home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Долой руку!

Тяжелые шаги вверх по лестнице, я слышу их сквозь музыку в наушниках, Витторио появляется в дверях еще до того, как я успеваю занять оборонительную позицию.

– Ты не поможешь мне напилить дров для одной соседки? – спрашивает он. Враждебный взгляд, скрытый вызов, плохо скрываемая ирония.

В ответ – мой взгляд, зеркальное отражение его взгляда: я не позволю ему угадать мои мысли.

– Ладно, – говорю я, выключаю плеер, захлопываю книгу по основам астрономии, встаю, надеваю темные очки – и все небрежно, беззаботно. Тело мое эластично, центр тяжести смещен книзу, движения плавные – пусть только тронет, я успею скользнуть в сторону. Меня оторвали от моих космических миражей, вышвырнули из моей уютной, прогретой норки на мороз, на открытое пространство, на яркий свет, который отражается на всей окружающей белизне. Снова идет снег, частый, мелкий, тяжелый, как град. Пока я иду к машине, мороз пощипывает меня за ноздри, лоб, виски, уши и даже живот: я чувствую злобу, холодную, жгучую, как морозный воздух, ярость выгнанного на улицу животного. Мне не по себе при мысли, что и Витторио таит в себе злобу, я прямо вижу, как наворачиваются в нем сжатые, точно пружина, помыслы о мщении.

Мы едем по дороге, покрытой снегом, мне кажется, что колеса движутся куда с большей натугой, чем в последний раз, когда за рулем сидела Марианна, по-моему, что-то не в порядке с трансмиссией. И даже мотор шумит по-другому, он вибрирует глухо и часто, в ритме нашего взаимного озлобления. Витторио прислушивается, но молчит, аккуратно вписывается в повороты, мы колесим по белоснежному морю, частый тяжелый снег барабанит по крыше и окнам нашей машины, дворники работают с полной отдачей.

Я не удивлюсь, если Витторио сейчас набросится на меня, крикнет, что я испортил ему жизнь и разрушил семейный покой, но он этого не делает. А может, он вдруг нажмет на тормоз, машина съедет в кювет, и он вцепится в меня, решившись наконец со мной покончить, но он и этого не делает.

– Ты видел, что происходит с Марианной? – просто спрашивает он.

– В каком смысле? – мгновенно откликаюсь я.

– Тебе не кажется, что она очень изменилась?

– С каких пор? – не сразу откликаюсь я.

– С тех пор, как появился ты, – не глядя на меня, отвечает он.

Я пытаюсь сосредоточиться на пейзаже, но могу смотреть только вперед, все боковые окна залеплены снегом.

– Не знаю. Мне не с чем сравнивать.

– Понятно. Но какова, по-твоему, она теперь?

– Не знаю, – повторяю я. – Пожалуй, немного нервная. – Есть такой прием в айкидо, когда тот, кто совершает нападающий удар, сам оказывается на полу, я изо всех сил стараюсь вспомнить, как это делается.

Он улыбается откровенно злобной улыбкой.

– Ты потрясающе умеешь абстрагироваться, Уто. Прямо какая-то неземная отрешенность. Наверно, это тоже дано тебе от природы, вместе с другими твоими выдающимися способностями.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – возражаю я.

Мне кажется, весь салон автомобиля пропитан злобой.

– Впрочем, именно этим ты ее и пленил, – говорит Витторио, – тем, что ты так высоко паришь над землей.

Я поправляю на носу темные очки: даже в такой тяжелый момент я не хочу выпадать из образа.

– Нину ты тоже пленил, – продолжает Витторио. – И Джузеппе, не так ли? На самом деле ты сумел завоевать всю семью. Поздравляю!

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – не сдаюсь я.

Как только дворники очищают мою половину ветрового стекла, я сразу устремляю взгляд вперед, но эта пассивная оборона не приносит мне облегчения: мне тоже хочется крикнуть ему что-нибудь в ответ, выплеснуть наружу всю скопившуюся во мне злобу.

– Ни о чем, – говорит он.

Он, кажется, немного успокоился, по крайней мере внешне, погрузился в собственные мысли: неутоленная обида отодвинула его далеко от меня, чуть ли не за горизонт. Он не слишком ловко свернул направо на проселочную дорогу, от той элегантности, с которой он вел машину из аэропорта домой, осталось одно воспоминание.

Мы оба смотрим на снег, укрывший все вокруг: поля, деревья, заборы и палисадники по обе стороны дороги; вентилятор гонит теплый воздух прямо нам в лицо. Перед моими глазами возникают ягодицы Нины, взгляд Марианны, Джеф-Джузеппе – руки в карманах; жесты и слова мелькают в моей памяти, как хлопья снега за окном.

– Не беспокойся, Уто, – говорит Витторио. – Впрочем, думаю, нет никакой нужды успокаивать тебя. По-моему, жизнь для тебя – что-то вроде супермаркета. Берешь все, что хочешь, и даже то, что тебе совершенно не нужно, – зачем отказываться, раз само в руки идет. У тебя кредитная карточка без всяких ограничений.

Он старается говорить равнодушным тоном, но ему это плохо удается. От злости он проглатывает слова, и взгляд его мутится.

– Наслаждайся, дорогой Уто, – говорит он. – То, что тебе достается за бесценок, я должен добывать потом и кровью. Тебе же все преподносят на блюдечке. А ты этого даже не ценишь.

– Что ты об этом знаешь? – говорю я шуршащим, как наждачная бумага, голосом, который даже царапает мне горло.

– Это трудно не заметить, – говорит он. – Ты так небрежно относишься к своему таланту, совсем не думаешь о нем, не ценишь, не понятно, нужен ли он тебе вообще.

– Кажется, ты тоже талантом не обойден? – говорю я. – И даже пользуешься признанием. По-моему, тебе не на что жаловаться.

– Верно. Но разница в том, что для меня писать картины – это каторга. Тебе же достаточно просто сесть за рояль. И нехотя вздохнуть. У тебя уникальные способности, и ты никак их не используешь.

Теперь он был весь во власти ненависти: ненависть, направленная по вертикали, к нашей разнице в возрасте, ненависть, направленная по горизонтали, к различию в нашем образе жизни, ненависть, направленная вперед, ко мне, ненависть, направленная назад, к жене. Ненависть поражала насквозь все его тело и проявлялась в его жестах и голосе, давила со всех сторон на каждое его слово так, что оно превращалось в огнестрельное оружие, нацеленное на меня в упор.

– Мне тоже досталось, когда я был еще мальчиком, – говорю я ему – Меня заставляли играть часами каждый день. Надо мной вечно стояли учителя.

– Бедняжка! – восклицает Витторио. – Да ты просто мученик, я очень тебе сочувствую.

– Все это не так просто, как тебе кажется. И дело совсем не в этом.

– А в чем дело? В чем! – кричит он запальчиво, все откровеннее стремясь меня спровоцировать. – Всякий раз, когда я пишу картину, я выкладываюсь полностью, до изнеможения. Я вступаю в борьбу не на жизнь, а на смерть, с меня сходит семь потов, я плачу от ярости и разочарования, я изматываюсь до тошноты. Ты и понятия не имеешь, что это такое. И что это означает. Ты молодой Бог, тебе достаточно коснуться клавиш, и музыка рождается сама собой. Чем меньше усилий с твоей стороны, тем она прекраснее. Чего же удивляться, что ты так очаровал гуру?

Я избегал смотреть на него, не хотел поднимать брошенную мне перчатку, хотя, по крайней мере какой-то частью моей души, я даже стремился к этому, кровь просто кипела во мне – так мне хотелось дать ему отпор. Ребром ладони по шее, локтем в бок, и он теряет управление, ногой по голове, как только он окажется на полу машины, успеть, пока он еще не опомнился от неожиданности и не отреагировал.

Уто Дродемберг, киллер. Исхудалый, изможденный, бледный – против Витторио Фолетти, несокрушимого, непоколебимого: румяные щеки, широкие запястья, крепкие мускулы, ноги твердо стоят на земле, дыхание глубокое, устрашающее, невыносимое. Как разъяренный медведь, Витторио Фолетти бросается в атаку, он, словно танк, заряженный поруганными принципами и оскорбленными, растоптанными благими намерениями. Уто Дродемберг наклоняется и увертывается от удара, потом поворачивается и готовится отразить новую атаку. Он чувствует необычайную гибкость во всем теле, необычайную легкость в руках и ногах, он не торопится нанести решающий удар. Он отпрыгивает назад, скользит в сторону, ему удается уклониться от прямого столкновения, прыжок – и он уже парит в воздухе, над автомобилем, над дорогой, над снегом, где-то рядом с облаками, он блаженствует, на него снизошел покой, он не чувствует ни напряжения, ни скованности, он неподвластен никаким физическим законам.

– Это не моя вина, если тебе так трудно дается работа.

Витторио смотрит на меня и всем своим видом выражает горькую досаду: он потратил столько сил для устройства своей жизни и ничего не получил взамен.

– И если тебе трудно живется, это опять-таки не моя вина.

Мне кажется, он вот-вот бросится на меня, но он все же сдерживается, улыбается ядовитой улыбкой, кусает нижнюю губу.

Мы наконец приехали: останавливаемся у тропинки, ведущей к низенькому сборному домишке, возле которого кто-то успел расчистить снег до того, как он снова пошел.

Мы молча вышли из машины, подошли к входной двери. Бледная худая женщина, одетая как монашенка, смотрела на нас через окно веранды, она махнула нам рукой в знак приветствия.

– Здравствуй, Хавабани, – крикнул ей Витторио. – Где дрова?

С огромным трудом он сдерживал клокотавшую в нем злобу, и потому умилительный тон, принятый среди жителей Мирбурга, сейчас был ему просто не под силу, он кричал, как итальянский извозчик.

Хавабани приоткрыла одно из окошек и, высунув худой крючковатый палец, показала на ровные штабеля дров.

– Сделайте мне поленья помельче, – сказала она. – А то они у меня в печку не влезают.

– Будь спокойна, наши влезут, – сказал Витторио чуть ли не с издевкой. Теперь он ненавидит и ее тоже, ненавидит всю их духовную общину, их жесты, улыбки, любезности, ненавидит так, что больше не может это скрывать.

Хавабани тщательно закрыла окно и исчезла в доме.

Витторио пошел к машине за бензопилой, надел рабочие перчатки, дернул за шнурок, включив пилу: оглушительный визг вторгается в окружающую тишину, резкий запах бензина и горячей стружки, снег, тоже пропитанный этим запахом, тает прямо в воздухе.

Мне стоит большого труда устоять на месте: сейчас я брошусь сломя голову обратно к шоссе. Напружиненные ноги готовы сорваться с места, но я все же стою не двигаясь, руки в карманах, смотрю на пар от моего дыхания, хотя думаю только о том, чтобы не выпустить Витторио из поля зрения.

Уто Дродемберг чуть откинулся назад, приняв небрежную, но романтическую и равнодушную позу. Яркий контраст с Витторио, который подходит с бензопилой в руках. Вы только послушайте, какой отчаянный, невыносимый визг издает эта пила, особенно по сравнению со звуками, которые Уто Дродемберг извлекает из фортепьяно. Сравните, как они смотрят друг на друга, пока Витторио Фолетти подходит все ближе и ближе, а Уто Дродемберг стоит на месте, ожидая, что с минуты на минуту ему вцепится в бок зубастое чудовище.

Витторио прошел мимо меня.

– Если тебе нужны перчатки, они в машине, – бросил он мне.

Я притворился, что не слышу его, и пошел следом за ним туда, где длинными штабелями были сложены дрова. Он ухватил одно полено, положил его на пень, опустил на него бензопилу, раздался еще более ужасный визг, полетели опилки, засоряя снег вокруг. Потом он взял две распиленные половины и распилил их снова пополам.

– Она хотела помельче? – сказал он. – Так пусть и получает помельче. – И он пинком отбросил поленья в сторону. Взглянув на меня, он быстрым движением руки положил на пень новое полено.

Я в раздумье: имею ли я право при тех отношениях, которые сложились между нами, предлагать ему свою помощь, впрочем, может, это даже в каком-то смысле будет выглядеть забавным, к тому же я получу возможность сделать благородный жест, снизойдя до столь примитивной, чисто механической работы. Если принять все это во внимание, пожалуй, стоит попробовать: надо лишь постараться сохранить в своих движениях некую небрежность, подпустить томности во взгляд и работать с торжественной плавностью, словно под звуки воображаемой музыки.

Я беру полено и кладу его перед Витторио, он тут же, не медля ни секунды, пока я еще только отдергиваю руки, опускает на него бензопилу и распиливает пополам, и еще раз пополам, пока я отхожу в сторону. Он не останавливается, не ждет меня, не сбавляет скорость, он продолжает пилить, словно хочет разнести в пух и прах не только меня, но и хозяйку дома, да и весь Мирбург.

– И ведь благодарности все равно не дождешься. Мимолетная улыбка – это в лучшем случае, – вдруг говорит он.

Я поранил руки о шершавую промерзшую кору поленьев, но было уже поздно идти к машине за перчатками, я бы сразу растерял все то преимущество, которое мне удалось завоевать своим благородным поведением.

– И даже от жены, – продолжает он. – Хоть весь день мой посуду, спасибо тебе не скажут. Можешь из кожи вон лезть, проявляя внимание. Любые подарки: большие, средние, маленькие – они тут не в счет. Тут ценится совсем другое.

В диком визге, стоящем вокруг, его слова долетали до меня урывками вместе с деревянными стружками, которые оседали на волосах, летели в глаза, в рот, смешиваясь с запахом масла и бензина. Мне казалось, что Витторио не обращается конкретно ко мне, но к более широкой аудитории, к потенциальным слушателям и наблюдателям, спрятанным в окрестностях, покрытых снегом.

– Ты хоть в лепешку расшибись. Забудь о себе. Забудь, кто ты. Отойди на второй план, превратись в статиста. Изображай из себя зрителя, ассистента и почитателя. А толку чуть. Ты все равно ничего не добьешься.

От злости он работал прямо как маньяк, мне казалось, что он набрасывается на каждое новое полено, которое я ему подкладываю, все с большей и большей яростью, и с каждым разом визг становится все сильнее, а дыма и опилок все больше.

– Есть обязательная связь, – говорил он, – между тем, что ты отдаешь, и что у тебя отбирают. Сколько ты отдаешь, не имеет значения. Все равно отберут у тебя гораздо больше. И попросят больше. А того, что у тебя попросят, у тебя может и не быть. Ты только и делаешь, что заполняешь товарами свой магазин. Товарами, которые ты хотел бы подарить тем, кого любишь. Товарами съедобными и несъедобными. Жидкими и твердыми. Всех цветов, всех размеров. Тебе кажется, что их у тебя более чем достаточно. Что можно даже от чего-то освободиться. Чтобы было попросторнее. Но вот она оглядывается вокруг. И обнаруживает, что как раз того, чего она хотела, нет. Возможно, она не скажет тебе об этом. Но она об этом подумает. Наверняка подумает. У нее будет такой разочарованный вид…

Он поворачивается и смотрит на меня, его взгляд полон такой ярости, что я уже почти хочу, чтобы отказали все тормоза и наконец произошел взрыв. Пусть будут дикие вопли, пинки, искаженные лица, пусть высунется из окна хозяйка, пусть звучат обвинения, оскорбления, пусть все летит к черту! Я не боюсь! Будь что будет!

Витторио продолжает пилить, его мощные руки дрожат от вибрации, глаза сощурены – щепки летят, куда попало, – порой кажется, что он вот-вот потеряет равновесие, но он не только не замедляет скорость, а, наоборот, все увеличивает ее: может, хочет создать мне дополнительные сложности, а может, просто не способен справиться со все возрастающей яростью.

– Так что вполне возможно, прав ты, дорогой Уто! Прав, что плюешь на все. И на всех. Отдаешь минимум. Берешь то, что тебе нужно. Только так и надо поступать. Только так.

За двадцать минут он уже напилил целую гору поленьев высотой с хозяйку дома и способную замуровать ее в доме надежнее, чем снег. Но он не останавливался, он продолжал пилить, словно хотел разом решить все жизненные проблемы, раздать долги, заплатить проценты и наделать новые.

– Ты из кожи вон вылезаешь. Чтобы только угодить. Отказываешься от всего, что мог бы совершить в жизни. А жизнь ведь не так уж долга, Уто. Но ты можешь совсем загубить ее. Только ради нее. Пожертвовать собой. Как кретин. Стать аскетом. Попрощаться с солью и со всем остальным. А потом появляется какой-нибудь мальчишка. Холодный и циничный. То ли хулиган. То ли ангел. И она теряет голову. Совершенно теряет. Как она на него смотрит! Что она учуяла? Оказывается, именно его она и ждала.

Я продолжаю подносить ему поленья, руки болят, уши разрываются от речей Витторио и визга бензопилы, в глазах и горле щиплет от стружек и дыма, мне очень хочется ответить ему, но я молчу. Я стараюсь работать как можно быстрее, только чтобы не отстать, не доставить ему такого удовольствия: я поднимаю, переношу и принимаю дрова, как заведенный, иногда мне удается даже обогнать его и вынудить его поддерживать просто бешеный темп. Между нами происходит отчаянное соревнование, в котором никто не хочет проигрывать; мы часто сталкиваемся плечами, с немыслимой злобой выдыхаем друг другу в лицо клубы пара и все больше и больше ускоряем темп.

В конце концов я так выгрался во все это, что крикнул ему, перекрывая шум:

– А теперь пилить буду я!

Витторио посмотрел на меня неуверенно, с подобием иронической улыбки, видимо, он сомневался в моих способностях в этой области и вообще в прочности моих связей с материальным миром.

Тем самым он отрезал мне путь к отступлению, я протянул руку к бензопиле:

– Дай мне! – крикнул я.

Он еще раз пристально посмотрел на меня – весь в поту и стружках – и протянул мне бензопилу.

Думаю, он решился на это еще и потому, что безумно устал, несмотря на всю его якобы неиссякаемую энергию: ведь он просто в бешеном темпе распилил не меньше центнера дров, И вот он стоит и смотрит на меня с вызовом, а я хватаю бензопилу за рукоятку и яростным движением опускаю ее на полено: невидимые металлические зубья впиваются в него и мгновенно выедают бороздку в древесине, ошметки которой веером разлетаются вокруг вместе с дымом и пронзительным визгом.

– Ну, молодец, – говорит Витторио. – У тебя все получается, за что бы ты ни взялся. Ты многосторонний гений. Марианна права. Смотрите на него, он преисполнен человеколюбия! Он так предан другим!

Я продолжаю работать, ноги скользят по подтаявшему, обледеневшему снегу, по лбу и по телу под курткой струится пот, он – ледяной, хотя я в постоянном движении и расходую много сил, хотя изнутри меня сжигают злоба и отчаяние. Оказывается, все это гораздо труднее, чем мне казалось со стороны, пока я смотрел, как работает Витторио, я не могу выдержать его темп, движения мои не так уверены и точны, к тому же его косые взгляды в мою сторону раздражают, подгоняют и совершенно сбивают меня с толку.

– Ну я, наверно, должен сказать тебе спасибо. И руки тебе лизать, как пес, которого выловили из реки?

Он никак не может остановиться, сдержать свою ярость, а я с не меньшей яростью продолжаю пилить, и вдруг полено, которое я пилю, раскалывается раньше, чем я ожидал, а может, просто соскальзывает с обледеневшего пня, во всяком случае, оно внезапно исчезает, и я нависаю над пустотой, теряю равновесие, сжимая в руке ревущую бензопилу, и всей тяжестью падаю вперед, падаю медленно, но неотвратимо.

Моя левая нога.

Застежка на моем левом сапоге.

Моя левая рука.

Неудержимая дрожь в правой руке.

Взгляд Витторио сверху вниз (удивление-тревога).

Мой взгляд снизу вверх (нейтрально-любопытный).

Я всей тяжестью падаю вперед (полная потеря равновесия).

Мое дыхание – ровное.

Сердце бьется учащенно (как чужое).

Левая рука касается земли (ищу опору, пытаюсь восстановить равновесие).

Бензопила в правой руке (палец все еще жмет на рычаг).

Царапающие, воющие, алчные зубы все еще включенной пилы стремительно и почти незаметно впиваются в рукав моей куртки, в его черную матовую кожу, рукав распахивается, словно был застегнут на молнию.

Боль – острая, нереальная, преждевременная, запоздалая, леденящая, обжигающая, смехотворная, далекая, слишком близкая; Витторио с криком бросается ко мне, успев принять соответствующее выражение лица, но опередив свой собственный голос: визг, дым, запах подгоревшего масла, в нем шипит то ли цыпленок, то ли бифштекс с кровью.

Я легко падаю вперед, и всему этому визгу, дыму, вони, попыткам удержать равновесие наконец-то приходит конец.

Можно было бы показать его на фоне плывущего за ним облака, но только это слишком банально. Хорошо бы выбрать натуру побогаче: облака, деревья – вид сверху, озеро, снятое с вертолета на бреющем полете, потом можно перенести на вертолет его тело, все в той же небрежной парящей позе. Но вполне может сойти и просто окружающий снег, постановочного материала здесь хоть отбавляй. Красная-красная густая кровь разливается по белому-белому снегу, съемки ведутся сверху то крупным планом, то с широкой перспективой, так, что в конце концов в кадр попадают и дом, и леса, и другие дома, и храм-гриб, и Кундалини-Холл, и вся деревушка на ватной подстежке, укрытая, защищенная на всем своем бесконечном пространстве от звуков живого мира.


Долой хранительницу семейного очага! | Уто | Заложник становится героем