home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Одержимый

Мы не были учредителями какой-то секты, фракции или политической партии. Не были членами какого-либо фонда или официальной организации. На нас не распространялось социальное обеспечение, мы не знали, где будем сегодня спать или что будем есть. Мы зависели от нерегулярных пожертвований некоторых людей и иногда принимали ванны в общежитиях. Мы представляли собой группу мечтателей, желающих изменить мир, по крайней мере, наш. У нас пока не было никакой гарантии того, что мы сможем изменить хоть что-нибудь или хотя бы наделать побольше шума. Однако я начинал считать, что жизнь прекрасна, а социологический эксперимент вполне приемлем, пусть и непредсказуем.

Некоторые люди стали узнавать учителя по материалам, которые появлялись в средствах массовой информации. Эти люди останавливали учителя, чувствуя необходимость поведать ему о своих проблемах. Он с удовольствием выслушивал их. Через несколько минут или часов он предлагал им сделать выбор и понять, что любой выбор несет с собой не только выигрыши, но и разочарования.

Понемногу количество учеников росло. Любой новый человек был более интересным, чем предыдущий. Ласточки учились танцевать в системе, которой очень хотелось бы подрезать им крылья. Однако мы привыкли не строить больших планов на будущее. Будущее нам не принадлежало. Жизнь была праздником, хотя вино имеет свойство заканчиваться.

Мы научились целовать пожилых людей и чувствовать при этом отметины прожитых лет. Научились уделять внимание детям и радоваться их простодушию, Мы научились разговаривать с нищими и путешествовать по их невообразимым мирам. Падре, монахи, пастыри, мусульмане, буддисты, самоубийцы, люди, подверженные депрессии, навязчивым страхам… Вокруг нас было так много красивых и интересных людей, но все они являлись лишь фактами социологической статистики.

Во мне стала просыпаться восприимчивость, которая никогда раньше не проявлялась; и хотя мой эгоизм дремал, мертвым он отнюдь не был. Я вспомнил фильмы-боевики типа «ЭКШН», которые видел. В них от рук полицейских постоянно умирали многочисленные жалкие, безымянные фигуранты. При этом мы никогда не задумывались над реальными жизнями этих безымянных людей, обитавших в собственном непознаваемом мире с его страхами и любовью, отвагой и трусостью. Для учителя в реальном обществе безымянных фигурантов не было. Он превозносил несчастных, хотел, чтобы они стали его близкими друзьями. Жившие на самом краю системы получали известность.

Когда я думал, что моя восприимчивость дошла до своего пика, в моей жизни появился один такой «фигурант», и стало понятно, что эта восприимчивость находится на начальном этапе развития и требует огромных душевных сил. Мы находились на проспекте Президента Кеннеди, когда увидели молодого темнокожего человека немногим старше двадцати лет, ростом примерно один метр восемьдесят сантиметров, с курчавыми волосами. Звали его Соломон Саллес. Его поведение было странным, вызывавшим интерес даже у детей. Например, он имел привычку возбужденно вертеть шеей, двигая трапециевидные мышцы то влево, то вверх, часто моргал, а перед тем как войти в дверь, юноша трижды подпрыгивал, ибо ему казалось, что если он этого не сделает, то обязательно умрет кто-то из его родных. У него была тяжелая форма невроза навязчивых состояний.

Среди всех этих причудливых ритуалов самым забавным и странным был поиск выбоин, бугорков, ямок на стенах, на земле, на предметах мебели, в которые Соломону очень хотелось сунуть указательный палец правой руки. Как раз в тот момент, когда мы за ним наблюдали, он сидел на корточках и совал палец в различные отверстия на тротуаре.

Прохожие над ним потешались. Честно говоря, мы тоже не удержались. Мы пытались скрыть наши улыбки, решив, что встретили человека, страдавшего еще большим расстройством, чем мы сами. Однако учителю наше отношение не понравилось. Обернувшись к нам, он спросил:

— Этот молодой человек слабее или сильнее нас? Какую цену он платит за исполнение своих ритуалов на публике? Он слаб или обладает исключительной храбростью? Не знаю, как по сравнению с вами, но по сравнению со мной он сильнее.

Мы промолчали, а он продолжал:

— Сколько раз, по вашему мнению, этот юноша сидел в центре окружности, которую не строил, подобно тому, как он делает это сейчас? Сколько бессонных ночей он провел, думая о насмешках прохожих? В каких только ситуациях он не попадал в плен бесчеловечной предвзятости? — И для того, чтобы мы еще лучше почувствовали зловоние нашей дискриминации, заключил: — Порицание ранит человека, предвзятость его уничтожает.

Каждый раз, когда учитель анализировал состояние души других людей, он снимал с нас все одежды и оставлял голыми. Я обнаружил, что даже такие люди, как я, которые всегда защищали права человека, в целом ряде областей являются чрезвычайно предвзятыми, хотя это их качество проявляется весьма незаметно — в виде затаенной улыбки или показного безразличия. Мы хуже вампиров. Мы убиваем, не высасывая кровь.

— Если вы хотите продавать мечты о солидарности, вам предстоит научиться заставлять плакать людей, которые никогда не плакали, не озвучивали своих тревог, черты лица которых никогда не искажал страх. Те, кому не удастся развить в себе эти качества, обретут признаки психопатии, даже если будут жить в атмосфере храмов науки, предпринимательства, политики и религии. Они будут давить, ранить, душить, не чувствуя боли других. Не принадлежите ли вы к этому типу людей? — спросил он.

Я попытался сделать глубокий вдох, чтобы мой мозг как следует насытился кислородом. Нет ли у меня признаков психопатии? Типичные психопаты легко узнаваемы, но те из них, признаки психопатии которых едва заметны, способны маскировать свою бесчувственность, в том числе и с помощью своих ученых титулов, своей этики или своей духовности. Я ее маскировал.

Я никогда не спрашивал у сына, каковы его страхи или наиболее бесспорные разочарования, а лишь устанавливал правила, указывал на недостатки, но никогда не продавал мечты о том, что я человеческое существо, которое хочет узнать его поближе и которому нужно, чтобы он любил своего отца. У меня никогда не было такого студента, который захотел бы рассказать мне о своей печали, раздражении или безразличии. Я никогда не подставлял коллеге-преподавателю плечо, на котором он мог бы выплакаться. Другие преподаватели для меня были техническими исполнителями, но не людьми. Они получали больничные листы, я — никогда. Мой инертный образ жизни вернулся ко мне, словно бумеранг.

Когда я задумался над тем, чтобы покончить с собой, чаша моих эмоций для коллег и студентов оказалась невидимой. Интеллектуал, подобный мне, не имел права кричать о своей душевной боли. Депрессия с точки зрения таких интеллектуалов была принадлежностью людей слабых. Никто не заметил печали, которая как бы тихой сапой прокралась на мое лицо. То ли они были слепыми, то ли я не умел демонстрировать своих сантиментов? Не знаю.

Как нас всегда предупреждал учитель, никто не является злодеем на все сто процентов, и никто — на все сто процентов жертвой. Я был бесчувственным, и меня окружали люди с явно пониженным уровнем чувствительности. Я не нуждался ни в аплодисментах, ни в похвалах ученого мира, ни в поздравлениях, мне нужно было всего лишь плечо, на котором я мог бы выплакаться, лишь бы чувствовать присутствие рядом со мной людей, которые могли бы сказать мне: «Я здесь. Можешь на меня рассчитывать».

Когда учитель пригласил нас увидеть смелость и величие юноши с неврозом навязчивых состояний, он фактически бросил нам вызов.

— Вы готовы продать мечты этому юноше? — спросил он и замолчал, ожидая нашего ответа.

Мы словно онемели. После нескольких секунд, длившихся бесконечно долго, ощущая комок в горле, мы совершенно растерялись. Это была странная реакция со стороны людей, считавших себя очень опытными. Мы не знали, что сказать. Не знали, что он о нас подумает. В какой-то момент мы посчитали, что он сошел с ума. Потом мы боялись, что он подумает, что с ума сошли мы. Не безумство ли это? Мы балансировали на самом краю пропасти много раз.

Учитель все еще молчал. Его молчание беспокоило нас. Мы умели смеяться над неудачами других, но не умели устранять эти неудачи. Мы были людьми творческими в деструктивном плане, но отнюдь не были творцами в плане конструктивном. Если бы кто-нибудь попросил Чудотворца произнести длинную высокопарную молитву во здравие юноши, он сделал бы это без труда, однако просьба продать юноше мечту и с места его не сдвинула бы. Если бы Бартоломеу был пьян и кто-то предложил бы ему подружиться с незнакомцем, он принял бы это вполне спокойно, но если бы он был трезв, то наверняка посчитал бы эту задачу крайне сложной. Если бы Руку Ангела попросили стащить у этого юноши бумажник, а потом вернуть его владельцу, чтобы привести его в восхищение, то никаких трудностей не возникло бы. Однако задача привести его в восторг своими словами была практически невыполнимой.

Если бы меня попросили провести с юношей занятие, чтобы показать ему свою образованность, я легко бы с этим справился. Но завоевать уважение подобного незнакомца, не прибегая к могуществу информации, я не мог ни при каких обстоятельствах. Я умел обращаться к большим аудиториям, но не знал, как очаровать человека своим обаянием.

Я был обучен говорить о Канте, Гегеле, Огюсте Конте, Марксе, но не был обучен говорить о себе самом. Система вытравила из нас все человеческое. А я эту систему питал.

Поскольку не существовало инструкций о том, как продавать мечты одержимому, а учитель отказался давать какие-либо наставления, мы оставались в растерянности. Я, как самый образованный в группе, был более скован, чем другие. Краснобай, сильнее других потрепанный жизнью, тоже присел на корточки и начал совать пальцы во всякие дыры в поисках первого контакта. Юноша, поглядев на него, улыбнулся. Бартоломеу почувствовал себя дураком, а юноша между тем продолжал исполнять свой ритуал.

Эдсон не выдержал, отвернулся и закрыл руками рот, прилагая огромные усилия, чтобы не разразиться хохотом. Вдруг одержимый поднялся и увидел отверстие в правой ушной раковине Чудотворца. В страстном порыве юноша вставил палец ему в ухо. Реакция Чудотворца была мгновенной.

— Изыди, сатана! Это тело тебе не принадлежит! — пронзительно закричал он.

Его слова удивили Соломона. Слишком велика была бестактность. Одумавшись, Чудотворец положил руки ему на голову, и стало понятно, что он в очередной раз демонстрирует свой насквозь фальшивый уход в сферу сверхъестественного. Однако сейчас он зашел слишком далеко. Ему хотелось изгнать из юноши психическое расстройство, имевшее отношение к подсознанию и к церебральному метаболизму.

Придя в замешательство, Соломон с чувством обратился к безучастным свидетелям:

— Меня уже называли безумным, психопатом, безрассудным, умалишенным, сумасшедшим, шалым, чокнутым, но одержимым бесом — впервые.

Поняв, что он нанес юноше самое страшное оскорбление, и признавшись себе, что в глубине души он не приемлет людей, чем-то отличающихся от него, а также в том, что он продавал одни кошмары, а не мечты, Эдсон посмотрел на юношу и произнес четко и внятно:

— Извините меня. Правда, извините меня. Я был крайне бестактен, несправедлив, глуп и легкомыслен. Думаю, что вы значительно сильнее меня. Вы переносите публичные издевки, в то время как я срываю аплодисменты.

Нас глубоко тронули честные и смелые слова Эдсона. Он наконец научился творить самое сложное чудо — чудо человечности. Я, как и он, никогда не просил извинений у кого бы то ни было. Мы были маленькими божками, я — в храме познания, он — в храме духовности. Мы начинали понимать, что обретаем силу, становясь слабыми.

С этого момента мы раскрепостились, представились юноше и начали переворачивать страницы его жизни. Он пытался освоить курс психиатрии, но был вынужден отказаться от этой мечты, ибо преподаватели сказали, что одержимый не может лечить душевнобольных. Он попробовал поступить на факультет права, но должен был отказаться и от этой мечты, поскольку здесь преподаватели заявили, что его, одержимого смехотворными ритуалами, не будут серьезно воспринимать ни клиенты, ни оппоненты в судах.

На каждом из этих факультетов он не продержался больше одного семестра. Никто не хотел давать шанс человеку, который, казалось, был совершенно неспособен контролировать свои поступки. Не удалось ему и влюбиться. Никого не интересовал человек, являющийся постоянным объектом насмешек. Все его существование было сплошным исключением из правил. Вместе с тем юноша был чрезвычайно сильным человеком, как и предвидел учитель. Несмотря на все те неописуемые трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться, он не был угнетен и, уж конечно, не собирался покончить с собой, как я. Случалось ему переживать серьезные конфликты, однако, исключая моменты, когда его отвергали и он страдал от этого, Соломон научился жить, радуясь жизни и делая ее сносной. Он жил лучше нас, учеников продавца грез. Это нам нужно было покупать у него мечты, и он знал это.

Путешествие в мир этого юноши оказалось восхитительным. Выяснилось, что за изгоем, обреченным на издевательства в современном обществе, скрывается другой человек, совершенно невероятный. После этого путешествия, завершившегося открытием целого континента под названием Соломон, учитель пригласил его заняться продажей грез.

Вскоре учитель повел нас на открытое место. Это была небольшая площадка, где росло несколько деревьев, а воздух не так загрязнен. Здесь учитель заговорил о другом Соломоне, великом царе Иудейском. Отметил, что он был молод и начало его жизненного пути было прекрасным. Он не жаждал ни серебра и злата, ни политической власти; ему хотелось получить самое большое сокровище — знания. День за днем он впитывал в себя знания, и его царство быстро развивалось, превратившись в конечном итоге в одну из первых империй древности. И отношения с соседними странами были мирными.

Однако время шло, и власть его опьянила. Он забросил знания и начал заниматься множеством других дел. Кроме того, все, что замечали его глаза, он прибирал к рукам, и все ему казалось мало. В конце концов он впал в великое уныние и нашел в себе силы признать, что все превратилось для него в источник тоски. Все казалось суетным, ничто в этом ослепительном существовании не воодушевляло его. Закончив свой рассказ, учитель завершил урок словами:

— Великий царь имел сотни женщин, множество колесниц, дворцов, слуг, войск, золотых одежд, ему воздавали почести, он одерживал победы, превзойдя многих других властителей. Но он забыл полюбить одну женщину, обратить внимание на полевые лилии, бывшие символом дружбы, и на многие другие важные вещи.

Когда учитель умолк, заговорил мой непредсказуемый товарищ и в очередной раз заставил всех разразиться хохотом.

— Вы мне позволите, шеф? — спросил Краснобай.

— Говорите, Бартоломеу, — снисходительно позволил учитель.

— Может, Соломон не расслаблялся, потому что у него были сотни тещ?

Посмеявшись над экспромтом Бартоломеу, учитель ответил тонкой колкостью:

— Этого я не знаю. Я знаю лишь, что есть тещи, которые куда ласковей, чем многие матери, — сказал он и подытожил: — Успеха труднее добиться, чем провала. Как и в случае с Соломоном, опасность успеха заключается в том, что человек превращается в заведенный механизм и забывает вкус простых вещей, отказывается от того, что могут дать только мечты. Вид фермы, сада, картины может пробудить больше эмоций у наблюдателя, чем у их хозяина. Бог сделал демократичным доступ к лучшим радостям жизни. Богатые эти радости покупают, а бедные считают, что владеют ими.

И возложив руки на Соломона, своего нового ученика, учитель вдохновенно воскликнул:

— Великие сыны рода человеческого пребывают на самом краю общества. Здесь собираются те, у кого нет ничего, но есть все. Спасибо за то, что вы продали нам ваши мечты.


Сложный случай | Продавец грез | Богадельня вверх тормашками