home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Долой семейное счастье!

Ссорятся Марианна с Витторио, ссорятся прямо в коридоре, между собственной спальней и кабинетом Витторио. Их ссора не похожа на прежние выяснения отношений. Тогда они просто обменивались репликами на повышенных тонах; сейчас их голоса долетают до меня через закрытую дверь гостиной и прямо режут мне ухо.

– Ты так зациклен на себе, что просто не в состоянии понять других людей! – говорит Марианна.

– Куда мне! Одна ты всех понимаешь, – говорит Витторио, – ты такая чувствительная!

У меня такое впечатление, что я наблюдаю за авиакатастрофой со взлетной полосы: то, что происходит, кажется мне нереальным и вместе с тем возбуждает мое любопытство, меня охватывает тревога и желание увидеть все своими глазами. Мне хочется уйти отсюда, чтобы ничего не слышать, но я прекрасно знаю, что все равно не уйду, мне хочется заткнуть себе уши, и я боюсь пропустить хотя бы слово.

– Какой же ты грубый! И как злишься, когда чувствуешь себя виноватым! – доносится голос Марианны – теперь, когда она не старается смягчить его, он похож на стальное лезвие с зазубринами: наконец-то проявляется ее черствая натура.

– На самом деле я вовсе не чувствую себя виноватым, – говорит Витторио. – Но у тебя, конечно, совсем другой, возвышенный взгляд на вещи, тебе, наверно, удается разглядеть чувства других под прямым утлом? И ты всегда знаешь, кто прав, кто виноват.

В нем просыпается откровенная злоба по мере того, как он сбрасывает с себя шелуху, накопившуюся за годы, проведенные им в бесплодных усилиях понять и принять.

– Ты всегда так уверена в своей правоте, – продолжает он.

– Обрати внимание, ты совершенно не умеешь слушать других. – Тон у Марианны стал еще резче. – И ты страшно агрессивен!

– Это ты агрессивна! – кричит Витторио. – Со всеми твоими проповедями о понимании, уважении чувств других, смирении и другой подобной галиматье! На самом деле это просто ханжество. Ты – крестоносец, который держит меч наготове, чтобы рубить головы неверным.

Наступает короткая пауза, я представляю себе, как они изучающе смотрят друг на друга, готовясь к продолжению.

– Ты, вообще-то, понимаешь, что говоришь? И откуда такой тон? – продолжает Марианна.

Впрочем, не ей делать подобные замечания, теперь они оба прямиком катятся в пропасть.

– А ты, наверно, думаешь, что безупречна! – говорит Витторио. – Чтобы только тебя выслушать, надо пуд соли съесть. Да еще с твоей так называемой чувствительностью. Так вот и ходишь беспрестанно по заминированному полю, сжавшись в комок, и думаешь только о том, как бы не оступиться и не взлететь на воздух.

– А ты так и не понял, куда ты попал, – говорит Марианна таким голосом, словно роет вокруг себя окопы и траншеи. – Ты приехал сюда только потому, что боялся меня потерять, хотел уцепиться покрепче. А куда ехать, тебе было все равно: сюда, на курорт в Испанию или в Коста-Рику. Тебе надо было изобразить из себя благородного художника, готового потакать своей немного чокнутой, но увлеченной жене, пока она ему не надоела. Ты построил дом и жил тут только потому, что тебя это развлекало, ни на что большее ты просто неспособен.

– Как ты смеешь говорить мне такие вещи? – кричит Витторио. – Четыре года я мучился параноидальной клаустрофобией, отрезанный от мира! Четыре года жизни – кошке под хвост!

– Вот видишь! – Она лучше владеет собой, только потому, что он собой уже не владеет совсем. – Видишь, когда ты говоришь искренне, ты сам признаешь, что тебе здесь нелегко!

– И ты называешь это «нелегко»? – кричит Витторио. – Да я вообще не знаю, как я это выдержал. Только и делаешь, что подавляешь и подавляешь себя, тушишь, гасишь, шепчешь, словно живешь прямо в церкви. Четыре года насильственного летаргического сна, четыре года, выброшенные на ветер только ради того, чтобы быть с тобой, и ты еще смеешь жаловаться!

– Вот видишь! – снова повторяет Марианна. – Вот видишь!

– Да ты хоть понимаешь, сколько сил я, идиот, на тебя потратил, а мог бы найти им куда лучшее применение.

– Браво! Браво! – кричит Марианна, ее голос, пронзительный, гортанный, деревянный, увощенный, звучит, как расстроенная старинная виолончель. – Так, может, я должна на коленях тебя благодарить? За то, что был так любезен и уделил мне столько внимания? Вместо того, чтобы заниматься только самим собой, упиваться своими картинами, друзьями и подружками и всем тем бредом, которым пудрят тебе мозги незнакомые тебе люди.

– Спокойно! Если кто-то несет бред, так это ты. Возомнила себя святой и несешь слово Божье дикарям, а в случае необходимости вбиваешь его в них силой.

Сильнейший удар сотрясает деревянную стену: звук разбившегося стекла, очевидно, стаканов или настольной лампы. Я словно вижу светлый ковер, усыпанный осколками, горящие глаза Витторио и Марианны – прямо петухи, сцепившиеся в курятнике. Я не знаю, как мне быть: может, я должен вмешаться и попытаться их утихомирить, но я почти уверен, что только сделаю хуже. И еще я не знаю, чью сторону мне принять. В конце концов я решил, что своим вмешательством лишь подолью масла в огонь.

– Теперь ты видишь, кто из нас агрессивен?

– Конечно, ты! – Витторио окончательно обезумел. – Это ты не хочешь смириться с мыслью, что люди такие, как они есть, и у тебя нет никакого права пытаться исправить их.

– Ну конечно, я должна все терпеть и молчать, – ехидно кричит Марианна. – Как было в Милане.

Все это и впрямь напоминало дворовую драку домашних птиц, отголоски которой долетали через закрытые двери и деревянные стены: два гуся или две утки, доведенные до крайности затянувшимся принудительным сожительством. Я прямо видел, как они топчутся на месте, семенят взад-вперед, бросая друг на друга косые взгляды, вытягивая шеи, принимая воинственные позы или уходя в оборону, а то и обращаясь в бегство, видел, как они ищут брешь в обороне противника, нащупывают его сильные и слабые стороны.

– И что же такого ужасного ты терпела? – кричит Витторио, и его голосовые связки напрягаются так, что их чуть не сводит судорогой, а весь дом звенит от клокочущей в нем злобы. – Подумай лучше, что терпел я! Торчал здесь по горло в снегу и бил поклоны, не имея к этому никакого призвания, в окружении всех этих несчастных зомби, блеклых, исхудавших и истощенных, полностью оторванный от жизни, погребенный в этом проклятом месте на краю света!

Теперь я на его стороне, я болею за него, я доволен, что помог ему осознать истинное положение вещей, помог пленнику выбраться из заточения.

– А ты тем временем со своими добрыми намерениями и просветленной улыбкой, как танк, наезжаешь на всех подряд!

– Когда и на кого я наезжала? Может, объяснишь? – кричит Марианна – ее голос весь в углах и зазубринах.

– Все время и на всех подряд! – кричит Витторио. Например, сейчас. Строишь из себя святую заступницу, поселила у нас в доме этого панка – психопата, который разрушает нашу жизнь.

– Что ты несешь? – восклицает Марианна с возмущением и неприязнью.

И я тоже испытываю возмущение и неприязнь, мое расположение к Витторио убывает со скоростью света.

– Он такой утонченный юноша, – говорит Марианна, – и невероятно одаренный. Свами тоже так считает. Почему ты позволяешь себе говорить о нем в таком тоне?

Само собой, я уже переметнулся на ее сторону: я испытываю чувство благодарности и благодатное тепло, разливающееся у меня внутри. Я вновь смотрю на Марианну словно через увеличительную линзу: порывистое дыхание, взгляд, обращенный на меня, судорожно сжатые бледные губы, едва заметное голубовато-золотистое сияние вокруг глаз, высокие скулы северянки. На самом деле, я сейчас проявил бы солидарность с любым, кто встал бы на мою защиту; я чувствую себя уставшим, ослабевшим, замученным, мне хочется закрыться в моей комнате наверху и воткнуть в уши наушники, чтобы только больше совсем ничего не слышать.

Витторио понижает голос, возможно, понимает, что я могу его услышать: он же сам строил этот дом и знает, какая здесь слышимость, но даже и сейчас я все равно слышу в его голосе бесконечное возмущение.

– Как же! – говорит он, – такой утонченный юноша, зачем тогда он пытается соблазнить мою шестнадцатилетнюю дочь?

– Он спас ее, Витторио! – патетически восклицает Марианна. – Он вылечил ее, а ведь ты знаешь, как ей было плохо.

– Она бы и так выздоровела, – возражает Витторио – Так что, он теперь, по-твоему, святой?

– Он – орудие Бога, – заявляет Марианна. – Так сказал гуру.

И я растаял, совершенно растаял, это просто невероятно, как человек может купиться на простое сочетание звуков, подслушанное им тайком через толщу дерева.

– Ты что, рехнулась? – кричит Витторио. – До чего же ты докатилась? Этот вот мальчишка-психопат, одержимый манией величия, в дурацких солнечных очках, он – орудие Бога? А как же твой сын, Джеф-Джузеппе, ведь он совсем еще мальчик, а тот за две недели совершенно сбил его с толку! Надо полагать, ты считаешь, что Джефу это на пользу, не так ли? И к тебе он тоже клеится, ты что, думаешь, я не замечаю? Вскружил тебе голову, как глупой девчонке.

Тут Марианна взвыла, как раненый зверь, словно Витторио отдавил ей ногу или ткнул спицей в бок:

– Что ты себе позволяешь?

События развиваются так стремительно, что у меня по телу бегают мурашки. Я в ответе за это или нет, это забавно или печально, я тут, вместе с ними, но между нами – вечность.

– Умница! – кричит Витторио – Давай, защищай своего ангелочка! Я тебе мешать не собираюсь. Но из меня ты больше не сделаешь ручного медведя, я больше в цирке не выступаю. Вам все подавай да подавай – и все мало, вам бы только жаловаться. Катитесь все вы к черту! Оставайтесь тут с вашим ангелочком и моим домом, а я ухожу, с меня довольно!

Его голос приблизился ко мне так стремительно, что я не успел отскочить на должное расстояние – он уже вошел в гостиную. Увидев меня, остановился; я никогда бы не поверил, что взгляд может выражать столько агрессии.

Уто Дродембергу удается профессионально отразить удар кулаком, прямо как в руководстве по борьбе айкидо, Витторио Фолетти летит на пол, сраженный своей собственной слепой злобой. Уто Дродемберг тотчас же галантным жестом протягивает ему руку, помогает подняться. Витторио Фолетта, полный черной зависти и жаждущий крови, вновь кидается на него, он не в силах остановиться, это сильнее его. Уто Дродемберг, получив удар кулаком по лицу, закрывает глаза, падает на спину и погружается в кромешную тьму. Глаза закрыты, дыхание затруднено, хрип в груди. Уто Дродембергна полу, старается защитить свою голову руками, но это не значит, что о цепляется за свою жизнь: один из величайших пианистов мира, столь утонченный юноша, он просто отказывается драться с этим грубым животным. Витторио Фолетти изо всех сил бьет его в бок ногами, он похож на дикого кабана или разъяренного носорога, он настолько потерял контроль над собой, что уже не может взглянуть на себя со стороны. Трещат сломанные ребра, но этого можно и не слышать, стоит только перестать слышать и вообще перестать чувствовать, надо только перегородить тот путь, по которому подаются сигналы в мозг. Вспышки света, то черного, то белого, приглушенные звуки где-то очень далеко. Бездыханный, бесчувственный Уто на полу, запоздалый крик Марианны, крики детей, они либо только что вернулись домой, либо все это время были в своих комнатах, теперь они хотят знать, что случилось, бегут за помощью к соседям. Витторио Фолетти дрожит, как настоящий убийца, он слегка растерян, но доволен тем, что совершил, глаза его налиты кровью, он сделал это неспроста, у него были на то веские причины, он давно вынашивал эти планы и теперь сделал, что хотел. Дверь в комнату закрыта, приглушенные звуки. Тело Уто Дродемберга на светлом ковре, кажется, что он бежит, – это неплохая мизансцена для тех, кто пришел посмотреть на него и на кого он сумел произвести впечатление еще при жизни, до того, как Витторио убил его.

Но Витторио только очень пристально взглянул на меня и, не говоря ни слова, вышел в дверь. Через секунду он был уже на улице в сапогах и куртке, накинутой на плечи, и яростными шагами шел по поляне, покрытой снегом.


Долой послушного сына! | Уто | Долой хранительницу семейного очага!