home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Богадельня вверх тормашками

На следующий день луч поднявшегося над горизонтом солнца упал на наше ложе, приглашая проснуться. Еще одно дневное турне, еще один день, волнующий кровь, день новых открытий. Как всегда, последним встал Бартоломеу. Надо думать, что в более удобной кровати он вообще провалялся бы до вечера.

Прежде чем пускаться в дебри социальной географии, не проложив заранее определенный курс, учитель сделал нам необычное предложение, которое, однако, потом превратилось в постоянно действующий фактор на нашем долгом пути. Он пригласил нас возродить одну из самых важных функций души — ничего не делать, а только развивать в себе навыки наблюдателя.

Он вывел нас на один обсаженный деревьями проспект с напряженным движением транспорта. Там он вручил нам по чистому листу плотной бумаги, по одной простой ручке и попросил подмечать и фиксировать все звуки и образы окружающей среды, которые покажутся нам интересными. Не следовало отмечать ничего антропогенного. Проходящий транспорт издавал оглушительные звуки, воздух был загрязнен, интенсивность движения была велика. Но что могло заинтересовать нас, если не красиво оформленные витрины магазинов, стильные марки автомобилей или внешний вид прохожих? И какое это имеет отношение к изменению человеческого мышления? Какое отношение имеет искусство наблюдать к торговле мечтами? Это занятие, с моей точки зрения, было банальным и никакой притягательной силой для интеллекта не обладало.

Позднее учитель совершил своего рода провокацию.

— Тот, кто не развивает в себе искусство наблюдать, обладает умом поверхностным, а его человечность находится в самом зачаточном состоянии. Такой человек может стать кладезем информации, но выдвигать великие идеи ему не дано.

Я вспомнил, как накануне за странными поступками Соломона не разглядел человека со сложным внутренним миром. Моя наблюдательность была крайне слабой. Я видел только то, что видит любой «нормальный» человек. Эдсон и Димас тоже не знали, что делать с выданной им бумагой. Бартоломеу, чтобы пробудить в себе вдохновение, тихо напевал что-то, но это ему не помогало. Он смотрел то вверх, то по сторонам и ничего не делал. Проходило время, но мы так и не замечали ничего интересного. Единственным исключением был Соломон. Он приглушил свое навязчивое беспокойство и писал не останавливаясь. При этом он часто восклицал:

— Ну и ну! Вот это да! Фантастика!

Пока он писал, я оставался заторможенным. Продавец грез толкнул меня.

— Искусство смотреть и видеть разовьет в себе лишь тот, кто овладеет еще более сложным искусством — искусством человеческого интеллекта.

И не дал никаких пояснений.

«Что это за искусство?» — подумал я.

Вскоре он пояснил сказанное:

— Я имел в виду искусство успокаивать разум. Люди, в свое время блиставшие умом, прожили ничем не примечательные жизни, потому что не умели успокаивать свой разум. Великие писатели, знаменитые ученые, великолепные артисты терзали свое вдохновение, потому что их умы были возбуждены. Размышления, мысленные образы и образы фантастические, способные породить полет творческих способностей, могут также, если их в избытке, и крылья подрезать, и лишить человека интуиции и находчивости.

«Это и есть моя проблема», — решил я. Мой ум был подобен трясущемуся листу. Думать, в том числе о всяких глупостях, было особенностью моей психики. Я всегда был врагом молчания. Но, выслушав учителя, я попытался замолчать. Это было нелегко, поскольку я был переполнен образами, проносившимися в моем мозгу с большей скоростью, чем автомобили по проспекту, на котором мы стояли. Моим жалким жребием был загрязненный интеллект.

Мои друзья тоже выглядели растерянными. Но понемногу мы входили в бесконечный мир тишины. С этого момента наше восприятие стало острее. Я расслышал звонкие звуки, издаваемые какой-то птичкой. Мелодия ее шебета была прекрасной, а исполнение — невероятно вдохновенным. Я отметил это на бумаге. Тут же другая птичка пропела жалобную мелодию. А потом голубь-самец приступил к исполнению своего неизменного ритуала ухаживания за голубкой.

Я различил более десятка изумительных птичьих песен. Особых причин для вдохновения в этом холодном железобетонном контейнере у них не было, но, в отличие от меня, они торжественно отмечали праздник жизни. Я заметил и тоже записал стойкость источенных червями деревьев, которые, несмотря на твердый грунт и нехватку влаги, выживали во враждебной среде с тем бесстрашием, которого у меня никогда не было. Мимо этих деревьев прошло более десяти миллионов человек с тех пор, как они были посажены, и, может быть, лишь десять из них попытались рассмотреть их в деталях. Я почувствовал себя человеком привилегированным в этой социальной пустыне.

Бартоломеу, который раньше и слона перед собой не увидел бы, тоже добился первых успехов, начав что-то различать в этой путанице. Краснобай созерцал пять разноцветных бабочек, танцевавших в воздухе. Он отметил, что, в отличие от этих бабочек, танцевал только тогда, когда напивался. Эдсон различил несколько видов шуршания, издаваемого листвой при дуновениях ветра. Листва, ничего не требуя взамен, аплодировала прохожим, в отличие от него самого, изо всех сил старавшегося эти аплодисменты сорвать. Димас разобрался с насекомыми, которые без отдыха трудились, готовясь к зиме, то есть делали то, чего он сам никогда не делал. Он воровал и, как всякий вор, был совершенно никчемным хозяином, полагая, что жизнь — это вечная весна.

После этого приятного упражнения мы произнесли нашу излюбленную фразу: «Я безумно люблю эту жизнь!» Никогда еще такой незначительный труд не давал такого ощутимого результата! Я и представить не мог, что природа может столь зримо присутствовать в самом центре города. Как могло случиться так, что специалист в социальных вопросах ни разу не делал подобного упражнения? Впервые в жизни я полюбил тишину и понял, что у меня не было детства.

Я не могу вспомнить ни одного приятного переживания, испытанного в детстве. Возможно, я и стал-то таким сухим человеком только потому, что никогда не расслаблялся, будучи ребенком. Возможно, у меня была навязчивая мания преследования, я опасался того, что кто-то может напасть на меня сзади, потому что в детские годы я не ведал простодушия. Возможно, в зрелом возрасте я стал хроническим и угрюмым угнетателем, потому что начало моей жизни отнюдь не было радостным. Потери сделали меня взрослым очень рано, сделали юношей, думавшим много, а чувствовавшим мало.

Пока я вспоминал свои детские годы, учитель, похоже, тщательно исследовал меня. Энергично вбирая в себя воздух, он заговорил о злодейском умерщвлении детства в настоящее время, то есть о том, что его больше всего сейчас волнует.

— Интернет, видеоигры, компьютеры полезны, но они разрушили нечто неприкосновенное — детство. Куда подевалась радость тишины? Где искусство наблюдать? Где невинность? Меня угнетает то, что система порождает неудовлетворенных и озабоченных детей, то есть заведомых кандидатов в пациенты психиатрических клиник, а не свободных и счастливых человеческих существ.

Вдруг я заметил то, чего раньше никогда не замечал. Среди прохожих было много родителей с детьми от семи до девяти лет, видимо, отправившихся за покупками. Все дети были одеты очень хорошо, по последней моде. Цвета одежды подобраны в тон. У каждого был сотовый телефон. Однако все они казались чем-то недовольными. Некоторые начинали клянчить то, что им понравилось. Чтобы дети не нервировали их своим громким нытьем, родители то и дело уступали их требованиям…

Продавец грез не мог не вмешаться. Его терпение кончилось, и по всему было видно, что он окончательно вышел из себя. Он обратился к родителям:

— Что вы делаете со своими детьми? Отведите их в лес! Снимите с них ботинки, дайте побегать по земле босиком! Отведите их туда, где они могли бы полазить по деревьям. Пусть придумывают себе игры. Род человеческий сам забрался под искусственный колпак эгоизма и потребительства. Дайте им возможность пообщаться с существами других видов, познакомиться с другими манерами поведения, — сказал он и перефразировал высказывание Иисуса Христа: — Не шопингом единым жив ребенок, но всеми радостями детства.

На меня произвела большое впечатление смелость, с которой он обратился к незнакомым людям. Некоторые родители задумались. Реакция других была крайне негативной.

— Это не тот ли самый придурок из газет? — высказал предположение один из них.

Еще один — интеллектуал, который, по всей видимости, принадлежал к высшей лиге, к которой принадлежал когда-то и я, — был более категоричен.

— Я профессор, доктор психологии. И не потерплю подобного вмешательства в частную жизнь. Я сам позабочусь о своих детях, — сказал он и, оглядев нас с ног до головы, добавил: — Это какая-то шайка невежд.

Краснобай услышал это оскорбление и не смог удержаться от ответа. На этот раз он, и не без оснований, выступил вместо учителя.

— My friend, я не являюсь доктором никакого дерьма, — начал он и, посмотрев на детей, продолжал: — Извините за «дерьмо», дети. — Потом, обращаясь к родителям, завершил свою мысль преувеличениями: — Позвольте своим детям запачкаться в том, что дает природа. В этом случае никто из них никогда не станет сумасшедшим, пьяницей и бессовестным человеком, таким, как я. — Задумавшись, он взмахнул рукой и попросил терпения у слушателей. — Но я исправляюсь!

Некоторое время спустя он вновь обратился к детям и попытался пошутить:

— Кто хочет полетать, как бабочка, поднимите руки.

Три ребенка подняли руки, двое не обратили на его слова внимания, а трое спрятались за родителей, и один из них ответил:

— Я боюсь бабочек.

Родители почувствовали себя оскорбленными бесцеремонностью назойливых незнакомцев. Они позвали охранников, стоявших в дверях большого универсального магазина группы «Мегасофт», в который только что собирались войти. Охранники не заставили себя долго ждать и прогнали нас.

— Уходите прочь, ваши бродяжнические величества.

Однако, прежде чем уйти, учитель обратился к родителям, возражавшим ему, и сказал:

— Прошу извинить за мое поведение. Надеюсь, что однажды вам не придется извиняться за свое поведение пред вашими детьми.

Идеи, которые учитель посеял в умах родителей, не во всех случаях упали на бесплодную почву. Некоторые, хотя и возмутились, но начали понимать, что необходимо радикально изменить отношение к своим детям. Они давали им лучшее образование, которое можно было получить в существующей системе. Дети превращались в специалистов потребления и умели работать с компьютерами, но оставались хронически неудовлетворенными, они не умели наблюдать, интуитивно чувствовать, генерировать идеи. До сознания некоторых родителей дошло, что природа не имеет значения для физического выживания рода человеческого, но важна для выживания эмоционального. Природные стимулы имеют такое педагогическое значение, которое ничем нельзя заменить; в смысле расширения духовных горизонтов они важнее любых воспитательных теорий. И родители начали чаще посещать леса, зоопарки, ботанические сады.

Меня очень взволновало отношение учителя и Бартоломеу к детям. Меня дети никогда не интересовали. Я был слишком занят академической критикой классового общества. Мне было невдомек, что подлинным воспитательным материалом был студент, а не та информация, которую я распространял. Меня заботило то, чтобы студенты не шумели и были внимательными во время занятий, но совсем не волновало то, что я воспитываю людей.

Во второй половине того же дня мы проходили по жилому району города. Там мы увидели большое и мрачное строение. Газон в саду был плохо подстрижен. Огромные деревья давали слишком большие тени, что не позволяло хорошо развиваться растениям нижнего яруса. Краска на старой — хотя и красивой — арочной постройке облупилась. Деревянные оконные рамы были испорчены жучком и выкрашены в какой-то зеленовато-коричневый цвет. Белые стены строения были грязными, с отвалившейся штукатуркой. Это была богадельня, но далеко не такая, в которой каждому хотелось провести свои последние годы.

Многие престарелые люди приходили в это заведение не потому, что их бросили ближайшие родственники, а потому, что у них вообще таких родственников не было. В большинстве семей был только один ребенок, самое большее — два. Когда единственный ребенок погибал, или переезжал жить в другой город, или не имел материальных возможностей содержать своих стариков, те просто были вынуждены перебираться в подобные приюты, где они получали минимальную помощь от врачей, среднего медицинского персонала и нянечек. Они бежали от гнетущей тоски одиночества. Подобные институты в современных обществах растут как грибы.

Учитель, увидев приют, обратился к нам:

— Вот вам прекрасная среда для грез. Идите туда и принесите обитателям радость.

Будучи, как всегда, предубежденными, мы подумали: «Грезы? В богадельне? Эти люди апатичны и подавлены! Чем же мы сможем поднять их настроение?» Мы только что побывали в мире детей, а теперь вступаем в мир стариков. Миры такие различные и в то же время такие одинаковые! Проблема еще состояла в том, что учитель ушел в арьергард. Мы ждали его подсказок, но их не было; а жаль. Он лишь сказал, что пойдет гулять, но до того как он ушел, Димас, заикаясь и моргая, заговорил:

— Веселить… ста… старичков? Как, учитель? Эта пуб… публика вот-вот сыграет в ящик.

Он знал, как украсть у старика кошелек, заставить его нервничать, но ему никогда не хотелось серьезно поговорить со стариком или развеселить его.

— Димас, предубеждение старит больше, чем прожитые годы. Вы старше многих из них, — прокомментировал слова Димаса продавец грез и тут же услышал шутливое предложение Бартоломеу.

— Что касается меня, то я решу эту задачу за пару минут, — сказал он, намекая на известное ему волшебное решение вопроса. — Влить в них побольше кашасы, и все: цирк зажигает огни.

Импульсивно произнеся эту фразу, он попросил извинения за возвращение к старому. Что касается Эдсона, то творить чудо, которое приносило бы людям радость, он не умел. Соломон тоже не обладал такими способностями. Мы не знали, что делать.

Не успели мы опомниться, как учитель уже ушел. Куда он направлялся, мы не знали. Мы собрались в тесный кружок. Каждый высказал свое мнение, и мы разработали совместный план, после чего пошли за реквизитами и вернулись через два часа.

Краснобай, надев на голову парик с длинными волосами и темные очки, с воодушевлением сказал нам:

— Мужики! Давайте прикинемся, что мы нормальные.

Мы засмеялись и пошли в сторону приюта. Прежде чем я успел что-нибудь произнести, Бартоломеу взял инициативу в свои руки и изложил нам нашу «легенду», которую мы одобрили.

— Стало быть, так: мы, группа профессиональных музыкантов, собираемся устроить небольшое шоу. Оно будет бесплатным. В деньгах мы не нуждаемся, но отрабатываем кое-какие пожертвования.

Димас был в красной шляпе и темных очках типа «рейбан». Я надел парик с длинными волосами, заплетенными в косички. Соломон приклеил огромные ресницы, подражая Элвису Пресли. Эдсон повязал голову красной лентой и надел длинную рубаху без воротника. Достать этот реквизит было очень трудно, но мы сказали, что собираемся поставить благотворительный спектакль, после чего возвратим все владельцам.

Руководителям приюта не очень понравилось наше предложение; поскольку молодые люди редко интересуются делами стариков, они хотели сначала узнать, что мы собираемся делать, и спросили меня: «Что вы задумали? Ничего из этого не выйдет». Потом была создана импровизированная сцена, и более сотни стариков и старушек чинно уселись перед ней, глядя на устрашающих типов, то есть на нас.

Мы принесли две плачевного вида гитары. Одну взял Чудотворец, который сказал, что научился играть в своем церковном оркестре. Но гитара была расстроена. Вторую взял Соломон, играл он тоже очень плохо. Мне достался саксофон, и я пытался вспомнить несколько нот, которые в свое время выучил под руководством деда по материнской линии. У Димаса — контрабас, но он не знал, что с ним делать. Краснобай выступил как вокалист. Это единственное, что он умел, но пройдоха заверил нас, что находится в прекрасной форме, а раньше пел в разных заведениях, когда был более или менее трезв.

Первый номер исполнялся в стиле романтического рока. Мы очень стеснялись, чувствовали себя скованно. Голос Краснобая был ужасным. Ему следовало бы вообще не раскрывать рта, поскольку он не умел петь в унисон с инструментами. Тем не менее ему казалось, что с ним все в порядке. Старички никак не реагировали. Мы решили, что нужно поддать жару и, прервав первую вещь, заиграли энергичный рок. Этот ритм нам удался! Мы покачивали бедрами, подпрыгивали, но старшее поколение оставалось безучастным. Краснобай совершал прямо-таки гимнастические трюки со своим расстроенным голосом, но развеселить стариков никак не удавалось.

Я подумал: «Это провал. Вместо того чтобы служить им вместо антидепрессантов, мы еще больше усилили чувство подавленности у этих стариков». Краснобай лез из кожи вон. Он пропел национальный гимн — самбу. Мы от души ему аккомпанировали.

— Я пью, да, и я живу, а есть такие, что не пьют, но как мухи мрут; я пью, да… — Он повторил припев, посмотрел на стариков и решил, что они развеселятся лишь тогда, когда им в голову ударит алкоголь.

Но никто даже не улыбнулся. Никто не двигался. Никто не аплодировал. Никто не пел. В первый же день, когда мы попытались продать грезы, мы фактически продали собственный стыд. Посмотрев на сестер и братьев милосердия, на нянечек, мы убедились, что и они остаются безучастными. Подобно нам, они, должно быть, думали, что их старички одной ногой стоят в могиле и ожидают скорой смерти. И вот когда этот день показался нам самым скверным с тех пор, как мы пошли за учителем, он появился. Увидев его, некоторые старики и старушки пошли ему навстречу и стали радостно обнимать его. Тогда-то мы и поняли, что он уже не раз бывал в этом приюте.

Учитель вдруг отобрал у нас инструменты и раздал их старикам. Мы-то думали, что они вообще не знают, что такое гитара, контрабас или саксофон. К нашему удивлению, старики — сеньор Лауру, сеньор Мишель и сеньор Лусиу, — взявшие гитары и контрабас, обращались с ними весьма ловко и начали настраивать. Вскоре раздался мощнейший звук. Мы не верили тому, что услышали.

Таким же образом одна сеньора взяла саксофон и исполнила великолепное соло. Я впал в оцепенение. «Однако этот приют далеко не богадельня», — подумал я. Устыдившись, я понял, и мои товарищи тоже, как и присутствовавший персонал, что на самом деле это отнюдь не так. Приют был собранием опытных людей с подавленным потенциалом.

Учитель с великим удовольствием слушал их. Потом он взял из рук Бартоломеу микрофон, подошел к сеньору весьма преклонного возраста, который почти не мог ходить, и отдал микрофон ему. Мы были без ума от его превосходного голоса, в чем-то похожего на проникновенный тембр Фрэнка Синатры.

Некоторое время спустя учитель пригласил тех, кто мог передвигаться, на площадку и начал с ними танцевать. Я тоже принял участие в танце. Ликование было всеобщим и бурным. Старики перевернули свою богадельню вверх дном. Улыбки людей отражали их настроение. Поначалу они не веселились, потому что мы проявили к ним полное неуважение. Мы дали им самое худшее, решив, что раз они старики, то с памятью у них не все в порядке, мышцы ослабли и для их ушей и эмоций сгодится все что угодно.

У многих из них было чудесное детство, значительно лучше моего; и ребенок, который спал где-то внутри каждого из них, проснулся. Позднее учитель сказал, что отправил нас к старикам не для того, чтобы мы продали им грезы, а для того, чтобы мы сами купили эти грезы у них. Он показал нам, что бесполезных людей не бывает, но есть люди плохо оцененные, плохо использованные, плохо изученные. Услышав эти слова, я понял, какую еще ошибку совершил когда-то. Мой дед по материнской линии Паулу был экстравертом, общительным человеком. Умер он через пятнадцать лет после смерти моей матери. Но я никогда не пытался проникнуть в его внутренний мир. Я чувствовал себя отвергнутым своими дядями и двоюродными братьями и кончил тем, что сам отверг своего деда. У каждой невинной жертвы есть душевные раны, нанесенные преступником. Меня восхищало умение деда играть на музыкальных инструментах, но я никогда не спрашивал его о слезах, которые он пролил, о страхах, которые испытал. Я никогда не обращал внимания ни на его хорошее настроение, ни на его жизненный опыт. Я многое потерял, не взявшись за глубокое исследование удивительного человеческого существа.

Завершая уходящий день, учитель поделился с нами некоторыми мыслями, эхом отозвавшимися в моем сознании и запомнившимися навсегда.

— Временной интервал между молодостью и старостью значительно короче, чем это можно себе представить. Кто не умеет с радостью окунуться в духовный мир пожилых людей, тот не достоин своей юности. Не обманывайтесь, человек умирает не тогда, когда перестает биться его сердце, а тогда, когда перестает чувствовать себя нужным людям.

На своем пути мы встретили множество «мертвых» людей, которые были на самом деле живыми. Мы практиковали психологическую эвтаназию. Хоронили великолепных представителей рода человеческого вместо того, чтобы помочь им выжить.


Одержимый | Продавец грез | Храм информатики