home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Яд социальной назойливости

Пока мы вели своего учителя к Европейскому виадуку, Бартоломеу приотстал от группы. Какой-то репортер пожелал взять у нас интервью, чтобы разузнать побольше о личности и намерениях нашего учителя. Заметив, что Бартоломеу замешкался, репортер отозвал его в сторону и предложил дать интервью. Бартоломеу пришел в возбуждение, не понимая, в какую опасную зону вступает.

Журналист начал с прямых вопросов.

— Правда ли, что мужчина, которого мы слушали, призвал вас следовать за ним, не обещая никакого вознаграждения и никакой безопасности?

— Да, — просто ответил Бартоломеу.

— Это правда, что вы живете под каким-то мостом?

— Не под одним. Мы живем под многими мостами и виадуками.

— Как это? Кто вы такие? За кем идете?

Не зная, что ответить, Бартоломеу, недолго думая, ляпнул:

— Мы? Мы — группа творческих людей.

— Лицедеи, художники, скульпторы? — допытывался журналист, решив, что имеет дело с эксцентричной группой артистов театра. Но ошибся.

Пребывая в веселом настроении, несносный Краснобай ответил:

— Нет. Мы специалисты по усложнению жизни.

И он разразился своим знаменитым хохотом, который был слышен за пятьдесят метров.

Журналист почувствовал себя уязвленным. Что же касается моего друга, то он был чистосердечен и находчив. Через секунду он уже давал пояснения своим словам:

— До сих пор мы лишь усложняли жизнь, а теперь у нас наступил сложный процесс разусложнения. Это нелегко, но мы достигнем своей цели.

Краснобай был преисполнен энтузиазма, ибо это интервью было в его жизни первым. Он чувствовал, как его влечет, хоть и не очень сильно, яд социальной назойливости.

— Но кто лидер группы? Чем он занимается? — продолжал спрашивать заинтересовавшийся интервьюер.

— Я не знаю, кто он такой. Знаю только, что он продает грезы, — простодушно ответил Бартоломеу.

— Продает грезы? Как это? Этот субъект не опасен? Он не сумасшедший?

Ученик посмотрел вокруг и, сделав широкий жест, ответил:

— Сумасшедший он или нет, я не знаю, знаю только, что он говорит, будто все мы живем во всемирном сумасшедшем доме. Шеф хочет перестроить мир, — говорил Бартоломеу, демонстрируя, какие невероятно великие цели ставит перед собой его учитель.

На самом деле учитель хотел заставить людей испытать жажду перемен, ибо только от них эти перемены зависят.

Совершенно сбитый с толку, щелкопер продолжал задавать вопросы:

— Что? Этот оборванец утверждает, что мы живем в глобальной психиатрической лечебнице? И вы в это верите?

— Не знаю, удастся ли ему изменить мир, но мой мир он меняет, — чистосердечно отвечал Бартоломеу.

— Вы анархисты?

Бартоломеу ничего не знал о движении анархистов. Ему не было известно, что Пьер Жозеф Прудон, идейный вдохновитель этого движения, возникшего в 19 веке, выдвигал тезис о построении нового общества, способного расширить права человека и освободить рабочих от эксплуатации промышленным капиталом. В этом новом общественном порядке, созданном организованными рабочими, люди относились бы к своим партнерам справедливо и развивали бы свои возможности. Анархисты не признают ныне действующее правительство, его законы и распоряжения. Они предпочитают жить под собственным управлением. Без опеки государства человек, по их мнению, был бы свободен.

Учитель не разделял основной идеи анархистов. С его точки зрения, человек, не руководствующийся конституцией и не подчиняющийся государственным институтам, творил бы кошмарные жестокости, уродовал бы права других людей, убивал, грабил, жил бы по своим собственным законам и демонстрировал беспрецедентную дикость. Не хотелось ему также, чтобы возрождалось движение хиппи, возникшее во время американо-вьетнамской войны. Чувство разочарования, охватившее молодежь из-за этой войны, породило крушение надежд, связанных так или иначе с государственными институтами. А это, в свою очередь, породило движение за мир и любовь, однако же без каких бы то ни было социальных обязательств.

Проект торговли мечтами, наоборот, был насыщен обязательствами перед обществом, в особенности в том, что касается прав человека, свободы и психического здоровья. Поэтому тем, кто решил следовать за учителем, он рекомендовал не отказываться от своих общественных обязанностей. И лишь отдельных людей, возможно, наиболее экстравагантных, он брал себе в ученики.

Бартоломеу не знал, что мы не анархисты. И хотя этот экстравагантный ученик не понял сути вопроса, он дал ответ из области наивной философии.

— Послушай, дружок, я понятия не имею, анархисты мы или нет. Что мне известно, так это то, что до самого последнего времени я не знал, кто такой я сам.

— А теперь знаете? — продолжал интересоваться интервьюер.

Ответ нашего друга окончательно поставил репортера в тупик.

— Теперь? Теперь я знаю еще меньше. Я не знаю, кто я такой и что я такое, ибо то, как я раньше себя представлял, оказалось неправдой. Сейчас я принимаю противоядие от того, кем я был, для того, чтобы стать тем, кем я являюсь сейчас. Пока я еще не понимаю, кто я такой, но я ищу себя. Понял, нет?

— Нет! — честно ответил репортер, в голове которого роились одни сомнения.

Бартоломеу радостно отреагировал на эти слова.

— Ого! Как здорово! Я думал, что только я не понимаю. Послушай, приятель, единственное, что я знаю, так это то, что раньше я падал каждый день, а сегодня поднимаю некоторых других, — сказал Бартоломеу и, пристально глядя в глаза репортеру, со страстью в голосе произнес: — А вам не хотелось бы войти в нашу группу?

— Мне — нет! Это дело для придурков, — категорически отверг предложение репортер.

Почувствовав обиду, Бартоломеу на этот раз ответил без присущей ему наивности:

— Ты, хмырь! Откуда тебе это известно? И кроме того, это так хорошо — быть сумасшедшим!

После чего Бартоломеу, проявляя полное неуважение к репортеру, пошел прочь с распростертыми руками, напевая своим пронзительным голосом отрывок из произведения Рауля Сейксаса, которое ему очень нравилось: «Я бу-у-уду прекрасным безумцем». Бартоломеу не простился с репортером, а вместо этого закричал: «Ах! Как я люблю эту жизнь!» — и двинулся вперед вразвалку, напевая: «Я бу-у-уду прекрасным безумцем». Он был вне себя от радости.

Журналист еще до интервью с Бартоломеу разработал для себя план и примерное содержание репортажа. Ему оставалось лишь уточнить кое-какие данные. На него давила предубежденность. Бартоломеу же испытал такую эйфорию от первого интервью, что полностью забыл о воздержании и решил пойти и отметить это событие — отправился в бар и надрался. Это был третий рецидив с тех пор, как его пригласили в группу, только первые два были менее глубокими. На этот раз он превзошел самого себя, и дело кончилось тем, что его вышвырнули на улицу.

Заметив его отсутствие, мы начали волноваться. Учитель предложил пойти за ним. Мы с друзьями, не обладавшие таким терпением, говорили друг другу: «Опять! У этого типа нет никакой совести». Час спустя мы нашли его почти в бессознательном состоянии, поставили на ноги, но стоять он не мог. Поняв, что у него размякли мышцы и отсутствовало желание идти, мы подхватили его под обе руки и повели. Димас подталкивал сзади.

— Потише, дружок… Буфер слабоват, — требовал он от Димаса заплетающимся языком.

Время от времени он издавал звуки, идущие откуда-то из живота, вместе с вонью; несло от него похуже, чем от какой-нибудь старой коровы. И при этом он даже подшучивал над нами!

— Мужики, извините за неисправную выхлопную трубу.

Очень хотелось отвесить ему хорошую оплеуху. Возникла мысль: «Нужно было покинуть мир академических идей, чтобы выслушивать откровения какого-то пьянчуги. Это просто невообразимо!» Я никогда не любил ближнего своего, если он не отвечал мне взаимностью. Без взаимности я вообще не считал его ближним. Сейчас я проявлял заботу о человеке, который мало того что не отвечал мне взаимностью, но еще и всячески досаждал мне. Последние тридцать метров нам пришлось буквально нести его на руках, так как он совершенно не мог идти. Ужаснее всего были его признания в любви к нам на плохом английском:

— I love you, мужики, I love you very much, much, much.

Вспотевшие и уставшие, мы заговорили хором:

— Заткнись, Бартоломеу!

Но безрезультатно. Просьба успокоиться лишь обостряла его застарелую патологическую страсть к болтовне. По дороге к виадуку он раз десять сказал, что любит нас. Возможно, он говорил правду, а может быть, его расположение к нам было сильнее, чем наше к нему. Когда мы дотащились до виадука, размякший пьянчужка попытался расцеловать нас в знак благодарности. Это было уже слишком. Мы бросили его на пол, постаравшись однако, чтобы он не ударился головой. Совсем обнаглев, он посмотрел на нас и произнес:

— My friends, это большая честь для меня, что вы несли меня на руках.

Совершенно потеряв терпение, мы обратились к учителю с серьезной просьбой:

— Отправьте этого типа в Общество анонимных алкоголиков. — При этом мы понимали, что без него группа лишится своей эксцентричности.

— Поместите его в какую-нибудь пси… пси… психиатрическую лечебницу, — взмолился Димас.

— Учитель, сколько можно ухаживать за ним? — поинтересовался Чудотворец.

Лучше бы нам было не слышать ответ учителя, поскольку он фактически подтвердил слова Бартоломеу.

— Носить его на руках — это привилегия.

Бартоломеу, хотя и был пьян, немедленно почувствовал себя привилегированной личностью.

— Вы слышали, что сказал учитель? Я вам не какая-нибудь мелкота, нет!

Говорил он почти нечленораздельно, хотя достаточно внятно для того, чтобы еще сильнее разозлить нас. Но продавец грез тут же добавил:

— Лучше нести самому, чем позволить, чтобы несли тебя. Лучше поддерживать, чем быть поддержанным.

Потом он сказал мне нечто такое, что в корне противоречило моим атеистическим убеждениям.

— Бог, сотворенный человеком, Бог религиозный беспощаден, непримирим, нетерпим к чужому успеху и предубежден. Однако Бог, который скрывается за кулисами театра жизни, добр. Его способность прощать неблагоразумна, она подвигает нас на то, чтобы переносить столько раз, сколько потребуется, тех, кто приводит нас в отчаяние.

Когда учитель говорил, его слова вызывали у меня сомнение. Я вспомнил собственное исследование текстов Ветхого Завета, и в моем воображении возник Бог жесткий, агрессивный и нетерпимый. «Где же тот самый добрый Бог? Где Бог терпимый, если Он принимал только народ Израиля?» — спрашивал я себя. Учитель, словно угадав, о чем я думал, ответил:

— Существование доброго Бога засвидетельствовано в стихах и прозе из уст Учителя Учителей. Оно было засвидетельствовано, когда Он назвал Иуду другом в момент его предательства. Оно было засвидетельствовано, когда Иисус, страдавший на кресте, взывал: «Отче, прости их, ибо не ведают, что творят». Он защищал тех, кто Его ненавидел, любил своих врагов, трогательно заступался за своих мучителей.

Слова учителя проникали в самые отдаленные уголки моего «я», выставляя напоказ то, что мне самому не хватает доброты. Мне никогда не было свойственно прощение. Я так и не простил своего сына за то, что он употреблял наркотики. С моей точки зрения, он пренебрегал тем блестящим образованием, что я ему дал. Я так и не простил мою жену за то, что она меня покинула. С моей точки зрения, она покинула одного из лучших мужчин в мире. Я так и не простил своего отца за то, что тот покончил жизнь самоубийством. С моей точки зрения, он совершил самое большое преступление, оставив меня, когда я был еще маленьким. Я так и не простил своих коллег-преподавателей, которые предали меня, хотя обещали свою поддержку на кафедре. Я называл их бандой трусливых завистников.

Совместные прогулки с учителем дали мне возможность прощать и спокойно выносить безответственного пьянчугу, сумасбродного любителя наслаждений. Как же я смог делать это, не предъявляя претензий? Для меня это было трудно, очень трудно. Но я начинал любить этого зубоскала. У Бартоломеу было то, что мне всегда хотелось иметь: оригинальность и твердое самоуважение. С социологической точки зрения, безответственные люди более счастливы, чем люди ответственные. Проблема заключается в том, что безответственные люди зависят от ответственных, которые носят их на руках.

На другой день интервью Бартоломеу начало давать свои плоды.

На первой полосе известной газеты была размещена фотография учителя со следующей подписью: «Психопат называет современную общественную систему всемирным сумасшедшим домом».

Журналист сообщал, что существует некий безумец, утверждающий, что человечество представляет собой гигантский сумасшедший дом. Но теперь, говорит безумец, этот сумасшедший дом не похож на мрачные, зловонные, холодные и темные психиатрические лечебницы прошлого. Он стал местом привлекательным, красивым, хорошо освещенным и полным различных хитроумных приспособлений. Превосходным местом для совершенствования наших безумств, чтобы они не мешали нам жить.

Он произносит свои речи в публичных местах, имея целью изменить образ мыслей людей. Никому не известно, откуда он пришел, но для того чтобы сделать из людей посмешище, он называет себя продавцом грез. Репортаж сопровождался фотографиями людей, следовавших за ним. Здесь же говорилось, что этот возмутитель спокойствия помешан, но вместе с тем наделен харизмой. Он просто мастер соблазна. В его сети попадают даже ответственные администраторы. За ним следует шайка простофиль, некультурных и необразованных. Репортер сообщал также, что этот человек не совершает чудес и не считает себя мессией, но что со времен жития в Иудее и Галилее человека Иисуса, наверное, еще не было умалишенного, который с таким бесстыдством норовил бы повторить его дела.

В репортаже ни разу не упоминались волнующие всех идеи учителя. Ничего не было сказано о необходимости диалога с самим собой, о вечном и бессознательном сне, на который обречены все компьютеры, об излишествах системы, которые приводят нас к ранней психической смерти. Репортер ничего не сказал о резком сокращении средней продолжительности духовной жизни. В конце репортажа журналист сообщал, что сопровождающие человека люди являются шайкой анархистов, угрожающих демократии и способных развязать волну терроризма.

Репортер смешал нашу жизнь с грязью. Диффамация была безапелляционной и не оставила камня на камне от нашего проекта. Мы были крайне удручены и чувствовали себя несчастными. Как мне казалось, никаких возможностей для продолжения деятельности не было. Гораздо проще было погрязнуть в вонючей жиже индивидуализма. В то время как мы тонули в болоте этой клеветы, на сцене в очередной раз появился учитель и попытался успокоить наше возбужденное сознание. Можно было подумать, что он столько пережил на своем веку, что такие пустяки его уже не волновали.

— Вспомните о ласточках. Мы не склонны превращаться в мифы, — сказал он и, обращаясь к истокам нашей слабости, добавил: — Никогда не забывайте, что нельзя служить двум хозяевам: либо мы продаем мечты, либо продолжаем заботиться о сохранении нашего общественного имиджа. Либо мы остаемся верными нашему собственному пониманию мира, либо склонны слушать то, что о нас говорят другие.

И учитель в очередной раз сказал, что мы вольны идти на все четыре стороны.

— Обо мне не беспокойтесь. Вы уже принесли много радости мне и многим другим. Я научился любить их и восхищаться ими — такими, какие они есть. Мне не хочется, чтобы вы рисковали своими жизнями. Так что будет лучше, если вы уйдете.

Но куда нам было идти? Нам уже не удастся стать «нормальными» смертными, слугами системы, людьми, морально уничтоженными убийственной социальной рутиной, специалистами по предъявлению претензий к жизни в ожидании смерти. Мы превратились в необычную семью. Эгоизм прошлого все еще был жив, но постепенно уступал место радости служить другим.

И мы решили остаться. В конечном итоге, если человек, более всех оклеветанный репортером, считал себя свободным, какой смысл нам заковывать себя в цепи? В течение дня мы начали понимать, что стрелок-репортер просто-напросто промазал. Его репортаж, вместо того чтобы привести к ликвидации движения, подлил масла в огонь, который это движение подогревал. Людям страшно надоело читать сообщения об убийствах, дорожно-транспортных происшествиях, изнасилованиях, кражах. В монотонном мегаполисе, соскучившемся по чему-нибудь новому, наш учитель превратился в общественный феномен.

Люди жаждали новостей, даже если в них речь шла о безумствах. Продавец грез стал местной знаменитостью, обрел такую известность, которой больше всего боялся. Начиная с этого момента за ним неизменно следовали папарацци, дежурные профессионалы, находящиеся в постоянном поиске «жареных фактов», порой раздувающие громкие сенсации.

Осознав, что он становится все более знаменитым, учитель недовольно покачал головой.

— Для того чтобы сотворить Бога, — предупредил он нас, — в атмосфере постоянных стрессов, достаточно совсем немного харизмы и способности к лидерству. Будьте осторожны, система кое-что дает, но кое-что и отнимает, в частности то человеческое, что в нас еще осталось.

Я понял, что учитель хотел этим сказать. Самый культурный народ земли, народ, представители которого в начале двадцатого века завоевали больше всего Нобелевских премий, в период социального кризиса возвел на престол Гитлера. Времена кризиса суть времена ожидания перемен — то ли к лучшему, то ли к худшему. Предупреждая нас о рисках, которые несет с собой власть, учитель говорил:

— Большинство людей не готовы принять на себя бразды правления. Власть пробуждает химеры, таящиеся в человеке под маской гуманности. Это химеры авторитаризма, желаний управлять, шантажировать и срывать аплодисменты. Власть в руках мудреца превращает его в ученика, а власть в руках глупца превращает его в диктатора. Если однажды в ваших руках окажется огромная власть, какие химеры выйдут из потайных уголков вашей души и возьмут под контроль ваше тело? — спросил нас учитель.

Этот вопрос поставил нас в неловкое положение. Когда я встал во главе кафедры, некоторые химеры действительно вышли из потайных уголков моей души и овладели телом. Я стал строгим, непреклонным и требовательным. Я понял, что человек узнается не по ласковым словам, не по добродушию или простоте в обращении, а лишь тогда, когда у него появляются власть и деньги.

Учитель рассуждал об этих сложных проблемах в такой манере, которая меня живо заинтересовала. Он одевался как нищий, но его речь свидетельствовала о том, что он не тот преподаватель, который обучает чему-то, не имеющему отношения к его собственной жизни. Можно было подумать, что у него самого было когда-то много власти. Но какой властью может располагать человек бедный, не имеющий счета в банке, не имеющий собственного дома и документов?

Некоторые религиозные люди начали высоко оценивать идеи, которые он высказывал, других же он сильно беспокоил. Бог был их собственностью. Они были теологами, знатоками природы Божественного. Жалкий бедняк, живущий под мостами маргинал не был достоин их внимания. Некоторые религиозные радикалы задавали себе вопросы: «Не является ли он пророком зла? Не является ли он антихристом, о пришествии которого говорят уже много столетий?» Все дело в том, что учитель превратился в загадочную фигуру. Он хотел быть незаметным, но спрятаться было просто невозможно.

У него начали просить автографы прямо на улице. Но он в таких случаях смотрел людям в глаза и удивлял вопросами:

— Как я могу давать автограф человеку, который или такой же важный, как я сам, либо еще важнее меня? Мне понадобились бы многие десятилетия для того, чтобы хоть немного узнать вас, понять устои вашего интеллекта и выявить некоторые нити, из которых сотканы ваши размышления. Это я имею честь познакомиться с вами. Пожалуйста, дайте мне ваш автограф.

Люди уходили от него в удивлении и задумчивости. Некоторые покупали мечту о том, что нет ни знаменитостей, ни безвестных людей, но есть человеческие существа, выполняющие различные функции в обществе.


Выявляя источники стрессов | Продавец грез | Превосходство женщин