home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Каждое чудо нуждается в зрителях

– Ты можешь поехать с нами в Кундалини-Холл? – спросила меня Марианна. – Свами будет говорить с общиной впервые после долгого перерыва.

Она смотрела мне в глаза, смотрела на мою руку, висящую на перевязи, смотрела в гостиную, где кончали собираться Джеф-Джузеппе и Нина. Витторио тоже был приглашен, он уже надевал стеганую куртку в барокамере, подальше от членов своего семейства.

Я согласился, и мы вместе прошли через поляну, утопая в снегу, который уже никто не расчищал.

В машине все молчали. Я думал, сколько всего было здесь, в этой машине, сколько слов, сколько выяснений, разъяснений, объяснений всякий раз, когда мы ехали по той же дороге, через тот же лес, усыпанный тем же снегом. Витторио смотрел так, словно он уже сидел в самолете и в девяти тысячах метрах под ним плескался океан; рядом с ним Нина, в ее глазах тихое, но непреклонное ожидание; Марианна и Джеф-Джузеппе сзади, вместе со мной, безмолвные и неподвижные. Слова, умершие на языке, умершие, не родившись, жесты, умчавшиеся в никуда, как испуганные олени. В белом ослепительном свете, прополаскивающем голову, проносятся воспоминания о предварительных и окончательных итогах, о больших и маленьких идеях, о попреках, обвинениях, вспышках ревности, мелких уколах, несправедливостях, проявлениях нежности, разделенных чувствах и переживаниях, совместных планах, задуманных, перечеркнутых, позабытых. Я спрашивал себя, когда дала первую трещину такая прочная основа их жизни и какова моя истинная роль во всей этой истории.

– Как твоя рука? – спросила меня Марианна вполголоса. Спросила, не глядя на меня, голосом подчеркнуто бесстрастным.

И все же Витторио снова напрягся, по всему его крупному телу прошла нервная дрожь, он еще крепче вцепился в руль.

– Как обычно, – ответил я как можно быстрее и небрежнее. Я напряг мускулы левой руки под повязкой, как делал уже несколько дней, снаружи это не было заметно.

Потом мы приехали и, рассредоточившись, двинулись к амбару – духовному центру Кундалини-Холла; мы вошли внутрь: тепло, ароматы специй, благовоний, запах пота.

Обращенные на меня взгляды, улыбки со всех сторон, приветствия, кивки, движение тел, когда я прохожу мимо. Марианна отставала от меня не больше, чем на шаг, Нина тоже держалась рядом, они впитывали в себя и отражали те внимание и благожелательность, которые стекались ко мне. Все это странным образом действовало на меня, я был смущен, полон сомнений и чувства вины, охвачен восторгом и смятением, и походка и взгляд утратили твердость.

Мы уселись за один из низеньких столиков, которые по горизонтали разделяли большой зал, и грызли имбирное печенье, пока наголо бритый мужчина на сцене играл на аккордеоне и распевал «Харе Ом» в обычной гипнотизирующей манере.

Потом на сцене появилась одна из ассистенток гуру, бритоголовый сейчас же перестал играть и ушел со сцены, неся под мышкой свой аккордеон.

– Сегодня вечером нам всем выпала большая удача, – сказала ассистентка. – Свами будет говорить с нами, хотя и недолго: мы не хотим, чтобы он переутомлялся теперь, когда он только-только начал поправляться. Но он хочет говорить с нами, и для нас это большой подарок.

Она соединила ладони и слегка наклонилась, изобразив их обычное приветствие, все в зале ответили ей такими же поклонами.

Ассистентка спустилась со сцены и вышла в боковую дверь. Весь огромный зал сидел неподвижно и безмолвно: атмосфера ожидания все сгущалась и сгущалась, казалось, в ней даже трудно дышать.

Боковая дверь снова открылась, появился гуру в сопровождении двух своих ассистенток, он был одет в темно-синюю тунику. Весь зал как бы разом глубоко вздохнул, словно все одновременно выдохнули из себя воздух и в то же мгновение вдохнули опять: невидимая волна, колышущаяся вперед-назад. Гуру улыбался, он весь светился чистотой со своей белой бородой и длинными белыми волосами, причесанными с особой тщательностью. Он короткими шажками взобрался по лесенке, ведущей на сцену, обе ассистентки следовали за ним по пятам и были готовы сейчас же прийти на помощь, если он вдруг оступится или ему станет плохо. Он дошел до своего кресла, взгромоздился на него не без труда даже с помощью своих ассистенток, подобрав ноги, принял позу лотоса, устроился поудобнее и закрыл глаза.

Снова общий вздох зала: волна внимания прокатывается по рядам и накрывает сцену.

Гуру открывает глаза, улыбается, приветствует собравшихся, подняв сомкнутые ладони над головой, все отвечают ему таким же приветствием, кроме меня – мне мешает рука – и кроме Витторио, который сидит с отсутствующим видом и лишь слегка кивает головой.

Одна из ассистенток устанавливает возле гуру микрофон на штативе, регулирует его высоту. Гуру прочищает горло, снова улыбается.

– Ну вот мы и снова вместе, – говорит он. – В это трудно поверить, не так ли?

Общий смех и общий вздох, волна внимания, любви, ожидания нахлынула и откатывает назад.

– Нам надо многое сказать друг другу, – продолжает гуру. – И в то же время мы могли бы посидеть и молча.

Общий смех и общий вздох.

Гуру утвердительно кивает головой, улыбается:

– А вы что предпочитаете? – спрашивает он.

Кажется, что у него в горле поселился большой шмель, и его жужжание разносят развешанные по стенам усилители.

– Говори, – отвечает ему зал общим вздохом, пролетающим над головами, накрывающим сцену и откатывающимся обратно.

– Хорошо, – говорит гуру, спокойный, как горная вершина. – Тогда начнем вот с чего. Кто из вас выполнил свои новогодние обязательства?

Снова общий смех и общий вздох, но теперь в нем слышится растерянность. Я скашиваю глаза на Марианну справа от меня, она – само ожидание, Нина, сидящая слева, бросает на меня взгляд, но тут же отводит глаза, Джеф-Джузеппе напряжен и растерян, Витторио весь в своих переживаниях.

– Так кто? – снова повторяет гуру.

Девушка и совсем маленький мальчик, затерянные в большом зале, поднимают руки, и вслед за ними еще один очень худой мужчина.

– Все обязательства!

«Да», – отвечает мальчик. Общий смех-вздох. Мужчина опускает руку; девушка надолго задумывается, потом утвердительно кивает головой.

– Хорошо, что вы быстро управились, – говорит гуру.

Смех-вздох, смех-вздох.

Гуру медленно обводит взглядом весь зал, тихонько по своей привычке кивает головой.

– А все остальные? – спрашивает он. – Что случилось? Вы не успели? Или просто забыли? Или решили, что у вас впереди еще много дней и месяцев до конца года?

Он делает промежутки между фразами; эхо от усилителей успевает стихнуть, тишина успевает сгуститься настолько, что упруго пружинит прогоняемая его последующими словами. Я пытаюсь понять, откуда берется эта власть над залом, как ему удается удерживать внимание и заставлять биться в унисон сердца, даже не повышая голоса. Что это, врожденный дар или этому можно научиться, есть ли у меня такой дар, и если да, то как развить его?

– А если вы вдруг умрете раньше? – спрашивает гуру. – Еще до конца года, и ваши обязательства так и останутся невыполненными? Что тогда делать? – Он чуть причмокивает перед каждой новой паузой, его дыхание, усиленное микрофоном, кажется немного натужным и затрудненным, и все же он не производит впечатления человека, истощенного болезнью и говорящего через силу. – Дело вот в чем, – говорит он. – Мы уверены, что время всегда в нашем распоряжении. Уверены, что у нас его сколько угодно, не так ли? Это вроде как электричество в доме. Темнеет, мы поворачиваем выключатель, и все в порядке. Мы даже не думаем о том, что свет может не зажечься. Поворачиваем выключатель, свет загорается. Ведь у нас электричество, не так ли? А если в один прекрасный день мы повернем выключатель, а свет не зажжется? Если электричества больше не будет?

Слева от меня покашливает Витторио, Марианна резко поворачивается, в ее взгляде – откровенное физическое отвращение. Но Витторио на нее не смотрит, он смотрит на гуру, слегка наклонив голову, словно разглядывает что-то бесконечно далекое.

– Всякий раз, когда мы поворачиваем выключатель, мы должны думать: а вдруг света не будет? – говорит гуру. – И когда свет зажигается, мы должны думать: «Господи, какое чудо!»

Общий смех-вздох, наступившая вслед за этим тишина кажется еще более густой и непроницаемой.

– А пока есть свет, мы должны делать все, что в наших силах, – говорит гуру. – Мы не должны откладывать это на завтра.

Усилители не лучшего качества, они гудят в унисон с пчелиным жужжанием гуру.

– И вот прошло уже много дней нового года, а большинство из вас так и не выполнили то, что намеревались. И только трое из вас были прилежны. Или двое?

Худой мужчина, который поднял руку, а потом опустил, кивнул головой в знак согласия. Общий смех-вздох. Витторио пересаживается на самый край сиденья, такое впечатление, что он вот-вот встанет и уйдет. От Нины исходит тонкий фруктовый аромат, если мне удается хоть мельком взглянуть на нее, у меня сразу начинает учащенно биться сердце. Марианна не отрывает глаз от гуру.

– А как же все остальные? – продолжает гуру. – Они говорят: «Время у нас есть. Посмотрим. Подождем. Завтра». Но все дело в том, что как раз времени у них и нет. Времени вообще нет.

Он замолкает, молчит две секунды, десять секунд, полминуты. Едва заметно качает головой, едва заметно что-то пережевывает, оглядывается вокруг, ничего не говорит.

Внимание зала нарастает; чем дольше гуру молчит, тем больше оно растет – точно прилив, послушный движению луны, медленному и далекому, но неотразимому.

– Почему погибла эта цивилизация? – говорит гуру. – Ведь, по-моему, совершенно ясно, что она погибла. Так называемая западная цивилизация. Может быть, некоторые из вас думают, что это не такая уж великая цивилизация. Это ваша цивилизация, и вам, наверное, кажется, что вы прекрасно ее знаете? Знаете все ее недостатки. Более того, вы, видно, только их и видите. Думая о вашей цивилизации, вы видите только ее недостатки. Конечно, их у нее много, в этом нет никаких сомнений. Ну а что стоит за ними? Какова она, ваша цивилизация, если отбросить в сторону все ее недостатки? Попробуйте представить ее себе без недостатков. Получается?

Он поворачивает голову и оглядывает сидящих перед ним людей, люди смотрят на него, вздыхают, никто не отвечает.

– Конечно, это не просто. Согласен. Возможно, некоторые из этих недостатков кроются в самой природе вашей цивилизации и немыслимо представить ее без них. Но ведь в истории человечества было много различных цивилизаций. И у каждой были свои собственные недостатки. Как и у каждого отдельного человека. И у так называемой западной цивилизации тоже есть свои. Все это понятно. Но от этого она не перестает быть цивилизацией. Другое дело, что недавно ей все же пришел конец. Она сошла с орбиты, начала блуждать неизвестно где и в конце концов окончательно сбилась с пути и врезалась в землю. Она подчинилась законам купли-продажи. Она позволила торговцам диктовать себе правила. Но вначале ведь и она старалась выполнять свою работу. Старалась поддерживать порядок. Старалась разграничить отдельные области человеческой деятельности. И защитить их, не так ли? Тем временем она шла своей дорогой, сквозь время. И шла к добру. Очень медленно, постоянно останавливаясь, сбиваясь с дороги, но все же шла к добру. Шла к отрицанию войны, голода, насилия. К отрицанию тьмы и суеверий.

Марианна повернулась и посмотрела на меня, но тут же снова впилась глазами в гуру – вся внимание, как настоящая школьница на школьной скамье. Нина посмотрела на меня, а я смотрел на Марианну. Джеф-Джузеппе посмотрел на Витторио, а тот смотрел на Нину.

– Однако некоторое время тому назад мы все же начали жаловаться, – продолжал гуру. – Мы стали видеть одни только недостатки. Все стали говорить: «Эта худшая из когда-либо существовавших цивилизаций». И сама цивилизация постепенно стала забывать, куда она двигалась. Она стала забывать, что шла к добру. С тех самых пор, как люди перестали в это верить. С тех самых пор, как люди перестали об этом заботиться. Представьте себе, что человек строит себе дом и тратит на это много времени. Он вкладывает в свою работу то, чему научился за всю свою жизнь, и то, чему еще раньше научились его родители и еще раньше – его деды. Наконец у него есть этот дом, светлый, теплый, добротный. Возможно, это не самый лучший дом на свете, но это его дом. Он сам его себе построил, и там он чувствует себя лучше, чем в лесу или в пещере. Однако вместо того, чтобы думать: это мой дом, и его можно сделать еще лучше, вместо того, чтобы поразмыслить об этом, он начитает говорить: «Это самый плохой дом на свете. Он отвратителен. Бесполезно заниматься им. Он меня больше не интересует».

Я смотрю на Витторио и вижу в его глазах лишь раздражение и отчуждение: он все дальше и дальше от меня, от Марианны, от своей семьи, от гуру и от Кундалини-Холла и от всех тех, кто его здесь окружает.

– Этот человек, – говорит гуру, – начинает презирать свой дом. Он больше им не занимается. Он не выполняет ни одну из тех работ, которые должен был бы выполнять. И его дом действительно становится ужасным. Крыша начинает течь. Стекла в окнах трескаются. Отопление больше не работает. Даже двери не открываются. Отвратительный дом, что и говорить. И в конце концов он просто разваливается, гибнет. А тот, кто его построил, должен идти спать в лес или пещеру. На открытом воздухе, без крыши над головой. Происходит как бы чудо наоборот. Все то, что было построено, внезапно исчезает. И человек вовсе не променял этот свой дом на другой, лучший. Он не построил себе новый, более красивый, пока старый приходил в упадок. Остались лишь обломки старого дома. И еще – открытое небо, а под ним – волки, тигры, мороз, дождь и тому подобное…

Я думал и не мог решить, хороша ли эта история с домом. У меня всегда были плохие отношения с домами, я чувствовал себя в них хуже, чем в лесу или пещере.

– Многие, – продолжал гуру, – скажут: «Но это была искусственная цивилизация». И это правда. Однако в какой-то степени все цивилизации искусственны. Даже самые примитивные. Они всегда спорят с природой, помещают ее куда-нибудь за загородку. Пусть за хлипкую, но все же загородку. Они запруживают реки. Вырубают растительность вокруг домов и там, где прокладывают тропинки. А впрочем, ведь нельзя сказать, что природа всегда и во всем прекрасна. Вирусы, к примеру, это тоже природа. И голод это природа. И естественный отбор, когда выживают только самые сильные. И охотничий инстинкт от природы. И когда мужчина набрасывается на женщину. И даже преступные наклонности заложены в природе человека, ведь так?

Я невольно взглянул на Витторио, просто не мог удержаться, он тоже бросил на меня взгляд искоса: в его глазах помимо холода отчуждения ясно читались худшие природные инстинкты.

– Все цивилизации стараются так или иначе сдерживать природу, – говорил гуру. – Обязательно стараются, хоть и разными способами. Это их работа. Все они в чем-то искусственны. Кто-нибудь обязательно скажет, что так называемая западная цивилизация искусственна в высочайшей степени. Это правда. Но как раз благодаря этому природа могла бы иметь в этой цивилизации особое значение. Ведь она не так зависит от природы. Законы природы не имеют над ней большой власти. Она защищена от холода и голода. Я вспоминаю маленькую деревеньку в Индии, где я родился. И где жил в детстве. Дикость. Страх. Правда, на фотографиях все это выглядит очень красиво. У так называемой западной цивилизации другие недостатки. Но в ней хотя бы есть место для раздумий. Раздумий о равновесии сил. Это было завоевано долгими веками борьбы.

Витторио снова закашлялся. Наверно, это у него своеобразная нервная реакция, казалось, его вот-вот вырвет. Марианна едва коснулась его взглядом, но было ясно, как ей хочется, чтобы он исчез. Чтобы она повернулась и его не было: лишь пустое место там, где он сидел.

– Но в последнее время, – говорил гуру, – мы совершенно сбились с правильного пути. Мы просто потеряли всякие ориентиры. Мы проиграли, мы отдали все в руки торгашей. Мы дали им полную свободу. И неважно, что именно они продают: героин или спиртное, порнографию, насилие, глупость или безразличие. Они продают, мы покупаем. Никто больше не хотел заниматься этой цивилизацией, и они забрали ее себе. Теперь она их. Они распродают ее в магазинах и супермаркетах. По телевизору и в кино. Теперь они не остановятся. Очень скоро они будут продавать нам даже воздух. Это кажется вам преувеличением? Но разве они не продают нам уже воду? Разве мы не должны ходить в магазины, чтобы покупать воду? И разве они уже не продают любовь? Не продают секс? Не продают семью и даже кошек и собак? Не продают вдохновение? Не продают каникулы? Не продают луга и поля? Не продают сон?

Голос его постепенно слабел, словно каждое произнесенное слово расплетало его ткань нить за нитью. Меня уже не удивляло, что в последнее время он совершенно перестал произносить речи, ясно было, что это ему не по силам и требует от него чрезмерного напряжения. Его главная ассистентка поднесла ему стакан с водой, он сделал маленький глоток и вытер губы платочком.

– Однако торгаши заняты только своей торговлей, – продолжал он. – Других целей и задач у них нет. И потому никто теперь не будет создавать ничего такого, чего нельзя было бы продать. Других проектов просто не существует. Так называемая западная цивилизация гибнет, и все дееспособные люди заняты исключительно торговлей. Вся активная часть населения. Все приходит в упадок, но им это безразлично. Им это даже на руку. Каждый отвалившийся кусочек – новая возможность для спекуляции. Еще одно освободившееся пространство. Еще один обвал – еще один рынок. И так будет и дальше. Можете не сомневаться.

Голос его, слабевший все больше и больше, оставался по-прежнему таким мягким и вкрадчивым, и человек, не понимающий по-английски, вполне мог бы подумать, что старик толкует о весьма приятных и безобидных вещах, что он просто рассказывает чудесную сказку. Это странное несоответствие между ласковым звучанием слов и их тревожным содержанием, казалось, еще больше обостряло напряженное внимание всех присутствующих.

– Нам только и остается, что вновь заняться нашей цивилизацией, – сказал гуру. – И вновь поверить в нее. Или же построить себе другую, которая нравилась бы нам больше, ведь невозможно все время жить на руинах. Невозможно продолжать покупать и покупать, не думая о том, что крыша вот-вот рухнет нам на голову. Невозможно радоваться крушению своего дома. Невозможно находить в этом забаву.

Он снова остановился, ассистентка вновь подала ему стакан воды, он лишь смочил в нем губы и вытер их платочком.

– Людям всегда нужно было вдохновляться какими-нибудь грандиозными идеями. Они всегда стремились к какой-нибудь великой и всеобъемлющей цели. В их мечтах им рисовались огромные сады, заполненные красивыми людьми. Царства духа. Человек мог жить в какой-нибудь маленькой деревушке, но ему казалось, что он владеет всем миром. А потом мечты постепенно оскудели. Они ужались, как шерстяные свитера, выстиранные в очень горячей воде. Теперь они на нас не налезают. Они уже не защищают от холода и дождя, который льется сквозь дырявую крышу.

Смех-вздох, но в зале тяжелым облаком сгустилось жадное внимание.

– Люди также всегда стремились к определенности, – продолжает гуру. – Они всегда хотели разграничить добро и зло, правду и ложь, красоту и уродство. И у них для этого были разграничительные линии, ведь так? Точно белая известь на черном камне. Но в так называемой западной цивилизации все эти линии стерлись, никто их больше не видит. Может, какие-то из этих линий были проведены не совсем верно. Может, даже совсем неверно. Но теперь-то не видно ни одной из них. Людям теперь все позволено, разграничительной линии больше нет. Поначалу это было даже забавным, не так ли? Это ведь так приятно – идти куда угодно, делать что хочешь. И никто не скажет: «Смотри, он переступил черту!» Никто больше вообще ничего не скажет. Полная вседозволенность.

Витторио чешет себе голову, как обезьяна в клетке: то ли он хочет окончательно вывести из себя Марианну, то ли просто не может больше сидеть без движения. Мне бы тоже, наверно, хотелось, чтобы он исчез, но, с другой стороны, я хочу, чтобы он остался – единственная пробоина в душном кольце тревожного внимания.

Гуру подносят еще один стакан с водой, он отпивает еще один маленький глоток, вытирает губы.

– Так вот теперь, – говорит он, – люди говорят: «Бросим все это! Нам не во что больше верить. У нас нет никакого выбора. У нас не осталось никаких ценностей. Наш мир – это просто очень большая свалка, выбросим же туда и наш собственный мусор. А еще мир – это очень большая яма, и каждый берет из нее все, что хочет. Почему же этим не воспользоваться?» И чем больше они так говорят, тем быстрее мир превращается в свалку. И в яму. Тем меньше остается места для тех, кто еще хочет во что-нибудь верить. Для тех, кому все же нужна разграничительная линия между добром и злом. Между красотой и уродством, между правдой и ложью. Между благородством и подлостью. Между чистотой и грязью. Между честностью и враньем. Между милосердием и равнодушием. Между знанием и невежеством.

Его слабый, почти бесплотный голос вдруг устремился куда-то вверх, воспарив как птица в тишине огромного зала, где сотни человек сидят, неподвижные и безмолвные, устремив взгляды в одну точку. Его слабый голос, почти тень голоса парит теперь над головами людей, поддерживаемый восходящим потоком его собственных слов.

– И все же есть еще люди, – говорит гуру, – которые оглядываются вокруг в поисках указаний свыше. Возможно, они разочарованы, возможно, они растеряны. Но вот что плохо: они оглядываются вокруг опять-таки с чувством покупателей. «Посмотрим, что предлагает нам рынок», – говорят они. Они читают журналы, смотрят телевизор. «Ага, – говорят они, – вот неплохая новая религия». Они смотрят кино, читают книги. И говорят: «Возможно, эта религия лучше прежней». Все равно что сменить одну марку автомобиля на другую, не так ли? Мотор мощнее, скорость больше. Или же: «Похоже, этот политик лучше вон того. Похоже, программа у него лучше, должно быть, моей семье и мне будет лучше, если изберут именно его». Вот что плохо. Мы не сможем улучшить мир, если будем и дальше доверять его продавцам, а сами оставаться покупателями.

Гуру снова остановился, выпил еще глоток воды, вновь вытер губы, кивнул в знак благодарности своей ассистентке.

– Вот почему я говорил о ваших предновогодних обязательствах. Потому что мир все быстрее движется к катастрофе. Достаточно посмотреть вокруг, и все становится ясно. И времени больше нет. Мы не можем сказать: «У нас впереди еще год, все образуется». Рушится все. Нет больше ценностей. Пали устои. Исчез здравый смысл. Мир перенаселен. Рождаются миллионы людей, и для них больше нет места. В озоновом слое – дыра. Климат меняется. Брат воюет с братом. Всеобщее насилие. У власти торгаши, которые продают все. Мир слишком быстро движется к плохому концу, и мы не можем сказать: «Подумаем об этом потом». Это как снежная лавина, которая набирает скорость по мере продвижения вперед и все сметает на своем пути. Чем дальше она движется, тем быстрее и тем труднее ее остановить. Вы когда-нибудь пытались остановить снежную лавину?

Зал, как по команде, задерживает дыхание, затем все отрицательно мотают головой. Я спрашиваю себя, только ли старость дает такую власть над людьми или можно обрести ее раньше.

– Я тоже не пытался, – говорит гуру.

Общий смех-вздох, смех-вздох.

– Но думаю, что это очень, очень трудно. И потому хорошо бы эта лавина не оказалась слишком большой. Нужно строить заграждения по склонам горы, сажать деревья, создавать преграды. А времени нет. Делать это надо немедленно. Проводить разделительные линии между добром и злом. Чертить их как можно отчетливее. И укреплять их как можно лучше, чтобы они выдержали удар.

Ассистентка снова протягивает ему стакан воды, он делает отрицательный знак, слегка улыбается. Он замолкает, качает головой, обводит взглядом неподвижно сидящих людей. Теперь он кажется очень утомленным, но вполне возможно, что это просто один из приемов привлечения внимания. И действительно, тишина, и без того полная, становится непроницаемой, уплотняется в единый сгусток ожидания.

– К счастью, кто-то все же пытается это сделать, – говорит он наконец. – Тот, кто не ждет конца года. Творит добро. И делает это на глазах у всех. Хотя это и дается ему с трудом. За добро тоже надо платить.

Люди молчат, хором вздыхают и смотрят на гуру; по залу прокатываются все возрастающие волны ожидания. Витторио снова меняет позу. Марианна вдыхает воздух нервно расширенными ноздрями.

Гуру жестом подзывает свою главную ассистентку, что-то говорит ей на ухо, усилители разносят по залу лишь какое-то бормотание. Ассистентка выпрямляется и вглядывается в лица людей, сидящих в зале, в десятки и сотни лиц, наконец она направляет палец на меня и кивает гуру.

– Да, – говорит гуру. – Есть один юноша, который совсем недавно приехал сюда. У него редкие музыкальные способности. Просто чудесный дар. Воплотить этот дар он может только с помощью рук. Играя на фортепьяно. Однако он, не задумываясь, пожертвовал одной из них, помогая человеку, нуждающемуся в помощи. Прочерчивая линию, отделяющую добро от зла.

Только что я сидел как ни в чем не бывало на своем стуле, и вот – я чуть не опрокидываюсь навзничь от удара упругой волны, рожденной взглядом гуру и вобравшей в себя в своем движении через зал еще сотни взглядов.

Гуру подзывает меня к себе легкими движениями рук, и все люди вокруг начинают улыбаться, улыбаться, улыбаться и смотреть на меня, смотреть, смотреть. Марианна смотрит на меня глазами, полными слез, Нина – сквозь сладкую пелену любовной дремоты, Джеф-Джузеппе – с восхищением и некоторой завистью, один лишь Витторио – злобно набычившись и бормоча что-то неразборчивое сквозь зубы.

Вторая ассистентка гуру проложила себе дорогу между длинными и низкими столами и делает мне знак следовать за ней. Марианна тоже подает мне знаки, говорит: «Иди, иди», не переставая плакать. Я иду следом за ассистенткой гуру к сцене, петляю в толпе, окруженный взглядами и улыбками, меня несет волна одобрения и бескорыстного участия. Я совершаю свой извилистый путь с болтающейся рукой и не знаю, каким должен быть мой взгляд, какой – походка, каким должен быть я при этом странном повороте действия.

Я поднялся на сцену, подошел к креслу гуру. Он едва коснулся моей перевязанной руки, я снова почувствовал аромат экзотических трав и запах пыли.

– Браво, браво, юный Уто! – сказал он, улыбаясь и кивая головой.

– Вот человек, который сотворил добро, – сказал он в микрофон. – Самым простым способом. Но и самым понятным. Он больше никогда не сможет двигать рукой, а он был замечательным пианистом. Истинный талант. Но он мог потерять и ногу. А возможно, даже жизнь. Когда человек вступает на путь добра, он ни от чего не застрахован. Это может стоить ему очень дорого, он может лишиться всего. Или того, что мы считаем всем, а на самом деле это ничто. Потому что в конце концов добро перевесит. Это самая большая сила в мире.

Не буду утверждать, что я что-либо подобное предвидел, хотя какие-то слабые предчувствия у меня были; скорее, я считал, что нужно предоставить событиям идти своим чередом и не препятствовать тому, что все равно случится.

Гуру замолкает, сотни взглядов, полных напряженного внимания, устремлены в одну точку, в плотной тишине слышится лишь гул усилителей, словно аккомпанирующих происходящему; я снимаю с шеи повязку, которая поддерживает мою левую руку, и роняю ее на пол. Рука тоже падает, не без труда мне удается прижать ее к боку. Я стараюсь не делать резких движений, лишь плавные и непринужденные, но мне бы не хотелось, чтобы все это походило на гимнастическое упражнение, стриптиз или балетный номер. Впрочем, рука вся одеревенела и болезненна, особенно притворяться нужды нет, достаточно разок-другой качнуться.

Все, как завороженные, затаив дыхание и слившись в едином чувстве, следят за каждым моим движением. Я не смотрю ни на кого в отдельности, я лишь чувствую соединенный взгляд всего зала, под действием которого воздух вокруг меня словно сгущается, и мне кажется, что в нем можно плыть как в воде. Я не чувствую смущения, бьется чуть быстрее, чем обычно, сердце и чуть учащается дыхание. У меня нет ощущения, что я кого-то обманываю или играю спектакль: мне кажется, что я делаю только то, что должен делать, и мне не надо задумываться о причинах, способах и целях. Я просто здесь нахожусь, а мог бы находиться где угодно, мне ни о чем не надо думать.

Я расстегиваю английскую булавку на повязке и очень медленно начинаю разматывать бинты, я постепенно освобождаю руку от локтя к запястью, потом ладонь до кончиков пальцев. Повязку я тоже бросаю на пол, поворачиваю ладонь, смотрю на нее так, как будто вижу впервые. Из зала, ставшего одним огромным глазом, до меня долетает изумленный взгляд-вздох, словно никто из присутствующих в жизни своей не видел левой руки; я продолжаю двигать рукой, изумление и восхищение все возрастают, и мои жесты становятся все более картинными. Теперь это похоже на восточный танец, нечто абстрактное и конкретное одновременно, стилизованная игра мускулов. Я ни на кого не смотрю, ни на что не обращаю внимания. Зрительный зал наступает на меня огромным панорамным экраном; панорамный эффект усиливает взгляд гуру, восседающего в кресле справа от меня. Я сгибаю пальцы, медленно сжимаю их и дотрагиваюсь до ладони, потом снова распрямляю их.

Все затаили дыхание, зал кажется мне космической станцией, где больше не действует сила тяжести.

Я немного размял пальцы, как делал это обычно перед концертом: подвижность неплохая, хотя несколько замедленная, гибкость тоже приличная, но имеется некоторая потеря чувствительности в подушечках пальцев.

Я застываю в бездонном молчании зала, меня пригвождает к месту его цепкий взгляд, напряжение так велико, что мне с трудом удается вздохнуть, слезы наворачиваются у меня на глаза. Я поднимаю левую руку, раскрыв ладонь, и выполняю приветствие айкидо, ударяя правым кулаком по левой ладони.

Этот жест бьет по парализованному залу, и внезапно напряжение спало, зал взорвался аплодисментами. Никогда, в самых горячечных снах, в самых безумных фантазиях, я не мог представить такой ошеломляющей овации, как потоп, пролившийся из грозовой тучи, как оглушительная канонада града. Все как один вскочили на ноги, все смотрели на меня и на гуру и били в ладоши, и кричали, но я не мог разобрать ни слова, и все плакали.

Наконец я заметил Нину, которая аплодировала, как на концерте, вот Марианна, ослабевшая от переполнивших ее чувств, Джеф-Джузеппе, орущий как на футболе, Витторио с беспросветным скепсисом на лице среди взволнованной толпы. Я видел бледную Хавабани, которая аплодировала так, словно во всем этом была и ее заслуга, и Сарасвати, которая аплодировала, сидя в инвалидном кресле почти прямо под сценой. Я видел гуру справа от меня, он улыбался и одобрительно кивал головой, видел двух его ассистенток, одна из них держала в руках повязку, которую я уронил.

Потом взгляды всех присутствующих сместились вниз, под сцену, и я увидел, что Сарасвати встает со своего инвалидного кресла: она оперлась о подлокотники, поднялась, сделала несколько шагов ко мне и прислонилась к краю сцены, где и осталась стоять, тяжело дыша, с растерянным выражением лица.

Двое, трое, десять, сто человек бросились ей на помощь: тяжело переводя дыхание, она посмотрела себе на ноги, а потом повернулась и указала пальцем на меня. Мне показалось, она сказала: «Это сделал он!», но мне не удалось хорошо расслышать, потому что аплодисменты стали громоподобными, они уже не походили на аплодисменты. Скорее, на шум пожара, на вой урагана, бушующего в тесной комнате, на грохот моря, яростными волнами обрушивающегося на слишком низкий волнорез.


Витторио, доведенный до крайности | Уто | Старый гуру – новый гуру