home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Мой дом и весь свет

Учитель, я и Бартоломеу покинули толпу. Когда мы уходили, люди аплодировали. Некоторые фотографировали нас. Я отворачивался, пытаясь избежать огласки, но несчастный Краснобай с удовольствием позировал. Поскольку учитель никак на это не реагировал, я попытался толкнуть алкоголика, чтобы тот не высовывался. Последнее, чего мне сейчас хотелось бы, — это превратиться в няньку при пьяном Краснобае. Здесь же присутствовали несколько журналистов, которые взяли себе на заметку то, что происходило.

После того как мы прошли три квартала, начали возникать проблемы. Меня стали мучить вопросы: «Что я здесь делаю? Куда мы идем?» Однако мой товарищ не раздумывал. Он был счастлив из-за того, что стал членом небольшой группы, у меня же это обстоятельство вызывало озабоченность.

Я смотрел вверх и пытался расслабиться. Учитель поглядывал на меня, слегка улыбаясь. Казалось, что он слышит мои сомнения. Я думал, что мы направимся в его скромное обиталище. Судя по одежде, он был очень беден, но должен же он хотя бы снимать дом или квартиру. По всей видимости, много комнат его жилье не имело, однако, учитывая ту страстность, с которой учитель приглашал к себе, он был хорошим хозяином и, по крайней мере, мог предоставить по комнате мне и Бартоломеу. Ибо спать в одном помещении с этим пьянчугой было вызовом здравому смыслу.

Возможно, комната, в которой он меня расположит, будет простой, но матрас на кровати наверняка окажется, хотя и без пружин, но с пенопластом достаточной толщины, чтобы не болела спина. Может быть, его холодильник не ломится от дорогих съестных припасов, но в нем найдется простая, здоровая пища. В конце концов, я был голоден и изнурен. Но все это были одни предположения.

Пока мы шли, учитель махал детям рукой, здоровался с взрослыми, некоторым помогал поднять тяжелые котомки. Бартоломеу только лишь приветствовал всех. Он махал руками всем подряд, включая деревья и столбы. Я противился этому, но, чтобы не быть белой вороной, пожимал руки тем, кто здоровался со мной, не преувеличивая при этом своей радости.

Большинство встречавшихся нам прохожих улыбались в ответ на наши приветствия. Я пытался предположить, как получилось, что продавец грез знаком с таким множеством людей. Но он их не знал. Просто он таким был. Любой незнакомец являлся для него человеком, любой же человек был подобен ему самому, а любой подобный ему не мог быть неизвестным. Он приветствовал их из-за удовольствия приветствовать. Никогда я не видел человека столь живого, в таком хорошем настроении и такого общительного. В сущности, он не продавал грезы, он жил ими.

Мы миновали несколько кварталов, прошли несколько километров, но до места, где он жил, так и не дошли. Много времени спустя, когда у меня уже стали подкашиваться ноги, учитель остановился у перекрестка. Я перевел дух. Ну! Наконец-то пришли, подумал я. К моей радости, учитель подтвердил, что мы действительно на месте.

Я посмотрел налево, увидел целый ряд одинаковых белых домов с миниатюрными верандами для небогатых людей и почесал голову. Мелькнула мысль: «Дома маленькие. Трех комнат в них, надо думать, нет».

Но человек, который меня позвал, к счастью, посмотрел на правую сторону улицы и слегка приподнял голову, а я, взглянув в ту сторону, увидел за виадуком огромный домище. В таком доме на каждом этаже должно быть по восемь квартир. Настоящий муравейник. Ясно, что квартиры в нем меньших размеров, чем те, что в маленьких народных домах. И люди сидят в них, как голуби в голубятне.

Вспомнив о своих студентах, я сказал себе: «Это испытание мне не выдержать. Ночь обещает быть очень трудной».

— Не тревожьтесь. Места там много.

— На каком этаже находится ваша квартира? — осторожно спросил я, пытаясь как-то замаскировать свое подавленное настроение.

— Моя квартира? Моя квартира — это весь мир, — спокойно ответил учитель.

— Very good. Мне эта квартира по душе, — изрек Бартоломеу, которому нравилось разбавлять свою речь не совсем понятными ему английскими словами.

— Что это значит, учитель? — осведомился я, испугавшись.

Учитель пояснил:

— У лисиц есть норы, птицы небесные вьют гнезда, а продавец грез постоянного места жительства, где он мог бы преклонить голову, не имеет.

Я не поверил в услышанное. Я буквально остолбенел. Учитель процитировал известное изречение Христа. Неужели этот человек считает себя Христом? Нет, это невозможно! Неужели у него больное воображение? Или это состояние вот-вот придет к нему? Но он похож на умного, весьма одаренного в интеллектуальном плане человека. Он говорит о Боге как атеист. Кто же он, этот человек? С кем я связываю свою жизнь? Но еще до того, как тлеющие сомнения в моей голове превратились в пожар, он вылил на начинающее разгораться пламя ушат холодной воды и прекратил эти сомнения, по крайней мере, на время.

— Не беспокойтесь. Я не Он. Мне лишь удается понять Его.

— Не Он? — переспросил я, не понимая, о ком идет речь.

— Я не Учитель Учителей. Я всего лишь самый младший из тех, кто пытается понять Его, — спокойно пояснил он.

На некоторое время я почувствовал облегчение.

— Но все же — кто вы такой? — настаивал я, желая получить более подробные объяснения, которых так и не последовало.

— Я вам уже сказал, кто я такой. Неужели вы мне не верите? — спросил он напыщенным тоном.

Бартоломеу к тому времени мог бы и успокоиться, но заставить его замолчать было невозможно.

— Вы не верите, что он начальник инопланетян, — попытался он наставить меня на путь истинный.

Этого я уже стерпеть не смог и обошелся с ним довольно безжалостно.

— Да замолчи ты, Краснобай! — рявкнул я.

— Краснобай — нет, сладкоречив — да. Не умаляйте моих достоинств, я интеллектуал второй очереди, — возразил он и встал в позу человека, приготовившегося к драке, изображая мастера боевых искусств.

Это была одна из первых перебранок между последователями учителя.

Учитель обратился ко мне и сделал деликатное замечание. Он не вмешивался грубо в нашу личную жизнь. Вскрывал недостатки, не наказывая при этом. Его манера обращения ранила больше, чем любое наказание.

— Жулио Сезар, вы очень умны и знаете, что ни один художник не является хозяином своей работы, но лишь ее интерпретатором. Тот, кто интерпретирует, придает ей цвета и оттенки. Если Бартоломеу думает, что я начальник инопланетян, почему вас это печалит? Мне хочется доброты, а не подчинения. Будьте добры по отношению к себе самому!

Когда он меня поправлял, мне подумалось, что его последняя фраза — «Будьте добры по отношению к себе самому!» — была не совсем точной. Она, как мне казалось, должна была звучать так: «Будьте добры к Бартоломеу». Однако во время долгой прогулки пешком я сделал для себя открытие: тот, кто недобр по отношению к себе, не может быть добрым и по отношению к другим. Тот, кто очень плохо относится к себе, бывает жесток и по отношению к другим.

Его самой большой мечтой было распространение доброты в великом социальном приюте. «Нормальные» жили в своих домах-загонах, замкнувшись в собственном мирке. Они потеряли неподвластное уму желание дарить, заключать в объятия, давать еще один шанс. Доброта являлась словом; которое можно было найти в словарях, но редко в человеческих душах. Я умел конкурировать, но не умел быть добрым. Знал, как указать своим коллегам на их ошибки и невежество, но не знал, как давать убежище нуждающимся. Провалы других возбуждали меня больше, чем их успехи. Я ничем не отличался от политиков — членов оппозиционных партий, которые лезли из кожи вон, чтобы привести правящие партии к самоуничтожению.

После деликатного урока я успокоился. Но где же квартира и дом, в котором мы найдем приют? Вдруг учитель показал под виадук, находившийся прямо перед нами, и сказал:

— Вот наш дом и очаг.

Я чуть не упал в обморок. Захотелось вернуться на «Сан-Пабло». Домом он назвал несколько старых порванных матрасов. Простыней не было, вместо них — не менее старое и рваное тряпье, которым можно было накрыться. Имелся графин с водой на случай, если нам захочется пить. Пить нужно было прямо из горлышка. Никогда раньше мне не приходилось видеть такой бедности, «Неужели этот человек спас меня от самоубийства?» — подумал я.

Все это выглядело настолько скверно, что от такого «жилья» отказался даже Бартоломеу. Мне этот тип начинал нравиться. Он покачал головой и протер глаза, дабы убедиться, нет ли у него снова галлюцинаций.

— Шеф, вы уверены, что это ваш дом? — спросил он.

Бартоломеу начинал возвращаться в реальный мир. Начинал понимать, что поднялся на борт не того воздушного корабля. Сам он спал в лучших условиях — в домиках друзей, на полу пивных и даже в муниципальных домах призрения, а вот ночевать под виадуком ему предстояло впервые.

— Да, Бартоломеу, это и есть мой дом! И нас ожидает долгая ночь.

Поскольку все, что говорил учитель, имело свой скрытый смысл, то, назвав ночь долгой, он не имел в виду, что мы будем плохо спать и что у нас будут болеть спины из-за неудобных матрасов, а атмосферу страха, которую эта ночь обещала.

На ужин нам достались черствые хлебцы и несколько галет, срок хранения которых истек, но есть их еще было можно. Меня тошнило от гамбургеров, но сейчас, глядя на то, что лежало перед нами, я считал их пищей богов. Немного пожевав галету, я решил лечь спать. Кто знает, может быть, завтра я проснусь и увижу, что весь этот кошмар закончился. Я лег на матрас, свернул и подложил под голову вместо подушки кусок картона и дал отдохнуть голове, но не рассудку. Рассудок работал и нагонял мучительную тоску.

Пытаясь расслабиться, я говорил себе: «Успокойся. Отдохни душой. Тебе не нравится изучать эксцентричных людей? Теперь ты сам стал одним из них. Это поможет твоей научной карьере. Ты соберешь интересный социологический материал. Помни, мечты без риска порождают успехи без достоинств».

Я и представить себе не мог, куда меня занесло. Знал лишь, что вышел из микрокосма университетской аудитории и вошел в макрокосм человеческого дна, то есть в совершенно неизвестный мне мир. Я был социологом-теоретиком. Заснуть мне так и не удалось.

Некоторое время спустя я применил другой метод — начал вспоминать полученные уроки и то, что осознал на опыте. Попытался думать о том, что произошло несколько часов тому назад. Впечатление от пребывания в обществе этого странного человека было настолько велико, что я думал меньше о крыше высотного дома, чем о «доме» под виадуком, меньше о самоубийстве, чем о продолжительной пешеходной прогулке.

Потом пришло еще одно озарение. Возникла мысль о том, что все люди могли бы прийти сюда и просто побродить, хотя бы один день, чтобы найти потерянное звено внутри себя. Такие размышления помогли мне избавиться от напряжения. Беспокойство и раздражение слегка приутихли, что в конечном счете позволило понизить уровень тревожного возбуждения.

Наступило расслабление, и я начал засыпать. Стало понятно, что степень мягкости постели определяется силой нашего душевного волнения. Хорошо спится лишь тому, кто научился умело управлять состоянием собственной души. Я начинал философствовать, словно учитель. Мне было и невдомек, какой ужас ожидал меня впереди. Тюфячок, на котором я лежал, оказался самым лучшим в мире матрасом.


Необычная мечта Бартоломеу | Продавец грез | Шайка ненормальных