home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Расшатывая некоторые устои марксистской теории

Вопросы, которые учитель задавал на кладбище «Реколета», привели нашу нервную систему в состояние шока. Я нападал на предпринимательскую элиту в лекционном зале в течение многих лет, но некоторые свои взгляды пришлось пересматривать. Я начал понимать, что система обманывала надежды всех, в особенности тех, кто больше всего способствовал ее укреплению. Она затрагивала интересы даже знаменитостей, и не только вторжением в их частную жизнь и понижением восприимчивости, но и тем, что их успех зачастую оказывался мимолетным.

Борьба за конкурентоспособность высасывала из них мозговую энергию до последней капли. Они тратили больше энергии, чем многие работники физического труда, были постоянно утомлены из-за чрезмерных переживаний. Они были победителями, но без трофеев, по крайней мере, духовного порядка.

В промышленном производстве стресс был наибольшим, поскольку шла настоящая война за низкие цены, усугубляемая государственными субсидиями, негативно влияющими на себестоимость продукции, что, в свою очередь, способно поставить предприятия где-то на другом конце света на грань разорения. К этому следует добавить отличия систем налогообложения производимых товаров и отличия в оплате труда работников в разных странах, равно как и так называемый демпинг (понижение некоторыми предприятиями цен на свои товары ниже уровня их себестоимости). Искусство выживания становится поистине омерзительным.

Состояние здоровья участников встречи было катастрофическим. Тридцать пять процентов из них страдали либо от болезней сердца, либо от гипертонии. Пятнадцать процентов болели раком, и кое-кому из них жить оставалось не более года. У тридцати процентов наблюдались депрессивные кризы, а у десяти — синдром паники. У шестидесяти процентов случались семейные конфликты. Девяносто пять процентов имели по три и более симптомов чисто психического или психосоматического характера; пять процентов из этой последней категории имели по десять симптомов.

В некоторых странах пролетариев все еще эксплуатируют. Однако же в развитых сообществах и в тех, которые находятся в процессе становления, где законы о труде справедливы, права человека соблюдаются. Наиболее эксплуатируемыми там являются работники умственного труда: управляющие, директора, предприниматели, лица свободных профессий, преподаватели, журналисты. Система, как трамбовочная машина, подминает под себя людей настолько, что многие ответственные работники уходят со своими проблемами домой и даже в отпуска. Работники с удовлетворительным жалованьем, не служащие на руководящих должностях, имеют время для друзей, на то, чтобы почувствовать аромат съестного, на то, чтобы расслабиться в конце недели, спать и просыпаться, не задыхаясь от навалившихся забот. Что касается руководителей предприятий, то для этой категории людей все перечисленное является недоступной роскошью. В прямом смысле слова «вассалы впервые жили лучше феодала».

Именно тогда я в полной мере осознал, почему учитель настойчиво повторял, что успех труднее пережить, чем провал. Успешный человек рискует превратиться в рабочую машину. Маркс и Энгельс перевернулись бы в гробах, если бы узнали, что окончательное развитие капитализма приведет к реализации социалистической мечты: предпринимательская элита погрязнет в хаосе, а рабочие обретут райские кущи. Впрочем, были и исключения. Проблемами рабочего класса стали потребительство, давление кредитов и расходы, превышающие доходы. Если исключить эти явления, то наивысшее развитие капитализма породило господство работников физического труда и эксплуатацию большой части тех, кто занимает руководящие должности.

Странная вещь: никто не интересуется статистикой, относящейся к этой новой группе эксплуатируемого населения. Казалось, что в эту группу входят люди сильные, самодостаточные полубоги, которые не нуждаются в поддержке, а еще меньше в мечтах. Они не были человеческими существами без границ, они были человеческими существами, укрывшимися в траншеях. Если не считать отдельных краткосрочных курсов лечения или периодических консультаций у специалистов-медиков, для них ничего не делалось. После лекции стало очевидным, что учитель очень хорошо знал то, что говорил, и то, с кем говорил. Единственное, чего мы не знали, — откуда это все ему известно. Как может какой-то оборванец хранить в памяти столько данных? Что это за человек, который чувствует себя одинаково непринужденно в кругу нищих и в кругу миллионеров? Откуда он?

Бартоломеу, увидев, как участники этой необыкновенной встречи признаются в том, что испытывают те или иные недуги, не сдержался. Он поднял руку и задал учителю вопрос:

— Шеф, эти бедолаги вот-вот протянут ноги! Давайте устроим складчину и поможем им.

Он, вероятно, подумал, что слушатели одеты так хорошо потому, что собрались на какой-то бал-маскарад. Впервые в истории современной цивилизации нищий назвал представителей финансовой элиты бедняками. Впервые пролетарий почувствовал себя богаче миллионеров того общества, в котором жил. В словах Бартоломеу было столько неподдельной доброты, что развеселились даже те, кто был печален. Слушатели переглядывались, улыбаясь. Они не проявляли неуважения к покойникам взрывами смеха, они тихо смеялись над собственным бедственным положением. Им нужно было купить множество грез, чтобы свести к минимуму проблемы со своей психикой.

Мало нам было ночных сюрпризов, но случился еще один, от которого у нас волосы встали дыбом. Из склепа, расположенного в четырех метрах от первого ряда собравшихся, вдруг вышла страшная фигура, голова которой была покрыта старым белым пиджаком, и жутким голосом прокричала:

— Я смерть! Пришла, чтобы забрать вас!

Это явление сценарием учителя предусмотрено не было, и он тоже испугался. Возникшая сумятица была так велика, что я впервые поверил в существование привидений. Мое сердце и, думаю, сердца других присутствующих бились так, словно хотели вырваться из груди. Что же это было?

Мы вышли из области разумного и попали в область ирреального страха. Кое-кто побежал прочь, но привидение одарило нас улыбкой и успокоило:

— Спокойно, ребята. Спокойно! Зачем впадать в отчаяние? Вскоре мы все заснем в месте, подобном этому.

Фигура сняла пиджак с головы. Это был Барнабе, черт бы его побрал! Бартоломеу и Барнабе, эта совершенно неуправляемая парочка, просто не могли не поставить собственный спектакль где бы то ни было. Горбатого исправит только могила.

Каждый раз, когда мы приближались к апогею воздержанности, нас непременно швыряло на самый негостеприимный уровень безумства. Они все портили. Если бы в прошлом они были моими студентами, я непременно добился бы их исключения. Однако, к сожалению, они нашли себе другого учителя, который ставил все, что у него было, на того, у кого почти ничего нет. Я никак не мог понять, как ему удается любить этих неисправимых кутил-весельчаков.

Заметив, что «аудитория» все еще напряжена, Барнабе извлек из кармана шоколадку и начал есть, обратившись к собравшимся со словами, которые тронули всех:

— Я много раз приходил на это кладбище пьяный и подавленный, чтобы подлечиться. Ведь живые люди редко разговаривали со мной, с презрением относясь ко мне как к чокнутому и безответственному алкоголику, а те немногие, кто снисходил до разговора, очень быстро переходили на ругань и дешевые поучения. Я удалялся вглубь этого кладбища и разговаривал с мертвыми. Здесь я оплакивал свою неправильную жизнь, говорил, что я несчастливец, что хотел бы начать все снова, но каждый раз терпел неудачу. Здесь я признавался в том, что являюсь отбросом человеческого общества. Здесь я просил прощения у Бога за свои пьянки, за свои недостойные выходки, из-за которых приходилось ночевать на городских площадях, потому что я бросил семью. И ни один мертвец ни разу не попрекнул меня за мои дурацкие выходки.

Предпринимателей взволновали откровенность Барнабе и та легкость, с которой он поделился тем, что чувствовал, что для их круга было большой редкостью. Необходимость открыться у них была, а вот возможности сделать это не было: нельзя показывать свою уязвимость, нельзя проявлять человечность.

Увидев, как Барнабе изливает боль своей души, Бартоломеу вновь появился на сцене. Он обнял его и попытался утешить в самой что ни есть непринужденной манере:

— Не плачь, Мэр. Мои грехи еще серьезнее. Я аморален.

— Нет, мои еще серьезнее. Я извращенец! — еще громче воскликнул Барнабе.

— Нет, мои ошибки неисчислимы. Я распутник, — возражал ему Бартоломеу.

— Нет, ты меня совсем не знаешь. Я безнравственный развратник!

И к вящему удивлению публики, они начали спорить, кто из них хуже. Предприниматели такого еще не видели. Они часто принимали участие в жарких спорах о том, кто из оппонентов лучше. Мы хотели прекратить эту эксцентричную перепалку, но боялись еще большего скандала. А Бартоломеу, желая показать, насколько он хуже, нетерпеливо заявил:

— Я испорчен, нечестен, лжив, не выполняю своих обещаний, не плачу по счетам, желаю жену ближнего своего. И, помимо всего этого, я украл у тебя деньги, когда ты был пьян…

Прервав колоссальный список проступков Бартоломеу, Барнабе с огорчением признал:

— Стой, стой, стой! Я согласен с тем, что ты самый крупный негодяй, которого когда-либо носила земля.

— Но, но, не раздувай, Барнабе! — огрызнулся Бартоломеу, которому новый титул не понравился.

Послушав эту перебранку, я, человек, который не помнил ни одной молитвы, не зная, как остановить их, посмотрел на небо и тихим голосом взмолился: «Боже, помилуй этих несчастных. Заткни им рот». Между тем предприниматели были в восторге. Им хотелось обладать такими же чистосердечием и раскованностью, какие эти два человека столь откровенно демонстрировали. Они годами и десятилетиями работали рядом со своими коллегами, но оставались закрытыми могилами, похожими на те, рядом с которыми они сейчас стояли. В профессиональном мире они жили вне коконов, в мире человеческой психики они были закрытыми сундуками, недоступными островами. Они даже не умели подставить плечо для того, чтобы кто-то мог на нем поплакать, скрывали свои чувства.

Учитель, к нашему удивлению, вместо того чтобы как следует отчитать спорщиков, похвалил их:

— Мои поздравления. Вы напомнили мне о моих собственных недостатках.

— Можете на меня рассчитывать, шеф, — отреагировал на поздравление Краснобай, поглядывая при этом на меня и пытаясь спровоцировать: — Эй, Суперэго! Учись у меня!

Я возмутился — здесь, на кладбище, где возмущение совершенно неуместно. «Ах, — подумал я, — как же я еще, в самом деле, несовершенен!»

Вслед за этим человек, за которым мы шли, рассказал очередную притчу. Он отметил, что многие животные имеют больше физических преимуществ и органов чувств, чем человек. Они лучше видят, слышат с невероятной остротой, лучше бегают, прыгают дальше и выше, ощущают более тонкие и далекие запахи, сильнее кусаются. Однако, несмотря на это, человеческий вид имеет более утонченный мозг, состоящий из ста миллиардов клеток. Такой мозг должен предоставить нам привилегию независимости, подвел итог учитель, спросив:

— Почему же наш мозг сделал нас такими зависимыми, особенно в младенчестве? Редко когда четырехлетний ребенок может выжить в одиночестве, в то время как многие млекопитающие и рептилии в таком возрасте уже не имеют никаких связей с родителями. Некоторые находятся на наиболее продуктивной стадии воспроизводства, а другие уже начинают стареть. Почему мы более зависимы, чем прочие виды, вопреки тому, что нам очень нравится независимость и влечет к себе индивидуализм? — вопрошал он, собираясь просветить своих учеников и предпринимательскую элиту.

Присутствующие затруднялись с ответом. Они не понимали, к чему клонит учитель, но и не зная этого, они проникали на рынок его идей, на склад его грез. Один престарелый предприниматель, старше семидесяти лет, как мне показалось, самый богатый из присутствующих, оттеснил меня в сторону и негромко сказал:

— Я знаю этого человека. Где он живет?

— Вы и представить себе не можете, — ответил я и добавил: — Думаю, что вы ошибаетесь.

— Нет! Я где-то уже встречался с этим человеком выдающегося ума.

Тут же другой предприниматель, лет пятидесяти, который три раза становился банкротом и всегда вкладывал деньги в акционерные общества, ответил на вопрос учителя одним словом:

— Обучение.

Учитель похвалил его.

— Превосходно. Обучение — ключ ко всему! Мозг сделал нас полностью зависимыми в младенчестве в связи с насущной необходимостью усвоения опыта, накопленного в течение жизни многих поколений. Этот опыт должен быть усвоен и ассимилирован через обучение. Он не передается генетическим путем. Образование незаменимо.

После этого учитель потряс участников собрания, предупредив их о последствиях ментальной эксплуатации, которой подвергаются они и которую, возможно, переносят на своих детей.

Он рассказал о том, что многие родители оказывают на своих детей давление, требуя, чтобы они соревновались, занимались до истощения, ходили на курсы, готовились к тому, чтобы выжить в будущем. При этом родители не понимают, что чрезмерное давление лишает детей простодушия, принижает значение ценностей человеческой жизни, блокирует изучение опыта, разрушает то гуманное, что в них есть. Сделав небольшую паузу, чтобы отдышаться, учитель открыл по слушателям пулеметный огонь вопросами, как делал это со мной, когда мы только познакомились.

— Знают ли ваши дети о ДТП, в которых вы участвовали? Знают ли, как вы вышли из этих затруднений? Знают ли они о ваших страхах и алогичных поступках? Известно ли им что-нибудь о вашей храбрости? Интересовались ли они вашими наиболее важными планами? Знакомы ли они с вашей житейской философией, с вашей способностью интуитивно чувствовать, анализировать, размышлять? А видели ли они когда-нибудь ваши слезы? Прошу прощения, но если они ничего этого не знают, то это значит, что вы готовите машины, которые будут использованы системой, а не человеческие существа, призванные изменить эту систему. Если они не знают, то это значит, что вы пренебрегаете фундаментальными мотивами, по которым наш мозг сделал их такими зависимыми.

Затем последовала фраза, которая некоторых участников лишила сна:

— Поставьте себя на тридцать секунд на место ваших детей и подумайте, какие надписи они сделают на табличках, которые однажды появятся на ваших собственных склепах.

Это предложение вызвало вихрь эмоций в душах собравшихся. Я не хотел бы увидеть, что на моей могильной плите напишет мой сын. Он меня так и не узнал. Я всегда от него прятался. «Как может некто, живущий на самом краю общества, оценивать образование? Чем он руководствуется? Какие тайны хранит?» — думал я.

Вслед за этими рассуждениями учитель, взяв их за основу, перенес огонь на главный объект своей критики.

Капиталистическая система принесла обществу невообразимые завоевания, но серьезно рискует взорваться изнутри менее чем через сто лет или даже через несколько десятилетий. Хотя и не по причине классовых противоречий, предсказанных Марксом, но по причине, которая кроется в ней самой, в ее сердцевине: она дает свободу владеть и выражаться, но не дает свободы быть самим собой. Развитие капитализма зависит от мучительной жажды получить желаемое, но не необходимое. Оно зависит от хронической неудовлетворенности ростом потребления. Если в какой-то определенный период человечество состояло бы только из поэтов, философов, скульпторов, наставников, духовных вождей, то произошел бы мировой коллапс ВВП (валового внутреннего продукта), поскольку в целом эти люди являются наиболее удовлетворенными и больше потребляют необходимое. Возможно, ВВП сразу же упал бы на тридцать-сорок процентов. Появились бы сотни миллионов безработных. Произошел бы самый большой в истории спад производства, возникли бы бесконечные войны и споры.

Эти аргументы привели слушателей в изумление. Деловые люди над этим никогда не задумывались. Но учителю не хотелось углубляться в детали триединой проблемы: образование, потребительство и неудовлетворенность. Он предпочел не распространяться на эту тему и сразу же превратил обстановку из напряженной в доставляющую удовольствие. Он начал продавать мечты о снятии напряженности:

— Возвратимся к симптомам, о которых я спрашивал. Я хочу задать еще один вопрос, и если вы ответите все вместе, я приглашу вас на открытие психиатрической лечебницы.

Слушатели тут же по-настоящему расслабились.

— Кто проявляет рассеянность? У кого проблемы с памятью?

Невероятно, но руки подняли почти все. Люди забывали свои обещания, элементарные сведения, номера телефонов, места, в которых что-то оставляли, имена знакомых.

— Некоторые настолько забывчивы, — продолжал учитель раскованно, — что кладут ключи от машины в холодильник, а потом ищут их по всему дому. — Слушатели засмеялись. — Самые забавные ищут очки, находящиеся у них на носу. Другие забывают имена коллег, с которыми работали многие годы. Некоторым из-за боязни ошибиться приходится постоянно переспрашивать их: «Как вас зовут?» Причем речь идет об имени, а не о фамилии.

Некоторые предприниматели подтвердили это. Думаю, что и мой учитель тоже знал об этом не понаслышке.

— Сеньоры, ваш элементарный дефицит памяти не служит поводом обратиться за врачебной помощью. Почему?

— Потому что у врача тоже дефицит памяти, — ответил господин в синем костюме и пепельно-сером галстуке в кремовую полоску.

Все слушатели посмеивались над тем, что существуют под постоянным стрессом. Они начали понимать, что дефицит памяти в большинстве случаев есть не что иное, как отчаянная попытка мозга оградить себя от лавинообразного потока тревожных опасений.

Бартоломеу поднял обе руки, показывая этим, что о нем позабыли.

— Шеф, почему я никогда не помнил имена моих тещ?

Группа не могла больше терпеть его бесцеремонности. Барнабе, который уже давно знал его, на этот раз ничтоже сумняшеся изложил собственное мнение:

— Краснобай был женат трижды, кроме того, еще имел сношения с семью женщинами. Времени на запоминание имен тещ у него просто не было.

Краснобай оглядел присутствующих и раскинул руки, прося понимания. Ему хотелось сказать: «Я никогда не говорил, что являюсь святым!» Да, на прекрасный цветок он не был похож. Ему, вопреки всем стараниям, так и не удалось притвориться нормальным.

Учитель попытался подбодрить его:

— Я выбрал тебя не за твои ошибки или успехи, а за то, кто ты есть, за твое сердце. Не за сердце в физическом смысле, а в духовном.

Потом учитель переключил внимание собравшихся на другое.

— Я тоже забывчив, Бартоломеу. Некоторые говорят мне: «Учитель, с моей памятью творится что-то ужасное». Я отвечаю: «Не переживайте, с моей творится нечто еще более ужасное».

Слова и дела, которым я стал свидетелем, снова сняли завесу с моих глаз. Я тоже был забывчив, но никогда не допускал, чтобы мои студенты проявляли забывчивость. Я был жестоким экзаменатором. Мне вспомнился Жонатас, блестящий полемист, который, тем не менее, не умел конспектировать то, что говорилось на лекциях. За это ему неоднократно делали выговор и я, и мои коллеги. Мы считали его человеком не в своем уме и безответственным, но, вероятно, на самом деле он был всего лишь непризнанным гением. Система исключила его из университета. Наше мнение было гласом системы. Мы выбрасывали в мусорный ящик образования перспективных мыслителей, не чувствуя за собой никакой вины. И только теперь, научившись покупать мечты свободного ума, я обнаружил, что если бы я расширил диапазон своих оценок интеллекта студентов, то смог бы ставить отличные оценки тем, кто путался во всяческих сведениях.

Этот анализ крайне расстроил меня. Я был нетерпим даже к собственному сыну. Жоао Маркос страдал легкой формой дислексии и отставал от своих товарищей. Я же требовал, давил, желая получить от него то, чего он дать не мог. Мне хотелось, чтобы он был выдающимся учеником, подчеркивая блеск моего собственного имиджа отца и профессора. В послании, которое оставят на моей могиле сын и мои ученики, наверняка не будет ни похвал, ни сожалений. Журема, похоже, поняла ход моих мыслей. Она тронула меня за плечо и тихо сказала:

— Как говорит Александр Грейам Белл, «если мы идем путями, уже пройденными другими, то придем туда, где они уже побывали». Если мы не продадим новых идей с тем, чтобы ученики пошли новыми путями, они, в лучшем случае, смогут прожить жизнь предпринимателей, вдребезги разбивших свои чаяния и мечты.

Предприниматели расходились по одному, внимательно рассматривая склепы, которые миновали. Некоторые вспомнили, что с шестнадцатого по девятнадцатый век бесчеловечная система покупала человеческие существа с черным цветом кожи, словно это были животные, бросала их в проклятые вонючие трюмы кораблей и везла их как рабов в разные места, как в Европе, так и в различных странах американского континента. Позади оставались друзья, дети, жены, свобода. Впереди их ждали ужасное будущее, боль, принудительные работы и неподконтрольная память о прошлом.

Сейчас создается впечатление, что система произвела на свет новых рабов с единственной разницей, заключавшейся в том, что этим рабам платят большие жалования и дают целый ряд привилегий. Позади у них остались дети, жены, друзья, мечты. Впереди ожидает сомнительное, непостоянное будущее в условиях конкуренции и вечной озабоченности, а также принудительный умственный труд. Как нам сказал продавец идей: история — это процесс циклический.


Продавец грез в храме финансов | Продавец грез | Дом ужаса