home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Октябрь-декабрь 1779 г.


Проглянувшее сквозь пелену облаков солнце уронило на фрегат луч бледного света. Объединившись, свежий западный ветер и встречное приливное течение сильно затрудняли плавание корабля, под марселями и стакселями пробивавшегося на восток по Каналу Принца в эстуарии Темзы.

На квартердеке фрегата штурман отдал команду немного переложить руль, чтобы не приближаться слишком к Пенсанду, и четверо рулевых старались удержать корабль, а спицы штурвала мелькали под их пальцами.

Ветер трепал седые волосы штурмана.

– Мистер Дринкуотер! – обратился тот к худощавому юноше среднего роста с нежными, почти девичьими чертами покрытого неестественной бледностью лица. Мичман тут же подскочил к нему.

– Сэр?

– Мои наилучшие пожелания капитану. Сообщите ему, что у нас на траверзе Пенсандский маяк.

– Да, сэр, – мичман повернулся.

– Мистер Дринкуотер!

– Сэр?

– Будьте любезны повторить приказание и ответить по форме.

Юноша густо покраснел, его кадык задергался.

– В… ваши наилучшие пожелания капитану, и у нас на траверзе Пенсандский маяк. Есть, сэр.

– Очень хорошо.

Дринкуотер стремительно нырнул вниз, туда, где стоящий на посту морской пехотинец в красном мундире обозначал присутствие священной персоны капитана тридцатишестипушечного фрегата Его Величества «Циклоп». Когда мичман постучал в дверь, капитан Хоуп брился. В ответ на переданное сообщение он коротко кивнул. Дринкуотер нерешительно топтался, гадая, можно ли ему идти. После того, что показалось вечностью, капитан, удовлетворенный, похоже, гладкостью подбородка, стер пену и начал завязывать шейный платок. Водянистые голубые глаза капитана, глубоко посаженные на его морщинистом, бледном лице, впились в молодого мичмана.

– Ты у нас…

– М… мистер Дринкуотер, сэр. Мичман…

– Ах, да, ректор из Манкин-Хэдли1 просил место для тебя, я это хорошо помню. – Капитан потянулся за мундиром. – Исполняй свои обязанности, дружок, и тебе нечего будет бояться, только тебе нужно четко знать, черт побери, в чем заключаются твои обязанности…

– Да… Простите: есть, сэр!

– Отлично. Передай штурману, что я поднимусь наверх как только покончу с завтраком.

Едва за Дринкуотером закрылась дверь, капитан Хоуп расправил мундир и посмотрел в окно кормовой галереи. Он вздохнул. По его мнению, парень был староват для новичка, но Хоуп не мог избавиться от мысли, что сам был таким лет сорок тому назад. Капитану исполнилось пятьдесят шесть. И лишь три года назад его включили в реестр. Не имея покровителей, он был обречен прозябать до гроба на половинном жалованье, если бы непопулярная война против взбунтовавшихся американских колоний не вынудила Адмиралтейство призвать его на действительную службу. Многие заслуженные морские офицеры отказались воевать против колонистов, особенно те, кто примыкал к вигам или придерживался независимых взглядов. Поскольку мятежникам удалось найти могущественных союзников, королевский флот напрягал последние силы, противостоя сдержанно враждебным голландцам, коварным «нейтралам» на Балтике и открыто враждебным французам и испанцам. Попавшие в столь затруднительное положение лорды принялись скрести по сусекам, и в самом дальнем уголочке обнаружили достойную персону Генри Хоупа.

Хоуп был более чем заслуженным офицером. Лейтенантом он участвовал в сражении в бухте Киброн2, и вообще несколько раз отличился за время Семилетней войны. Он закончил ее капитаном шлюпа, но к этому моменту ему исполнилось уже сорок, и перспективы дальнейшей карьеры представлялись весьма смутными. После смерти отца на его попечении осталась мать, к которой добавилась вдовая сестра, чей муж погиб под Тайкондерогой3 во время глупой атаки генерала Аберкромби. Своей семьи у него не было. Привыкший к трудностям и заботам человек как никто иной подходит на должность командира корабля. Но, вглядываясь в пенящиеся за коромой волны мелких вод внешнего эстуария, он видел перед собой лицо молодого Хоупа. Теперь ему было смешно вспоминать о том времени. Его мысли неспешно перешли на юношу, только что вышедшего из каюты. Потом вестовой принес завтрак, и капитан выбросил из головы все думы.


«Циклоп» простоял в Даунсе три дня, ожидая, пока соберется небольшой конвой купеческих судов и когда установится благоприятный для плавания на запад ветер. Когда фрегат и стайка его подопечных подняли, наконец, якоря, плавание по Каналу обещало стать приятной прогулкой. Но ветер переменился, и вот уже неделю «Циклоп» лавировал против ветра, преодолевая еженочные жестокие штормы.

Натаниэлю Дринкуотеру пришлось пройти краткосрочную суровую школу. Он лез наверх вместе с марсовыми, ежась от холода и страха, когда непокорный брамсель трепетал, оглушительно хлопая. Терпел, когда линек чрезмерно ретивого боцманского помощника время от времени обжигал его по мягкому месту. Жестокость была тогда обыденным явлением, и между смердящими палубами переполненного людьми британского военного корабля она обретала свои крайние пределы. Измотанный непосильной работой в условиях жуткого холода, вынужденный есть непривычную еду, запивая ее отвратительного качества легким пивом, терпя окрики и побой, однажды ночью Дринкуотер не выдержал. Он уткнулся лицом в койку и горько зарыдал. Его мечты о славной службе во имя благодарной страны разлетелись в прах, и в отчаянии его мысли обратились к последнему убежищу – дому.

Он вспоминал свою измученную хлопотами мать, ее горе, когда она отчаялась найти для сына подходящее место в жизни, ее радость, когда ректор показал ей письмо от своего дальнего родственника или друга – капитана Хоупа, где тот выражал согласие взять Натаниэля мичманом на «Циклоп». Как ликовала она, что ее старший сын станет теперь такой важной персоной – королевским офицером. Ему вспомнился брат, беззаботный проказник Нэд, который постоянно попадал в истории, и которого даже сам ректор как-то высек за кражу яблок; Нэд, с которым он частенько разделял наказание в школе в Барнете, по причине чего мать принималась стенать, что только отцовская твердость могла сделать из него человека. Нэд только кивал головой и смеялся, а Натаниэль смотрел в глаза матери и сгорал от стыда за невоспитанность брата. У него были очень смутные, расплывчатые воспоминания об отце: от человека, породившего его на свет, всегда пахло вином и табаком, и он постоянно смеялся, пока однажды не вышиб себе мозги, свалившись с лошади. Нэд унаследовал от отца горячность и любовь к лошадям, а Натаниэль получил от матери ее спокойную рассудительность.

В эту ужасную ночь, когда усталость, голод, холод и отчаяние подточили дух Натаниэля, злая судьба готовила ему еще одну ловушку. Невидимый во тьме сосед Натаниэля, один из старших мичманов, услышал его рыдания.

Когда назавтра за обедом восемь или девять из двенадцати мичманов «Циклопа» сражались с гороховым пудингом, президент кокпита, мичман Огастес Моррис торжественно поднялся со своего места во главе стола.

– Джентльмены, среди нас затесался трус, – провозгласил он, зловеще сверкнув глазами.

Мичманы, чей возраст разнился от двенадцати до двадцати четырех, стали переглядываться, гадая, на кого же обрушится гнев мистера Морриса. Дринкуотер непроизвольно сжался, уже догадываясь, что его ожидает. Едва испытующий взгляд Морриса сходил с лица очередного соседа, тот опускал глаза на оловянную миску и кружку, стоявшие на столе. Никто не собирался поддерживать Морриса, но и никто не осмелится и противоречить ему, какую бы гадость тот не затевал.

– Мистер Дринкуотер, – Моррис насмешливо выделил обращение, – мне придется избавить вас от пристрастия лить слезы с помощью небольшой порки. На рундук!

Дринкуотер понимал, что сопротивляться бессмысленно. Услышав свое имя, он тяжело поднялся, тупо посмотрел на указанный рундучок. Ноги дрожали и отказывались идти. Тут под напором ветра «Циклоп» накренился, и Дринкуотера, помимо воли бросило на рундук. Моррис стремительно подскочил к Дринкуотеру, раздвинул у него фалды сюртука, и, продев за пояс пальцы, под аккомпанемент рвущейся ткани содрал бриджи с ягодиц Дринкуотера. На памяти Натаниэля это был уже шестой раз столь жесткого обращения Морриса с его штанами. Это бриджи сшила его мать, ее нежные пальцы так аккуратно работали иглой, а в глазах стояли слезы от предстоящей разлуки со старшим сыном.

Как бы то ни было, молодой организм Дринкуотера позволил ему пережить тот переход в Спитхед. Не взирая на боль в ягодицах, ему пришлось пройти хорошую школу обращения с парусами, поскольку западные штормы заставляли фрегат вести бесконечную жесткую битву со встречным ветром, и только на второй неделе октября 1779 г. корабль достиг якорной стоянки на рейде Святой Елены под прикрытием Бембриджа.

Едва корабль, обстенив марсель, подался назад, и якорный канат зазмеился по клюзу, третий лейтенант получил приказ спустить на воду капитанскую гичку. Моррис выступал в роли шлюпочного старшины. Он приказал Дринкуотеру идти на нос, где ухмыляющийся моряк вручил парню отпорный крюк. Гичка раскачивалась на волнах у борта фрегата, удерживаемая крюком за грот-руслень. Палуба фрегата была не видна, но Дринкуотер слышал, как по ней застучали каблуки морских пехотинцев, остановившихся у порта. Раздался пересвист дудок. Мичман поднял глаза. В отверстии порта появился капитан Хоуп, придерживающий рукой шляпу. С момента той краткой встречи Дринкуотер впервые увидел его так близко. Глаза их встретились. Взгляд юноши был полон восхищения, взор же капитана равнодушно скользнул по нему. Хоуп повернулся, ухватился за трос и скользнул за борт. Спустившись по борту, он замер примерно в футе от планширя шлюпки, ожидая, когда волна приподнимет ее. Потом прыгнул, не слишком изящно приземлившись между первой и второй банками. Он перебрался через банку, сидевшие на которой матросы раздались в стороны, и занял свое место.

– Весла на воду! – скомандовал Моррис. – Отваливай!

Дринкуотер с силой навалился на крюк. Тот зацепился за металлическое крепление русленя; когда нос гички начал разворачиваться, Натаниэль попытался высвободить крюк, но тот держался прочно. Рукоять вывернулась у него из рук и нелепо повисла у борта. Он перегнулся через планширь и сумел ухватиться за кончик рукояти. От усилия и стыда пот лил с него ручьем. Попытавшись перехватиться поудобнее, мичман едва не свалился за борт.

– Эй, на носу! Сидеть смирно! – рявкнул Моррис, и Дринкуотер скорчился на носовой банке, ему не оставалось ничего иного, как до дна испить чашу своего унижения.

– Вместе, навались!

Весла вспенили воду, раздался скрип уключин. Через минуту спины гребцов потемнели от пота. Дринкуотер посмотрел назад. Моррис следил за курсом, держа руку на румпеле. Капитан рассеянно озирал зеленые берега острова Уайт, проплывающие слева по борту. И тут Дринкуотер вздрогнул. Отпорный крюк остался свисать с борта фрегата. Господи! Чем же будет он удерживать гичку, когда они подойдут к флагману? Охваченный ужасом, он наклонился, чтобы посмотреть, нет ли в шлюпке запасного крюка. Его не было. Добрых двадцать минут, пока гичка плясала на подгоняемых западным бризом волнах, Дринкуотер лихорадочно пытался найти выход из безнадежного положения. Он знал, что они направляются на флагман – 90-пушечный линейный корабль «Сэндвич», – там даже простые матросы свысока будут смотреть на жалкую гичку с какого-то фрегата. Любой непорядок в обращении со шлюпкой вызовет насмешки над экипажем «Циклопа». Потом ему пришла в голову еще одна мысль: любая промашка не останется незамеченной и со стороны Морриса, а уж тот не даст Дринкуотеру спуску. Перспектива еще одной порки приводила юношу в ужас. Он посмотрел вперед. Перед ним расстилались низменные берега Гэмпшира; солнечные лучи отражались от серых камней фортов Госпорт и Саутси, охраняющих вход в портсмутскую гавань. Между гичкой и береговой линией тянулся ряд стоящих на якоре кораблей, с их массивными корпусами и паутиной рангоута. На корме развевались вымпелы, а трепетание пестрых гюйсов на полубаках придавало картине какой-то праздничный вид. Кое-где на грот-мачтах развевались квадратные флаги контр– или вице-адмиралов. Солнце играло то на позолоте носовых фигур, то на роскошных кормовых галереях, по мере того, как стоящие на якоре корабли поворачивались в неподвижной воде. Море вокруг них пестрело от малых судов. Команды каботажников не отходили от парусов, избегая столкновения с гребными судами всевозможных калибров. Катера и гички перевозили офицеров и командиров; баркасы и тендеры под началом зеленых мичманов или седеющих штурманских помощников доставляли с пристани провизию, порох и боеприпасы. Баржи и ялики, чьи экипажи злоупотребляли предоставленной им бронью от вербовки во флот, сновали между боевыми кораблями. Словесные перепалки между их шкиперами и флотскими лейтенантами, размахивающими заявками на грузы, казались нескончаемыми. Бурления и накала жизни, способной сравниться со здешней, Дринкуотер не встречал раньше ни разу. Они прошли мимо катера, в котором расположилось около полудюжины размалеванных шлюх, побледневших от качки. Пара из них развязно помахали матросам в гичке, которые, при виде полузабытых прелестей, издали тихий стон вожделения.

– Отставить таращиться! – упиваясь собственной значимостью, рявкнул Моррис, сам, тем временем, не сводивший глаз с откровенных декольте.

«Сэндвич» был уже совсем близко, и лоб Дринкуотера снова покрылся холодным потом. И тут к нему, словно озарение, пришло решение проблемы. Поворачиваясь вперед, он коснулся рукой чего-то острого. Он опустил взгляд и под решеткой заметил нечто, напоминающее крюк. Он привстал и поднял решетку. В носовом кокпите лежал небольшой якорь-кошка. К его веретену было припаяно кольцо. Вот что спасет его от очередной порки! Выудив кошку, Натаниэль привязал к ней фалинь гички, обмотав его остаток вокруг руки. Теперь у него был временный отпорный крюк. Он успокоился и еще раз огляделся вокруг.

Вид был потрясающий. За линейными кораблями расположились на якорях несколько фрегатов. Один, стоящий у Уорнера в качестве бранд-вахты, они уже миновали, и если бы Дринкуотер не был так озабочен потерей своего крюка, то не пропустил бы такого зрелища. Но теперь он без помех мог наблюдать картину, поражавшую его неизбалованное воображение. За фортом Джилкикер вздымался лес мачт кораблей, чьи корпуса казались на таком расстоянии голубовато-серыми. Неопытный глаз Дринкуотера не позволил ему определить, что это транспорты.

Это был могучий флот – грандиозная попытка Британии отвести угрозу от своих владений в Вест-Индии и оказать помощь терпящим поражение кораблям северо-американской станции. В течение двух лет после капитуляции армии Бургойна4 Англия пыталась принудить коварного Вашингтона принять бой, и в то же время не позволить усиливающемуся союзу своих европейских противников наложить лапу на далекие колониальные земли, пока их метрополия увязла в других проблемах. Усилие это оказалось в значительной мере подорвано взяточничеством, казнокрадством и простым воровством, бывшими обычным явлением в жизни Англии вообще и во флоте лорда Сэндвича в частности, но Дринкуотер, глядя на открывшуюся перед ним впечатляющую картину, не имел об этом ни малейшего представления.

Когда гичка подошла к массивному борту «Сэндвича», капитан Хоуп указал Моррису на что-то. Тот развернул нос шлюпки к морю.

– Суши весла! – скомандовал он, и лопасти приняли горизонтальное положение.

Дринкуотер огляделся вокруг, пытаясь понять, почему они остановились. Насколько он мог видеть, никакой причины не было. Поглядев на палубу «Сэндвича», мичман заметил, что там началась жуткая суета. Офицеры в блестящих бело-синих мундирах собрались на корме, наведя подзорные трубы в сторону Портсмута. Дринкуотер мог разглядеть черные шляпы морских пехотинцев, строящихся на палубе. Потом загремела барабанная дробь, и над шляпами засверкала серебристая линия штыков – это морские пехотинцы подняли оружие на плечо. Засвистела дудка, и движение на борту «Сэндвича» замерло. Огромный корабль застыл в ожидании, а по его грот-мачте пополз вверх небольшой черный сверток. Затем из-за его кормы вышел, оказавшись теперь в поле зрения гички с «Циклопа», адмиральский катер. На его носу развевался флаг с крестом святого Георгия. Гребцы выполняли свою работу с невероятной слаженностью, их полосатые красно-белые рубахи и черные касторовые шляпы двигались в унисон. Невысокий, щеголеватого вида мичман стоял на корме, положив руку на румпель. Его мундир сиял чистотой, а шляпа была лихо заломлена на затылок. Дринкуотер поглядел на свой помятый сюртук и грубо заштопанные бриджи и почувствовал себя неуютно.

А еще на корме катера сидел, завернувшись в плащ, пожилой мужчина. Главной чертой, бросившейся в глаза Дринкуотеру, пока катер подходил к «Сэндвичу» и адмирал сэр Джордж Бриджес Родни5 поднимался на борт своего флагмана, были плотно сжатые, узкие губы. Пересвист дудок, барабанная дробь, блеск штыков. Черный сверток на грот-стеньге развернулся, превратившись в георгиевский флаг. По этому сигналу орудия всего флота разразились салютом. Адмирал Родни прибыл, чтобы принять командование над флотом.

Несколько минут спустя Дринкуотер забросил кошку на грот-руслень «Сэндвича». К счастью, это получилось у него с первой попытки, и вскоре, пройдя положенные при встрече формальности, капитан Хоуп уже отдавал рапорт старшим по званию.


Предисловие автора | Око флота | Январь 1780 г.