нибудь, кто не против поддержать беседу. Возможно, с Осемом, но тот редко появлялся на палубе. Эти дни, складывавшиеся в недели, были перерывами или промежутками между периодами глубокого сна. Они могли в любую секунду закончиться. Тейшейра резко пробудится, и все начнется снова: свиноголовый дон Франсишку, или приказы, ожидающие его на Сан-Томе, или зверь, за которым так усердно ухаживал в недрах корабля Осем. Он готов был к внезапному окончанию праздности. Вместо этого, сперва совсем незаметно, потом ощутимее, но все равно крайне постепенно, стало холодать.

Поднялась тяжелая зыбь и принялась раскачивать корабль. Гонсалу снял свой навес и убрал его с глаз долой. Тейшейра обозревал атмосферный фронт, простиравшийся от горизонта до горизонта и поднимавшийся над ними огромной вздыбленной волной грозовых туч. Шторм выпростался из нее, словно огромная бочка смолы, катящаяся вниз по гористому морю, бочка, каждая клепка которой была размером с древесный ствол, раскалывающаяся и расплескивающая свое содержимое, и оно черным пятном расползалось по всему небу. Ветер сменился на юго-восточный и постоянно усиливался. Гонсалу брал паруса в рифы, пока на реях «Ажуды» не остались лишь узкие полоски парусины, и все же мачты тревожно гнулись: ветер, достигнув определенного уровня, переменил характер и стал как бы приостанавливаться на секунду-другую, прежде чем налетать с новой силой. Тогда корабль кренился в подветренную сторону, потому что они теперь плыли на запад, мимо невидимого подветренного берега, который был Игольным мысом и мгновенно раздавил бы их всмятку, если бы ветер швырнул их на него. В таких условиях выбирать курс было невозможно, и Гонсалу даже не пытался этого делать. Время от времени сквозь тучи ненадолго показывался бледный светящийся диск. Море с наветренной стороны было хаосом обрывов и утесов. Корабль то поднимался, то падал, обрушиваясь в такие котловины, что Тейшейра не верил в возможность подняться из них снова.

Тейшейра понял, что тот шторм, который едва не разбил «Ажуду» на отмели у Гоа, был всего-навсего шквалом, бессильным шумом, вообще ничем по сравнению с этим. Таков был первый день. Утром же Тейшейра понял, что вчерашние ветры и волны были только вступлением к главному событию, что в море кроются такие глубины бездумной ярости и злобы, которых он не мог себе представить, и что брюхо, проглатывавшее суда, много б'oльшие и лучшие, нежели «Ажуда», — это брюхо ныне исходит желчью. Разразился дождь.

Он хлынул как из ведра. Как из целого множества ведер. Хватило часа, чтобы одежда каждого, от дона Франсишку до мальчишки, который мыл горшки в камбузе, промокла до нитки. Хватило дня, чтобы все на борту поняли, что останутся промокшими до нитки, пока шторм не пройдет. Тейшейра лежал без сна в своей каюте — всю ночь не давали сомкнуть глаза бесконечные рыскания и ныряния «Ажуды», килевая и бортовая качка: море норовило захлестнуть нос корабля, а дождь не прекращал обстреливать палубу крупной картечью. Утром он съежился от прикосновения влажной шерсти и дрожал, пока тело его не согрело промокшей ткани, а когда натягивал чулки, то долго шатался по всей каюте, как пьяный. Одежда липла к нему, словно бинты, пропитанные соленой водой. Едва он открыл дверь каюты, как на него обрушился столб брызг и он мгновенно промок так же, как накануне вечером, когда сдирал с себя сочащееся влагой тряпье. Ветер, пренебрегая плотью, пронизывал его до костей, чтобы высасывать тепло непосредственно оттуда.

У Эштевана, привязавшегося к бизани, разевался рот, когда он орал, задирая голову. Наверху работали восьмеро матросов. Тейшейра проволочился по палубе, хватаясь за канаты, которыми были обвязаны грузы. У трапа на палубу полуюта он снова посмотрел вверх. Это казалось невообразимым, но матросы по-прежнему были там, цепляясь к перекладинам, выступавшим из деревянного шеста, который раскачивался, гнулся и содрогался, делая все возможное, чтобы стряхнуть их с себя и сбросить в море, бурлившее в пятидесяти футах под ними. Моряки, в одних набедренных повязках, боролись с углом треугольного паруса, который двое из них ухватывали, а затем притягивали, меж тем как остальные карабкались то вверх, то вниз, пытаясь его привязать. Но ветер не позволял этого, выдирая парусину из рук у матросов, как только те подставляли ее очередному порыву. Вздымающиеся волны, ураганный ветер, дождь — все это ухало, выло, хлестало так громко, что звуки делались неразличимыми. Судно содрогалось, когда Тейшейра взбирался по трапу, сжимаясь от страха, как малое дитя. В шторме, свирепствовавшем у него над головой, насмерть бились чудовищные великаны, вкладывая в каждый свой удар невообразимый вес. Эштеван крикнул что-то матросам у румпеля.

— Вот! Держитесь!

Тейшейра благодарно ухватился за брошенный ему канат.

— Зачем вы сюда явились?

Чтобы расслышать друг друга, им приходилось кричать. Что ответить, он не знал. Эштеван снова посмотрел наверх. Один из матросов пробрался к дальнему концу рея и подавал знаки тому, кто был к нему ближе. Казалось, он способен был только удерживаться там, но затем одна из рук высвободилась, и сквозь дождь, барабанивший по лицу, Тейшейра увидел, как матрос ухватил затвердевший от воды канат и обмотал его вокруг рея.

— Молодец! — возопил Эштеван, но они не обратили на это внимания или же не услышали. Он снова повернулся к Тейшейре. — Спускайтесь вниз, дон Жайме. Вам здесь нечего делать.

Он кое-как слез и, перебирая руками по канатам, стал подбираться к люку, а опускаясь в него, бросил взгляд вперед. На палубе бака что-то виднелось — холмик размером с человека, укутанный в плащ, вряд ли спасавший от воды, которую нос «Ажуды» зачерпывал из моря и отшвыривал назад низвергающимися башнями пены. Холмик не пытался увернуться ни от каскадов воды, ни от жалящего ветра. Гонсалу, подумал Тейшейра, соскальзывая вниз и закрывая над собой крышку люка.

Атмосфера здесь отягощалась запахами пота, мокрой одежды, мочевого аммиака, трюмной жижи, но более всего — сыростью. Кто-то тщетно старался развести в топке огонь, но лишь добавлял толику смердящего дыма к спертому межпалубному воздуху. С бимсов свешивались несколько фонарей, бросая во тьму пятна тусклого желтого света. Моряки, стоявшие ближе всего к трапу, обернулись и поглядели на него. Здесь, внизу, шторм представлялся тупыми ударами молота, однако движения корабля, произвольные встряхивания и раскачивания, как на качелях, казались неистовее, чем раньше. Чтобы удержаться, Тейшейра ухватился за поручень трапа. Из темноты возник Осем.

— Дон Жайме! Вы пришли навестить нас, а мне уже стыдно. Ни тепла, — он указал на топку, — ни даже миски рису. Или, может, вы предпочитаете есть его сырым?

Неожиданный крен лишил их равновесия, и они едва не упали. Осем поймал его за руку.

Зрение постепенно приспосабливалось к мраку. Вокруг появились новые лица, затем еще, позади первых, а затем еще и еще. Матросы жались друг к другу, как скот, среди закрепленных пушек, клетей, бочек, досок, бухт канатов и свертков парусины, загромождавших отсеки нижней палубы вдоль и поперек. Внутренняя высота была здесь меньше человеческого роста, так что матросы сгибали ноги и склоняли головы под балками.

— Вы, должно быть, беспокоитесь о Ганде, — сказал Осем.

Тейшейра быстро оглянулся, но сзади было темно. Он ничего не видел. Только тьма — и ни малейшего шевеления, ни единого звука. Зверь вполне мог и сдохнуть.

— Мы пытаемся научить его мочиться в ведро, — продолжил Осем, тоже оглядываясь назад, — только безуспешно. Он мочится на палубу.

Значит, он обонял запах мочи зверя. Он заметил, что, хотя Осем привел волосы в относительный порядок, одежда у него была грязной. Другие матросы глядели на них без всякого любопытства. От вони у Тейшейры заболела голова.

— Вы не осмотрите больных? — спросил Осем.

— Больных? Каких больных?

— У нас их уже почти дюжина. Вы не знали? Нет-нет, я понимаю, что вы… Да и зачем бы вам, когда стоит такая погода?

У него закружилась голова, последовательность мыслей Осема казалась лопнувшим тросом, который скользит за борт и теряется… Больных? Чем именно? Хватаясь за балки и спотыкаясь, он молча следовал за Осемом, который двигался с куда большей легкостью. Моряки расступались, пропуская их, точнее, его проводника. Он их возглавляет, подумал вдруг Тейшейра, уже удивляясь, почему такая очевидная мысль не пришла ему в голову раньше.

— Вот и они! — сказал Осем, слегка поведя рукой.

Между первым шпангоутом и ближайшим к нему поперечным бимсом были растянуты импровизированные гамаки. Они простирались по всей ширине палубы, слегка накрененные, словно ряд маленьких лодок. Осем крикнул что-то на своем языке, и к ним поспешил матрос с одним из фонарей. Гамаки раскачивались, и со дна узких канав, образуемых задранными краями парусины, на Тейшейру взирали матросы. Как было бы просто, подумал он, зашить эти прорези сверху и похоронить их в море, каждого в отдельном саване. Он прошел вдоль всего ряда гамаков. Больные бросали на него невыразительные взгляды, никак не реагируя на это вторжение.

— Что с ними такое? — спросил Тейшейра.

Осем наклонился над последним из гамаков. Его пальцы коснулись рта больного, и он сказал что-то, чего Тейшейра не разобрал. Моряк открыл рот.

Тейшейру едва не вырвало. Вонь, ударившая ему в ноздри, говорила о разложении, о мясе, готовом служить пристанищем для червей. Зубы у больного были длинными, как собачьи клыки; десны с них слезли, а остальная плоть почернела, как и язык, который распух вдвое больше против обычных размеров, вмещая в себя внушительный ком гноя. Тейшейра отвернулся и обнаружил, что матросы столпились вокруг и выжидательно на него смотрят, меж тем как корабль по-прежнему сотрясала килевая и бортовая качка.

— Что я могу поделать?

Или кто-либо другой? Осем с секунду его разглядывал, затем опустил глаза. Матросы начали отворачиваться. Он в чем-то провалился, не выдержал некоего испытания. Так вот зачем Осем привел его сюда: показать им, что он, Тейшейра, бессилен.

— Этот вот перестал есть, — сказал Осем, пожимая плечами. — Не может глотать, понимаете?

Он кивнул. Находиться здесь, внизу, вместе с этими людьми, — это было невыносимо.

Затем последовало какое-то волнение, и шум бури усилился. Люк открылся, и моряки, отстоявшие вахту, почти не утруждали себя спусканием по трапу, предпочитая упасть, а потом просто валяться на палубе. Товарищи поднимали их безо всякого удивления. Один принялся кричать, собирая следующую вахту. Тейшейра двинулся назад и смотрел, как двадцать или более матросов карабкаются наверх, чтобы заменить изможденных собратьев. Из люка хлынул обильный поток воды, окатив его с головы до ног.

— Ужасная погода! — крикнул ему в спину Осем.

Тейшейра, чувствуя некую насмешку в его голосе, не отозвался.

Пробираясь обратно к себе, он увидел, что матросы, только что заступившие на вахту, начали карабкаться на бизань. Треугольный парус опять вырвался. Брызги едва успевали стечь по желобу, прежде чем очередная водяная гора разбивалась о борта «Ажуды», вздымая огромные колонны морозного рассола. В неистовстве моря было что-то от безумия, словно тысячи армий сражались без каких-либо обязательств или стратегии, имея целью только одно — убивать. Перед кораблем распахивались черные водяные склоны, и он нырял вперед. Горы разрывались, становились пропастями, опрокидывались на другие горы, разбивали их вдребезги, разбивались о корабль… Выжить хотя бы одно мгновение в этом хаосе уже было чудом. А ведь в Айямонте пытаются провести по этим местам прямую линию, подумал он, но ему было не до смеха.

После этого случая он наблюдал за штормом из своей каюты и покинул ее только для того, чтобы присоединиться к Эштевану и дону Франсишку в обиталище последнего. Там они жевали полоски сушеного мяса, пили затхлую бочковую воду и огненный спирт, который дон Франсишку нацеживал из маленького бочонка. Ежась под мокрыми одеялами, они дрожали, озабоченные лишь тем, как поскорее согреться и наполнить желудок. Молчание их перестало быть неловким — до того измотал их шторм. Фидалгу пил умеренно, но постоянно, и лицо его горело от выпитого. Из нескольких слов, которыми обменялись дон Франсишку и Эштеван, Тейшейра понял, что они дрейфуют посреди бури, что ветры гонят их на северо-запад, что Игольный мыс где-то там, дальше, и что он сокрушит корабль, если тот на него наткнется.

— Возможно, мы его уже миновали, — глухим голосом сказал Эштеван.

Дон Франсишку кивнул. В любом случае они ничего не могли поделать. Сильнее отклоняться от направления ветра они не смели из опасения повернуть «Ажуду» бортом к шторму. Тогда все могла бы решить одна-единственная волна. Или, может быть, две. Корабль стал бы качаться до тех пор, пока не погрузился бы в море. Там, внизу, было бы спокойно, подумал Тейшейра. Всего несколькими саженями ниже этого сумасшествия царила невероятная тишина. К этому мог бы привести один неверный поворот румпеля. Один-единственный.

Гонсалу теперь к ним не присоединялся и, как казалось Тейшейре, вообще не покидал палубы, хотя это было невозможно. Лоцман тащился вдоль канатов, протянутых между леерами, выкрикивая указания морякам, на долю которых выпало несчастье быть посланными вперед, и проклиная стоявших у румпеля, если они отклонялись от заданного им курса хотя бы на один градус. Его стегали холодный дождь и ветер. Он привязывался к фок-мачте и час за часом глядел на беснующееся море. На швыряемой в разные стороны щепке, которая была его судном, среди бимсов, досок обшивки, рангоута, канатов, парусины, а также плоти и костей, сражавшихся с ними, один он был неподвижен и несгибаем. Все остальное перемалывалось холодом и усталостью в простую материю — и тщетное сопротивление, и тела, изливающие свое тепло в море. Это продолжалось двенадцать бессолнечных дней и тринадцать безлунных ночей. А потом Тейшейра, проснувшись, обнаружил вокруг себя покой и тишину и на мгновение, запертый в своей каюте и завернутый во влажные одеяла, вообразил, что море и в самом деле их поглотило и они погрузились на дно, оказавшись по ту сторону любых содроганий и звуков. Встав в дверном проеме каюты, он протер глаза, прогоняя остатки сна. Палубу заливал солнечный свет. Шторм прошел.

На судне распахивались все люки и двери, натягивались лини, и вскоре, когда команда поснимала с себя одежду и развесила ее сушиться, палуба «Ажуды» стала напоминать прачечную. С просыхающих канатов и парусов осыпалась соленая корка, хрустевшая под ногами. От пропитанной влагой обшивки валил пар. Гонсалу снова установил на полубаке свой навес, меж тем как матросы, обнаженные, как и он сам, по пояс, шатаясь, бродили по палубе, часто мигали и потягивались, впитывая солнечное тепло. Топку подняли наверх, и вскоре по кораблю распространился запах варящейся вяленой рыбы. Наконец матросы с нижней палубы вынесли своих мертвецов.

Тейшейра смотрел, как шесть раз подряд производилась одна та же церемония: дон Франсишку бормотал молитву, доску опрокидывали, и следовал звук, производимый холстом, скользящим по дереву. Тишина. Всплеск. Три из этих мешков не были должным образом утяжелены и, подгоняемые легким ветром, поплыли за кормой, оставаясь в пределах видимости более часа. Матросы, казавшиеся, как и прежде, невозмутимыми, бросали в топку, за которой аккуратно ухаживал Осем, маленькие кубики благовоний. Один приостановился и обменялся с Осемом несколькими словами. Моряк повернулся, словно бы готовый уйти, но потом передумал и продолжил дискуссию, которая вроде бы становилась горячей, хотя говорили они по-канарийски и Тейшейра не понимал ни единого слова. На них стали оглядываться другие матросы, но потом Осем что-то коротко рявкнул, и его собеседник осекся посреди фразы. Осем быстро отвернулся, и Тейшейра перехватил его взгляд. Смотритель печально пожал плечами. Матросы вернулись к своей работе. Рифы были отданы, паруса распущены. Две команды, под руководством Эштевана обследовавшие такелаж, обнаружили два рея, треснувших вдоль волокон, и стали их заменять. Треугольному парусу, не нужному при таких ветрах, предоставили свободно развеваться, пока он не высохнет. Один из баркасов был разбит настолько, что о починке нечего было и думать, и его изрубили на дрова, которых оставалось крайне мало. Тейшейра наблюдал, как судно, которое он знал до шторма, с волшебной быстротой залечивает свои раны и снова становится «Ажудой». То был день облегчения и свободы, день необычайной роскоши после двухнедельных лишений. Тейшейра позволил себе в полной мере им насладиться, а когда через несколько минут после заката на небе появился Звездный Крест, по которому они ориентировались, отправился разыскивать Гонсалу.

Он обнаружил лоцмана на палубе полуюта — тот неотрывно глядел на южный сектор неба, который теперь оставался у них за кормой. Казалось, что Гонсалу, прикованный к пучку света, найденному в ночном небе, опирается на нечто бесконечно спокойное, обретаемое им где-то глубоко под легким колыханием палубы или под волнами, покачивавшими корабль. Тейшейра немало минут наблюдал за ним, прежде чем тот оторвал взгляд от своего инструмента. Повернувшись к Тейшейре, Гонсалу не выказал никакого удивления. Тейшейра последовал за ним вниз, в уголок, который лоцман расчистил для себя в рулевой рубке, и ждал, пока тот сосредоточенно изучал столбцы чисел и производил медленные расчеты. После этого все пошло быстро. Гонсалу развернул карту и провел по ней пальцем с востока на запад, под самой оконечностью континента и дальше, в пустой океан. Палец его сдвигался то вперед, то назад, сужая линию, на которой они могли находиться, до тридцати-сорока лиг. Корабль был где-то на ней, но поскольку во время шторма они сбились с курса, определиться точнее можно будет только тогда, когда они снова увидят землю.

— Вот, — сказал Гонсалу, указывая на точку к северо-западу от них. — Остров Святой Елены. Там мы сможем набрать дров и воды, свежей пищи…

Он прервался: Тейшейра смотрел на него с возмущением.

— Нам надо сюда. — Он ткнул в точку, расположенную прямо к северу от них. — Как мы договаривались. Как я вам велел. И как приказал бы герцог, если бы не был в Кочине в день нашего отплытия. Сан-Томе.

Лоцман помотал головой.

— Мы туда вовремя не доберемся. Воды на шестнадцать дней, а еды еще меньше, к тому же большая часть ее испортилась. Моряки, тела которых мы сегодня предали морю, были только первыми…

Он снова умолк.

— Нам надо поговорить с доном Франсишку, — твердо сказал Тейшейра. — Он заупрямится так же беспричинно, как его пристреленный мерин. Я ожидаю от вас поддержки в данном вопросе, вы понимаете меня, лоцман? — Тот ничего не ответил, и Тейшейра продолжил: — Дон Франсишку — хозяин здесь, на борту. На берегу он не окажется полезным союзником. Вы хотите вернуться в Гоа, к своей жене, и вы туда вернетесь. Но отплывете вы сразу же после открытия навигации или же через десять лет, сказать уже труднее. Определенно можно утверждать только одно: вы поплывете на корабле, который несет флаг дона Маноло, а именно перед доном Маноло я предстану с докладом по прибытии.

— Вы мне угрожаете? — негромко проговорил Гонсалу. — Неужели этот зверь так для вас важен, что вы готовы подвергнуть команду риску десятидневного плавания?

— Как я понимаю, плавание займет добрую часть месяца, — отозвался Тейшейра. — И — да, это животное мне дороже, чем сотня коней дона Франсишку, а королю оно еще дороже.

Лоцман помотал головой. На лице у него была написана непреклонность.

— Я не стану этого делать, — сказал он.

Тейшейра вздохнул.

— Расскажите мне о «Синку Шагаш», — мягко сказал он.

Гонсалу уставился на него без всякого выражения.

— Этот корабль погиб.

— Как именно он погиб?

На этот раз Гонсалу сделал паузу подольше.

— Сел на мель.

— И вы были его лоцманом?

Молчание.

— И вы были его лоцманом?

Последовало еще более долгое молчание. Гонсалу старался не глядеть ему в глаза. Тейшейра тоже молчал, поняв теперь, каким образом герцог убедил лоцмана отправиться в плавание на «Ажуде». Спустя некоторое время он снова заговорил.

— Пойдемте. Давайте скажем дону Франсишку, куда направляется его судно.

Юго-западные пассаты должны были стать устойчивыми через несколько недель, а пока оставались изменчивыми, и если в какой-нибудь день корабль быстро продвигался вперед, то лишь затем, чтобы назавтра замедлить свой ход. Они могли рассчитывать только на слабое южное течение, которое устремлялось под углом к берегу Ангра-дуз-Ильеуш, этой странной пары конических островов, легко опознаваемых благодаря огромному кресту, водруженному на более обширном из них. Тейшейра смотрел, как острова исчезают, когда корабль стал менять курс, перемещаясь в долготном направлении к Сан-Томе. Дон Франсишку бушевал и орал, пока наконец Тейшейра не выложил полученные им приказания перед фидалгу — разбирая их, дон Франсишку от напряжения щурился и высовывал язык. Затем он снял с себя всякую ответственность за бедствия, которые, несомненно, проистекут из этого образчика безумия, и приказал обоим убираться из его каюты. Сначала — его коня, теперь — его корабль, подумал Тейшейра. Как же он должен меня ненавидеть!

Соленое мясо и сушеная рыба сгнили в своих бочках и теперь никуда не годились. Оставалось немного риса и гораздо больше муки — вот из них-то и готовили на палубе лепешки. Вся команда перешла на половинный рацион, и Тейшейра чувствовал, как растет его голод, становясь тяжелым камнем в брюшной полости. Сначала Тейшейра сидел у себя в каюте, решаясь выйти только для того, чтобы поесть и встретиться с Гонсалу, который прочерчивал курс на карте в течение часа после заката. Согласно его расчетам, при нынешней скорости продвижения они должны были увидеть Сан-Томе через пятнадцать или шестнадцать дней, «если кто-нибудь еще останется в живых, чтобы увидеть», — добавил он мрачно. Делалось все жарче. В каюте у Тейшейры стало душно, и это заставляло его выходить на палубу. Многие из хранившихся там грузов пришли в негодность и были после шторма выброшены за борт. Его собственной кладью были тюки шелка, целых двенадцать квинталов, которые, уложенные в клети и обернутые клеенкой, лежали где-то внизу и теперь, по всей вероятности, гнили. Он пытался вычислить их стоимость в крузадо и рейсах, по том свою собственную стоимость, потом стоимость «Ажуды»… Если бы Ганда состоял не из мяса, костей, шкуры и рога, а из шелка, сколько барыша он бы принес? Сколько тяжелых золотых монет? Сколько человек?

Как и предсказывал Гонсалу, заболели и другие матросы, а те, кто уже был болен, начали умирать; к исходу первой недели еще четыре тела были зашиты в мешки и сброшены за борт, чем вся церемония и ограничилась. В вахте дона Франсишку теперь насчитывалось менее тридцати человек, и, глядя на команду, он видел изможденные лица и серую кожу. Те, кто еще способен был работать, двигались апатично и тратили по часу на задания, требовавшие нескольких минут, время от времени впадая в оцепенение и остекленевшими глазами вперяясь в некую точку впереди, которая, казалось, удаляется, а не приближается. На следующий день такие матросы пополняли число больных, а корабль испытывал еще б'oльшую нехватку рабочей силы. Дон Франсишку волочил ноги по палубе, изредка выкрикивая приказания матросам своей вахты, которые, прежде чем выполнять их, украдкой бросали взгляд на Эштевана в ожидании подтверждения, пока Тейшейра не начинал опасаться, что у фидалгу случится очередная вспышка гнева. Но ничего такого не случалось: то ли дон Франсишку не замечал всего этого, то ли ему уже было все равно. Это из-за подхода к Сан-Томе, возвещавшего о его небольшом поражении, размышлял Тейшейра. Или же дон Франсишку выжидал благоприятного момента. Надо проверить свою поклажу, говорил он себе. Надо спуститься в трюм, где находились больные матросы и зверь. Осем рассказывал ему, что животное чувствует себя превосходно — исправно поедает тюки сена и соломы, послушно стоит, пока его смотритель втирает ему в шкуру ланолин или выгребает из его загородки навоз. Каждое утро он взбирался на палубу, чтобы опорожнить через борт корзину, доверху наполненную отбросами зверя, и театрально морщился — до чего, мол, тяжелая! — когда встречался взглядом с Тейшейрой. Содержимое корзины сыпалось вниз, словно гравий. Тейшейра наблюдал за всем этим, ел и спал. Их судно продолжало путь, час за часом, лига за лигой, но сама «Ажуда» теперь странным образом от них отдалилась; теперь это был не корабль, требующий их усилий, и находился он не в море, высасывающем из них жизнь. И то и другое было только местами, где это происходило. День за днем они просыпались, чтобы увидеть безоблачное небо, аркой выгнувшееся над ними от горизонта до горизонта, совершенно безразличные к своей судьбе. Один матрос напился морской воды и сошел с ума. Другие заболевали. Корабль, казалось, приутих, а море было спокойным, как посторонний наблюдатель. Недуг поразил только их одних.

Однажды ночью за дверью каюты раздался какой-то звук. Позже Тейшейра вычислил, что это было за пять дней до того, как они увидели землю, хотя сразу после случившегося думал, что это произошло «накануне того, как он заболел», — эти пять дней прошли для него почти неощутимо. Тейшейра лежал у себя в каюте едва ли не в полной темноте — люк иллюминатора захлопнулся, и не было сил, чтобы подняться и открыть его снова. Трудно сказать, спал он или бодрствовал. В памяти все перемешалось или размылось. В дверь к нему негромко постучали — по крайней мере, так ему помнилось. Появился один из матросов, заговоривший на ломаном языке, заменяя многие слова мимикой и жестами. Говорил он шепотом. Тейшейра помнил только одно слово, понятное им обоим, и слово это было «Ганда»: матрос говорил, что его надо поднять на палубу. Было еще что-то, но этого Тейшейра не мог уловить, а матрос испуганно пригибался, чтобы его никто не заметил, и наконец стушевался, когда понял, что большего не добьется. Только тогда Тейшейра его и вспомнил: это был тот матрос, что спорил с Осемом на другой день после шторма. Из-за нехватки еды или же обесцвечивающего лунного света очертания его лица изменились. Он, пошатываясь, вернулся к своей койке, странно обессиленный этой встречей. Во рту ощущался отвратительный металлический привкус. До Тейшейры дошло, что привкус чувствовался там целый день, просто он его до сих пор не замечал. Медленно выдохнув, он принюхался. Запах гниения.

На следующее утро он проснулся, приподнялся, перебросил ноги через край койки и тяжело повалился на пол. Несколько минут он лежал так, испытывая вялое недоумение. Ноги у него словно утратили всякую чувствительность, рукам же недоставало силы, чтобы поднять его. Тейшейра решил было позвать на помощь, но даже на это его не хватило. Какое-то время он так и лежал, а потом уснул снова.

Проснувшись в следующий раз, он обнаружил, что снова лежит на своей койке, а Эштеван стоит над ним, пытаясь всунуть ему в рот ложку с чем-то холодным и твердым, с чем-то таким, что очень трудно проглотить. Лицо Эштевана превратилось в лицо того моряка. Тейшейра сказал ему: «Ганда», — но язык сильно распух, и слово прозвучало искаженно. Потом это снова стал Эштеван, а потом кто-то из команды, но не тот, кто приходил к нему, а другой, совсем на того не похожий. Лицо все время менялось, хотя до Тейшейры смутно доходило, что между этими метаморфозами он погружался в сон и что руки, время от времени его будившие, а затем подносившие к его рту ложки с едой, принадлежали разным людям. Интервалы эти можно было назвать периодами черной тишины без сновидений или же погружениями, после которых он ненадолго всплывал на поверхность, прежде чем опять уйти вниз. «Ганда», — сказал он снова, но рядом не было никого, кто мог это услышать. Он терпеливо ждал, чтобы кто-нибудь появился рядом.

— Ганда.

— Что насчет Ганды? — спросил Эштеван.

Тейшейра с трудом сглотнул, протолкнув в горло холодное месиво.

— Поднимите его на палубу, — сказал он.

Ему пришлось повторить это, прежде чем Эштеван понял.

— Он уже там, — сказал боцман. — Мы построили для него клетку. Он болен. Даже еще сильнее, чем вы.

Эштеван поднес ему ко рту очередную ложку месива. Тейшейра не ощущал никакого вкуса, хотя, возможно, от месива пахло луком. Болен? Чем болен? Он постарался собраться с силами, затем спросил:

— Когда мы увидим?..

Это было все, на что он оказался способен.

Эштеван дал знак, что понял.

— Землю? Сан-Томе?

Он кивнул, опять проваливаясь в сон.

— Дайте-ка прикинуть, — донеслись до него слова боцмана. — Наверное, это было на рассвете, два дня назад. Мы стоим на якоре в бухте Побоасана.

Бухта начиналась у поросшего лесом мыса, который, понижаясь, резко переходил в галечный берег. В воду вдавались два коротких пирса. У одного теснились разнокалиберные каноэ, на которых множество негров занимались либо погрузкой, либо разгрузкой ящиков и мешков. К другому была пришвартована каравелла. Широкая дорога вдоль края берега проходила мимо фасадов длинных деревянных зданий с крышами из какого-то рода тростника, но спереди по большей части открытых. Снаружи стояли в ожидании крытые повозки. Дальше виднелась неразбериха сараев или, может быть, домов, за которыми Побоасан неожиданно становился упорядоченным. Длинные прямые ряды строений с плоскими крышами простирались налево и направо на милю или более того. Крытые тростником, как и сараи, они были гораздо больше. Позади первого ряда виднелись другие постройки, семь, восемь, возможно, и больше, и они так тесно примыкали друг к другу, что казалось, будто немалая часть острова водружена на столбы и вознесена на двенадцать футов над землей. Дальше одиноко стоял низкий холм, по которому то ли поднимались, то ли спускались две цепочки крошечных фигур. «Ажуда» стояла на якоре в четырех или пяти сотнях шагов от берега, и Тейшейра не мог как следует разглядеть этих людей. В остальном же вид сводился к обширным плантациям, на многие лиги тянувшимся на юг, в глубь острова, к желто-зеленому однообразию, которое зыбилось и кружилось, словно море, прерываясь только у гор. Те вырастали внезапно, в пятнадцати или двадцати милях от побережья, густо поросшие лесом и настолько темные на фоне яркого неба, что покрывавшая их зелень казалась черной. Когда Эштеван ушел, Тейшейра снова уснул. Прошла еще одна ночь — еще больше времени пропало даром. Ноги у него ослабели и подгибались, он лишь отчасти ощущал их своими. На полуюте переговаривались между собой несколько матросов. Другие спали на крышке люка. Тейшейра озирался в поисках Эштевана, но никого другого на корабле не было. Потом в узком проходе меж клетями и тюками позади грот-мачты он заметил сооружение, которого прежде не было. Оказалось, что к полуюту пристроили нечто большое и кубообразное. На это сооружение были наброшены полотнища парусины, края которых чуть-чуть не доходили до палубы. Из-под полотнищ виднелись концы толстых деревянных столбов, приколоченных к палубе.

— Ему там теперь гораздо лучше, в этом шатре. Да и вам тоже лучше, дон Жайме. Вы совершенно выздоровели. Скажете, чудо? Я знаю очень мало о чудесах, но дон Эштеван употребил именно это слово.

Это был Осем.

Тейшейра, не отвечая, разглядывал странное сооружение, так что Осем продолжил: дескать, Ганда перестал сначала есть, потом пить и наконец улегся, два дня оставаясь совершенно неподвижным, пока для него не построили эту ограду на палубе.

— А теперь? Он поправился? — резко спросил Тейшейра, не глядя на смотрителя.

— Он не такой, как вы, дон Жайме.

— Жить он будет? — спросил Тейшейра настойчивее. Этот человек выводил его из себя.

Осем помолчал, потом сказал:

— Мы ждем еще одного чуда.

Эти слова обрушились на него, словно камни. Переш не способен прощать или идти на уступки. Мертвый зверь — это ничто. Воцарилось долгое молчание, пока он все это обдумывал.

— Я хочу его видеть, — отрывисто сказал он и направился к занавешенной клетке.

Осем, неожиданно встревоженный, ухватил его за локоть, умоляя подождать. Тейшейра стряхнул с себя его руку, прошел вперед и оттянул парусину в сторону.

Из похожей на глину субстанции было сооружено нечто вроде невысокой бесформенной насыпи, и в тени внутри клетки он ничего не мог разобрать. Потом это нечто поднялось и мгновением позже стало знакомым ему зверем — тот прыгнул и повернулся к нему гораздо быстрее, чем Тейшейра считал возможным, размахивая рогом, нацеленным ему в грудь, маленькие глазки отыскивали его среди внезапно ворвавшегося света… В испуге он отшатнулся и упал, а Осем бросился вперед, чтобы наглухо затянуть парусину. Подняв голову, Тейшейра увидел разглядывающих его с полуюта матросов и злобно махнул рукой, чтобы те отвернулись, злясь главным образом на себя самого. Что случилось? Ганда попытался встать. Потом повернулся, чтобы посмотреть на него. Вот и все.

— Он может двигаться, — сказал он Осему.

— Есть он тоже может, — ответил тот. — Но предпочитает не есть. — Последовала пауза. — По-моему, он очень скоро умрет.

Тейшейра помотал головой.

— Где дон Франсишку? — спросил он.

— На берегу, вместе с остальными. На рассвете губернатор острова прислал за ними лодки. — Осем посмотрел на него с беспокойством. — Вы все еще слабы, — сказал он. — Вам надо поесть, а потом снова поспать.

— Перед тем, как я заболел, — осторожно сказал Тейшейра, — ко мне приходил один матрос. Он сказал, что мне надо перевести Ганду на палубу.

— Так что же вы этого не сделали? — ответил Осем. — Дон Жайме, зверь мог бы сегодня чувствовать себя так же хорошо, как и вы.

— А почему этого не сделали вы? — спросил Тейшейра, обернувшись на него. — И почему тот матрос считал, что мне это следует сделать?

— Откуда мне знать? — развел руками Осем. — Надо бы найти этого матроса и спросить у него. Как его зовут? — Осем говорил с такой живостью и напором, словно это было наиважнейшим вопросом.

Но он не спрашивал у матроса, как его зовут, и, хотя узнал бы его при встрече, описать его внешность Осему не мог. Он ушел и в одиночестве уселся на полубаке, защищенный от солнца навесом Гонсалу. На другой стороне корабля разговаривали между собой Осем и матросы на полуюте. Ближе к полудню двое из них разожгли топку и принялись за готовку. В занавешенной клетке было тихо. Смертный одр зверя, с горечью думал Тейшейра. Может, если бы он внял словам того матроса и зверя подняли бы раньше… Или если бы сам он выздоровел раньше… Но почему вообще к нему приходил тот матрос? Тейшейра стал ломать над этим голову. Может быть, дон Франсишку в конце концов обезопасил себя от угрозы, поняв, что Ганда — его уязвимое место? Срази лошадь, и всадник упадет вместе с ней. Он с неловкостью подумал о том, как рухнул на землю белый конь. Такую параллель было по силам провести даже этому фидалгу. Но пожалуй, на такое он все же не способен, да и доказательств никаких не было.

Поглядывая в сторону берега, Тейшейра обратил внимание на нескольких человек, расхаживавших по палубе каравеллы. Вдоль берега в обе стороны катились телеги, запряженные низкорослыми быками и доверху нагруженные ярко-зеленым сахарным тростником. Каноэ по большей части уже отплыли. Он раздумывал, не велеть ли матросам спустить баркас на воду, чтобы доставить его на берег. Там его ждали инструкции Переша — инструкции, касавшиеся зверя. Но сейчас более уместен был бы учебник по бальзамированию. Или молитвенник. Не успел он перейти от этих мыслей к делу, как увидел, что от одного из пирса отчалила большая лодка — гребцы-негры с силой налегали на весла. Ближе к корме сидел белый. Тейшейра смотрел, как лодка приближается.

— Дон Жайме Тейшейра! Дон Жайме Тейшейра! Дон Фернан де Меллу, губернатор Сан-Томе, почитает за честь узнать о вашем прибытии и велит мне, дону Перу де Синтре, доставить вас к нему, чтобы он смог самым сердечным образом вас поприветствовать…

Когда Тейшейра спускался по веревочной лестнице, у него затряслись ноги. Все еще слаб, отметил он. Негры снова налегли на весла. Вместо того чтобы вернуться к пирсу, они направились прямо к берегу, спрыгнули в воду и последние двадцать футов подтягивали к нему лодку с оставшимися в ней двумя пассажирами. Болтовня дона Перу лилась на Тейшейру, пока он, пошатываясь, поднимался по галечному откосу, дивясь отсутствию качки, совершенно непривычному после стольких месяцев на борту «Ажуды». Каравелла называлась «Пикансу», командовал ею дон Руй Мендеш де Мешкита, и была она первой из флота Мины, прибывшей в этом году, целый месяц тому назад, с разрешения дона Афонсу да Торреша, что, по словам Перу, может вызвать сильнейшее раздражение у дона Кристобаля де Аро, чей контракт действителен на всем побережье вплоть до мыса Санта-Катарина, в зависимости от того, будут ли пассаты в этом году сильными или слабыми, поздно ли они начнутся и в нужном ли направлении будут дуть… Тейшейра слушал его вполуха, пока они шли вдоль берега. В воздухе разливался какой-то звук, слышимый лишь в те мгновения, когда дон Перу умолкал, чтобы перевести дыхание, — это было непостижимо радующее слух завывание, очень тихое, прерываемое короткими паузами. Наконец Тейшейра жестом велел Перу замолчать и тогда понял, что это пение.

— Это поют негры, которые измельчают тростник, — пояснил Перу.

Он указал куда-то поверх корявых сараев, мимо которых они проходили, и Тейшейра догадался, что имеются в виду те крыши, которые он видел с корабля. Но как раз в то время, когда у него появилась возможность прислушаться к пению, оно внезапно оборвалось.

— А, — сказал Перу. — Это, должно быть, дон Фернан. Они всегда умолкают, когда он проезжает мимо. Его мутит от этого воя. Пойдемте, мы должны встретиться с ним в форте.

Форт оказался чем-то вроде палаццо, выстроенного целиком из дерева и крытого тростником, как и все остальные здания на острове. Со всех сторон он был окружен приподнятой террасой, а у каждого из четырех углов стояло по маленькой пушке: орудия эти имели вид более декоративный, чем где-либо еще. Над одной из пушечек стояли двое человек. Один на что-то показывал, а другой, кивавший и смеявшийся, был не кем иным, как доном Франсишку. Увидев Тейшейру, он перестал смеяться.

Дон Фернан де Меллу подошел к нему и отвесил глубокий поклон. Был он среднего роста, плотный, с тяжелой челюстью и двойным подбородком. Водянисто-голубые глаза совсем не гармонировали с грубыми чертами лица, из-за чего Меллу странным образом походил чуть ли не на ребенка: вечно зреющая юность на грани вечно зреющей раздражительности. С Тейшейрой он говорил осторожно, общими словами, словно обращался к толпе, которая собралась лишь для того, чтобы услышать его мнение. Когда с приветствиями было покончено, все четверо проследовали внутрь и принялись обсуждать пополнение запасов провианта на «Ажуде»: договорились о ценах, кратко обговорили количество и качество продуктов. Дон Франсишку торговался с Меллу, а Тейшейра, глядя на них, все сильнее озадачивался простотой, с которой проходили эти переговоры. Меллу был притчей во языцех во всех Индиях как человек, отказавший в поставах провианта голодающему гарнизону Мины из-за того, что те не могли расплатиться золотом. Положим, с тех пор минуло почти десять лет, но ходили и другие слухи, причем куда более страшные, а теперь вот Главный Лавочник Гвинейского побережья смиренно соглашается со всем, что предлагает этот тупой дон Франсишку. Погрузку начнут сегодня же вечером и управятся за три дня, а может, даже за два. Тейшейра и дон Перу наблюдали за тем, как эти двое перешучиваются и добродушно препираются, причем последний не прилагал никаких усилий, чтобы скрыть, как изумлен он столь неожиданным преображением губернатора Сан-Томе. Пока они все еще обменивались последними рукопожатиями и Меллу с горестным восхищением признавал, что иметь дело с доном Франсишку даже тяжелее, чем с самим королем Маноло, Тейшейра перебил их, спросив об адресованной ему депеше.

Оба умолкли. Меллу обернулся к дону Франсишку, и дон Франсишку прочистил горло.

— Все улажено, — начал он хриплым голосом. — Я уже просмотрел ее. Мы должны следовать прежним курсом. — Он сделал паузу. — Ваша болезнь заставила меня принять соответственные меры, и, будучи, то есть, хочу я сказать, учитывая, что я являюсь капитаном «Ажуды», я взял это дело на себя…

Здесь он остановился: дурно отрепетированное объяснение увязло в собственной его едва скрываемой неловкости.

Тейшейра следил за тем, чтобы лицо его ничего не выражало. Все яснее становилась причина, по которой внезапно задохнулся их смех. Понимая, что иначе он никогда не узнает содержания адресованной ему, Тейшейре, депеши, дон Франсишку, чтобы вскрыть ее, воспользовался его болезнью. К этому его, несомненно, склонил Меллу, а затем состряпал эту дурацкую уловку, которую дон Франсишку теперь воспроизводил послушно, как попугай.

Вслух же он сказал:

— Разумеется, дон Франсишку. В случае моей смерти вам следовало бы принять на себя мои обязанности, а без инструкций это вряд ли было бы возможным…

Его голос был спокойным, почти невыразительным. Хороншо, думал он, давай дальше.

— Тем не менее неловко получилось бы, случись дону Фернану де Перешу узнать, что официальный получатель его депеши совершенно незнаком с ее содержанием. Неважно, прежний курс или нет, но, вероятно, было бы лучше, если бы я тоже ознакомился с его посланием. Вы так не считаете?

Когда он закончил, возникла короткая пауза. Меллу снова посмотрел на дона Франсишку. Дон Франсишку ответил ему недоуменным взглядом.

— Депеша, дон Франсишку? — подсказал ему губернатор Сан-Томе.

Тот смущенно сунул было руку за пазуху своего камзола, но тут же вскрикнул:

— Но она осталась там, где вы…

— А, вы оставили ее там. Простите, я думал, вы ее забрали.

Пока они разыгрывали эту маленькую пантомиму, Тейшейра чувствовал, что становится все спокойнее. Затем Меллу провел его через анфиладу комнат к той, что использовалась в качестве кабинета. Пергамент лежал на маленьком письменном столе, и он тотчас узнал печать Переша. Воск, как и ожидалось, был взломан. Меллу вручил ему депешу и вышел, не сказав больше ни слова.


Приветствую вас, дон Жайме. Это послание я вручаю Дуарте Алеме, капитану «Пикансу», и дону Рую Мендешу де Мешките, его лоцману, которые поведут корабль из Белена к Гвинейскому побережью и Сан-Томе. Вы получите его из рук дона Фернана де Меллу, губернатора Сан-Томе и преданного слуги дона Маноло…


Тейшейра фыркнул и стал читать дальше. Переш хвалил его за стойкость в преодолении тягот плавания к Сан-Томе. Упоминались страшные штормы у Игольного мыса, затем следовали еще большие хвалы в адрес Тейшейры, а за ними — новые призывы. Горячая надежда на скорую и благополучную встречу была выражена как в официальных, так и в дружеских выражениях. Ему желали доброго здоровья и сообщали, что он еженощно поминается в молитвах дона Фернана де Переша и его супруги. В этом месте Тейшейра чуть не рассмеялся. Представление о том, что Переш способен молиться не напоказ, было смехотворным для каждого, кто провел в его обществе хотя бы две секунды. На этом депеша закончилась и вместе с ней — кратковременный прилив хорошего настроения у Тейшейры. Не упоминалось ни о звере, ни о месте его назначения, ни… Он положил пергамент на стол.

Затем по его лицу расползлась ухмылка. Он представил себе, до чего раздражен Меллу тем, что его терпеливые ухищрения грозят столкнуться со скалистым мысом тупости дона Франсишку. Может быть, характер у него изменился из-за того, что Меллу омывало теплым течением добродушия, — двое хлебнувших невзгод фидалгу повстречались на богом забытом острове посреди моря… Так оно было бы лучше, и все же, Тейшейра в этом не сомневался, дон Франсишку не знал о том, что его столь удачная сделка по снабжению корабля провиантом была всего лишь маневром его свежеиспеченного приятеля, губернатора Сан-Томе, прикрывавшим тот факт, о котором дон Франсишку тоже не знал, а если бы знал, то разъярился бы: капитана «Ажуды» попросту подкупали. А Меллу, в свою очередь, — при этой мысли Тейшейра громко рассмеялся — не знал о том, что подкупать этого человека совершенно необязательно. Чтобы дон Франсишку вскрыл депешу, достаточно было предложить ему стакан мадеры и похлопать по плечу…. Капитан прочел ее и ничего в ней не обнаружил. А потом ее с тем же самым результатом прочел Меллу. Тейшейре она тоже ни о чем не говорила, и в той манере, в которой она намеренно ни о чем ему не говорила, он уловил слабый намек на двусмысленные придворные козни, на двойные и тройные дымовые завесы, являвшиеся самой сутью того воздуха, которым Переш дышал в Айямонте. Здесь чувствовался запах, исходивший от старого лиса. Переш и его супруга молятся… Здесь и слов-то не подберешь. Жена Переша вот уже двадцать лет как умерла.

Тейшейра рассмеялся, уже совсем не сдерживаясь, и так громко, что к нему поспешил дон Перу и осведомился, все ли в порядке.

— Более чем, — ответил он, все еще смеясь.

Он был слугой человека, бросившего его посреди океана в компании с умирающим монстром. Вскоре он станет опальным слугой того же человека, и тот свяжет его по рукам и ногам трупом зверя и отдаст на волю куда более предательских течений придворных интриг, где он и пойдет ко дну.

Когда он вернулся, Меллу и дона Франсишку уже не было. Дон Перу, осторожно на него поглядывая, объяснил, что нынешним вечером губернатор дает так называемый банкет в честь господ с двух судов, прибывших на Сан-Томе. Ему же в оставшееся до этого время поручено показать дону Жайме все, что тот пожелает увидеть на острове.

— А где теперь дон Эштеван и дон Гонсалу? — спросил он и получил ответ, что те присматривают за доставкой припасов.

Он задумался, не стоит ли к ним присоединиться, и решил, что поскольку в «инструкциях» Переша ничего не содержится, то не имеет значения, чем он здесь занимается и как проводит время.

— Мне бы хотелось осмотреть факторию, — сказал он.

Дон Перу крикнул, чтобы оседлали двоих лошадей.

Пение негров вздымалось волнами — зычные аккорды нарастали и останавливались, а затем начинали расти сызнова. В промежутках чей-то голос рявкал речитативом, и музыка отталкивалась от него, послушно извиваясь соответственно новому элементу, пока он не замещался другой модуляцией, и тогда песня опять двигалась вперед низко и широко расстилаясь в воздухе. Они прошли через деревья и высокие травы, названий которых Тейшейра не знал. Дорога расширилась, и они оказались лицом к лицу с факторией.

Крыши, которые он видел с корабля, простирались теперь по обе стороны от него, образуя единый огромный навес из тростника. Пространство под навесом делилось на отдельные участки лишь благодаря тому, что здесь выполнялись разные работы. Негры, голые по пояс, трудились под присмотром других негров, с важным видом расхаживавших между ними с длинными палками или мачете в руках. Ближе всего к Тейшейре и Перу находился участок с сотнями ям, вырытых в земле, над каждой из которых висел огромный котел. Рабы либо поддерживали огонь под котлами, либо перемешивали их содержимое и снимали пену.

— Здесь мы выпариваем воду из мелассы, — объяснил Перу. — Потом ее отправляют в сушильни.

— А откуда поступают эти люди? — спросил Тейшейра.

— Торговцы покупают их в Мпинде или Гат'o. Большинство отправляются затем в Мину или Пернамбуку, но все они проходят через Сан-Томе. У нас работают самые отборные, — сказал Перу. — Или работали.

— Работали?

— В последнее время торговля буксует. Возникли кое-какие осложнения… Не здесь, разумеется. На материке. Туземцы прекратили торговать рабами, а может, мани опять запретил им этим заниматься. Мы не знаем. Такое случалось и в прошлом. Что-то непонятное… — Здесь он спохватился и вернул на свое лицо веселое выражение. — Давильни будем смотреть?

Рабов, занятых сушкой мелассы, было до смешного мало по сравнению с количеством тех, кто выжимал сок из тростника. Перед Тейшейрой предстала одна и та же картина, повторенная в тысяче копий: негр, широко расставивший ноги над длинной деревянной лоханью и дробящий тростник тяжелой дубиной, покуда и она, и все его тело не покрывались сплошной пленкой сладкой жидкости. Эта работа задавала ритм песнопениям, и воздух не только густел из-за тяжелого запаха сока, но и вибрировал от песни, которая все длилась и длилась, — казалось, ей никогда не будет конца. Сюда приносили те же котлы, что Тейшейра уже видел раньше, наполняли их сахарным соком и уносили. Вслед за тем являлись рабы, навьюченные огромными тюками тростника, из лоханей вываливали кашицеобразные отходы и засыпали туда новые стебли. Затем процесс начинался снова. Те, что выносили отходы, еще только пробирались к выходу, а дробление уже возобновлялось.

— Куда они идут? — спросил Тейшейра, указывая на одного из носильщиков.

— К Холму, — сказал Перу. — Дон Фернан воздвигает его уже много лет. Часть отходов сушится, чтобы стать топливом. Остальное идет на Холм.

— Хотелось бы на него взглянуть.

Надсмотрщики бросали на Перу свирепые взгляды, пока он прокладывал путь среди рабов. Выбравшись наконец на другую сторону фактории, Тейшейра поднял голову и посмотрел на Холм. Он подумал было, что вся эта груда тлеет, потому что она исходила паром и, казалось, испускала жар. Однако пар этот вонял разложением, а те, что взбирались вверх по склонам Холма чуть левее их, не выказывали ни малейшего признака страха. Они сгибались под тяжестью измельченных волокон, по колено проваливаясь в тростниковую мульчу. Для каждого шага требовалось высвободить одну ногу и снова глубоко понизить ее в горячий компост, затем перенести вес тела вперед и проделать то же самое с другой ногой. Тейшейра хотел было спросить, с какой целью воздвигается этот компостный монумент, как вдруг начались беспорядки. Четверо человек, судя по оружию — надсмотрщики, гнались за пятым вверх по склону Холма, и все пятеро карабкались как безумные и кричали на языке, которого он не понимал. У двоих надсмотрщиков при себе были веревки, и на глазах у Тейшейры они догнали преследуемого и повалили ударом в висок, на секунду заставив его замолчать. Потом тот закричал снова, и Тейшейра заметил, что умоляющие нотки в голосе пойманного сменились ужасом, когда он увидел веревки. Надсмотрщики вмиг связали его и, ухватив за лодыжки, поволокли его, как бревно, выше по склону и в сторону.

— Воровство, — в порядке объяснения сказал Перу.

Та группа быстро скрылась из виду, но он уже продвигался влево, огибая основание Холма и понукая свою лошадь, чтобы та проехала сквозь цепочку носильщиков, которые не замедлили шага, даже не подняли взгляда на неожиданную помеху. Когда Тейшейра снова их увидел, двое надсмотрщиков рыли яму высоко на склоне Холма, опустившись на колени и выгребая гниющие стебли голыми руками. Потом все четверо просто перевернули беглеца вниз головой и опустили в яму, так что снаружи остались одни ноги. Хотя тот был связан, Тейшейра видел, с каким неистовством он сопротивляется. Потом надсмотрщики стали хватать охапки пульпы, бросать их в яму и утрамбовывать ногами. За минуту, не больше, они управились, и теперь виднелись только икры и ступни их жертвы, высовывающиеся из склона Холма. Цепочка рабов-носильщиков, как и прежде, продолжала карабкаться кверху, но теперь надсмотрщики направляли их по новому маршруту, крича и неистово размахивая палками, точно пришли в возбуждение от совершенного ими. Тейшейра видел, как первый носильщик бросил свой груз там, где был погребен вор, затем еще и еще один… Он осознал, что Перо подскакал к нему и стоит рядом.

— Что он украл? — спросил он без выражения.

— Сахарный тростник. Так обычно бывает. Они едят его, видите ли… Вы должны понять, дон Жайме, прежде чем осуждать дона Фернана, вы должны понять, что эти люди ценны, что это не жадность, нет, ему не жалко нескольких стеблей тростника…

— Сколько их там погребено? — спросил Тейшейра, по-прежнему глядя вверх. Вор уже исчез под растущим холмом отходов.

— Вы должны выслушать меня, дон Жайме. Когда дон Фернан приехал сюда, здесь ничего не было. Совершенно ничего. Я видел его… Я видел его однажды. Он опустился на колени, это было неподалеку отсюда, он вот так сложил руки, словно для молитвы, но потом посмотрел вниз, на землю, и погрузил в нее руки, он распахивал ее в тот день голыми руками, и все, что вы здесь видите, построил он, теми же руками, теми же самыми нежными руками, а теперь король, которому он здесь служил, хочет отменить его контракт и прислать сюда своего представителя, чтобы все это забрать, все это разрушить…

Перу бубнил и бубнил. А Тейшейра устал, ему было не по себе. Он не хотел ничего слышать. Значит, Меллу боится его, принимает за шпиона Маноло. Чтобы «Ажуда» оказалась здесь лишь в качестве баржи для перевозки зверя, умирающего на ее палубе? Нет, конечно, Меллу ни на мгновение не поверит в такую нелепость. Тейшейра повернул свою лошадь. Перу, этот защитник безумца, держался с ним рядом, продолжая говорить нервным, срывающимся голосом. Тейшейра предпочел слушать широкое, не знающее границ пение негров, предпочел внимать ритму, не знающему сбоев, что заполнял и отягощал собой воздух. Только когда они миновали негров, он заметил, что их лошади шагают в такт этому ритму.

— …Жуан Афонсу де Авейру, плантатор в Гато, что возле Бенина, дон Валентин Коэлью и дон Фернанда да Монторойю, торгующие с мани Конго, дон Руй Мендеш де Мешкита, капитан «Пикансу», и дон Дуарте Алема, его лоцман. Я сам, губернатор, вы и дон Франсишку…

Они ехали шагом вдоль множества больших бараков, в которых не было ни души. Что-то в перечислении Перу кольнуло Тейшейру, но он не понял, что именно. Он попросил повторить, на этот раз слушая внимательнее.

Когда они добрались до форта, Перу велел слугам принять лошадей, после чего исчез вместе с ними. Тейшейра сел на террасе и бегло перечитал письмо Переша, удовлетворенно кивая, когда подтверждались его подозрения. Он стал думать, как может быть устроена эта встреча, о которой такими косвенными намеками дал знать человек, находившийся в тысяче лиг отсюда, потому что она, эта встреча, должна была состояться сегодня, на «банкете в их честь», чем бы два этих события ни обернулись. Распростертая перед ними бухта выглядела безветренной чашей с гладкой желеобразной водой, «Пикансу» и «Ажуда», казалось, увязли в ней. Холма отсюда Тейшейра не видел, но картина погребения заживо все еще стояла у него перед глазами. Он гадал, сколько других таких жертвоприношений предшествовали нынешнему. И кому приносились эти жертвы? Меллу? Богу? Собственно зловонному гниению? Он отогнал эти мысли: от них не было толку. Потом на бухту пали вечерние тени, и на «Ажуду» тоже, и на сооружение на ее палубе, внутри которого умирал Ганда.

В тот вечер гости прибывали парами: Жуан Афонсу де Авейру и дон Фернан де Меллу, плантатор и губернатор, стояли снаружи форта, чтобы приветствовать своих гостей. Сначала его самого и дона Франсишку, затем работорговцев, дона Валентина Коэлью и дона Фернанду да Монторойю, а последними — дона Руя Мендеша де Мешкиту, капитана «Пикансу», и дона Дуарте Алему, его лоцмана. Они ели каплунов, приготовленных на вертелах над ямой-очагом рядом с террасой, где они сидели. Позади каждого из них стояли негры, обмахивая опахалами всех восьмерых, которые, усевшись за стол, принялись сдирать с костей горячее мясо и слизывать с пальцев жир. Пили они сладкий ром, который, по словам дона Фернана, был изготовлен на острове.

— Жаль только, что мы им не торгуем, — сказал он. — Вы не могли бы продавать такой товар в Антверпене? — Вопрос был адресован Мешките.

— Сахар, — сказал капитан «Пикансу». — Сахар — в Антверпен, а рабов — в Мину. Мы возим только эти грузы. — В голосе его слышалось недовольство.

Работорговцы, сидевшие по обе стороны от Тейшейры, заерзали и нахмурились.

— Очень скоро все наладится, — сказал тот, которого звали Монторойю. — Такое положение не может быть вечным.

— Какое именно? — вмешался тогда дон Франсишку, и на мгновение показалось, что Монторойю продолжит. Его оборвал Меллу.

— Спрос, — сказал он, грохнув кулаком по столу. — Это сердце торговли. Нет спроса, нет и торговли. В Эдемском саду никто не извлекал выгоды, верно? Я помню время, когда хорошего здорового раба можно было получить за три тазика для бритья и ржавый нож. Все в прошлом, друзья мои. Негры вероломны, а мы вдали от дома.

Последняя фраза прозвучала как трюизм, знакомый всем остальным, и все, кроме Авейру, заулыбались.

— Их вероломство ничем не отличается от нашего, — сказал он. — Просто теперь они знают цену этой торговли. Или знали.

— Знали? Положение? Что еще за положение?

Тейшейра видел, как прилила кровь к лицу дона Франсишку, и понимал, что внутри тот взвинчен соответственно этому.

Авейру ответил ему спокойно.

— Они остановили торговлю, — просто сказал он. — Я надзираю за факторией в Гато вот уже тридцать лет. Тамошний оба, то есть король, продавал мне своих рабов. Но вот месяц назад он прекратил торговлю, затем отказался со мной встречаться, а потом, неделю назад, меня выволокли из кровати, бросили в каноэ и повезли вниз по реке, к морю…

Здесь он остановился и недоуменно распростер руки. На лине его, однако, удивления не было.

— То же самое творится ниже по побережью, в Мпинде, — сказав Монторойю. — Мани говорит, а конголезские негры повинуются. Около месяца назад. С тех пор — ничего. И мы ничего не можем с этим поделать.

— Не будьте так уж категоричны, — сказал Коэлью. Он был моложе остальных и вел себя задиристее. — Есть еще Ндонго, да и другие места вверх по реке…

— Я не желаю этого слышать! — яростно вторгся в разговор Меллу. — Не желаю выслушивать человека, который собирается нарушить лицензию. Я не потерплю этого, Коэлью. Слышите меня?

На мгновение Тейшейре показалось, что эти двое сейчас вскочат и подерутся. Сидевший напротив него Алема, лоцман, не обмолвившийся за весь вечер ни словом, встревоженно переводил взгляд с одного на другого. Потом сквозь нарастающий жар перебранки прорезался голос Авейру.

— Перед тем как оттуда убраться, я поймал настоящего маленького пирата, — проговорил он спокойно, словно остальные были маленькими детьми, которые утихомирятся, если просто не обращать на них внимания. — Явился в Бенин как ни в чем не бывало, в татуировках с ног до головы: по-моему, настоящий старый lancado[60]. Я, конечно, слышал о нем и раньше. Десять лет, а то и больше пробыл в лесах на севере, торгуя с племенем варри. Не знал, говорит, что требуется разрешение… — У сидевших вокруг стола это вызвало недоверчивые смешки. — Так или иначе, — невозмутимо продолжал Авейру, — этот негодяй разбирается в работорговле и знает, почему она прекратилась: так он сказал.

При этом все замолкли и подались вперед, внезапно обратившись во внимание, — все, кроме Меллу. Тот откинулся на спинку стула, блуждая взглядом по столу. Уже слышал эту историю, подумал Тейшейра.

— Он был в деревне неподалеку от верховья Фермозу. Чуть больше месяца назад, примерно через пару недель после того, как прекратились дожди, туда пришел человек из какого-то другого племени, и в руках у него был джу-джу, что-то вроде священного посоха, — пояснил он вновь прибывшим. — Жители его приветствовали, всячески потчевали, а потом созвали собрание, на которое нашего lancado не допустили. Через несколько дней его разбудил человек, с которым вел дела, и велел убираться. Не успел он собрать свои пожитки, как явились другие — имейте в виду, хорошо знакомые ему люди, приставили ему к брюху копье и выдворили из деревни. Он оглядывается — а те запаливают его хижину со всем ее содержимым. Вот что он рассказал.

— Та же история, что и ваша, — сказал Монторойю. — Кроме человека с джу-джу.

Авейру кивнул.

— Я тоже так думал. Но потом вспомнил кое-что, что видел в первый свой год в Гато, в тот же год, когда был коронован тамошний оба. Там была обширная церемония, длившаяся много дней, — еда, питье маскарады и так далее. А потом, перед самым ее окончанием, прибывает какой-то малый и, как это ни странно, все прекращается. Весь город — а город там здоровенный, не меньше Лиссабона, — все окрестности просто застывают. Малый этот является в одиночку, входит в ограду обы, а когда выходит оттуда, оба уже коронован. Помню, при себе у него было странного вида джу-джу, точно такое, как описывал мой пират.

— И что, этот малый короновал обу Бенина? — недоверчиво спросил Монторойю.

— Насколько я помню, да. Потом я о нем спрашивал, но долгое время мне никто ничего не говорил. Собственно, они странно ко мне относились, если об этом вообще стоит упоминать…

— Значит, вы так и не выяснили, — сказал Монторойю.

Авейру фыркнул.

— Разумеется, выяснил. Под конец напоил одного, и он сказал мне, что тот малый был из какого-то племени, обитающего к северо-востоку от Бенина. Оно, если память мне не изменяет, называется эззери. Однако туда никто не ходит. Обе это не по нраву.

— Мани тоже, — сказал Монторойю. — К северу от Рио-душ-Камароньш. Замечали вы это?

Этот вопрос он адресовал Коэлью. Тот кивнул и сказал:

— Та же самая область, если только добираться туда с юга.

— Так что же они там прячут? Эти эззери? — вмешался Меллу. Никто не ответил. Он снова повернулся к Авейру. — Мы должны допросить этого вашего lancado. Куда вы его подевали?

— Эх, lancado — это вымирающая порода, — вздохнул Авейру. — В прежние времена мы назвали бы его настоящим pombeiro[61] и усадили бы вот за этот стол рядом с собой. Но это было так давно, а, дон Фернан? До того, как появились люди вроде Афонсу да Торреша с его «Контрактом на это побережье» и дона Кристобаля де Аро с его «Контрактом на то побережье», а также выданные им разрешения и те, кто их выдает, говорю это без всякого намерения кого-либо обидеть, — (последнее было обращено к Мешките), — и до того, как наш король о подписал договоры с подобными мани и оба. Когда-то каждый был просто человеком, а у каждого человека была своя цена, и ничего здесь нельзя было поделать. Давным-давно, как я говорил. Теперь все иначе.

Он взял каплуна со стоявшей перед ним тарелки и стал разрывать его на части. Тейшейра наконец понял, что плантатор пьян. Авейру забыл о заданном ему вопросе, и Меллу пришлось напомнить о нем.

— Ах да, lancado, — сказал он так, словно об этом начали говорить лишь только что. — Что ж, заниматься работорговлей без разрешения… Я повесил его на месте.

Тейшейра посмотрел через стол. Алема неотрывно на него глядел.

Тогда Меллу обратился ко всей компании:

— А давайте-ка споем?

Какое-то время они пели, потом вели праздные разговоры о погоде. Дон Руй рассказал забавные истории о плавании на «Пикансу» и изложил последние сплетни из Мины, находившейся примерно в двух сотнях лиг от острова, на материке. Потом он спросил у дона Франсишку о звере, который, как сообщали слухи, был погружен на палубу «Ажуды». Что это за зверь?

— Это такое чудовище, — сказал дон Франсишку. — И притом злобное. — К этому времени он тоже опьянел, и голос его звучал угрюмо и мрачно. — Оно жрет конину, — сказал он под конец, метнув на Тейшейру, сидевшего по другую сторону стола, взгляд, исполненный неприкрытого презрения.

Вскоре после этого банкет завершился, и торговцы вместе с Меллу скрылись в форте, а остальные пошли искать — кто пирс, у которого стоял «Пикансу», кто лодку, которая доставила бы их на «Ажуду». Дон Франсишку взял Мешкиту под руку и принялся рассказывать ему, как они прорывались из гавани Гоа.

— Два полных бортовых залпа меньше чем за две минуты! Недурно, а, дон Руй?

Капитан «Пикансу» вежливо кивал.

— Дон Жайме?

Это был Алема — он остановился и поджидал его, полный неуверенности. Тоже нервничает, заметил Тейшейра. На протяжении всего вечера он почти не прикладывался к своему кубку. Тейшейра как бы невзначай оглянулся, но на террасе теперь никого не было, кроме восьми негров, которые стояли позади них, пока длился банкет, и до сих пор не сдвинулись с места, обмахивая теперь восемь пустых стульев. Пьяная болтовня дона Франсишку стихла в ночи.

— Можете остановиться, — сказал он неграм.

Те переглянулись, но махать не перестали. Тейшейра покачал головой, затем повернулся к Алеме.

— У вас письмо от Переша, — сказал он и увидел, как по лицу молодого человека разлилось облегчение. Потом вернулась настороженность.

— Откуда вы знаете?

— В том письме, что у Меллу, ничего нет, как вам, вероятно, известно. — При этих словах молодой человек помотал головой. — Вас он упоминает как капитана «Пикансу», а дона Руя — как его лоцмана. Переш не делает таких ошибок беспричинно. Письмо у вас при себе?

Алема полез в куртку и вручил ему письмо.

— Если бы все было нормально, нас бы здесь давно уже не было, — сказал он. — При других обстоятельствах трудно было бы придумать причину для нашей стоянки.

— При других обстоятельствах? О чем это вы?

— Вы же слышали за столом. Мы ждем груза вот уже месяц. Рабов нет. И по всему побережью — то же самое. Раньше мы вставали на рейд в нескольких лигах от Аксима, чтобы принять на борт свежую воду и овощи. Цены в форте кусаются, так что… Это очень разорительно. Мы знаем тамошних туземцев, и они знают свое место. Но в этот раз — ничего. — Алема недоуменно пожал плечами. — Мы видели, что они наблюдают за нами с берега, но подплыть к нам они не пожелали.

Тейшейра аккуратно сложил и убрал письмо. Он отчасти слушал Алему, отчасти думал о словах, над которыми вскоре будет размышлять у себя в каюте. О словах Переша.

— Вы встречались с ним лично? — спросил он у лоцмана. — С Перешем, я имею в виду.

Тот помотал головой.

— Только с одним из его помощников.

— С Алвару Каррейрой?

— Имени он не называл. Он немного старше меня. — Затем Алема замолк и поспешно огляделся по сторонам. — Есть еще одно дело, — начал он быстро и негромко.

Они шагали по безлюдной извилистой тропе, которая постепенно распрямлялась, превращаясь в дорогу, ведущую вдоль берега к пирсам и тому месту, где они высадились. В нескольких сотнях шагов впереди шли Мешкита и дон Франсишку, причем последнего капитану каравеллы приходилось поддерживать.

— Дон Руй предпочитает об этом помалкивать, потому что если Меллу узнает, то поимеет все корабли, подходящие к этому побережью. — Он одернул себя и собрался с мыслями. — Это было на Риу-Реал. Мы заплыли слишком далеко вдоль берега и слишком далеко в устье реки. Мы увидели его, когда боролись со встречным ветром и шли на юг, видели только мельком — он был лигах в пяти или больше… В устье стоял на якоре корабль. Это было месяц назад. Потом я думал обо всех этих сегодняшних разговорах, об упадке торговли…

— И что? Здесь торгуют многие корабли, разве не так?

Тейшейра не мог распознать причин его волнения.

— Да-да, так оно и есть, — согласился Алема. — Но не там и не сейчас. Когда мы отплыли, «Берриу» и «Эшфера» все еще набирали команды. Мы первые в этом сезоне. Возможно, это капер, испанское судно, а может, даже французское, — последнее слово он произнес с ощутимым содроганием, — но все равно не понятно, почему они бросили якорь там.

— На Риу-Реал?

— Вряд ли это можно назвать рекой. Берег там — что-то вроде болота или затопленного леса, и это тянется на пятьдесят лиг. Тамошний народ — иджо, рыбаки. Но торговли — никакой. Ни золота, ни перца, малагетского или бесхвостого, ни рабов.

Теперь они почти вышли к берегу. Мешкита уже шагал по пирсу, который закрывал от них дона Франсишку. Алема объяснял Тейшейре, что устье Риу-Реал находится на равном удалении от мест впадения в море Фермозу и Камароньша.

— Если бы кто-то вздумал торговать с этими всемогущими эззери, то бросил бы якорь именно там, — сказал он. — Вы так не думаете?

Тейшейра кивнул, но теория лоцмана лежала в области догадок и предположений. Судно могло быть загнано туда ветром или же бросить якорь, чтобы взять на борт воду или рыбу у этих самых иджо. Ему до этого не было никакого дела. Его беспокоил один только зверь. Лоцман умолк.

— Вы хорошо справились со своим поручением, — сказал Тейшейра, когда они подошли к пирсу. — Я буду рекомендовать вас Перешу, когда с ним увижусь.

Казалось, это обрадовало Алему.

— Вы поплывете прямиком в Белен? — спросил он.

— Если будет на то Божья воля, — отозвался Тейшейра, постукивая по прижатому к груди письму. Воля Переша, подумал он.

Там они расстались, и Алема быстрым шагом пошел по пирсу к каравелле. Тейшейра проследил за тем, как он поднялся на борт, затем пошел дальше вдоль берега. Черная вода бухты обращалась в белую пену, когда набегала на берег и разбивалась о него, подсвеченная пробирающейся между туч луной. На ее фоне различались шесть высоких фигур, затем видна стала лодка, а в последнюю очередь, немного выше по берегу, он углядел распростертого на земле человека. Фидалгу громко храпел, подобрав колени к груди.

— Конина, — пробормотал он себе под нос. — Чудовище.

И притом злобное… Тейшейра постоял над спящим, терпеливо ожидая, пока во рту у него не соберется слюна, потом стал бесстрастно наблюдать, как она льется наземь. Негры смотрели на него.

— Забросьте его в лодку, — сказал он.

Приветствую вас, дон Жайме, еще раз.

Пишу вам второпях из Айямонте, где наше положение становится угрожающим по три раза на дню, а волны точь-в-точь такие же мощные, как те, с которыми вы сталкиваетесь в море, хотя и другого рода, — это все, о чем я могу вам поведать…


Слова Переша, его голос, его рука. В послании, которое он держал перед собой, Тейшейра ощущал присутствие этого человека.

«Ажуда» отплыла двумя днями позже, отремонтированная и пополнившая запасы провианта. Теперь, укрывшись у себя в каюте, он перечитывал это письмо, отыскивая намеки, ключи, все то, что мог упустить при первом торопливом прочтении в ночь устроенного Меллу банкета. Это было нечто такое, что можно было бы бросить в лицо дону Франсишку. Он слышал, как на палубе над ним кричат матросы. Через час они будут в открытом море; пока же судно стояло на якоре в заливе, он не мог доверять фидалгу, это должно произойти сейчас, прежде чем Гонсалу развернет их и они направятся на юг, чтобы поймать пассаты, которые вернут их домой. Не на юг, подумал он. На север. Не прочь от огромного континента, который они почти обогнули, но по направлению к нему… Разнообразием реплик дон Франсишку не отличался.

— Что? Вы посмели прийти ко мне и просить, чтобы, чтобы…

Он поднимал шум и ярился на глазах у всей команды, когда они стояли вдвоем на полуюте рядом с Эштеваном, который старался оставаться глухим и слепым к бредовым требованиям фидалгу и был полностью поглощен наивыгоднейшей установкой парусов. Их придется переустанавливать, лениво думал Тейшейра, когда дон Франсишку пыхал ему в лицо гневом, — ведь он все равно добьется своего.


Не буду повторять во всех подробностях, что заставило нас искать такой выход. Вы не одиноки — об этом я должен сказать вам в первую очередь, — хотя находитесь не в том обществе, которого я бы для вас желал. Все усилия, предпринимаемые мной в Айямонте, направлены на обеспечение безопасности новых владений нашего короля — как известных, так и тех, которые еще предстоит исследовать. Такова моя задача. Что касается ведения дел в Риме, то я хотел бы, чтобы вы по этому поводу не беспокоились. Нашим посланником там выступает Жуан да Фария. На него и на Вича, посланника Фернандо, возложена задача добиться согласия Папы по поводу договора между монархами, ибо Лев обещал дать его, но медлит, подтверждал свое согласие, но уклоняется от решительного шага. Булла прозябает в канцелярии Папского престола вот уже два года. Я уверен, что вам известна цена, которая требуется от нас, чтобы его святейшество протянул руку к чернильнице…


Зверь: он повторял это себе в последовавшие дни. Умирающее чудовище. И притом злобное… Он снова искал лицо того, кто, появившись у двери в его каюту, предупреждал его, — внимательно осматривал всех вахтенных, которые сменялись при каждом восьмом перевороте песочных часов. Матрос так и не появлялся. Он доверился Эштевану, но тот смог лишь сообщить, что в промежуток между появлением матроса в каюте Тейшейры и их высадкой на Сан-Томе пятнадцать человек умерли. «Возможно, он был в их числе», — сказал боцман, умолчав, что, по его мнению, тот матрос был плодом воображения, предвестником болезни, которой предстояло свалить Тейшейру. Возможно, дело обстояло именно так. Времени, чтобы обдумать это, рассмотреть со всех сторон и под разными углами, было предостаточно, потому что, пока корабль плыл на север, ветры, как и течения, были слабыми и встречными. Гонсалу, как всегда, сидел на полубаке и молча наблюдал за водой. Осем все дни проводил на палубе, порой помогая матросам управляться с канатами, так как на судне теперь не хватало рук, но по большей части посиживал возле клетки, в которую по утрам охапками просовывал сено — лишь затем, чтобы вечером выгрести его обратно нетронутым. Зверь не издавал ни звука. Каждый день, в разное время, не придерживаясь какого-либо порядка, Тейшейра перехватывал взгляд смотрителя и вопросительно взирал на него. Каждый день Осем давал все тот же бессловесный ответ, и тогда Тейшейра раздумывал, не пора ли поговорить о деле, касавшемся их обоих. Он жрет конину… Смотритель отворачивался. Возможно, завтра Тейшейра наконец спросит — а если не завтра, то в другой день. Но не сегодня.


Теперь сообщаю вам следующее: испанцы тоже ищут зверя, подобного тому, что находится на борту «Ажуды». Такое соглашение было достигнуто в ходе наших переговоров, и это соответствует нашему намерению развлечь Папу, одновременно постаравшись склонить его нашу сторону. По словам проницательного доктора Фарии, всякое соперничество Папу забавляет, а потому, будучи добрыми христианами, мы с испанцами изображаем соревнование с целью доставить ему некоего Зверя. Так что, дорогой дон Жайме, вы — избранный нами воитель. Надеюсь, что нарисованная мной картина поразвлечет и вас самого, потому что все дело к этому и сводится. В Айямонте я делаю набросок раздоров между нами и испанцами, и этот набросок раскрашивается нашим посланником в Риме, становясь таким похожим на правду, что его святейшество уже хлопает в ладоши и пощипывает лавры, которые мечтает водрузить на голову победителя. Но теперь, подобно статуе, сходящей со своего пьедестала и идущей, покачиваясь, среди всех наших забот — забот дона Маноло и дона Фернандо, моих и ваших, — воображаемое становится явью.


Он перечитывал это письмо ежедневно, или почти ежедневно, и теперь уже вызубрил его наизусть. Ему не давало покоя «подобие раздора» — ведь сам он, Тейшейра, оказался в совершенно противоположных обстоятельствах. А как насчет раздоров, которые не являются подобиями? — недоумевал он. Беззвучные, неосвещенные сражения… Как насчет них? Пятнадцать человек. Зверь: пожиратель конины. Осем слегка пожимал плечами, и это повторялось изо дня в день, пока наконец Тейшейра не уселся грузно рядом с ним, уже зная, что именно прояснится, и не удивился, когда это произошло, едва ли даже разозлился, — а стратегия Осема даже вызвала у него смутное восхищение, ибо Тейшейра понял, что недооценил своего соперника.

— Что будете делать, дон Жайме? — спросил его Осем после всео.

Он нервничал — Тейшейра никогда не видел его таким близким к испугу. Опасается кровопролития, подумал Тейшейра.

— Что я могу поделать? — прямо сказал он.

Что мог поделать любой из них? От животного воняло. Он вспомнил о матросе в гамаке — как тот открыл рот после осторожной подсказки Осема и как обдало его гнилостным дыханием. Тогда он отпрянул. Ныне это стало привычным. С другой стороны от грот-мачты распахнулась дверь каюты дона Франсишку. Осем снова скользнул по нему взглядом, но выражение его лица не изменилось.


Из Рима отплыл некий корабль — корабль, который возглавляет двое глупцов, нанятых для этой цели, и с помощью которого испанцы намеревались притвориться, будто настойчивы в своих намерениях. Теперь их посланник заявляет, что кораблем командует капитан-отступник, убийца и вор, добычей которого стал сам корабль и — обратите на это внимание, дон Жайме, как обратил на это внимание я, — у него имеется лоция, содержащая подробные указания для плавания вдоль Гвинейского побережья от мыса Пальмас до мыса Санта-Катарина. Корабль называется «Лючия», а головорез, занявший место капитана, выступает под именем Диего…


Там было много чего еще. Эти фразы прокручивались и прокручивались у него в голове, меж тем как текли дни, а Гонсалу вел их все дальше на север, к побережью. Должно быть, каравелла, которую мельком видел Алема, и была той самой каравеллой. А может, и нет. Может, она там, а может, уже уплыла. Может, это мираж, призрак — а может, действительно корабль, как «Ажуда», палуба которой раскачивалась у него под ногами. Эти возможности смешивались и сталкивались, поглощая связанных с ними людей.

Появился берег — темнеющая прорезь между морем и небом. Они держались в лиге или двух от него, и, чтобы плыть на запад, Гонсалу постепенно увеличивал длину галсов, борясь с преобладающими здесь слабыми западными течениями. Перед мысленным взором Тейшейры представал Ганда — тот снова топал и рычал, снова «с преизрядным тщанием» убивал свою жертву, а потом выискивал и втаптывал в палубу все что ни попадя, как то: гниющие фрукты, крыс, дрова, митру, накрахмаленные одеяния, груды скорлупы, ангелов, вырезанных из хрупкого желтого дерева, образуя изо всего этого огромную лужу крошева, месива, в которой он фыркал и завывал, молотя по ней своими столбообразными ногами. И во время самых неистовых его прыжков Тейшейра, как ему мнилось, успевал мельком увидеть другое животное, проскальзывавшее наружу только при самых резких ляганиях и корчах, заточенное в этой оболочке из кожи, безумно пляшущее там, внутри… Он зевнул и потянулся. Это, конечно, все чушь. Нет больше «неистовых прыжков». Нет и «корчей». Вонь усилилась, и он, скорее всего, обидел Эштевана, накричав на него, когда тот об этом упомянул. Это было то ли вчера, то ли позавчера.


…и мне вряд ли надо раскрывать вам глаза на то, какое последует кораблекрушение, если этот отступник добьется успеха, как основательно обратим мы судно в щепу, пусть и кажется, что оно находится слишком далеко, чтобы с ним можно было учинить подобное…


Нет, подумал Тейшейра, вам этого не потребуется. Если бы он мог встать и, преодолев все препятствия, загромождающие палубу, подойти к загородке на корме, взяться за парусину и оттянуть ее в сторону, представив Зверя на обозрение, как он это сделал на Сан-Томе…

Да?

Читая убористый почерк легенды, испещрявшей карту Гонсалу, он отслеживал Малагетский Берег, который затем делался Берегом Слоновой Кости, затем — Берегом Мины, затем — Невольничьим Берегом, а затем — берегом, вдоль которого они сейчас плыли, — извилистой темной лентой, разделяющей два сверкания — воздуха и воды. Здесь росли какие-то деревья, временами попадались песчаные пляжи, которые они различали только ночью, когда лунное сияние слабо освещало тяжелые белые буруны прибоя. На карте Гонсалу этот берег был никак не поименован. Осем теперь был настроен против Тейшейры. Каждый день приходилось напоминать ему о его обязанностях, следить, чтобы он просовывал в клетку охапки свежего сена и выгребал испорченное. В ответ на эти требования смотритель безучастно кивал, а исполнив их, тоже кивал, но теперь уже горестно.

Снова заняли свои места лотовые. Гонсалу подвел «Ажуду» ближе к берегу. Их голоса звучали так же размеренно, как и прежде, убаюкивая Тейшейру. Долгие часы по оба борта было свободно, но по мере того, как Гонсалу постепенно подбирался ближе, моряки снова начали выкрикивать глубину: восемь слева, восемь справа, потом семь и семь, шесть и шесть. Они были менее чем в полумиле от берега, который обратился в затопленный лес мангровых деревьев, корни которых высовывались из воды, а кроны порой сливались в непроницаемую чащу, подвешенную в воздухе на высоте пятнадцати футов. Вода здесь была не пресной и не соленой, но горьковатой. Иногда деревья выдавались далеко вперед, образуя зеленые пирсы. Иногда они отделялись от других, образуя маленькие острова или даже целые архипелаги, которые затем сливались друг с другом и снова становились берегом. В ветвях сидели цапли и чайки — время от времени они ныряли в стоячие воды и поднимались с рыбинами, извивающимися у них в клювах. Через пять дней плавания начали появляться другие деревья, вокруг которых порой на пятьдесят футов не было мангровых зарослей. После однообразия, которое предшествовало их появлению, эти деревья выглядели не от мира сего. Но по мере того, как корабль продвигался на восток, они появлялись все чаще и сделались более привычными. Однажды утром Гонсалу поднял через борт полное до краев ведро воды и объявил, что она пресная. Они держались от берега в трех или более милях, потому что впереди у них был мыс, выдававшийся из материка. Когда они обогнули его после полудня, оказалось, что они плывут вдоль берега, образованного островами мангровых деревьев.

Тейшейра, Гонсалу, Эштеван, дон Франсишку и все остальные столпились у поручня правого борта. Острова эти были прорезаны бесчисленными бухточками и проливами, извивающимися между группами мангровых деревьев, кроны которых иногда соединялись в воздухе, образуя мосты или затененные тоннели. Порой острова были так малы, что состояли из одного-единственного дерева, порой попадались целые леса. Корабль плыл вдоль этого странного берега более часа, прежде чем кто-то вскрикнул и показал рукой: в нескольких сотнях шагов впереди мангровые заросли неожиданно прерывались. Открывался проток, где между берегами, поросшими искривленными деревцами, текла широкая медленная река, впадающая в море. Они вошли в середину потока, а потом все матросы «Ажуды» замолчали, широко раскрыв глаза. В устье реки стоял на якоре корабль.

Это была каравелла, размерами меньше, чем даже «Пикансу», длиной футов в семьдесят, и оснащенная так же, как «Ажуда», хотя мачты у нее были ниже в два с лишним раза. Через несколько минут Тейшейра и дон Франсишку молча сидели бок о бок в баркасе, меж тем как шестеро матросов налегали на весла. Когда они приблизились, он увидел название «Санта-Лючия», выцветшей краской выведенное на носу. Тейшейра посмотрел на палубу в поисках каких-либо признаков жизни, но никого не обнаружил. Людей не было, если только вся команда не пряталась под палубой или в трюме. Вскоре баркас начал ударяться о его борт, и Тейшейра увидел, как напряглись ягодицы дона Франсишку, когда он перелезал через поручень. Донеслось ворчание, затем металлический лязг, который, видимо, издала абордажная сабля, нелепо зажатая меж его зубов и упавшая на палубу. Тейшейра, безоружный, последовал за ним. Моряки, сидевшие в баркасе, смотрели на него, не выказывая никакого желания присоединиться. Он не стал настаивать.

Полубак был всего лишь платформой, поднятой на фут над основной палубой. Там, поджидая его, стоял дон Франсишку. Тейшейра снял крышку с бочки с водой, принайтовленной к грот-мачте: почти полная, кишащая крошечными плавучими тварями. Они двинулись к корме, к единственной на корабле каюте, которая была встроена в полуют. Вся «Лючия» пропахла промозглой необитаемостью. Маленький стол, стул, две койки-рундука: воздух в каюте был затхлым. Дон Франсишку с грохотом откинул крышку люка.

— Они все забрали с собой, — сказал он.

Тейшейра глядел на то, как дон Франсишку неуклюже двигается в тесной каюте, на его широкую спину, на толстую шею. Шило, с помощью которого моряки зашивают паруса, вошло бы в эту плоть и едва ли оставило бы рану. Он был могуч и туп — наихудшее сочетание.

Они снова вышли на палубу. Бросившая якорь не более чем в нескольких сотнях шагов, «Ажуда» в сравнении с этим суденышком представлялась огромным деревянным левиафаном. Тейшейра запрокинул голову. Фок-мачту чинили: у самого верхнего рея различалось светлое свежее дерево. Паруса были аккуратно свернуты. Парусина выглядела новой. Дон Франсишку был занят тем, что втыкал свою саблю в палубу, затем, перегнувшись через поручень, он проделал то же самое с бортами «Лючии».

— Она вся прогнила, — сказал он; Тейшейра не ответил.

Вдвоем они подняли крышку люка и спустились в трюм. Внизу едва ли можно было распрямиться в полный рост, и они на ощупь пробирались во мраке, нагибаясь под бимсами, подпиравшими палубу. Зловоние, исходившее от водяного балласта, было нестерпимым. Там, где усохла конопать, меж досок прорезывались щели света. Тейшейра настойчиво пробирался вперед, нашаривая ногами случайные концы каната, незакрепленные доски, все, обо что он мог бы споткнуться. Огромная деревянная колонна прямо перед ним — это, должно быть, бизань-мачта. Обогнув ее, он обнаружил клетку.

Клетка была пристроена к кормовому шпангоуту. Толстые столбы упирались в палубу внизу и бимсы вверху. Три обтесанных бревна, квадратные в сечении, образовывали нечто вроде плинтусного окаймления, и от них вплоть до верхней палубы были крест-накрест набиты доски. В роли задней стены выступала переборка, отделявшая трюм от рулевой рубки. Фидалгу производил грохот, карабкаясь куда-то на другом конце корабля. Наконец он обратил внимание на то, что Тейшейра не производит ни звука, и подошел. Некоторое время они разглядывали сооружение, затем дон Франсишку ударил по одному из столбов своей абордажной саблей. Та в нем застряла.

— Прочная штука, — сказал он. — Для чего она, хотел бы я знать?

— Конина, — сказал Тейшейра.

— Что?

Оно жрет конину…

— Месть крестьянина, — сказал Тейшейра и увидел, как оцепенел при этих словах фидалгу, пораженный, вероятно, тем, что обвинение оказалось столь запоздалым и столь неприкрытым. — Чем вы воспользовались? — продолжил он. — Селитрой? Полынью? Вы рыцаря не смели убивать и потому коня его сразили…

— Не будь вы сумасшедшим, я бы прикончил вас здесь и сейчас. — Интонации фидалгу были размеренными, уравновешенными. — Ваш бред ничего не значит — ни для меня, ни для других. А коней убиваете вы, если припоминаете…

Тейшейра чувствовал, как набухает и сгущается его тревога, и не мог понять, что именно ее вызывает. Хотя вот эта клетка, пустая клетка… Может, он все еще болен, все еще не в себе?

— К чему бы мне было ждать, пока вы заболеете? — продолжал дон Франсишку. — Вы что, в самом деле воображаете, что я в одиночку спускался туда с бутылкой яда, как вы говорите? Думаете, что хоть кто-нибудь на корабле примет вашу сторону и встанет у меня на пути? Может быть, Осем? Дон Эштеван? Наш лоцман, чье имя вы грозились запятнать по всем Индиям? Матросы, чьи товарищи умирали, глотая свою кровь, чтобы вы могли прочесть письмо своего драгоценного патрона?

Был один матрос, подумал он, матрос, который приходил, чтобы меня предупредить. Но как его звали?.. А теперь он мертв. Дон Франсишку толкнул его и прижал к перекладинам клетки.

— Я мог бы заколотить вас в этой клетке, мы уплыли бы, и никто не сказал бы ни слова. Я мог бы отпилить вам голову и вышвырнуть ее за борт…

Тейшейру подташнивало; воздух в трюме был зловонным и спертым. Лицо фидалгу маячило прямо у него перед глазами — сгусток теней, следовавший за ним, когда он пытался отвернуться.

— Но я не стану этого делать, — продолжал тот. — Я исполню свой долг и доставлю вас целым и невредимым к вашему возлюбленному дону Перешу. При мне останутся мое глупое крестьянское лицо и потрепанная одежда. Я буду повиноваться вам, и меня не в чем будет обвинить. Но что будет с вами, надутый придворный, с вашими цветистыми фразами и пустой клеткой? Что с вами тогда станется?

Он оттаскивал его от клетки и толкал на нее снова, с каждым разом все сильнее. Тейшейра не сопротивлялся.

— Зверь издох, — прошипел фидалгу. — Он гниет

Снова оказавшись на борту «Ажуды», Тейшейра спустился вниз. Он не мог смотреть на то, что, как он понимал, должно было последовать. Из своей каюты он слышал, как дон Франсишку кричит на матросов, организуя из них бригаду, которая первым делом снимет и свернет парусину, а затем пустит в дело молотки и гвоздодеры. Раздались стук и скрип гвоздей, вытаскиваемых из дерева. Гулкий грохот, эхом раскатывавшийся по всему судну, — это, должно быть, укладывались в неровные штабели столбы и доски, готовые к отправке в трюм. Последовала тишина — или же то, что последовало, было тихим. Он вспомнил, как Осем рассказывал ему, что смазывает шкуру зверя ланолином. Тот, должно быть, плавно скользил сейчас по палубе. Неожиданно раздались голоса матросов, и к ним присоединился голос дона Франсишку, перекрывающий все прочие: «Раз-два… взяли!»; пауза, в течение которой он удерживал дыхание, закрыв лицо руками, затем — громкий всплеск и наконец радостные возгласы команды — громкие, долгие, звучавшие для Тейшейры язвительной насмешкой.


По словам добрейшего доктора Фарии, его святейшество намечает турнир, состязание, чтобы проверить легендарную враждебность этого «Ганды» к слону. Об этом сообщают многие писатели, дон Маноло уже обеспечил его первым из этих зверей, и приготовления продолжаются. Наш Папа полон решимости. Не забавляет ли вас это, дон Жайме? Так же, как это забавляет меня?


В сумерках пришел Осем, чтобы вытащить его из каюты на палубу. Тейшейра лежал на койке, стиснув в руке письмо. Какое-то время оба молчали.

— Ганда издох спустя два дня, как мы отплыли от Сан-Томе, — сказал наконец туземец.

Он кивнул, но ничего не сказал в ответ. Слышно было, как на палубе вверху разговаривают дон Франсишку и Эштеван.

— Вы не хотели ничего слышать. — Это прозвучало почти извинением. Он снова кивнул.

— Он разлагался, в нем завелись черви…

— Знаю! Я знал об этом!

Разговор наверху внезапно оборвался. Дон Франсишку рассмеялся. Оба прислушались к этому смеху.

— Среди раджпутов, моего народа, — сказал Осем, — к телам относятся крайне пренебрежительно. Я имею в виду, когда они умирают. — Он полуулыбался, говоря негромко, как бы с самим собой. — Обычно мы их сжигаем или бросаем в реку. Та часть, которую вы называете душой, все равно возвращается, иногда в виде камня, жабы, птицы… В виде чего угодно. Все зависит от удачи — или от того, какую жизнь ты вел перед смертью. Более умудренные, чем я, знатоки оспаривают последнее положение и, сами понимаете, смотрят на это иначе. Возможно, Ганда вернется к вам, дон Жайме. В виде рыбы, или ящерицы, или, может быть, даже человека, с которым вам предстоит повстречаться.

— Но вернется ли он в виде самого себя? — таким же тоном спросил Тейшейра. Он сбросил ноги с койки. — Отмечалось ли когда-либо подобное вашими умудренными знатоками?

— О таком я не слышал, — сказал, поразмыслив, Осем. — Но это возможно.

Тейшейра поднялся на палубу. Труп держался на воде в нескольких сотнях шагов от «Ажуды», по ее левому борту. Из воды выдавались его ноги и раздувшееся брюхо — насест для стервятников, которые опускались небольшими стаями и клевали плоть зверя, хлопая крыльями и хрипло покрикивая друг на друга.

— К утру течение унесет его прочь, — сказал Осем.

Он отвернулся и взобрался по трапу на палубу полуюта. Дон Франсишку, Эштеван и Гонсалу удивленно подняли головы при его появлении. Он уселся, и с минуту никто ничего не говорил. Это неловкое молчание нарушил Эштеван. — Когда отплываем? — спросил он.

— Отплываем? — негромко воскликнул Тейшейра. — Мы же только что прибыли!

— Дон Жайме, мы понимаем, как вы разочарованы, — мягко сказал Гонсалу. — Ваша миссия…

— Именно так, моя миссия. Полагаю, дон Франсишку так же хорошо, как и все остальные, понимает, в чем состоит моя миссия, не так ли, дон Франсишку?

— Готов повиноваться вашим приказаниям, — ровным голосом сказал фидалгу.

— Все мы готовы, — сказал Эштеван. — Но, видите ли, дон Жайме, наши припасы ограниченны. Погода может перемениться, и тогда нас выбросит на мель…

— Выбросит на мель? Думаю, друг мой, вы путаете январь с августом. А что до припасов, то мы стоим на якоре в устье пресноводной реки, которая, если мне не изменяют глаза, изобилует рыбой.

Он переводил взгляд с одного лица на другое.

— Мы остаемся здесь, — сказал он с неожиданной властностью. — Остаемся, пока не вернутся негодяи, чье судно бросило здесь якорь перед нами.

Его тон заставил всех замолкнуть. Гонсалу и Эштеван переглянулись.

— А если они не вернутся? — спросил последний.

— Мы остаемся, — снова сказал он.

На этот раз оба посмотрели на фидалгу, чье лицо на протяжении всего разговора оставалось непроницаемым.

— Так что, дон Франсишку? — раздраженно воззвал к нему Эштеван. — Вам нечего на это сказать?

— Совершенно верно, дон Эштеван, — ответил тот. Он обращался к боцману, но взгляд его был устремлен на Тейшейру. — Если дон Жайме приказывает остаться, мы остаемся. Говорить здесь больше не о чем.

Тейшейра встал и вернулся к себе в каюту. Лежа на койке, он слышал, как на палубе возобновились негромкие разговоры. Те трое перешептывались до глубокой ночи, но смеха больше не было.

На другой день Ганда все еще оставался недалеко от корабля. С его ног свисали лохмотья мяса и кожи, и он, облепленный стервятниками, покачивался на волнах и дрейфовал по собственной причудливой траектории, то приближаясь, то удаляясь, но все время оставаясь в пределах видимости с «Ажуды». В последующие дни птиц стало еще больше: к остроклювым белым цаплям и чайкам присоединились цапли серые, а как-то раз объявился коршун: он унес одного зазевавшегося стервятника, но выронил свою добычу среди мангровых деревьев. С неба, лениво хлопая крыльями, спустились два ястреба, вскрыли желудок и обжирались до тех пор, пока не утратили способность летать. Стоя на шканцах, Тейшейра наблюдал за тем, как свежуют и обдирают труп. От ног Ганды остались одни только кости, украшенные гирляндами хрящей, а брюхо сделалось гигантской разверстой раной, черной от запекшейся крови и продуктов разложения. Река должна была бы вытолкнуть Ганду в море. Тяжесть костей должна бы утянуть его на дно. Когда труп обнаружили акулы, вокруг забурлила и вспенилась вода, но он по-прежнему оставался на плаву — зловонный, в клочья изодранный остров, неуничтожимый, никуда не плывущий.

— Здесь нет реки, которая могла бы его «вытолкнуть», как вы выражаетесь, — отрывисто сказал ему Гонсалу, когда любопытство вынудило его наконец спросить об этом. Тейшейра счел его тон пренебрежительным и собрался было уходить, но лоцман заговорил снова. — Здесь, скорее, имеется течение, проходящее вдоль кромки устья и такое слабое, что его едва ли можно назвать течением. Эта «река», как мы думаем, только из него и состоит. Но где-то там, позади, — он указал на многие и многие акры мангровых деревьев, тянувшихся в глубь суши так далеко, как простирался взор, — протекает река, и притом такая, подобной которой мы не видели ни во сне, ни наяву.

— Но разве это не ее устье? — упорствовал Тейшейра.

— Возможно, самый его краешек. Но само устье? Мы уже проплыли мимо ее устья — устья, удушаемого илом и деревьями, которые там укоренились. Это заняло у нас больше пяти дней. Подумать только, — теперь, казалось, он лишь смутно осознавал присутствие Тейшейры, — река с устьем в шестьдесят лиг шириной! Течение в ней, должно быть, сильнее, чем в Тежу. Штормы у одного берега, возможно, даже и не видны с другого…

Гонсалу глядел на низкорослые изогнутые деревья, как будто сквозь ветви и выступающие из воды корни мог различить этот громадный поток. Тейшейра посмотрел туда же, но его взгляд притягивала «Лючия». Где вы? — спрашивал он у ее исчезнувшей команды.

Той ночью тишина, обычно спускавшаяся на корабль и окружающие его воды, была нарушена странным звуком. Слабый крик, дикий и полный муки, пробудил спавшего на полуюте впередсмотрящего, тот поднял сначала дона Франсишку, а потом и Тейшейру. Они собрались на палубе, чтобы послушать, и вскоре обнаружили, что к ним примкнула добрая часть команды. Звук нарастал, потом вроде бы ослабевал, потом опять становился громче. Все переглядывались, недоумевая, что могло быть его источником, но не могли ничего различить во тьме.

— Животные? — предположил Эштеван.

Шум, казалось, окружал их со всех сторон, однако не приближался.

Рассвет все разъяснил, но поставил перед ними другие вопросы, более тревожные, чем те, что были измышлены в коконе ночного незнания. Небо на востоке посветлело, и из воды, подобно частоколу теней, появилась знакомая линия берега. Тогда стали различимы смутные очертания, дразнящие, плохо очерченные силуэты. Шум стал тише и прерывистее. Слабые завывания и блеяние. Матросы переглядывались, по-прежнему озадаченные. Очертания становились четче, но от этого понятнее ничего не стало. Их было больше двух десятков, а остальные предположительно находились на участках водного пространства, все еще укрытых в тени. Первым это увидел один из матросов. Он закричал, точнее, закричал бы, но его возглас уже обратился в икоту радостного изумления.

— Что? Что он говорит? — требовательно спросил дон Франсишку, но объяснение матроса было излишним — Эштеван тоже наконец понял то, о чем его глаза сообщали ему вот уже несколько минут, хотя разум отказывался это воспринять.

— О господи! — воскликнул он.

Они были и с левого борта, и с правого, и у носа, и у кормы, собираясь по двое, по трое, и головы их покачивались вверх и вниз, как будто они паслись; они испуганно мемекали. Моряки в изумлении оглядывались по сторонам. Их окружало стадо коз.

— А посмотрите-ка туда! — крикнул Эштеван и указал выше по течению.

Приближалась еще одна флотилия.

— Боже мой! — сказал дон Франсишку. — Свиньи!

И еще козы, и низкорослые быки, и целые стаи кудахчущих кур… Они были привязаны к плотам, сооруженным из переплетенных лозой стволов: древесина была легкой и настолько мягкой, что ее свободно продавливал большой палец. Вскоре вся открытая вода вокруг них заполнилась плотами разного размера — в зависимости от того, кто плыл на них: пассажиры блеяли, и рычали, и лопотали, и визжали. Проплыли гомонящие обезьяны на длинном плоту, затем — птицы с ярко-желтыми клювами, а выше по течению появлялась все новая и новая живность.

Спустили баркас, который засновал между этими плавучими платформами, цепляя их по две, по три, а затем буксируя к «Ажуде», где матросам не терпелось забить козлов и свернуть головы курам. Вскоре, однако, стало ясно, что они не в состоянии справиться со всем этим изобилием — плоты теперь начинали появляться и из зарослей мангровых деревьев по обе стороны от корабля. Команда довольствовалась наблюдением. Большая человекообразная обезьяна бесстрастно восседала, перегнувшись через поручень плота, и разглядывала лица тех, кто глазел на нее. Опрокинулся в воду сорвавшийся с привязи бык. Позже плоты сделались больше, на них, широко расставив ноги, чтобы устоять на качающейся поверхности, неподвижно стояли целые стада животных. Одна плохо собранная платформа ударилась о «Лючию» и разбилась на куски, обронив в воду гикающих бабуинов, которые частью утонули, а частью стали добычей барражирующих акул.

К заходу солнца этот поток вряд ли ослабел. Тейшейра смотрел на созданий, окружавших судно, затем в море, где на зыби покачивались два десятка голов или более. Быки, главным образом. Он повернулся на запад и прикрыл глаза ладонью, чтобы защитить их от огромного огненного шара, опускавшегося за горизонт. Неподалеку от берега среди эскадрона визжащих кабанов, приводя их в ужас, проплыла ящерица длиной с человека. Повернулся на восток: флот существ, плывущих на своих ковчегах.

— Его больше нет. — Позади него стоял Осем. — Вы ищете Ганду, дон Жайме. Он исчез.

Туземец был прав. Тейшейра бессознательно искал глазами труп.

— Откуда они берутся? — вслух высказал он свое недоумение. — Какой цели могло бы это служить?

Осем не отозвался. Его взгляд устремлялся вверх по реке, обшаривая покачивающиеся головы и туловища, которые плыли к ним даже и сейчас. Тейшейра увидел, что лицо смотрителя приняло странное выражение, которое не изменилось, когда тот раскрыл рот и обратился к Тейшейре рассеянным голосом.

— Я говорил, что это возможно, дон Жайме.

Он не отрывал глаз от удаленного одинокого плота.

Тейшейра посмотрел на плот, завладевший вниманием Осема, плохо видный на таком расстоянии, но по мере приближения становящийся все более различимым. Он выглядел более основательным, чем остальные плоты, и предохранялся от крена в ту или иную сторону двумя балками, напоминавшими маленькие каноэ. Кроме того, он был крупнее, предоставляя более чем достаточное пространство стоявшему на нем единственному животному. Некоторые из матросов смотрели теперь на него вместе с ним, а на полубаке, заметил он, застыли, как статуи, дон Франсишку и Гонсалу, устремив взгляды на ту же платформу. Затем этот плот проплыл позади «Лючии», двигаясь так медленно, словно волочил за собой якорь. Минута проходила за минутой, на «Ажуде» воцарилась полная тишина — все, кто был на борту, наблюдали. Тейшейра поймал на себе несколько встревоженных взглядов, брошенных украдкой, словно это происходило по его желанию, словно его потребность была буксиром, тянувшим к «Ажуде» это плавучее средство. Оно снова появилось из-за каравеллы. Потом животное подняло голову; силуэт его четко вырисовывался на фоне воды. Тейшейра почувствовал, что все его сомнения раскрошились в пыль. Он посмотрел вверх и увидел, что дон Франсишку уставился не на зверя, а на него самого, разинув от потрясения рот.

— Посмотрите! Посмотрите туда! — воззвал ко всем Эштеван.

Он указывал на балки, которые и в самом деле были маленькими каноэ, как понял теперь Тейшейра. Их обвивали толстые канаты — частью для того, чтобы крепить каноэ к плоту, а частью для того, чтобы удерживать на месте их содержимое, потому что, когда хитроумное сооружение приблизилось, Тейшейра увидел, что в каждом из узких каноэ было по пленнику: двое человек были связаны по рукам и ногам, двое караульных ворочались в своих будках, разделенные один от другого неподвижным зверем, воскресшим Гандой, который уделял внимания их акробатическим упражнениям не больше, чем извиваниям двух червей.


II. Ри - им | Носорог для Папы Римского | IV. И корабль плывет…