home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

Все заговорили одновременно. Кренч наклонился над Коминым, спрашивая, что с ним случилось. Питер Кохран вскочил, призывая к молчанию. Симон подался вперед, взгляд его был напряженным. Стенли положил нож и вилку. Руки его заметно дрожали. Он был бледен и покрыт потом. Комин рассмеялся.

— Вы не могли бы проделать это хорошо, — сказал он Биллу Стенли. — Питер мог бы. И Симон тоже. Но у вас не хватило мужества.

Стенли сказал:

— Я не…

— О, да, это сделали вы. Закрыв лицо, вы не могли закрыть все остальное. Я узнал вашу обувь, одежду, походку. Я узнал вас.

Стенли чуть отодвинул стул, словно собирался убежать от Комина, убежать от всех остальных. Он попытался заговорить, но не смог произнести ни слова.

— Да, все выглядит по-другому, когда приходится делать это самому, не так ли? — спросил его Комин. — Не столь приятно и чисто, как выписать чек. Вы сообразили, что можно промахнуться с первого раза? Вы должны были быть способны ударить лежащего человека. У вас должен был быть крепкий желудок и нервы, как у Башбурна. Может быть, с пистолетом вы сумели бы сделать это. Но не руками — не вашими собственными руками.

Кренч попытался спустить с его плеч рубашку, и Комин отдернулся. Встал Симон. Глаза его встретились с глазами Питера. Лицо Питера побелело. Внезапно он схватил Стенли за грудки.

— Ты сделал это, Билл?

Стенли сидел совершенно неподвижно, подняв взгляд на Питера. В глазах его стал разгораться огонек, делавшийся все ярче и злее, затем он внезапно отбросил руки Питера и вскочил. Казалось, грубое прикосновение разбудило его, как клич, освободивший все, что долгое время кипело в нем подспудно.

Он заговорил тихо, очень тихо, словно что-то сжимало его горло, не позволяя произносить громкие звуки.

— Да, я. И убери от меня свои руки.

Он отступил шага на два. За столиками все сидели молча, застыв с вилками в руках. Симон пошел было вперед, но Питер поймал его.

— Не делай пока ничего, — сказал он и обратился к Стенли: — Вахтенные журналы у тебя?

— Были у меня. Я их сжег. — Он переводил взгляд с Питера на Симона и обратно. — Добыть их было легко. Все вы были слишком возбуждены, думая, что теперь все у вас в руках. Их было только два — маленькие тоненькие книжицы. Я увидел их первым и сразу же сунул за пазуху.

— Ты сжег их, — сказал Питер, и Стенли кивнул.

— Я их запомнил. У меня хорошая память. — Он повернулся к Комину: — Ладно, продолжай. Скажи им. Ты с самого начала причинял мне неприятности. Я бы убил тебя на Марсе, только Питер остановил.

Комин сказал:

— И смерть Джонни не лежит на твоей душе тяжким грузом?

— Нет. Это дело рук Башбурна. Я даже не знал, что он здесь, пока не увидел его мертвым. Я уволил его после того, как он первый раз потерпел неудачу. Он потерял из-за тебя много денег, Комин, и обезумел. Я полагаю, он подумал, что может еще наверстать упущенное. Вероятно, он собирался шантажировать и меня тоже. Нет, Джонни не на моей совести.

— Я не понимаю, Билл, — сказал Питер, недоуменно глядя на него и медленно качая головой. — Почему? Мы всегда обходились с тобой честно. Ты стал членом нашей семьи, у тебя была важная работа, много денег — мы доверяли тебе. Я не понимаю…

Стенли рассмеялся. Смех его звучал неприятно.

— Член вашей семьи, — повторил он. — Придаток. Стена плача для Клавдии. Футбольный мяч для ее матери. Удобство. Добрый старый зависимый Билл. Но не Кохран — никогда, ни на одну минуту. У меня не было ни реального голоса ни в чем, ни реального интереса в корпорации. Все это принадлежало Клавдии. — Губы его скривились. — Клавдии!

Симон сердито сказал:

— Зачем тогда ты женился на ней? В свое время ты весьма стремился к этому.

— Для чего я женился на Клавдии? — спросил Стенли. — Ради денег. Я думал, что буду владеть ими, но между ней и этой старой летучей мышью, ее мамочкой… — Он прервал себя. — Ладно, я увидел возможность получить кое-что ценное и получил. Что в этом плохого? Спросите старого Джона, сколько раз он делал так, как он получил свой дворец на Луне.

Комин повторил свое первоначальное предположение:

— Вы могли бы сделать это лучше?

— Мог. Но, к несчастью, у меня нет способностей к насилию. Немногие из цивилизованных людей имеют их. — Он начал терять самообладание, затрясся, глаза его запылали. Комин подумал: до чего же непривлекательно выглядит незнакомый человек, потерявший контроль над своими эмоциями. Он почувствовал себя так, словно застал его без одежды.

Стенли снова повернулся к Питеру и закипающему Симону. Голос его немного поднялся, стал чуть выше, чуть громче.

— Комин заявил, что может сказать вам, где высаживался Баллантайн. Хорошо. Как вы помните, я читал вахтенный журнал. Я помню координаты не только планеты, ко и точного места на ней. Я знаю точное местонахождение урановых руд. Я знаю…

Питер прервал его:

— Мне кажется, мы найдем их, когда высадимся.

— Может быть. Но есть еще кое-что. Там — трансураниды, Я знаю также и о них. — Он сделал три-четыре резких шага к Комину. — Вы знаете все это, Комин? Вы можете рассказать им?

С минуту Комин молчал, затем медленно сказал:

— Стенли, вы жадный испуганный человечишко, но сейчас вы в безопасности. Вы победили. — Он взглянул на Питера. — Я думал, что смогу вывести его из себя, но это не удалось. Я не могу сказать вам, где высаживался Баллантайн. Я не знаю этого.

Питер глубоко вздохнул.

— Я надеялся, — сказал он, — но не рассчитывал на это твердо. Так что все в порядке. — Он взглянул на Стенли. — Ну?

Стенли пытался казаться твердым, но внезапно обретенная без боя победа почти лишила его мужества. Он сделал три попытки, прежде чем сумел выдавить из себя:

— Давайте не будем деликатничать. Для начала — я одержал победу, и вы ничего не сможете с этим поделать. Вы даже не можете убить меня, потому что все знания находятся в моей голове и потому, что вы будете нуждаться во мне на каждом шагу, как до приземления, так и после. Особенно после.

— Предположим, — мягко сказал Питер, — мы решим, что вовсе не нуждаемся в тебе. Предположим, мы запрем тебя и оставим пока в живых.

— Пожалуйста. Будет очень опасно и ужасно дорого обыскивать восемь неизвестных планет и их спутники, знаете ли. Наше топливо и припасы не бесконечны. Баллантайн подлетел лишь к одной планете и садился только раз. И мы не можем тратить силы, рыская по всей системе. Вы можете попытаться и даже добиться успеха, но без информации, которую я могу дать вам, вы никогда не найдете месторождения. Вероятно, вы даже не выживете. Там есть… препятствия.

Тень смерти, проплывшая по лицу Стенли, была более впечатляющей, чем любые угрозы, потому что была личной и непреднамеренной. И Комин вспомнил последний крик Баллантайна.

— Какова ваша цена? — спросил Питер Кохран.

— Высокая, — ответил Стенли, — но не слишком. Я хочу представлять интересы “Трансурановых руд Кохранов” и всего, что относится к ним. Пятьдесят один процент. Кохраны имеют достаточно, Питер. Нет причины, почему вы должны владеть также и этим.

Какое-то время все молчали. Брови Питера сдвинулись, у рта резко обозначились складки. Симон глядел на Стенли с холодной кровожадностью леопарда. Наконец Питер сказал:

— Что ты думаешь, Симон?

— Пошли его куда подальше. Кохраны никогда не нуждались в помощи таких свиней, как он.

Снова наступило молчание. Питер хмурился и размышлял. Пот выступил на лбу Стенли и медленно покатился по вискам, где бешено пульсировала жилка.

Питер задумчиво произнес:

— Мы можем выбить из него эти сведения. — Его взгляд скользнул по Комину. — Что вы об этом думаете?

— Я бы только наслаждался, — ответил Комин. — Но это большой риск. Все мы неопытны в таких делах, и вы можете убить его без пользы. Кроме того, это не поможет. Стенли может вывалить на нас кучу лжи, и мы не узнаем этого. Мы не можем проверить его. — Он немного помолчал и добавил: — Мне кажется, он переиграл нас.

Симон уставился на него со злобным протестом, но Питер успокоил брата.

— Все идет к этому, — сказал он. — Сто процентов или девяносто девять — небольшая разница, если мы вернемся назад, как Баллантайн. Хорошо, Билл, ты выиграл.

— Я хочу получить это в письменном виде, — сказал Стенли. — И с подписью.

— Получишь. А пока я собираюсь сказать все, что думаю о тебе.

Он говорил, и Стенли слушал. Когда он замолчал, Стенли сказал:

— Ты имел на это право, но теперь все. Больше я не желаю слышать подобное от любого из вас. Вы поняли?

Он, казалось, стал на несколько дюймов выше, его лицо стало спокойным и почти величавым. Он пошел к выходу, гордый человек, человек, добившийся успеха, когда Комин тихо сказал:

— Ты думаешь, что теперь Сидна упадет к твоим ногам?

Стенли повернулся и сказал:

— Не знаю, почему я не разбил тебе голову, когда имел такую возможность. Лучше закрой свой поганый рот.

— Что это? — требовательно спросил Питер. — О Сидне?

Комин объяснил:

— Он больше жаждет обладать ею, чем Клавдией.

Симон засмеялся. Он, казалось, нашел эту мысль настолько смешной, что не мог остановиться. Стенли, белый от ярости, пошел на него.

— Запросы Сидны не так уж высоки. Спроси у Комина. Можете узнать еще кое-что. Вам еще предстоит уважать меня. И Сидне тоже. Она не была бы так надменна, если бы не ее деньги. И вы все также. Можете думать обо мне, что хотите, но, клянусь богом, вы будете меня уважать!

Он дал Симону пощечину, чтобы прекратить его смех, затем выскочил из каюты так быстро и яростно, что Симон не успел ответить. Питер потянул брата в его каюту.

— Сдержи свой характер, — сказал он. — Мы и так уже достаточно взвалили на свой горб. Пойдем, нам нужно работать.

Они ушли. Люди за столом снова медленно принялись за еду, словно их ничего не касалось. Они не разговаривали. Они были слишком смущены случившимся и ждали, пока смогут собраться маленькой группой, чтобы обсудить все между собой. Кренч сказал Комину:

— Лучше позвольте мне осмотреть ваше плечо.

Плечо оказалось не так уж плохо, потому что мускулы Комина были тренированы и смогли защитить кости. Но ему следовало немного полежать.

К тому времени, как Комин смог снова пользоваться рукой, он был готов сойти с ума от бездействия, от неслышимого воя дрели, от неподвижности — время тащилось жутко медленно.

Он посмотрел на часы, но время не имело значения. Хронометры стали насмешкой. Земля осталась на годы и столетия позади, а звезда Барнарда не становилась ни больше, ни ярче. У экипажа начало расти чувство, что они потерялись где-то в пространстве и времени и не найдут дорогу назад. Возникали вспышки истерии, и у доктора Кренча было много работы. Один человек совсем сломался и был заперт в своей каюте, связанный.

— Мы все будем там, — пробормотал Кренч, — если скоро не найдем выхода.

— Мы уже готовы переключить двигатель, — сказал Питер. Лицо его было как слоновая кость, и он стал больше походить на старого Джона и на индейца, чем прежде. — Мы вернемся в нормальное пространство — завтра.

Он поколебался, прежде чем произнести это слово, бывшее лишь произвольным символом чего-то несуществующего.

Если сумеем, подумал Комин. В нем тоже сидел страх. Это был чуждый, доселе неведомый страх. Приходилось сидеть, ждать и думать, смогут ли они выбраться из этой ловушки.

Заговорил Стенли:

— Не волнуйтесь, Баллантайн и остальные проделали то же, что и мы, и они вышли из этого нормально. Они уже совершили это.

У него был теперь документ, подписанный и с печатью. О том, что случилось, он знал больше, чем остальные. Но даже он боялся. Он был словно присыпан серой пылью, его ободряющие слова были только словами и ничем больше. Никто ему не ответил. Теперь с ним говорили редко.

Ему не доверяли, не из-за его деловой этики, а просто потому, что не считали его мужчиной, кроме как по половым признакам. Он больше не был розовым и процветающим, но по-прежнему оставался исполнительным мальчиком на побегушках, носящимся по чужим приказам. Они знали способ, каким он одержал свою победу, и это не внушало никакого доверия.

— Как только мы выключим двигатель, — сказал Стенли Питеру, — я дам тебе координаты нашего места назначения.

Инженеры теперь приклеились к своим приборам. Шло время, или иллюзия времени, отмеряемая хронометрами. Люди бродили, ничего не делая, или сидели и обливались потом. Они уже прошли через это раз, и это было достаточно плохо. Но на этот раз было еще хуже. Комин почувствовал внутренность корабля как внутренность готовой взорваться бомбы. Красный глаз звезды Барнарда наблюдал за ними с экрана и не менялся.

Замигали смутные лампы. В каютах и коридорах зазвенел звонок. Первое предупреждение. Кренч закончил делать уколы.

— Все в порядке, — сказал Питер. — Все на своих местах. — Голос его скрежетал, как у старика. В рубке пилоты привязались к креслам, готовые принять управление. Мигали индикаторы, писк луча радара становился все выше и выше. На пульте управления горели, как звезды, лампочки. Инженеры были, как роботы, с застывшими глазами и покрытыми испариной лицами. Астронавигаторы были более стойкими.

Кто-то сказал:

— Что, если они ошиблись в расчетах? Что, если мы появимся прямо в звезде Барнарда?

Комин вернулся к себе в каюту и лег. Его тошнило. Хотелось напиться сильнее, чем за всю жизнь, но выпить было нечего. Он покатал медный привкус страха на языке и собрался с силами. Тусклые лампы все еще мигали.

Зазвенел звонок — второе предупреждение.

Комин ждал. Укол был поддержкой натянутым нервам, позволял легче перенести шок. У него не было чувства притупления. Он боялся, что шок придет, но еще больше боялся, что он не придет. Предположим, они не выйдут из этого пространства?

Тусклые лампы мигали. Это было трудно переносить глазам, нервам. Писк и визг двигателя был теперь почти слышен. Комин ждал, а время все тянулось и тянулось.

Что-то не в порядке, двигатель подвел, и они не вышли в нормальное пространство. Они будут вечно лететь и лететь в этом не-пространстве, пока не сойдут с ума и не умрут, и даже их смерть не остановит корабль…

Лампы перестали мигать. Они засветились ярким устойчивым светом, и затем зазвучало третье предупреждение, на этот раз не звонок, а сирена, чтобы не было никакой ошибки. Бешеный гул пронесся по кораблю, волосы Комина поднялись дыбом, на теле выступил холодный пот. Лампы погасили, и наступила тишина.

Тьма. Черное молчание могилы. Он напрягал слух, но не мог уловить даже мучительного ультразвукового визга двигателя. Голубые “ведьмины огни” вспыхнули на всех металлических поверхностях корабля, а затем началось: неуловимое скольжение, раскручивание и переворачивание охватило каждый атом тела и повлекло его в новом направлении. Комин попытался закричать, но так и не смог понять, удалось это или нет. На какое-то призрачное мгновение ему показалось, что он видит растворяющуюся ткань самого корабля, и что он больше не человек и вокруг него нет ничего реального. И затем его швырнуло в пустоту беспамятства.


предыдущая глава | Звездный путь (сборник). Том 4 | cледующая глава