Book: Левый берег Стикса



Левый берег Стикса

Ян Валетов

Левый берег Стикса

«В этой книге нет ни слова лжи, в этой книге нет ни слова правды. Все так и было, хотя ничего этого не было. Все люди, о которых идет речь — реальны, хотя никогда не существовали в действительности».

Автор

«Но вот, что вы знаете: если бы ведал хозяин дома, в какую стражу придет вор, он бодрствовал бы и не позволил бы подкопать дома своего».

От Матфея 24; 43.

"Ибо вы охотно терпите нера — зумных, сами будучи разумны.

Ибо вы терпите, если кто вас порабощает, если кто объедает, если кто обирает, если кто превозносится, если кто бьет вас в лицо".

2-е послание к Коринфянам 11; 19, 20.

«И хотя я иду через долину тени и смерти, не убоюсь я зла…»

Книга Псалмов

Часть 1

Она не любила загородный дом. И с самого начала была против его покупки, но Косте он нравился. Раньше этот трехэтажный, считая подземные помещения, дом, принадлежал одному из управляющих каким-то трестом столовых и ресторанов, и был выстроен с настоящим торговым размахом.

Вокруг причудливой каменной коробки росли высокие, в обхват толщиной, сосны, покрытые чешуйчатой липкой корой. Между ними змеилась двухкилометровая бетонная лента подъездной дороги, вечно засыпанная длинными желтоватыми иглами. Метрах в трехстах от площадки перед домом, вдоль дороги вырастали приземистые квадратные тумбы, на которых, словно шлемы водолазов, пузырились белые шары фонарей. Сразу же за домом располагалась аккуратно выкроенная лужайка для пикников, с огромной беседкой в углу, ближнем к лесу и огромным мангалом из нержавейки на коротких толстых ножках. За лужайкой начинался трехметровой ширины пляж, покрытый крупными комками свалявшегося от весенних дождей песка, и, лишь у воды, солнце осушало его и красиво отделывало черную речную воду чуть желтоватой, рассыпчатой полоской.

Слева, на пригорке, у самой кромки прибрежных зарослей, источавших чуть слышный запах свежей зелени и застоявшейся речной воды, стоял, особенно не любимый ею, покосившийся грибок, разрисованный лет пять назад под мухомор, облезший от сырости и похожий на омерзительно крупный вулканический прыщ.

Костя присмотрел дом почти год назад, когда этот, неизвестный ей управляющий, собрался эмигрировать в Германию. Они приехали сюда впервые в конце мая, и, Костя, захлебываясь от восторга, водил ее сначала вокруг, а потом внутри этого мрачноватого строения, махал руками и чуть не подпрыгивал от восторга. Ее всегда удивляла сохранившаяся в муже юношеская восторженность. Правда, проявлял он ее только дома, наедине, а на людях был сдержанным, даже угрожающе сдержанным человеком.

В банке многие боялись его, хотя Диана и подумать не могла, чтобы Костя когда-нибудь на кого-нибудь накричал. Он никогда не повышал голос, даже когда злился, просто в интонациях появлялось что-то металлическое, а глаза, из карих, становились черными, словно кто-то ластиком стирал радужку, оставляя один зрачок. За одиннадцать лет супружества Диана видела его таким от силы три раза, но даже при воспоминании о том, каким чужим и неприятным становилось его лицо, по спине проходила холодная липкая волна.

Диане дом не понравился. Она, не будучи трусихой, избегала удаленных от кипения жизни мест по инстинкту благоразумного человека, а Костя, наоборот, считал это чуть ли не главным достоинством дома, и был готов не обращать внимания ни на вычурность постройки, ни на отделку, напоминающую своей претенциозностью прически торговых и партийных дам, удостоверявшие их социальную принадлежность, надежнее любого документа.

Конечно же, у дома были свои достоинства: огромная, отделанная светлым деревом, гостиная, с камином, украшенным массивной каминной решеткой, узорно кованной, с каминным экраном и мраморной каминной доской. Рядом с камином, полукругом, стоял кожаный диван — уголок, с креслами и телевизор. Громадная столовая, три четверти которой занимал тяжелый дубовый стол с двенадцатью стульями, поднять каждый из которых было, даже для Кости, задачей не из легких. Что делал с ними директор треста — было загадкой — ростом он удался, как рассказывал Костя, с некрупную собаку, но явно страдал гигантоманией, как и все маленькие люди. Комплекс Наполеона — ничего не поделаешь.

Рядом, на первом этаже, располагалась ванная комната, оснащенная по последней моде, с угловой ванной-бассейном, с похожим на трон, унитазом и биде. Хотя, как думала Диана не без ехидства, прежний хозяин вряд ли догадывался, что это приспособление не является фонтанчиком для питья. Тут же была и просторная кухня, перегороженная стойкой мини-бара по американской моде.

На втором этаже, располагалась еще одна гостиная, вернее странная помесь гостиной с летним садом, под стеклянным потолком, с импортными искусственными растениями и деревьями в горшках, угловыми диванчиками и еще одним камином, на этот раз, электрическим. Там же располагался еще один устрашающего размера телевизор с видеомагнитофоном.

Три двери из гостиной вели в спальни, каждая из которых имела свой туалет с ванной, правда более скромные, чем нижняя, но с обязательным биде и сверканием итальянского кафеля.

В общем, от дома исходил запах советского представления о шике западного образа жизни, купеческого отсутствия вкуса и больших денег, словно вонь застарелого недельного пота кто-то смешал с приторным одеколоном.

Диана прекрасно представляла себе прежнего хозяина, хотя и не видела его ни разу — свои дела он завершал из Германии, через жену, маленькую невзрачную женщину с толстыми, короткими ногами и плоским невыразительным лицом. При встрече Диане почему-то подумалось, что эта, похожая на пожилого пекинеса, дама, была нечастым гостем в загородном доме мужа. И уж, наверняка, не для нее в хозяйской спальне стояла кровать с гандбольную площадку величиной.

В подвале торговый босс возвел сауну, бильярдную, комнату для хранения продуктов с огромным двудверным холодильником и лестницей ведущей в погреб со стеллажами для солений, к которым невзрачная «хозяйка» уже имела непосредственное отношение.

Оглядывая дом, Диана почему-то испытывала чувство брезгливости, но четко сформулировать — почему? — не могла. Словно прикасалась к чужому несвежему белью или диковинному мохнатому насекомому. Костя долго объяснял ей, что цены на недвижимость сейчас достигли минимума, покупка выгодна, и они смогут с мая по октябрь прятаться здесь от удушающей, отдающей приторной вонью разогретого асфальта, городской жары. Отсюда удобно ездить на работу — ведь до города всего сорок минут, и Дашеньке с Мариком здесь будет прекрасно… В общем, он все решил за них двоих, как, впрочем, делал очень часто, особенно в последнее время. В нем появилась какая-то болезненная категоричность, наверное, полезная для бизнеса, но, вряд ли уместная дома. Он изменился за последние пять лет, хотя и оставался во многом прежним — умным и обаятельным провинциальным пареньком, в которого она без памяти влюбилась в далеком 1983 году, отбросив в сторону свои мечты о прекрасном принце, похожем на Ален Делона.

Костя на принца не походил, но был такой остроумный, энергичный, с хорошей открытой улыбкой не только на губах, но и в глазах, что даже ее мама, вначале надменно поднявшая брови, была им очарована напрочь.

Отец Дианы, профессор филологии Сергей Афанасиевич Никитский, считавший, что лучшей партией для дочери будет кто-то из его аспирантов после защиты кандидатской под его руководством, увел Костю в кабинет, до потолка заставленный книгами на семи языках, на четырех из которых профессор свободно читал и изъяснялся. Они вернулись через полтора часа. Причем Сергей Афанасиевич с несколько обалделым выражением лица. Диана усмехнулась про себя, зная, что Костя, заканчивая экономический, факультативно изучал английский и немецкий и бодро, хотя и с ужасающим акцентом, изъяснялся на французском.

Он, вообще, был странным человеком, ее Костя. Он родился в семье шахтеров, в рабочем городке и имел девяносто пять шансов из ста пойти по пути своих сверстников из двора-колодца, образованного обшарпанными двухэтажными бараками, построенными немецкими военнопленными и новыми, престижными в представлении местных жителей, но уже не менее запущенными «хрущевками».

Въедавшаяся во все поры угольная пыль, окрашивала строения и людей во все оттенки серого. Пьянки для отцов, смертоносная «ханка» и дешевый портвейн для молодежи, для обоих поколений тяжелый однообразный труд в шахте, силикоз к сорока годам — все то, что в благополучной парадной жизни, за пределами огороженного терриконами негласного гетто для рабочего класса, считалось несуществующим, на самом деле, было единственной возможной реальностью для сотен тысяч людей.

Официально, об этом нигде не упоминалось — не позволяла доктрина. Это было язвой капиталистического мира, а наши шахтеры, чумазые и жизнерадостные, рапортовали с голубых экранов о трудовых победах к очередному съезду направляющей и руководящей силы. Но, к удивлению Дианы, выросшей в благополучной профессорской семье, этот мир был не за многие тысячи, а всего за двести пятьдесят километров от ее уютной квартиры, с книгами, коврами и старомодными нравами.

Отец Кости погиб во время аварии на шахте, в 1972, когда его сыну едва исполнилось четырнадцать. И в тот же год, Костя уехал, из родного города, подальше от портвейна и самодельных ножей из рельсовой стали, с наборными ручками из цветного плексигласа — поступать в техникум, на экономическое отделение. Через год он был комсоргом отделения, а еще через год комсоргом техникума, отличником и капитаном сборной по футболу. При всем при этом, он был далеко не паинькой — сказывалась дворовая школа, и, в случае чего, мог постоять за себя, с решительностью и жестокостью, усвоенной от шпаны.

Как ни странно, всех своих успехов он достигал с одной целью — не скучать. Бездельничать и напиваться — ему было скучно. Каждую свободную минуту он хотел занять чем-то полезным для себя. Читал запоем, все, что попадалось под руку, изучал иностранные языки, стенографию, неизвестно зачем получил диплом сварщика, оператора станков с ЧПУ и кучу других бумажек, которые теперь, ненужные, лежали в пакете с документами в их городской квартире.

Чтобы избавиться от сильного украинского акцента в речи, он посещал курсы при филфаке университета и, к моменту окончания техникума говорил не хуже диктора центрального телевидения.

Красный диплом техникума, комсомольская работа и пролетарское происхождение помогли ему поступить на экономику в университет, хотя по матери он был еврей, о чем всегда, без стеснения, писал в анкете. Наверно от матери он и унаследовал густые темные волосы, тонкий нос с нервными тонкими «крыльями» ноздрей и необычного разреза карие глаза с длинными черными ресницами.

Лицом он больше походил на отца, фотографии которого Диана видела, когда приезжала к свекрови. Те же, резко очерченные, высокие татарские скулы, тяжелый подбородок, плотно сжатый рот. На фотокарточках покойный свекор никогда не улыбался, и производил впечатление крайне сурового человека. Но в один из приездов, Костина, тогда еще живая, мама сказала ей тихонько, когда они оказались вдвоем на трехметровой кухне ее квартирки:

— Он тоби так улыбается. На батю своего так схожий, батя точно так улыбався.

И столько нежности, столько сокровенных теплых воспоминаний было в этом голосе, особенно в этом южном «улыбався», что Диана, несмотря на молодость, сообразила, что, может, и не все в жизни ее свекрови было гладко (отец Кости, Николай Петрович, был человеком с непростой судьбой и непростым характером), но мужа своего, умершего много лет назад, Светлана Иосифовна любила, а, может, и по сию пору любит, как живого. И он ее любил.


В 1979 году, Костя стал секретарем комитета комсомола факультета экономики Университета, и вступил в партию — не из-за убеждений, а по необходимости. Так делали все, кто мог, правдами и не правдами, чтобы обеспечить себе нормальное продвижение по служебной лестнице в будущем. А Диана в этом же году поступила в Университет на филологию, без усилий перешагнув со школьной скамьи на студенческую. Языками она занималась серьезно, с первого класса, и свободно говорила на английском и французском.

Учеба не занимала много времени и свободные вечера она проводила в обществе подруг по группе — с шампанским, песнями Окуджавы, разговорами о литературных новинках и отсутствии в современной жизни нормальных мужчин.

Отсутствие мужественности в соучениках по факультету признавалось естественным — филология дело чисто женское. А во всех остальных представителях мужского пола, мужественность — или сочеталась с отсутствием образованности и утонченности (утонченность словесная и чувственная считалась обязательной для настоящего мужчины), или полностью заменялась «животной грубостью», при полном отсутствии образованности и той самой утонченности. При словах «животная грубость» у самой рьяной проповедницы женского интеллектуального превосходства — Оленьки Кияшко, почему-то появлялось мечтательное выражение в глазах.

«Женский клуб» заседал регулярно, от трех до пяти раз в неделю, но члены самодеятельной феминистской организации иногда пропускали его заседания, чтобы сходить в кино, в кафе или в театр с кем-нибудь, чей набор хромосом включал в себя букву "Y". С отвращением, естественно.

Некоторые члены клуба уже знали, чем отличается поцелуй, переполненного гормонами, студента от поцелуя одноклассника, тайком читали некоторые разделы журнала «Здоровье», а, однажды, преддверии новогоднего вечера, все вместе, вслух, прочли омерзительную по качеству ксерокопию книги сексопатолога со странной, явно ненастоящей, фамилией Стрит.

Копия была признана омерзительной не только по качеству, но и по содержанию, большинством голосов, но Диана подозревала, что, несмотря на некоторую загадочность отдельных, описанных бесстыдным Смитом, действий, подругам, как и ей, пришлось сменить трусики по приезду домой.

Первые месячные пришли к ней еще четыре года назад, принеся с собой кроме испуга и боли, чудо перерождения хрупкой девочки-подростка, в стройную, длинноногую девушку, с миниатюрной, но удивительно упругой и выпуклой грудью. Диана, будучи усердной читательницей Мопассана, Ибанеса и Флобера, считала страсть уделом зрелых страдающих женщин, а «секс», благодаря школьному воспитанию, почти неприличным для русского языка словом.

Настоящие женщины — героини романов, принимали страсть, как мучение и наказание, а настоящие мужчины скакали на белых, ну уж, в крайнем случае, по необходимости, на вороных конях, спасали своих возлюбленных от похотливых антигероев и нежно целовали в губы в финале. Только так, и ни иначе!

Главные герои никак не походили на ненормальных одноклассников, бивших ее по голове портфелем в младших классах или задиравших юбку в классах старших. Она одинаково презирала вялых чистюль-отличников и тупиц-спортсменов (в школе был спорт-класс), предпочитая окружающему книжный мир, спокойные часы на диване в гостиной. А истому, иногда охватывающую ее без всяких видимых причин, считала разновидностью мигрени, которой многие годы страдала мама.

По мере взросления, правда, она была вынуждена признать некоторые вещи, но, к семнадцати годам, ее общие представления о жизни были так же далеки от реальности, как и в детстве. По настоянию мамы, она изучила книгу «Мужчина и женщина», стоявшую у отца в кабинетном книжном шкафу, тактично умолчав, что уже неоднократно ее читала много лет назад, выслушала строгие, хотя слегка путаные наставления о девичьей чести, мужской ограниченности, возможной беременности и других неприятностях, к которым приводит легкомыслие, внутренне удивляясь маминым опасениям. Ведь те самые «глупости» она может совершить только с настоящим героем, а где его взять в наше время?

Может быть, поэтому она страшно испугалась, когда, танцуя со своим одноклассником на одной из вечеринок, вдруг почувствовала бедром что-то твердое в его брюках, что-то такое горячее, что даже через ткань обожгло ее. Все ее мышцы в одно мгновение напряглись, как во время судороги, и она отпрянула от него с испугом, с трудом удержавшись на, ставших ватными, ногах. Сережа Пашков, ее незадачливый и легковозбудимый, партнер, испугался, кажется, не меньше ее.

— Ты чего шарахаешься? — сказал он, совершенно по-детски хлопая глазами. — Не бойся, я не кусаюсь!

— Ничего! — сказала она, справившись с голосом. — Я посижу. Голова болит. Ладно?

Пашков пожал плечами и отошел в поисках нового объекта разыгравшихся фантазий, а она, усевшись в уголке дивана, почувствовала, что сведенные мышцы бедер и живота начало отпускать, а на лбу выступила испарина. Мокро стало и под мышками, и между ног. Ей показалось, что к запаху маминых духов и чистого тела, прибавился какой-то острый, пряный, совершенно незнакомый ей запах.



— Как же так, — думала она, — ведь я даже не знаю его нормально. Просто, здравствуй — до свидания. Глупый он какой-то. Шутки, как у дурака. Мне он даже не нравится. Неужели это из-за… — И она зажмурилась.

Впервые она поняла смысл маминых предупреждений. Значит, все-таки она может «сделать глупость». Вернее, не она, а та, другая, чей запах она слышала. Сидящая в ее теле. Та вторая, с ватными ногами и мышцами, сведенными судорогой.

Диана улыбнулась.

Сейчас она вспомнила охвативший ее страх с улыбкой, а вот тогда — ей было не до смеха, и она всю ночь прорыдала в подушку, считая себя грязной и падшей женщиной. Слезы к утру высохли, а вот понимание важности происходящих с ней перемен, пусть подсознательное, но осталось.

Она заглянула в детскую, где на кровати, как всегда поперек, спала Дашка. Поправила одеяло, из-под которого торчала Дашкина голая пятка и пошла вниз, на кухню.

Костя улетел в Германию, на какое-то совещание в «Дойчебанке» — его проводили для держателей корреспондентских счетов. И еще к своему немецкому партнеру Дитеру Штайнцу, организовавшему для Краснова ряд встреч с финансистами из бывшей Западной Германии. Самолет вылетал из Киева в восемь утра и Костя, вот уже полчаса, в воздухе.

А вчера они допоздна сидели внизу в гостиной и, дождавшись, когда Марк с Дашкой уснут, поднялись к себе в спальню и занимались любовью до тех пор, пока внизу не заурчал мотор служебного авто.

— Отосплюсь в самолете, — сказал Костя, целуя ее на прощание, — а ты спи, малыш. Ты у нас — мать-героиня. Тебе целых три дня с детьми возиться.

Сегодня понедельник. Марк с рассветом ушел ловить рыбу, к сторожу на плотине, дяде Диме, и сейчас вернётся. А она должна приготовить завтрак на троих, привести себя в порядок, почитать с Дашкой «Белоснежку» и «Русалочку», позаниматься с Марком языком, покормить обоих обедом. И, пока Дашка будет спать, а Марк возиться со своим арбалетом, просмотреть конспекты лекции по Уитмену, которую ей читать в среду и в пятницу.

Она с наслаждением приняла душ и растерлась огромным махровым полотенцем. Несколькими мазками сделала легкий макияж, пользоваться «набором юного художника» в полную мощь она не любила, расчесала свои короткие, до плеч, волосы и, перед тем, как надеть халат, глянула на себя в зеркало.

Для тридцати шести — все в норме. Дряблостей, отвислостей, примятостей и припухлостей нет. Спасибо регулярному сексу и, куда менее регулярному, теннису. Бедра в норме, сзади — тоже, не как у цирковой лошади.

Вперед, а то Дашка проснется, а у нее и поесть нечего.

Пока чайник разогревался на плите, она нарезала хлеб для тостов, открыла баночку клубничного джема и поставила молоко для Дашкиного корнфлекса. Марк категорически отказался есть корнфлекс после десятого дня рождения. Через семь месяцев ему исполнится двенадцать, и он откажется от чего-нибудь еще. Проявит мужской характер.

Солнце высветлило песок на правой стороне пляжа, и Диана открыла окно. В кухню ворвался свежий утренний воздух полный запахов хвои, холодка речной воды и трав.

— Еще не много, — подумала Диана, — и я начну любить это место. Но завтра Марку в школу — праздники кончились, а ночевать здесь, в одиночестве, особого желания у меня нет. — Она взглянула на часы.

— Почти девять. Часов в шесть поедем в город, так что Дашу пора будить. Все проспит, соня.

Пока она будила и умывала дочку, прошло добрых десять минут, и за это время Марк вернулся, и выключил чайник, свистевший на плите не хуже соловья-разбойника.

— Доброе утро, мам! — Голос у него был еще звонкий, и она порадовалась, что время, когда он будет приветствовать ее баритоном или басом, наступит еще нескоро. — Привет, Дашкин. Все проспала. Я, вон, рыбу принес.

— Где рыба? — сразу забеспокоилась Дашка.

— А где твое «доброе утро»? — напомнила Диана.

Но рыба оказалась важнее, и Дашка поволокла табурет к мойке, чтобы оценить улов. Слово «рыба» она произнесла по-взрослому с хорошим "р". И, вообще, для своих четырех с половиной лет, разговаривала Даша прекрасно.

— Ты купался сегодня? — спросила Диана у сына, переходя на английский. — Вода теплая?

— Да, мам. Не холодно. Дядя Дима говорит, что это самый теплый май за последние десять лет.

По-английски он говорил свободно, но с акцентом, который перенял у Кости, хотя занималась с ним она сама, буквально с пеленок. И с ним, и с дочкой. Костя хотел представить это все, как необременительную игру, и достиг желаемого. Ни одному из детей занятия языком не были в тягость, а Дашка, так та была полностью уверена, что говорит на секретном языке семьи Красновых, и долго не верила, что Диснеевские герои этот язык тоже знают.

Даша насмотрелась на рыбешек, плавающих в мойке, и спустилась с табурета.

— Ты мыл руки? — спросила Диана, заливая хлопья молоком и подставляя Дашкин стул ближе к столу.

— Ага. — Ответил Марк, пролистывая какую-то книгу. — Ма, кушать хочется. Я утром только яблоко ел.

— «Одиссея капитана Блада», — прочла Диана на обложке. — Слава Богу, хоть в этом нормальный ребенок, не вундеркинд.

Валя Назарова, жена Костиного зама, нашла у своего тринадцатилетнего сына на столе Миллеровский «Тропик рака». Диана не понимала и не любила Миллера, но Валины всхлипы были очень выразительны и она, невольно, стала на сторону писателя, сказав в утешение обеспокоенной подруге, что Миллер — это, слава Богу, еще не Лимонов.

Костя придерживался мнения, что к ребенку, для того, чтобы он вырос полноценным человеком, надо и относится, как к полноценному человеку и не запрещать все подряд. «Думай, а потом делай!» — повторял он Марку с самого детства, как заклинание и, Диана подумала, что это, кажется, подействовало.

Диана заварила себе кофе и, пока Марк уплетал тосты с сыром и джемом, приготовила какао для детей.

Когда она убирала со стола, на подъездной дорожке появились два автомобиля. Один из них, припарковался справа от ее белой «Астры», другой слева. Хлопнули дверцы.

Человека, который шел к входной двери, Диана очень хорошо знала. Он был заместителем председателя правления банка по вопросам безопасности, и звали его Олег Лукьяненко. Он уже четыре года работал в «СВ банке» и был непременным гостем на всех вечеринках, которые устраивало правление. Всегда окруженный крепкими и низколобыми представителями своей службы, в темном или серо-стальном костюме, неизменно, в черном узком галстуке, и с усыпляюще мягким голосом и манерами — он, почему-то, вызывал у Дианы холодок под ложечкой. Ощущение было такое, будто бы рядом с ней вилась кольцами огромная, влажная от слизи, анаконда. Нарочитая демонстрация шефом СБ приличных манер на общее впечатление не влияла — ощущение было настолько неприятным, что Диана предпочла бы, чтобы от Лукьяненко просто дурно пахло.

— Это у него профессиональное, — сказал Костя, когда Диана поделилась своими впечатлениями, — он и должен вызывать такую реакцию у окружающих, по роду службы. Как бывший опер.

— А он — опер?

— Говорят, был очень хорошим.

— Чего же ушел, если такой талант?

Костя закончил завязывать галстук, поправил узел, и сказал вполне серьезно.

— Потому что любит деньги, и, плюс к тому — работа на нас помогает ему самовыражаться.

— Прости, я не понимаю, о каком самовыражении в его случае идет речь?

— О самом обычном, Ди. Люди, работающие в этой области бизнеса, очень любят играть в солдатики. Знаешь, хороший военный, хороший разведчик, хороший оперативник это тот, кто любит себя в этой работе. Любит атрибутику, устав, и прочая, прочая…

То, что у неслужилых вызывает чувство недоумения, наверное. Которому нравиться видеть себя в форме, с пистолетом под мышкой, знать, что и другие знают о его значимости, осознают его власть и силу. Талантливы же, по настоящему, те, которым на эту внешнюю мишуру наплевать. Они преданы идее, живут для работы. Но это фанаты, их мало. Я с такими не встречался.

— А твой Лукьяненко?

— Он талантливо играет в солдатики. За хорошие, между прочим, деньги. В меру предан. Знаешь, как доберман, которого купили в двухлетнем возрасте. Разрабатывает, у себя в кабинете, мероприятия по безопасности. Вводит пропускные режимы. Работает с кредитчиками по сомнительным. Возвращает безнадёжные, кстати — небезуспешно. Старается быть полезен. Прекрасно наладил систему сбора информации. Если что-то случится, будет на переднем крае, чтобы все увидели, что именно он — герой. Это ему надо для самоуважения.

Она налила ему кофе.

— Так что тебе, Ди, бояться его не подобает. Он — позер, и это его когда-нибудь подведет. Или, наоборот, поможет стать незаменимым. Как карта ляжет, если говорить словами Тоцкого. Так что, ты права, чувствуя неприязнь — играет он талантливо. С непривычки и дрожь продрать может. Недавно запросил у правления разрешения прослушивать помещения в новом офисе банка…

— И вы разрешите?

— Вполне возможно. Мы растем и принимаем много новых людей. Многих из них мы совсем не знаем. Помнишь, я тебе рассказывал случай с «левым» кредитом? Это может быть своеобразной страховкой.

— Как в полицейском государстве… Все под подозрением. Большой брат смотрит на тебя.

— А у нас и есть полицейское государство, Ди. Самое, что ни на есть полицейское государство, а то и хуже. — Он улыбнулся. — Можно мне еще ма-а-ленькую чашечку кофе и ма-а-ленький бутерброд?

И сейчас, глядя на то, как Олег Лукьяненко, в сером с блесткой костюме, белоснежной рубашке и черном, узком, как лента, галстуке, идет по дорожке от своего «BMW» к входной двери, она ощутила то же неприятное предчувствие. Костя не успокоил ее тогда. В его рассуждениях была ошибка. В меру предан, сказал он. Преданным в меру быть нельзя. Как и чуть-чуть беременным.

За Лукьяненко, на расстоянии трех с лишним метров, совершенно по-киношному, шли еще трое. Одного из них Диана знала в лицо, видела его в банке. Двое других были ей незнакомы, но лица, прически, походка, костюмы — словно отпечаток с матрицы говорил об их профессиональной принадлежности…

Форму они не носили, может быть, никогда, но Диана хорошо представляла их в форме. Лучше всего в черной или коричневой. В сравнении с ними Лукьяненко, с его лицом вечно голодной мыши, был яркой индивидуальностью. Более того, при таком выгодном сравнении, его широкоскулое, резко сужающееся к низу, как носки штиблет, лицо, было не лишено интеллектуальности, чтобы не сказать, одухотворенности.

— Наверно, я несправедлива, — подумала Диана, — он все-таки человек с образованием.

Он заметил, что она наблюдает за ним через окно, и с улыбкой помахал рукой.

Узкий лоб, тонкий нос, тонкие губы, маленькие, плотно прижатые к голове, уши. Казалось, об любую из его черт можно порезаться, если повести себя неосторожно.

— Интеллигентская нелюбовь к людям из органов, — Диана мысленно хмыкнула, — а интеллигенция, как известно, в своих симпатиях и антипатиях ошибаться может, но делает это очень редко.

И она вышла в прихожую, чтобы открыть дверь.


«Женский клуб» распался в конце первого курса.

Они, по-прежнему, собирались компанией, но она не была чисто девичьей, и проповедям об извечном женском превосходстве пришел конец.

Вышла замуж Лидочка Жилина и теперь всюду таскала за собой мужа — смуглого, коренастого юношу с похотливыми томными глазами. В его отсутствие она вольно рассуждала о сексе, супружеской верности и семейной жизни. Когда же вьюнош присутствовал, молчала, как аквариумная рыбка.

Папа Лидочки, секретарь райисполкома, по-быстрому организовал молодым кооператив, чем Лидочка была очень довольна.

— Он просто неутомим, как любовник, — говорила она, выкатывая и без того слегка выпученные черные глаза. — Я просто не знаю, куда от него прятаться. Мы просто не отрываемся друг от друга.

У Лидочки — всегда и все было просто.

На Диану, Лидочкин муж — Жорик, впечатления не произвел. Уж очень метушлив и неоснователен он был. Может, по молодости, а, может, и по более глубоким причинам. Чем-то напоминал он самого молодого кобелька на собачьей свадьбе, ошалевшего от открывшихся возможностей и блох.

Глаза его так и прыгали по коленям и другим частям тел подруг жены, сводя на нет все его усилия, казаться светским. Учился Игорек на первом курсе металлургического, разговор о литературе мы поддержать на уровне «Машеньки и трех медведей», интеллектом блеснуть ему не удавалось. И, в конце концов, по молчаливому соглашению с подругами, Лидочка стала приводить его через два раза на третий, а то и реже. Как она сама выразилась — исключительно в воспитательных целях.

На втором курсе пала Люся Тульчинская, пухлая, как пончик, аккуратная и остроумная девица, принципиальный противник брака, как общественного института. Ее избранник, огромный, как Моххамед Али, выпускник химтеха, увидел ее в трамвае и две недели ходил везде следом, как привязанный. Молча. Что, в результате, Люсю и сломило.

Парень он оказался приятный, сдержанный в суждениях, трезвомыслящий — так что Диана сразу поняла, что академического отпуска по беременности Люсе не избежать. Это и случилось, некоторое время спустя.

К самой Диане «подкатывали» через два дня на третий, но героя «при коне и мече» среди приставал не было, а приключений она просто боялась, памятуя о своем танцевальном опыте.

К третьему курсу она уже чувствовала себя не в своей тарелке. За лето подруги обзавелись, кто женихами, кто просто приятелями, которых стало модно называть «бой-френдами», и их сборища из тихих девичников превратились в обыкновенные «междусобойчики».

Диана была внешне интересной девушкой — подтянутой от природы, с загадочным, чтобы не сказать — многообещающим, выражением серо-голубых глаз, пепельными волосами и походкой, которую мужчины называют волнующей, что сильно осложняло ее жизнь и взаимоотношения с подругами. Приводимые ими на вечеринки особи мужского пола, после знакомства с Дианой меняли объект ухаживания, причем далеко не всегда делали это с достаточным тактом.

И, поскольку, ожидание героя все более становилось похожим на ожидание Годо, Диана задумалась над тем, чтобы внести коррективы в выдуманный ею образ. Первыми пострадали конь и трепетный финальный поцелуй — Диана уже твердо знала, что от мужчины можно ожидать большего, если он, конечно, мужчина. С внешностью было проще. По филфаку во всю ходила поговорка: «Если мужчина чуть лучше обезьяны — это уже Ален Делон» и Диана, в свои девятнадцать, прекрасно понимала, что красота для мужчины неглавное.

А вот с тем, что Диана считала главным, и была большая проблема. Те критерии, с которыми она подходила к своим сверстникам, трудно было считать завышенными — должно же у молодого человека быть что-то за душой и в голове. Хотя, поднабравшаяся цинизма Оля Кияшко утверждала, что содержимое головы обратно пропорционально размеру того, что содержится в брюках. К сожалению, Диана не могла самостоятельно делать выводы на эту тему, а верить подруге, почему-то, не хотелось. Именно в это время она и встретила свое первое в жизни разочарование… Оно было рослым блондином, с ямочками на щеках, и звали это разочарование — Саша.

Удивительно, но через год, Диана могла вполне определенно сказать, что не была в него влюблена даже на секунду. Спустя некоторое время легко делать выводы, ошеломляющие самоё себя трезвостью и верностью суждений. Может быть, во всем был виноват май — май всегда принято винить. А, может быть, просто рвалась из Дианы наружу, та истома, которую она когда-то считала мигренью.

Весна стремительно катилась к концу — одуряющий аромат роз был таким плотным, что его, казалось, можно пощупать руками. Педагогическая практика в приморском городе скорее походила на отдых, чем на работу. Саша был воспитателем первого отряда. Саша был высок, широкоплеч и весел. Саша пел под гитару, и все дети в лагере его боготворили, и, главное — Саше было под тридцать, и он был женат. Десять лет разницы в возрасте — это десять лет разницы в опыте. А наличие опыта, зачастую, маскирует и недостаточный интеллект, и даже его полное отсутствие.

Диану, попавшую вожатой к нему в отряд, он просто покорил. В нем было все, что не было в ее сверстниках. Основательность суждений, умение промолчать, когда надо, уважительное отношение к женщинам, чуть старомодная галантность. Даже кольцо на руке не делало его привлекательность меньше, а, если говорить честно, даже увеличивало ее.

При встрече с ним, а таких встреч при работе на одном отряде было по сто на день, у Дианы слабели ноги и, гулко, как бочку, бухало в груди сердце. Даже его запах, запах дорогого одеколона, морской соли и разогретой солнцем, влажной кожи, действовал на нее, как валерианка на кошку.

Через неделю таких мучений у Дианы было полное впечатление, что она влюблена по уши. Они по долгу беседовали после отбоя в отрядном холле на этаже, и Диана изо всех сил напрягала ноги, чтобы не была видна дрожь в коленях. Ночью она убеждала себя, что все это глупости, и ничего особенного в нем нет, а все его рассказы о студенческой вольнице в Харькове отдают пошлятиной и на удивление банальны (что было совершенно верно), а сам он — ничего из себя не представляющий преподаватель истории в Чугуевской средней школе. Стареющий (что было в корне не верно) сатир, охотник на молодых доверчивых девственниц.



Но дни шли за днями, на Диану никто не охотился. И пользоваться ее несуществующей доверчивостью, почему-то, никто не собирался. Создавшееся положение вещей ее папа бы назвал патовым, а сама Диана называла проще — глупым. Постоянная бессонница измотала ее до крайности, и она все чаще обращалась к помощи рук, чтобы хоть как-то разрядится, что раньше делала лишь, в крайнем случае.

На двадцатый день лагерной смены, ее терпению настал конец, и, придумав тысячу причин и крайне убедительных поводов для совершения глупости, она пошла в его комнату преисполненная, с одной стороны, благородным негодованием на саму себя, а, с другой стороны — твердым намерением отдаться.

Случившееся в дальнейшем, можно считать счастливым случаем. Или фарсовой ситуацией, смотря с какой стороны на все это смотреть. Во всяком случае, Костя смеялся до слез над ее рассказом, говоря, что чистота намерений и свежесть чувств оправдывает глупость действий.

Решительно и, естественно, без стука распахнув Сашину дверь, Диана остолбенела от зрелища, открывшегося перед ней. Божественный Саша, великолепный Саша, неотразимый Саша — лежал на кровати, озаренный эротичным, бело-голубым лунным светом. А на нем, широко раскинув бескрайнюю, как альпийский луг, задницу, восседала воспитательница третьего отряда, Виктория Виленовна, вся в многочисленных складочках, похожая на скульптуру китайского божка или, что было более близко к истине — на раскормленного шарпея. Она медленно повернула к Диане свое широкое лицо, с невидящими, подкатившимися вверх глазами, и, неестественно тонким голосом, взвизгнула на грани слышимости. Герой из Чугуева, с ямочками на щеках, просто смотрел на Диану, разинув рот.

Диана сделала полшага назад и, аккуратно закрыв дверь, пошла в свою комнату. Спустя пятнадцать минут, она вытерла слезы и хохотала до рези в мышцах живота, а когда разум окончательно восторжествовал, уснула, спокойно и без сновидений.

На следующий день она уже смотрела на своего бывшего кумира другими глазами и благополучно уехала домой, выбросив из памяти двадцать дней непреодолимого влечения, как ребенок выбрасывает скомканный бумажный самолетик. И хотя физиологически она оставалась девушкой, именно тогда, в свете электрической луны, она впервые почувствовала себя женщиной. А осенью 1983 года она повстречала Костю.


— Доброе утро, Диана Сергеевна! — поздоровался Лукьяненко, широко улыбаясь. — Прекрасное место, прекрасный дом!

— Доброе утро, Олег Трофимович! Чем обязана? — Диана стояла в дверном проеме и боролась с желанием здесь же, на пороге, беседу и закончить. Стоявший перед ней человек вызывал у нее идиосинкразию, которую она с трудом скрывала.

— Прошу прощения, я хотел бы переговорить с Константином Николаевичем. Он уже проснулся?

Волкодавы молча стояли за его спиной, на нижней ступеньке. Здороваться было ниже их достоинства. Или выше, смотря как посмотреть.

— Муж сегодня улетел в Германию, — сказала Диана нахмурившись. — Странно, что вы об этом не знаете. Будет в среду вечером.

— Ничего удивительного, Диана Сергеевна. Я сам вернулся из командировки только вчера поздно вечером. Впрочем, это особой роли не играет… А с Вами мы могли бы переговорить? Поверьте, разговор у меня очень серьезный.

— Проходите, — Диана отступила в сторону, давая возможность пройти Лукьяненко и его свите. Хорошие манеры таки возобладали. — Хотите чаю?

Марк с Дашкой играли в верхнем холле. Судя по звуку, Дашка разъезжала на своем трехколесном велосипеде, а Марк включил видеоигру.

— Присаживайтесь.

— Спасибо, Диана Сергеевна. И от чая тоже не откажусь.

— А ваши, — Диана поискала в памяти более ли менее приличное слово, и с облегчением его нашла, — коллеги?

— Нет, нет, не утруждайте себя. Они сейчас на службе, им не положено.

— Чушь, какая, — подумала она, — я же не водку им предлагаю, в самом деле.

Но в ответ только пожала плечами, недоуменно.

Чайник был еще горячий. Она достала из буфета вазочку с печеньем, заварила две чашки фруктового «пиквика», и, расставив все на сервированном столе, вкатила его в гостиную.

Лукьяненко сидел в кресле, аккуратно сдвинув колени, похожий на школьника-переростка в гостях у молодой учительницы. Свита, слегка теснясь, расположилась на угловом диванчике, у входа в прихожую.

— Слушаю вас, Олег Трофимович, — сказала Диана, пригубив чаю, и вновь поставив чашку на блюдечко. — О чем у нас с вами разговор?

— Что ж вы так торопитесь, — он опять улыбнулся и, на этот раз, посмотрел ей прямо в глаза. — Разговор у нас не очень приятный…

— Тем более, — отрезала Диана. — Это не удовольствие, чтобы его растягивать.

— Ну, что ж, — он откинулся в кресле, устраиваясь поудобнее. — Воля ваша. Давайте не растягивать. Дело в том, Диана Сергеевна, что вам, вашим детям и вашему мужу, глубокоуважаемому Константину Николаевичу, в случае неудачного стечения обстоятельств, не пережить следующие сорок восемь часов.

В первый момент Диана обомлела, но потом, вспомнив Костины слова об игре в солдатики, засмеялась, правда, не очень весело.

— Что за шутки, Олег Трофимович, вы отдаете себе отчет…

— Вполне, Диана Сергеевна, вполне… Позвольте уверить вас, что я вовсе не шучу…

— Вы что раскрыли заговор? — Диана не смогла спрятать иронию, и, через секунду, пожалела об этом, так яростно сверкнули ей навстречу его глаза.

— Может быть… Я совершенно уверен в том, что если вы и ваш муж в течение следующих суток не выполните требования одного человека, то вся ваша семья умрет. И не самой лучшей смертью.

— Послушайте, Лукьяненко, — терпение Дианы лопнуло.

Шут гороховый. Отнюдь… Позвольте уверить. Дрянь, какая…

— Нет, теперь уж вы послушайте меня, Диана Сергеевна. Вы действительно недооцениваете опасность. Я совершенно уверен в том, что этот человек сделает то, о чем я вам сказал. Совершенно уверен…

— И что дает вам эту уверенность?

Он рассмеялся и провел рукой по «ежику» на голове.

— Как же он все-таки похож на мышь, — подумала Диана, — на коротко стриженную мелкозубую мышь. Крупную, злую и опасную. От которой надо держаться подальше.

И, словно прочитав ее мысли, Лукьяненко чуть подался вперед, приблизившись настолько, насколько позволял сервировочный столик, стоявший между ними, и сказал, расплываясь в довольной улыбке:

— Уверенность мне дает то, что этот человек — я.


При первой встрече Костя на нее особого впечатления не произвел. Действительно, эффектным комсорга Университета было назвать трудно. И рост средний, и одет без претензий. Правда, взгляд у него был необычный — очень острый, чтобы не сказать пронзительный. Чрезвычайно живые, карие глаза с ироничными искорками в глубине. Слишком умный взгляд для аппаратчика.

— Забавный тип функционера, — характеризовала его госпожа Кияшко. — Смышлен, говорят. Жесткий. Но — справедливый. Аки царь-батюшка.

— Наверное — бабник? — предположила Диана.

— Не слышала, — сказала Ольга. — Если хочешь знать мое мнение, то все комсомольские лидеры — блядуны. У них это называется — пятый пункт повестки дня.

И, видя недоумение Дианы, она продолжала:

— Четыре основных, марксистско-ленинских пункта, а пятый — выпить и потрахаться.

— Ты — то откуда в курсе?

Кияшко нисколько не смутилась.

— Знаю наверняка. А что, хочешь проверить?

— Не откажусь.

Она сказала это просто так, чтобы подзавести всезнайку — подружку.

Костя Краснов не выглядел призовым жеребцом, и, если что-то в нем и могло намекать на слабость к женскому полу, то только глаза. Ну, и еще, может быть, рот с чувственной нижней губой. И, если приглядеться, ноздри тонкого, с почти незаметной горбинкой, носа. А так, в целом и общем, вполне приличный молодой человек — в темном костюме, при галстуке и с комсомольским значком на лацкане. При исполнении, так сказать.

— Пошли, познакомлю, — предложила Кияшко, цепко ухватив Диану за руку. — Не бойся, не укусит.

Костя с приятелем, кажется мехматовцем, если Диана не ошибалась, стояли в углу зала Студенческого Клуба и беседовали о чем-то, в полголоса.

Упорная, как опохмелившийся бульдозерист, Кияшко, намертво ухватив ее под локоть, поволокла Диану через зал, одновременно шепча что-то на ухо. Оленька была уже навеселе, и жарко дышала Диане в шею выпитым шампанским и сигаретами.

— А что, познакомься… Говорят — парень клевый. И не женат. Правда — общественник, но с этим жить можно. Это не гомосексуалист. Это чуть лучше.

Оля была одержима идеей — выйти замуж позже всех подруг. Создавалось впечатление, что это стало главным делом всей ее жизни. За глаза, Оля уже получила кличку — Ханума, правда, в отличие от литературного прототипа, безгрешностью не отличалась. И сама, по большому секрету, сообщила Диане, что переспала и с Лидочкиным Жориком, и еще с несколькими мужьями подруг. Просто из интереса, безо всяких корыстных намерений.

Отделаться от Оли, если ей в голову приходила мысль с кем-то переспать, было так же невозможно, как забодать паровоз. Оля писала предмету страсти письма на сорока страницах — полные мук, любви и вожделения, в которых не было ни одного искреннего слова. Звонила по сто сорок раз в день. Ждала под окнами. Сопровождала во время прогулок, держась в отдалении, как провинившийся кокер-спаниель.

В конце концов, мужчина, если он не хотел сойти с ума, был просто вынужден исполнить всю программу, в понимании Кияшко, конечно. И после этого, только с позволения Олиного удовлетворенного самолюбия, мирно уйти. Говоря прямо, Оле был свойственен мужской тип поведения — завоевать, использовать, бросить.

Двадцатилетняя Оля, вот уже год осваивала наступательную доктрину, и, по мнению Дианы, вполне могла тягаться с Гудерианом, Роммелем или Жуковым. Организовать «Сталинградский котел» приехавшему в город, на свою беду, известному режиссеру или актеру, было для нее так же просто, как опытному карманнику стащить мелочь у слепого.

В отсутствии крупной добычи, она не брезговала более мелкой рыбешкой, не делая разницы между студентами и доцентами, и все свои наблюдения о партнерах по сексу, включая и антропометрические измерения интимного характера, аккуратно заносила в дневник — девичью тетрадку с пасторальными ромашками на обложке. Диана хорошо понимала, что под этой ромашковой полянкой тикает не один десяток бомб с часовым механизмом — инфарктов, инсультов, нервных потрясений и прочих, по-человечески понятных, реакций героев быстротечных романов. Вся беда была в том, что кроме гипертрофированного либидо и нормальных внешних данных, природа наделила ее подругу недюжинным литературным талантом и наблюдательностью. В общем, если бы Ольга когда-нибудь обработала и издала свой дневник, то истории Манон Леско показались бы просто беспомощным детским лепетом. Диана была уверена, что в Ольге умирает великий исследователь психологии мужчин. Правда некоторое недоумение вызывал выбор органа, которым она эти исследования проводила.

Пока Кияшко волокла ее через зал, пыхтя, как паровой каток, Диана успела несколько раз раскаяться в проявленном к Краснову интересе. Тем более что в действительности, интересен ей он не был, а совсем недавний случай с бесподобным Сашей, наделил её способностями смотреть на противоположный пол, как смотрит мизантроп на карнавал в Рио.

Даже смутные женские желания, одолевавшие ее ранее с завидным постоянством, стали более мягкими, перешли от яркого, бурлящего бунта плоти к пастельным, импрессионистским тонам. Это благотворно сказалось на цвете лица, качестве сна и аппетите, что радовало необычайно ее маму, и привело к покупке нескольких нарядов с размером на один больше, чем в начале года.

— Привет, — громко сказала Оля, добравшись до намеченной цели.

Костя с приятелем обернулись, и Диана была готова поклясться, что первые три секунды Краснов пытался вспомнить, если не имя Кияшко, то, по крайней мере, где и когда он ее видел.

— Привет, — откликнулся он дружелюбно.

Его приятель тоже поздоровался и, извинившись, отошел.

— Как дела, Костик? Давненько не виделись! — защебетала Кияшко с очаровательной непосредственностью. Она всегда считала, что легкая фамильярность способствует развитию нормальных взаимоотношений. У нее были своеобразные понятия о легкой фамильярности и нормальных отношениях. — Как там у нас в комсомоле? Работа кипит?

В его глазах запрыгали огоньки, а ироничная улыбка на мгновение возникла, и тут же спряталась в уголках рта.

— Если хочешь, — сказал он, сохраняя серьезное выражение лица, — я могу подробнее осветить этот вопрос специально для тебя.

Он вздохнул, словно набирая воздух в легкие перед тем, как нырнуть, и начал говорить совершенно серьёзным, официальным тоном, точь в точь, как комсомольский вожак в кино.

— Итак, за отчетный период 1983 года, в нашей комсомольской организации, состоящей из пяти тысяч четырехсот семидесяти двух комсомольцев, произошли следующие события. Во-первых, вся молодежь, как один…

Кияшко опешила. Она никак не могла представить себе, что ей предстоит выслушать подробный отчет о деятельности комсомольской организации в столь неподходящем месте, в ответ на вопрос, заданный для проформы. Флирт не задался.

Диана невольно рассмеялась. Увидеть непробиваемую Кияшко в недоумении… Растерявшаяся Олечка — это уже что-то…

— … ответив на призыв очередного съезда партии…

— Джанино Джанинни . — сказала Кияшко, с восхищением. — Марлон Брандо. Дастин Хоффман. Лоуренс Оливье.

— Ну, тогда, — Костя засмеялся, — прошу добавить «сэр». Все ли понятно? Я обязан полностью осветить для комсомолки Кияшко интересующий ее вопрос. Как комсомолец и старший товарищ.

Начав ерничать, Костя оказался на Олиной территории, а уж тут равных ей не было — она могла вогнать в краску кого угодно. Не взирая на лица и чины. Диана уже с откровенным интересом наблюдала развитие событий, предвкушая дальнейшее.

— А если бы я тебе задала более интимный вопрос? — спросила Кияшко, прищурившись. — Чтобы ты мне ответил, как комсомолец и старший товарищ?

— Правду и только правду! — Краснов явно знал правила игры и отступать не собирался. Может быть, в своем кабинете он вел бы себя иначе, но обстановка вечеринки давала ему возможность быть раскованным и неофициальным. — Комсомол не против интимности, но коллектив должен знать, что скрывается за этим полубуржуазным понятием. У нас нет секретов от коллектива.

— Ну, сейчас она ему врежет, — подумала Диана, — врежет на полную катушку. Мало не будет. Только перья полетят. И правильно!

Кияшко обладала редким качеством — она не смущалась, ни при каких обстоятельствах. Когда, во время работы в колхозе, рухнула стенка деревянной душевой, и вся женская часть группы бестолково металась по развалинам в поисках полотенец, визжа и прикрывая ладонями, разные части тела, Кияшко, осознав, что рук всего две, а того, что нужно прикрывать, по общему разумению, больше, вышла вперед, уперла руки в бока, и, покрыв, покатывающихся от смеха однокурсников, пятиэтажным матом, в течении минуты, сделала так, что стенку вручную установили на место и держали до тех пор, пока все необходимое не было надето.

Но, к удивлению Дианы, на этот раз Кияшко в бой не ринулась. В схватке, между шекспировской Катариной Строптивой и Ханумой, победила Ханума. Изобразив лицом и, по возможности, остальными частями тела, максимум покорности победителю, Олечка включила «задний ход».

— Ладно, тогда об интимном позже! Сам нарвался! — сказала она с многообещающими интонациями. — А сейчас, я хочу тебе представить свою подругу — Диану Никитскую. Незнакомы?

— Нет. — Костя подал Диане руки. Ладонь у него была теплая и сухая. — Краснов. Костя.

— Диана, — ответила она.

— Она у нас, — продолжила Оля, — комсомолка, отличница, но не спортсменка…

— Поправимо, — отозвался Костя.

— Не замужем, бездетна, — Кияшко было уже не остановить, — в порочащих связях не замечена, в непорочных, как ни странно, тоже.

Диана почувствовала, что краснеет. Эти двое пикировались, совершенно не обращая внимания на ее присутствие.

— И, все-таки, чуточку об интимном, — не удержавшись, с издевкой продолжала Кияшко. — У многих комсомольцев возникает вполне законный вопрос. Как лидер столь многочисленной организации до сих пор не создал основной ячейки советского общества? И не является ли его отказ от создания подобной ячейки…

Глаза у Дианы в прямом смысле полезли на лоб.

— Что она плетет? Какая ячейка?

— Оля! — выдохнула она.

— … признаком внутренней распущенности лидера, его буржуазных склонностей? Или, может быть, интересы лидера лежат в совсем чуждой каждому советскому человеку области?

С каждым Олиным словом брови Кости ползли вверх, а уголки рта — в разные стороны. А Диана чувствовала, что погасни сейчас в зале свет, то ее щеки и уши засветятся в темноте ярче, чем аварийные лампы.

— Я, пожалуй, пойду — несмело сказала она.

( — Совсем с ума сошла, Кияшко? Сводня сумасшедшая!)

— Вы уж тут без меня…

Но вырваться от Оли, когда она занялась любимой работой, было делом безнадежным, как в прямом, так и в переносном смысле. Диана попробовала освободить руку её хватки, как можно более незаметно для окружающих, но из этого ничего не вышло — Кияшко держала ее, как оголодавший бультерьер пойманного кота.

— Надо понимать, — сказал Костя, оглядывая обеих подруг достаточно бесцеремонно, — что комсомолка Никитская предназначена коллективом в боевые подруги лидеру? Отлично! Благодарю за службу.

Он ловко перехватил Дианину руку.

— Нам нужно поближе познакомиться. — Он посмотрел Диане в глаза, и ей понравилось то дружелюбие, которое в них на мгновение мелькнуло. Но, предназначенный для Кияшко спектакль, Краснов продолжил, практически без паузы. — Мы просто не можем пренебрегать мнением коллектива.

Он посмотрел на Ольгу, а потом и на Диану, как князь Игорь на плененных половчанок.

— Комсомолка Кияшко, вы свободны. — сказал он официально. — От имени ячейки, выражаю вам благодарность.

— От имени какой ячейки? — ехидно спросила окончательно обнаглевшая подруга.

— Будущей, — бросил он через плечо, отводя Диану в сторону. — Основной. О которой ты так печешься. Благодарность в приказе хочешь?

Кияшко, фыркнув, гордо удалилась, покачивая крутыми бедрами по увеличенной амплитуде. Пронять ее было невозможно, а вот у Дианы было ощущение, что впросак, в результате, попала она.

— Удрать, — это было первое, что пришло в голову, — немедленно. Ну, Оля, я тебе брови выщипаю!

— Прошу прощения, — сказал Костя, явно уловив ее настроение. — Я подумал, что если этот разговор не закончить, то вам будет не очень уютно.

— Мягко говоря, — сказала Диана, не зная, как себя вести дальше. Бежать прямо сейчас? Но он то, вроде бы, не при чем?

— Где вы сидите? На юбилеях факультета просто невозможно найти место. Я свое потерял.

— Пятый столик.

Им повезло. Пятый столик в полном составе участвовал в групповой пляске перед эстрадой. Судя по количеству бутылок под столом, они могли бы участвовать и в танце шаманов на побережье Огненной Земли. Особой разницы не наблюдалось.

Краснов, садясь, зацепил бутылки, улыбнулся и сделал вид, что ничего не заметил.

— Ах, какие мы либеральные! — с неожиданным раздражением подумала она.

— Подруга у вас веселая, Диана. За словом в карман не лезет.

— Вы извините, Костя, — сказала Диана, решившись уйти, — я, наверное, пойду. Очень некрасиво все получилось. Извините.

Он придержал ее за локоть.

— Давайте договоримся, — теперь голос у него был серьезным, — не обращать внимания на то, что говорят посторонние. Я думаю, что слова вашей подружки на вас особого впечатления произвести не должны. Да и что она, в принципе, сказала?

— Она не посторонняя, — возразила Диана, — а говорила она пошлости…

— Вы пошлости не говорили? — спросил Краснов. — Почему тогда вы смущены? Почему вы извиняетесь? Я вас обидел чем-нибудь?

— Нет.

— Она вас обидела?

— Да. Но это наше с ней дело.

— Прекрасно. Значит к вам и ко мне — это отношения не имеет? Тогда давайте чуть-чуть шампанского, — он ловко ухватил с соседнего столика два чистых бокала, — и, примите, как совет. Никогда нельзя допускать, чтобы на ваши собственные впечатления накладывалось чужое мнение. Мало ли кто и что о ком говорит? Не надо верить Кияшко. Верить можно только себе…

Диана внезапно разозлилась. Кто он такой, чтобы позволять себе менторский тон?

— Ага. Только вам? И партии?

— Мне нравится, когда вы злитесь. Вы красивая. Смущение вам идет меньше. Верьте своим чувствам, своим впечатлениям. Можно ли верить мне — это вопрос, который нам предстоит обсудить. А вот на счет партии… Не знаю, Диана, решайте сами.

— Странно слышать такое от вас…

— Ничего странного… Ах, да… Вы имеете в виду, что я… — он налил шампанское в бокалы. — Видите ли, Диана, — Краснов прищелкнул пальцами, чуточку картинно, так что Диана сразу поняла, что он, несмотря на свою внешнюю уверенность, тоже изрядно смущен ситуацией, в которую они попали. Нет, все-таки Кияшко — стерва, каких мало! Жаль, что их не познакомил кто-нибудь другой! — я не люблю говорить с хорошенькими женщинами о политике.

— А вы попробуйте… — сказала она с вызовом. — Я так поняла, что одно слово в предыдущей фразе вы пропустили.

— Какое?

— С хорошенькими глупенькими женщинами…

Он опять рассмеялся.

— Давай на «ты», если уж такой разговор пошел.

— Давай, — согласилась Диана. — Как говорят, в комсомоле «вы» не бывает? Только учти, я может не такая резкая, как моя подруга, но тоже не люблю, когда передо мной играют, как в театре.

— Совпало, — сказал Краснов, — значит, будем откровенны? Договор? Тогда так… Любая партия это группа людей, защищающая исключительно свои интересы. Людям, не имеющим с тобой общих интересов доверять опасно. А значит — этого делать нельзя. Или ты — в команде, или — будь настороже. Так достаточно прямо? Без игры?

— Не могу понять — это из Ленина или из Макиавелли?

— Из Краснова.

— Самоцитата. А ты не боишься, что я…

Он перебил ее решительным взмахом руки.

— Стучать ты не будешь. Это я по тебе вижу. Да и ничего особенного я не сказал. На самом деле — все зависит от трактовки, не так ли, мадемуазель филологиня?

— Не считаешь, что в твоем положении думать так, а говорить иначе — это двуличие. И не только в твоем положении…

Он покачал головой, глядя ей прямо в глаза.

— Нет, не считаю. Просто логичный закономерный шаг. Пионер, комсомолец, коммунист… Разве кого — то волнуют твои истинные убеждения? Это как лестница — ты просто должен сделать следующий шаг, чтобы подняться еще выше. Ты же тоже комсомолка? А зачем тебе это?

Его слова не на шутку напугали Диану. Откровенность — откровенностью, но…

В доме разговоры на эти темы не поощрялись. Отец вступил в партию в шестидесятом, еще будучи аспирантом, и аккуратно посещал собрания, никогда не говоря в семье о политике. Так было надо. И все, на этом вопрос был закрыт. Диана, как и её мать, политикой не интересовалась, хотя с удовольствием читала попадавший в руки Самиздат — обращая внимание, скорее, на литературную «непохожесть», чем на смысловые акценты.

Она твердо усвоила с детства, что есть темы, упоминания о которых надо избегать. Например, что случилось со старшим папиным братом, и с мамиными бабушкой и дедушкой? Почему мамин отец, дедушка Леша, вернулся домой после войны только в пятьдесят четвертом году? Что, собственно, произошло в Чехословакии в 1968 году? И что за контрреволюционный мятеж в Венгрии, о котором она краем уха слышала, случился в 1956? На эти вопросы ответов она бы никогда не получила, имеется в виду, нормальных, правдивых ответов. Поэтому, а, может быть, и не только поэтому, она их и не задавала. Ни в семье, ни вне ее.

В выдуманном ею, её собственном мире, и в чуточку картонном, окружающем, было гораздо проще. Категории любви, предательства, ревности, отваги и трусости в отечественной трактовке не нуждались в дополнительных разъяснениях. Есть «наши», и есть «не наши». «Наши» всегда хороши, остальное — от лукавого. Изображение действительности было четким, как на экране старого телевизора «Горизонт». Черно-белым, позволяющим отличать добро от зла без особого труда. Более того, отказ от полутонов облегчал реальную жизнь, внося в неё какой-то элемент упорядоченности. К чему же создавать сложности, там, где их можно избежать, соблюдая, просто-напросто, некоторые табу? Зачем говорить о том, о чем все договорились не говорить?

Он, конечно, старше ее, года на три, от силы — на четыре. Может быть, он лучше разбирается в каких-то житейских вопросах, но говорит он с ней в недопустимом тоне. Как учитель. Не имея на это никакого права. В этом игнорировании табу есть что-то интимное, что ли? Пора его осадить.

— Торговля убеждениями ради карьеры? — она вложила в голос как можно больше презрения, которого, в действительности, не чувствовала, нарушая уже объявленные в разговоре договоренности.

— Упаси, Боже! — он всплеснул руками в удивлении. — Убеждениями не торгую. Просто мое поведение не выходит за рамки, допустимые моими же убеждениями. На своем месте я стараюсь приносить максимум пользы окружающим и себе, своей матери, своим друзьям. Власть не цель, а инструмент, и я уверен, что пользуюсь им правильно. Более того, я приложу все усилия, чтобы и в дальнейшем иметь в руках этот инструмент.

Он чем-то раздражал ее, и раздражал, с каждой секундой, сильнее и сильнее. Уверенностью в жестах? В словах? Продуманностью интонаций? Смысловых акцентов? Или тем, что речь его была слишком изящна и правильна для аппаратчика и будущего функционера? Раздражал внимательный взгляд из-под ресниц, постоянно прячущаяся в изгибе губ ирония.

— Все раздражает, — решила Диана. — Крайне самоуверенный, наглый, беспринципный тип. И Кияшко — таки стерва… Нашла себе тему для шуточек.

Решительные, нагловатые мужчины пугали Диану. Будучи от природы свободолюбивой, она, словно выросшее в теплице растение, считала себя достаточно сильной, не понимая, что сила и бессилие, есть в каждом человеке, но только обстоятельства могут выпустить, одну из этих двух составляющих на свободу.

При столкновении с чужой решительностью и напором, Диана пасовала. Хотя с равным или более слабым, могла проявить властность и силу характера, не опускаясь до хамства — интуитивно ощущая тонкую грань между ними. Сидящий напротив нее человек, несомненно, обладал природным магнетизмом и силой воли. Она чувствовала это кожей. Он привык управлять и быть лидером, а, значит, и испытывать постоянное противодействие окружающих. И побеждать. Им невозможно было владеть или управлять, и, поставив перед собой цель, он мог идти на пролом.

Герой не должен склоняться перед дамой, даже если это единственное, перед чем он должен склониться. Ни единого шанса на лидерство, а с этим она смириться не могла! Диана знала, что такие мужчины таят для нее опасность, что если этот самоуверенный кареглазый тип захочет забрать ее свободу, то заберет в один момент. И она, ровным счетом, ничего не сможет с этим поделать. В этой мысли было что-то пугающее и, одновременно, притягательное, как в дымчатом дамасском лезвии, остром и смертоносном, медленно скользящем прочь, из ножен. Значит, пора оканчивать этот разговор.

— Я не разбираюсь в этих вещах, — сказала она достаточно резко, чтобы дать понять бессмысленность спора и продолжения беседы. — Не нахожу их интересными. Тем более, что мне пора.

— А если я попрошу тебя не уходить?

— К чему?

— Мне приятно говорить с тобой. Можешь в это поверить?

— Найдешь кого-нибудь другого. Я не люблю выступать в роли неразумного дитяти.

— Я говорил с тобой, как с ребенком?

— Да!

— Прости, — сказал он с обезоруживающей простотой, разведя руками совершенно по-мальчишески. — Я не хотел. Согласен, это не лучшая тема для разговоров с девушкой, но клянусь, ты, по-моему, первая филологиня, кто при знакомстве со мной не спрашивает тоненьким голоском «Костя, а вы читали Томаса Эллиотта?»

Он так похоже изобразил лицом и голосом абстрактную филологиню, что Диана не могла удержаться от улыбки. Нет, в нем что-то определенно было. Но все равно — прочь!

— Мне действительно пора. Было приятно поговорить, — сказала она с максимальной холодностью.

Он встал.

— Жаль. Мне тоже.

Она уже сделала несколько шагов в сторону, когда он окликнул ее.

— Диана!

Она обернулась.

— Я знаю, что это может разозлить тебя, но все равно скажу.

Смена тона, с нейтрального на почти просительный, заставила ее на мгновение растеряться и замедлить шаг. И, за это время, он оказался рядом с ней.

— Я обязательно тебе позвоню, — он вовсе не спрашивал, а просто ставил в известность.

А взгляд? Что это с ним такое? Такой взгляд мог быть у варвара-завоевателя, а не у цивилизованного человека. Она чувствовала его материальность, он был вещественным доказательством… Только, вот, чего? Это длилось неболее полусекунды. Тарковщина какая-то! За эти доли мгновения, колени у нее, казалось, стали гибкими, а еще через миг — наваждение прошло, хотя осталось ощущение ожога, будто бы к коже живота прижали раскаленное клеймо.

— Дело в том, Ди, — он тогда впервые назвал ее Ди, — что у меня появилось предчувствие. Ты веришь в предчувствия?

— Какое? — ей показалось, что она говорит шепотом, из-за пересохших в момент губ. Просто, черт знает, что происходит! Что это он себе позволяет? Немедленно уходить!

— Мне, почему-то, показалось, что твоя подруга права. И в моей жизни придется кое-что менять.

Она не стала спрашивать — что, а, развернувшись, молча пошла к выходу, зная, что завтра услышит его голос.

Она оказалась права. Он позвонил.


Диана не была напугана. Это было слишком чудовищно, чтобы разум мог сразу принять известие, осознать сказанное этим развалившимся в кресле человеком-мышью, и испугаться. Внутри нее, четко понимающей собственную беззащитность, сейчас ожил какой-то чуждый ей организм, холодный и расчетливый. Именно он помогал ей в эти минуты оставаться в здравом уме, не бросаться с визгом на Лукьяненко и его головорезов. Этого нельзя делать. Это то, чего они ждут. Это их схема. Они хотят, чтобы она боялась их. До смерти.

Она, словно издалека, слышала несущееся сверху треньканье видеоигры. Что-то говорила Дашка. За окном порыв ветра качнул верхушки сосен и, прочертив рябью темную речку, нырнул в кустарник, густо разросшийся на другом берегу.

Диана подняла взгляд на Лукьяненко, и сама удивилась естественному звучанию своего голоса.

— И о каких требованиях идет речь?

— Люблю деловой подход! — на его лице была написана неискренняя радость, скрывавшая настороженное ожидание.

— Будь ты проклят! — подумала Диана, леденея от отвращения.

— Мне необходимо, что бы Константин Николаевич, будучи в Германии сделал для меня один пустячок.

— Бросьте, Лукьяненко, — сказала Диана. — Из-за пустячка вы бы его семье смертью не грозили.

— Наверное, вы правы, — легко согласился он. — Пусть. Хотя, на мой взгляд, в сравнении с вашей жизнью и жизнью ваших детей, то, о чем прошу я, действительно, кажется пустячком.

— У вас странная манера говорить. Ни слова в простоте. Чего вы хотите?

У нее создалось впечатление, что Лукьяненко собирается духом. Уверенности у него не было. Он превосходно владел собой, но что-то в его поведении говорило о том, насколько много значит для него то, что он собирался получить. Не просто важно. Жизненно важно, если правильно оценить различие.

— Сначала, — сказал он, упершись в нее взглядом, — о правилах игры. Начнем с того, Диана Сергеевна, что, начиная с этой минуты, вы и ваши дети будете находиться под нашим контролем. Вы можете свободно передвигаться по дому, дети могут играть во дворе под присмотром нашего сотрудника. Никакого контакта с внешним миром у вас не будет, и, за попытки его наладить, вы будете жестоко наказываться. Вам запрещается говорить с кем-либо, кто придет сюда. Хотя, будем надеяться, что сюда, кроме тех, кого мы с вами ждем, никто не придет. Я рад, что Константин Николаевич любит уединение. Это здорово облегчает нашу задачу.

— Пусть говорит, — думала Диана, — он уже давно представлял себе, как и что он будет говорить. Готовился. Может быть, даже репетировал перед зеркалом. Что ему надо, сраному психологу, чего он тянет? И тут та, вторая, до смерти перепуганная, отчетливо сказала у нее внутри: «Только бы с детьми ничего не случилось». И Диана обмерла, стараясь не проявить на лице охвативший ее, на этот раз почти бесконтрольный, ужас.

— Я знаю, что Константин Николаевич сегодня перезвонит вам, что бы сообщить свой номер телефона в гостинице… Кстати, в доме два аппарата?

— Да, — сказала Диана. — Радиотелефон здесь и радиотелефон в гостиной второго этажа.

— Ваш мобильный?

— У меня нет его с собой.

Это было правдой. Ее телефон лежал между сидениями, в стоящей на лужайке «астре». А, значит, недосягаемый, как Северный полюс. И батарейка в нем должна была быть на последнем издыхании. Проклятая забывчивость! Ну, кто б знал?!

— Превосходно, — он сделал движение рукой, и один из свиты двинулся по винтовой лестнице на второй этаж.

— Детей не испугайте, — брезгливо проговорила Диана, усилием воли овладев собой, — видом своим.

Через несколько секунд, лукьяненковский головорез опять спустился вниз, уже с телефонной трубкой в руке.

— Ма! — спросил Марк сверху. — У нас гости?

— Да, сынок! — ответила она, спокойно.

Какое счастье, что он еще слишком мал, чтобы почувствовать неладное.

— Продолжим, — сказал Лукьяненко. — Сегодня, говоря с мужем, вы скажете ему, что до того, как банки прекратят операции, он должен изыскать возможность перевести находящиеся на нашем корреспондентском счету там, сорок миллионов долларов. На другой счет, который я ему дам. Всего мы имеем на корсчетах, пятьдесят шесть миллионов, по состоянию на пятницу в 15 часов. В общем-то, я сам скажу ему все, что нужно. Ваша задача — заставить его понять, что он должен это сделать.

Более всего Диану поразило сказанное им «всего мы имеем». Мы. Одна команда. Костина мечта.

— Предположим, мне удастся его уговорить, — спросила она. — Что последует за этим?

— Мы убедимся, что деньги поступили, ну и так далее… Это дело техники, Диана Сергеевна.

— Я имела в виду не это. Что будет с детьми, со мной?

Он смотрел на нее с таким физиологичным, другого слова не подберешь, превосходством, что у Дианы зазудела правая ладонь. Желание стереть эту ухмылку с его физиономии просто одолевало.

— После того, как все закончится, вы останетесь здесь, в собственном доме, и будете продолжать наслаждаться жизнью. Вот и все! Разве не пустячок?

Он сделал жест рукой, будто бы приглашая ее еще раз оценить всю прелесть окружающей обстановки.

— И предупредите мужа — не надо обращаться в органы, вызывать спецподразделения. Дверь в доме бронирована, на окнах решетки. Я в некотором роде, тоже профессионал и, поверьте, Диана Сергеевна, и вы, и дети — погибнете гораздо раньше, чем сюда ворвется группа захвата.

— За похищение людей у нас, кажется, полагается смертная казнь? Даже профессионалам?

Он внезапно подался вперед, снова нависнув над сервировочным столиком. Нет, все-таки не мышь, змея, ставшая в стойку. Глаза у него стали нехорошие. Очень нехорошие. Мертвые глаза. Только не паниковать!

— Для того чтобы казнить, нужно поймать, не так ли, золотце мое?

— «Золотце мое» — это из вашего бывшего лексикона? Лексикона сотрудника органов, Лукьяненко?

Он опомнился, мгновенно поправил сползшую на миг маску, и глаза его стали нормальными. Он даже добродушно рассмеялся — ни дать, ни взять — добрый дядюшка в гостях у племянницы.

— Какая разница, Диана Сергеевна! Ну, какая разница, кем я был? Кем буду после? Важно только то, что может случиться, или не случиться с вами и вашими детьми. Об этом думайте! Вы, как я уверен, женщина разумная, из хорошей семьи. Знаете цену жизни, любите комфорт и удовольствия. И умирать не хотите. Надо отдать вам должное, держитесь вы хорошо. Меня, вот, пытаетесь разозлить. А сами-то — перепуганы. Вам очень страшно. И правильно боитесь, Диана Сергеевна. Потому что сейчас вы, вся ваша семейка у меня вот где! — и он продемонстрировал Диане худой кулак. Пальцы были тонкими, как у пианиста, поросшие тонкими черными волосками.

— А запах вашего страха я очень хорошо слышу, — он произнес «очень» растягивая — «оч-ч-чень». — Я, как вы знаете, к этому запаху в свое время притерпелся. В тех самых «органах». Героев не бывает, Диана Сергеевна. Человек по своей природе животное трусливое.

Диана знала, что в чем-то этот, напоминающий, своими пришёптываниями и вкрадчивыми интонациями, толкиеновского Горлума человек, прав.

Она боялась. Но именно это чувство и заставляло ее сейчас выглядеть более спокойной и сдержанной, чем могло бы быть, соответственно ситуации. И если бы страх был не таким сильным, она бы сейчас рыдала в голос. Видит Бог, ей очень хотелось заплакать. Но наверху были дети. Их с Костей дети. А, значит, она должна что-то придумать, чтобы они остались в живых. Для начала, пусть этот вурдалак говорит побольше. Диана чувствовала, что в изложенном им плане есть какое-то слабое место. Или ложь, сказанная специально для нее, что более вероятно. Костя позвонит не ранее трех по Европе. Час разницы. Значит, у нее в запасе еще пять часов. Достаточно, чтобы послушать и подумать. Главное — послушать.


В конце октября Диане исполнилось двадцать один. Осень стремительно неслась к своему финалу и, после неожиданно жаркого «бабьего лета», деревья, разом сбросив листву, одевались по утрам в белую шершавую корочку инея. Дольше всех держался старый развесистый клен, который хорошо был виден из окна её спальни.

Но, скоро, и он сдался, и сник под бесконечными ноябрьскими дождями.

Под низким, с мохнатыми свинцовыми тучами, небом, на асфальте морщились от ветра лужи, и по вечерам, в металлическом свете ртутных фонарей, примороженные улицы казались жидкой амальгамой.

В жизни Дианы наступил период борьбы и страданий.

Она впервые столкнулась с человеком намного сильнее ее, и для нее стал открытием подавляющий эффект чужой воли — как будто бы, чья-то сильная, мускулистая рука, ухватив ее за затылок, гнула к земле.

Костя никогда не навязывал своего мнения, наоборот, все, что он говорил, облекалось в мягкую, не ранящую форму. Но четкость его определений, логика и уверенность в своей правоте, злили ее до зеленых кругов перед глазами. Да, рядом с ним было интересно. Он не походил на большинство тех мужчин, с кем она встречалась раньше. Умел развеселить, был по настоящему умен, эрудирован и по-своему привлекателен. Он не был прилизанным маменькиным сыночком; иногда в его суждениях проскакивали циничные нотки и, Диана понимала, что при определенных обстоятельствах Краснов может быть человеком очень жестким, если не жестоким.

Он проповедовал абсолютный прагматизм, хотя, как многие из проповедников, не во всем следовал собственным заповедям. Он был способен на поступки, выходящие за рамки Дининых представлений о том, как должен вести себя Герой, но всегда, или — почти всегда, четко придерживался некоторых канонов, которые сам посчитал правильными.

Кода он позвонил ей, как обещал, Диана решила, отталкиваясь от накопленного опыта, что после первой же встречи потеряет к нему всякий интерес и, наверное, поэтому, сразу же согласилась встретиться.

Мирной беседы не получилось. Диана ощетинилась, и вечер прошел в бесплодных попытках уязвить его. Казалось, Костю совершенно не волновала ее нескрываемая агрессивность. Он был весел, непринужденно и беззлобно смеялся над ее язвительностью, рассказал несколько смешных историй, но, несмотря на это, Диана, к концу их первого свидания, была готова его искусать. Он понравился бы ей гораздо больше, если бы сморозил какую-нибудь глупость, повел бы себя, как идиот. Если бы он одел невообразимо безвкусный галстук или у него оказались грязными ногти. Назло ему, ей хотелось быть вульгарной, показать, что она бывалая девица, покорительница мужчин, что она умнее его, но …

Диана не могла даже придумать, каким образом все это можно изобразить, как вывести его из равновесия. Он злил ее сильнее с каждой минутой, и она боролась с желанием развернуться и уйти. Или впиться ему ногтями в лицо.

Костя проводил ее до дверей подъезда и, попрощавшись, посмотрел на нее с таким удивлением, что Диана разревелась от стыда еще на лестнице.

— Теперь он не позвонит, — думала она, открывая дверь в квартиру, — и так мне, дуре, и надо.

Она сама не могла понять, что на нее нашло.

В ванной, умывшись, она посмотрела в зеркало на свою грустную физиономию с покрасневшими глазами и, надо сказать, вполне обоснованно показала себе язык.

Родители куда-то ушли, в доме было пусто и тоскливо. Рыжий перс полукровка — кот по кличке Суффикс, бессовестно дрых в кресле, в гостиной. Бессмысленный, одинокий вечер…

Диана вдруг представила себя старой, немощной, сидящей в кресле с Суффиксом, тоже больным и старым, на коленях. Перед древним, мерцающим полудохлой трубкой, телевизором, в старых шлепанцах и разорванном под мышкой халате… Зрелище было настолько жалкое, что глаза ее начали наполняться слезами, и она чуть не разрыдалась от жалости к самой себе.

Она прошла на кухню, налила себе молока в любимую чайную чашку, ухватила со стола несколько галет, и, в самом мрачном настроении улеглась на диване, у себя в комнате.

Будучи от природы человеком очень не глупым, Диана прекрасно понимала природу своей хандры, или, если уж говорить красиво — сплина. Не было гроша, а тут — алтын. Сравнив Краснова с алтыном, Диана, невольно, улыбнулась.

Желание любить так же естественно человека, как и потребность в воде, еде, сне … Но, при наличии амбиций и маломальского интеллекта, эта потребность значительно труднее удовлетворяется. Диана немного завидовала подругам, которые решили эту проблему одним махом, по крайней мере, в ее физиологическом аспекте.

Еще до развала «Женского Клуба», во время длинных вечерних бесед, она поняла всю недолговечность и «показушность» декларируемой независимости. Путь был один, мало, чем отличающийся от пути бабушек и мам нынешних «эмансипэ» — замужество, дети, работа для проформы (разве можно быть реально независимой при такой зарплате), квартира, машина, дача, внуки… Только на пути мам и бабушек было куда больше трудностей и лишений и, именно поэтому, они всеми силами ограждали своих благополучных дочерей от малейших неприятностей, желая им блага и отбирая у них возможность «сделать» себя, самостоятельно решить свою судьбу.

Замужество было прекрасным выходом из всех сложностей жизни в родительском доме (о будущих, куда более тяжелых сложностях в собственной семейной жизни мало кто из девушек задумывался) и Дианины подруги, словно лемминги, повинующиеся неслышимому сигналу, бросались в брак, как в океан, крепко держась за руку нелюбимого, а, иногда, и малознакомого человека.

Большая любительница и тонкий знаток чужих мужей — Оля Кияшко, наблюдательная и ехидная, в таких случаях всегда говорила с трудно скрываемой брезгливостью: « Мадам торопится сдать щель в эксплуатацию, а я предпочитаю взять член в аренду». Это была своеобразная декларация независимости, но, все-таки, она вызывала у Дианы куда большее понимание, чем Лидочкин Игоречек в роли жизненной опоры.

Кияшко решила свои проблемы совсем другим путем, от которого коробило благовоспитанных подруг, хотя, по утверждению самой Кияшко, они просто завидовали.

— Представь себе, — говорила она Диане, — наши коровы решают выкинуть какой-нибудь номер… Но что скажет муж? Что скажет мама? А, не дай Бог, это станет известно папе? Что подумает обо мне общество? И ей плевать, что у мужа рубашка и трусы в чужой губной помаде через день и он, стоит ей отвернуться, готов поиметь все живое в радиусе километра. Что с того, что ее порядочные мама с папой вот уже пять лет по вечерам целуют друг друга только в щеку и тепла в них не больше, чем в отмороженной заднице? Нет, это не по мне! Я сама буду выбирать того, кого мне трахнуть и горе тому, кто подумает, что может трахнуть меня!"

Диана не переставала удивляться агрессивности подруги и, часто, Олины декламации заставляли ее краснеть. Но семейная жизнь ее соучениц складывалась, в основном, достаточно безрадостно, быстро превращая их в настоящих советских женщин — наделенных от природы необычайной привлекательностью, обреченной на гибель в течение одной пятилетки. Или «пятиёбки», если пользоваться терминологией Кияшко. От потускнения или, говоря иначе, «обабливания», было одно временное лекарство — обеспеченность. Но и оно не спасало — просто это была другая колея, такая же глубокая и более продолжительная, но конечный пункт был предопределен.

Она хотела своего пути, и, в силу природной самоуверенности, считала, что иначе просто быть не может. Выйти замуж — не было проблемой. Было бы желание, а найти более-менее подходящую пару «штанов» — дело техники и двух недель времени. Но, как же быть с мыслями?

Наиболее неохотно человек расстается именно с иллюзиями о самом себе, и Диана не была исключением. Она считала себя сильной, волевой женщиной, имеющей четкие цели в жизни, чуть-чуть карьеристкой (не хватает пробивной силы, чтобы убрать это мешающее «чуть-чуть»), полностью независимой от мужчин и их влияния. Был, правда, один пункт, в котором она чувствовала за собой слабину — оставаясь девственницей она до конца не представляла себе, что такое влияние мужчин и, что значит быть от него независимой.

И Диана придумала себе любовника. Это решало сразу две проблемы: и девственности — постоянного объекта насмешек со стороны более опытных подруг, и незнакомых молодых людей с влажными блудливыми руками, которых ее соученицы специально для нее таскали на все совместные вечеринки. Воображение оказалось отличным помощником, и любовник получился на славу. Тридцатилетний, женатый ученый, чуточку близорукий (очаровательная деталь), но стесняющийся носить очки, высокий, слегка сутулый, влюбленный в нее до беспамятства, счастливый отец двоих детей и жена у него, конечно, холодная стерва.

Сначала Диана хотела придумать тяжело больного ребенка, но сообразила, что перегибает палку, превращая их вымышленный роман в мелодраму. Стерва-жена не дающая ее Андрюше развода — гораздо правдоподобнее. Сообщив Лидочке по секрету, что с девственностью покончено, она была на все сто процентов уверена, что через два дня об этом будут знать все.

Более всего Диану поразило, что все ее замужние подруги ей ужасно позавидовали. Это было так романтично — женатый любовник. За неделю она выслушала столько поздравлений, сколько не получил покойный дорогой Леонид Ильич к своему семидесятилетию. Она даже не подозревала, что чужая половая жизнь может быть для других более интересна, чем своя собственная. К поздравлениям присоединился даже Игореша, и Диана начала подумывать, а не стоит ли ей ждать вызова в деканат и почетной грамоты в связи с столь знаменательным событием.

Только Оля Кияшко осталась совершенно равнодушной и в столовой, глядя на Диану с насмешкой, спрятанной в глубине красивых черных глаз, сказала

— Пиздишь, мать! Голову даю на отсечение, пиздишь, как Троцкий. Если бы твой Андрюша тебя трахнул, или даже, если бы он просто был, я бы это сразу увидела. Это не прыщ, не спрячешь …

— Если бы его не было, его надо было бы выдумать. — Диана понимала, что обмануть не удастся.

— Вот, вот … — закивала Кияшко. — Давай, мать, выдумывай. Хочешь быть, как все?

Как все Диана быть не хотела никогда, но Ольга была права. Ее ложь позволяла ей не выделяться.

Труднее оказалось легенду поддерживать. Народ требовал подробностей, а Диана в деталях не разбиралась и боялась рассказать что-нибудь не то. Ее познания в области, которую ее мама называла «очень опасным занятием», были настолько незначительными, что любой вопрос подруг, мог оказаться роковым. Более того, к ней стали обращаться за советами, а уж тут почва стала совсем зыбкой. Только окутав свои с Андрюшей отношения туманом таинственности, Диана перевела дыхание, а через месяц, чувствуя себя автором «Человеческой комедии», она была уже не рада своей изобретательности. Герой явно старался жить своей собственной жизнью — Диана завралась. Значит «роману» пора было заканчиваться. Диана сыграла трагедию, тщательно скрывая радость избавления от затянувшейся игры, и вновь все стало на круги своя.

Через неделю, в середине октября, наглющая Кияшко, явно не без умысла, познакомила ее с Костей.


В ванной Диану начало трясти. Даже зубы разболелись — так ей пришлось сжать челюсти, чтобы не разрыдаться. Но слезы все же хлынули из глаз, и она со свистом втянула в себя воздух.

Выхода не было. Возле входной двери, на стуле, сидел один из Лукьяновских истуканов. Квадратный, стриженый под «ежик» жлоб, с серыми и безжизненными, как дохлые мыши, глазами.

Второй, с переломанными ушами, вытянутым вверх, словно острый конец яйца, черепом и огромными залысинами, открывающими красную себорейную кожу, занял позицию на кушетке, в дальнем конце гостиной, между двумя, забранными кованой решеткой, окнами.

Сам Лукьяненко, развалившись, сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Перед ним, на столике из темного стекла лежали трубки двух радиотелефонов.

Третий охранник, низенький, маленький, но крепкий как грибок, с волосами, прилипшими к макушке, сидел на стуле, возле винтовой лестнице. Глаза у него слезились, словно от дыма, и он все время моргал.

Диана открыла кран и ополоснула лицо холодной, артезианской водой. То, что сбежать не удастся, было совершенно очевидно. Даже одной, без детей, а она их не оставит никогда. Позвонить? Не выполнимо. Оба телефона были оснащены «громкой связью», но клавиш набора на «базах» не было и линия только одна. Мобильный — отключен и лежит в машине. Кричать? Бесполезно! До сторожа на плотине не докричишься, а сторожка лесника в десяти километрах к северу. Одним словом — заповедник. Шоссе? До него пару километров, а это сейчас как до Африки. Забаррикадироваться на втором этаже? Чуть лучше, но только, если заклинить комодом лестницу. Или сервантом. Ни комод, ни сервант она с места не сдвинет. Тяжелая деревянная мебель под старину, в ней самой 52 килограмма, а тащить этот гроб через всю верхнюю гостиную.

Диана снова брызнула водой на лицо.

— Похоже, мать, — сказала она себе, глядя в зеркало — кроме зубов и ногтей у тебя ничего нет. И, если ты хочешь что-то предпринять, то это что-то — загрызть четверых здоровых вооруженных мужиков.

В том, что пришедшие к ней вооружены, она знала наверняка. Пиджаки их, слева, топорщились нарочито, для пущего внешнего эффекта.

Диана вытерла лицо полотенцем, несколько раз глубоко вздохнула, успокаиваясь.

Сейчас надо оставаться спокойной. И думать только о детях, о Косте, о том, что этот кошмар кончится, и они будут вместе. Все-таки, недаром она не хотела покупать этот дом.

Она снова вышла в гостиную. Следи за голосом, мать. Ты их не боишься.

— Я могу подняться к детям?

— Конечно, Диана Сергеевна, — расцвел самоварной улыбкой Лукьяненко. — Поднимайтесь, занимайтесь. Они могут погулять, как я и говорил. Наш сотрудник сейчас осмотрит верхний этаж, и вы можете побыть там.

Маленький, со слезящимися глазами, вскочил со стула, как заводной.

— Он похож на Болека. — подумала Диана. — На Болека из старого польского мультфильма. А тот, у дверей — просто вылитый Лёлек.

Диана поднялась наверх и, едва сдержалась, чтобы не схватить детей в охапку. Пока Болек обошел спальни, открывая шкафы и ящики комодов, заглянул в ванные и спустился вниз, к хозяину, она молча сидела на угловой кушетке, глядя, как Дашка с Мариком гоняют по экрану Супермарио.

Механическая музыка из динамиков телевизора здорово соответствовала неуклюжести движений Болека. Он явно считал все это ненужным, глупым делом. Перепуганная женщина и двое детишек не были для него грозным противником. Он просто не брал их в расчет.

— На улицу пойдете? — спросила Диана.

— Мамочка, — заныла Дашка, не отрываясь от игры, — мы чуть позже. У меня еще два Луиджи осталось.

Маленький человечек подпрыгивал, уворачиваясь от каких-то странных, зубатых созданий.

— Мам, — сказал Марк повернувшись. — Нам минут десять осталось. Мы на пляж пойдем, я Дашку научу из арбалета стрелять.

Диана на мгновение замерла. Арбалет… Кто-то привез его из командировки и подарил Косте, а Костя притащил его домой, зная, что Марк прочитал Скотта и Стивенсона, и бредит луками и стрелами.

В первый же день Диана, к своему ужасу сообразила, что маленький, черный, с пистолетной рукояткой и жесткой, похожей на шнур, тетивой, арбалет, не игрушка, а грозное оружие. Без особого труда, Костя, а потом и Марик, с тридцати шагов всаживали три утяжеленные боевые стрелы в ящик из-под посылки. Иногда стрелы прошивали его насквозь, и оба Краснова, старший и младший, ползали на четвереньках в траве, разыскивая их. К счастью, Костя тоже сообразил, что с такой штуковиной малолетний Робин Гуд дел натворит, и боевые стрелы унес в дом, заменив их, для игры, высохшими тростинками. Марик поныл чуть-чуть, но смирился. Арбалет был спрятан в его «тайнике», в кустах, где Марик хранил свои «сокровища»: бинокль, игрушечный «винчестер», пластмассовый томагавк и другую всячину.

Можно попросить сына принести арбалет в дом, с обещанной Лукьяненко прогулки, но, во-первых, Диана не знала, как из этой штуковины стрелять, во-вторых, понятие не имела, куда Костя спрятал боевые стрелы, ну, а в-третьих, совершенно не представляла себе, сможет ли выстрелить в живого человека.

Легче всего было разобраться, как стрелять. Стрелы можно поискать внизу, в подвале, спускаясь за продуктами. Но при одной мысли о третьей проблеме Диану бросило в жар и между лопатками, вниз, покатилась ледяная липкая волна. Убить человека …

— На всякий случай, — подумала Диана, уговаривая себя, — просто на всякий случай. Костя, конечно, переведет этому подонку деньги и ее с детьми оставят в покое. Ведет он себя вежливо, во всяком случае, за рамки приличий не выходит. Страшно, конечно, а как иначе? Но могло быть хуже. Представляю, что будет с Костиком. Он этого Лукьяненко из-под земли достанет. Даже в Бразилии или Уругвае.

Она бросила взгляд на висящие на стене часы. Было почти половина двенадцатого.


Краснов считал, что в жизни ему здорово повезло. Иногда он задумывался над тем, какими запутанными путями вела его судьба — от рождения до его тридцати девяти и чувствовал, что без божественного промысла здесь не обошлось.

Само его рождение от странного брака широкоплечего кубанского парня, приехавшего в шахтерский край на заработки, и скромной еврейской девушки, родители которой сгинули во рву под Мариуполем осенью 1941 года, было удивительным.

Шел 1957 год, и, несмотря на «оттепель», евреев не любили ни на Кубани, ни в Дебальцево, как не любили и до революции, и после нее, как не любили их Сталин и Гитлер, и как не будут любить при других царях и диктаторах.

Отслуживший армию, розовощекий, удалой кубанский казак Коля Краснов влюбился в скромную черноволосую девушку, работающую в бухгалтерии шахты — Свету Натарзон, жидовскую сиротку, как называли ее девушки-сослуживцы.

А она была хороша. Хороша уже тем, что отличалась от всех окружающих: бледной матовой кожей, будто бы кто-то капнул в молоко несколько капель алой артериальной крови, тонким станом, хрупкими, словно у древнегреческой статуи чертами лица, а также полным отсутствием природной наглости и задорной нескрываемой распутности, столь свойственной молодым широкозадым девахам из рабочих городков.

Колю Краснова поразили ее руки, которые он увидел в окошечко кассы. Тонкопалые, почти прозрачные на свету, с удивительно гладкими розовыми ноготками. Руки дамы. Словно и не пережила она годы оккупации, с висящей над ней, как и над всеми чудом выжившими евреями, угрозой мгновенной или долгой, мучительной смерти. Не было семи детдомовских лет, страшного 1952 года, превратившего советских мирных антисемитов в черносотенцев, когда Света благодарила Бога за то, что пошла на бухгалтерские курсы, а не в медицинское училище.

Руки эти не покрылись цыпками и трещинами от ледяной воды в рабочих «общагах», не потемнели от черной угольной пыли, которую ветер срывал с пирамид терриконов и гнал прочь, в степь, к далекому Азовскому морю. Потом он, нагнувшись, через полукруглое окошечко, увидел ее лицо с огромными миндалевидными черными глазами, бархатными и влажными, и понял, что пропал.

Через три месяца Света Натарзон сменила фамилию на Краснову, а еще через десять месяцев, в июле 1958 года, в одноэтажном обшарпанном роддоме, окна которого стали совсем мутными от едкой пыли, наполнявшей воздух и шахтерские легкие, родился Краснов Константин Николаевич.

Горластый, толстозадый малыш, здоровый плод странного брака по любви, так, как браки по любви и в ту пору были редки и необычны.

Будучи от природы людьми совершенно разными, супруги Красновы получили от жизни то, о чем можно только мечтать, и ничто — ни девяти метровая темная комната в бараке для семейных, ни закопченная общая кухня, ни вопли маленького Кости, не могли помешать им быть счастливыми. Они были молоды и они любили.

Костя помнил их переезд в двухкомнатную «хрущевку», в 63-ем, когда мать плакала от счастья, впервые в жизни узнав, что такое иметь собственный угол. Помнил прогулки с отцом на выходные, его запах — запах мыла, накрахмаленной рубахи, смешанный с крепким табачным духом. Лицо и руки, с навечно въевшимися черными точками и удивительно веселые серые глаза.

Помнил Костя и двор дома, в котором они жили. Беседку, где «забивали козла» пенсионеры, тусклые лампы в подъездах. Безжалостную дворовую ребятню, выросшую в опасную, как обрез «трехлинейки», шпану заводских и шахтерских районов. Станционные пути, воняющие креозотом и старой смазкой, пыхтящие астматично паровозы. Темную безликую толпу, исчезающую в пасти ворот с надписью «Шахта имени Ленина» над ними, чтобы рухнуть вниз, в клетях-лифтах, и там, в грохоте и пыли, ковать могущество равнодушной и жестокой, как мачеха, державы.

Он, вообще, много чего помнил. Или не мог забыть, уж кому как нравится.

Учеба давалась Косте легко. Его ум, с жадностью сухой губки, впитывал в себя знания, и требовал все больше и больше пищи, заставляя юного Краснова в взахлеб читать, все, что попадется под руку, в то время как его сверстники сбивались в стаи, рыская по городским окраинам.

Унаследовав от отца подвижность и крепкую мускулатуру, Костя завоевал «дворовой» авторитет кулаками в подворотнях, и на футбольном поле, поросшем высокой, жесткой травой. При необходимости, он дрался с настоящей уличной жестокостью, с сосредоточенностью предков-казаков и полным презрением к ранам и боли.

Мир жесток — эта информация была заложена в нем на генетическом уровне, и чтобы выжить, надо уметь постоять за себя. Об этом криком кричали обе генетические ветви — и еврейская, и казацкая — обе они хлебнули за свою историю.

Мать никогда не упрекала его, когда он приходил домой перепачканный, в разорванной и окровавленной рубашке. Отец хмурился, но с мудростью человека пожившего и выжившего, ничего не говорил. Он считал сына правильным парнишкой.

За спиной мальчики, как впрочем, и их родители, называли Краснова жиденком, но в лицо говорить об этом боялись — тяжела рука у бригадира Николая Петровича, скор на расправу с обидчиками Костик, да и жиды, если говорить честно — тоже люди, вот Светлана Иосифовна, например, вполне хорошая женщина, хоть и еврейка.

В четырнадцать лет Костя был разумным, крепким парнишкой, от которого млели одноклассницы, да и молодухи во дворе, то и дело пихали его крепкими грудями, и подмигивали, предлагая сходить в парк, на танцы, а то и просто в посадку, за станцию.

Заметив интерес к сыну со стороны слабого пола, Краснов-старший отозвал его в сторону и сказал серьезно:

— Ты уже парень взрослый, сам, что к чему соображаешь не хуже меня. Голову морочить тебе не буду, посоветую по-отцовски. На ерунду себя не трать — кроме триппера ничего не получишь. Пользоваться собой не давай. Девок не порть, на твой век и не целок хватит. Если не любишь, лучше ничего не говори. Врать об этом — подлость и грех. Дело твое молодое, но смотри, для детей да женитьбы — должон за собой силу чувствовать — их кормить надо. Понял?

— Понял, батя! — ответил Краснов-младший, хоть понял он, на тот момент, далеко не все. Его отношения с девицами ограничивались жаркими кратковременными объятиями и неумелыми поцелуями, в темных уголках да подъездах. Но отец говорил с ним, как с взрослым и это делало все сказанное необходимым и правильным. Этим, как и отцовским доверием — нельзя было пренебрегать.

Больше на эти темы они не говорили.

В самом начале душного украинского августа, когда даже ночью воздух кажется густым, как патока и, распаренный солнцем асфальт плывет под ногами, на шахте имени Ленина произошла очередная авария. На этот раз жертвами обвала стали 12 человек, и, почти неделю, спасательная команда пыталась пробиться в отрезанный камнепадом штрек. Но это было бессмысленно. На месте бывшего туннеля проходчиков громоздились черные глыбы, спрессованные чудовищной тяжестью рухнувших пластов. До тел погибших так и не добрались.

Хоронили пустые гробы, над которыми парторг, управляющий и секретарь райкома произнесли унылые торжественные панихиды. Толпа, собравшаяся во дворе шахтоуправления, тяжело молчала, и обвисшие куски кумача болтались на древках, как трупы на виселицах. Плакали вдовы. Плакал Костя Краснов — глядя на портрет отца с черной лентой через угол. Крошилась, превращаясь в прах, пересушенная кладбищенская земля, и ветер сразу же выдул из могильного холмика длинные, красноватые языки пыли.

В этот день Краснов-младший стал Красновым-старшим. Ему только исполнилось четырнадцать, и он был единственным мужчиной в семье. Последним мужчиной.

Через две недели он сдал вступительные на экономическое отделение техникума автоматики, и уехал, оставив воспоминания детства и угольную пыль за стеклами вагона. Этого хотел отец, и этого хотела мама. Он должен был пробиться. И он пробился.



Дети играли на пляже под присмотром Лёлека, усевшегося под грибком.

Амбал истуканом сидел на стуле в прихожей, а Болек рассматривал журналы на кушетке, возле окон гостиной.

Диана, переодевшись в джинсы и свободную фланелевую рубашку, готовила обед для детей и, то и дело, пыталась подавить желание проскочить мимо амбала и, выбежав на крыльцо, закричать «Помогите!». Это было чисто рефлекторным желанием, как подуть на обожженные кипятком пальцы, но разум все-таки брал верх — кричать бесполезно, помощи не будет.

В гостиной, в кресле, сидел хитрый, неглупый человек, с холодными, как у пресмыкающегося, глазами и ждал. Он просто ждал, не читал, не расхаживал по комнате. Диана понимала, что происходящее сегодня невероятно важно для него и, именно этим, заняты его мысли. Сколько он вынашивал эту идею? Сколько месяцев план? Как это у них там называется — оперативная разработка? Что главное для него? Деньги? Власть? Зависть? Хотя власть здесь не причем. Сделав этот шаг — он должен готовился осуществить уйти на дно. Ни в коем случае не проявляться, а настоящая власть требует легальности. Для преступников за рубежом он никто — просто лакомый кусок, если они не в доле. А если в доле? Все равно — власть в том мире для чужака так же недоступна, как и здесь. Значит, зависть и деньги. И что первично, а что вторично — особого значения не имеет.

Костя, конечно, деньги переведет, и этот упырь отправит их дальше немедленно, раздробив на мелкие части, тысяч по сто, сто пятьдесят, на мелкие западные банки. Оттуда — дальше, в Африку, конечно, он не сунется, но Южная Америка — в самый раз. Там он сведет мелкие суммы в две-три, сменит страну. Далее, через брокеров, по чекам, купит ценные бумаги и опять сменит страну. Переведет капитал на брокерскую контору в новом месте пребывания, продаст акции и, получив чек, опять исчезнет. Если эту механику знает она, то Лукьяненко знает ее еще лучше. Найти его будет невероятно сложно, особенно, если он купил себе паспорт какой-нибудь страны, это сейчас вполне реально, а не купил, так купит обязательно. Костя может связаться с Интерполом и трассировать деньги, но для этого нужно время…

И тут до Дианы дошло, что она инстинктивно посчитала слабиной в плане Лукьяненко. Это было настолько просто и страшно, что она зажала себе рот ладонью, чтобы не закричать. Все станет на свои места и замысел будет безупречен в любом случае, если на Лукьяненко не падет подозрение. Отправителем будет Костя, получателем «левая» фирма или фирмы. А сам Краснов и его семья бесследно исчезнут. Пропадут. Уедут на Запад и не вернутся. Значит, у Лукьяненко есть сообщник там, в Германии, и Косте осталось жить не более суток после его звонка. А ей и детям столько же, но здесь.

Диана с ужасом посмотрела через окно, на шумящий кронами лес. Заповедник. Совсем рядом, час ходьбы, озеро Три Собаки, они были там прошлым летом, окруженное с двух сторон глубокой «Лошадиной топью», за ним, вытянутое, как сабля, озеро Княгиня, а правее Кабаний водопой — клякса с черной холодной водой. Они исчезнут навсегда, под жирной торфяной коркой или в озерной воде, без следа. Какие уж тут следы — Лукьяненко обо всем позаботится. Костю убьют в Германии — наши профессионалы давно облюбовали Берлин, а многоуважаемый шеф безопасности рванет позже, когда возмущенная пресса уже известит всех о краже века и обвинит в ней управляющего третьего по величине банка на Украине.

— Стоп, — сказала себе Диана, — может быть, я фантазирую? Может, я со страха себе такого надумаю, что этому ублюдку и в голову не приходило. В конце — концов — это же не Чандлер или Флеминг, а обыкновенный советский плебей с манерами альфонса. Спокойней, Диана, твое воображение сыграет с тобой дурную шутку, если ты впадешь в панику без всяких оснований. Может, этот тип примитивен, как молоток и просто уверен в том, что успеет сбежать. Зачем ему брать грех на душу, если он надеется скрыться?

А с другой стороны, если я права, то этот план будет стоить всем нам жизни. Костя и не подумает, что все может приобрести такой оборот. Он заплатит, а, когда убедится, что мы в безопасности, пойдет по следу, как терьер, и достанет Лукьяненко из-под земли. Это у него в характере. Не из-за денег, а за предательство. Но он ничего не успеет. После того, как он сделает перевод, он исчезнет, — догадка Дианы превращалась в уверенность, — и они исчезнут.

Сердце Дианы пропустило удар, и холодная, сильная рука страха погладила ее по спине — нежно и безжалостно, так, что что-то замерзло в солнечном сплетении… Деньги и зависть. Она всегда боялась зависти. Теперь уже в прошедшем времени. Боялась…



Краснов оказался удивительно настойчивым человеком. Он позвонил в тот же вечер, около десяти.

— Привет!

— Привет, — сказала Диана.

— Я вот о чем подумал, если люди привыкают к жизни на необитаемом острове, то, наверное, ты и ко мне когда-нибудь привыкнешь.

Диана молчала.

— Я знаю, Ди, — продолжал он, — что сегодня ты почему-то все время на меня злилась, и мне очень бы хотелось понять — почему? Я обидел тебя?

— Нет.

— Уже хорошо. Может быть, ты просто не можешь переносить мое присутствие? Я тебе противен?

— Нет.

— Тогда, я думаю, что у нас нет причин шарахаться друг от друга?

— Я тоже так думаю.

— Значит, я могу просить тебя о встрече?

Диана помолчала несколько секунд, а потом, решившись, сказала:

— Да.

— Вот и отлично, — обрадовался Костя. — А то я никак не мог догадаться, чем ты меня стукнешь: каблуком или сумочкой. Неприятно сидеть и ждать от красивой девушки только этого.

— Я тебя бить не собиралась. — Диана уже жалела, что не бросила трубку, как только услышала его голос. — Слушай, тебе никогда не говорили, что ты самоуверенный тип?

— Говорили. А тебя нервировала моя самоуверенность?

— Да. Нервировала. И сейчас нервирует, если хочешь знать!

Он рассмеялся.

— Странно. Если бы я краснел, заикался и не мог связать двух слов, то свидание прошло бы успешно. Ты бы была в восторге, про себя назвала бы меня тряпкой и гордо удалилась не оглянувшись. Похоже?

— Наверное, — неуверенно сказала Диана.

— Или другой вариант. Я смотрю на тебя сальными глазами, хватаю за грудь и коленки, зажимаю в подъезде и, схватив тебя за подбородок, награждаю крепким мужским поцелуем. Годится?

— Я бы тебе точно врезала, — сказал Диана. — Уж в этом можешь не сомневаться.

— И не сомневаюсь. Ты о том, как бы мне врезать, сегодня все время мечтала и без повода. А вот если бы я тебе его дал… Но есть третий вариант. Давай представим себе, что я именно такой, каким ты меня представляешь — наглый, самоуверенный тип…

— И циничный… — добавила Диана.

— До ужаса, — согласился Костя. — Циничный, двуличный… Что там еще у нас есть? Ага… Развратный, подойдет?

— Не знаю. Ты меня за коленки не хватал.

— Тогда снимается с повестки дня. Я и так уже сосредоточил в себе все самое плохое. И вот эта квинтэссенция зла, весь вечер унижает тебя, заставляет чувствовать себя неизвестно кем, цедит через нижнюю губу оскорбительные фразы, окидывает тебя оценивающим, недовольным взглядом… Так?

— Не так.

— Ну, так открой мне тайну, Ди, чем же я тебя так раздражал? Впрочем, это уже не важно. Пусть сия тайна останется покрытой мраком. Давай договоримся, если я буду вести себя вызывающе, ты мне об этом скажешь. Открыто скажешь. Так, мол, и так, товарищ Краснов, вы последний мерзавец…

— Я, действительно, не знаю…

— Что ты не знаешь?

— Чем ты меня раздражал.

Они помолчали.

— Самое интересное, — сказал он, наконец, — что ты пожалуй, действительно этого не знаешь. Но мне очень жаль, что у нас с тобой получился неудачный вечер. Может быть, попробуем еще? Вторая попытка, мадемуазель?


Вторая попытка была удачнее. Вначале Диана чувствовала себя неуютно, но это прошло. Он был, действительно хорошим собеседником. Его умение слушать вызывало на откровенность, и Диана, незаметно для себя, от общих тем перешла к тому, что действительно было ей интересно.

Их отношения, внешне лишенные признаков эротизма и сексуальности, были наэлектризованы взаимным доверием и открытостью, до той степени, которой невозможно добиться с помощью поцелуев и прикосновений. Это было то, что вполне можно было назвать настоящими интимными отношениями, если бы кому-нибудь пришло в голову что такое возможно и без телесных контактов.

— Ты знаешь, — сказал он, спустя две недели после начала их каждодневных встреч, — я и не подозревал, что смогу быть настолько откровенным с тобой. Это напоминает мне стриптиз на площади Ленина во время первомайской демонстрации. Еще чуть-чуть, и я смогу рассказать тебе, как пачкал штанишки в возрасте семи месяцев.

— Тебя это пугает? — спросила Диана. — Мне кажется это для нас уже пройденный этап.

— Меня пугает другое, — ответил Костя. — Я не знаю… Нет. Я, просто, отказываюсь понимать, как я мог обходиться без тебя раньше.

Они сидели в небольшом, полутемном кафе в Доме Ученых, которое пьющие студенты, в запале, называли баром. Людей в зале почти не было, он заполнялся ближе к девяти, и никто не мешал им быть вдвоем.

— Я начал манкировать своими обязанностями. Если бы я дипломировался сейчас, а не год назад, обязательно засыпался бы. Черт знает что…

Он улыбнулся.

— Да, кстати, у меня новость, может быть не очень хорошая … Наверное, из Университета я уйду. Меня забирают инструктором в райком партии. Так что перехожу в другую команду.

— Когда? — спросила она.

— Сразу после Нового Года.

— Шаг за шагом, ступенька за ступенькой?

Он надпил коньяк и, внезапно погрустнев, процитировал:

— «И сказали мне, что эта дорога ведет к океану смерти…»

— И я свернул, — продолжила Диана.

Они помолчали.

— Я выбрал это сам, — сказал Костя. — Хотя вполне может быть, что мне действительно предстоит идти «глухими и заброшенными окольными тропами». Все не так просто, Ди. Будут большие перемены, можешь мне верить. У нас, конечно, не «коридоры власти», а так — коридорчики, но я уверен, что вскоре все повернется так, как сейчас и предположить нельзя. Может быть, будет хорошо, а может быть очень плохо, я не Пифия, я не знаю. Но то, что нашему тихому болоту пришел конец, это обсуждению не подлежит.

— И тебя это не беспокоит?

— Нет, — он был серьезен, и из глаз исчезли веселые искры, от чего лицо стало незнакомым, почти чужим. — Можешь считать меня конформистом, но, главное — в нужное время оказаться по нужную сторону баррикад.

— Надеюсь, до этого дело не дойдет.

— Кто знает, Ди, кто знает?

— Пророчества молодого Нострадамуса …

— Нострадамус предсказал огромные катаклизмы …

— Ты не хуже меня знаешь, что все зависит от личности переводчика …

— Все, все… — он обрадовался возможности переменить тему. — Ни слова о грустном. Вы, филологи, всегда были мне непонятны. Писатель — да, поэт — да, учитель русского или другого языка — замечательно. Литературовед — превосходно, но — смотря, куда он ведет. Филолог — ученый? Тема для кандидатской «Происхождение суффикса „-ич“ и его значение в слове „социалистический“ у народов Крайнего Севера.» Ну, скажи на милость, что это за наука?

Диана рассмеялась.

— Глупый… Чем плоха диссертация по творчеству Камю? Очень даже интересно…

— Не знаю, не читал… У нас, ты знаешь, свой бзик. «Инвентаризация рабочих мест, как метод повышения производительности труда.» Творение жены Первого. Жертвой научной разработки пали рабочие комбайнового завода. У меня однокашник там комсоргом. Внедряет, в жизнь, так сказать, проводит…

Жену секретаря обкома Диана пару раз видела в ректорате. Запомнилась только кастовая прическа «а-ля бабетта» и удивительно злое, простоватое лицо. Академичности ей явно не хватало.

— Вот чего мне туда и не хочется. — Костя опять стал серьезным. — Плясать под чужую дудку. Там, куда меня перебрасывают, Первый секретарь — женщина. По рассказам — баба страшная. Ортодокс. Так что о своем мнении я могу забыть.

— Тебе это будет не просто, — подтвердила Диана. — Не идти нельзя?

— Надеюсь что это не надолго. — Костя будто бы не слышал ее вопроса. — Потерплю. Помолчу. «А молчальники вышли в начальники, потому что молчание — золото.»

— А это кто?

— Это — Галич, — сказал Костя. — Слышала?

— Нет…

— Он умер уже… В эмиграции… У меня есть. Дам послушать.

— Странный ты человек, Костя…

— Ничего странного, Ди, — он ухмыльнулся. — Просто советский человек. Вывели-таки новую породу, мичуринцы-селекционеры. Говорит одно, делает другое, думает третье…

— Зачем же ты с ними?

Он поднял на нее чуть сощуренные глаза и показал зубы. Не улыбнулся, а именно показал зубы, как боевой пес обнажает клыки при виде чужого.

— Я не с ними. Я сам по себе. У них сила, у них власть, они могут целые народы за месяц в Сибирь переселить. Могут расстрелять, могут давить танками. Я — никто. Я — винтик, букашка-таракашка, но, пока я в Университете, никого по политическим причинам из него не отчислили. И КВНовцев не повыгоняли, хоть мадам Равлюк топала ногами и требовала крови. И с куратором КГБ я водку пью, хоть рожа его мне противна до тошноты. Защитник Отечества…

Он перешел на свистящий шепот…

— И молчу, молчу… Чтобы потом — хоть чуть-чуть, сделать по-своему, чтобы крикунов этих сраных выгородить. Болтают, с кем попало, о чем попало, а на них уже целые тома в Большом Доме завели…

Она еще не видела его таким. Анти-Павка Корчагин. Только пафоса в нем не было ни на грош, а за ставшими вдруг черными глазами — то ли боль, то ли злость — не разберешь.

— Их в открытую — не одолеть. Их можно только изнутри, по-чекистски, точить… Чем больше будет в это дерьмо лезть порядочных людей, тем больше шансов когда-нибудь вычистить эту выгребную яму.

Он вздохнул и откинулся ни спинку стула.

— Извини, — сказал он, помолчав. Глаза вновь стали карими и теплыми. — Извини, пожалуйста. Лучше бы я тебе рассказал, как пачкал штанишки в нежном возрасте

— Скажи, Костя, — спросила она осторожно, — а ты не боишься, что … Ну, я понимаю, выгребная яма, хотя мне трудно поверить, что все это так плохо, как ты говоришь. Я слышала, конечно, у меня в семье кто-то там пострадал от Берии… Но ведь нельзя же человека посадить, или, там, сослать, просто так, за здорово живешь? Что-то же было? А татары помогали фашистам в Крыму, я сама читала, за это их и выслали…

— Камю… — сказал почему-то Костя ни к селу, ни к городу. — Мопассан. Беккет. Да. «Молодая гвардия». «Поднятая целина». Извини. Не нужно мне с тобой об этом говорить. Совсем ни к чему. И глупо. Столько хороших тем, столько… Это, наверное, северный ветер…

Он как-то потускнел.

Она невольно вспыхнула.

— Какой, к черту, северный ветер?

— Понимаешь, Ди… — он опять вздохнул и подался к ней через столик. Их лица разделяло каких-то несколько сантиметров. — Есть два мира, только не обижайся, ладно, два разных мира. И ты житель одного из них. Ты не виновата, просто второго ты еще не видела и, дай Бог, никогда не увидишь. А я живу в обоих — половинка там, половинка там. И, честное слово, мне страшно. Мне, здоровому молодому мужику — страшно. Если я начну тебе рассказывать — ты все равно не поверишь, хотя все это чистейшая правда. Опасная, чистая правда. И многие, очень многие, ее знают. Твои родители знают, мои знали. Ты даже не представляешь себе, сколько людей носят это знание. Миллионы. Но никто ничего не говорит. Заговор молчания. Голый король. Об этом написаны тысячи книг — они есть в Ленинке, в спецхранах. Кое-что, может быть, есть даже у нас в библиотеке, для служебного пользования — я не уверен. Но это инопланетные книги, Ди, и ты о них ничего не знаешь. Ты умница, образованная современная девушка, будущий учитель молодежи или переводчик книг. Рано или поздно ты все прочтешь, — он запнулся. — Или не прочтешь никогда, кто знает, что лучше? Но в любом случае, прошу тебя, не забывай, что все вокруг молчали не зря. Даже ребенку, даже человеку которого любишь, не говори, прежде подумай, нужен ли ему этот позор?

Диана растерялась. В человеке, говорившем с ней сейчас, не было ничего похожего на того, с кем она встречалась все эти дни. Он, будто бы, стал старше и печальнее и смотрел на нее больными тоскливыми глазами. Чужими глазами.

— Извини меня, Ди, — сказал он. — Извини. Я испортил прекрасный вечер. Я хочу… Мне очень надо, чтобы ты понимала меня…

И тут ее осенила догадка. Наверное, пришла на помощь женская интуиция — сложились в целое кубики головоломки, разом заполнив пустые места.

— Милый мой, — сказала она, так, как могла бы сказать мать своему ребенку и осторожно, словно боясь обжечься, коснулась его гладко выбритой щеки. — Милый ты мой, — она впервые назвала его так, — неужели ты совсем — совсем один?


— Слушаю вас, Диана Сергеевна.

Сама вежливость. Еще бы встал и шаркнул ножкой. Просто невозможно поверить, что он не просто гость.

— Есть некоторые сложности, Лукьяненко, — сказала Диана. — Мне нужно позвонить матери, предупредить. Дело в том, что мы с детьми должны сегодня вечером у них ужинать. Они будут волноваться, разыскивать, звонить…

— Понимаю вас, — сказал он с той же нейтральной улыбкой дворецкого. — Плохо, когда родители волнуются, но, уверяю, что вашим это не грозит. Им еще утром звонили из банка и предупредили, что вы с Константином Николаевичем и детьми до среды улетали в Германию, а сами не позвонили, так как телефон на даче сломан, а домой вы вернулись после двенадцати ночи. Вы на каникулах, Диана Сергеевна, и до утра четверга можете ни о чем не волноваться.

Она права. Ну, зачем же она догадалась? У Дианы хватило выдержки не упасть в обморок, хотя на мгновение перед глазами все поплыло, и мир перестал быть реальным. Она села, чувствуя, как каменеют мышцы лица и машинально, нащупав на столике сигареты, закурила от услужливо протянутой Лукьяненко зажигалки.

— И кто же звонил моей матери? Вы?

— Нет, Галина Яковлевна …

Галя была Костиной секретаршей еще с Обкома комсомола. Неужели и она?

— А кто просил ее?

— Ей звонил из Германии наш сотрудник, который теперь сопровождает вашего мужа.

Да, похоже, все становилось на свои места. Вымысел становился явью, сказка — былью. Лукьяненко смотрел на нее даже с некоторым любопытством, как натуралист на диковинную бабочку, приколотую булавкой к картонному листу. Бабочка еще шевелит крыльями? Ну, что ж… Это ненадолго.

— Так что звонить никуда не нужно, Диана Сергеевна. Отдыхайте, занимайтесь с детьми. Если вам не трудно, сделайте для нас чай и бутерброды, ничего больше!

— Вот был бы стрихнин, — мелькнуло у Дианы. Но стрихнина, к сожалению, не было.

— Надеюсь, что мы вас не сильно беспокоим, как хозяйку. Поверьте, очень скоро это закончится, к обоюдному удовольствию, разумеется, и вы меня никогда больше не увидите, это я вам обещаю.

Говорит-то как, вылитый пастор на проповеди.

— Не стройте себе иллюзий, Лукьяненко, — сказала Диана. — Я все равно ни на секунду не верю в вашу интеллигентность. Ваши манеры смотрятся, как седло на корове. Зачем вы разыгрываете передо мной эту комедию — я неблагодарный зритель. Я считаю вас дерьмом, и хочу, чтобы вы об этом знали. У вас это написано на лбу, крупными буквами.

— А вы, — спокойно сказал Лукьяненко с той же вежливой доброжелательностью, — избалованная богатая сука. И это тоже написано у вас на лбу. Строите из себя могущественную Клеопатру, а надави на вас — так ноги мне лизать будете, да и не только ноги, если я того захочу. И хватит комедий, в самом деле… То, что я говорю — это приказ, хоть и форму я выбрал вежливую. Пока, вежливую, Диана Сергеевна. Но, настоятельно вам рекомендую, эти приказы выполнять незамедлительно. Мне вас или ваших щенков покалечить — проще простого. Вы меня понимаете?

— Да, уж что тут не понять, — она встала. — Очень все доходчиво объяснили.

Мягким кошачьим движением он схватил ее за кисть, умело схватил, так что хрустнули суставы, и острая боль пронзила ее, как удар тока. Она даже вскрикнула.

— Вы меня правильно понимаете?

Боль была просто невыносимой. Между локтем и кистью вставили раскаленный стержень.

— Если вы меня разозлите, — сказал он, не повышая голоса, — я превращу вас в кусок мяса, обещаю вам. Я сломаю вас, как карандаш.

— Руку отпустите, — попросила Диана. — Больно.

Он ослабил хватку, и она смогла выпрямиться.

Лицо Лукьяненко ничего не выражало. Он был спокоен, как три минуты назад.

— Надеюсь это наш последний конфликт, Диана Сергеевна. Я никогда не бросаю слов на ветер.

Из глаз Дианы покатились слезы — не от боли — от ярости, не имеющей выхода, и на лице Лукьяненко появилось выражение удовлетворения.

— Так-то лучше, — сказал он благодушно. — Я же вам говорил — героев не бывает.

Диана вернулась в кухню. Внутри у нее все кипело, стало даже трудно глотать — спазм перехватил горло. Она стала у окна и снова закурила. Теперь рука с сигаретой ходила ходуном — оставаясь наедине с собой, она могла не сдерживать дрожь.

Для всех она уже за границей. Правда улететь самолетом она, по их легенде, не могла. Но это для Лукьяненко не проблема. Она могла выехать на машине до Москвы, а оттуда улететь самолетом. При такой ставке они что-нибудь придумают. И с билетами, и со свидетелями. Комар носа не подточит. Ее здесь нет и искать ее никто не будет. Нестыковка, конечно, присутствует, но ей найдут логичное объяснение. Например — умысел. Они с Костей специально воспользовались разными маршрутами. Он в Германию, она в Испанию. Следы заметали. Отличная возможность, есть что посмаковать. «Они заранее подумали обо всем. Еще год назад Красновы, через юридическую фирму в Англии, купили себе панамские паспорта, заплатив по тридцать пять тысяч долларов за книжечку, дающую им возможность свободно пересекать границы большинства стран мира. Уже тогда в их головах зрел преступный замысел…» Вот, дьявол… А ведь так и напишут. Они действительно купили себе эти паспорта. Правда, без преступного замысла, просто надоело чувствовать себя вторым сортом при пересечении любой границы. Костя купил такие же для всех в правлении, кто часто ездил в командировки, и об этом знало все руководство Банка. Слухи дошли и до Службы Безопасности, Костю вызывали для дачи объяснений, но говорили осторожно. Костя сделал удивленные глаза, доказательств не было, и чекистам пришлось ограничиться беседой, частично удовлетворившей их любопытство. Теперь история с паспортами играет против них.

Даша с Марком бросали камушки в реку с пляжа, залитого ярким майским солнцем, уже перевалившим зенит. Лукьяновский истукан сидел под грибком, как прибитый, только расстегнул ворот рубашки и приспустил узел галстука. Судя по всему — ему было жарко. Взяв себя в руки, Диана приготовила бутерброды и доделала обед для детей. Механические действия у плиты помогали лучше валерьянки.

Она уже готовилась позвать Дашу и Марка в дом, когда в гостиной зазвонил телефон.

От неожиданности Диана уронила тарелку, и осколки с грохотом разлетелись по кухне. В дверях появился Лукьяненко, с обеими трубками в руках и быстро сказал:

— Ни одного лишнего слова, пожалеете.

Телефоны опять зазвонили в унисон. Он протянул ей одну из радиорубок, прижав к уху второю.

Это был Костя.

— Привет, Ди! — радостно сказал он. — Как дела!?

У Дианы перехватило голос, и она с трудом заставила себя говорить.

— Привет, милый.


По ее интонации Костя сразу понял, что что-то не так, его голос зазвучал встревожено:

— Ди, что случилось? Что произошло? Что с тобой?

— Костенька, — проговорила Диана, давясь подступившими слезами, — тут… Я сейчас… Тут Лукьяненко… Он тебе все скажет…

— Здравствуйте, Константин Николаевич.

— Здравствуйте, Олег Трофимович. В чем дело? Что случилось? — голос Кости дрожал от колоссального скрываемого напряжения, но звучал, как всегда, сдержано.

— Не волнуйтесь, Константин Николаевич. Все здоровы, живы… Диана Сергеевна просто расстроена…

— Что случилось, Олег Трофимович?

Лукьяненко кивнул в сторону Дианы, разрешая ей продолжить.

— Костя… — сказала Диана. — Он требует, чтобы ты перевел на его счет деньги, иначе он грозит убить нас и тебя.

Наступила пауза. Костя молчал. Лукьяненко тоже молчал, напряженно прислушиваясь. Через открытые окна был слышен заливистый Дашкин смех и гул моторной лодки за излучиной.

— Что ты там придумал, Лукьяненко?! — Голос Кости зазвенел металлом. — Что ты, сволочь, делаешь у меня в доме?

— Успокойся, Краснов, — сказал Лукьяненко. — Приди в себя и подумай хорошенько, прежде, чем меня оскорблять. Тут твоя жена и дети, запомни это. И я могу сделать с ними то, что тебе и дурном сне не привидится. Будешь ругаться или послушаешь, чего я хочу?

Диана слышала в трубке шумное Костино дыхание. Лукьяненко ждал.

— Говори, — наконец выдавил Краснов через силу. — Говори.

— Вот так-то лучше. Запиши номер счета…

Лукьяненко продиктовал несколько групп цифр, потом адрес, тщательно сверяясь по листку бумажки и коряво выговаривая название улицы и города, и добавил Свифт код.

— Сколько ты хочешь? — спросил Краснов.

— Сорок миллионов, — сказал Лукьяненко. — Сегодня же, до закрытия операций. И тогда я отпущу твоих на все четыре стороны. Как только получу конфирмацию.

— На зачисление нужно семьдесят два часа, — сказал Костя. — Ты это прекрасно знаешь.

— Это не твоя забота. Не грузи. Отправляй, и не вздумай куда-нибудь обратиться. У тебя хороший дом, Краснов, как крепость. Ты ведь не хочешь, чтобы с твоими щенками стряслось несчастье?

— Слушай, ты…

— Лучше молчи, Краснов. Ты понимаешь, что сейчас меня не стоит оскорблять? Или до тебя еще не дошло?

— А ты подумал, что я могу не суметь сделать то, что ты хочешь?

— Убедишь Дитера, вы же друзья. С юридической точки зрения это законно, я проконсультировался. Скажешь, что это Банковская фирма. Краткосрочный заем. У тебя еще шестнадцать миллионов на счету зависают. Придумаешь что-нибудь.

— Ты подготовился, Лукьяненко. Откуда столько знаний по состоянию счетов? Подковался, ментенок?

— Ты считал меня просто ментенком, Краснов? Тупым, преданным ментом? Ты сильно ошибся, комерс. Крепко. Будешь теперь плясать ламбаду…

— А ты и есть мент. Только ссучившийся.

— Зря, Константин Николаевич! Зря ты так думаешь, зря языком болтаешь. Никто за мной не стоит — ни менты, ни бандюки, уж поверь на слово. Сам я, один одинешенек. Но тебя, если выебнешься, порву, как соску. И всю твою семейку. Отвечаю. Ну, так как, договорились?

Слышно было, как Костя дышит в трубку. Даже в дыхании сквозила такая ненависть, что человек слабонервный испугался бы.

— Отпусти Диану и детей. Я сделаю то, о чем ты говоришь, — наконец выдавил из себя он.

— Сделай, что сказано, Краснов, тогда отпущу. И не спорь со мной, не крути, я все равно буду их держать до тех пор, пока все не закончится. А это все равно, что тебя за яйца.

— Отпусти. Я пообещал.

— Срал я на твои обещания, Краснов, жидко и удовольствием. Твои обещания в карман не положишь. Шли бабки, иначе твоя голубушка пожалеет, что на свет родилась. И детки тоже.

Диана заплакала. Тихо, чтобы Костя не услышал. Он молчал, только мембрана вибрировала от его неровного дыхания.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Считай, что я это уже сделал. Но послушай меня, Лукьяненко, внимательно послушай, чтобы не ошибиться. Если хоть один волосок упадет с их голов, я тебя разыщу везде, хоть под землей, и разорву своими собственными руками. Ты меня слышишь?

— Я тебя слышу, — отозвался Лукьяненко. — И учти, жиденок, плевал я на твои угрозы. Я тебя держу за яйца, и ты сам это знаешь. Мы оба это знаем. Но я пока добрый. Можешь сказать пару слов женушке.

— Ди… — сказал Костя.

— Да.

— Не бойся, я очень тебя прошу, не бойся. Завтра он получит деньги, и все это кончится. Он не посмеет причинить вам вред.

— Да, Костя… — Господи, как она хотела, что бы все было так просто, как он говорил.

— Я вылечу завтра же… Дети знают?

— Нет.

— Ты плачешь?

— Это ничего, Костя…

— Завтра к вечеру я вернусь.

— Будь осторожен, прошу тебя, — как предупредить его? Как сказать, чтобы этот вурдалак ничего не понял?

— Не говори никому ничего. Никому не доверяй.

— Не бойся, Ди, прошу тебя…

— Я очень за тебя боюсь, Костенька… Я люблю тебя. — И не меняя интонации, добавила на французском. — Береги спину…

— Что ты сказала? — заорал Лукьяненко. — По-русски говори, сука… — Он подскочил к ней, замахиваясь…

— Перестань, ублюдок! — Костя тоже кричал. — Она сказала — милый.

Он, все-таки, ударил ее. Не очень сильно, она успела убрать голову, но больно, даже зубы лязгнули, и вырвал трубку из рук.

— Давай, Краснов! — Делай все по-быстрому… Подсуетись. Твоя баба меня достала.

Диана уже не могла слышать мужа, но по ухмылке Лукьяненко поняла, что Костя говорит ему что-то малоприятное.

— Все сказал? — спросил он. — Давай, давай, попизди, все равно не дотянешься. Оставь телефончик, вдруг звякнем… Ага. Ничего, я запомню. Нет, ей я больше трубку не дам, ни к чему это. Конечно, не один. Бережем их здоровье, охраняем, надежней, чем сейф. Отдыхай, Краснов, до завтра…

Он выключил трубку и посмотрел на Диану.

— Что ты ему сказала?

Сейчас он меня искалечит, подумала Диана.

— Что ты ему сказала, ехидная тварь?

Он пошел на нее, и Диана с ужасом поняла, что сейчас опорожнит мочевой пузырь прямо здесь, перед ним. Глаза у Лукьяненко от бешенства стали желтыми, словно покрылись бельмами. Он ударил ее по лицу тыльной стороной ладони, наотмашь, и Диана, не удержавшись на ногах, упала, ударившись о барную стойку. Из разбитого носа побежали струйки крови, пачкая рубашку.

— Не надо, — просипела она. Голос пропал. Господи, она сейчас уделается перед этим ничтожеством. — Я ничего такого не сказала.

— Что ты сказала? — он больно пнул ее ногой в бедро и, ухватив за ворот, вздернул вверх, к своему лицу. Посыпались пуговицы.

— Я сказала — милый. Я сказала — милый!

Его кулак врезался в живот Дианы и из легких разом ушел весь воздух. Он отшвырнул ее, как котенка, и она рухнула на пол, охватив руками горящие огнем ребра.

— Я тебя предупреждал, сука, — сказал Лукьяненко. Его туфли были перед ее глазами, еще чуть-чуть и он наступит ей на лицо. — Твое счастье, что это было одно слово. Только одно. Иначе я бы из тебя сделал обезьяну.

Диана пыталась вздохнуть, но не могла, дыхание было отбито напрочь.

— Встань, соска, — продолжал Лукьяненко, — и умой рожу. Смотреть противно.

Он опять ухватил ее за воротник и поволок к ванной, как сломанную куклу. Воздух со свистом прорвался в ее легкие и, выскользнув из рук Лукьяненко, она почти упала лицом на унитаз, зажимая руками рот. Ее вырвало.

Лукьяненко презрительно смотрел на нее от дверей.

— Да… Слабовата, голубая кровь. А ведь я тебя еще и не бил всерьёз. Умоешься — подай поесть, — сказал он. — Я тебя выдрессирую так, что мужу понравится. Дрессировать я умею. Попробуй выкинуть еще один номер и мои ребята отъебут тебя хором, прямо перед детьми. Или твоих детей на твоих глазах. Они у меня послушные и очень любят деньги. Тебе понятно?

— Да, — ответила Диана едва слышно.

— Громче…

— Да.

— Будем считать, что инцидент исчерпан, — он вышел, закрыв за собой дверь в ванную.

Диана с трудом поднялась, ноги ее почти не держали, и, ухватившись за раковину, простояла так несколько секунд. Джинсы были мокрыми, она таки не сдержалась от мочеиспускания, когда ее тошнило. Правая щека опухла, но нос, как ни странно, был цел, хотя кровь из ноздрей еще сочилась. Болел живот и затылок, которым она ударилась о стойку бара.

Она с омерзением содрала с себя одежду и стоя под горячим душем, дрожала, словно от холода. Она слаба, она боится, она — всего лишь женщина. Но выхода у нее нет. Никакого другого выхода у нее нет.

Убить, — подумала она. — Они уверены в ее беспомощности. Они уверены, что справятся с ней. Силой она не победит, и никого спасти не сможет. Вырваться из дома, из этой каменной ловушки. Спрятать детей в лесу, Марк взрослый, он справится. А она — она уведет их подальше от детей, как лисица от логова со щенками. Если даже их с Костей не станет, останутся живы дети, дай им Бог. Хоть кто-то останется. Пусть для этого надо будет убить — она убьет, теперь она была в этом уверена. На это ей хватит сил и хитрости. Главное — спасти детей, остальное ерунда.

Одевая чистую одежду, Диана знала, что будет делать. Она еще не знала — как.



Краснов быстро освоился в городе. Он не привык тушеваться и, осмотревшись, с чисто мужицкой обстоятельностью, наметил план действий. Стипендии на жизнь хватит, общежитие приличное, в центре, рядом с техникумом. Чуть выше, по проспекту — корпуса Университета, он сможет ходить на факультативы со следующего года. Основных задач — две. Учитывая половинчатую пятую графу — ему нужен красный диплом и успехи в общественной работе. На экономику просто так не пробиваются. Один положительный пункт в его биографии все-таки есть — происхождение из пролетарской семьи. Второй плюс — его собственный — голова и знания. Будет сложно, но шансы реальные. Чуть-чуть везения и он пойдет своей дорогой.

Он приступил к осуществлению плана с решительностью, вызывающей оторопь у одногруппников. В течение полугода окружающие смотрели на него, как туристы на египетские пирамиды — недоумевая, но с невольным восхищением. Казалось, что он успевает везде, словно в сутках не двадцать четыре, а тридцать шесть часов.

Он работал, завершив программу первого курса к марту, вошел в комитет комсомола и стал основной кандидатурой на место секретаря. Преподаватели относились к нему с уважением и на майской сессии в его зачетке были только «отлично» и «отлично» с восклицательным знаком. Речь его, благодаря курсам в Университете, очистилась от южного акцента, оставившего после себя мягкое произношение согласных, и приобрела даже некоторое изящество и интеллигентность. В своей решимости он напоминал танк, сметающий противотанковые ограждения. Казалось, ему наплевать на то, что думают о нем соученики, а симпатии к нему они не испытывали в большинстве своем по разным соображениям, но его твердость и постоянство позиции не могли не вызывать уважения. Не боясь так и остаться чужаком, от пьянок и сабантуев он неизменно отказывался, завоевывая авторитет лидера с помощью совершенно других приемов — как организатор и посредник между администрацией и студентами.

Заняв место секретаря комитета комсомола, он жестко очертил круг обязанностей каждого и начал требовать реальных результатов в работе. В начале его посчитали ненормальным, но это быстро прошло.

Он почти ликвидировал процветавшую фискальную систему, и все дисциплинарные вопросы решались только через него. Как ни странно, но он, в отличие от предшественников, действительно выступал от лица своих соучеников, защищая их от наказаний за провинности, которые сам считал незначительными, и жестко наказывал тех, кто, по его мнению, был не прав. Пятнадцатилетний мальчишка вынуждал считаться с собой. Он не просто играл в мужчину, он был им по поступкам и типу мышления. Именно это выделяло его из общей массы.

На втором курсе он стал членом райкома комсомола, а к концу учебного года, ему предложили после окончания учебы остаться в техникуме освобожденным секретарем. Он вежливо отказался, объяснив отказ тем, что хочет продолжить учебу.

Директор техникума огорчился, но обещал поддержку при поступлении. И, через год, Краснов блестяще сдал экзамены на экономический в Университете, где о нем уже знали — и в комитете комсомола, и на кафедре. Преподаватели, читавшие на подготовительном отделении, заметили способного парня.

Первый этап своего плана Краснов завершил с блеском, но перерыв в его программу заложен не был. Еще через год в Университете сменился комсомольский лидер, и им стал молодой кандидат в члены партии Константин Краснов. Рекомендации ему подписали директор техникума и первый секретарь горкома комсомола. Это был следующий виток спирали.

Теперь Костю заметили и породистые девицы с экономфака и, уловив перспективу, подвергли его мощному обстрелу самыми недвусмысленными предложениями, хотя без особого успеха. По факультету поползли слухи, что у Краснова или есть девица на стороне (что было чистой правдой), или он импотент на почве комсомольской работы (что правдой не было). Слухи Костя игнорировал, а о своей личной жизни молчал даже среди друзей, хотя со второго курса техникума встречался с женщиной, которая была старше его на пять с небольшим лет.

Познакомились они на курсах, которые она вела, почти незаметно подружились и сблизились, без любви или особой страсти, но с редким взаимопониманием и тактом по отношению друг к другу. Их обоих устраивали сложившиеся взаимоотношения и Костя два — три раза в неделю приезжал к ней вечером, но ночевать никогда не оставался, соблюдая давнюю договоренность, существовавшую между ними.

У нее были другие мужчины, у него другие женщины, но особого значения это не играло. Каждый получал, то, что хотел и давал то, что хотел. Они были больше друзьями, чем любовниками и хорошо понимали это. Будучи прагматиком, Костя следовал правилу не заводить романов на работе, и из-за этого прослыл холодным, как рыба, хотя вовсе не был таким.

Его уважали, но не любили, и такое положение вещей было единственно возможным при его манере поведения. И, что интересно, вполне Краснова устраивало.

Исключением, подтверждающим правило, стала Университетская команда КВН — объект нападок идеологического отдела горкома партии. Их Костя прикрывал во всех инстанциях, иногда с риском для собственной карьеры и репутации, что вызывало у партийных боссов недоумение — языкастая и наглая КВНовская братия просто напрашивалась на неприятности.

Костю трижды вызывали на бюро горкома и только безупречная Красновская логика — он говорил про клапан, безопасную суть студенческого юмора, ребячество и несмышленость — спасала бузотеров от «волчьих» билетов. За это и за хорошее чувство юмора КВНовцы были от него без ума и, уверовав в свою безнаказанность, расходились пуще прежнего.

Как у каждого человека, у Кости была своя тайна. Настоящая тайна. У Кости был друг. Часто бывает, что знакомство с каким-нибудь человеком переворачивает жизнь, заставляет взглянуть на все по-новому, по-другому чувствовать, думать, переживать. Именно такого человека встретил Краснов на своем пути и воспринимал его, как духовного отца, если такое сравнение возможно в обществе убежденных атеистов.

Друга звали Арнольд Павлович Розенберг, и он преподавал историю в техникуме автоматики. Он был очень стар, седой маленький еврей с печальными влажными глазами, но сохранил живость ума, дикцию оратора и такой талант рассказчика, что с его лекций не уходили даже заядлые прогульщики. Он умел найти слова, построить свой рассказ так, что слушать его было все равно, что читать детектив. Аудитория просто рот открывала, когда он метался по кафедре, чуть ли не в лицах изображая исторические события. Он балансировал на грани между шутовством и настоящим искусством лицедейства. Оставаясь в рамках дозволенного, сообщал такие факты, о которых молчали учебники и хрестоматии, и многие его выводы, облеченные в нарочито игровую форму, могли бы довести до инфаркта любого идеолога.

С самого начала они не чувствовали друг к другу симпатии, что было не удивительно при Красновских амбициях, и старик был удивлен, когда мальчишка, с живыми, как ртуть глазами, подошел к нему после лекции.

— Слушаю вас, Краснов, — сказал Арнольд Павлович.

— Я к вам с просьбой, — Костя не был смущен или закомплексован и говорил, как взрослый, правда, с ужасающим акцентом южанина, напевно-тягучим. — Мне очень бы хотелось знать историю, Арнольд Павлович, я имею в виду, настоящую историю.

Они были вдвоем и Розенберг, взглянув на четырнадцатилетнего подростка стоящего перед ним, спросил, чуть сощурившись:

— А вы, молодой человек, на моих лекциях, что, Закон Божий изучаете?

Краснов пожал плечами.

— Я думаю, что вы знаете куда больше, чем рассказываете нам. Я не представляю, что такое лекция по закону Божьему, и в Бога не верю, потому что не знаю о нем ничего, но мне бы хотелось кое в чем разобраться.

— Очень интересно. — Розенберг снял, а потом снова одел очки. — Очень. Вы ведь, Краснов, активный комсомолец, как мне известно, ярый, простите за выражение, общественник? Вам должно быть все понятно. По статусу, знаете ли, положено. Вам, Краснов, история в неофициальном изложении не требуется. Для строительства светлого будущего вполне хватит основ марксизма-ленинизма и принципа демократического централизма. Даже алфавит, как время доказало, необязателен. О Законе Божьем мне как-то и говорить неудобно. Не только в виду моей национальной принадлежности, как понимаете…

Он не обиделся и, к удивлению Розенберга, даже кивнул.

— Наверное, я этого заслуживаю, но, Арнольд Павлович, для того чтобы понимать, кто есть кто — надо знать.

— Значит, вы ко мне пришли за знаниями, юноша? Что ж, возьмите учебник и изучайте. У меня к вам претензий нет, вы мальчик книжный, у вас одни пятерки, и в дополнительных занятиях вы не нуждаетесь. Политику партии и правительства вы понимаете правильно, ваши ответы можно на олимпиадах демонстрировать, как образец идеологически правильного воспитания. Я вам просто гарантирую пять за год и пять на госэкзамене.

— Арнольд Павлович, — вдруг сказал Краснов тихо, — вы что, думаете, что я… провокатор?

Розенберг даже вздрогнул от того, как мальчишка произнес это слово. Он бы и сам произнес его так же, с теми же брезгливыми интонациями. Но ему было семьдесят два, а этому мальцу — смешно говорить сколько, и за его плечами была Гражданская, Великая Отечественная и пятнадцать лет лагерей по 58-прим с последующей реабилитацией, и он хорошо знал, что такое «провокатор».

— Идите, Краснов, — сказал Розенберг устало. — Идите с Богом, в которого вы не верите и он, позвольте заметить, от этого никак не пострадал. Не вводите меня в искушение. Года мои не те и ничего хорошего из этого не получится.

Костя не тронулся с места.

— Ну, что вы от меня хотите, Костя? Что вы от меня можете взять? Вы молоды, вы верите в светлое будущее …

— Дело в том, — сказал Краснов, — что я, как раз, не верю. Не могу. То, что я знаю, то, чему меня учат — это как сказка. Я или докопаюсь сам или верить перестану. Это в геометрии аксиомы, там без них нельзя…

— Скажу больше, молодой человек, — перебил его Розенберг, не сдержавшись, — в истории, как в науке, аксиомы невозможны. Принимая что-то за аксиому, вы лжете и создаете столбовую дорогу для последующей лжи. Свершившийся факт, нуждается только в анализе и понимании, а не в толковании. Просто ваши кумиры были другого мнения, а оно, как известно, основополагающее. Кстати, вы в Бога не верите по той же причине?

— Я не верю в то, что не могу понять…

Розенберг рассмеялся.

— А в электрон? Деление ядра? ДНК? Вы уж простите, тут уж я не верю, что у вас полная ясность. Давайте договоримся, молодой человек, воздерживаться от крайних суждений и формулировок, если уж вы хотите со мной общаться. На бюро своего комитета можете быть категоричными, а меня от этого увольте… Категоричность, на мой взгляд, есть признак неинтеллигентности и ограниченности. Ваше мнение — есть ваше мнение, а монопольным правом на истину никто из живущих на этом свете, увы, не владеет.

Условие первое: в беседах со мной употребляйте, будьте добры, формулировки типа « я думаю», «я полагаю», «мне кажется», «это сугубо мое мнение», без ссылок на известные вам авторитеты. И без цитат. Цитата — материал для раздумий, а не доказательство. Вопрос к вам — почему?

— Я думаю, — сказал Костя, — потому что цитата — это чье-то личное мнение. Глупо принимать мнение за аксиому, — и поспешно добавил. — Мне кажется…

— Я купил. — Улыбнулся Розенберг и написал на клочке бумаги несколько слов. — Это мой адрес. Приходите в любой день, после семи. Это недалеко. Знаете, молодой человек, у меня впечатление, что Бог дал мне под конец жизни еще одного ученика, который хочет знать. Грешно было бы вам не поверить. В конце концов, я старый человек, мне бояться нечего. А вот вам есть чего бояться. Вы, прежде чем идти — подумайте хорошо…

— Я уже подумал.

— Надеюсь, у вас это в привычке. Вы тайну хранить умеете? Впрочем, какая разница? Можете не отвечать, — он махнул рукой. — Старый я дурак…

Они встречались почти каждый вечер. Старик жил один, в однокомнатной гулкой «сталинке», холодной и сырой с января по январь, с высокими потолками и рычащей газовой колонкой в кухне, над умывальником. Три стены из четырех были заняты книгами до самого потолка, полки громоздились в коридоре и на кухне, над столом тоже был застекленный книжный шкафчик. У четвертой стены, рядом с балконной дверью, помещалась раскладная тахта, пол закрывался старым, но не потерявшим окраску, огромным ковром, на котором разместились два потертых глубоких кресла и столик с растрескавшейся полиролью. Стоял в углу допотопный приемник «Балтика», на нем примостился телевизор «Электрон», подаренный Розенбергу к семидесятилетию сослуживцами. Но старик включал его редко.

— Ну что нового они мне могут сказать? — говорил он, всплескивая сухими, морщинистыми руками, покрытыми легкими коричневыми пигментными пятнами. — Еще мой папа, светлая ему память, кстати, он был сыном раввина, говорил, что история человечества — это бочка, которую ставят с головы на ноги, а потом с ног на голову.

Сам он, в коричневом махровом халате и теплых шлепанцах, тоже походил на раввина, — старого, мудрого рабби из романов Шолом-Алейхема. Желание Кости действительно чуть не стало для него трагедией. Он хотел знать, но, пожалуй, он не знал, чего хотел. Судьба столкнула его с реликтом, с человеком, повидавшим на своем веку столько, сколько человеку видеть не положено.

Пятнадцатилетний мальчишка Арнольд Розенберг, чудом уцелевший в еврейских погромах, чинимых петлюровцами, потому что хорошо выговаривал «На горе Арарат растет крупный виноград», боец Первой Конной, тяжело раненый под Николаевым, студент Петроградского университета, самый молодой профессор истории, узник ГУЛАГа — 3К с номером вместо имени. Рядовой штрафбата, смывший кровью «вину» перед Родиной, гвардии лейтенант, закончивший войну в Берлине. Опять 3К, реабилитированный в пятьдесят девятом «за отсутствием состава преступления», учитель в средней школе, преподаватель истории в техникуме — сидел перед ним, Костей Красновым — живое историческое свидетельство, лабораторный экспонат по жизнедеятельности системы, и Костины представления рушились, как карточный домик от дуновения ветра.

Костя прочел «Архипелаг ГУЛАГ», многие из персонажей которого были Розенбергу хорошо знакомы в жизни, Замятина, Оруэлла, и многое другое, что Арнольд Павлович хранил в картонном ящике, в кладовой, служившей ему платяным шкафом и тайником одновременно.

— Тут у меня лет на триста без права переписки, по совокупности, — говорил он, покряхтывая и доставая из кладовки очередную запрещенную книгу. — Если бы не мои старые питерские связи, Костик, имел бы я вместо библиотеки от мертвого осла уши. Друзья спасли. Меня в первый раз арестовали в Университете, после лекции, это у них потом, только на рассвете брать, мода пошла. Чека круглосуточно хватала — Дзержинский, как все кокаинисты, страдал бессонницей. НКВД — те любили на сослуживцев страху нагнать, а потом они себе отрядное время придумали, как мусорные машины. Психологи. В общем, как меня забрали, друзья у нового жильца, то есть у того, кого в мою квартиру вселили, часть книг выкупили. Основное, конечно, конфисковали доблестные борцы за народную идею, но то, что уцелело, сейчас представляет собой историческую ценность. Это, Костя, вы в учебниках не прочтете. Свидетельства очевидцев, плоть истории…

Костя глотал статьи, книги, перепечатанные на машинке под копирку, изданные на папирусной бумаге на Западе и неизвестно каким путем попавшие в квартиру старого преподавателя. Розенберг об этом не говорил, а Костя не спрашивал. Он был бесконечно благодарен Арнольду Павловичу за доверие, в какой-то степени безрассудное, как он теперь понимал. Знание может приносить скорбь, и Костя скорбел о шестидесяти миллионах погибших от рук режима. Расстрелянных, зарубленных, повешенных, закопанных живьем, замерзших, замученных уголовниками, расстрелянных заградотрядами и просто убитых на войне.

Раздавленные танками в сибирских лагерях, на брусчатых улицах Будапешта и Праги, располосованные очередями в Новочеркасске и никому, никому неизвестные — он в одиночестве скорбел о них.

— Гражданская совесть, Костик, штука малопонятная, — говорил Арнольд Павлович. — Она вроде как есть, а тут же ее нет. Семья, дети, мама, папа … Опять таки, кто же сует руку в работающую машину? Только психи. Законченные психи — без чувства самосохранения. Которое наука относит к основным инстинктам каждого живого существа. Значит, и место им с их совестью — в доме скорби. Из двухсот пятидесяти миллионов наших сограждан, меньше десятка набрались мужества выйти на демонстрацию против событий в Чехословакии в шестьдесят восьмом году. Процент от общего числа дееспособных, с юридической точки зрения, граждан — есть бесконечно малое число. Вы, Костя, как человек в математике сведущий, можете оценить глубину деградации общества. Вам так будет нагляднее. Мы на кухнях слюной брызгали, а они — на площадь, с плакатами. Страна кухонных демонстрантов. В нас молодой человек, страх вгоняли пулями и шашками да аккумуляторными батареями к гениталиям, а в детях наших, и в вас, наших внуках, он на уровне генетическом. Вам от этого никуда не уйти. Вот, — он ткнул рукой в сторону телевизора, — ему вы верите, а кто не верит, самостоятельно мыслящие, без страха — это мутанты. Мутантов под статью, теперь она, если я не ошибаюсь — 70-я, или на принудительное лечение. «Кто там шагает правой? Левой, левой…» Кстати, вы лирику господина Маяковского читали? Настоятельно вам это рекомендую. Там он поэт, а все эти Брутто — Нетто…

Краснов не сломался. Мог сломаться, было отчего. Узнав систему, увидев ее со стороны, уходили в бомжи, становились мизантропами и более сильные люди. Он открыл для себя целый пласт культуры и истории, неизвестный большинству живущих в одной с ним стране и, что поражало его больше всего, это большинство и знать ничего не хотело.

Он мог наделать глупостей, что свойственно юности, мог пытаться кричать о своей ненависти на перекрестках, но этого не произошло. Может быть потому, что так было суждено ему судьбой, а может потому, что в теле его, рядом с горячей кубанской кровью, текла густая, темная еврейская кровь и память о пяти тысячах лет гонений, смертей и исходов спала в его жилах. «Во многая мудрости — многая печали. И кто умножает познания свои — тот умножает скорбь».

Они стали друг для друга отдушиной. Такая близость возможна только среди единомышленников, даже кровные братья не достигают той степени взаимопонимания, какая была доступна им, разделенным двумя поколениями. Заканчивался 1977 год, впереди был Афганистан, сбитый корейский авиалайнер. Бесконечные похоронные церемонии у Кремлевской стены, коммунисты, обернувшиеся демократами и демократы, ставшие коммунистами, танки на московских улицах, бьющие прямой наводкой по знакомому по телекартинке всей стране, зданию. Чревовещатели и экстрасенсы, кровь и дикая животная злоба. Антисемиты, русофобы, фундаменталисты, либерал-демократы, фашисты — стоящие рядом в бесконечных очередях за стиральными порошками, водкой, хлебом и сахаром… Безумный мир, безумная страна, распадающаяся, гниющая, как труп под солнцем.

Но Арнольду Павловичу этого повидать не удалось. Его похоронили в июле восемьдесят первого, на пыльном, огромном кладбище, уродливом, вовсе не похожем на место упокоения людей. Это были вторые похороны в жизни Кости Краснова. Из его жизни снова ушел близкий человек. Он хотел похоронить его на еврейском кладбище, но его давно не существовало. На этом месте стояли гаражи, девятиэтажки, а по выложенной плитками аллее, окруженные портретами героев труда, фланировали счастливые граждане. И, как сказал бы сам Розенберг, ничего удивительного в этом нет. Разве может кого-нибудь удивлять уже существующий порядок вещей? Мир такой, какой он есть. Такой, каким мы его сделали. Своим молчанием, своей бездумной доверчивостью. Своим неумением умереть вовремя и жить, как люди. Если вы не мишигинер, Костя, то вы понимаете о чем я…

И, учтите, Костя, только глупцы считают, что еврей — это национальность или вероисповедание. Они ничего не понимают в жизни. Поверьте мне, я многое повидал. И русский может родиться евреем. Быть евреем — это судьба…


Когда дети вернулись домой, Диана почти пришла в норму. Живот побаливал от удара, но на лице следов не оставалось, наверное, сказался профессионализм Лукьяненко, и внешне она выглядела совершенно спокойной.

Бутерброды и чай она отнесла в гостиную для Лукьяненко и его команды, а детей покормила в кухне: Дашка и Марик любили кушать за стойкой, сидя на высоких табуретах.

После обеда она уложила Дашу спать, а Марик устроился наверху, у телевизора.

С сыном Диана собиралась поговорить — без его помощи ее план был совершенно безнадежным Ему только десять, но он сообразительный, крепкий парень. Наверное, похож на Костю в детстве. В любом случае, он сейчас ее единственная опора.

Диана спустилась на кухню помыть посуду и поймала себя на мысли, что ее тянет закурить. Она не курила с тех пор, как узнала, что беременна Мариком и по сегодняшний день и, даже желания опять взяться за сигарету, у нее не возникало. И сейчас, Диана вначале одернула саму себя, но, подумав о том, что может с ней случиться в ближайшие сутки, взяла с подоконника сигареты. Снявши голову — по волосам не плачут.

Скорее бы пришла ночь. Диана опять вернулась к мыслям к тому, что должна будет сделать.

Единственный путь из дома — через веранду второго этажа. До земли четыре с половиной метра — если связать в длину три простыни можно спуститься.

Наверное, Лукьяненко и его коллеги будут ночевать внизу или оставят в верхнем холле одного их охранников. Лучше чтобы они остались внизу, тогда ей и детям нужно спуститься со стороны столовой. Из гостиной их заметить невозможно.

Марик спустится сам. А вот Дашка… Она может захныкать, расплакаться с перепуга. С ней на руках ни она, ни Марик с веранды до земли не доберутся. Значит, Даша должна крепко спать. Тогда она обвяжет ее концом простыни и спустит прямо на руки сыну. Последней пойдет она. Можно попробовать воспользоваться машиной, ключи они отобрать не додумались. В конце концов, до трассы пара километров, и у нее будет запас времени, пока они сообразят, что к чему. Есть шанс, что на дороге будут машины, правда на помощь рассчитывать не приходится, но все-таки… Опель «Астра» — не соперник «„BMW“», до города она добраться не успеет.

Значит надо сделать так. Дашке перед сном дать таблетку нозепама, будет крепко спать и не проснется, как бы ее не теребили. Выбраться из дома. Марик с Дашкой на спине переплывет через реку, тут всего метров тридцать, а он десять раз проплывает бассейн. Они по другому берегу идут к плотине, к деду Диме, у него мотоцикл, а она пытается увести погоню на машине. Поймают, так поймают, дети уже будут далеко. Хуже, если кто-то останется в холле второго этажа. Хуже для того, кто останется. Ему, — Диана подумала об этом холодно, без эмоций, — придется умереть. В шкафу с игрушками стоит Костина бейсбольная бита, а здесь, на кухне, в специальном чехле четыре острейших ножа «Самурай». Ими можно кости рубить. Главное — не шуметь. Что бы то ни было, ни криков, ни стонов. У нее есть один удар. Только один. Она обмотает конец биты полотенцем. Нож для нее труднее — лезвие может соскользнуть, если бить в сердце, а если метить в горло, то он умрет не сразу.

Что если дежурить будет двое? Нет, это маловероятно. Двое для того, чтобы присмотреть за перепуганной женщиной и двумя малолетними детьми? Ну, а если… Второму не скажешь, постойте, пожалуйста, здесь пока я разобью череп вашему приятелю…

Господи, подумала Диана, о чем это я… Неужели я собираюсь бить по голове и перерезать горло. Неужели это я… Я так спокойно обдумываю, как это сделаю. Меня же, действительно, волнует только одно — как…

Но она ошибалась. Оставалось слишком много — если. И это должно было волновать ее куда больше.



В любом обществе, построенном на диктате и считающем своих граждан винтиками, Костя мог быть возведен в ранг узла государственной машины. Он был рожден, чтобы организовывать и руководить. Это было его профессией и призванием, его отличительной чертой, так же выделяющей его в общей массе, как нос — шевалье де Бержерака. Природа наделила его трудолюбием и пытливостью, но вполне могла ограничится одним талантом лидера. Возможно, не встреть он на своем пути Розенберга, не разберись в своих симпатиях и антипатиях, он стал бы одним из тех боссов, что лениво покачивают рукой, приветствуя народ, с трибун во время демонстраций и из бронированных автомобилей. Но судьба распорядилась по другому, и он был рад этому. Он по-прежнему стремился к власти, прекрасно понимая, что «кухонным бунтарем» быть не сможет. Он был не одинок в своем стремлении, рядом с ним, как лосось на нерест, к верховьям реки, к истокам власти рвались молодые, неглупые ребята, отлично знающие, с какой стороны у бутерброда масло.

Для них, породистых и беспородных, в конце пути, стояли черные и белые «Волги», «Чайки», «ЗИМы», просторные государственные квартиры, дачи, партийные санатории, секретарши с пышными развратными губами, превосходная жратва и тихая обеспеченная старость. На обочинах предназначенных им дорог, склонялись в поклонах разнокалиберные холуи, под ноги стелились красные ковровые дорожки. И висел, над этими дорогами, очаровательный, возбуждающий похоть и аппетит запах. Запах настоящей власти.

В любой стране прекрасно быть богатым, но в этой — главное иметь «свой» народ, или «иметь» свой народ. Быть царьком — в колхозе, районе, городе, области. Если ты удачлив и готов на все — то бери выше — в республике, стране. На одной шестой части света этих царьков было, как тараканов на коммунальной кухне, и у каждого такого царька — в кармане, в ящике письменного стола, под стопкой накрахмаленных простыней в шкафу, в сейфе кабинета — лежала маленькая красная книжечка, членский билет КПСС.

В той же КПСС были миллионы тех, кого они называли «наш народ» — шахтеров, металлургов, инженеров, колхозников. И они хранили у сердца, как их и учили, заветный партбилет. Но его наличие, для получения власти было необходимым, но не достаточным условием.

Именно они, простые коммунисты, составляли платформу, на которой возлегал коммунистический монстр. Их взносы, их рабский труд — кровью текли в его жилах. Они были компостом, на котором всходили ростки коммунистической аристократии. Остальные жители счастливой страны не годились даже на компост.

Это было гениальным методом подчинения — без членства в самой великой на свете партии, никто не мог занять руководящий пост, а, заняв его, уже с билетом в кармане, был подконтролен ближайшему «царьку», и всем, кто стоял над ним. Принцип демократического централизма действовал безотказно.

Коммунистов не судили. Предварительно, зачастую без всякой причины (это, правда, выяснялось в последствии), столь дорогой пролетарскому сердцу, кусочек красного дерматина отбирался, и самый справедливый в мире суд приговаривал к различным срокам заключения, не коммуниста Петрова, а просто Петрова, не коммуниста Иванова, а просто Иванова. Товарищи по партии всегда разбирались в его вражеской сути раньше, чем следственные органы.

Для вступления в передовой отряд рабочего класса требовали рекомендаций от двух других членов ленинской гвардии, чтобы было с кого спросить в случае чего, и установили негласные квоты — по социальному и национальному признаку. На четырех рабочих — один представитель «гнилой» интеллигенции, евреев — как можно меньше, но без дискриминации, в каждой ячейке нужен «свой еврей». Вопрос о цыганах на повестке дня не стоял, а малые народы Севера — те, просто гордо спивались под неусыпной заботой партийных организаций оленеводческих колхозов.

Искусство: живопись, музыка, кино и театр — должны были быть и были партийными. Телевидение и газеты — рупором партии. Страна неуклюже ворочалась под кумачовой коростой. Бездетный уродец-головастик, друг детей, создатель общества чистых тарелок — стал общим дедушкой Лениным. Фискал Павлик Морозов — пионером-героем. Черное — стало белым, белое — черным. Это было царство абсурда — мечта Кафки, но в этом царстве жили более четверти миллиарда живых людей, наделенных человеческими качествами, душой, да и просто совестью, наконец.

Они хотели жить, любить, рожать детей, как все существа, наделенные и не наделённые разумом, на этой планете.

Но еще, некоторые из них, хотели власти…

Из их рядов и приходили новые творцы абсурда, творили новые подлости и безумства, создавая условный, вывернутый наизнанку рай для себя, в отдельно взятой стране.

Костя перешел на работу в райком партии, инструктором по идеологической и общественной работе, одновременно с уходом Дианы на преддипломную практику и дипломирование.

Его новая начальница, первый секретарь райкома КПСС, дама без возраста, с лицом идола с острова Пасхи, приняла Краснова благосклонно, пожелала успехов на новом поприще, и Костя оказался в тесном кабинетике на первом этаже кирпичной коробки.

Сразу после его ухода из Университета, прямо во время фестиваля городских команд, разогнали КВН. Причем не только в его «альма матер», а во всех ВУЗах города. Краснов посетил тризну, устроенную его бывшими подопечными, и с трудом удержался от желания напиться до полусмерти. Он хорошо знал о полученной на местах перед смертью Андропова, инструкции по ужесточению идеологической работы, и, в душе, был рад, что у ребят не будет возможности наговорить лишнего. Генсек умер, но инструкция еще действовала. Он много работал, и единственной его отдушиной, человеком, наедине с которым он становился самим собой, была Диана. Они еще не стали любовниками, Краснов сам не понимал — почему, но их общение, лицом к лицу, по телефону — не имело значения — как, было наркотиком для них обоих.

Забылись неудачные первые встречи. Она, нет, они оба стали другими, приспособились друг к другу, отказавшись от амбиций и манерностей. Они сняли маски, и все оказалось гораздо проще и лучше, чем предполагалось.

Вначале, он думал, что это просто влечение. Его просто тянуло к этой маленькой ломаке, тянуло впиться в нее, зажать ей рот поцелуем, почувствовать ее дрожь, взять ее грубо и властно, как победитель на улицах покоренного города берет вражескую жену — как законную добычу.

Наверное, это как-то отразилось на его лице, в тот, первый вечер. Костя видел испуг, на мгновение появившийся в ее глазах, и загнал эту мысль в самый дальний угол своего сознания. Внезапная ярость Дианы рассмешила и удивила его — видимых причин для вспышки он не давал, а ее уход, почему-то, очень огорчил, и он решил встретиться с ней еще раз. Просто, чтобы разобраться, чем она привлекла его в первый момент.

То же волнение он почувствовал и во второй раз. И в третий. Это было вне его понимания — ведь он так он гордился своей способностью владеть эмоциями. Но это было прекрасно, потому, что он никогда до того не чувствовал ничего подобного.

Да, она не глупа, образованна, хороша собой, не испорчена окружением. Наивна, как ребенок во многих вопросах, избалована и совершенно не приспособлена к жизни, но какое это все имеет значение, если она — это она? Его привлекало не внешнее, а что-то другое, что было невидимо под оболочкой, и он боялся нарушить возникший между ними хрупкий мостик, избегал близости тел и вел себя, как престарелая девственница, оказавшаяся в одной казарме со спящими солдатами.

Факт остается фактом — он хотел ее и боялся, что потеряет это восхитительное чувство тревоги и нежности, испытываемое им, и то, тщательно скрываемое, жгучее желание обладать. Страх перед потерей одолевал основной инстинкт мужчины.

Он понял, что может быть нерешительным, а это было очень серьезно — по сию пору он и не догадывался о таком своем качестве. Но долго подобное положение вещей сохраняться не могло. Они не были друзьями будучи ими, они вели себя, как любовники — хотя ими не были. И, значит, все уже решено за них. Кем? Этого Костя не знал. Богом? Судьбой? Решал, в данном случае, не он. Но он был согласен с этим решением.

Он ждал ее недалеко от школы, где она проходила практику. Улицы были покрыты грязным снегом, который громоздился сугробами по краям тротуаров. На проезжей части, автомобили превратили его в коричневую, густую жижу и вечерний морозец прихватывал ее сверху блестящей ледяной корочкой. Было ветрено. Прохожие кутались в воротники, прикрывали шарфами покрасневшие носы, и, невольно, ускоряли шаг, спеша попасть домой.

Свет фонарей казался мутным, болезненно желтым. По бульвару проносились переполненные трамваи, оставляя за собой хвосты белой снежной пыли.

— А вот и я? Ты замерз или еще не успел? Привет!

Она походила на школьницу, со своим портфелем-папкой, пуховым платком на волосах, и снежинками — на челке и ресницах.

— Еще не успел. Я жду только пять минут. Привет, Ди! Как успехи?

Они перешли через дорогу, и вышли на бульвар.

— Какие успехи? По-моему, для учительской работы я не гожусь. Во-первых, они меня, как учителя, не воспринимают…

— Я их понимаю.

— Перестань говорить пошлости.

— Это не пошлости, а чистая правда. Ну, кто может тебя воспринимать, как учителя? Тебе на вид не больше шестнадцати…

— Сколько, сколько?

— Вру. Лет четырнадцать…

— Ах ты старый, лживый негодяй.

— Согласен. Старый. Но правдивый. Я бы и сам только и делал бы, что пялился на твои ноги во время урока.

— Ты что, пялился на ноги учительниц?

— Никогда. Только на ноги практиканток. Лет с двенадцати, если точно помню… А твоим архаровцам — пятнадцать. Могу представить себе, о чем они думают.

— Значит, сам об этом думал?

— Хм. Теперь я понимаю, что им надо было носить юбки подлиннее, тогда у меня было бы меньше пробелов в образовании. Впрочем, если рассматривать это, как педагогический прием для удержания внимания аудитории…

Они оба рассмеялись.

— Нет, правда, Костя, я так не могу. Они на меня смотрят во все глаза, ничего не соображают и совершенно ничего не знают. Девятый, десятый класс не могут сказать, как их зовут по-английски, двух слов не свяжут. А спортсмены из спецкласса? Жуть! Длинные, как дядя Степа. Я одному говорю:

— Встаньте, пожалуйста, когда я называю вашу фамилию.

А он мне басом:

— Диана Сергеевна, может лучше не надо.

— Надо, — говорю, — так принято.

Ну, он и встал. У меня чуть шея не сломалась.

— Лучше — сядьте.

Класс смеется — я ему по пуп. А он опять басом:

— Я же говорил — не надо.

И никто — ни слова по-английски.

— Не удивляюсь. Им это ни к чему.

— Когда сообразят, что им это нужно, будет поздно.

— Я думаю, что если и сообразят, то немногие. Так что, не переживай, Ди. Я тоже в школе особо языком не интересовался, а потом сам корячился и выучил, как видишь.

— То-то у тебя произношение, как у безграмотного индуса.

— Протест.

— Не принимается. Ты говоришь, как варвар.

— Я рад, что, вообще, говорю. Кстати, мисс, хочу вам напомнить, что я простой парень из маленького провинциального городка и обязан изъясняться на ломаном украинском, ломаном русском и на совершенном русском матерном. Остальное — сверх программы.

— Ладно. Не задирай нос. Я и так знаю, что ты отдаленный потомок Ломоносова.

Они дошли до площади. Ветер усиливался. Она тесно прижалась к нему, крепко ухватившись за локоть.

— Костя, я замерзаю.

— Ты женщина южная, нежная…

— Знаю. Поэтому южная женщина сейчас упадет замертво.

— Не успеет. Сейчас что-нибудь придумаем. Так, сворачиваем влево и быстренько-быстренько… Мадам, я приглашаю вас к себе. Партия и комсомол выделили мне двухкомнатную квартиру еще год назад, за особые заслуги, разумеется…

— Ты приглашаешь меня в гости? Вот уж не думала, что дождусь…

— Так ты, оказывается, ждала? Кстати, у тебя я тоже в гостях ни разу не был, так что квиты. Зато мы были во всех кафе в городе.

— Неужели во всех? — рассмеялась она.

— Ну, почти. Может быть, на окраинах осталась парочка, куда нас не заносило…

— Значит, если бы эти кафешки были не на окраине, ты бы меня и не пригласил…

— Мадам!? — возмутился Краснов.

— Пока еще — мадемуазель.

— Не купить ли нам бутылочку шампанского?..

— Скажу честно, хоть может даме это не к лицу, но я окоченела, как лесоруб, и хочу кофе с коньяком. Или просто коньяк, а потом горячий кофе. Нет, можно так, сначала горячий кофе, потом коньяк с лимоном, потом опять кофе…

— Но с коньяком, потом коньяк без кофе, — продолжал он со смехом, — полчасика по такой программе и ты точно будешь, как лесоруб, только, как пьяный лесоруб.

— Это лучше, — сказала Диана, прикрывая нос варежкой, — господи, я чувствую себя, как кусок мяса в испарителе. Ну, скоро мы придем?

Они вышли на Набережную, и ветер дунул с новой силой. Невольно, они перешли на бег, и влетели в подъезд Костиного дома, как пуля.

— Вызывай быстрее лифт, — попросила Диана, — шампанского он хотел. — Ты, Краснов, морозоустойчивый. Тебя на БАМ надо отправить.

— Лучше не надо. — Он распахнул перед ней дверь старого лифта, стены которого были исцарапаны и покрыты такой росписью, что аборигены пустыни Наска при взгляде на них покраснели бы от стыда.

— На надписи не смотреть, — предупредил он.

Для того чтобы не смотреть, надо было закрыть глаза. Но лучше было бы и не дышать. Судя по запаху, в этом лифте справили нужду все собаки, кошки и дети, обитавшие в ближайших двух кварталах.

— Пардон, мадемуазель. — Сказал Костя. — Придется потерпеть. Пешком тоже проблематично — восьмой этаж. И на лестнице тоже можно вступить в подарок.

— М-да. — сказала Диана, прикрывая нос, — Сильное первое впечатление. Ты знаешь, мне начинает нравиться идея с кафе на окраине.

Лифт лязгнул и остановился.

Костя занимал маленькую двухкомнатную квартиру, с крошечной кухней и неожиданно большой прихожей. Достоинств в ней было больше, чем недостатков, во всяком случае, для Краснова, впервые в жизни получившего собственный угол. После десятка лет жизни в общежитиях — это было просто раем. Квартира попала в фонды горкома после того, как ее покинула тихая еврейская семья, выехавшая на постоянное место жительства в США. Были они, наверное, из числа бедных эмигрантов, а может, сидели «в отказе» пару лет. Некогда опрятная, чистая квартира была запущена. Чувствовалось, что у отъезжавших просто до всего не доходили руки.

Получив ордер, Краснов содрал со стен обои, размыл потолки (оставил в целости только кафель в туалете, в ванной и еще на одной стене в кухне), приволок циклевочную машину и добела отчистил паркет. Через неделю — квартиру было не узнать. Но вопрос с мебелью оставался открытым. Особых сбережений у Кости не было. Он ежемесячно отправлял тридцать пять рублей матери, а на его зарплату особо шиковать было невозможно. Рассчитав, что его финансов на обстановку не хватает, Краснов решил действовать поэтапно. За семьсот шестьдесят четыре рубля, в рассрочку и по знакомству, была куплена чешская гостиная. За шестнадцать с мелочью миниатюрный, как японка, кухонный столик и четыре табуретки. За девять рублей в комиссионке найден вполне приличный кухонный шкафчик для посуды. Пустые кастрюли Костя держал в духовке, так как печь не умел.

Таким образом, одна комната была обставлена полностью, на кухне уже с трудом можно было повернуться после покупки холодильника, а вторая комната была пустой, только в углу Костя держал списанный сейф, в котором хранил книги, перешедшие в наследство от старика Розенберга. По вполне понятным причинам им не было места на книжных полках.

Кроме мебели и книг, были в комнате телевизор и радиоприемник ВЭФ. За стеклами в книжном шкафу стояли старые семейные фотографии. Окно и балконная дверь были занавешены дешевым тюлем, а на кухне — неожиданно яркими ситцевыми шторками («Наверное, мать прислала», — подумала Диана). В мойке, как ни странно, не было грязной посуды. Даже чайник выглядел вполне достойно. Такой приличный эмалированный чайник, даже не очень закопчённый.

— Скажи честно, ты готовился?

— В каком смысле? — спросил Костя.

— К моему приходу. Ну, убирал, мыл, начищал?

— Ди, — сказал он. — Я, конечно, готовился, но ты забываешь, что с детства я жил в общежитии. Вернее, с ранней юности. Это привычка.

— М-да… — протянула она разочарованно. — А я уже решила, что это для меня…

Костя уже открывал коньяк.

— Ты садись. Если хочешь, давай чуток насвинячим. Я это сделаю специально для тебя, с особым удовольствием.

Диана устроилась в большом кресле, рядом с горячей батареей, уперлась в нее ступнями и почувствовала, что начинает согреваться.

— И кофе… — жалобно попросила она. — Полцарства за большую-большую чашку горячего кофе.

— Слушаюсь, мадемуазель. — Отозвался он с кухни. — Не желаете ли чего откушать?

— Костя, ты с ума сошел! На мне еще минимум три лишних килограмма, а то и все четыре.

— Да? Ты серьезно? Должен сказать, что они довольно удачно на тебе расположены.

— Глупости! Никто не любит толстых женщин!

— Глупости! — сказал Костя, внося поднос с бутербродами и бутылкой коньяка. — Девяносто пять процентов мужчин любят толстых женщин. А остальные пять — тоже любят толстых женщин, но тщательно это скрывают. Так, сейчас принесу лимон…

— А я помою руки… Где у вас тут моют руки, сударь?

— Выйди в коридор — не заблудишься. Справа не то, что тебе нужно, а слева — то.

— Откуда ты знаешь, что мне нужно?

— Ну, тогда и справа, и слева — то, что нужно. Кстати, полотенца чистые.

— Значит, таки готовился принимать гостей, обманщик?! — крикнула она из ванной.

— Каюсь!

— Принимается!

Проходя обратно в комнату, она увидела в прихожей телефон с длинным проводом и, почему-то, с волнением подумала, что во время их ночных разговоров, а болтали они иногда до поздней ночи, он говорил с ней уже лежа на диване. Эта мысль подействовала на нее возбуждающе и она, усмехнувшись про себя, решила, что если так и дальше пойдет, придется просто спасаться бегством. Совершенно без повода, если конечно не считать поводом ее приход в холостяцкую квартиру, в ней опять появилось что-то, напоминающее сжатую пружину. Конечно, она понимала, что насилия с его стороны просто глупо ожидать (о чем это вы, мадемуазель? Что за странные мыслишки приходят к вам в голову? Кто в этой комнате подумал о насилии?) , но эта внутренняя напряженность… Он был напряжен, так же, как и она… Точно! Интересно, можно ли его спровоцировать? (на что, мадемуазель? Вас-то уже и провоцировать не надо! Что бы подумала ваша мама, если бы она могла читать мысли? Мысли то у вас, как у мадам, мадемуазель, честное благородное слово. И это еще мягко сказано! Насилие… Чушь! Вас просто невозможно изнасиловать — вы не будете сопротивляться).

Стоп, сказала себе Диана. Это еще, что за штучки. Точно, Маруська возомнила. Он и целовал-то меня только в щеку. Так что — без глупостей. Тоже мне — Клеопатра. (Сейчас выпьешь коньяку и запоешь по-другому). Пошлая распущенная девчонка!

Костя налил в рюмки золотистый коньяк и передал одну Диане.

— За что пьем? — спросила она, устраиваясь по удобнее.

Костя пожал плечами.

— Давай, просто выпьем за этот вечер. За тебя. За то, что мы с тобой сидим здесь, в тепле, а за окнами уже вьюга. — Он внимательно посмотрел на нее. — Выпьем за то, чтобы в нашей жизни не было одиноких вечеров. Прозит!

Они соприкоснулись рюмками, тихо звякнул хрусталь.

— Прозит!

Коньяк был крепким, и у Дианы из глаз брызнули слезы.

— Ой! — вскрикнула она.

— Лимон! Лимон бери! — посоветовал Костя. — Он с сахаром!

От лимона стало легче, а от коньяка теплее.

— Теперь поешь, — приказал Краснов. — Пить ты не умеешь, и на голодный желудок будешь буянить. Колбаса хорошая. — Он усмехнулся, кривовато. — Специальная партийная колбаса.

Диана решила не ломаться и впилась зубами в удивительно вкусный, после коньяка и лимона, бутерброд. На кухне забурчал чайник. Диана представила себе белую струю пара, бьющую вверх, подпрыгивающую горячую крышку, и окончательно согрелась.

Костя принес горячий кофе, и, некоторое время, они ели молча, бросая друг на друга украдкой настороженные взгляды.

(Мадемуазель, да он вас боится! М-да… Веселое положеньице… Он вас, вы его… Ну, с вами-то все понятно, а он — мягко говоря — странный факт. Не хотите ли сказать, что он — девственник!? Вот уж, точно, будет не до смеха!)

— Ди! — сказал он улыбаясь. — Давай, я сразу поставлю точки над "i". Расслабься, я клянусь, что не буду до тебя дотрагиваться, пока ты сама этого не захочешь. Держишься ты, конечно, героем, но, по-моему, трусишь, как заяц.

(Браво! Он ждет, что ты прыгнешь ему на колени!)

— С чего ты взял? — она проявила выдержку и не подавилась от неожиданности. — Я что, выгляжу как-то не так?

— Выглядишь ты превосходно. Очень румяная. Но боишься. А мне не хотелось бы, чтобы ты меня боялась.

— Ну, вот что, Краснов, могу тебя заверить, что на сексуального психопата ты не похож.

— Согласен. Для того чтобы относиться к тебе, как очаровательной женщине, вовсе не надо быть сексуальным психопатом. Достаточно просто быть мужчиной.

— Опять читаешь мне лекции?

— Вот уж нет, Ди! Просто хочу, чтобы ты знала: вне зависимости оттого, что я думаю и о чем думаю, все зависит только от тебя.

— Интересно, а о чем ты думаешь!?

(Мадемуазель, это — провокация!)

— Я думаю, — сказал он, и Диана увидела в глубине его глаз тот же отблеск, тот же клубящийся черный дым, что и во время их первой встречи. — Я думаю о том, какой у тебя нежный рот. Яркий и нежный. Как хорошо было бы коснуться его губами. Вначале чуть-чуть. Потом поцеловать его, а когда он чуть приоткроется, и я услышу твое дыхание и почувствую твой горячий, быстрый язык… Продолжать?

(М-да, мадемуазель… Похоже, мне уже не долго вас так называть. Ну, чего ты молчишь, тебя же спрашивают?)

— Если тебе интересно, то, как понимаешь, я знаю что такое целоваться.

— Я догадываюсь. Но это только малая часть того, о чем я думаю. Мне продолжать?

(Ну? Решайся! Имей только в виду — это пока только разговоры. Вдруг он тебя действительно пальцем не тронет, без твоего разрешения, трусиха!?)

— Мне даже интересно.

— Вот и прекрасно. Потом я поцелую твою шею, чуть ниже розового хитрого ушка и ты услышишь мое дыхание, а не мой голос. Оно будет теплым, и это тепло пойдет по твоим плечам, спустится на грудь и в живот. Глаза твои прикроются…

(Ого! Похоже, мадам, простите, мадемуазель, что это тепло уже начало спускаться и без поцелуев. Вы рискуете и вам, кажется, это по нраву!)

— … а я начну целовать твои плечи, ямку у основания шеи, ключицы. Сгибы твоих рук…

— Ты смотришь на меня, как кролик на удава, — сказала она. — Ну, хорошо убедил… Я действительно боюсь.

— Не надо. Не надо бояться, — сказал он. — Во-первых, я тебе обещал. Во-вторых, ничего страшного в этом нет.

— Я боюсь не тебя и не того, что все равно, рано или поздно, произойдет. Я боюсь себя.

— А вот этого, Ди, делать не нужно никогда. Бояться себя, своих чувств, своих эмоций. Неужели, ты не веришь сама себе?

— Перестань. — Она внезапно разозлилась. — Если бы я не боялась своих эмоций, я бы уже давно и ничего не боялась. Ты просто рассуждаешь, как мужчина.

— Ну, так я, действительно, не девочка! — улыбнулся он. — Но, поверь, прекрасно понимаю, что такое быть молодой привлекательной девушкой. Ди, не злись! Я действительно догадываюсь, что вы, женщины, в этом плане совершенно на нас не похожи, и рад, что ты не всеядна. Я вовсе не хотел тебя обидеть и не смеюсь над тобой. В конце концов, каждый решает это для себя, и без ошибок не обходится. Извини, что я заговорил об этом.

— Да. — Сказала она решительно. — Наверное, ты зря заговорил об этом, но если уж мы начали говорить, давай закончим. Я не стыжусь того, что я такая, как есть. Мне нравиться, что мужчины обращают на меня внимание. Мне нравиться, что они меня хотят. Я так устроена. Я — женщина. И никогда не смогу думать и чувствовать иначе. Я хочу любви. Сейчас, когда ты так говорил обо мне, мне было очень приятно тебя слушать. И ты прав — я боялась. И сейчас боюсь. Знаю, что надо относится к этому проще, но не могу. Это как войти в темную комнату. Тебе странно это слышать?

— Нет. Просто я знаю, что войти в темную комнату легче, если ты уверен в том, кто идет рядом с тобой. А ты еще этого не знаешь.

Она махнула рукой.

— Женский роман у нас, а не разговор. Прости, Костя, я дура, что его начала. Принято?

— Нет. Ты не дура. И извиняться нечего. У нас с тобой прекрасный вечер, нам тепло, мы вместе, а на все остальное — наплевать. Все равно, Ди, самые главные в жизни проблемы — это твои и близких тебе людей. Их надо решать в первую очередь.

— Ты закоренелый эгоист. — Она улыбнулась. — А как же судьбы мира?

Что с того, что ей хотелось разреветься?

— А нет никаких судеб мира, Ди. Есть миллиарды людских судеб. Твоя, моя, твоих родителей, моей матери. Это и есть мир. Нужно просто не делать зла, и не жить за чужой счет.

— Это ты сам придумал?

— Нет. Это придумал один тридцатитрехлетний еврей чуть меньше двух тысяч лет назад.

— Да. Но за это его распяли…

— Распяли. — Согласился Костя. — Но с тех пор, почему-то, никто не выдумал другого рецепта, чтобы жить в согласии со своей совестью. Ты знаешь, Ди, — он подошел к балкону и, отодвинув занавески, посмотрел на кружащий за окнами снег. — Я понял, что скажу тебе это сегодня. Я хочу, чтобы ты была счастлива и всегда была рядом со мной. Ты близкий мне человек и я хочу заботиться о тебе. Я хочу, чтобы ты родила нам ребенка. Двух. Трех. Сколько захочешь. Я хочу, чтобы мы были вместе.

Она молчала. Ей признавались в любви еще в первом классе, а он не сказал «Я люблю тебя». Он не сказал само слово — «люблю». Он словно избегал его. Но он сказал все, что в нем содержится — раскрыл его смысл. Быть рядом, заботиться друг о друге, быть счастливыми, рожать детей. Но ей хотелось услышать это истертое, затасканное, банальное «люблю», ведь это слово было, когда еще ничего не было.

Из него возник мир.

— Я люблю тебя, Ди. — Сказал он, отвечая на ее мысли. — Наверное, это было надо сказать в первую очередь. Я люблю тебя.

— Да, милый. — Она говорила тихо. — И больше ничего не надо было говорить.

— Я все испортил, да?

— Нет. Ты все исправил, глупый. Я тоже люблю тебя. Но девушке нельзя говорить об этом первой.

Он сел в кресло напротив нее и их взгляды встретились.

— По законам жанра ты должен сейчас сказать, что никому до меня этого не говорил.

— Я никому до тебя этого не говорил.

— Это, конечно, не правда, но мне почему-то хочется поверить.

— Ди, это правда. Я прекрасно обходился без этого.

— Тогда — я тебе верю.

— Ты веришь, потому что это правда.

— Я верю, потому, что хочу верить. Это не играет никакой роли, Костя. Я тебе верю.

Они опять замолчали.

— По законам жанра ты должен меня целовать уже пять минут назад.

— Это будет не просто поцелуй.

— Я знаю. Ты уже рассказывал.

— И ты меня уже не боишься?

— Я тебя никогда и не боялась. Я боялась себя.

— А теперь?

— Теперь — нет.

Он прикоснулся к ее губам чуть-чуть, нежно, как обещал. Они на мгновение замерли, словно перед тем, как броситься в ледяную воду, и Диана услышала в тишине гулкие удары своего сердца.

А дальше… Дальше она забыла о страхе, и ничего не слышала, кроме своего и его дыхания. Он был так мучительно нетороплив.

Это было лучше, чем все, о чем она мечтала. Его губы, руки делали именно то, что хотелось ей в ее девичьих снах, переполненных током горячей, пульсирующей крови. Как долго она ждала, как много теряла…

Он оторвался от нее, и они посмотрели друг на друга мутными от желания глазами.

— Милый… — сказала она. — Если я скажу, что меня еще никто так не целовал, ты мне поверишь?

— Это, конечно, неправда, но мне почему-то хочется верить.

— Но это правда. Хотя я не могу сказать, что прекрасно обходилась без этого.

— Вот теперь я тебе верю.

Они рассмеялись.

— Я пойду в ванную, а ты постели постель.

— Хорошо. Полотенца чистые.

— Ты это уже говорил.

— Да?

— Ты ведь знал, что этим сегодня кончится?

— Этим все начнется.

— Я верю, потому что хочу верить.

— Ты веришь потому, что знаешь, что это правда.

Она стояла под струями теплой воды и наслаждалась ожиданием. Это было восхитительно — знать, что через несколько минут тебя обнимут теплые нежные руки, то сегодня вечером рядом с тобой будет любимый человек. Это чудо. Еще год назад она не знала его, никогда не видела. А сегодня — ближе его у нее никого нет. И, даст Бог, она уже не будет одинока. Она не боялась показаться неопытной, разве это имеет значение? Разве что-нибудь имеет значение, когда происходит Чудо?

Диана вышла из ванной и скользнула под легкое одеяло, всей кожей ощущая свежесть накрахмаленных простыней. Она всегда любила спать обнаженной, но сейчас воспринимала свою наготу по-другому. Это было женское ощущение. Он никогда не видел ее тела и сейчас увидит впервые. Повинуясь порыву, она убрала одеяло и забросила руки за голову. Ей хотелось, что бы он увидел ее, когда войдет.

Бра освещало комнату не равномерно и кровать в изножье тонуло в сумерках, темнота затаилась в углах и за окнами.

— Словно покрытый снегом остров, — подумала Диана, — и на этом острове мы вдвоем.


Они лежали крепко прижавшись друг к другу. Переплетясь ногами и не размыкая объятий.

— Я счастлива, — сказала Диана, — что у нас это случилось. Я счастлива, что ты мой первый мужчина, я счастлива, что было так хорошо. И просто потому, что ты есть.

— Я не сделал тебе больно?

— Нет. Я почти ничего не почувствовала. Но мы испачкали кровью твое белье.

— Ерунда. Так, маленькое пятнышко.

— И не только кровью. В комнате просто пахнет сексом.

Она тихонько рассмеялась.

— Мне нравится этот запах. Мне нравишься ты. Мне очень понравилось то, что мы с тобой делали.

— Я обещаю тебе, что будет еще лучше.

— Ты врешь. Лучше не бывает.

— Бывает, Ди. Для нас с тобой каждый раз будет еще лучше. Я люблю тебя.

— Я люблю тебя тоже. Мне кажется, что я летала. У меня совсем нет сил.

— Ты останешься у меня сегодня?

— Надо позвонить маме.

— Ты останешься у меня завтра?

— Да. Но мама будет ужасно огорчена.

— Чем?

— Моим поведением. И папа тоже.

— Может быть, они будут за тебя рады. Давай завтра я с ними познакомлюсь.

Она засыпала.

— Милый, у меня нет сил. Я не в том состоянии, чтобы думать о завтрашнем дне. Я хочу думать только о сегодня. Который час?

— Восемь пятнадцать.

— Разбуди меня через час, милый.

Через час она позвонила домой и сказала, что ночует у подруги.

Через неделю переехала к нему.

Через месяц они стали мужем и женой, а к концу года на свет появился Марк Константинович Краснов. Горластый, толстощекий малыш с живыми, как ртуть глазами. Родители были молоды и счастливы. Жизнь была прекрасна. Впереди был новый, 1986 год. Год больших перемен.

Часть 2

День казался бесконечным. Диана чувствовала себя постаревшей на добрый десяток лет.

Солнце падало за лес, еще отсверкивая на речной глади, но свет его уже стал нежно золотистым, и в нем появились первые красноватые блики. Ветер перед закатом словно умирал — у него не было сил тревожить тяжелые кроны сосен, и он трогал ветви совсем тихо, лишь шевеля длинные, плотные на ощупь, иглы.

Чуть дальше, в чаще, темнота уже успела упасть на землю, покрытую толстым слоем осыпавшейся хвои. Лучи солнца сюда не проникали, запах подопрелых сосновых игл стелился над самой почвой, пряный и тяжелый. Это был первобытный лес, сохраненный военными, как заповедник. 200 тысяч гектаров чащи, болот, озер, лесных речушек, буйных кустарников отводились для охоты генералитета, для вельможных забав которого был выстроен охотничий домик и несколько легких коттеджей.

В этих местах было несчетное множество кабанов, оленей, лисиц и прочей живности, озера полны жирными ленивыми карасями, а осенью, хвойный ковер приподнимали крепкие, яркие головки грибов. Удивительней всего, что в лесных озерах, тихих и мрачных, прижился лотос, настоящий лотос — и в июле — августе Княгиня, Три Собаки и Кабанье укрывались, потрясающим воображение, розово-перламутровым ковром.

В лес было страшно заходить и зимой, и летом — так величественен, могуч и дик он был. А по ночам, он казался особо таинственным и злым, и пах, как зверь в засаде — мускусом, страхом и свежим острым запахом опасности.

Лукьяненко и компания, как она и предполагала, расположились внизу. Один из охранников хозяйничал на кухне: звенела посуда, посвистывал на плите чайник. Они явно осваивались, но говорили, по-прежнему, мало, обменивались одиночными репликами, короткими фразами — ну, точно киногерои. В общем, следили за имиджем и старались не выходить из образа.

Диана не могла не отметить определенного рода наигрыш в их поведении, но уже не иронизировала, внутренне, по этому поводу. Они исполняли роль «крутых парней», а, значит, были ими. Желания проверить — действительно ли они вжились в роль, у Дианы не возникало, а при виде Лукьяненко она испытывала теперь такие приступы омерзения, что даже страх не шел с ними ни в какое сравнение.

Она воспользовалась тем, что Марик прилип к телевизору, а Дашка вытащила из шкафа домик Барби, и занялась уборкой. А, на самом деле, подбором вещей, которые могли бы понадобиться ей ночью.

Бейсбольные биты — большая и маленькая, стояли в стенном шкафу, среди одежды и игрушек Марка. Маленькую, легкую, Диана оставила на месте, а большую перенесла в стенной шкаф спальни, поставив ее за дверцы. Среди игрушек на полу Диана нашла мощный, тонкий, как палочка, фонарик «Филипс» и упаковку батареек.

В Костиной тумбочке лежали две зажигалки и запечатанная пачка сигарет, швейцарский армейский нож с немыслимым количеством лезвий и приспособлений, несколько блокнотов, ручки и упаковка «Алко-Зельцера». В Динину черную ветровку перекочевала свежезаправленная «Зиппо», пачка сигарет, нож, фонарик и, после короткого раздумья, Дашкина скакалка.

Нож «Самурай» с длинным тонким лезвием, похожий на кинжал, Диана незаметно принесла с кухни еще днем и расположила на верхней части лутки дверей спальни, на небольшой полочке, образованной наличниками.

Балконная дверь из спальни на веранду открывалась легко, без скрипа — замки и петли было под бронзу или бронзовые, с хорошими подшипниками — не чета хлипким отечественным, и Диана мысленно поблагодарила бывшего хозяина дома, за его стремление жить «по — богатому».

Закрыв за собой двери спальни, Диана примерилась к бите — тяжелая палка со свистом вспарывала воздух и была грозным оружием даже в ее слабых руках. Если обмотать ее полотенцем — свиста не будет и удар будет не слышен. При этой мысли Диана сглотнула подступившую тошноту, и поставила биту обратно в шкаф.

В конце концов, она может и не убить его, а только ранить, оглушить, покалечить. Вон, какие они — крепкие. И, вообще, пока об этом лучше не задумываться. Если она оглушит часового, то можно будет забрать пистолет. Штуку для нее малопонятную, только в кино виденную. Она плохо понимала разницу между револьверами и пистолетами и один раз в жизни стреляла из мелкокалиберного ружья. Если к ней в руки и попадет пистолет, то толку от него будет мало. В кино так лихо передергивают затворы — это она себе представляла. Надо потянуть за пистолет сверху, он щелкнет и тогда надо жать на курок. Или нет, там надо еще что-то нажать или повернуть, какая-то кнопка, чтобы пистолет не выстрелил случайно. А где эта кнопка? Придется искать. Попасть она не попадет, а вот шума будет много. Хоть страху на них нагонит. М-да… Она не Джеймс Бонд, к сожалению.

Окончив с уборкой, Диана спустилась вниз и прошла в кухню, стараясь не смотреть на Лукьяненко и его головорезов.

Двое смотрели телевизор, Лелек занял пост в прихожей, а сам шеф читал книгу, которую достал из книжного шкафа. Мирный семейный вечер у камелька. Диана на скорую руку приготовила детям омлет, разлила по чашкам томатный сок, нарезала молочной колбасы. На десерт, из холодильника, достала по тетрапаковской упаковке вишневого сока и печенье.

Ей самой есть вовсе не хотелось, более того сама мысль о еде вызывала тошноту, и желудок судорожно сжимался. Может быть, от дневного удара в живот. А, может быть, от волнения, точно она не знала.

Несколько раз звонил телефон, но Лукьяненко трубку не поднимал, и звонки умолкали.

Один из охранников включил на щите внешнее освещение и вокруг дома, на подъездной дорожке и на лужайке, зажглись круглые шары фонарей, очертив границу непроглядной лесной темени мягким желтовато-белым светом.

Дети поели, и Диана снесла посуду вниз в кухню, навела порядок. Сделала бутерброды, чай и без слов отнесла их в гостиную. Лукьяненко проводил ее насмешливым, одобрительным взглядом и у Дины внутри все задрожало от бешенства. Дети возились с игрушками, на экране включенного телевизора разыгрывалось очередное воскресное шоу.

Диана посидела на диване, бездумно глядя на экран, достала из сумочки ключи от «Астры», переложила их в нагрудный карман ветровки, и снова уселась перед телевизором, подобрав ноги.

Не забыть дать Дашке перед сном таблетку транквилизатора. Укладывая сына, тихонько с ним поговорить. Он смелый мальчик, он все поймет и сделает, как надо. На секунду у Дины мелькнула мысль бежать с детьми до плотины, но она тут же отмела ее в сторону.

Дети пойдут одни, она даст им время удалиться на нужное расстояние и поднимет шум, уводя погоню за собой. Пока они будут ловить ее, Даша и Марик будут уже далеко, Лукьяненко и в голову не придет, что десятилетний мальчик и четырехлетняя кроха ночью переплыли реку, и, в кромешной мгле, бредут по лесу, к плотине. В начале они будут ловить ее, потом, если поймают, искать детей на этом берегу — это будет трудно ночью, а утром — уже поздно. Надо будет, чтобы Марик взял с собой арбалет, на всякий случай, если эта четверка окажется сообразительней, чем она предполагает.

Диана опять спустилась вниз и попросила у Лукьяненко разрешения спуститься в подвальное помещение, к холодильнику.

Он кивнул, но один из охранников пошел с ней и сверлил взглядом спину, пока она доставала продукты. Зайдя в кладовку, где они хранили старые коробки от игр и аппаратуры, она сразу же нашла коробку от арбалета. Три коротких, тяжелых стрелы лежали в ней и Диана благословила Костину педантичность и любовь к порядку. Она положила стрелы на дно небольшой коробки, закрыла сверху двумя упаковками йогуртов и другой снедью, а потом, под бдительным оком Зомби, поднялась в кухню.

Разложив все по полкам в холодильнике, она, пользуясь безнадзорностью, прикрепила стрелы пластырем на голень под джинсами и поднялась наверх. В спальне Диана отыскала кусок целлофана и, замотав в него «Филипс» со свежими батарейками, запечатала пакет пластырем, прихваченным на кухне. Теперь в фонарик вода не попадет, и Марк сможет им пользоваться на ночной тропинке.

Самое сложное — переправить детей на ту сторону реки. Дашка будет заторможена или, вообще, будет спать, а он должен проплыть почти тридцать метров. Большой риск. Значит, поплыву и я, решила Диана, правда пловец из меня, как из топора, я и днем через эту речку переплывать боюсь, но как-нибудь доберемся. Эврика! Диана бросилась к шкафу и достала с верхней полки, из самого угла, маленький круг для плавания и детский надувной жилетик. Дашка училась в нем плавать на море, в прошлом году и несколько раз купалась здесь. Как хорошо, что она вспомнила об этом. Они доплывут, буксируя дочку и пакет с одеждой. Потом Диана вернется обратно, оденется и, выждав время, угонит собственную машину с как можно большим шумом. Отличная мысль — порезать им шины! Может быть, она улизнет, если удача будет на ее стороне. Но только, если удача будет на ее стороне.



И Костя, и Диана понимали, что быть молодыми, здоровыми и бедными лучше, чем старыми, больными и богатыми. Но понимание этой сложной жизненной сентенции не закрывало дыры в семейном бюджете. Если бы не Костина специфическая работа им было бы совсем тяжело.

Диана дипломировалась с небольшим животиком, который тщательно скрывала. Она плохо переносила первые месяцы беременности и, по общему мнению, за короткий срок показала все дурное, что есть в характере на пять лет вперед.

Ее постоянно тошнило, кружилась голова, донимали запахи. Каждое утро она с ужасом искала на теле пигментные пятна и осматривала зубы. Костя относился к ней прекрасно — она принимала это разумом, но, все равно, настрадался он от ее вспышек в полной мере.

Она стала ревнива, хотя ее положение не мешало им заниматься любовью с небольшими предосторожностями, и все время терзала себя мыслями о том, что он может изменить ей теперь, когда она стала некрасивой и толстой.

— Ди! Ты говоришь глупости! Где, в каком месте ты толстая!? По тебе ничего не видно!

— Не видно! — она надувала губы, как капризный ребенок. — Я сегодня смотрела в зеркало — у меня огромный живот.

— Ди, ты полчаса, как беременна. Живот будет виден на четвертом месяце и то чуть-чуть…

— Просто ты не хочешь видеть! Ты, вообще, меня не замечаешь!

— Диана! Я тебя прошу, будь умницей. Я от тебя не отхожу. Ну, хочешь, идем, пройдемся… Прекрасная погода, тепло…

— Ну, и иди, если хочешь. Так и норовишь убежать.

— Диана, я же зову тебя прогуляться. Я сам не хочу…

— Видишь, ты не хочешь со мной гулять. Меня тошнит, я скоро буду уродиной…

На ее глазах выступали слезы. К Костиной чести, он ни разу не позволил себе сорваться, хотя Диана могла вывести и святого.

— Терпите, Костя, — говорила теща, когда они заходили в гости. — Я вижу, что вам сейчас не легко, но это у нас наследственное. Я была еще хуже, падала в обмороки, третировала мужа, рыдала и так, простите, ела, чтобы не сказать, жрала, что мне не успевали шить платья. При этом меня еще и тошнило, так что был полный букет. До самого последнего дня, заметьте. Так что желаю вам лучшего, дети. Говорят самые тяжелые — первые три месяца.

Теща словно в воду смотрела. На четвертый месяц Диана стала спокойной, перестала жаловаться на тошноту, похорошела, и в семье стало спокойно.

Косте нравился ее маленький выпуклый животик, и он часто, когда она спала, легонько трогал его, стараясь проникнуть сквозь тонкую розовую кожу и увидеть того, кто там рос.

Они решили не проходить обследование на «УЗИ» — кто родиться, тот родиться, но оба были уверены, что будет мальчик. На седьмом месяце, когда Диана уже с гордостью носила перед собой острый, словно пристегнутый, живот, они уже знали наверняка, что родится сын.

Хотя до родов было еще далеко, в семье царила атмосфера ожидания. Неизвестный малыш, сидящий в Диане, был непоседой и крутился, особенно вечером и ночью, как юла, награждая будущую маму пинками. Иногда он пинал и Костю (у них с Дианой вошло в привычку спать, тесно обнимая друг друга) и, неродившийся, пока еще, член семьи, бил твердой пяткой в папину спину.

В ноябре освободилось место Первого в горкоме комсомола, и Костя, о котором сразу вспомнили, с удовольствием оставил райком КПСС и его идолоподобную хозяйку.

Его приход на комсомольскую работу совпал со странными событиями, разворачивающимися в стране.

Уже несколько лет, с момента прихода к власти Горбачева, государственный корабль начал делать странные маневры по курсу следования. Привыкшие к четким указаниям сверху, местные бонзы пребывали в растерянности. Зуда реформаторов они не испытывали за всю свою счастливую жизнь, да и двадцатилетнее правление вельможного земляка действовало расслабляюще.

В Москве провозглашались новые лозунги, комментаторы на экране захлебывались слюной от энтузиазма, рассказывая о новых факторах успешного строительства светлого социалистического будущего — перестройке и ускорении. Костя, питавший вполне понятное недоверие к высокопоставленным реформаторам, воспринимал события с иронией. Они говорили об этом еще до рождения Марка, в то время, когда Диана ходила беременная и имела много времени для того, чтобы ближе познакомиться с истоками мировоззрения собственного мужа.

— Пессимист — это хорошо информированный оптимист, — говорил он, просматривая газеты за ужином (От этой привычки Диана его избавить не сумела). — Я, Ди, очень хорошо информирован. Больше, чем хотелось бы.

Диана была уже знакома с содержанием сейфа, стоящего в пустой комнате и прочла почти все. Но, наверное, ее женское восприятие было иным, чем у Веры Засулич. Поэтому, ужаснувшись, она осталась такой же безразличной к политике, какой и была всю свою предыдущую жизнь. Костя удивился ее реакции, но огорчен не был.

— Это к лучшему, — сказал он. — Двое раненых в одной семье — это уже перебор.

— Ты уж прости, милый, но я всегда знала, что плетью обуха не перешибешь.

— Народная мудрость.

— Да, народная мудрость. Сейчас ты скажешь, что народ имеет то правительство, которое заслуживает.

— Ах ты, маленькая, хитрая девчонка!

Она подошла сзади и обняла его за плечи.

— Костик, ты у меня мудрый, ты у меня хороший, ты мне нравишься такой, как есть.

— Намек понял. Ты тоже мне нравишься такая, как есть. Это хорошо?

— Это очень хорошо. Давай думать, что мы на необитаемом острове.

— Ди! Этот остров обитаем!

— Ну и бог с ними со всеми. — Она осторожно прижалась к его щеке щекой. — У меня есть ты и этого мне хватает.

— Я куплю тебе стопку женских романов…

— Купи, милый…

— Штук десять…

— Очень хорошо.

— Ты можешь вывихнуть себе челюсть от зевоты…

— Беременным нужен покой.

— Договорились. В субботу…

— Что в субботу? — она добралась до уголка его губ

— В субботу… — сказал он менее решительно.

— Мне что, ждать до субботы? Я умру с голода.

— Опомнись, беременная женщина!

— А если ты будешь очень осторожен…

— Ты так думаешь?

— И очень нежным…

— Хм.

— То зачем ты тогда говоришь о субботе?

— И действительно — зачем?

Когда они устали заниматься любовью и лежали в постели, влажные от пота, еще с неровным дыханием, все остальные проблемы казались далекими, как экватор. И тогда Диана впервые поняла, что любовь не только великая радость, но и убежище, которое люди дают друг другу. И может быть это самое надежное на свете убежище — тот необитаемый остров, о котором они говорили.


У Кости не было друзей, в обычном понимании этого слова. У Дины не было подруг. Но приятелей и приятельниц у них было превеликое множество. Диана, правда, по телефону, общалась с некоторыми из своих соучениц. В гости приходила Оля Кияшко, и все время поддевала Костю в свойственной ей фривольной манере.

Диана подозревала, что Кияшко вполне могла «положить глаз» и на ее мужа, просто так, из любопытства, но Оля была сдержана, как никогда и дальше невинных издевок не заходила. Себя она считала «крестной матерью» их брака и, в общем-то, была недалека от истины.

О своей личной жизни она отзывалась с иронией — последнее ее увлечение было усатым черноглазым грузином с анекдотическим именем Гиви, и проживало в Тбилиси. О своей работе не Гиви ничего Кияшко не говорил, но почти каждые выходные прилетал за ней и увозил ее то в Ялту, то в Сочи.

Диана, которая первое лето за много лет никуда не ездила, поинтересовалась:

— Ну и как там Сочи? — в ответ на что Оля махнула рукой.

— Как в анекдоте «А что, тут и море есть?» У него темперамент, как у африканца. Он меня на руках носит — от постели к постели. Говорит, что у него в Тбилиси дом, а женщины нет. Замуж зовет.

— А ты?

— Что я? Он мужик, конечно, ничего. Я его пыталась насмерть затрахать — чуть наоборот не получилось. И ласковый. Но замуж за него я не выйду.

— Почему?

— Потому, что не люблю.

— Ты ему об этом говорила?

— Да, говорила дураку. А он — «Гиви нельзя не любить!»

Привез перстень — обручиться хотел. Я не взяла — он плакать. На усах слезы… Анекдот!

— Стерва ты, Кияшко! Он к тебе со всем сердцем…

— У него сердце в штанах! — отрезала прямая, как портновский метр, Кияшко. — Мне свобода дороже. Он меня в своем Тбилиси запрет в клетку. У них там и из дому одна не выйдешь.

— Между прочим, — вмешался Костя из кухни, — Тбилиси — очень даже европейский город.

— А ты не подслушивай бабий треп, — возмутилась Кияшко. — Тебе рано еще такие вещи слушать. Охмурил свою королеву, а меня — в Тбилиси. Ты лучше меня со своим замом познакомь.

— Так он женат.

— И лысый, — добавила Диана. — И противный, как теплое пиво.

— Класс. — Восхитилась Оля. — Ты где таких подбираешь, Краснов? У вас где-то склад?

— Мы их культивируем, — отозвался Костя. — Чтобы красавицы, вроде тебя, не отрывали их от общественно важной работы.

Кияшко фыркнула.

— Ничего достойного в этом городишке. Брошу все и в Тбилиси.

Они еще потрепались, похохмили, вспоминая прошлое, Диана выслушала все последние новости в юморном, чисто Кияшкинском, варианте. После чаепития Ольга ушла, оставив после себя крепкий аромат духов.

— Мне ее жаль. — Сказала Диана. — Никого у нее нет. Она одна. Гиви этот, из анекдота.

Костя улыбнулся.

— Она, Ди, по-своему, очень счастливый человек, и жалеть ее не надо. Она кошка, которая гуляет сама по себе. Веселая, умная и гордящаяся своей независимостью.

— Глупый, на кой черт ей ее независимость? Все мы независимые — до тех пор, пока никого не любим. Ты, вот, у меня был независимым, и я была. Ты, что жалеешь, что мы зависим друг от друга?

— Ди, люди разные…

— В чем-то все одинаковы, Костик. Все хотят счастья, покоя и любви.

— Принято. Но они по-разному понимают счастье, покой и любовь. Так что, нос не задирай! Ты соей логикой меня не задавишь! Ты у меня мудрая старая змея, но и муж у тебя тоже — старый мудрый змей.

— Очень старый.

— Молчи уж, детеныш.

— И очень мудрый. Как чукча: «Умный-умный, а дурак». Ты что, думаешь она не хочет иметь любимого мужа, детей, дом.?.

— Не уверен, Ди. Она никому не верит, кроме себя. В общем-то, и так жить можно. У меня, например, получалось. Но это грустно. И его мне тоже жаль.

— Ты об этом Гиви?

— Да, детеныш! Я знаю многих грузин. Они очень мужественные и сильные люди. Если грузин плачет, то он очень сильно огорчен. Даже не огорчен — у него большое горе. Думаю, что наша подруга Кияшко для него очень много значит. И мне он вовсе не показался смешным по ее рассказам. Мне его слезы даже симпатичны.

— Но она его не любит…

Костя хитро блеснул глазами.

— А ты не думаешь, что она приходила советоваться.

— Мне это, если честно, в голову не приходило… — сказала Диана задумчиво.

— И посмотреть, как живешь ты. Ты ведь, по ее мнению, теперь тоже женщина несвободная.

— Глупости!

— Естественно, глупости! Глупее не бывает. Но Кияшко любит все пощупать, рассмотреть. Ей советы, вроде бы, как и не нужны. В жизни не спросит. Только мы с тобой ей этот совет уже дали.

— Быть того не может!

— Может, Ди. У тебя подруги такие же хитрые как ты. Увидишь, что будет. Ты что делала, когда со мной познакомилась?

— Пила шампанское и танцевала.

— Это я и сам видел. Но я не об этом… Ты видела во мне врага, но я тебе нравился?

— Еще чего!

— Отшлепаю.

— С удовольствием. Прямо здесь?

— Ты — прятала свои положительные эмоции под враждебностью, а она — под бравадой…

— Ты самоуверенный тип, Краснов.

— Конечно, именно поэтому мы муж и жена. Спорим, что эта история с продолжением?

— И спорить не буду. Ты, почему-то, всегда выигрываешь. Это не честно!

— Это потому, что я старый мудрый змей.

Через месяц вечером, в двери позвонили и румяная Кияшко возникла на пороге с бутылкой шампанского. За ее спиной маячил высокий, худой молодой человек — с буденовскими усами и великолепными, черными сверкающими глазами. От него так и веяло теплом и общительностью.

— Это Гиви, — представила его Кияшко. — Мы к вам, ребята, познакомиться и попрощаться.

Гиви протянул Дине огромный букет.

— Не попрощаться, Оленька, — заявил Гиви густым тенором, заполнившим всю прихожую. Он говорил по-русски совершенно без акцента. — Только познакомиться! С хорошими людьми не прощаются! Гиви! — он протянул руку Косте. — Гиви Водачкория.

Пока мужчины беседовали в комнате, Оля с Диной, на скорую руку, мастерили ужин. Кияшко была взволнована и цвела, как пион.

— Ну, мать, все, отгуляла… Не могу больше. Я его два раза выгоняла, не уходит.

Диана улыбнулась, как можно незаметнее.

— Значит — уступила.

— Он меня взял, как Суворов Альпы.

— Суворов Альпы не брал. Он их переходил. Он брал Измаил.

— Какая разница, мать! Значит, как Измаил. Завтра в Тбилиси. На свадьбу не зову, с твоим пузом не полетаешь, но летом, чтобы была обязательно.

— Ты давай, сначала замуж выйди.

— Если я за него не выйду, он меня зарежет!

— Врешь, подруга. Сама аж пищишь от счастья, но врешь.

— Вру. — Призналась Кияшко. Я так подумала — подумала-подумала и решила: «Нахера мне эта независимость?»

Они рассмеялась. Уже не только, как подруги, но и, как сообщницы.

— Детей нарожаю. — Сказала Оля. — Он хочет троих. Кстати, он по профессии — юрист. А юрист в Грузии — очень уважаемый человек. И судя по тому, сколько он зарабатывает — он хороший юрист.

— Какая разница, — Диана внимательно посмотрела на подругу, — пусть он хоть отары пасет. Я тебя, дурища чертова, ни разу такой не видела. У тебя счастье из ушей лезет. Гиви из анекдота… Сама ты — из анекдота. Хватай тарелки и пошли в комнату, мужчины заждались.

Они выпили весь коньяк в доме и съели все, что было в холодильнике. Диана, правда, не пила, но тоже была весела и радостна. Водачкория оказался прекрасным рассказчиком, веселым интеллигентным парнем, а пел так, что заслушаешься. Кияшко смотрела на него влюбленными глупыми глазами и Диана не могла поверить в это превращение. Куда делись кияшкины грубоватая речь и ехидство? Милая, образованная девушка. Сама невинность. Костя уловил удивление Дианы и хитро подмигнул.

В прихожей они долго целовались и обнимались. Подвыпившие мужчины хлопали друг друга по плечам. Гиви своим громогласным голосом приглашал их в гости летом, а Кияшко щебетала, как канарейка. Диана, целуя Гиви в гладко выбритую щеку, шепнула ему на ухо, так чтобы Оля не слышала.

— Береги ее.

И услышала ответный шепот, причем совершенно трезвый, будто бы и не было выпито ничего.

— Не волнуйся. Спасибо вам.

— Ну, шельмец, — подумала Диана. — Обо всем догадался ведь.

Она расцеловала подругу. Дверь закрылась.

И внезапно стало тихо. Только лязгал старый лифт, увозя будущую чету Водачкория, вниз, в аэропорт, в Тбилиси — далекий и солнечный город.

Они с Костей остались вдвоем.

— Что я тебе говорил?

— Ты старый змей.

— Я мудрый. И именно я скормил яблоко твоей пра-пра-пра-бабушке.

Он обнял ее.

— А теперь пошли спать. Тебе уже час положено быть в постели, гулена.

— А убирать весь этот раскардаш?

— В постель. Я сам уберу.

— Тебе понравился Гиви?

— Мне симпатичны мужчины, способные настоять на своем. И способные плакать от неразделенной любви.

— От неразделенной? Да он — хитрюга!

— Значит, мне нравятся хитрюги.

— Потому что ты сам такой!

— Да. Я тоже такой.

— Но поешь фальшиво.

— Я, вижу, тебе тоже понравился Гиви.

— Я очень за нее рада. — У двери ванную она обернулась. — Ты знаешь, если бы он был хоть чуть-чуть другим, Оля так и осталась бы — одна.

— А зачем, по-твоему, в мире существует судьба? — спросил он серьезно.


Супруги Водачкория писали им часто, звали к себе, но Красновы так и не выбрались. Они перезванивались, обменивались фотографиями в конвертах, но повидаться им было не суждено. Диана направила несколько безответных писем и получила ответ от родителей Гиви.

Ни его самого, ни Оли, ни их близнецов — Артура и Давида, не было в живых. Во время боев в столице новой независимой Грузии, в окно их квартиры на проспекте Шота Руставели бросили ручную гранату. Шеварднадзе и Гамсахурдиа выясняли свои отношения, а гранату, почему-то, бросили именно в это окно.

Диана весь день проплакала, А Костя молчал, и курил сигарету за сигаретой.

Но тогда, в 1985-ом, до этого печального дня было еще так далеко. Они были молоды, счастливы и любимы. Сегодня. И кто знал, что завтра может быть не быть, а судьба не всегда бывает счастливой?


Костины приятели были удивительно разношерстной компанией. Наверное потому, что круг его знакомств не ограничивался студенческой, университетской братией, и сословной академической спеси он подвержен не был. Общался тесно он только с теми, с кем не был связан по работе, но не потому, что держал себя заносчиво с подчиненными, а вполне искренно полагал, что подобное положение вещей может повредить служебным отношениям.

Диана была с ним не согласна, но особо не настаивала. Ребята, работавшие в горкоме ей, в принципе, нравились, но виделись они только на протокольных мероприятиях. Костя называл это — держать дистанцию.

У них в доме часто бывали: Андрюша Тоцкий — бывший капитан КВН Университета, очаровательный еврейский юноша, злой и остроумный, хотя, по Дининому мнению, больше злой, так как ни одной обычной остроты она от него не слышала.

— Добрая шутка, — говорил Андрюша, — удел сытого общества. Я так не умею. С детства чувствую себя так, будто мне кое-что зажали дверью, а теперь меня же через эту дверь выгоняют. Вот тебе бы, Костя, понравилось, чтобы тебе кое-что зажали дверью?

— Мне бы это не понравилось! — вмешивалась Диана.

— Вот! Голос народа! — радовался Тоцкий. — Хотя, прошу заметить, Диане в дверях зажать нечего!

— Тебе бы в дверях язык зажать, — добродушно огрызался Костя, — договоришься. На тебя досье, как «Капитал» толщиной. Ты остановись, пока не поздно.

На Андрея был «зуб» у главного городского идеолога — Лидии Матвеевны Равлюк, но он относился к неприятностям философски, считая их почетными и неизбежными. А Равлюк называл «главной жопой города» (надо сказать, что для удобства Лидия Матвеевна действительно должна была сидеть на двух стульях, как минимум) и, Костя подозревал, что ей, об этой шутке Андрюши, рассказали прихлебатели.

Он предупредил Тоцкого, но тот только отмахнулся.

— Нашел, кого бояться!

— Ты хоть иногда задумывайся, что говоришь и где. Вышибут из Универа, а тебе полгода осталось.

— Ничего. Вышибут — отращу себе большую — большую жопу и пойду в идеологи. Слушай, Костя, а тебе идеологи не нужны? У меня и фамилия подходящая, только букву "р" вставим.

Он таки дошутился. Его срезали на госэкзаменах по марксистско-ленинской философии и научному коммунизму. Равлюк добралась до него через ректора и друзей по кафедре.

Тоцкий, однако, головы не опустил и, сообразив, что его валят намеренно, устроил комедию прямо на экзамене, перед комиссией.

— Меня, понимаешь, просто понесло, как Остапа. — Рассказывал он потом, когда Диана и Костя отпаивали его коньяком у себя дома. — Я остановиться физически не мог. Сидят за столом эти суконные, пардон Дианочка, хлебала, с глазами дохлых котов и слушают, как я отвечаю. Причем, выражение у них на мордах одинаковые. Типа «Пой, ласточка, пой». Ну, я пою… Тут председательствующая склоняет так, по-ленински, свою голову на бок, и цедит сквозь зубы:

— Вы, Тоцкий, по нашему мнению неправильно понимаете политику партии…

— А я, Костик, как ты понимаешь, к экзамену готовился и чесал, как по учебнику, с цитатами и прочей, пардон Дианочка, вашей херней.

Ну, я и говорю:

— Простите, а откуда у вас это информация? Из моего ответа по билету? Или может быть, рассказывал кто? Тут вступает Коляда, ты его знаешь…

— Да знаю, знаю…

— Вы, Тоцкий не умничайте, у нас уже сложилось о вас вполне определенное мнение. Вы идеологически вредный тип и, мне лично, не понятно, как вы доучились до пятого курса.

— Что тут непонятного, — говорю, — учился-учился и доучился. Я, если вы помните, Иван Федорович, физик по образованию.

Тут опять Калмыкова, уже злее…

— Вы, Тоцкий, человек без образования, пока. И имеете шанс его так и не получить.

Я сделал невинные глаза и спрашиваю:

— Из идеологических соображений?

Она величаво, так царственно, кивает.

Ну, думаю, сейчас я устрою бенефис, мать вашу, я вам запомнюсь, как кошмарный сон.

— Можно, — спрашиваю, — узнать, в чем, собственно меня обвиняют?

— Можно. — Говорит Коляда. — Вы, Тоцкий, постоянно позволяете себе идеологически опасные высказывания, в неприглядном свете выставляете уважаемых всеми людей, критикуете политику партии и правительства. Я считаю, что среди советских студентов вам не место. Вы, Тоцкий, неблагодарный человек. Страна вас вырастила, выкормила, дала вам возможность учиться, а вы о нас неуважительно отзываетесь.

Тут меня замкнуло. Копец! Планка упала — и все.

— Во-первых, говорю я, вы мне ничего не давали. Вырастили и выкормили меня мои собственные родители — на две инженерные зарплаты. А, что касается образования, то моя семья платит налоги и, как известно из курса экономики, оплачивает этими деньгами социальные программы.

Калмыкова стала слегка багроветь, а Коляда не унимается:

— Ваше образование стоило государству сорок тысяч рублей…

— А оно могло сэкономить эти деньги, — говорю, — на вашей зарплате. Я физик, а не идеологический работник.

Тут Калмыкова, как заорет. Пасть открыла, красная вся, слюна летит…

— Вы, прежде всего советский студент!

— А можно, — отвечаю, — без титулов. Просто — студент, мне, честное слово, хватит.

— Вы ведете себя вызывающе!..

— Не может быть, а я и не подозревал.

— Вы мыслите не по-социалистически!

— Вы мне льстите!

— Вы не получите диплома…

— Вот это, действительно, огорчает.

— И у вас будут неприятности!

— Они у меня уже есть.

— Вы отдаете себе отчет, — вкрадчиво так говорит Коляда, в том, что только что заработали «волчий билет»?

— Да оставь его, Иван, — рычит Калмыкова, — он теперь и дворником не устроится, я ему обещаю.

— Таких как вы, — говорит Коляда, — надо лечить или гнать из страны в три шеи.

— Пройденный этап, Иван Федорович, устаревшие методы. У нас теперь гласность, ускорение и перестройка.

— Ну, что ж, — отвечает Коляда, — поживем — увидим. Вы свободны.

— Это я и так знаю. Разрешите зачетку?

— А она вам больше не понадобится, Тоцкий. — заявляет Калмыкова. — Вы бы ехали в свой Израиль, там вам выдадут новую. Вам там самое место.

— Мадам, — говорю, — я счастлив, что вы антисемитка. Если бы вы были еврейкой, я бы повесился от стыда.

И иду к дверям. Потом, уже на выходе, не выдержал, и добавляю:

— Привет от меня Лидии Матвеевне. Передайте ей, будьте так любезны, что некоторые ее черты я запомню на всю жизнь.

— И дверью, небось, хлопнул? — спросила Диана.

— Ага. Штукатурка посыпалась.

— Дурак ты, братец. — Сказал Костя. — Настоящий, круглый дурак. Они тебя затравят, как зайца.

— Послушай, Краснов, — жестко сказал Тоцкий, — рано или поздно — это все равно бы случилось. Случилось сейчас. Ну и хрен с ним. Я же знаю, ты такой же верный коммунист, как я араб. Я от тебя запах соответствующий слышу. Ты умный и злой. Ты их враг. Но трус. И можешь на меня обижаться, если тебе угодно. Ты будешь молчать, а я молчать не могу. Я так устроен. Мне душно, Краснов.

— Андрей, — начала, было, Диана, но Костя положил ей руку на плечо и она замолчала.

— Давай по-порядку. Хорошо, ты, наконец, высказался. Я скажу тебе, что будет дальше. Диплома тебе не видать, как своих ушей. Это раз. Два. Работу тебе в городе не получить. И в другом городе тоже, вполне возможно. Три. Могут уволить с работы твоих родителей. Четыре. Ты у комитета в черных списках и, если не успокоишься, можешь загреметь в психушку — это не далеко, только Днепр переехать. А, в лучшем случае — в тюрьму. Отличный результат за пять минут удовольствия.

Я, как ты говоришь, трус. Не будем трогать мои убеждения, это мое личное дело, и я никогда и ни с кем, кроме жены, их не обсуждаю. Я коммунист, номенклатурный работник. Так?

— Так, — сказал Тоцкий.

— Теперь скажи, ты помнишь, чтобы я кого-то травил по идеологическим соображениям? Я кого-то заставлял работать в комсомоле, в стройотрядах? Я устраивал вам тягомотные политучебы? Я лгал? Ты просто не понимаешь, что, поднявшись на определенный уровень, я уже не обязан постоянно доказывать свою лояльность строю, имею право на свое мнение среди вышестоящих и могу навязывать его нижестоящим.

Они приходят работать в комсомол — я заставляю их работать так, как положено, и не даю делать пакости — в моем понимании. Ты уж извини, что я об этом напоминаю, но, пока я работал в Универе, тебя никто выгнать не мог. Ты комсомолец, значит, ты в моей епархии. И я решаю, что с тобой делать. Коммунисты у власти, хочешь ты того или нет. И, чем больше в партии порядочных людей, тем тебе же, дураку, лучше.

Тоцкий молчал.

— Так, значит… — сказал он чуть погодя. — Знаешь, Костя, может кому-нибудь и понравиться твоя позиция, но это буду не я. Я бы с ними на одном гектаре срать не сел, не то, что работать. Дай тебе Бог, здоровья! Выручал ты нас крепко и много раз. Но время людей меняет. Скурвиться не боишься?

— Не боюсь.

— Смелый ты, Костя, парень…

— Ты ж говорил — трус.

— А это с какой кочки на проблему глянуть. Прагматизм, Краснов, штука опасная, как граната в заднице. Вдруг кто колечко дернет?

— Значит — судьба. Что теперь делать будешь?

— Пока не решил. Похожу, подумаю, дождусь, когда желчь стечет.

Диана, которой был очень неприятен спор между ними, чувствовала себя неуютно. Она принимала позицию мужа, но и позиция Тоцкого ей была понятна. Каждый из них был в чем-то прав, но решения Кости были решениями пожившего на свете человека, а Андрей вел себя, как мальчишка — честный, смелый мальчишка. Его было жаль. И Диана почему-то подумала, что Костя, спокойный уравновешенный Костя Краснов, в чем-то чувствует себя обделенным, и в душе, завидует отчаянному КВНовскому капитану, его «сломанным тормозам», его «упавшей планке». Ведь Диана знала, что ее муж думает почти так же, как Тоцкий — только глубже понимая причины и возможные последствия. И, пожалуй, Андрей был бы приятно поражен, узнав о Костиных взглядах на окружающее. Но у них были разные пути, и разное понимание цели.

Они остались в нормальных отношениях, даже после этого разговора, и Андрей был частым гостем в их доме после рождения Марика. Работать он пошел грузчиком, в гастроном, но пить не начал, круг общения не сменил, стал мускулистее и еще злее. Но ни о чем не жалел. Если Тоцкий, по своей сути, был экстремистом, то остальные Костины приятели, скорее занимали в жизни центристскую позицию.

Шурик Дасаев, жизнерадостный работник советской торговли, поэт весов и прилавка, угловатый, нескладный и длинный, всегда приносил в дом шум и веселую неразбериху. Артур Гельфер, вдумчивый экономист-философ, рыжий, как веснушки, с красивыми зелеными глазами и пухлым женским ртом, который он скрывал под большими усами, распространял вокруг себя запах одеколона, табака и уравновешенности.

Гарка Комов, толстый, рыхлый и важный, как боров-медалист, большой ценитель искусств и изящной словесности, с вечно длинными нечесаными волосами, (этакий престарелый хиппи шестидесятых) приносил с собой ворох парадоксальных суждений и невероятных новостей из потустороннего мира, в существование которого верил безоговорочно.

Самым необычным из всех был аристократ Миша Калинин, всегда безукоризненно одетый, отглаженный старый холостяк и оголтелый бабник. Он с удовольствием брал на себя роль третейского судьи во всех застольных спорах и считал, что его мнение единственное, заслуживающее внимание. При этом он был грамотным юристом — хозяйственником, спас немало народу от тюрьмы и, единственный в городе, разбирался в международном и корпоративном праве, которое освоил по литературе, присланной родственником — юристом из Америки.

Вся эта компания, с женами и без жен, собиралась не реже одного раза в две недели, попивала коньяк из рюмочек величиной с наперсток и философствовала с ленцой. Сначала Диана чувствовала себя лишней — женские разговоры не задавались и быстро затухали, хотя и были приятны в начале. Но потом ей понравилась спокойная атмосфера этих вечеров, которые Костя называл «встречами в английском клубе».

Диана, правда, сделала свои выводы и видела в мужской части компании скорее «мозговой центр», чем «английский клуб»: слишком часто разговоры уходили в профессиональную сторону, причем, несмотря на разницу в образовании, собеседники прекрасно друг друга понимали.

Впрочем, и веселиться они умели — особенно отличались Шурик и Миша. В такие минуты они молодели, «и чушь прекрасную несли», все проблемы отправлялись в «бабушкин сундук» и Диана хваталась за живот, опасаясь, что от смеха малыш родиться преждевременно. А когда к шутникам присоединялся Тоцкий — Диана сбегала, вытирая с глаз слезы смеха.

Когда подошел срок, и Марк благополучно появился на свет, вся компания явилась к окнам роддома, где уже три часа, на морозе, подпрыгивал гордый молодой отец.

Через пять дней Костя привез их домой. В пустой прежде комнате, стояла детская мебель, кроватка, в шкафу высились стопки пеленок, подгузников, распашонок, а в ванной стояла стиральная машина.

Диана была счастлива рождением сына, и вся светилась от переполнявших ее чувств, хотя проблемы с кормлением возникли с первых дней. Дико болели груди, налившиеся молоко — малыш был с ленцой и, почмокав пять минут, засыпал. Дине приходилось сцеживаться чуть ли не круглосуточно, она недосыпала и даже плакала тайком. Мысль о том, что эти хлопоты неизбежны была слабым утешением, но, пока Диана размышляла о тяжелой женской судьбе, все устроилось. Малыш оказался обжорой и, после нескольких недель мучений, Диана вздохнула свободней.

Костя помогал ей, как мог, стирал пеленки, подгузники, привозил домой массажистку, таскал сумки с продуктами, звонил с работы по двадцать раз в день и мчался к Диане по первому ее зову.

На четвертой неделе жизни малыш стал называться Марком Константиновичем и, при звуках своего имени, совершенно очаровательно улыбался беззубым ртом.

Дела у Кости на работе приняли совершенно неожиданный поворот: теперь, с милостивого разрешения власть предержащих, Костя на свой страх и риск, организовывал под эгидой горкома молодежные центры, кооперативы и кафе, хозрасчетные организации. Сначала — единицы, но к концу 1986 года — уже по несколько в неделю.

— Перспективная штука, Ди, — рассказывал он, приходя с работы. — Конечно, 90% из них проворуются или разорятся, но 10% выживут обязательно. Как говорит наш лидер: «Процесс пошел».

Диана, имеющая о кооперативных товарах нелестное мнение, поднимала бровь и предрекала скорую кончину халтурщикам, но ей возражал рассудительный Артур Гельфер.

— Диночка, — говорил он, развалившись в кресле в гостиной, — Ты глубоко заблуждаешься в своих выводах. Вымрут не халтурщики, а как раз те, кто работает на совесть. В нашем «зазеркалье» нужно быть наглым и удачливым халтурщиком и то, помяни мои слова, их задавят налогами, как мух. Год, два — и кооперативы канут в лету. Кто поумнее, сделают на этом капитал для серьезных дел, кто-то сядет, кто-то улизнет с полными карманами. Рынок этими товарами не наполнить. Экономику полумерами не спасешь — это ей, как мертвому — припарки, но кое-кто, на самом верху, станет почти Рокфеллером. Или покруче. Смотри, кому это выгодно, Дианочка. У нас вор на воре сидит и им же погоняет. Вор — у нас двигатель прогресса — в этом основное отличие социализма от капитализма, как экономической системы.

— Ты ему верь, — подтверждал Костя, — он у нас новый Карл Маркс.

Гельфер дико обижался, обзывая Костю мракобесом и, клялся, что при повторном оскорблении, ноги его у Красновых не будет. Классика-основоположника Артур не любил невероятно, но не за саму теорию, мало ли кто-чего с пьяну не напридумывает, а за ее последователей, хотя уж, если говорить честно, к ним Маркс отношения не имел никакого.

— Должна же быть какая-то ответственность перед человечеством! — кипятился он. — Атомную бомбу изобрели — переживают, водородную изобрели — каются, а он такое натворил — и никаких мук совести — выпивал, и блядствовал, без зазрения совести, до конца своих дней!

— Зарываешься, Арт, зарываешься, — одергивал его Краснов. — На основе его учения живут самые передовые в мире страны. — Глаза у него смеялись, но говорил он с надлежащей серьезностью. — Строительство социализма и мира во всем мире — есть задача всего прогрессивного человечества. Вот смотри, у нас, в СССР, под руководством КПСС и под лозунгами ускорения, перестройки и гласности, теперь строится социализм с человеческим лицом…

Диана едва сдерживала смех, но Гельфер юмора на эти темы не понимал, и шел красными пятнами от возмущения:

— Ты понимаешь, что говоришь? — раздуваясь от гнева, спрашивал он. Усы его вставали дыбом, как у кавалергарда при виде чарки с водкой. — Ты Краснов, образованный, интеллигентный человек рассуждаешь, как мишигинер, как армейский политрук, если тебе это сравнение ближе. Из говна пирожки не лепят! Какое человеческое лицо? Ты, где его видел, это лицо? В каком зверинце? Вожжи ослабили, а ты уже заржал от удовольствия…

— Я-то понимаю, что их натянуть — пять минут дела, — сказал Краснов. — А ты? Ты сейчас наговорил на «десятку» лет без права переписки, а три года назад и пискнуть боялся, пока я занавески не задергивал.

Артур сбавил обороты, но злился по-прежнему и поминутно отдувался, выпуская пар.

— Вот и я об этом. «Теория Маркса правильна, потому что она верна». Идиоты твердолобые. Кто не согласен — на стройки народного хозяйства, реки поворачивать, лес валить. Ты, Костик, просто удачно исполняешь роль хамелеона. Рапортуешь, а сам посмеиваешься. Мимикрия — «Оскара» в пору давать!

— Да, я лес валить не хочу, — согласился Костя. — И тебе советую воздержаться. Лесоруб из тебя получится, как из Дианы — десантник! КГБ никто не упразднял и институт фискалов — тоже. А ты, господин Гельфер, у нас говорливый, как местечковый еврей на ярмарке. Ты лучше тоже мимикрируй и тихонько создавай свою теорию, не марксистскую.

— Завидую вам, мальчики, — сказала ехидно Диана. — Мировые проблемы решаете, теории создаете и опровергаете. Интересная у вас жизнь. Пользы, правда, от ваших споров — ноль…

— Молчи, женщина, — сказал Гельфер, — твой муж меня жизни учит. Мы с ним десять лет спорим, а он меня десять лет учит. И, заметь, мнение у нас, если присмотреться, одно, а спор получается очень увлекательный, вот что удивляет.

— Совсем не удивляет, — возразила Диана. — Так даже интересней. Мне, например… Я уже не путаюсь и знаю, чем все кончится!

— Чем? — спросил Костя со смехом.

— А ничем. Завтра вы начнете все сначала.

— Гм. — Сказал Гельфер.

— Потом придет Миша и станет вас растаскивать, и доказывать, что прав он, а не вы, хотя у него то же мнение. Потом присоединиться Шурик… Потом приедет Тоцкий, обсмеет всех, и на этом спор благополучно перейдет в поглощение кофе, чая и коньяка. Кто-то будет оспаривать?

— Все, все, все… — запросил пощады Артур. — Видишь, — сказал он, обращаясь к Косте. — Твоя жена — мудрая женщина. Видит суть парадокса — все думают одинаково, а делается все с точностью до наоборот.

— Не выпить ли вам чаю, мальчики, — сказала Диана. — С вареньем. А то через десять минут я вас покину. Марик в теориях не разбирается, но поесть любит.

— Учись. — Сказал Костя Гельферу. — Деловой подход. Теория — теорией, а обед — обедом. Поесть любят все — и коммунисты, и капиталисты. Эх, когда-нибудь и мы с тобой побежим в одной упряжке…

— Вот еще… — Гельфер пошевелил усами. — В вашей упряжке с роду не бегал и не побегу.

— А я тебя к нам и не зову, — отозвался Костя с кухни. — Может быть, я о другой упряжке. О собственной. Тебе, какое варенье, вишневое или абрикосовое?

— Абрикосовое. Я, вообще, после разговоров с тобой плохо реагирую на красный цвет.

Из завсегдатаев «мужского клуба» Диане ближе всех по духу был Гарик Комов — бывший инженер, а ныне член Союза Писателей. Он, несомненно, был талантлив, хотя страдал раздвоением творческой личности — одна ее часть писала великолепную жесткую, как сталь, прозу, ложившуюся в ящик стола. А вторая (и Диана была уверена, что именно эта часть удостоена членства в почетной организации) публиковала искусственную, как вставная челюсть, белиберду о всеобщем благоденствии и счастье. Впрочем, сам Гарик давал ей на прочтение только творения из первой своей части, уверяя, что от его опубликованных книг, его самого тошнит на пятой странице.

Человек, по природе, мягкий, Комов преображался, когда писал свои тайные произведения. С машинописных страниц веяло холодом, в их глубине закипала темная, вязкая кровь, и любовь не расцветала бумажным цветком, а была земной и узнаваемой. Внутри его рукописей скрывался целый мир, без украшений и приглаживаний, заполненный людьми, которые жили, боролись, умирали, любили, рожали детей. Это была реальность, но Диана прекрасно понимала, что из ящика стола — на прилавки магазинов, эти книги не попадут.

Сейчас Костя радовался каждой публикации в прессе (особенно разошлись «толстые» журналы) забытых или репрессированных авторов, приходил в восторг оттого, что, наконец-то, напечатали его любимых Стругацких (он цитировал их целыми абзацами и даже заставил Дину прочесть «Град обреченных» в журнальном, обрезанном варианте). Но буйство журнальной демократии Гарика не касалось ни в коей мере. Одно дело — тормошить тени прошлого — это уже делалось при Хрущеве. А Комов … Комов писал о современниках. Писал без иносказаний и, иногда, так страшно и убедительно пророчествовал о ближайшем будущем, что Костин оптимизм, разбуженный наплывом «самиздата» прошлых лет, мгновенно иссякал и он, качал головой, говорил: «М-да, Гарка… Здорово. Но черта с два ты это пропихнешь. Не рекомендую. Съедят с потрохами».

Комов согласно кивал головой, и ящик его стола закрывался на ключ, а в печать шла новая книга — «Начнем сначала», о счастливой любви в эпоху перестройки и реформах, происходящих в любимой стране.

— Ничего, ничего, — успокаивали Комова Диана и Костя, — твое время наступит.

Он вздыхал, вздымая толстый живот, поблескивал глазами-бусинками, и соглашался, хотя по его лицу было видно, что он сам в наступление счастливых времен не верит. Но писать Гарик не переставал. Не мог, наверное.

С особым восторгом к Комову относился Шурик, считавший Гарку талантливей самого Льва Толстого. От таких сравнений Комов смущался до обморока, бледнел, и его жена, маленькая и изящная, как балерина, Светочка, сразу же отгоняла пылкого почитателя в другой угол комнаты и там стыдила — для вида, потому, что и сама считала так же.

Мишу Калинина Диана слегка побаивалась, он был действительно опасен для женщин — ее инстинкт на это точно указывал. Этакий хищник с манерами бретера-аристократа, провинциальный пожиратель женских сердец. Но он вызывал уважение умом, четкостью суждений и постоянством взглядов — взглядов, а не симпатий! Она, постепенно, перестала видеть в нем только Дон Жуана, постоянно приводящего с собой новую даму, тем более что эти дамы всегда были породистыми, умными и красивыми, а, как известно — это не легкая и, в таком сочетании качеств — редкая добыча.

Костя к Калинину был привязан, считал его специалистом в юриспруденции и глубоко порядочным человеком, объясняя его полигамность тем, что женщины сами ему проходу не дают, а он, как настоящий гурман и тонкий ценитель — просто не может устоять.

В конце концов, Диана свою боязливую неприязнь погасила, справедливо решив, что ей с Калининым детей не крестить.

Костина компания давно стала для нее своей — с этими людьми никогда не было скучно. Каждый из них был личностью, а это она очень высоко ценила.

Марик рос веселым, подвижным малышом с хорошим нравом, проявляя попеременно черты то ее, то Костиного характера. Даже в мимике наблюдался этот коктейль из родительских гримас. Диана обожала сына и, несмотря на то, что за четыре года материнства можно ко многому привыкнуть, продолжала смотреть на Марка, как ботаник смотрит на красивый, незнакомый ему цветок — с удивлением и радостью. Они с Костей встретились, и возник этот малыш, ракетой носящийся по квартире. Из ничего, из двух клеточек, из сладкой судороги, из их чувств, из их объятий. Не было ничего, а сейчас растет человечек. Разве к этому можно привыкнуть? Диана считала, что это вечно удивленное состояние, восхищение и есть то, на чем построена материнская и отцовская любовь. И, возможно, несильно ошибалась.

На работу в Университет (Диана читала факультативный курс по английской литературе) она вышла, когда Марику исполнилось два с половиной года. Не из-за денег — Костя достаточно зарабатывал, а, просто, чтобы не терять форму. С сыном она часто и много говорила на английском, и Костя тоже присоединялся, хотя Диану от его произношения невольно передергивало. К тому же — Марик, в свои четыре, явно отдавал предпочтение Костиному акценту, а мамин классический «бритиш» игнорировал.

Костя над этим посмеивался, говоря, что ребенок сам знает, что лучше и Диана от борьбы отказалась. Марик болтал на английском бодро, безо всяких комплексов и усилий, а это, собственно говоря, было куда важнее, чем правильный, гундосый и картавый прононс жителей Туманного Альбиона.

В ее памяти уже изгладились воспоминания о вольном девичьем одиночестве. Она не представляла своей жизни без сына и мужа — без семьи, без их чудесных субботне-воскресных прогулок в парки и на Набережную. Без вечернего чая на троих в крошечной кухоньке, без их с Костей любви на огромном раскладном диване в гостиной.

Без, без, без… Было много этих «без», ведь только когда понимаешь, что значит, что-либо потерять, осознаешь истинную ценность этой потери. Некоторым необходимо эту потерю пережить, но Диане вполне хватало силы ее воображения. Конечно, они с Костей иногда ссорились, но кто не ссорится? Примирение следовало незамедлительно, перед отходом ко сну, иначе и быть не могло. Они просто не могли улежать в одной постели — эта счастливая особенность не оставила их после четырех лет супружества — их неудержимо тянуло друг к другу, и какие уж тут обиды или ссоры могли их остановить?

Диану, как девицу воспитанную в относительной строгости, заботило, что именно секс решает их незначительные разногласия, но эти мысли, каждый раз растворялись в ласках и объятиях, как тает лед в солнечную погоду, пока не исчезли напрочь. Если секс решает проблемы и помогает не обижаться друг на друга, то зачем же отказываться от такого восхитительного рецепта? Не обращаться же по этому поводу в ООН, в самом деле?

Единственное, в чем они так и не нашли общего языка — это полное неприятие Дианой политических споров. Она, как достойная жена, интересовалась Костиной работой, вникала в его трудности и, даже обсуждала с ним некоторые экономические вопросы, проявляя к ним интерес дилетанта. Но политика — увольте! Срабатывал блок, Диана раздражалась, сама не понимая от чего. И Костя старался с ней на эти темы не разговаривать, довольствуясь яростными стычками с приятелями на их регулярных сборищах. Диана чувствовала перед ним определенный комплекс вины, но, что сделаешь, ей действительно было наплевать на депутатские дебаты, напоминающие репортажи из Бедлама, на интриги Ельцина против Горбачева и Лигачева, и Горбачева против всех остальных, на перестановки в Политбюро и остальную мышиную возню. Она хотела только счастья и покоя для своей семьи и себя, хотя, в глубине души, понимала, что связь между частным и общим есть, и она ведет себя, как страус, прячущий голову под крыло. Но ничего с собой поделать не могла. Да и не хотела, если уж быть до конца честной.

В марте девяностого года Костя стал Первым обкома комсомола и получил от друзей-приятелей в лице Тоцкого, смешное и меткое прозвище — Вождь, рассмешившее Дину до слез. Летом, они втроем уехали в Гурзуф и провели там прекрасные три недели, а в августе 1991 Диана впервые почувствовала, что политика, к сожалению, имеет влияние на личную жизнь.

В субботу, когда Динины родители забрали Марика на дачу, и к Красновым пришли гости. Над городом висело красное, засыпающее солнце и жаркое марево над раскаленным асфальтом, заставляло дрожать воздух. Даже ветер с реки не освежал — он нес с собой запах цвелой теплой воды, и заводского дыма — на гербе города не даром был изображен разливной ковш. Дышалось тяжело. Пыльная листва на деревьях лениво шевелилась, на лавочках у подъездов расселись всезнающие бабульки, из беседки в глубине двора доносился стук костяшек домино — пенсионеры начинали вечер выходного дня.

Мужчины курили на балконе, а их жены с удовольствием подставляли лица под потоки воздуха от вентилятора, работавшего в углу комнаты. Стол был накрыт, но есть не хотелось — даже неутомимый в еде Комов потерял аппетит от удушающей жары. Не было ни обычных споров и обсуждений, не ерничал разморенный Шурик, не изощрялся в злословии Тоцкий и, что совсем убило Диану — Калинин снял с шеи галстук, что было для него равносильно стриптизу в публичном месте.

Утром Красновы поехали к родителям Дианы на дачу. Сидели в саду, пили холодный и вкусный домашний квас, купались в речке — в общем, вели растительную жизнь гостей на дачном участке, беззаботных и ленивых. Диана вспомнила бунинских дачников и весь день размышляла, как бы и где соблазнить собственного мужа, но, вероятно, в бунинские времена дачи были больше, сады — гуще, а грядок с помидорами не было вообще.

По возвращению домой они с удовольствием выяснили, что ход мыслей у них совпадал, выкупали, покормили и уложили спать, уставшего от свежего воздуха, Марка, а потом — устроились в своей спальне и занимались любовью до полного изнеможения. Слабо гудел вентилятор, трогая занавески, машины на улицах исчезли до рассвета, и только редкие ночные троллейбусы нарушали густую ночную тишину за окнами. Диана легко и незаметно провалилась в сон.

Звонок телефона раздался, когда небо уже розовело. Длинный, тревожный междугородний звонок. Диана вздрогнула и проснулась с явным ощущением страха — скорее стихийным, чем осознанным. Это было предопределено наследственностью — страх перед ночными звонками — они приносили несчастье.

— Да. — Сказал Костя в трубку. — Краснов слушает. А это ты, Витя… Слушай, ты знаешь который… Что? Да, нет… Нет. Тихо.

— Он встал с постели и подошел к окну, не выпуская телефона из рук.

— Я отсюда особо ничего не вижу. Слушай, неужели они решились? Это же безумие…

Пауза.

— Может быть, ты паникуешь?

Голос в трубке бубнил не переставая.

— М-да… Спасибо. Пока не знаю. Какая уж тут позиция. Они всех передавят, как крыс. Да, я знаю твой телефон на ЦТ, но думаю, что он будет отключен или на кнопке. Да. Нет… Буду тебе очень благодарен. Дай Бог.

Он замолчал. Потом вдруг сказал, охрипшим голосом:

— Нет… Не может быть…

Голос в трубке бубнил громче.

— Спасибо. Я прошу тебя, ты только не лезь в пекло. Хорошо. Вечером — если будем живы.

Диана тоже встала и, набросив халат, подошла к Косте. Он стоял у окна, с трубкой в руке. Лицо у него было чужое, незнакомое ей, жесткое. Глаза из-под бровей смотрели, как мертвые, не мигая.

— Что случилось? — спросила она шепотом. — Что-то плохое, Костик?

— Звонил Витя Казаков, — сказал он.

Казакова Диана знала. Он учился на журфаке лет на пять раньше, чем она поступила в Университет, и теперь был одним из популярных тележурналистов. Они с Костей бывали у него, в Москве, и он приезжал к ним в гости несколько раз. Раньше они с Костей были дружны, а теперь — просто поддерживали теплые отношения.

— В Москву вводятся войска. Ему звонили из Останкино. На телестудии — сотрудники КГБ. Утром будет зачитан текст обращения к народу. Это государственный переворот, Ди.

Ей стало холодно. От его голоса, и от этих слов.

— Приготовь кофе, пожалуйста. Я должен ехать. — Он вымученно улыбнулся. — Выше нос, любовь моя. Это еще не конец.

Он вызвал машину, быстро умылся и оделся. Диана хлопотала на кухне, полумертвая от волнения.

— Предупреди всех. — Он уже говорил по-военному, короткими, рубленными фразами. — Позвони своим, моей матери, друзьям. На улицу сегодня — ни шагу. Пусть не болтают лишнего. Здесь не Москва, здесь будут выжидать. Я буду у себя. Позвоню обязательно. Держи телевизор включенным. И радио — по Би-Би-Си и «Свободе» будут передавать сводки. Если не заглушат.

Он поцеловал ее.

— Не бойся, Ди. — И ушел.

Она обзвонила всех, кого могла, повторяя страшное известие. Сонные голоса мгновенно преображались, Шурик от неожиданности выматерился, Комов тяжело дышал в трубку, отец подавленно замолчал. Андрюша Тоцкий — присвистнул и сказал, неожиданно серьезно: «Что и требовалось доказать!», Миша Калинин совершенно спокойно, будто бы она и не разбудила его — поблагодарил и осведомился, где Костя.

Диана отчетливо представила себе, как от ее телефона катятся по городу волны тревоги, множатся звонки, как круги от капель дождя, падающих в пруд, сначала одинокие, но, через несколько мгновений, превращающие гладь воды в рябую, морщинистую поверхность. Она с трудом дозвонилась к свекрови, долго ее успокаивала, сама не имея уверенности в том, что у этой истории будет счастливый конец.

В шесть часов утра, диктор, с застывшим от испуга лицом, зачитал корявое и лживое, до полного неприличия, обращение. От самого слова — «ГКЧП» — Дину просто перекосило — но это были эмоции. А радио уже передавало о танковых колоннах кантемировцев, идущим к Москве, о БТРах и спецвойсках на столичных улицах. О реакции мировой общественности, не спящей или проснувшейся от испуга, на мнение которой, было, в сущности — наплевать.

Голос «Эха Москвы» вдруг мощно зазвучал через «бывшие» вражеские передатчики, по Москве рассыпались телеоператоры и журналисты, народ вырвался на улицы, с экрана телевизора лилась классическая музыка — нескончаемое «Лебединое озеро», прерываемая только новыми потоками лжи. Диана подумала о том, что сейчас начнется в столице, и набрала Костин номер телефона. Линия была занята. Диана перезванивала раз за разом, пока Костя не снял трубку.

— Нет, Ди, у нас все спокойно. — Голос его звучал сухо. — Беспорядков нет. Буду звонить, хорошо?

Ему сейчас не до нее. Она не обеспокоилась и не обиделась — просто отметила этот факт.

Весь день она отвечала на звонки, слушала радио и телевизор, звонила сама и никак не могла представить себе баррикады на московских проспектах, искореженный танковыми гусеницами асфальт площадей, горящие троллейбусы и огромные толпы людей — москвичей и не москвичей, заполонивших улицы.

Янаев, Крючков, Павлов, которого Костя всегда называл любителем плюшек, бровастый, как сказочный Бармалей, Язов — вся эта непонятная разбойничья ватага с диким и неприличным, как матерное слово названием — ГКЧП, вызывала у Дины чувство инстинктивного отвращения.

Особенно Янаев — с лицом записного алкоголика и повадками мелкого подхалима. Маска диктатора «всея СССР» подходила ему, как фата — вокзальной проститутке. Дикторы зачитывали телеграммы с поздравлениями и одобрением в адрес заговорщиков от руководителей республик и областей — особо преданные спешили лизнуть начальственный зад — от рабочих коллективов, групп лиц и руководителей дружественных государств фашистского толка. А из динамика «ВЭФа» неслись совершенно другие слова и телеграммы, кричали сорванными голосами корреспонденты с мест событий, многоголосо ревели толпы.

В истории ее страны разыгрывался очередной трагический фарс. Клоуны рвались к власти, народ валил на улицы и к Белому дому, а начавшийся под вечер ледяной, несмотря на август, московский дождь размывал на мостовых кровь первых жертв путча. Стрелка весов качалась из стороны в сторону. Члены ГКЧП провели первую пресс-конференцию и, отчаянно смелые оператор и режиссер, транслировали на всю страну трясущиеся, как в абстиненции, руки нового диктатора. Крупно, на весь экран. Диана просто не могла поверить, что эти перепуганные и надутые индюки, могут осуществить задуманное. А Янаев — тут она сразу сделал вывод — явное подставное лицо, обычная марионетка. Дерьмо. В заплывших глазах ни воли, ни силы, ни ума не было. А руки — руки говорили больше, чем все произнесенные путчистами слова. Они кричали: «Я боюсь!». Они и давали настоящую пресс-конференцию.

Костя приехал к десяти вечера, почерневший лицом и страшно голодный. Марк спал, а они с Диной сидели на кухне, за ужином, и Костя рассказывал.

— Они не знают куда деваться, куда бежать, в кого стрелять, кого арестовывать. А решать — нужно. Приказов конкретных — не поступает. Присоединяться страшно, а вдруг Горбачев выиграет? Не присоединяться — тоже страшно, а вдруг победят ГКЧПисты? Крючков и Пуго не помилуют, это точно. Вот и заготовили наши партийцы две телеграммы, одну за, одну против и сидят, как мыши. Войска в готовности, милиция на улицах, а они — в засаде. Они то все — «за», а все равно боязно. А, вдруг, выйдет «нет»?

— А тебе?

— Мне?.. — он ухмыльнулся. — И мне, Ди, тоже страшно… Но я уже свое решение огласил. Личное. И письменно его удостоверил. И отослал. И уже получил от Первого старшего брата по шее. Он, понимаешь, мою телеграмму перехватил и приказал не высовываться.

— А ты, Костя?

— Я дозвонился до Казакова полчаса назад… Он передаст мое заявление куда следует и как следует. В эфире.

Диана тихонько охнула.

— Что поделаешь, Ди, — сказал Костя, — когда-нибудь я бы все равно это сделал. Они уже убили людей, там, в Москве. И убьют еще — если победят. Но, думается мне, им не победить. Я их видел сегодня — они проигравшая команда. Горбачева все равно сместят. Скорее всего, новый герой — Ельцин, а у него с родной КПСС — свои счеты. Рухнет все, как карточный домик. Я завтра сдам партбилет. Хватит с меня — сыт по горло. Они сегодня деньги спасали, партийную кассу. Тайно. Я-то знаю как и что прятать — сам так делал последние пару лет… Сколько через подставных владельцев вложено в СП, в банки коммерческие. Но остатков еще много. Они сегодня хотели и комсомольские деньги прибрать к рукам, но их я увел, не дотянулись. Завтра собираю актив области. Пусть лучше им, чем этим сусликам.

— Костя, это опасно…

— Это не более опасно, чем выжидать. Это наши деньги и с их помощью можно сделать многое. Похоже, Ди, мне придется менять профессию. Комсомольского вождя из меня не получилось. Придется переквалифицироваться в управдомы.

— По-моему, ты был неплохим вождем. Что будет дальше, Костя?

— Будет плохо, Ди. — Он покачал головой. — Гораздо хуже, чем было. А, может быть, в чем-то лучше, если Бог даст. Но так, как было, уже не будет никогда. Это очень плохое слово — никогда, но это правда, Ди. Можешь мне верить.

В последствии, она много раз спрашивала себя, как бы поступил ее муж, не разглядев в участниках Государственного Комитета по Чрезвычайному Положению, проигравшую команду? Что подсказал бы ему, давно ставший второй натурой, прагматизм? И не смогла найти однозначного ответа на этот вопрос. Тогда, в августе 91-го, он поступил так, как поступил. И поступил, как порядочный человек. И только это имело значение.

Они провели ночь у приемника. Телефон не умолкал до утра.

Двадцатого Костя осуществил задуманное — к двенадцати дня сдал партбилет, и положил Первому на стол заявление об уходе. Он еще оставался в своем кабинете пару дней, но уже по инерции. К вечеру стало ясно, что ГКЧП неизбежно проиграет, и из обкома партии, в Москву, полетела телеграмма с поддержкой защитников Белого дома и Президента, запертого с семьей на даче, в Форосе.

На Садовом кольце еще дымились, под мелкой моросью, догорающие троллейбусы, еще ждали сигнала верные путчистам военные части и спецподразделения, но колесо истории уже повернулось. Со Старой площади отдавались последние, в истории СССР, приказы. Перемещались по миру, со счета на счет, партийные деньги, кормившие досыта десятки режимов и сделавшие десятки революций.

Партия собиралась нырнуть в подполье, поменять лицо, спрятаться от тех, кого мучила и обманывала семьдесят четыре года. И только дальновидные люди, а Костя Краснов относился к таковым, понимали, что происходящие перемены не коренной перелом, а рокировка, спасающая фигуру в сложной шахматной партии.

Ключевые посты в демократических, только по названию, правительствах, останутся за бывшими коммунистами, они сядут в плюшевые кресла в новых Советах и Парламенте, свято сохраняя старые, надежные связи и отношения.

Они же, тайно или явно, возглавят совместные предприятия, фирмы, банки, станут новыми нуворишами в этой стране, и никогда не откажутся от власти. А кто и когда отказывался от власти добровольно? Под удар фактически безвластной, но шумной демократической волны, попадут только ортодоксы, не сумевшие принять новые правила игры, а умные люди, сменив цвета знамен, притаившись в тени, опять будут строить рай на этой земле.

Но не для всех. Как всегда — не для всех.


— Береги спину, — подумал он. — Она сказала «Береги спину…»

Что за черт? Еще вчера он и подумать не мог о подобном, а сегодня стало явью то, что он всегда считал досужим вымыслом дешевых писак. Детективный сюжет — жена банкира становится заложницей у мафиозных структур. Потрясающе свежо. Было бы просто глупо, если бы не было правдой.

Банковский «Мерседес» мчал его по восточной части Берлина по направлению к бывшей Стене — чудовищному шраму, рассекавшему город надвое. Водитель тщательно выбирал дорогу — центр был перегружен транспортом и пробираться по боковым улочкам было легче.

Он все еще был в состоянии «ступора» и отдавал распоряжения чисто автоматически — какая-то его часть его разума продолжала действовать холодно и расчетливо, может быть потому, что он понимал необходимость действия и опасность, которую несла его семье растерянность и малейшее промедление.

С ним приехало двое — только двое, один из которых вне подозрений. Второй — сотрудник охраны — Костя плохо его знал, парень был из новых, как его зовут, дай Бог памяти. Ах, да… Сергей. И фамилия такая смешная — Катенькин. Кто мог представлять опасность здесь? Кто-то из людей Франца? Вполне возможно. Предположительно — это может быть кто угодно. Хоть бы и сам Франц. Или Дитер. Страшно подумать, но может быть и сам Дитер. Лично. Слишком большие деньги на кону. Сорок миллионов долларов могут изменить любой менталитет. Ай да Лукьяненко, ай да сукин сын! Серый ты наш кардинал, мыслитель сраный. Основа нашей безопасности.

Костя почувствовал, как от злости у него спирает дыхание и начинает колотиться сердце. Он удавил бы его собственными руками. Если бы он просто предал — полбеды. В конце — концов, склонность к предательству одно из обычных человеческих качеств. Инстинкт подобный инстинкту размножения. Или даже рефлекс. Но сделать это так, как сделал Лукьяненко, прикрывшись женщиной и детьми — нечто большее, чем просто предательство и заслуживает большего.

Это тебе не просто воровство — такое уже случалось. Где — то год назад один из высокопоставленных клерков пытался провести подобный трюк, но шила в мешке не утаил и не успел отмыть ни цента из украденной суммы. Деньги вернули, а клерк расстался с уютным кожаным креслом.

Сейчас все гораздо сложнее. И сумму он переведет. Деваться некуда. Ставить в известность Интерпол пока нельзя. За ним присматривают, и это может плохо кончиться для Дианы и детей. Поднять людей дома? Ни в коем случае. Лукьяненко завязан с половиной милицейской и СБУшной верхушки города. О его звонке станет известно через несколько минут.

Костя с размаху ударил кулаком по кожаной подушке сидения. Сидевший впереди охранник с недоумением оглянулся через плечо.

Это нельзя, то нельзя. Похоже, ему оставили узкий коридор, в рамках которого он может действовать как запрограммированный автомат. Старший брат смотрит на тебя… Ну и? До офиса — минут пять езды. Сегодня он отдаст распоряжения, может быть, свяжется с Лукьяненко по мобильному телефону и перешлет копию платежки по факсу. Хотя на ситуацию это не повлияет. Они будут удерживать Диану, как можно дольше. Им нужно связать ему руки. Не дать начать противодействовать. Ведь он может попросить трассировать деньги или просто заявить в Интерпол, а дальше будут действовать их банкиры. А банкиры там совсем не плохие. Значит, надо держать его руки. Или, как сказал Лукьяненко, за яйца. И для этого у них есть все.

Вопрос один — зачем? Они кто угодно, но не наивные первоклашки. Поднаторели за пару лет работы. Что они могут сделать с деньгами? Глупо надеяться, на то, что в случае необходимости заинтересованная сторона не проследит «трассу». Даже если суммы будут сняты наличными в разных странах или на них будут куплены «боны» на предъявителя, следы останутся. А если оффшорный банк? Или использованный ими вариант — банк плюс трастовый фонд? Тогда что? Известны люди, которые за операцией стоят. У них есть фамилии и имена. Но для этого есть паспорта на чужое имя. Невелика проблема.

Внешность? Внешность можно, конечно, изменить. При больших деньгах это проще простого. В Европе полно высококлассных хирургов, которые за сравнительно небольшую сумму выкроят тебе новое лицо, и даже новые отпечатки пальцев, хоть это и посложнее. Но для всего этого нужно время. А для того, что бы у них было время — им нужно его молчание, и есть только два способа его получить. Держать в заложниках семью или убить его. Третьего не дано.

Лукьяненко хорошо знает, что на сделку он не пойдет, а полагать противника дураком — признак собственной несостоятельности. Если они начали операцию — значит все спланировано и рассчитано на десять ходов вперед. Или на двадцать. Планировать — это азбука контрразведки и сыска. В этом Лукьяненко ас. Он, предположительно, посчитал каждый его шаг, как возможный, так и невозможный. Четко, логично, как настоящий профессионал.

Стоп… Но и он сам не профессионал в этих вопросах. Достаточно легко можно предугадать его действия по блокировке счетов или системе противодействия «отмывке» денег. Но предугадать его поступки не связанные с банковскими делами — задачка трудная, хотя и невыполнимой ее не назовешь. Действовать на опережение — его козырь. Прежде всего, нужно определиться с тем, кто присматривает за ним здесь. Уйти из-под контроля, исчезнуть, пробраться поближе к дому и отбить у них Диану и детей. И ни в коем случае не делать отправку суммы.

Они будут искать его, и не тронут семью, пока он им нужен. Для того чтобы сымитировать платеж большого ума не надо — ошибка в букве или цифре — и деньги вернутся, как ошибочно отправленные. Все зависит от того, кого они к нему приставили. Скорее всего, какого-нибудь гоблина-молотобойца. А если нет? Если тот, кто приглядывает за ним хоть немного в курсе дела, значит, степень риска возрастает непредсказуемо. В конце — концов, для того, что бы сравнить платежку с тем, что записано у тебя на бумажке крупными буквами, не нужно быть Спинозой. Десяти классов хватит с головой.

Прежде всего, Лукьяненко абсолютно уверен, что в этой ситуации платеж, все-таки, будет произведен. Он явно контролирует счет в банке-получателе или транзитный корсчет в Германии, через наш банк в Днепре. Он ведь вполне мог купить или запугать кого-то в банке, кто имеет доступ к этой информации.

Но, сейчас — почти четыре по местному времени и, официально, банк платежи прекратил. Для него это не проблема, но если не упирать на срочность, то платежку оформят сейчас, а исполнение отнесут на утро, что даст почти шестнадцать часов зазора, а реально — даже больше. В худшем случае — двадцать, в лучшем — сутки. Это уже что-то.

Нужно выяснить, кто сейчас приглядывает за ним. И заставить их нервничать. Вы ведь не любите, когда что-то идет не по плану, не так ли, господин Лукьяненко? Одно «но»… Придется кому-нибудь довериться. И решиться на это придется прямо сейчас — на раздумья и колебания — просто нет времени. Это тот случай, когда один в поле не воин.

«Мерседес» затормозил у входа в банк, и охранник распахнул перед Костей дверцу.


После развала Союза, когда стало ясно, что обратного пути нет, и деньги партии и комсомола бесследно исчезли в полугосударственных и кооперативных банках, СП и фирмах с неясным прошлым и обеспеченным будущим, Костя уже был готов к подобному развитию событий и начал действовать, подключая связи, полученные еще в бытность комсомольским «вождем».

Но дело упиралось не только в связи. Идеей Кости была организация коммерческого банка, а для реализации такого проекта одних связей не достаточно. Нужны были деньги — и деньги немалые. И для уставного фонда банка, и для благодарности тем, кто будет бумаги подписывать. У Кости таких денег не было. Но была идея, талант организатора и умение убеждать.

К тому времени, в городе уже существовала тонкая прослойка тех, кого через несколько лет будут называть «новыми русскими», и Краснов сделал единственно возможный шаг — привлек в банк частный капитал. Этот шаг можно было бы считать рискованным — само понятие « частный капитал „ действовало на всех власть предержащих, как на быка красное, но Краснов рисковал осознанно — на первое время это давало ему некоторые гарантии независимости, которых в государственной структуре не было по факту. Хотя трудно говорить о независимости, добровольно надевая на шею поводок. Расчет строился на том, что поводок затянется только тогда, когда банк станет настолько выгодным и раскрученным проектом, что отцы-учредители захотят «порулить“ им самостоятельно. До тех пор, пока управлять такой структурой будет хлопотно, Краснов может чувствовать относительно спокойно.

Полугосударственные, акционерные банки были от природы структурами неповоротливыми, коррумпированными, обросшими запретами и полностью подчиненными государственной машине — им мог приказывать высокопоставленный чиновник. А то, что задумал он, требовало мобильности и самостоятельности. Костя прекрасно понимал, что те, кто вложит деньги в «СВ-банк» (название Краснов придумал с помощью Дины — просто «Свой Банк» — и все) тоже возьмут его на «поводок», рано или поздно, но их целью будут, прежде всего, иметь инструмент. Сугубо утилитарный инструмент для того, чтобы делать деньги, а на счет этого Костя не беспокоился. Деньги будут. И инструмент будет подобающий. Пусть «поводок». Пока он свободен. Дальше будет видно.

Всех четверых «доноров» Краснов знал. Когда-то, весь город покупал персональные компьютеры в одном из СП. И все четверо именно в нем и трудились. Все четверо, что вполне естественно, знали Краснова, а так же, заодно — и Гельфера, что было для дела очень хорошо… Благо, что хоть город и немаленький, а прослойка, как и везде, узкая. Люди, доверившие свои деньги ему, должны были обязательно доверять и Гельферу. Потому, что именно Артуру Костя отводил в деле функционирования банка место «первой скрипки».

— Ты у нас великий экономист, — говорил Костя, — создатель новых немарксистских экономических теорий. Давай-ка, опровергнем старика Маркса в одном, конкретно взятом банке.

Гельферу такая постановка вопроса льстила, он гордо поднимал усы, сверкал глазами и проявлял чудеса работоспособности. Начальный пакет для регистрации был готов в рекордные сроки. Дальше начались мытарства. Краснов сидел в Киеве неделями, ругался, спорил, давал взятки в крупных и особо крупных размерах, метался с кипой документов из здания в здание, из кабинета в кабинет, худел и выматывался. Каждая «виза» давалась не просто с большим трудом, а, буквально, на пределе возможностей.

Вечерами, в гостинице, Костя так крыл систему и ее достойных представителей, что шахтеры из его родного городка замерли бы от удивления. Но, медленно и верно, количество подписей на бумагах росло, в особо тяжелых случаях на подмогу вызывался Миша Калинин — его бульдожья хватка юриста и специфические знакомства действовали там, где не помогали связи Краснова.

Он даже с поезда сходил — будто только что из модного салона — наглаженный, выбритый, распространяя вокруг себя запах дорогого французского одеколона, в неизменном костюме-тройке, при галстуке (и не простом галстуке) и в начищенных до зеркального блеска черных туфлях. Он входил в любой кабинет — или сам, или, договорившись предварительно о протекции с одним из своих многочисленных друзей, и выходил с результатом. Не иначе. Причем суммы «благодарностей», которые он оставлял за вельможными дверями, были, мягко говоря, разумными — Краснову приходилось платить гораздо больше. Костя уже несколько раз затевал с Калининым разговоры о будущей работе в банке, но Михаил, корректно, но твердо, оставлял вопрос открытым.

— Будем посмотреть, — говорил он. — Давай, для начала, заверши бумажную волокиту, стань на ноги. Время есть.

— Но ты понимаешь, что мне нужен классный юрист?

— Несомненно. Как же в банке без классного юриста?

— Хорошая зарплата…

— Друг мой ситный, а что, в твоем понимании, хорошая заплата?

Вопрос был сложным. Тот, с позволения сказать, бардак, что творился в стране, делал ответ на этот вопрос, в принципе, невозможным.

Союз уже развалился, а то, что создавалось на его месте, имело, в общем-то, название, но было, по сути — ничем. Рубли бывшего Советского Союза еще имели повсеместное хождение, но стоили в десятки раз дешевле, чем было раньше. Из магазинов, фактически, исчезло все самое необходимое. Слово «купить» опять ушло в прошлое, основным снова стало слово — «достать».

Страна состояла из сплошных очередей: за солью, молоком, сахаром, спичками, сигаретами, водкой. За всем. Несмотря на то, что статью за покупку и продажу валюты, по которой можно было схлопотать все, что угодно, вплоть до расстрела, никто не отменял, в стране появился черный валютный рынок, на котором можно было купить любую валюту, но, в основном, доллары. Народ скупал золото, украшения, бытовую технику, аппаратуру с одной целью — сохранить хоть что-то из нажитого. А это, с каждым днем, становилось все тяжелее и тяжелее.

Ходили смутные слухи — на уровне «желтых» газетных статей, о введении новой украинской валюты, но Краснов прекрасно понимал, что это только планы. Такой шаг требует серьезной подготовки и на неё уйдет не один год.

Отделившимся от Союза прибалтам было в этом плане проще, но даже их валютный рынок был привязан к рублю, как основной валюте платежей — именно рубль, «деревянный», «торговался» на валютных аукционах в Таллинне и Риге и был единственным средством расчета на всей территории бывшего «единого и неделимого».

Что уж тут говорить об огромной пятидесятимиллионной Украине, намертво переплетенной с экономикой России и других «братских» республик? Братство уже кончилось, подавленное танками у телебашни, порубанное саперными лопатками, а мятые бумажки с ленинским профилем и кремлевскими башнями все еще связывали республики вместе, как брачный контракт ненавидящих друг друга супругов.

С одной стороны, создавать банк в это время было безумием, но с другой стороны.…

И Краснов, и его партнеры-хозяева, прекрасно понимали, что лучшего времени не будет. Одни законы, фактически, переставали действовать, другие еще действовать не начали. Связи между республиками рвались, а торговля начала развиваться семимильными шагами. Предприятия — плохо, но работали, продукция экспортировалась, Внешэкономбанк СССР уже не выполнял свои обязательства — миллионы в валютах первой, второй и третей категории были заблокированы на его счетах, став недоступными для своих хозяев. И, вот-вот, готовы были прекратиться денежные трансферты между республиками. А необходимость в переводе денег для торговли и, необходимых, как воздух, поставок, между связанными намертво технологическими циклами и общими задачами, заводами была.

Сложно? Да. Невероятно? Да. Необходимо. Десятки раз — да. Начиная любое дело, Краснов знал, что есть одно слово, о существовании которого надо забыть. Это слово «невозможно». Наступало время смелых дилетантов, которым предстояло стать осторожными профессионалами. Набить шишки, стать жертвами политических и мафиозных разборок, умереть от пули киллеров или от смертоносных, как те же пули, инфарктов, едва перешагнув 30-тилетний рубеж. Сидеть в тюрьмах по желанию власти, обслуживать эту власть, пресмыкаться перед ней или с ней же бороться. Давать деньги на выборы политиков, на «общак» бандитов и на «фонды» ментов.

Но это было мутное время — время действия. Те, кто бездействовал — были обречены последующие годы тащиться в обозе. Выигрывали только безрассудные.

Так, что ответить на вопрос Калинина Костя не мог. Пока не мог. Но он был твердо уверен в том, что Калинина он сманит. Работа юриста в структуре банка была просто создана для этого блестящего сибарита, превращавшего идеи Гельфера и самого Краснова, в изящные, технически безупречные и юридически совершенные схемы. Калинин стоил любых денег. Как и Гельфер. Да и, если без лишней скромности, и он сам. Из «мужского клуба» вполне могла получиться Команда. Настоящая команда единомышленников, о которой можно было только мечтать в старые времена.


Референты у немцев были — хоть куда. Было впечатление, что эта костлявая, белобрысая дама неопределенного возраста, похожая на засушенную чехонь, напрочь лишенная физиологических женских выпуклостей, уже ждала в вестибюле Костиного приезда.

Звали ее Габи, она превосходно говорила по-русски, печатала и стенографировала с одинаковой скоростью на двух языках, да и, судя по телефонным переговорам, свидетелем которых доводилось быть Краснову, владела английским и голландским на уровне переводчика-синхрониста. Краснов, который тоже выбирал себе секретарей не по длине ног, а по уровню компетентности, о таком кадре и мечтать не мог.

Только глаза у фройляйн были неприятные. Голубые и полностью прозрачные — до потери цвета и выражения. Будто бы стекляшки вставили в глазницы, под белесыми бровями. Если бы не мазки туши на ресницах, глаза просто нельзя было бы обнаружить на лице — они могли потеряться на светлой коже, усеянной редкими, бледными веснушками.

Поздоровавшись почтительно, фройлян Габи повела его в кабинет Дитера, на ходу подавая, аккуратно разложенные по прозрачным файлам, документы из раскрытой кожаной папки.

Косте было не до документов — судя по тому, как сердце колотило в ребра изнутри, вместо крови, в его жилах, уже тек чистый адреналин. Но положение обязывало, он что-то говорил, пропуская Габи впереди себя в лифт, и из лифта, шел по просторному холлу в приемную, отвечал наклоном головы на приветствия сотрудников директората, знакомых ему. Но основная часть его мозга занималась расчетом последующих действий, а где-то, совсем глубоко, за пределами сознания, его двойник, охрипший от ярости, был готов ко всему, даже к убийству.

Дитер встал из-за стола, когда он вошел в кабинет, и двинулся к нему навстречу — слегка полноватый, слегка лысоватый, но радушный. По лицу — типичный уроженец Воронежской губернии — даже нос уточкой.

Но на этом сходство с воронежским крестьянином заканчивалось. Элегантный костюм от Бриони, «Патек Филипп» на ремешке из рельефной кожи — европейский банкир во всей своей красе, пусть только лишь руководитель Восточного департамента банка, но все-таки, член Правления. Его русский был далек от совершенства, но достаточно хорош для неофициального общения, на переговорах он пользовался услугами Габи — в ее речи не прослеживался даже акцент.

— Я рад тебя видеть, герр Краснов!

Они давно были на «ты», но часто использовали в разговорах такую полушутливую, полууважительную форму.

— Я тоже рад, герр Штайнц!

Они обменялись рукопожатием.

— Неужели и он? — подумал Костя, встретившись с Дитером взглядом. — Неужели? Наши особисты говорили, что он бывший сотрудник БНД. Специалист по СССР.

Но взгляд Дитера был совершенно обычным — да и что, собственно говоря, Краснов хотел там увидеть? Радушный и приветливый взгляд круглых, светло-карих глаз.

— С приездом, герр Краснов. Габи два кофе, битте!

Краснов не удивился бы, если бы в ответ на просьбу шефа фройляйн Габи щелкнула бы каблуками и зычно крикнула: «Яволь!».

— Садись, Костя! — Дитер сделал жест в сторону кофейного столика и кресел. — Как долетел?

Глядя на него, спокойного, элегантного, уверенного в себе, Краснов абсолютно ясно понял, что тянуть нечего. В этой истории ему просто придется на кого-то положиться. Или на этого грузноватого банкира, с выправкой бывшего военного разведчика, которого он знал уже несколько лет. Или на фатоватого Франца, которого он знал гораздо хуже — весельчака, ещё по мальчишески стройного, но с уже наметившимся, пристёгнутым, «пивным» брюшком — большого любителя пенного напитка, как и положено баварцу. Но, ни в коем случае, ни на кого из сопровождения. Свои — были худшим вариантом. Ни на «орленка» из службы безопасности — Катюшкина, ни на заместителя начальника собственного кредитного управления, господина Глобу, Краснов положиться не мог. Слишком велика была цена ошибки.

Если рассуждать здраво, Дитер был самой лучшей кандидатурой для того, чтобы обратиться за помощью. У него не было причин предавать. Во всяком случае, Краснов не мог представить себе таких причин — ни финансовых, ни человеческих, если, конечно, не сам Штайнц и стоял за начавшимися событиями. И Краснов решился. Просто по тому, что в настоящий момент не видел другого выхода.

— Спасибо, Дитер. Долетел нормально. Но есть проблема…

Судя по выражению лица, Штайнц хотел пошутить в ответ, но, глядя на Костю, передумал.

— Садись. Что случалось? Что серьезное?

— Серьезней некуда.

На то, чтобы изложить случившееся понадобилось буквально минута. Дитер дополнительных вопросов не задавал, слушал внимательно, сосредоточенно. Радушное выражение из глаз ушло напрочь — теперь они смотрели цепко, и, как отметил Костя, профессионально.

Дослушав, Дитер почесал переносицу и сказал:

— Плохо.

Потом подумал и добавил.

— Очень плохо.

С подносом, со стоящими на нем кофейными чашечками, сахарницей и вазочкой с мини крекерами, вошла секретарь. Мужчины замолчали, ожидая, когда она выйдет. Потом заглянула Габи с папкой в руках. Дитер едва заметно качнул головой, и она исчезла, тихо прикрыв за собой дверь.

— Что я могу сделать для тебя? — спросил Штайнц.

— Не знаю. Для начала — посоветуй. Я, видишь ли, еще никогда не был в подобной ситуации.

— Посоветовать. — Дитер попробовал слово на вкус. — Я боюсь, что я не посоветовать ничего. Мы сможем только… — он задумался над выбором подходящего выражения на русском языке. — Решить вместе. Когда ты спокойный.

— Я спокоен.

Дитер покачал головой.

— Нет. Ты не спокоен. Я вижу.

— Я готов говорить, Дитер.

— Да. Может быть.

Он положил ложечку сахара в свою чашку и принялся размешивать кофе. Вид у него был слегка отсутствующий. Как будто бы он что-то считал в уме.

— Окей. — сказал он, наконец. — Давай договоримся сейчас. Сразу. Я говорю. Ты не споришь. Я спрашиваю. Ты говоришь правду. Как в кирхе. Да?

— Хорошо. — Сказал Костя.

— Тогда я задать тебе немного вопросов.


К вечеру погода начала портиться. Внезапно, как всегда в мае. Сначала, издалека, стали слышны раскаты грома, гулкие и раскатистые, словно невидимый оркестрант бил в гигантские литавры. Потом гроза подошла ближе, небо затянуло серой пеленой, и по листьям прошуршали первые капли дождя. Литавры перешли в крещендо и небо на западе прорезали вспышки молний.

Диана не любила грозу. Костя, наоборот, любил. Когда струи дождя полосовали реку он часто, набросив на плечи дождевик, стоял на песчаном пляжике, глядя на воду, а рядом с ним, в ядовито-желтом дождевичке, стоял Марик. Они возвращались в дом мокрые, как лягушки, оставляя на крыльце следы коричневого рассыпчатого речного песка, и пили чай на кухне. От висящих в прихожей плащей остро пахло дождевой водой и пластиком, в стекла барабанили крупные летние капли. Дашка мостилась на колени к Диане и грызла печенье, свистел чайник…

Диана отошла от окна. Надо было что-то готовить на ужин детям. Но для этого требовалось спуститься вниз, на кухню.

Марик читал, сидя в кресле и, увидев её, сразу же отложил книгу в сторону.

— У нас неприятности, сынок. — Сказала Диана, садясь напротив него. — Большие неприятности.

— Что-то с папой? — голос у Марка дрогнул. Чуть заметно, так же, как бы он дрогнул у Кости, отметила она. Та же выдержка, тот же взгляд, тот же наклон головы. Маленький Краснов. Он сможет, он точно сможет.

— Нет. С папой все в порядке. Он звонил. Он сейчас в Берлине. Понимаешь, Марик, те люди, что приехали…

— Это же папина служба безопасности…

— Да. Но, видишь ли.… Этим людям нужны деньги.

— Ваши с папой?

— Нет. Деньги банка. Они хотят, что бы папа отдал им деньги банка.

— Много?

— Очень много, сынок. Они для этого приехали. И они нас не отпустят, пока папа эти деньги им не отдаст.

— А он отдаст?

— Да. Конечно. Они знают, что для того, что бы они ушли, папа сделает это. Но нужно время. День, может быть, два. Пока они останутся здесь.

— А потом уйдут?

Диана взъерошила сыну волосы.

— Уйдут. Может быть. А, может быть, и нет.

— Почему?

— Потому, что могут испугаться, что твой отец потом их найдет. И накажет.

Он задумался, буквально на миг, а потом опять поднял не нее глаза.

— Он их найдет.

Он не спрашивал, а утверждал.

— В том-то и беда, — подумала Диана, — и они тоже это знают. И они уверены в этом на все сто процентов. Поэтому и сделают все, что бы искать их было некому. Вот только как сказать об этом тебе?

— Да. Найдет. Вопрос в том, сынок, будем ли мы с тобой и Дашкой, сидеть и дожидаться, пока папа что-то сделает? Или попробуем сделать что-то сами?

Марк посмотрел на нее внимательно, совсем по-взрослому. Диане даже стало не уютно. Будто бы не одиннадцатилетний мальчишка сидел сейчас, напротив нее, а ее ровесник, таким понимающим был этот взгляд.

— Ты думаешь, — сказал Марк, — что они убьют нас, мам?

Как ни странно, Диане стало легче, когда он сам произнес то, что она не решалась высказать в слух. Страшнее, так как ее выводы подтвердились, но легче, потому, что она поняла, что не одна. Рядом с ней сидел Костя. Маленький Костя. Но такой же рассудительный, храбрый и спокойный. В глаза которого можно заглянуть и почувствовать поддержку, понимание. И не видеть страха.

Прости меня, Господи, подумала Диана. Прости меня за то, что я ищу поддержки у ребёнка, вместо того, чтобы просто защищать его и его сестру. Прости меня за то, что собираюсь сделать. И дай мне силы сделать то, что должно. И защити наших детей, если сможешь. Будь милосерден. Мы слабы, мы обращаемся к тебе только в минуты несчастий, но разве не в эти минуты особенно горячи наши молитвы? Разве не в эти минуты мы особенно искренни в своей вере?

Да. — Сказала она. — Они нас убьют. И папу тоже. Такой у них план. И пока все идет по этому плану. Но мы с тобой можем эти планы нарушить. Если нас не будет у них в руках — это развяжет руки Косте.

Или даст ему возможность совершать ошибки, отметила она автоматически. Без ущерба для безопасности детей. И сама удивилась своей способности холодно анализировать ситуацию в такой момент.

— Для них — любое нарушение планов — это очень плохо. У них очень мало времени.

— У папы тоже, — сказал Марк. — Что ты собираешься делать?

— Нам нужно покинуть дом. — Она потерла виски. Голова побаливала после удара Лукьяненко, да и начавшийся дождь хорошего самочувствия не добавлял. — Через двери этого не сделать. Только через балкон второго этажа. Ты можешь спуститься? По простыням?

— Да. Без проблем, ма.

— Потом я спущу тебе Дашку. Она будет спать. Или будет очень сонная.

— Хорошо.

— Потом спущусь сама. Помогу вам переплыть речку, и вы пойдете к сторожу на плотину. У него есть связь.

— А ты?

— А я вернусь. Не в дом. На этот берег. И постараюсь угнать свою машину. Запасные ключи у меня есть.

— Не пойдет. — Сказал Марк. — Тебе нельзя возвращаться. Они тебя убьют.

— Они будут думать, что вы со мной. И гнаться будут за мной. Вы успеете добраться. И позвонить в город. А я постараюсь доехать до шоссе. Или до города, до поста ГАИ.

— Нет, — повторил он.

— Марочка, но ведь ты не сможешь вести машину.

— Это плохой план, мам. Пять километров по лесу ночью с Дашкой на плечах. Я дойду только к утру. — Он посмотрел ей в глаза твердо, без сомнений, по-мужски. — Я дойду, не сомневайся. А что будет с тобой?

— Со мной все будет хорошо.

Марк покачал головой.

— Это плохой план, мама. Он никуда не годится. Мы не выберемся из дома незаметно. Они будут сторожить.

— Я знаю, сынок. Я знаю, что надо делать.

— Я тоже, — сказал Марк. — Жаль, что тебе никогда не нравился бейсбол. Но мы справимся, мама. Обязательно справимся. Они думают, что мы ничего не будем делать. Они думают, что мы их боимся.

— Он догадался, — подумала Диана. — Он догадался. Увидел, что я принесла биту, и понял — зачем. Ни неприятия, ни ужаса перед действием, от одной мысли о котором у меня ноги становятся ватными.

Она обняла сына и прижала его к груди. Он с благодарностью принял ее ласку, положил голову на плечо, замер, на несколько секунд. Совсем ребенок. Единственная опора. Она бы все отдала за то, чтобы их с Дашкой не было рядом. И чтобы ей не пришлось делать то, что она должна будет сделать.


На все — про все — у Дитера ушло не более сорока минут. Допрос, а Краснову вопросы герра Штайнца более всего напоминали именно допрос, был стремителен, как блицкриг. Теперь Краснов и сам мог с уверенностью сказать, что Штайнц не всю свою жизнь был банкиром. Более того, теперь он не был уверен, стал ли Штайнц банкиром окончательно, в настоящий момент. Во всяком случае, если и стал, то не до конца.

Потом Дитер сделал несколько звонков с мобильного, вызвал в кабинет Габи и быстро, практически на пределе Костиного понимания немецкого, отдал распоряжения. Габи записывала молча, без вопросов, отмечая каждый пункт гортанным: «Йя!».

После ее ухода Дитер схватил трубку многоканального телефона, стоящего у него на столе и опять принялся звонить, отрывисто каркая в микрофон. Все это время Краснов ощущал себя предметом обстановки кабинета: Штайнц совершенно не обращал на него внимания. И ему ничего не оставалось, кроме, как курить сигарету за сигаретой.

Наконец, Штайнц закончил беседу и опять уселся в кресло, напротив Краснова. Где-то с минуту мужчины молчали, потом Штайнц выдохнул, совершенно по-русски, словно выпил стопку водки, и сказал:

— Так. Официально я не могу делать ничто. Ты понимаешь варум?

— Да. — Ответил Краснов.

— Неофициально я кое-что могу. Так. Мало. Я сказал готовить платеж. Я сказал делать трассу. Это плохой банк. На Каймана Айленд. Юнит. Комната, факс. Один служащая. Чёрный ящик. И этот фонд тоже. Деньги входят и дальше ничего. Понимаешь? Никто не может знать — куда потом.

Костя, который сам, недавно, по договоренности со своими прибалтийскими партнерами, открыл счета в двух таких юнитах, на связанные со структурами его банка, фирмы, знал, что получить информацию о движении денег с оффшоров на Каймановых островах дело почти невозможное. Даже для Интерпола.

— У нас только один дорога. Мы должны медлить платеж. Я не имею дайрект вайр на такой банк. Много корреспондент. Если думать — три. Можно четыре. Я контроль. Ты иметь 72 часа на кансел этот деньги. Если хочешь, скажи сейчас. Они выйдут и вернутся. Любой случай. Два дня — и они опять здесь. Это быть опасно. Для твоя семья. Но ты иметь время решить твой проблема. Так?

— Деньги со счета уйдут?

— Да. Если кто видеть твой баланс — денег нет. Ты все сделал. 72 часа.

— Это все?

— Нет. Тебе надо домой. Так. Но кто-то здесь — твой враг. Кто?

— Я не могу сказать наверняка.

— И я. Пока не могу. Ты понимаешь, Костя? И это второй проблема.

— Что ты имеешь в виду, Дитер?

— Ты делать вайр. Деньги уходить. Ты еще нужен жив. Если твой враг есть терпение. Если нет — ты не нужен жить. Ты должен… — он запнулся, подыскивая русское слово.

— Исчезнуть. — Подсказал Костя.

— Исчезнуть. Да. Так. Ты исчезнуть здесь.

— Ты думаешь, что они хотят сделать так, будто бы это я взял деньги?

— Это быть хорошо. Ты не должен говорить никому. Ты делаешь вайр. Ты уехать. Твоя семья уехать. Банк на Каймана. У тебя есть связь с Каймана, так Костя?

— Лично у меня — нет.

— А у твой банк? Я не спрашивать прямая связь. Я говорю — связь, если найти. Понимаешь?

— Есть.

— Вот. Если враг умный — они держать тебя три дня. Деньги есть. Тебя нет. Твоя семья — нет. Ты — вор. Тебя все искать. Их нет. Если глупый — тебя нет сегодня. Я хочу спросить тебя, Костя, кто твой враг? Твой полицай? Нет. Это не он. Он — это рука. Кто голова? Подумай. У тебя нет времени. Но ты — умный. Может не один человек. Но это близко. Очень близко к тебе. Так. Теперь — дальше.

Он встал и прошелся по кабинету. Достал из секретера бутылку виски, стаканы. Он был удивительно спокоен и сосредоточен. Костя мог легко представить Штайнца в компании таких же профессиональных, спокойных людей среднего возраста, холеных, прекрасно одетых, в кабинете штаб-квартиры БНД, в Бонне. Занимающихся разработкой стратегических планов. «За победу… За нашу победу».

Штайнц налил виски в стаканы из толстого стекла, посмотрел на Костю и продолжил.

— Завтра утром ты можешь лететь домой. Сегодня нет рейс. Не в Киев. Нет. — Он сделал резкий жест рукой. — Киев нельзя. Москва. Нет. Далеко слишком. Кишинев. Это 600 километров до твой дом. Граница без компьютер. Почти не граница. Так — шутка. Тебя встретят наш человек. Мой хороший друг. Он везти тебя на Украина. Куда скажешь. Кто может встретить тебя? Кто ты доверяешь? Твои телефоны под контроль.

— Мобильные…

— Ваш мобильный слушать простой сканер. Ты понимаешь, никому в банк звонить нельзя.

— Понимаю.

— Полицай нельзя. КГБ нельзя. Только друзья можно. Но не всем. Это для помощь фрау Даяне и киндер. Слушай, Костя, у тебя есть друзья из криминал?

— Бандиты?

— Да. Чтобы забрать твоя семья.

— Друзья моих друзей.

Дитер внезапно рассмеялся, и Краснов посмотрел на него с недоумением.

— Извини, Костя. Друзья друзей. Так называть мафия на Сицилия. Смешно. Так. Ты можешь просить?

— Наверное, да.

Естественно, у Краснова были знакомства среди криминального мира. Правда, мир этот был не в полной мере криминальным, в обычном понимании. Многие, из расплодившейся в экс-СССР породы бандитов, в спортивных «адидасах» и кожаных куртках, были вчерашними военными, студентами, спортсменами. Из приличных семей, с дипломами о высшем образовании, многочисленными регалиями и медалями. Были среди них и чемпионы Европы и мира, капитаны и майоры, бывшие аспиранты и кандидаты наук. Выброшенные из обычной жизни, они начали жить по новым законам, приспосабливаясь к запросам сегодняшнего дня.

Именно они создавали «ударные группы» из молодых «толстолобиков» — камикадзе, законспирированные разветвленные сети, копирующие структуры спецподразделений, бригады, созданные по образу и подобию военных формирований. Профессионалы мстили стране за изгнание — мстили с фантазией, изобретательно. Силой брали «долю», в набирающей ход, новой жизни. К ним шли вчерашние школьники, соблазненные «девятками» асфальтового цвета, силой стаи и запахом «легких» денег, ПТУшники, студенты — пушечное мясо для одноразового использования. Их и использовали, как презерватив или китайский ТТ, который «клинило» после трех выстрелов — для разовых акций. Как курьеров, киллеров и бомбистов. И даже кличку им дали презрительную — «быки». Из них пробивались наверх единицы — в избытке наделенные хитростью, смекалкой и жестокостью. Остальных несли на кладбище, в дорогих и не очень, гробах, «пацаны» в кожанках.

Но шли в рэкет также и крепкие профессионалы. Из силовых органов, из армии, из большого спорта. Они не признавали «блатных» и их законов. И очень быстро привыкли не признавать законов человеческих и божьих. Время этому очень способствовало. Они стреляли в силовиков, коммерсантов и друг в друга и грабили коммерсантов. А силовики стреляли в них и тоже грабили коммерсантов. Страна выбирала между двумя «беспределами» — бандитским и ментовским, не понимая, что на деле, в разной упаковке, получит одинаково горькую пилюлю.

Сам Краснов с бандитами дела не имел. В самом начале процесса становления банка, ему пытались сделать «предложения, от которых трудно отказаться». Но предложения приняты не были. Краснов знал, что если в его бизнес войдут бандиты, то это навсегда изменит имидж банка. Были уже, знаете ли, прецеденты. И даже если некоторые из бандитов уже сменили вазовские «девятки» на подержанные «Мерседесы», а базарную униформу на вполне приличные костюмы, и обзавелись офисами вместо спортзалов — Краснов все равно держался от них подальше.

Исключение составляли только старые знакомые, которых Костя знал по «прежней» жизни. С ними Краснов встречался иногда, но не по деловым вопросам. Некоторые из них, ставшие клиентами банка, даже захаживали к нему в кабинет. Правда, от нескольких таких знакомцев Костя получил предложения «раздербанить» кредит на взаимовыгодных условиях, но вежливо отказался, а с предлагавшими ему такие гешефты личностями, просил своего секретаря более не соединять. Что Галина Яковлевна, работавшая у Краснова еще в обкоме комсомола, исполняла неукоснительно и с удовольствием.

В сауны с девицами Костя не ездил, водку не пил, кредиты «не дербанил» — так что дружба с этой кастой у него не задалась.

С милицией, УБОБом и СБУшниками, впрочем, тоже.

Банковские офисы охранялись людьми в форме, инкассация производилась ими же, но за все это банк платил по счетам. На все попытки силовиков влезть в дела банка или ознакомиться с файлами, составляющими банковскую тайну, пресекались Красновым без всяких попыток поиска компромисса. Господа учредители всемерно поддерживали своего управляющего, с его политикой независимости и немедленно вмешивались, если конфликт с силовиками или бандитами переходил в активную фазу. Благо, рычаги воздействия у них имелись.

Бандиты, постепенно, отстали — себе дороже, а вот доблестные правоохранители попыток не прекращали — больно уж лакомым казался кусок. Да и зацепок, если честно сказать, было много. Сама экономическая система была такова, что при малейшей попытке работать по закону, любое коммерческое предприятие, а кто может сказать, что банк это некоммерческий проект, оказывалось должно государству вне зависимости от получаемой прибыли и эффективности работы. Фирмы, фирмочки, большие заводы и маленькие частные предприятия не могли работать без, так называемой, обналички. А банк не мог работать без схем минимизации налогообложения. Легальных, не совсем легальных, совсем нелегальных. И должен был учитывать пожелания клиентов. Легальные, не совсем легальные и совсем нелегальные.

В начале, это были переводы денег в Россию и из России, за которые банк брал солидные комиссионные. Механизма, как такового, на тот момент, не было. Электронные переводы еще не существовали. Бумажные носители, перевозимые в ручную в огромных мешках, лежали в РКЦ ЦБ РФ неделями и месяцами. Посредники и исполнители, разыскивающие в этом бумажном море нужную «платежку» зарабатывали колоссальные деньги.

Банк в ту пору занимал несколько комнат в здании общежития техникума, которые Костя выбил по старым комсомольским связям. Одну угловую комнату занял Гельфер, втиснувший свое массивное тело на шесть квадратных метров и приступивший к внедрению своих экономических познаний в жизнь.

В другом конце коридора, сделав из туалетной комнаты мини-приемную, а из соседней с ней, жилой — мини-кабинет, разместился Краснов с секретарем. В бывшей «ленинской» комнате, где площадь это позволяла, на первом этаже, разместился расчетный зал. Еще несколько комнат Краснов выбил для управлений и их руководителей. Команда была совсем маленькая.

Вполне естественно, что в делах Краснов опирался на своих. Комсомольские кадры на ключевых позициях, некоторые с небольшим опытом банковской деятельности, большинство без нее, но все с опытом администрирования, командной работы. Их Костя подбирал, скорее, по принципу личной преданности. Из собственного опыта, он знал, что только это может в какой-то степени, и то — далеко не полностью, оградить, на первое время, от взяточничества и попыток разворовывания средств, которые процветали в некоторых коммерческих и государственных банках. Конечно, соблазны и риск воровства оставались — куда их деть? Но задачей было свести коррупцию к минимуму, так как вовсе избежать ее было невозможно.

На вторые позиции нанимались немногочисленные профессионалы, которых Костя сманил, откуда смог — те, кто поверил в идею нового банка и в его руководителя. Плюс мозговой центр. Он сам, Калинин и Гельфер. Калинин, правда, был сотрудником приходящим. Свою адвокатскую практику он так и не бросил. Но все свободное время отдавал решению банковских проблем.

Тогда же Краснов и пригласил для создания службы безопасности Олега Лукьяненко, который уже несколько лет работал в органах, так как знал его еще со времен оперотрядов, работу которых он курировал будучи Первым в Университете. Олег оказался способным организатором и начал строить будущий департамент безопасности с ноля — толково, быстро и жестко. При этом всячески демонстрируя своему новому шефу и преданность, и свою заинтересованность в общем деле. С Гельфером, у него, правда, отношения не задались. Артур относился к Лукьяненко с некоторой брезгливостью, скрывавшей очевидную неприязнь. Это было удивительно, так как кроме Карла Маркса и еще нескольких адептов коммунизма, Гельфер ко всему человечеству относился с доброжелательностью. На недоуменные вопросы и разъяснительные беседы Кости Арт не реагировал, о причинах своего неприятия шефа СБ, отвечать не хотел, отделываясь шуточками, об извечной ненависти интеллигенции ко всякого рода филерам и жандармам.

Костя злился, Калинин хмыкал, иронично поглядывая на Гельфера, но в споры не вмешивался. Потом все как-то свыклись с существующим положением вещей — в конце концов, никто ни на ком жениться не обещал. Некоторая напряженность во взаимоотношениях между заместителем управляющего и шефом службы безопасности сгладилась под грузом ежедневных проблем. Слишком много работы и слишком мало времени для ссор. А не сталкиваться друг с другом в тесных коридорах и крошечных кабинетах арендованной «общаги», было невозможно. Значит, надо было притираться друг к другу, искать компромисс во взаимоотношениях, не обращать внимания на мелочи. Надо, так надо.

Так и начинали. В тесноте, да не в обиде. Удивительно, но никто не жаловался. Хоть условия были, мягко говоря, не очень. Но… Лиха беда — начало.


— Но я не уверен, — сказал Краснов, — что это выход из ситуации. Спецназ — это еще, куда ни шло. А вот бандиты… Я, конечно не профессионал, но мне кажется, что чем позже они узнают о том, что мы действуем, тем лучше.

— Так. — Дитер задумался. — Ты быть прав, возможно. Если…

Он опять почесал переносицу.

— Если ты и жена пережить эту ночь.

Наверное, Костя побелел, потому, что Дитер посмотрел на него испуганно.

— Я говорил о криминал, потому что не видеть другой шанс делать что-то… Иногда, Костя, лучше делать что-то, чем не делать ничего.

— А что бы ты делал на их месте?

— На их месте? На месте твой полицай?

— Да.

— Я бы ждать. Я бы брать тебя тайный место здесь и ждать. Пока не видеть деньги на счет. Место тихий, чтобы убить там. И спрятать тело потом. Что ты делать сегодня вечер.

— Я ужинаю с Францем.

— Один?

— Нет. С Глобой и своим охранником. В «Trenta Sei».

— «Trenta Sei» это хорошо. Франц — гурман. Дивная итальянский кюхен. — Дитер щелкнул пальцами. — Я делать звонок.

Он быстро набрал номер на клавиатуре мобильного и быстро заговорил по-немецки. Вернее, он не говорил, а отдавал приказы.

— Вечером, — сказал он, поворачиваясь к Косте, — в «Trenta Sei» быть два моих человек. Не из банк. Просто мой человек. Они смотреть за тобой. Чтобы ничего не делалось. Скажи там, что ты едешь со мной завтра. В Кёльн, например. Пусть. Не важно. Кёльн. На переговоры. Едешь из Берлин.

— Зачем?

— Мы говорить с тобой, что ты не спрашивать зачем. Просто делать. Надо. Так?

— Хорошо.

— Твой самолет завтра. Шесть утро. Вечером ты мне звонить из хотел. Любой время. Я утром ехать с тобой аэропорт. — Он внимательно посмотрел Косте в глаза. — На сегодня у нас две встречи. Ты можешь?

— Это нужно?

— Я думать — да. Все должен идти, как обычно.

— Тогда — да.

— Хорошо.

— Есть десять минут. Мы пить кофе и думать вместе. Окей?

— Да. — Сказал Краснов.

— Когда ты должен звонить? Твой полицай?

— Через сорок минут.

— Скажи, что ты все сделать. Что вайр будет утром.

— Но утром…

— Утром он знать, что ты ехать в Кёльн. Ты дашь копи сегодня. Тогда они не трогать киндер и Даяна. Они ждать завтра, проверить счет. Но они могут трогать тебя. Брать тебя в тихий место.

— В ресторане?

— Нет разница.

— Это же центр Берлина!

— В центр Москва не убивать?

— Ну, как тебе сказать…

— Центр Берлина — тоже, как сказать. Там, где много людей — можно делать что хочешь. Это я говорю. Веришь?

— Да, пожалуй.

— Пожалуй? — Дитер рассмеялся. — Да. Пожалуй. Верь. Чтобы все имело смысл одно нужно.

— Что одно?

— Ты должен был жить завтра утром. Когда я провожать тебя флюгхёффен.


Машины подъехали к дому в начале шестого. Диана увидела из окна, как на подъездную дорожку вырулил «Лендкрузер» с «блатными» номерами, банковская «девятка» и 600-й «Мерседес» темно-синего цвета. Киевской регистрации, если судить по номеру.

Минут за пять до того, она слышала звонок мобильного и голос Лукьяненко, что-то говорившего в трубку. Потом он рассмеялся. Хлопнула входная дверь. А сейчас.…

Сейчас из леса появился этот эскорт. Хлопали дверцы машин. На лужайку перед домом выходили какие-то люди. В поле зрения оказался Лукьяненко. Он кому-то жал руки, с двумя мужчинами, одетыми почти в одинаковые, серые костюмы, обнялся. Всего приехало, Диана быстро подсчитала, девять человек. Может быть, и в машинах оставался кто-то — за густо тонированными стеклами было не разглядеть. В который раз она отругала себя за забытый в машине сотовый. Вторые сутки пошли — батарейка сдохла наверняка, и, даже если добраться до машины, то толку от трубки может и не быть. Ей, отрезанной от мира, запертой вместе с детьми на втором этаже собственного загородного дома, лежащая в белой «Астре» трубка, казалась шансом на спасение. Хотя, куда, собственно, звонить, Диане себе не представляла. Ну, не в милицию же, это точно.

Дашка проснулась и Марик, в спальне, что-то читал ей в слух. Снизу доносились чьи-то шаги, то ли Болека, то ли Лелека. Диана подумала о том, что надо спуститься вниз и приготовить что-нибудь детям. Но в это время, один из тех, в серых костюмах, с которыми обнимался Лукьяненко, открыл багажник «Мерседеса» и двое крепких молодчиков, подъехавших на «девятке», выволокли оттуда Артура Гельфера. Диана едва сдержала крик.

Арт был похож на сдувшийся воздушный шар. Руки то ли скованы, то ли связаны за спиной. Рубашка, выбившаяся из брюк, перепачкана чем-то темным, пиджак порван. Голова болталась из стороны в сторону, как у игрушечного пупса, на которого он всегда был похож. Крупный игрушечный пупс с роскошными усами. В один момент голова его запрокинулась и Диана увидела, что лицо у Арта разбито в кровь, так, что глаз не было видно.

Бравые ребятки поволокли Артура к крыльцу, быстро и споро, несмотря на все его сто с лишним килограмм веса. Ноги Гельфера волочились по траве и, в какое-то мгновение, Диана подумала, что волокут труп, и, мгновенно, похолодела. Но тут же увидела, что Арт пытается поднять голову, но у него это не получается. Значит, по крайней мере, жив, что уже хорошо.

Вчера Артур был в Москве, Костя разговаривал с ним около шести вечера. Диана даже слышала зычный хохот Гельфера из трубки сотового. И должен был оставаться в Москве до пятницы — это было понятно из разговора. Дверь внизу хлопнула, зазвучали мужские голоса, и шумно рухнуло на пол тело.

— Как мешок, — подумала Диана. — Они его швыряют, как мешок. С человеком, с живым человеком, так не обращаются.

Она подошла к лестнице и прислушалась. Внизу опять хлопнула дверь, заскрипело кресло под чьей-то тяжестью. Она спустилась на несколько ступенек ниже и осторожно выглянула из-за перил — так была видна часть нижнего зала.

Арт лежал спиной к ней, заведенные за спину руки были скованы наручниками из черной стали, так туго, что пальцы налились кровью до сиреневого цвета. Рубашка и пиджак задрались с правого бока, и Диана с ужасом увидела на теле Гельфера кровоподтек, повторяющий по форме подошву ботинка.

Это было так страшно, что она перестала бояться. Чувство страха мгновенно исчезло, уступив место злости. Нет, даже не злости — гнева. Такому сильному, что сердце забилось по другому, а с глаз спала пелена отчаяния и усталости.

— Твари, — крикнула женщина внутри Дианы.

Она сама. Но совершенно другая — сосредоточенная, сильная и безжалостная. Они били Арта. Совершенно безобидного, толстого, неспособного и муху обидеть, человека. Человека, который и не дрался-то ни разу в жизни, наверное.

Он всегда боялся боли — до появления нормальных дантистов его и в зубоврачебный кабинет сходить уговаривали всей компанией, а он, с опухшей щекой, отмахивался и не шел. А они били этого взрослого ребенка.… И, скорее всего, не для того, что бы что-то узнать. Значит, она правильно поняла правила игры. Теперь бы выстоять. Пусть не выиграть — не проиграть.

Она опять поднялась наверх. Совещание на лужайке перед домом уже заканчивалось. Часть приехавших, опять рассаживалась по машинам. Двое в сером — уселись в «Мерседес». Кто сел в джип — Диана увидеть не успела. Но, когда машины тронулись, возле дома остались двое молодцев из вазовской «девятки», которые отволокли Арта в дом, Лукьяненко и еще двое мужчин средних лет, неприметно одетых. К начальству они явно никакого отношения не имели. Лукьяненко что-то говорил им, а они слушали вытянувшись во фрунт.

— Еще охрана, — подумала Диана. — Плохо. Очень плохо. Еще четверо. Итого — семь. Шансы уменьшаются, но, по крайней мере, не исчезают.

Если бы ее приковали наручниками к батарее — вот тогда было бы совсем плохо. Они не считают ее игроком в этой игре. Баба — что с нее возьмешь? Не боец. И прекрасно. И пусть думают, что хотят. Я даже подыграть согласна. Лишь бы не ограничили в передвижениях. Арта зачем привезли?

Она взглянула на часы. Почти четверть седьмого.

— Скорее всего, для разговора с Костей. Дополнительный аргумент, с позволения сказать. Мол, если мало жены и детей — так у нас ещё твой соратник и друг. Но тут можно только гадать. Какое, действительно, место отведено Гельферу в этой игре Диана не знала. Но то, что Арт играет не в компании Лукьяненко, было видно невооруженным взглядом.

Опять распахнулась дверь внизу, забубнили голоса, потом Диана услышала голос Лукьяненко:

— Диана Сергеевна!

И громче.

— Диана Сергеевна!

Из спальни выглянул Марик.

— Все в порядке, — сказала Диана. — Побудь с сестрой.

Он кивнул.

— А у меня для вас сюрприз! — встретил ее Лукьяненко.

Артур уже не лежал на полу, а сидел в кресле, склонив голову к коленям, а один из добрых молодцев расстегивал ему наручники.

— Господин Гельфер, собственной персоной. Из бывшей столицы — проездом. Всего на один день.

— Не ёрничайте, Лукьяненко, — брезгливо выдавила из себя Диана. Она обняла Артура за плечи, помогая ему выпрямиться.

От всегда чистоплотного Гельфера пахло потом, мочой и кровью. Пахло страхом. Он облокотился на спинку кресла, с трудом сохраняя равновесие, чтобы не съехать на бок, и посмотрел на Диану заплывшими от побоев глазами.

Потом попытался улыбнуться, но получалось у него плохо — только стало видно, что во рту не хватает одного переднего зуба. Руки его, с передавленными наручниками кистями, безжизненно свисали по бокам.

— Здравствуй, Ди… — прохрипел он совершенно чужим голосом. — Воды дай…

Вся когорта Лукьяненко, рассевшись по гостиной, рассматривала происходящее, как в театре. Без каких-либо комментариев, с определенным любопытством во взорах.

Сам держать чашку Артур не мог, слишком сильно затекли руки, и Диана поила его, словно малого ребенка, придерживая за затылок. Гельфер пил жадно, заливая себе грудь водой, клацая зубами о край чашки. Он выпил все до дна, а когда Диана принесла еще, начал пить опять и заплакал. Сначала беззвучно — просто слезы покатились из глаз, по заросшим короткой рыжеватой щетиной щекам, а потом он всхлипнул, захлебнулся и надсадно заперхал, веером разбрасывая розовые капли.

— Как трогательно, — сказал Лукьяненко. — Еще чуть-чуть и я разрыдаюсь. Люблю мелодраматические эффекты, знаете ли.

— Заметно. — Она достала из шкафа чистое полотенце и вытерла Гельферу лицо. — Ему нужен врач.

— Уверяю вас, что необходимости в этом нет.

— Он сильно избит вашими людьми, Олег Трофимович.

— Ну, что вы, Диана Сергеевна, разве ж это сильно? Вы просто не знаете, что значит сильно. Вы же его узнали. Он разговаривает. Вот, воду даже пьет. Можно считать, что его и не били вовсе. Так, профилактический разговор. За жизнь.

Лукьяненко улыбнулся своей людоедской, тонкогубой улыбкой.

— Вам никто не говорил, Лукьяненко, что у вас специфическое чувство юмора? — Спросила Диана. — Почти нечеловеческое.

— Нет, Диана Сергеевна, — он, похоже, искренне развеселился, — не говорили. Моим сотрудникам мое чувство юмора очень даже нравится. Да я их, особо, и не спрашиваю — мне-то какая разница, нравится оно им или нет? Раз шучу, значит надо смеяться. Громко и долго. В ваши вельможные компании меня не приглашают. Что нам, сохатым, в барском доме делать? Так что — что имеем, то имеем. Другого не будет. И врача не будет. А вот помыться я Артуру Яковлевичу разрешу. Чуть попозже. Поговорим с вашим супругом — и пусть себе моется, на здоровье. И можете постирать его тряпки. Запах, надо сказать, нереспектабельный…

Лёлек коротко хохотнул, остальные гоблины заулыбались. Лукьяненко тоже растянул губы в улыбке, но глаза у него оставались злыми. Он внимательно следил за реакциями Дины, словно просчитывал заранее следующую фразу, чтобы встретить ее во всеоружии.

— Ждешь визг и слезы? — отметила Диана про себя. — Хрен дождешься. Особую уверенность в себе я не продемонстрирую. Нет её. Но и истерик, ты, сволочь, не увидишь.

— Я окажу ему помощь, — сказала она. — Хотя ему нужен врач. Вы, Лукьяненко, за это ответите.

— Может быть, Диана Сергеевна, может быть. Хотя, честно говоря, за всю свою биографию, за такое — ко мне никто из подследственных претензий не предъявил. Не принято, знаете ли…

— Все, когда-нибудь, происходит в первый раз, Олег Трофимович. Прикажите вашим головорезам помочь мне перенести Артура Яковлевича на второй этаж.

— Никак не могу, — Лукьяненко ёрнически развел руками, — так как первая заповедь охраны — ничего не носить. Руки должны быть свободны, на случай опасности извне. А во вторых — мне он нужен здесь. А после того, как мы переговорим с Константином Николаевичем — можете увести этот кусок дерьма хоть наверх, хоть в подвал. И так дышать не чем…

Диана повернулась к нему и внимательно вгляделась в его лицо.

— Что? Не нравится, Диана Сергеевна? — спросил Лукьяненко. — Неприятно, когда комнатная болонка оказывается волком?

— Волком? — Диана подняла одну бровь. — Вы себе льстите, Олег Трофимович. Вы и болонкой-то не были.

— Не надо, Диана, — прохрипел Арт. — Не надо.

— Между прочим, дельный совет, — сказал Лукьяненко. — Злить меня не надо. Не то у вас сейчас положение, что бы меня раздражать. Сидеть вам надо тише воды и ниже травы. Вы женщина видная, хоть и не первой свежести. Вполне привлекательная. Ребята, которых вы головорезами обозвали — нервные, молодые, горячие. Работой на вашего мужа измученные. Плюс классовая ненависть. Забавная может картинка получиться, Диана Сергеевна, вы не находите? Многовато для вас одной будет.

— Ах, да… — сказала Диана. — Действительно. Примите нижайшие извинения, Олег Трофимович.

Но бровь не опустила.

— Да что вы, что вы… — в тон ей подхватил Лукьяненко. — Не стоит извинений.

Они смотрели друг другу в глаза. Они смотрели друг другу в глаза. Диана знала наверняка, что его слова — не пустая угроза. Но отвести взгляд, дать этому человеку одержать верх над собой, особенно, после того, как он деловито, почти без эмоций, избил её, было невозможно.

Прекрасно осознавая, что она, наверное, делает самую большую глупость в своей жизни, она уперлась взглядом в его недобро прищуренные глаза. И делала это она не из безумной отваги, не из безрассудства или страстного желания победить в этой игре в гляделки. Что-то на уровне инстинкта подсказывало ей, что, как в единоборстве с хищником — нужно не отвести глаза. Главное не дать Лукьяненко сломать её на уровне словесных угроз, но и не спровоцировать его на физическое действие. Не нарушая равновесия, заставить его почувствовать в ней, в женщине, в существе, по его мнению, несомненно, низшего порядка, противника. Пусть и неравного ему по силе, но способного серьёзно оцарапать, ежели дело дойдет до драки.

Он мнит себя стратегом, а, значит, предпочтет начать действовать только тогда, когда это требует его план. Не ранее. Сломаться, показать слабость — это развязать ему руки прямо сейчас. А она хорошо представляла теперь, что может сделать этот человек с развязанными руками.

За ее спиной тяжело, с присвистом дышал Гельфер. Время не текло, тянулось. Эта молчаливая дуэль должна была чем-то закончиться.

И тут зазвонил телефон.


Дитер настоял на том, чтобы разговор записывался. Пришедшие техники за минуту подключили Костину трубку к нехитрому устройству, и только после этого Краснов набрал номер Лукьяненко.

— Слушаю.

— Это хорошо, что слушаешь, — сказал Краснов. — Я сделал то, что ты хотел.

— Вот и молодец, — весело, с издевательской интонацией отозвался Лукьяненко. — Приятно иметь дело с благоразумным человеком. А мы тут с твоей женой беседуем. И дружком твоим закадычным. Гельфер его фамилия. Помнишь такого?

— Арт-то тебе зачем?

— Считай, что я коллекционер. Хобби у меня такое.

— У тебя, Олег, опасное хобби. Ты коллекционируешь близких мне людей.

— Ну, конечно, спичечные этикетки собирать безопаснее. Но, ты же знаешь, я не сильно пугливый.

— Да, ты у нас бесстрашный. С женщинами и детьми.

— Ага. И с толстяками.

— Ты свою часть договора исполнять думаешь?

— Ты о чем, Краснов?

— Дурака не валяй, Лукьяненко. Диану с детьми отпусти.

— А жидёнка твоего? Тоже отпустить?

— Артур тебе зачем?

— Не для любви, Костя, не для любви.… Только по делу. Ты не волнуйся, родной. Денежка дойдет — и всех отпустим. Как вольных птиц. Мне твой выводок и этот кусок жира — без надобности. Это ты правильно подметил. Ты мне завтра, с утреца, звякни.

— Мы же с тобой договаривались, что ты их отпустишь!

— Так я ж и не отказываюсь. Как денежку увижу, так и сразу отпущу. Кстати, Краснов, ты сюда не приезжай пока, не надо. Посиди в Берлине, отдохни. Не метушись. Тут все нормально, все здоровы.

— Ты не ёрничай, Лукьяненко. — Сказал Костя, с трудом сдерживаясь. — Дай трубку Диане Сергеевне.

— Да помилуй Бог, родной! Разве ж я ёрничаю? Как бы я посмел с шефом да ёрничать. Трубку я дам, только не Диане Сергеевне, а дружку твоему. Диана Сергеевна в прошлый раз на каком-то неизвестном языке с тобой говорить пыталась. А мы люди простые. Мы всяким там языкам не обучены. Так что Артурчику трубку дам. А ей, уж извини, родной, не дам. Нахера мне этот геморрой с вашими переговорчиками. У него спросишь, что надо. Ты не пугайся, он тут у нас чуть шепелявить стал, но говорить еще может.

Краснова чуть не перекосило от острого чувства бессилия и ненависти. Дитер, который внимательно слушал разговор, одев наушники, наверное, увидел, как изменилось его лицо, и отрицательно покачал головой.

Впрочем, Краснов и сам понимал, что срываться не время.

— Артур, — сказал он в трубку, услышав в наушнике тяжелое дыхание Гельфера. — Арт, ты как?

— Будет лучше, Костя.

Голос его звучал совершенно по-другому. Совершенно незнакомый, чужой голос. Только интонации были гельферовские и напевное произношение фраз. Только Артур всегда говорил так, как будто бы поет — меняя высоту тона от начала к концу фразы.

— Как ты там оказался? Ты же был в Москве.

— Доставили. В багажнике.

— Они везли тебя в багажнике?

— Прямо с Таганки. — Сказал Артур. — Сходил в театр, называется.

Слышно было, как рассмеялся Лукьяненко.

— Что они от тебя хотят?

— Хотят, чтобы я отслеживал корсчета и списание с них. Ты должен перевести деньги?

— Я оформил трансферт.

— Много?

— Сорок.

— Мда, не мало… Багамы? Кипр?

— Кайманы.

Гельфер помолчал.

— Здорово придумано. Кто-то в курсе наших дел, да, Вождь?

— Не то слово. Тебя били?

— А как же без этого? Не смертельно. Могло быть хуже.

— Диана? Дети?

— Слава Богу, живы — здоровы…

— Их били?

— При мне — нет. Диана сейчас в одной комнате со мной. Дети наверху. Я их слышу.

— Держись, Арт.

— Куда я денусь? — Гельфер закашлялся. — Это еще дня два, как минимум. Долго.

— Списание ты увидишь уже сегодня.

— Боюсь, Вождь, что списание господина Лукьяненко не удовлетворит. Он материалист.

— Тебе досталось, дружище.

Голос Гельфера дрогнул.

— Есть немного, Костик.

— Я сделаю, что могу.

— Я знаю.

В трубке зашумело, и снова возник голос Лукьяненко.

— Поговорили, подельнички?

— Если с кем-то из них случится что-нибудь плохое, — сказал Краснов, чувствуя, как спирает дыхание, — я тебя достану из-под земли.

— Да не волнуйся ты так, Краснов. Ты делай, что тебе сказано. И ни с кем ничего не случиться. А то — ты какой-то дерганый стал. Нервный. Тебе, родной, волноваться вредно. Не дай Бог, инфаркт или инсульт. Осиротишь и семью, и нас, служивых.

— Я тебя предупредил.

— Ты, верно, меня не понял, Константин Николаевич. Ты сейчас — никто. Пшик. Тебе к этому привыкнуть тяжело. Но ты привыкай. И не грози мне. Не надо. Сейчас бояться надо тем, кто у меня в этой комнате сидит. И если твой жидёнок сегодня не увидит списания, то я покажу тебе и им — чего надо бояться. Понял, родной? Ну и ладушки.… Проехали. Завтра в 10 по Европе — звони.

И он повесил трубку.

Костя задыхался, как выброшенная на берег рыба. В кабинете работал кондиционер, но лоб его, все равно, был покрыт крупными каплями пота. Влажный воротник рубашки охватывал шею, словно удавка. Краснов распустил узел галстука, рванул воротничок так, что пуговица запрыгала по паркету и только тогда опять начал дышать.

— Спокойнее. — Сказал Дитер, снимая наушники.

— Что спокойнее? — чуть ли не прокричал Краснов. — Весь твой план — коту под хвост.

— Не так. — Невозмутимо возразил Штайнц. — Не хвост. Не собака. Карточка твой телефон останется тут. Она будет звонить тебе отсюда в Украина. Все думать — мы с тобой Кёльн. Твой карточка будет Кёльн. Ты — другой места. А все видеть — ты в Германия.

Он посмотрел на растрепанного Краснова и покачал головой.

— Я понимаю, Костя. Но если ты не будешь холодный кровь, может случиться беда. И тебе надо сменить рубашку. — Он нажал кнопку селектора и заговорил по-немецки, обращаясь к Габи. Потом вернулся, сел напротив Краснова в кресло и внимательно посмотрел ему в глаза. — Мы ехать на встречи сейчас. Возьми себя в руки, герр Краснов. Никто не должен видеть тебя тяжело. Озабочен. Да. Не слабый. Я сочувствовать, друг мой.

В комнате тихо, как привидение, возникла фройлян Габи с запечатанными рубашками в руках.

— Ваш размер, герр Краснов? Позвольте проводить вас в гостевой кабинет герра Штайнца. Вы сможете принять душ.


Из машины Краснов позвонил Тоцкому.

Андрюша, несмотря на свое незаконченное высшее техническое, работал в банке почти с момента основания. Краснов подтянул его сразу же, как только возникло валютное управление. И ни на секунду об этом не пожалел. Тоцкий с первого дня включился в работу и каждую неделю таскал Гельферу новые схемы, как по основному, так и по не основному виду деятельности. Гельфер чесал затылок. Они спорили, иногда ругались, но все чаще и чаще Артур задумывался, смотрел на Тоцкого с уважением и они, забравшись в «компактный» Костин кабинет, запирали двери и излагали свеженькую идею. Уже через два месяца работы, осведомленные сотрудники банка за глаза называли Андрея «молодым дарованием», а Калинин предложил ввести в штатное расписание новую должность — заместитель управляющего по обналичке. Для банка этот вид деятельности был, конечно, не основной статьёй дохода, но и назвать его чисто вспомогательным — означало покривить душой. Бизнес нуждался в таких услугах и «СВ Банк» с удовольствием эти услуги предоставлял.

Как выяснилось, Тоцкий был знаком и, более того, находился в приятельских отношениях, с огромным количеством «полезных» людей. А природное обаяние и живой ум помогали ему эти связи развивать и множить.

Начальник валютного управления, Гена Камышев, из «бывших» комсомольских работников, в начале откровенно испугался напора «молодого дарования». Но, будучи матерым аппаратчиком, быстро сообразил, что Тоцкий идеальный вариант «зама». Деятельного, инициативного и рискового — при котором самому Камышеву можно просто выполнять функциональные обязанности. Правда, аккуратно и честно, но за то без напряжения, риска и за хорошую зарплату. Честолюбия и любви к званиям Андрей был лишен начисто, а единственным критерием успеха считал материальный результат.

Система «лоро» счетов, реализованная «СВ Банком» совместно с прибалтийскими партнерами, позволяла осуществлять платежи за рубеж и конвертации «пустого» купоно-карбованца в валюту, легко и просто. А в рамках действующего, на тот момент, законодательства — была почти легальна, во всяком случае, совершенно ненаказуема. В обход всех «рогаток» и запретов, фактически на глазах у всех, Андрюша наладил систему взаимоотношений с партнерами, принесшую банку миллионные прибыли. Истертые, похожие на фантики или трамвайные талоны, купоно-карбованцы превращались эшелоны металлопроката, леса, удобрений, спирта. Конечно, только в руках у тех, кто знал, КАК это сделать. А в страну хлынул поток импортных товаров, за которые надо было платить валютой. Правда, тоже надо было знать КАК.

Галопирующая инфляция за день превращала миллионы украинских фантиков в фикцию. Но те, кто знал, КАК, успевали превратить их в валюту или в продаваемый за рубеж товар. Именно под нужды своих друзей, «металлистов», Тоцкий организовал схемы завоза в страну «налички», помогавшие избежать обязательной продажи валюты государству по государственному курсу. И последующей покупки её же у того же государства, но уже по курсу коммерческому.

Государство, скромно и ненавязчиво, не замечало разницу в несколько раз между этими двумя операциями, а вот экспортеры замечали, и мириться с этим не могли и не хотели. Во всю заработали схемы двойных контрактов. На плохой бумаге и с грамматическими ошибками в русском и в английском тексте, с сокрытой «тайной» разницей контрактных цен.

Сотни и тысячи фирм, зарегистрированные сообразительными гражданами независимой Украины в оффшорных зонах, покупали у своих украинских «мам» и «пап» продукцию по цене производителя и тут же продавали ее в портах по почти мировым ценам. Миллионы долларов наличными пересекали границу в сумках курьеров, превращаясь в «купонную массу» на счетах фиктивных фирм по коммерческому курсу, а уже на следующий день ими оплачивались контракты с предприятиями и в портах грузились новые пароходы. Огромные деньги ежедневно уходили из страны, «ложились на дно», на счета в респектабельных банках, чему способствовал и идиотский закон, и взяточничество чиновников, и пронырливость коммерсантов. В этом была суть системы — корабль с распахнутыми кингстонами под бравурную народную музыку удалялся в сторону открытого океана.

Но для тех, кто умел плавать в мутной воде — это время было, как говориться, самое то. И Тоцкий умел это делать, как никто другой. Сам Краснов только диву давался, как Андрей успевает руководить созданной за считанные месяцы сетью, состоящей из фирм, счетов в десятке разных зарубежных банков, курьеров и сотен нетерпеливых клиентов. Тем более что записей Тоцкий не делал принципиально, держал всю информацию в памяти и, практически, никогда не ошибался.

По поводу законности этой деятельности у Краснова сомнений не возникало. Что тут говорить? Закон и рядом не ночевал, но Калинин обеспечивал правовое документарное прикрытие, используя «дыры» в законодательстве. А этих «дыр», благо, было, как в хорошем сыре.

Мук совести по этому поводу никто не испытывал, поток довольных клиентов увеличивался изо дня в день, банк «тяжелел» с каждой неделей, избегая ударов невероятной инфляции, бушевавшей в стране, чем были чрезвычайно довольны господа акционеры и сам Костя.

Из «черных» денег, остававшихся вне оборота, Краснов выплачивал Тоцкому и Калинину такие премиальные, что вопрос о зарплате мог не подниматься годами, сформировал аварийный «взяточный» фонд, с помощью которого решал вопросы с чиновниками. Вопросы с силовиками решал сам Тоцкий — большинство его структур платили за «крышу» милицейским и СБУшным начальникам. Без их покровительства налеты и обыски были бы ежедневными, а за «долю малую», которая, по мнению Краснова, была совсем даже немалая, над Андрюшиными фирмами был раскрыт своеобразный зонтик.

Краснов с огромным трудом заставил Тоцкого получить неполученный когда-то диплом — он лично позвонил ректору и договорился, что его опальному заму разрешат защититься. На сабантуе, который устроил Андрей после запоздалого дипломирования, виновник торжества упился в дым, костерил усопшую советскую власть, лил слезы по славному КВНовскому прошлому, но не забыл о том, что на следующий день должен быть в Будапеште. И, около полуночи, был в бессознательном состоянии загружен в банковский джип и увезен в Борисполь, к утреннему рейсу.

Краснов быстро перестал относиться к Тоцкому, как к младшему товарищу. Из их отношений исчезла покровительственность, уступив место дружбе, причем в той ее разновидности, которой не мешает совместная работа. Костя был руководителем, Андрей подчиненным, но это никого не тяготило и сейчас, набирая номер его «мобилки» с телефона Дитера, Краснов был уверен, что делает правильный шаг.

— Слушаю. — Сказал Тоцкий.

— Это я. — Краснов услышал в наушниках шум двигателя и спросил: — Ты где?

— Костик, ты? Почему не со своей трубки? Посеял?

— Потом объясню.

— Я в Киеве, еду по Красноармейской. Вечером лечу домой. Как немецкое пиво, Вождь?

Шутливый тон исчез после первых же фраз Краснова. Пока Костя коротко излагал Тоцкому происходящее, Андрей молчал. Потом, уже совершенно другим тоном, проговорил:

— Обожди. Я припаркуюсь. — И, через несколько секунд. — Что будем делать, Вождь?

— Пока не знаю. Я постараюсь быть завтра.

— Завтра — это завтра. Я буду к одиннадцати вечера. Надо попробовать отбить Диану и малых.

— Гельфер тоже там. И охраны — полный дом. Как ты их отбивать будешь — ротой ОМОНа?

— М-да… — протянул Тоцкий. — И обратиться, пока, не знаю куда. Лукьяненко, сука… Мент поганый.

— Скорее всего, дело не в нем. Вернее — не только в нем.

— Ты с Калининым говорил?

— Нет, только с тобой. Я, вообще, пока не знаю с кем и о чем я могу говорить. Телефоны на прослушке. Вот почему я звоню с трубки Дитера. А, может быть, пишут и твою. Поэтому — извини. Подробностей, на всякий случай, не будет.

— Надеюсь, что не пишут. Есть у меня дружки — шепнули бы.

— Они дружками не бывают.

— Так не просто так. За деньги.

— Если за деньги — постарайся узнать, на чьих телефонах сидят? И что за херня, вообще, происходит.

— Постараюсь. В здешнем банке — все спокойно. Я там за сегодня три раза был. Адонкин не в курсе, наверное. Все в обычном режиме. И с нашими разговаривал. Платежи идут. Все работает. Слушай, Костя, а что если я с МММом поговорю? Так, в общих чертах?

МММ — он же Михаил Михайлович Марусич был давним знакомым Тоцкого. Сам Костя тоже был с ним знаком, не сказать, что шапочно, но и близким такое знакомство назвать было трудно.

Встречались, общались, руки друг другу жали. Несколько раз сталкивались по работе — фирмы, принадлежавшие МММу, брали в банке кредиты, оформляли аккредитивы. Обычно, для общих договоренностей, приезжал он сам, о чем предварительно предупреждал Андрей и всегда, перед встречей с начальником кредитного управления, Юрой Волоком, встречался с Красновым. В этом и не было особой необходимости, но МММ соблюдал особый ритуал, полагая такие предварительные встречи хорошим тоном. Костя не возражал.

Михал Михалычу было лет под 50-55, был он в своем советском прошлом директором гастронома, в который прямиком из Университета угодил Тоцкий. А ныне — этот невысокий, лысоватый, с глазами чуть навыкате, человек, был лидером партии, владельцем «заводов, машин, пароходов», сети автозаправок и даже телестудии, вещавшей на добрую половину Украины. Прошлого МММа никто детально не знал — журналисты, пытавшиеся найти о нем документальную информацию, не нашли ни бумажки, но ходили упорные слухи, что МММ неприятности с законом имел, и не один раз. И связаны эти неприятности были с хищением социалистической собственности в крупных и особо крупных размерах и валютными операциями. Но слухи — слухами, а документы, как корова языком слизала. И Михаил Михайлович стал сначала — народным депутатом, потом сколотил партию — и с успехом стал играть в политические игры. Из бизнеса он официально вышел, но его империя продолжала с нарастающим успехом ковать для него денежные знаки, хотя, как ни говори, основным бизнесом для Марусича уже была политика. Свои интересы в бизнесе он лоббировал, скорее, из любви к искусству, а вот чужие, как утверждали злые языки, за немалые деньги.

Все фирмы МММа обслуживались в «СВ Банке» — Тоцкому МММ верил полностью и относился к нему с отцовской теплотой. Тоцкий платил ему той же монетой — уважением и отношением. Любые банковские операции по фирмам МММа шли по самому низкому тарифу, а обналичку для Марусича Андрей, по возможности, выводил на встречные потоки — то есть не брал с него ни копейки. Ну, почти ни копейки. Во всяком случае, самый минимум. Краснов не возражал, зная, что в тяжелый момент МММ поддержал Тоцкого и, вполне возможно, многому его научил. Ходили слухи, что МММ пользуется авторитетом в криминальном мире, но, опять таки, никто ничего не доказал, а МММ каверзные вопросы работников пера на эту тему превращал в шутку. Его любили избиратели — он много делал на местах и, несмотря на малый рост и простоватую, возможно, нарочито, речь, был личностью харизматичной.

Его уважали в Верховной Раде, хотя, вполне естественно, врагов себе он тоже нажил немало. Его любила жена, трое дочек и великое множество других женщин, которые, то возникали, то исчезали на позиции за его левым плечом. На него молились сотрудники, работавшие на «империю», чиновники, которых он щедро кормил, однопартийцы, ведомые по бурному политическому морю твердой капитанской рукой. Но никто — ни друзья, ни враги — до конца не знали, кто есть Михал Михайлович на самом деле. А он вовсе и не стремился об этом рассказать.

Так что в предложении Тоцкого определенно было рациональное зерно. Если и был человек, с которым надо было бы поговорить, хотя бы в общих чертах, то этим человеком был господин Марусич.

— Давай. — Согласился Краснов. — Говори с МММом. Связь через этот номер. Черт побери, должен же хоть кто-нибудь разобраться, откуда растут ноги у всего этого кошмара. Я от собственного бессилия с ума схожу. А мои, и Арт — в руках у этого упыря, Олега.

— Упырь, между прочим, наш, собственноручно выращенный. — Заметил Тоцкий. — Наша собственная, заботливо взлелеянная сволочь. Помню я его по оперотряду, как он в общаге, за две бутылки «сухого», руки крутил. Все твоя любовь к комсомольским активистам… Ладно. Если МММ в Киеве, я сейчас же лечу к нему. Думаю, что примет сразу. Если будет, что сообщить — перезвоню сразу. О планах не спрашиваю. Телефончики пробью по своим каналам. Но то, что на твоём повисли — к гадалке не ходи.

— Спасибо, Андрей.

— Брось. Удачи.

— Удачи, — попращался Краснов.

Дитер внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Следующие несколько часов прошли для Краснова, как в тумане. Он представительствовал, улыбался, жал чьи-то руки, но основную часть работы делал за него Штайнц, почувствовавший, что партнер «поплыл». Штайнц вел партию виртуозно и Костя, в который раз восхитился профессионализму этого человека, и его умению управлять процессом переговоров, незаметно для окружающих переставляя акценты и меняя русло беседы.

После окончания второй встречи, когда банковский лимузин уже нес их в гостиницу, где дожидался Краснова Франц и двое соотечественников, Дитер сказал участливо:

— Я знать, как тебе плохо, Костя. Ты не должен показать слабость. Окей. Это тяжело. Я понимай. Но это нужно. Да.

Он помолчал.

— В отель и ресторант будут два моих человек. Я покажу тебе в лобби. Это мои человек. Надежный. Можешь верить. Они будут хранить тебя. И Франц. Ты смотреть сейчас и дальше не знать. Не узнать, я сказал.

В вестибюле гостиницы Дитер незаметно кивнул двоим мужчинам за угловым столиком. Обоим было хорошо за тридцать — неприметная внешность, костюмы современного покроя, аккуратные прически — именно так в романах описывают агентов, подумал Краснов. Правда, один, чуть более моложавый брюнет, был хрупкого сложения, а второй, коренастый, похожий на бывшего атлета. И, как показалось Косте, с примесью, может быть, турецкой или арабской крови. Волосы, цвет кожи и что-то трудно уловимое в разрезе глаз — хотя общее впечатление нивелировалось европейским покроем одежды — выдавали в нем человека с Востока. Оба проводили их внимательными взглядами — от входа в отель до лифта, к которому Дитер проводил Краснова.

— Удачи. — Сказал Дитер, когда Костя вошел в лифт. — Я быть на связь постоянно. Не надо быть герой, для того я иметь профессионал.

— Спасибо. — Костя улыбнулся, хотя улыбка давалась с трудом. — Что бы я без тебя делал?

— Что-нибудь делал. Бы. — Дитер улыбнулся в ответ и придержал двери, которые начали закрываться. — Все будет окей. В номере тебя ждать фройлян Габи и наш техник.

Мимо Дитера, в кабину лифта протиснулся толстяк в шляпе и запыхтел недовольно. От толстяка пахло пивом, потом и одеколоном. Дитер отпустил дверь, и она плавно закрылась, отделив лобби, с его шумом и суматохой, от зеркально-деревянного ящика кабины. Звякнул электронный колокольчик и лифт пошел вверх, отсчитывая этажи зеленоватыми цифрами на электронном табло.

В номере, действительно, разместился молодой, похожий на мальчишку, техник, с портативным компьютером, и целой кучей коробочек, связанных с этим компьютером шнурами. И фройлян Габи, суровая и сосредоточенная, как обычно. Несмотря на бросающуюся в глаза молодость, за десять минут техник изготовил дубль Костиной GSM карточки, сделал все необходимые настройки по переадресации, вставил в трубку «радиомаячок» с автономным питанием, после чего, аккуратно и быстро собрав лэптоп вместе со всеми шнурками и коробочками, попрощавшись — удалился.

За Краснова принялась фройлян. Из дорожной сумки был извлечен легкий бронежилет, и Костя был вынужден дать слово, что эта штука будет одета под рубашку перед выходом. Потом из сумки был вынут фотоаппарат, и госпожа банковский референт, без лишних слов и объяснений, усадив Краснова на стул, сделала несколько снимков со вспышкой. После чего, вежливо попрощавшись, удалилась. До встречи в вестибюле было еще пятнадцать минут. Костя попытался прозвониться на мобильный Дианы, потом — на трубку Лукьяненко, но оба телефона молчали. Дианина трубка, наверное, лежала там, где они ее оставили — между передними сидениями белой «Астры», а в планы Лукьяненко не входил внеочередной сеанс связи, и механический голос оператора вещал, что абонент выключен или находится вне зоны действия сети.

Он принял душ и переоделся. Его преследовал запах страха и тревоги, исходящий от белья и рубашки. С трудом одев компактный, но все равно — тяжелый, «броник», повязал однотонный галстук, надел пиджак и спустился вниз, в вестибюль, где его уже ждали охранник «СВ Банка» со смешной фамилией Катенькин и заместитель начальника кредитного управления Андрон Глоба.


Диана едва сумела помочь Арту подняться на второй этаж. Ни Лукьяненко, ни его гоблины, естественно, и с места не сдвинулись, а сам Арт едва шел, так отекли ноги от долгого пребывания в багажнике машины, и болели, явно поломанные, ребра. Подъём по пятнадцати ступеням занял у них едва ли не четверть часа — под смешки и малопристойные замечания наблюдающих. На площадке второго этажа Арт упал, и она чуть не заплакала от бессилия и жалости — и к нему, и к себе. Дотащив грузное тело Гельфера до дивана, она помогла ему снять верхнюю одежду и с помощью Марка довела до дверей ванной. На выглянувшую было Дашку Марк «шикнул» так, что та мгновенно скрылась в детской, удивленная и слегка испуганная резкостью брата.

Под насмешливыми взглядами бывшей охраны, Диана спустилась вниз, замотав в простыни нестерпимо пахнувшую одежду Гельфера, и запустила стиральную машину — ничего подходящего для Артура по размеру в доме не было. Потом сделала на кухне бутерброды, разогрела кастрюльку бульона и поднялась обратно с подносом в руках.

Из ванной комнаты доносился шум душа, плеск воды и постанывания Гельфера. Когда шум воды затих, Гельфер чуть слышно позвал Марка, но одному ему было не справиться, и Диана помогла сыну довести до дивана мокрого, обмотанного банными полотенцами Артура. Грязь и пот ему смыть удалось, но теперь особенно ясно на щекастом лице проступили следы побоев и мертвенная синева под глазами и вокруг губ.

Он не ел почти сутки, и голод одолел боль — шипя от попадания горячего бульона на разбитые и потрескавшиеся губы, Артур выхлебал чашку, пока Диана кормила детей, и слегка порозовел. Выйдя из детской, она увидела его затылок — три складки кожи, покрытые мокрыми колечками волос, красноватую от горячей воды лысину с пятном кровоподтёка на затылке. Он оглянулся на звук ее шагов, неуклюже, повернувшись одной шеей, и скосил на нее глаз через плечо.

Диана никогда не видела, что бы взрослый человек смотрел так — даже не как ребенок, как насмерть испуганный щенок или телёнок. Столько страха было в этом круглом, косящем, в попытке оглянуться, глазе. Она села напротив него, в кресло, и сказала, сама не веря и на секунду в то, что говорит:

— Не волнуйся, Арт. Все уже позади. Все в порядке.

Всегда молодцевато торчащие в стороны рыжие гельферовские усы, печально поникнув, висели по обе стороны распухшего рта. В одном из них запутался кусочек вермишели из только что съеденного супа. Он покачал головой.

— Все в порядке, Артур, — повторила она. — Худшее случилось. Теперь надо ждать.

Судя по звукам снизу, Лукьяненко с сотоварищами готовились ужинать. Хлопали дверцы холодильника, гремели тарелки.

— Ты же не думаешь, что Костя нас бросит?

Гельфер яростно затряс головой, но тут же скривился от боли.

— Костя далеко, Диана. — Сказал он. — А эти вурдалаки — там, внизу. Совсем рядом.

— Эти вурдалаки тоже боятся….

— Ничего они не боятся, Ди, — выдавил из себя он и повторил, — ничего они не боятся. Они запихали меня в багажник в центре Москвы. Почти на глазах у всех. Кто видел, тот отворачивался. Не наше дело. Дыхалку сбили так, что я только мычал — ни вдохнуть, ни крикнуть. Треснули крышкой багажника по голове, так, пару раз, чтобы не трепыхался. Потом в переулке укололи какой-то дрянью, и повезли, как мешок с картошкой. Я очнулся уже после границы, когда меня бросили на обочину. Ночь, холодно. Я в грязи лежу, руки в наручниках за спиной. Не чувствую пальцев. А они кружком стоят и курят. Я лежу, как кусок дерьма. А они, хозяева, стоят и смотрят, с интересом таким, как на насекомое…Я думал — меня будут убивать.

Голос у него дрогнул и сбился на мгновение.

— Но не убили. Не убили.

— Артур, — сказала Диана, — может быть…

— Не перебивай. Меня.

Он вздохнул глубоко, со всхлипом, а потом продолжил, не повышая голоса.

— Они били меня ногами. По ребрам. По гениталиям. По лицу. Они говорили, что родина меня ждет. Что я, жидовская морда, должен быть рад, что я вернулся на родину. Что в честь этого я должен выпить и закусить. И лили в рот водку. Мимо, в десяти метрах, ехали машины. А они били меня, и пили сами. Если бы они просто убили меня — было бы легче. Я не знаю, сколько это продолжалось. Может быть — час. Или меньше. Потом они помочились на меня. И тут подъехал милицейский «газик». Патруль. Они показали документы и предложили патрулю поучаствовать в развлечении. Один так и сказал: «У нас тут один жидок на воспитании. Может, поучите его родину любить?». Но они испугались, наверное, уехали. Их старший, тот, что первым подошел ко мне на Таганке, сел на корточки, и говорит, ласково так, что будь его воля, он бы такую падаль, как я за тысячу верст никогда не тащил бы. А кончил бы меня прямо там, у москалей, чтобы у них головняк с трупом был. Но ты, сука, кому-то из старших, там, в Днепре, сильно нужен. Поэтому живи. Пока. Только помни, что это не надолго. И Бога благодари, что тебя, падаль, из самой бывшей столицы на «БМВ» везут занятые люди. Хоть и в багажнике, а персонально везут. И выпить за дорогу домой дали, хотя где у тебя, банкира хуева, дом, хер его знает.… Швырнули в багажник и поехали дальше. Еще пару раз где-то останавливались. Потом загнали машину куда-то, наверное, в гараж. Я не кричал. Чего кричать? Потом привезли сюда. И ты хочешь сказать, что все уже кончилось?

Он смотрел прямо ей в глаза, но уже не с ужасом, а с яростью. За столько лет знакомства она никогда не видела, как Артур приходит в ярость. Всегда корректный, спокойный, легко находящий общий язык с любыми людьми — за какие-то сутки изменился до неузнаваемости. Как же надо было испугать и унизить человека, что бы после перенесенного, он впал в такое состояние. Такими глазами мог смотреть берсерк, но не Артур Гельфер, не способный обидеть и муху.

— В этом толстом теле есть дух, — подумала Диана. — Настоящий дух. Дух бойца. Только он не умеет драться так, как они. Но если доберется до горла, то загрызет. Или задавит голыми руками. Не надо было им так его унижать. Ох, не надо было.

И вдруг, за спиной Гельфера, она увидела сына, стоявшего в полуоткрытых дверях детской. Он смотрел на неё, чуть нагнув голову, исподлобья, плотно, в линию, сжав губы, приподняв плечи. И в его глазах Диана тоже не увидела страха. Только жесткую решимость драться до конца. Уловив направление ее взгляда, Гельфер моргнул и оглянулся. Несколько секунд они с Марком смотрели друг на друга, а потом Артур спросил, обращаясь к ней:

— Он знает?

— Да, — сказал Марк. — Знаю.

— Может быть, это и хорошо, — произнес Арт. — Двое мужчин гораздо лучше, чем один.

Внизу неразборчиво бубнили чужие голоса.


Столик, который заказал Франц, располагался достаточно далеко от дверей. Скорее инстинктивно, чем по расчету, Краснов расположился лицом к входу — место мэтра было хорошо видно через плечо Франца. За столиком они были втроем — он сам, Глоба и Франц фон Бильдхоффен.

Катенькина устроили у стены, слева, за маленьким двухместным столиком, освещенным небольшой лампой с матерчатым, расшитым шелком, абажуром. В полумраке зала Краснов не сразу рассмотрел, как в помещение скользнули двое охранников, виденные им в вестибюле отеля — Худощавый и Турок, как он их окрестил, и заняли места справа от входа, почти напротив входа в кухню. С их позиции прекрасно просматривались обе двери и зал, а их самих Краснов видел за спиной Глобы.

Жилет Косте отчаянно мешал, но снять его было бы затруднительно — и места нет, и спрятать некуда. Было неудобно и душно, несмотря на кондиционированный воздух.

Франц заливался соловьем. Он, то трещал по-итальянски, обсуждая с сомелье карту вин, то шутил с мэтром, то советовал Косте и Глобе при выборе блюд, в общем, вел себя, как полагается чуть не в меру гостеприимному хозяину, скорее славянину, а не чистокровному немцу благородных кровей. Впрочем, он всегда нравился Краснову именно своей несхожестью с соотечественниками, своим несоответствием с титулами и происхождением, швейковским юмором и оптимизмом. При этом он настолько гармонично вписывался в любой интерьер, что выглядел на своем месте везде — и в современном банковском кабинете, и дешевой пивной на окраине Мюнхена, где когда-то они с Костей заканчивали обмывать свое знакомство в почти невменяемом состоянии.

И в интерьере этого дорогого итальянского ресторана Франц смотрелся просто и органично, как завсегдатай. Впрочем, он и был завсегдатаем во всех приличных ресторанах Берлина, куда переехал с Западных земель год назад — как холостяк, женолюб и настоящий эпикуреец он не ел дома никогда. Но было бы ошибкой полагать, что кроме вин, пива и еды фон Бильдхоффен ни в чем не разбирался. В свои тридцать пять, этот блестящий выпускник юридического факультета Сорбонны и Гарвардской Финансовой Школы, был хорошо известен в банковском бизнесе по обе стороны Атлантики.

Но сейчас его финансовый гений спал, а гений кулинарный жил полной жизнью — и, несмотря на усталость и нервное напряжение, Краснов не мог не отметить, что вино, выбранное Францем, превосходно, горячие закуски изысканы и нежны. А на, отказавшегося от вина в пользу водки, Андрона Глобу, Франц посмотрел, как повар на таракана. Хотя Андрон, страдавший язвенной болезнью много лет, красного вина не пил совсем.

Официанты, по-рыбьи плавно, скользили в изысканном интерьере ресторана, между столами, покрытыми тяжелыми тёмно-синими скатертями, исчезали неслышно за портьерами, закрывавшими вход в кухню. По украшенному лепниной и фресками потолку, по колонам из искусственно состаренного мрамора, колыхались тени от горящих на столах, в стеклянных шарах, свечей разбавленные светом от скрытых под абажурами настольных ламп.

Время живой музыки не наступило, за небольшим концертным роялем еще никого не было — он посверкивал черным боком из-под наброшенного на него в художественном беспорядке синего бархата. Но тихая фортепианная музыка все-таки доносилась из скрытых в стенах акустических колонок.

Зал был почти полон, свободные пока столики уже заказаны — на каждом виднелись изящные серебряные таблички «Резервировано».

Разговор на русском, который Краснов вяло поддерживал, неторопливо перетек от кулинарной сферы к сфере деловой. Оптимистически настроенный Франц пророчил скорое вхождение Украины в мировую финансовую систему и открытие отделений зарубежных банков во всех крупных украинских городах. Реалист Глоба эту возможность, в скором времени, отрицал, но, в перспективе, с таким ходом событий соглашался. Краснов же, прекрасно понимавший ситуацию, утверждал, что если такое и произойдет, то лет, этак, через 15 — 20, но не ранее. Франц требовал аргументов, рисовал блестящие перспективы — снижение учетных ставок, изобилие ресурсов.…Все кивали. В общем, шел типичный застольный разговор, только на западный манер — в трезвом состоянии, при котором каждая сторона, прекрасно осознавая тщетность беседы, излагает идеи для поддержания взаимного интереса.

Краснов не мог сосредоточиться на беседе, продолжая внимательно следить за публикой входящей и покидающей зал. Публика, все более, была почтенная. Мужчины в дорогих костюмах и смокингах, дамы в вечерних платьях. Конечно, не высший свет — для этого заведение было простовато, но ни один входящий в ресторан не вызывал у Кости чувства диссонанса, а, значит, и чувства тревоги. Вполне возможно, что Дитер преувеличивал реальность силового решения событий. Или неизвестный противник был умнее, чем предполагалось. После третьей перемены блюд, когда Франц, извинившись, ушел в туалет, Глоба, слегка разгоряченный выпитым, сказал Краснову:

— Что-то вы, Константин Николаевич, сегодня какой-то не такой. Случилось что?

— Да нет, Андрон Сергеевич, все в порядке. Устал, наверное. И голова побаливает. Еще завтра в Кёльн лететь.

— А мы — домой. — Сказал Глоба с сожалением. — Я бы, честно говоря, еще бы на пару дней задержался. Нравится мне в Европах.

Глоба, пришедший в «СВ Банк» из почившего в бозе банка «Украина», разменял уже шестой десяток и был неплохим специалистом. Основательным, с большим опытом работы. Но у Краснова всегда было впечатление, что Андрон Сергеевич никак не может забыть свое государственное и полугосударственное прошлое, а, если сказать точнее, наестся досыта.

Он трепетно относился к зарубежным командировкам, презентациям, банковским конференциям, семинарам и смертельно обижался, если его куда-либо не посылали. При этом представительствовать Андрон Сергеевич умел, писал толковые отчеты, производил положительное впечатление на партнеров и умел казаться гораздо умнее, чем был на самом деле. Дальнейший рост Глобе не светил, должность зам начальника управления была для него потолком. Но на своем месте — поставленные задачи он решал, взяток не брал, а что касаемо глобального мышления, так не всем это дано. Что и хорошо, если задуматься.

— Я бы и Кёльн с удовольствием посмотрел, — продолжал Глоба, распечатывая зубочистку, — красивый, говорят, город Кёльн.

О нем, как о потенциальном наблюдателе, Костя и не думал. Где имение, а где вода…. Да и в голову это не могло прийти, глядя на этого, быстро грузнеющего на коммерческих харчах, добродушного дядьку.

— О, Франц идет.… И я, с вашего позволения… — и тоже направился к туалетам.

Костя посмотрел на Катенькина, сидящего неподалеку. Тот ужинал, изредка бросая в сторону их стола настороженные взгляды.

— Охрана, — подумал Краснов, с сожалением. — Мальчишка. Все в игрушки играем. Это он шефа охраняет. Без пистолета. С куриной отбивной в зубах.

За столиком ребят Дитера подобных вольностей не наблюдалось. Кофе. Бокалы с водой. И Худощавый, и Турок на вид казались расслабленными, но Краснов был готов биться под заклад, такими не были.

— А теперь — паста! — Сказал Франц, устраиваясь в кресле и потирая руки. — Знаешь ли ты, герр Краснофф, что такое паста? Нет! Не знаешь! Паста — это чудо, это не пошлый макарон, не ваша русская лапша! Это маленькое итальянское чудо! И главное в нем — соус! Ах, какой соус делает здешний шеф Альбертини! Я даже завидую тебе! Сегодня, ты будешь есть это впервые!

— Я, пожалуй, тоже отлучусь, перед таким торжественным событием, — сказал Краснов, вставая.

— Еще вина? — спросил Франц ему вслед.

— Пожалуй, — через плечо ответил Костя, проходя между столиками.

Краем глаза он заметил, что Турок встал и пошел вслед за ним, на ходу застегивая верхнюю пуговицу спортивного однобортного пиджака.

К туалетам вел недлинный коридор, отделанный полутораметровыми панелями темного дерева. В отличие от зала, где царил полумрак, тут было достаточно светло, и Костя даже прищурился в первый момент. В конце коридора, из дверей слева, показался Глоба, на ходу вытирающий руки носовым клетчатым платком. Он увидел Краснова, идущего навстречу, и к удивлению Кости, как-то подобрался, словно собираясь броситься назад, в мужскую комнату, но тут же с расслабленной улыбкой, двинулся навстречу, одновременно опуская руку без платка в правый карман. В другой момент Краснов не уловил бы некоторой странностив жесте и в выражении лица Андрона Сергеевича, но сейчас…

Продолжая идти и выдавив из себя улыбку, он вдруг понял, что эта странность и нырнувшая в боковой карман рука, нет, не за пистолетом, в кармане явно не было ничего тяжелого, связаны с событиями сегодняшнего дня. И Дитер был прав в своих предположениях.

Они поравнялись. Словно в замедленной съемке Костя видел, как Глоба что-то нащупывает в кармане. Что-то размерами с зажигалку или спичечный коробок, не более. Если есть на свете запах опасности, то именно он ударил Косте в ноздри, перекрывая стерильность кондиционированного воздуха и запахи ароматизаторов. Адреналин хлынул в кровь холодной обжигающей струей, сердце отбило ритм метрономом.

Он взялся за ручку двери и, боковым зрением, отметил, что в конце коридора, между распахивающимися створками, возник Турок. Глоба оглянулся на Краснова через плечо, кося испуганным глазом. Костя распахнул дверь, делая шаг вперед, и услышал из кабинок слева от входа писк пейджера. Дальняя от умывальников дверь в кабинку туалета распахнулась, и оттуда выступил, одетый в синий рабочий комбинезон человек, в черной «омоновке» на голове. В правой его руке Краснов увидел матово поблескивающий пистолет с длинным цилиндром глушителя на стволе.

— Стоять! — сказал человек негромко, по-русски, направляя оружие на Костю. — Руки за голову, и к стене!

Краснов замер.

— Не бзди, салага! Солдат ребенка не обидит! — Сказал человек весело. — Волну не гони, не рыпайся и ничего не будет! Руки за голову! Шевели копытами!

Пейджер продолжал орать у него в нагрудном кармане.

— Вот, блядь! — весело выругался он, и, переложив пистолет в левую руку, полез к себе за пазуху. — Все, что не поручишь этой интеллигенции сраной, все похерят. Еще б позже маяк дал. Хорошо, что ты хоть ссать не начал, терпила.

Костя спиной почувствовал, как начала открываться дверь сзади него, плавно поворачиваясь на хорошо смазанных петлях. Человек в «омоновке», занятый орущим в кармане пейджером, не видел этого, а когда уловил движение, то Турок уже шагнул в комнату и, за те доли секунды, что были отведены на действие, успел и оценить обстановку, и начать работать.

Пистолет с таким же длинным, как и у противника, глушителем, вероятно, был подвешен у него под пиджаком рукоятью вниз и он одним движением — вынимая оружие и отталкивая замешкавшегося Краснова с линии огня — выиграл у оппонента ту четверть секунды, котрая спасает жизнь. Или губит её. Человеку в маске, поднимавшему пистолет левой рукой, именно доли секунды для спасения и не хватило.

Под ухом Краснова раздался хлопок.

Пуля калибром 9 миллиметров, выпущенная из короткоствольного нарезного оружия с дистанции в четыре с половиной метра оказывает сильное останавливающее действие. Особенно, если попадает в голову. Человек в «омоновке», так и не успев поднять оружие, врезался спиной в двери кабинок и, сломанной куклой, рухнул на пол. Отстрелянная гильза, звякнув о фаянс умывальника, запрыгала по керамическому полу.

Время снова набрало обычный ход. Было тихо. Из-под головы лежащего выползла тёмная струя крови, почти черная на белом кафеле. Потом упавший конвульсивно задергал ногами и захрипел. Турок сделал шаг вперед и выстрелил еще раз, целясь в затылок. Пуля с чавканьем ударила в основание черепа. Конвульсии прекратились.

— Уходим, — сказал Турок, поворачиваясь к Краснову. — Быстро. Истерики не будет?

Он говорил по-русски с акцентом, очень твердо выговаривая согласные и, несмотря на шок от происходящего, Костя понял, что перед ним не турок или араб, а болгарин.

— Не будет, — сказал Краснов.

— Проходи в зал. И на выход.

— Понял.

Они вышли в коридор быстрым шагом.

В зале Глоба усаживался за столик. Увидев Краснова, идущего к нему вместе с вооруженным Турком, он стал по цвету напоминать мраморную колонну, возле которой сидел, но бежать не пытался.

Краснов вперился взглядом ему в глаза. Судя по всему, выражение лица у Кости было нехорошее, и Глоба, только что солидный и вальяжный, на глазах начал уменьшаться в размерах, как пробитый воздушный шарик.

— Сейчас сползет под стол, — подумал Краснов. — И правильно. Порву на части, Иуду.

Франц, увидев, как бледнеет собеседник, оглянулся и по его взгляду Краснов понял, что фон Бильдхоффен сообразил, что дело неладно и прокачивает ситуацию. Черт его знает, чему их там, в Гарварде, учили, но в этот момент Франц мало напоминал «ботаника» попавшего в передрягу.

Худощавый, завидя Краснова и Турка, с грацией танцора скользнул между столиками им навстречу, не выпуская из-под наблюдения вход в зал.

Краснов остановился перед Глобой и, опираясь рукой на столик, наклонился так низко, что почти коснулся лбом его лица.

Андрон Сергеевич был не просто напуган. Он был смертельно напуган. Так, что глаза лезли из орбит.

— Ну? — сказал Костя. — Что, коллега, не срослось?

— К — к-к-констан… — выдавил из себя Глоба.

— Что в кармане? Быстро на стол!

Глоба исполнил команду с рвением новобранца. На скатерть упал черный прямоугольник с кнопкой посередине.

— Что же ты, падаль, делаешь?… — ласково произнес Краснов, чувствуя, что гнев поднимается изнутри, как пена, закрывая глаза красной пеленой. — Кто тебе приказал, а?

В это время, сообразивший, что происходит что-то нехорошее, Катенькин вскочил, было, с места, и тут же сел от резкого окрика Турка:

— Сидеть!

— Кто. Тебе. Приказал. — Повторил Краснов.

Теперь уже все в зале заметили происходящее. И двоих охранников, стоящих с оружием в руках, и нависшего над Глобой Краснова. В зале стало неожиданно тихо, как по команде умолкли разговоры, движение прекратилось, и все стало очень напоминать детскую игру «Замри». Только под издевательский аккомпанемент классической фортепианной музыки.

— Оч-ч-чень интересант! — сказал Франц громко, откидываясь на спинку кресла. — Неожиданность. Финал. Герр Андрон, я бы на вашем месте сказать. Или вы любите боль?

Глоба скосил глаза на пульт, лежащий перед ним на столе, потом снова посмотрел в лицо Краснову и взгляд у него стал бессмысленным, как у птицы.

— Константин Николаевич, честное слово…. Я, Константин Николаевич… Меня… Я….

Говорят, что профессионалы охраны действуют настолько быстро, что охраняемые не успевают даже понять, что происходит. За этот вечер Краснов имел счастье убедиться в этом дважды. Он не успел даже охнуть, как пол больно ударил его в правый бок. Рядом о паркет грянулся Франц, не переменив удивленного выражения лица на более подходящее к случаю.

И, в тот же момент, на их стол обрушился свинцовый вихрь, сметающий все на своем пути. Грохот автоматных очередей и отчаянный визг попавших под шквальный огонь людей заполнил зал до краев. Зазвенела разбиваемая посуда.

Приподняв голову, Краснов увидел Турка, припавшего на одно колено. На вытянутых руках он держал свой пистолет и вел беглый огонь по невидимой для Кости мишени. Меду столиками, с ловкостью ящерицы, полз Худощавый.

Рядом, привалившись спиной к опрокинутому столу и подкатив глаза, сидел Глоба. Плечо его было окровавлено и он, сжимая его рукой, дышал мелко, с повизгиваниями. Почувствовав на себе взгляд Краснова, Глоба открыл глаза, вздрогнул всем телом и, неожиданно резво вскочив на ноги, в раскорячку, как краб, бросился к выходу. Костя метнулся, было, за ним, но Франц, вцепившись в него мертвой хваткой, повалил его на пол и страшным голосом заорал в ухо:

— Лежи, дурак! Куда?!!

Костя попытался вырваться, но Франц держал крепко и, пущенная невидимым стрелком очередь, лишь выбила щепу из перевернутого стола, не зацепив никого из них.

За дальней колонной, ближе к входу, внезапно возник Худощавый и, выгнувшись замысловато, отставив под углом руку, открыл огонь из странной формы пистолета, с изогнутым «рожком» магазина под стволом. Звук выстрелов его оружия был неожиданно громким и звонким. У входных портьер кто-то пронзительно закричал, а потом заматерился по-русски. Мимо пробежал Турок с окровавленным, перекошенным лицом, стреляя на бегу и удивительно ловко перепрыгивая через опрокинутую мебель. Рот у него был оскален совершенно не по-человечески.

Что-то с грохотом обрушилось. Замигал свет. Опять застрочил автомат, заклацал пистолет Худощавого. Кто-то заверещал, как подраненный заяц. И тут же все смолкло. Стало слышно, как льется на пол струя вина из разбитой бутылки. И стоны…

Сзади заворочался и сел Франц. Выглядел он совершенно не респектабельно. Впрочем, сложно было выглядеть лучше, имея на костюме все, что несколькими минутами раньше стояло на столе.

— O, Maine Got, — простонал он — Holly shit! Unfucking believable!

И выплюнул на ладонь зуб.

— Новый фарфор, Костя! Совершенно новый фарфор! — пожаловался он.

Костя встал, хрустя битым стеклом.

Вокруг него, словно полураздавленные насекомые, копошились люди, пытавшиеся подняться на ноги. Но, подняться на ноги, было суждено, увы, не всем. Свинец прошелся по залу плотной стеной. В воздухе висел едкий пороховой дым, заглушавший своей вонью запах пролитой крови. За спиной Кости, навзрыд, заплакала женщина.

Он сделал несколько шагов вперед и едва не наступил на лежавшего навзничь Глобу. Очередь угодила ему в грудь и в живот. Он еще дышал, но с присвистом — на губах вскипали кровавые пузыри. Костя присел рядом, но в этот момент Глоба затих, вытянулся, запрокидывая голову, и кровь его хлынула из приоткрытого рта на паркет густой темной струёй. Спрашивать было не с кого. Любитель заграничных вояжей свои земные путешествия закончил.

— После сытного обеда, предательства и минутного ужаса, — подумал Краснов отстраненно.

Чувства человеческой жалости к убитому не возникло, и это не казалось странным. А вот к утерянной информации…

Чуть дальше, у стены лежал человек со смешной фамилией Катенькин. Ему повезло больше — он был жив, но без сознания. Одна пуля прошла через предплечье, вторая прошила икру правой ноги, скорее всего, раздробив кость. Но он был жив и Костя мысленно этому порадовался, сожалея, что плохо думал о парне.

В шаге от Катенькина, привалившись спиной к стене, сидел официант, раненый в живот. Он смотрел перед собой широко открытыми от боли глазами и шумно дышал. У входа, опустив оружие к земле, над телами двух киллеров, стояли Турок и Худощавый, оба раненые, но еще не чувствующие этого в горячке боя. Костя подошел еще ближе и посмотрел на стрелявших.

Один из них, высокий худощавый мужчина лет сорока, убитый выстрелом в горло, был одет в такой же комбинезон, как и тот весельчак, что остался лежать в туалете. Второй был, чуть моложе возрастом, тоже коротко, по-военному, стриженый, в обычной гражданской одежде. Он так и не выпустил из рук «Калашников» и, лежа на спине, напоминал солдата, стоящего в почетном карауле. На серой ветровке, застегнутой под горло, были видны три отверстия от попавших в грудь пуль.

— Надо уходить, — прошепелявил сзади Франц. — Я останусь. А тебе надо ехать. Дай паспорт.

Костя посмотрел на Франца с недоумением.

— Дай паспорт, — повторил тот. — Так надо.

— Хорошо.

Фон Бильдхоффен обвел взглядом побоище, царившее в зале. Раненых, насмерть перепуганных, убитых и повернувшись к Косте, сказал:

— Дитер ошибся. Вы, русские, совершенно сумасшедшие. Дикари с автоматами. Ему надо было не помогать тебе. Или помогать, но не так.

Краснов молчал. Франц сплюнул кровью и посмотрел Косте в глаза.

— Быстро уезжай. Ничему не удивляйся. Все, что надо, тебе расскажут. Удачи. Камен, — сказал он, обращаясь к Турку, и очень быстро заговорил по-немецки.

Тот кивал головой, зажав рукой полуоторванное пулей ухо.

Через две минуты «Мерседес», за рулем которого сидел Худощавый, стремительно уходил в сторону от центра Берлина, увозя Краснова в неизвестность, подальше от приближающихся полицейских сирен.



Один из переделанных нашими отечественными шутниками от бизнеса законов Мерфи гласит: «Если дела идут плохо — не печалься. Они пойдут ещё хуже». На самом деле, вариаций может быть бесконечное множество и желание шутить на эту тему пройдет не скоро.

В стране победившего абсурда, где законы могут меняться раз в месяц, а обещание правительства однозначно означает, что вскоре произойдет нечто совершенно противоположное, гениальный Мерфи своих законов не издал бы. Не потому, что не смог создать — конечно, смог бы. Просто писал бы их каждый день, а потом переделывал, в соответствии с изменениями. И так — бесконечное число раз.

Гельфер, не терявший чувство юмора даже в периоды временных сложностей в работе, которые грозили стать постоянными, изрек свою версию закона Мерфи, как раз перед выборами.

— Знаешь, Костик, — сказал он, потягиваясь в кресле — дело шло к полуночи, и спать хотелось ужасно. — Если дела идут хорошо, можешь не сомневаться, скоро они пойдут плохо.

И, действительно, у него были все основания так говорить. Давление на банк, последние несколько месяцев, ощущалось достаточно сильно. Неприятности были и у Тоцкого, и в кредитном управлении, и у отцов-учредителей. Вольница, похоже, заканчивалась. Родина призывала своих героев поделиться.

Если проблемы Андрея, с его «черным» бизнесом и постоянной игрой в «кошки-мышки» с силовиками и бандитами, были, в общем-то, ожидаемы и объяснимы, то проблемы кредитного управления навалились, как снежный ком. Проблему видели и до того, но даже самые худшие прогнозы оказались оптимистическими. Невозврат кредитов был настолько прибыльным бизнесом, что играть в эту игру, ставшую, воистину, народной, принялись правоохранители, бандиты и обычные бизнесмены.

Схема была проста, как грабли и имела две основные разновидности — криминальную и …. тоже криминальную. Различались они, как водится, возможностями и умом тех, кто проводил их в жизнь. По «тупой» схеме, полученный кредит обналичивался через фирмы-однодневки и растаскивался по карманам. На упавшие «с неба» деньги покупались машины, квартиры, золото и шикарная, но недолгая жизнь украинского Креза. Потом похмельного, но довольного кредитора находили и сажали. При этом, правда нечасто, часть не пропитых им денег возвращалась в банк.

Иногда выяснялось, что сам кредитор — обычный «лох», а кредит ушел к совершенно другим людям, которых и трогать-то опасно, не то, что требовать с них какие-то деньги. В этом случае была вероятность, что «лох» отправился кормить рыбу в городской акватории или работает бетонной колонной на строящемся объекте и концы, в прямом и переносном смысле, исчезали в воде.

В случае подхода к проблеме скорого обогащения за чужой счет с умом, все делалось намного изящнее. Взятые деньги, проконвертировавшись по совершенно «левому» контракту, отправлялись за рубежи родины навсегда. За ним отправлялся на постоянное место жительства и сам кредитор. Разумеется, поиски его в таком случае были безрезультатными, конечно, если страна для жительства была выбрана правильная. Зачастую, исполнителю операции доставался только некоторый процент от украденных денег, а основная сумма, там же, за рубежом, «пилилась» идеологами сделки, гражданами нелишенными патриотизма, которые пределы Украины покидать не собирались.

Самые же практичные делали так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. В их схеме, помимо жажды обогащения, присутствовало некоторое знание экономики и трезвый расчет. Суть расчета лучше всего отображала первая часть известной народной поговорки «Лучше сорок раз по разу …».

В схеме присутствовали и «левый» контракт, и «выгон» денег за границу, но учитывалась инфляция, чье победное шествие по стране продолжалось. Контракт не выполнялся, что было ненаказуемо, деньги в страну, по причине срыва контракта, возвращались, что поощрялось. Разница, образовавшаяся за три месяца, зависала на оффшорной «прокладке». Оставшаяся валюта продавалась на бирже по коммерческому курсу, и превращалась в страшное количество ежедневно и ежечасно инфлирующих карбованцев. Банк получал свое, с процентами, что было приятно банку, а организаторы оставляли в кармане процентов 60 от взятой в долг суммы. Но в валюте. И на зарубежных счетах. Ну что такое 360 процентов годовых, если инфляция достигает 50 процентов в месяц? И досыта, и без греха.…Причем, хоть сорок раз по разу — не придерешься. Ни тебе товара, ни хлопот с его продажей, ни налогов и нарушений текущего законодательства. Куда там Нью-Йоркской бирже!

Но статистика наука точная, и на одного умного приходится, как минимум, десять дураков. Служба безопасности, в это время только набиравшаяся силы и опыта, сбивалась с ног. Клерки кредитного отдела истощили все душевные силы в борьбе с искушениями в виде взяток, предлагаемых несознательными гражданами, а секретарши не могли справиться с лишним весом из-за многотонных шоколадных подношений.

Для любого банка кредитный портфель — это жизнь. Конечно, существует еще тысяча и один способ заработка денег с помощью финансовой структуры. Но банк и кредиты — понятие неразрывное. По большому счету, банк для того и создается, чтобы давать деньги в рост, под проценты. Но, к сожалению, есть еще такое понятие, как риски. И риски по кредитам перекрывали все разумные пределы.

Нужен залог? Естественно! Но откуда у предпринимателя то, что можно взять в залог? Кредит должен быть «коротким»? Понятно и ежу! Но кому нужен «короткий» кредит? Страхование? Превосходно! А что можно получить со страховой компании в случае невозврата? Да то же, что и с мертвого осла. Что же делать? Работать!

— И этот кошмар называется банковская деятельность! — сетовал Гельфер.

— И это ты называешь кошмаром? — огрызался Тоцкий, у которого под Житомиром попали в тяжелую автомобильную аварию два курьера с семьюстами тысячами долларов наличными, а Шестое управление устроило налет на конвертационный центр, после того, как благосклонно приняло ежемесячный взнос за «крышу». — Ты еще кошмара не видел. Балансы, дебеты, кредиты… Наивный!

И вылетал за двери, на ходу отдавая распоряжения своим добрым молодцам.

— Мне даже интересно, как долго система продержится в таком виде? — Гельфер подергал себя за ус. — Это не система. Это хаос. Скажу больше — это бардак. Это даже не бардак — ни в одном порядочном бардаке не будет такого бардака.

— Ты когда-нибудь был в бардаке? — насмешничал Калинин. Гельфер слыл настолько прекрасным семьянином, что Тоцкий публично заявлял, что и в браке Артур остался девственником. — Ты радуйся. Ты на этом хаосе деньги зарабатываешь?

— Инфаркт я на этом всем зарабатываю, — ныл Артур. — Это афера!

И он был близок к истине. Это и была афера, только государственного масштаба. В стране, где официально никогда не было ни бедных, ни богатых, где организация кооператива считалась признаком чрезвычайной предприимчивости, а воровство — единственным способом обогащения, шло первоначальное накопление капитала. И в этой стране уже были и бедные, и богатые. Только, на тот момент, мало кто об этом знал.

Костя хорошо понимал, что сутью новой системы и есть видимое отсутствие системы. Как иначе отгрызть от жизни свой кусок? Но этот хаос, на самом деле, сложный, саморегулирующийся механизм, отсеивающий и беспощадно сминающий слабых и неприспособленных. Этот хаос не знает жалости. Он не прощает ошибок. У него свои антитела — в золотых цепях, кожаных куртках и турецких «адиках». И в мундирах при погонах, под которыми те же золотые цепи. И эти «фаги» сжирают все, до чего могут дотянуться — жадных, слабых, совершивших ошибку и просто оказавшихся рядом.

Поэтому главная цель — выжить. Удержаться. Не утонуть в этом мутном потоке. А, по возможности, лавируя, ухватить свой кусок. И не превратиться в мутантов, которые, нацепив красные пиджаки, нарезали круги вокруг банка днями и ночами, включая выходные дни и общенародные праздники.

Тигр умер. Наступило время шакалов. Но самые удачливые и умные из них, со временем, презрев законы эволюции, превратятся в тигров. Только тигров будет много и борьба за вершину горы вступит в новую фазу.

— Ты упрощаешь. — Говорила Диана, сидя напротив него поздно ночью, на их кухоньке, когда Марк уже давно спал и видел третий сон. Костя часто ужинал после полуночи — раньше он домой не попадал. — Ты все упрощаешь, мой умный муж. У Алена Рене был когда-то такой фильм… «Мой американский дядюшка», кажется. Видел?

— Не помню, малыш. Я после десяти вечера уже ничего не помню.

— Сейчас вспомнишь, если видел. Там люди, их жизнь, сравниваются с действиями крыс, на которых проводят эксперименты. На уровне основных рефлексов. Вспомнил?

— Очень смутно. Что-то читал, кажется. Такие эксперименты и сравнения раньше были очень популярны. Ну и?

— Если честно, то, на первый взгляд, очень похоже, что Рене прав, когда сравнивает людей с животными. Выходишь — просто ошарашенный. Если не задумываться и не пытаться противоречить. — Она прищурилась и хитро посмотрела на него, ожидая встречного вопроса. Костя, естественно, игру поддержал.

— А если пытаться?

— Тогда — у людей все гораздо сложнее. Хотя суть — та же. Инстинкт самосохранения, инстинкт размножения…

— Тогда в чем различие?

— В сфере эмоциональной. Отбрось её — и все наши действия чисто рефлекторны. Без нее — мы животные — и всё!

— Понимаешь, Ди, я каждый день сталкиваюсь исключительно с рефлекторной схемой. Идет борьба за выживание. Цель — власть, деньги, еда, выпивка, хороший секс. Вот все, что интересует людей. Власть — всегда на первом месте. Остальное — тасуй, как хочешь. Рефлексы, просто рефлексы! Причем всего хочется так сильно, что даже рефлекс самосохранения отступает. Помнишь, в детстве были картинки-шарады — найди десять отличий? Я не найду. Крысы, шакалы, обезьяны — назови, как угодно. Разница, наверное, тут ты права — в эмоциональной сфере. Только самой сферы-то — нет. И не предвидится.

— А ты? Твоя компания? Тоже на уровне рефлексов?

— Сейчас? Наверное — да. Мне некогда задумываться. Я в гонке. И Артур. И Миша. И Андрюша. Нам нужны безошибочные рефлексы. На терзания нет ни сил, ни времени. Мы — машина для производства денег. Инструмент для скупки предприятий. Прачечная. Мы обязаны быть предельно функциональны.

— Ты — и машина. Я думала, что это несовместимо. Разве я за машину выходила замуж?

— Считай, что у меня раздвоение личности. Для тебя и Марика я не машина. У крыс бывают раздвоения личностей? Что там говорил твой Рене по этому поводу?

Он подошел к окну. Набережная была полутемной. За полосой бетона угадывался Днепр, недавно взломавший зимний лед. Прорезав полумрак фарами, по дороге проехала машина. Диана подошла сзади и обняла его, прижавшись к спине Кости всем телом. Несколько минут они стояли молча, глядя в ночь за стеклами.

— У крыс нет личности, Костя. И у шакалов нет. И у тигров, хоть они могучие и смелые. Только у человека.

— Значит, я пока еще человек.

— Ты мой самый лучший человек. Ты сомневаешься, переживаешь, боишься, в конце концов.

— Есть только две вещи в мире, которых я боюсь, Ди. Потерять вас. И потерять себя.

Он повернулся к ней лицом и посмотрел в глаза. Это был взгляд прежнего Краснова. Того, которого она полюбила почти семь лет назад.

— Значит, — сказала Диана, — страхов у тебя добавится.

— Почему?

— Ты что, совсем ничего не замечаешь?

— Нет, — казал Краснов с недоумением. — А в чем дело?

— Господи, Боже мой, — подумала Диана, — ну, почему мужчины никогда не могут хотя бы немного подумать о чем-то, кроме своих проблем?

— Дело в том, мой обожаемый муж, что мы уже десять недель ждем второго ребенка.


На то, что бы выносить и родить ребенка надо 9 месяцев. Иногда — меньше. Иногда — чуть больше. На то, чтобы убить человека, нужно несколько секунд. Этому можно не учиться, хотя этому учат. Без специальных знаний, это может быть сделано неэффективно, но на конечный результат, все таки, не повлияет. Убить может каждый. Осознанно, случайно, в порыве гнева, в состоянии аффекта. И каждый, конечно, может быть убитым — как кому повезет. У людей прошедших специальную подготовку, шансов умереть по чужой воле значительно меньше. Но никто из них не застрахован от случайности.

Тот, кого Диана окрестила Болеком, был профессионалом. За плечами у этого парня была одна война, один региональный конфликт, служба в милиции и безопасности «СВ Банка». Он был человеком бесконечно преданным лично господину Лукьяненко, недалеким и малообразованным. В жизни его интересовал только спорт и, иногда, женщины. Лучше — проститутки, хлопот меньше. И, чтобы не платить. Не платить он научился еще в ППС. Зачем? Власть ни за что не платит.

Он любил свою мать, хотя видел редко. Почему-то, вспоминая ее, он всегда представлял себе её руки. Большие, теплые и красные от стирки. И запах хозяйственного мыла. И вкус вареников с вишнями и домашнего кваса. Слово «мама» означало слово «дом». Постель с пуховым одеялом. Старый холодильник с пожелтевшей от времени эмалью. Дощатые полы со скрипом.

К отцу относился равнодушно — что с него возьмешь. Работяга. Завод, пивная, дом, опять завод. Не жизнь — каторга. Лошади так не живут. Он почти не вспоминал о нем. Незачем.

Убивать он не любил. Но приказ, есть приказ. Надо — сделаем. Жалости не испытывал. Отвращения тоже. Это в первый раз, застрелив юношу-моджахеда в свои неполные 19 лет, он блевал за стеной сакли до боли, до желчи.

Тогда он успел первым. Был — даже не переулок, так, проход между двумя мазанками. Красная с желтым пыль, удушающая жара. И этот пацан с древней английской винтовкой «Спрингфилд». Два метра расстояния и ни секунды на размышление. Ему повезло — короткий «АК-74» более удобен в ограниченном пространстве, чем тяжелый, неповоротливый карабин. Когда мозг выплеснулся на стену серой кашей, он даже не понял, что успел выстрелить.

Бой был коротким. Ночью ему снился убитый. Он стонал и метался во сне, пугая соседей по казарме. Потом он убивал еще. Но такое с ним было первый и последний раз. Спал он теперь крепко и без сновидений. И воспоминания его не беспокоили. Что поделаешь — такая работа.

А разве ж сегодня — это работа? Баба с детишками, толстый придурок с усами, как у казака на пачке сигарет. Ну и хули, что она жена управляющего? Олег приказал — будет сделано. Работа непыльная — сиди, стереги. Скажут прибить — сделаем. Скажет трахнуть — трахнем. Не вопрос. По пятерке баксов — за три дня работы. Да за пять штук я воробья в поле лопатой загоняю. Мне в Карабахе платили 700 баксов в месяц. Так там приходилось жопу под пули ставить! А тут — пятерка ни за что. А потом — на две недельки к морю. Кайф! С телками. Шашлыки. Только не бараньи. Я терпеть не могу баранину. Говно. Пусть черножопые жрут. Пять — шесть кусков ароматной свинины, зажаренной до розовой корочки. С колечками лука. Он зачмокал губами во сне.

И умер.

Он еще сидел в кресле, перед работающим телевизором, уронив голову на грудь, как спящий, но из ушей и носа вытекали струйки крови.

Карпенко Николай Васильевич, по кличке Рыба, сержант запаса, двадцати семи лет от роду, свои счеты с жизнью закончил окончательно.

Она убила его одним ударом бейсбольной биты, который получился очень сильным и удачным, наверное, от отчаяния и страха.

Труднее всего было решиться. Она замерла, с занесенным над его головой оружием, не в силах бросить его вниз, на коротко стриженый затылок. Но, Болеку снились продажные девки и шашлык, он вздохнул и заворочался, в предвкушении. И Диана испугалась, что он проснется и всему плану придет конец. Обмотанная кухонным полотенцем бита скользнула вниз, и Господь подарил сержанту Карпенко легкую смерть взамен бессмысленной жизни. Звук удара был глухим, словно на ковер упала книга.

Диана медленно опустилась на колени. Её вырвало, несмотря на то, что она зажала рот рукой. Рвота была слишком обильной, чтобы сдержаться — хлынуло и через нос, и между пальцами. Несколько секунд она была на грани обморока, но, опершись головой на подлокотник кресла, в котором лежал труп, она, с трудом восстановив дыхание, беззвучно заплакала. И ей сразу стало легче.

Она понимала, что с этого момента счет пошел на минуты. Те, кто отдыхал внизу, глядя телевизор, те, кто караулил подъезды к дому, в любой момент могли подняться в верхний холл, просто, чтобы поболтать, скоротать время во время ночного дежурства. Снизу, с кухни, доносились голоса охранников. Громко работал телевизор — кажется, показывали футбол. Пять, десять, пятнадцать минут — сколько у них есть?

— Господи, — подумала Диана, — прости меня за то, что я сделала. Прости и помоги.

Преодолевая отвращение, она откинула полу пиджака Болека и проверила карманы.

Удостоверение, бумажник из плохой кожи, ключи, сигареты, разовая зажигалка. Из подмышечной кобуры она достала тяжелый пистолет. Все. Ни рации, ни запасной обоймы, ни телефона. Внизу кто-то засмеялся в полголоса, перекрывая шум трансляции, и Диана вздрогнула всем телом. Все.

Беззвучно, как тень, она скользнула в детскую и аккуратно закрыла за собой дверь. Повернула ключ в скважине — какое счастье, что они не забрали ключи, все-таки лишние несколько минут. Теперь — стул в дверную ручку, и вперед.

В свете ночника она увидела широко открытые глаза Марика — огромные от испуга на мертвенно бледном лице. Спящая Дашка, свернувшаяся клубочком на кровати. Сидящий на полу Гельфер, похожий на брошенного, на ковре у дивана плюшевого мишку. Белая змея, из связанных большими узлами простыней, у балконной двери. Темнота за окнами, дышащая запахами леса и реки. И запахом страха.

— Мама, — выговорил Марик тихонько, — руки… Мама…

Диана посмотрела на свои кисти. Правая рука, в которой был зажат пистолет, была покрыта глянцевой, черной в полумраке, пленкой крови. Еще одно пятно расплылось по рукаву ветровки.

— Быстро, — сказала Диана, свистящим шепотом. — Нет времени. Сынок, ты первый.

Простыни скользнули вниз. За ними, забросив за спину арбалет, исчез Марик. Диана присела на корточки рядом с Артуром.

— Арт, надо спускаться.

Гельфер поднял на нее глаза, в которых была боль, был страх и отчаяние. Но не было надежды. Никакой.

— Он мертв, — подумала Диана. — Он уже мертв. Боже мой, Арт, ты уже не веришь в то, что сможешь выжить.

— Я попробую, — проговорил он, не отрывая от нее взгляда. — Если… — он сглотнул, и начал фразу сначала. — Если что случиться… Со мной, Диана… Если, что-то случиться, позаботьтесь о Машеньке и детях.

— Кончай умирать, — сказала Диана твердо, и сжала его плечи изо всех сил. — Ты еще жив, Артур! Пока ты жив — ты можешь бороться. Некогда болтать. Я передаю Дашку Марку, спускаюсь. За мной ты. Сможешь?

— Я отдохнул, — он улыбнулся невесело. — Попробую.

Диана подняла на руки сонную дочь, быстро обвязала ее, упряжью, сымпровизированной из банных полотенец, упряжью, и спустила Дашку в темноту под балконом, прямо на руки Марику.

Набросив на плечи лямки рюкзачка, шагнула через перила и, охватив материю руками и коленями, проклиная мысленно свои слабые руки, спустилась на клумбу. Предплечья заболели мгновенно, словно руки пытались выдернуть из суставов. Марик держал Дашку на руках, и она спала, положив похожую на одуванчик, кудрявую головку, на плечо брата. Диана невольно улыбнулась — настолько умилительна была поза детей. Но и настолько же неуместна — здесь и сейчас.

Через перила балкона грузно перевалился Гельфер, сдавленно покряхтывая от натуги, начал спуск, но не удержался и рухнул вниз мешком, метров с двух. Мягкий газон принял его тело почти беззвучно, во всяком случае, звук громко работающего телевизора перекрыл звук удара о землю, но она явственно услышала в тишине хруст рвущихся связок. Или сломавшейся кости — с таким звуком могла сломаться нетолстая ветка. Гельфер не закричал. Трудно представить себе, как он сдержался, боль, наверное, была страшная, но он не издал ни звука. Диана склонилась над ним, и увидела в неверном ночном освещении, что побелевшее лицо Арта покрыто крупной испариной, словно дождевыми каплями. Из закушенной нижней губы вниз, по подбородку, побежали две черных струйки крови.

— Открой глаза, открой глаза, — зашептала Диана ему в ухо, — Арт, миленький, я тебя прошу, открой глаза…

Но когда он попытался это сделать, Диана чуть не закричала от страха. Под поднявшимися веками в темноте блеснули два бельма. Гельфер был на грани потери сознания, и, судя по закатившимся глазам, было бы лучше, что бы он его потерял.

Он выдохнул, почти не слышно, подбородок его задрожал.

— За что? — подумала Диана. — За что его так?

Она, почему-то, именно в этот момент, представила себе Артура, идущего по центральному проходу зала театра на Таганке, в спектакли которого Арт безумно влюблен еще со школьных лет и не пропускал ни одной премьеры с «семьдесят лохматого года». Такого толстого, неуклюжего, но, все равно, элегантного в своем сером костюме и сверкающих черных туфлях. Узнаваемого публикой театрала-завсегдатая, будущего мецената. Со своей фирменной улыбкой под рыжими усами. С круглыми, чуть навыкате глазами. Как он идет, кивая направо и налево, раздавая улыбки, благожелательный и вальяжный. Хрупкую Машеньку Гельфер, и Аркадия с Наташкой, рыжих, словно солнышко, идущих сзади него. И, неожиданно ясно, поняла, что все это уже было. И любовь к театру, и любовь к жене, и любовь к детям. Теперь уже — только было. В прошедшем времени. Вчера. И все кончилось. В тот момент, когда к нему подошел человек с добродушным лицом молодого Харона и пригласил пройти с ним, проследовать, мать его так, с ним, для выяснения некоторых вопросов.

Всего на минуточку, как обычно. Всего лишь навсегда.

— Надо вставать, Арт, — тихонько проговорила она. — Надо идти.

Как же тяжело лгать. Как же тяжело говорить то, во что не веришь. Надо бы просто сказать: «Прощай, Арт». И на этом — все. Ей не дотащить Гельфера до реки. Ей не дотащить его даже до пляжа.

Она попыталась приподнять его, но безуспешно. В тишине было слышно, как орет телевизор на первом этаже. А лес был безмолвен, только один раз пронзительно вскрикнула какая-то ночная птица.

Диана, пригибаясь, выглянула из-за угла. На подъездной дорожке, между горящими в полнакала матовыми шарами светильников, вышагивала долговязая фигура часового. Свет, лившийся из окон первого этажа, создавал резкую тень между освещенной и неосвещенной частью участка и, если не шуметь, то, пользуясь темнотой, можно было добраться до пляжа незамеченными. Но без Гельфера.

Диана оглянулась на детей, почти невидимых в густой тени дерева, на лежащего навзничь Артура и приняла решение окончательно.

Гельфер, приподняв голову, ждал ее возвращения.

— Артур, — начала она.

— Помолчи, Ди.

— Я…

— Послушай меня, пожалуйста. Мне трудно говорить.

Диана замолчала. Артур перевел дыхание и продолжил.

— Ты сейчас уйдешь. С детьми.

Если он и ждал, что она будет противоречить, то ничем не показал этого.

— Оставишь мне пистолет.

Он попытался привстать на локте и тихонько застонал. Левая нога Гельфера лежала под неестественным углом к корпусу, сломанная в колене.

— Ты только помоги мне добраться до угла дома. Если.… Если они увидят, что вас нет, они выйдут… Много я не обещаю, но одного — двух я подстрелю. По крайней мере, я задержу их. На некоторое время.

Она молчала. Что можно было сказать?

— Ты передай, пожалуйста, и Маньке, и детям, что я их очень люблю.


Он остался лежать, в густой тени полувековой сосны, в десяти метрах от крыльца дома, опираясь спиной на шершавый, липкий от смолы, ствол. Она отдала ему пистолет и поцеловала колючую от отросшей щетины щеку. Он придержал ее за руку, совсем легко, касанием, почему-то, холодной и сухой ладони и, прикрыв глаза припухшими, ставшими похожими на черепашьи, веками, проговорил одними губами:

— Спасибо, — потом пушистые, рыжие ресницы поднялись, и он посмотрел на нее своим обычным, совиным взглядом круглых, внимательных глаз. — Это, оказывается, совсем не страшно, Ди. Глупо, заканчивать дорогу так, но совсем не страшно. В постели было бы страшнее.

— Там предохранитель… — зачем-то сказала Диана.

— Я умею стрелять. Уходи. Постарайтесь выжить. — Он улыбнулся одним углом рта. — Будет обидно, если все зря…

Он переложил пистолет в правую руку.

— Прощай, Арт, — сказала Диана и скользнула в темноту, подхватив на руки дочь.

Одетый во все темное Марк бесшумно двигался сбоку, в метре от нее и чуть впереди. Диана почувствовала, что лицо у нее совершенно мокрое от слез, хотя она не понимала, что плачет. Та, вторая женщина, внутри нее, рыдала навзрыд, а она, сосредоточенная и целеустремленная, не имела такой возможности. Хотя, как хотелось, Боже мой, как хотелось, зарыдать в голос. Некрасиво, по-бабьи, размазывая тушь. И смыть с рук, засохшую уже, кровь.

Потом. Все потом.

Под ногами зашуршал песок. Они взяли влево, ближе к кустам — там начиналась тропинка вдоль берега, и оттуда можно было переправиться на другую сторону, оставаясь невидимыми из дома — обзор перекрывала старая, рассохшаяся ветла, склонившаяся к самой воде. И тут Марк резко остановился, настолько резко, что Диана чуть не налетела на него, и медленно-медленно присел.

Сквозь удары сердца, звучавшие в голове, как барабаны, Диана услышала звук падающей в воду струи. А еще через несколько секунд, когда глаза привыкли к темноте, на фоне черной, глянцевой поверхности реки, различила у самой кромки воды, как раз у ветлы, куда они стремились дойти, черный силуэт человека.

Он мочился в воду, и именно этот звук — к их счастью, услышал Марк. Еще несколько метров — и они бы налетели на него с разбегу. Но и сейчас ситуация была немногим лучше. Если человек повернется, то их шансы быть обнаруженными будут 50 на 50. Звук бьющейся о воду струи стал чуть тише, потом прервался несколько раз и затих. Человек у воды несколько раз характерно передернул плечами. Звук закрывающейся «молнии». Мужчина, посвистывая, пошел вдоль берега, подсвечивая себе фонарем.

И тут Диана увидела, что Марк, припав на колено, держит его на прицеле арбалета. Молча, почти не шевелясь, разворачивая корпус, как учил его Костя, вслед за перемещающейся вдоль кромки реки, фигурой. Охранник остановился, сунул фонарик подмышку. Щелкнула зажигалка, и в темноте затлел огонек сигареты. Теперь Диана различала профиль сына — склоненная к легкому прикладу, голова — серый силуэт на черном фоне. Она поняла, что не видит выражения его лица, и, мысленно, поблагодарила судьбу за это. Ей, почему-то, совсем не хотелось запомнить его таким. Марк ждал. Еще пять-шесть шагов и они, оставаясь невидимыми, скользнут в заросли, на узкую неприметную тропку. Шаг. Еще шаг. Спина часового исчезала в сумраке безлунной ночи. Дашка у нее на груди дышала глубоко и спокойно, словно лежала в своей кроватке, уткнувшись носом в подушку и выпятив вперед, чуть капризно, губки.

— Ну, — подумала Диана, — давай же, иди. Иди, сукин сын!

Но он обернулся, не дойдя до камышей на той стороне пляжа, и двинулся в их сторону, напевая что-то себе под нос. Луч фонаря скользнул по кустам в полутора метрах от них. Плясал в воздухе, надвигаясь, огонек сигареты. Дистанция сократилась до десятка метров. Сердце билось у Дианы в горле. Но двигаться, до той поры пока был хоть один шанс не выдать себя, было нельзя. Восемь метров. Луч фонаря белым пятном скользит по песку. Шесть. В мире не осталось ничего, кроме шуршащего звука песка под ногами идущего, гудения комаров и плеска воды. Свет упал на них внезапно. Замер. Тонко тренькнула тетива. И это был единственный звук, прервавший гармонию ночи.

Луч медленно опустился на песок. Потом фонарик с глухим стуком упал охраннику под ноги. Человек остался стоять и сигарета в его губах, по-прежнему, горела в ночи маленькой красной звездочкой. А, еще через секунду, он, кучей тряпья, осел на землю. Сначала подогнулись ноги, а потом тело медленно и беззвучно завалилось на бок. Так падает тряпичная кукла. Так складывается марионетка, брошенная кукловодом. Так падает труп. Живой человек не может так упасть. И, еще до того, как луч лежащего фонаря упал на лицо человека, Диана знала, что он мертв. В желтом, от подсевших батарей, электрическом свете она узнала убитого. Это был Лёлек, на тридцать минут переживший своего напарника — Болека. Он тоже умер мгновенно. Из его правой глазницы торчало оперение короткого арбалетного болта. Диана с ужасом посмотрела на сына. Он по-прежнему стоял на одном колене, опустив арбалет.

— Сынок, — выдавила из себя Диана и сама не узнала своего голоса.

— Я в порядке, мам, — прошептал он.

Она слышала, что он не в порядке. Совсем не в порядке.

Он качнулся и упал лицом в песок. Руки Дианы были заняты Дашкой, она неуклюже села рядом с сыном. Он лежал, дрожа всем телом, как от лихорадки — то ли плакал, то ли истерически смеялся — но при этом, не издавая ни звука.

Диана чувствовала, что время, отведенное на побег, уходит, как вода, сквозь пальцы. Сколько еще есть? Минута? Десять минут? Пять? Она тронула сына за плечо, переворачивая на бок. Он всхлипнул и уткнулся головой ей в колени — угловатый, ищущий защиты подросток. Что она могла ему сказать? Чем утешить? Что объяснить? Что можно объяснять в нескольких шагах от тела человека, которого Марк только что застрелил из подаренного отцом арбалета?

— У нас не было другого выхода, сынок, — прошептала она. — Выхода не было. Или он нас, или мы его. Спасибо, что спас нас, сыночек. Спасибо тебе.

Она подумала о том, кто остался сидеть в кресле, у телевизора, на втором этаже их дома. Вспомнила звук биты, ударившей в основание черепа, кровь на своих ладонях.

— Нам никогда не быть прежними, — подумала она. — Сколько бы времени не прошло, я все равно буду помнить этот глухой стук и вкус собственной рвоты. И то, что отобрала чью-то жизнь. Ради детей, ради Кости, но отобрала. Я — убила. Но это — мой выбор. А он? Наш мальчик? Наш сын? У него был выбор? Убить человека прежде, чем поцеловать девушку в первый раз — это его выбор? Чем мы заслужили такую судьбу?

За ее спиной, в зарослях, опять пронзительно закричала ночная птица. Марк перестал дрожать, но не отрывал лица от ее колен. Наверное, не хотел, чтобы она видела его слезы. Дашка заворочалась в своем глубоком, лекарственном сне.

— Надо идти, Марик, — сказала Диана. — У нас совсем нет времени. Подержи Дашу, я должна его обыскать.

У Лелика, в плечевой кобуре, тоже был пистолет, только какой-то более плоский и легкий, и запасная обойма к нему. Остальное Диана не трогала. Фонарь и оружие. Она еще раз бросила взгляд в сторону дома. Где-то там, в темноте, справа от крыльца, остался Артур. Он ждал, пока откроется входная дверь. Ей не хотелось думать, что будет дальше.

Мирно светились окна первого этажа. Мерцал голубым светом телевизионный экран на втором. Матовые шары на подъездной дорожке. Как говорил Костя? Загородное гнездо?

Она вернулась к детям, подхватила Дашку на руки и свободной рукой опять обняла Марика.

— Ты готов?

— Да, мам. Ты не волнуйся. Я уже в порядке.

— Ну, вот и хорошо.

На тропинке было темно. Гораздо темнее, чем на открытом пляже. В неверном электрическом свете они двигались медленно и осторожно. Метров через тридцать тропа пошла влево, потом резко вправо и вывела их к воде, а сама запетляла дальше, мимо камышовых зарослей.

Диана надула Дашкин жилетик и круг для плавания, а Марк обмотал круг скотчем несколько раз, так, что получилось импровизированное сидение. Потом они молча разделись догола.

Диана упаковала вещи и обувь в пакет, завязала его липкой лентой у горловины, так что внутри остался воздух, как в воздушном шаре. Уложив Дашку и рюкзачок сверху, на надувной круг, она, увязая ногами в липкой грязи у берега, первая вошла в воду. Марк с пакетом и арбалетом в руке, скользнул в воду вслед за ней.

Вода была холодна. В лесных реках с глубоким руслом и подводными ключами, вода никогда не бывает теплой, как молоко. Только у поверхности и то, в самые жаркие дни. А уж в мае и ночью — тем более. Ноги моментально онемели, благо до другого берега было не более двадцати метров, но это напрямую. Там на берег не выйдешь, следующий разрыв в сплошной стене камыша был ниже по течению метров на пятьдесят. Костя с Мариком плавали туда наперегонки прошлым летом.

Главное, чтобы не было судороги. Толкая перед собой круг с Дашкой, Диана выплыла на середину реки. Марк, чуть слышно пофыркивая, плыл сзади. До этого дня она никогда не купалась в реке ночью, и, не только потому, что боялась входить в черную прохладную воду. Она, вообще, не очень хорошо плавала — так, могла держаться на воде, не более. А сейчас, ощущение жгучего холода, вид склонившихся к воде ветвей и касание водорослей к коже, вызывали чувство первобытного ужаса, от которого у Дианы перехватывало дыхание. Но, как ни странно, именно этот ужас заставлял ее упорно плыть к противоположному берегу, вместо того, чтобы заскулить и начать шлепать по воде руками и ногами, в попытках выбраться на сушу. Все мысли куда-то исчезли, ушли на задний план. Остались только две, которые ее инстинкт выделил, как главные. Только бы не выпустить из рук круг с дочерью. Только бы с Мариком ничего не случилось.

— Сюда, мама! — скомандовал Марк, и в два гребка обогнав ее, указал проход между камышами. — Сюда!

Она нащупала ногами дно. Сначала — омерзительный на ощупь, полужидкий, как гной, ил. Потом песок. Легкий ветерок обжег тело сильнее, чем холодная вода. Они выбрались на берег, стуча зубами. Тела била крупная дрожь. Сдержать ее или прекратить было невозможно.

Одежду пришлось натягивать на мокрое тело. Ткань липла к коже, но, все равно, так было теплее. Диана проверила Дашку — пришлось переодеть колготки и отжать один рукав куртки. Щеки у малышки были холодные, а нос теплый. Под воздействием речной прохлады действие таблетки начало проходить. Она несколько раз хныкнула во сне.

— Как ты? — спросила Диана у сына, завязывая кроссовки.

— Порядок, мам, — отозвался Марк. — Я думал, будет хуже. Холодно только. Давай рюкзак, я понесу. Или Дашку.

— Потом возьмешь, Дашку. Пока я понесу. Куда дальше?

— Пойдем к озерам, — сказал он, не задумываясь. — Тут только одна дорога. Я ее знаю. Правда, ночью я по ней не ходил, но найду, если получится. Выйдем к Трем Собакам. Там охотничья база, но может быть и сейчас есть люди. Дальше есть проселок.

— Если они поймут, что мы на этой стороне, — Диана аккуратно собрала в рюкзачок сдутый круг для плавания и пустой пакет — вполне может пригодиться, да и лишних следов оставлять не стоит, — то могут перекрыть дороги.

— Могут, мам. Там есть гать, между Тремя Собаками и Княгиней. Мы с папой ее проходили прошлой осенью. Но ночью туда нельзя. Там и днем надо — знаешь как осторожно. Гатка старая, пап говорил, лет тридцать, наверное.

— Там болото, что ли? — спросила Диана.

— Ага, — сказал Марк. — Там везде болота. И караси.

Слово караси он произнес так мечтательно, что Диана сразу вспомнила, как Марк с Костей вернулись с рыбалки — грязные, мокрые, усталые и счастливые. С ведром карасей, золотистых, пахнущих тиной. Караси бились в тазу, разевая губастые рты, а Дашка, визжа от восторга, тыкала в них пальчиком и пугалась, когда они шлепали хвостами. Тогда Диана и примирилась с этим уродливым домом под соснами. Думала, что окончательно, но не получилось. Хотя, какая, в сущности, разница? Если бы все это не случилось здесь — случилось бы в городе. Где угодно. Согласно, неизвестному ей, плану. Но в том, что план был, она уже убедилась на собственной шкуре. Продуманный, жестокий, умный и многоходовый. Неужели Лукьяненко в одиночку был способен так раскинуть сеть?

Звук напоминал щелчок сломанной ветки. Она вскочила на ноги. Еще щелчок. Это были выстрелы. Три подряд. Ответная серия — звуки слились в сплошной треск, стреляли одновременно. Выстрел. Одиночный — в ответ. Два и сразу еще один. И тишина.

Они стояли в полной темноте. И ждали, хотя ждать было нечего. Диана чувствовала, как по лицу ее катятся слезы. Рядом тяжело, со всхлипом, дышал сын. Еще выстрел.

И тогда Диана перекрестилась, чего не делала много лет, со дня смерти бабушки, которую отпевали в церкви.

— Упокой, Господи, душу раба твоего…

— Мама, — сказал Марк, сдавленно. — Мамочка, надо идти.

— Господи, — подумала Диана, — будь милосерден.


Когда начинаются настоящие неприятности, начинаешь понимать, что предыдущие проблемы, проблемами вовсе и не были. Так, разминка, не более.

Когда стране нужны деньги, страна точно знает, где и как их найти. Особенно интересно то, что в этот самый момент, по шумок, свой кусочек от реквизируемого, стараются урвать все, кто имеет отношение к процессу. Тех, кого «обложили» власти и силовики, рвут на части со всем старанием, не задаваясь вопросом, что нужнее — говядина или молоко? И даже, если попавший «на мушку» бизнесмен, во имя спасения своей структуры, склонял выю и обещал доиться, как корова-медалистка, по первому требованию, его старались пустить «на мясо», так как кушать хотелось именно сегодня. А до завтра надо еще дожить…

В такой ситуации выживают — хитрейший и сильнейший. Не без потерь, конечно. Куда без этого? Но, когда стоит задача выжить, потери не огорчают — это необходимое условие для выживания. Но, к сожалению, недостаточное. Так сказать, разумный компромисс.

В такие периоды текущая ситуация ставила перед отцами-учредителями и перед Красновым очень любопытные вопросы. Например, кому давать деньги на избирательную компанию? Тем, кто уже у власти или новой команде? Вопрос дать или не дать — не обсуждался. Только лишь — сколько и кому. Финансовые интересы, в данном, конкретном, случае, были второстепенными. А вот вопросы политические… Вопросы политические требовали очень осторожного подхода. Ошибка могла стоить дорогого. Это не бабушку на остановке подтолкнуть. Такие обиды не прощаются. А если и прощаются, то за принципиально другие деньги.

Для пущей убедительности, просьбы о поддержке сопровождаются ненавязчивым силовым воздействием, этаким, почти дружеским, похлопыванием по спине. Чтобы внимание не рассеивалось.

От этого «похлопывания» банк лихорадило, Тоцкий, в режиме аврала, «обнулял» попадавшие под требования об аресте, счета и развозил «благодарности» и «отпускные» (так называли деньги, за которые отпускали задержанных силовиками «обнальщиков») в умопомрачительных количествах. Количество работающих в структурах банка проверяющих, подсчету просто не поддавалось. Создавалось впечатление, что их задачей было не только «накопать» что-нибудь для штрафа и санкций, а, прежде всего, максимально усложнить функционирование аппарата.

Костя и Артур жили в режиме постоянного совещания — между собой, с сотрудниками, с учредителями, с Нацбанком и пытались, не просто удержать корабль на плаву, а еще и следовать заданным курсом.

Интересы бизнеса, от трейдерских — экспортно-импортных операций, ощутимо сместились в сторону производства и сырьевых схем связанных с ним. Борьба между бизнес-командами развернулась за управление и владение природными монополиями, крупными предприятиями металлургии, горного комплекса и добывающей промышленности.

Для того, чтобы получить право покупки акций или возможность управления государственными пакетами, интересующих отцов-учредителей предприятий, одних денег было мало. Нахождение в «обойме» регулировалось политическими резонами в гораздо большей степени, чем денежными взаимоотношениями. Из небытия всплывали никому неизвестные фирмы, за которыми, естественно, стояли вполне известные политические или финансовые фигуры. Случалось, что «право первой ночи» власть имущие даровали и новичкам, еще нигде не засветившимся, но, можно было биться об заклад, что на заднем плане у новичка, всегда находился кто-то влиятельный и мощный — родственник, покровитель или партнер, который в таких делах новичком не был.

Часть интересов компаний-акционеров «СВ Банка» сосредоточилась на переработке нефти, а далее, что вполне естественно, потянулись и сети заправок (которые в условиях совсем недавнего бензинового кризиса были темой, мягко говоря, популярной), и аренда нефтебаз, и свой парк бензовозов.

Из темных глубин кипящего котла больной экономики, всплыл электроэнергетический бизнес, во всей своей бартерной красе. И этот рынок, по доходности и объему, мог соревноваться даже со сверхприбыльным нефтяным бизнесом, а по разнообразию схем и их вычурности — стал просто видом искусства.

Коммерция стремительно вырастала из коротких штанишек, так, что эти самые «штанишки» лопались по швам. Бывшие торговцы пляжными тапочками становились владельцами шахт. Бывшие импортеры дешевой китайской радиотехники — крупнейшими экспортерами металлопродукции. Бывшие продавцы разбавленного бензина — от ржавых канистр у бензовоза на обочине, переходили на современные заправки. Правда, бензин, надо сказать, все равно, «бодяжили» нещадно.

Банк, в этих условиях, переставал быть инструментарием. Он превращался в грозное оружие, в средство выживания, в механизм захвата собственности. Необходимо было стремительно перестраиваться, согласно веяниям времени, менять механизмы и схемы, создавать мощную сеть филиалов и отделений, выходить, теперь уже официально, за рубежи страны. Очевидной становилась будущая борьба за банки — каждая промышленно-финансовая группа, по определению, должна была иметь свой банк и весь сопутствующий механизм, состоящий из множества «белых» оффшоров разных юрисдикций, удаленных банковских юнитов по всему миру и десятков фирм и фирмочек в разных странах.

Принцип — «расти или умереть», вынес приговор «карманным» банкам. Их имущество и активы были мгновенно растащены более удачливыми и крупными сотоварищами. Банки разворовывались, разорялись, закрывались из-за невыполнения требований Национального банка, продавались, меняли сферы влияния. Но тенденция была очевидна: их становилось все меньше, а спрос на их услуги рос с каждым днем.

В стране ни на минуту не прекращался передел рынков. Перед соблазном больших денег, понятия порядочности и нравственности взаимоотношений в бизнесе и в жизни, превратились в фикцию и, перекочевав в труды и статьи социологов и философов, стали называться «нравственным императивом». Красиво, сложно и непонятно для непосвященных. Нравственность, честно говоря, хорошо подпорченная ещё за годы советской власти, совершенно по Марксу, (что был вынужден признать даже Гельфер), сдалась — прибыли на милость. Сообщения о заказных убийства и кровавых перестрелках, уже не вызывали у обывателя первобытного ужаса, а, скорее, считались некой частью производственного процесса у негоциантов новой формации.

Взорвать кредитора было дешевле, чем вернуть долг, застрелить конкурента проще, чем выиграть борьбу с ним, сдать партнера бандитам или силовикам, легче, чем честно поделиться. Старая система ценностей не мутировала, не подверглась изменениям, а просто самоуничтожилась для абсолютного большинства. Безнаказанность растила вседозволенность, законы подменялись «понятиями», но и их никто не торопился выполнять. Для всего этого было выдумано новое слово — «беспредел», которое лучше всего отображало текущий момент и определяло его квинтэссенцию.

Как справедливо отмечал юрисконсульт банка, господин Калинин (обычно, после полуночи, в сигаретном дыму и после рюмки коньяка) — сие есть не последствия государственной политики, а сама политика государства.

Система, выстроенная Красновым несколько лет назад, просто не выдержала бы ни роста объемов, ни изменений в количестве и качестве поставленных задач. Поэтому банк все время жил в условиях перестройки и в прямом и в переносном смысле слова. Острая нужда в площадях, кадрах, оснащении не оставляли возможности для промедления. Каждый день требовал решения огромного количества мелких задач, без которых не были бы решены задачи глобальные. Ошибка на уровне клерка могла повлечь за собой непредсказуемые последствия для всей системы. Сталинская фраза: «Кадры решают всё!» вновь обрела крылья.

Отцы-учредители, смирившись с тем, что платить, всё равно, придется, приняли соломоново решение — помогать избирательным штабам обоих кандидатов в президенты, что Краснов с командой и начали осуществлять в режиме строгой секретности. Ласковая корова кормила двоих телят, чтобы не проиграть в любом случае. Телята довольно «зачмокали», нащупав желанное вымя, и давление на банковские структуры ощутимо ослабло. Оставалось только надеяться, что выигравшая сторона никогда не узнает о поддержке конкурента. А если узнает, то добродушно посмеётся. Победитель должен быть милосерден. Если, конечно, может себе это позволить.

В этом состоянии — аврала и тотальной реорганизации, банк стремительно влетел в 1994 год — год выборов и новых возможностей.


Отъехав на несколько кварталов от ресторана, Худощавый и Камен поменялись местами. Худощавый занял место за рулем, а болгарин, усевшись на заднее сидение, рядом с Костей, попытался, с помощью Краснова перевязать голову. Ухо, разорванное автоматной пулей, здорово кровило. Повязку было делать не из чего, но с помощью носового платка и оторванного рукава рубашки, что-то подобное соорудить удалось. Камен ругался по-русски и по-болгарски, шипел. Платок сразу окрасился кровью и Костя подумал, что через десять минут его придется менять. Болгарин был бледен от шока и потери крови, а кровотечение продолжалось, хотя не такое сильное, как раньше.

Худощавый вел машину, избегая оживленных, в вечернее время, улиц. Навстречу им пару раз проносились полицейские машины с включенными проблесковыми огнями, машины «скорой помощи», полицейские на мотоциклах. Судя по количеству полицейских и медиков, которые стягивались к центру города, переполох был сильным.

— Куда мы едем? — спросил Краснов, глядя на мелькание зданий за окнами.

— К герру Штайнцу, — отозвался Камен. Худощавый даже ухом не повел. — Нам приказано доставить тебя туда.

Он замолчал на несколько секунд.

— Кто-то сильно не любит тебя, парень. Что ты сделал военным?

— А причем тут военные?

Несмотря на то, что ситуация к шуткам не располагала, болгарин осклабился, показывая безупречные зубы — образец хорошей работы дантиста.

— Ты думаешь, те, кто стрелял в тебя из консерватории? Один, правда, «бык» из русской группировки. У него на лбу это написано было. А двое других — вояки. Это я тебе говорю. Можешь мне поверить.

— У меня нет отношений с военными.

— Значит, у кого-то они есть, — легко согласился Камен. — Ты удивлен?

Краснов, скорее был испуган, чем удивлен. Напуган, как может быть напуган человек, сталкивавшийся с насилием только на экране, и вдруг осознавший, что насилие в реальной жизни, вовсе не такое глянцевое и эстетично-целлулоидное, как в кино.

У насилия есть свой запах — и это запах пороха, опаленной и разорванной плоти. И запах крови — тяжелый, густой, соленый. И страха. И смерти. И те, кто падает от выстрелов, уже не встанут по команде «Снято!», и не пойдут пить кофе, пока пиротехники готовят следующий дубль.

Двое, спасшие Краснову жизнь, были профессионалами. И, если один из них говорил, что к перестрелке имели отношение вояки, то, скорее всего, знал что говорил.

— Нет, не удивлен, — сказал Костя.

— Когда тебе скажут, что русские ушли из Германии, не верь. Они никогда ниоткуда не уходят.

Худощавый сказал что-то на незнакомом Краснову языке. Болгарин коротко хохотнул.

— Russian are forever… — сказал Худощавый на английском, очевидно, специально для Кости, и бросил быстрый взгляд через плечо..

— Тебе повезло, — резюмировал Камен, трогая рукой быстро набухающую кровью повязку. — И нам повезло. И Францу повезло. Мне тоже повезло. Живы — и хорошо.

В кармане у Худощавого зазвонил мобильный телефон. Он, не глядя, сунул трубку через плечо, и на звонок ответил Камен. Он говорил по-немецки, быстро, так же четко, как минуту назад по-русски, с тем же жестким акцентом. Повесив трубку, он отдал команду Худощавому, тот кивнул и прибавил ходу.

— Дитер ждет тебя на частном аэродроме. Бывший ваш — военный. Двадцать пять километров от города. Мы едем туда. Сейчас проверим, нет ли хвоста.

Но хвост, к сожалению, был. Если бы не чутье и водительское мастерство Худощавого, то никто и ничего бы и не заметил. Черная «Ауди 8» висела сзади настолько профессионально, что если бы не трюк с погашенными фарами и темным переулком — они бы благополучно довели сопровождение до точки встречи.

Болгарин выматерился и полез на переднее сидение, протискиваясь между креслами и пригибая голову, чтобы не задеть повязку.

Час был еще непоздний. Машины сновали во всех направлениях, но если в центре пробки возникали постоянно, то, по мере удаления от него, заторов не было, но и автомобилей было немало. Это играло на руку преследователям, заставляя Худощавого снижать скорость, а вот уйти от погони в такой толчее было проблематично — мешали и движение, и светофоры, и ширина улиц. Люди в «Ауди», убедившись, что слежка обнаружена, стесняться перестали, и их машина, черной лакированной глыбой, повисла на минимальном расстоянии. Некоторое время Худощавый держал дистанцию постоянной, но на одном из перекрестков рванул на желтый, используя всю мощь шестилитрового двигателя. Водитель «Ауди», отделенный от них старенькой «шкодой» и «Трабантом», втиснулся между рядами и вылетел на перекресток уже на красный, зацепив «Трабант» задним левым крылом. От задетой машинки во все стороны полетели куски картона, истошно завыли сигналы, но «Ауди», скользнув в поток, между начавшими движение автобусом и «Жигулями», проскочило под носом у темно-синего «варбурга», водитель которого, с перепугу, ударил по тормозам изо всех сил. Задрав багажник, «варбург» встал, как вкопанный, и тут же в него врезался старый «Мерседес», с гребешком «такси» на крыше. Загремел сминаемый металл, зашлись в крике клаксоны. В образовавшуюся кучу, как танк на бруствер, влетел автобус, опрокидываясь на бок.

Но «Ауди», уже проскочив преграду, опять зависла в хвосте их машины. Худощавый разогнал тяжелую тушу «Мерса» почти до 150 километров в час. Такая скорость, на разбитых улицах бывшего Восточного Берлина, была рискованной, но другого выхода не было. Подвеска гремела в выбоинах, а на трамвайном полотне, куда они вылетели, с заносом, из крутого правого поворота, их бросило так, что машина ударилась дисками о высокий бордюр и едва не перевернулась.

Пешеходы выскакивали из-под колес, как перепуганные голуби. Худощавый мигал фарами, и ожесточенно давил на сигнал, предупреждая о своем приближении. Камен гремел железом на переднем сидении, явно готовясь к стрельбе. Краснов, которому в этом эпизоде досталась роль чемодана на заднем диване, вцепившись в боковую ручку, пытался удержаться на одном месте в раскачивающейся машине. Но кожа сидений была скользкой, и получалось это плохо.

— Пристегнись! — рявкнул Камен, — Голову ниже и не высовываться!

Они покинули центр. Вокруг потянулись рабочие окраины, удивительно напоминавшие окраины городов бывшего Советского Союза — те же серые пятиэтажки, гнойный свет редких ртутных фонарей. Только переполненных мусорных баков у дорог не хватало для полного сходства. Людей стало меньше — разве что у пивных и у продуктовых витрин толпились посетители.

Худощавый гнал машину, как бешеный. «Ауди» не отставал, его фары были видны в нескольких десятках метров сзади. На очередной выбоине «Мерседес» подбросило, что-то простучало по корпусу, и на Костю сверху обрушилось мелкой крошкой заднее стекло. Опять хрипло заругался Камен и, нажав кнопку электропривода, открыл люк в крыше.

— Лежать! — заорал он, на приподнявшегося было Краснова, и ловко, змеёй проскользнул в люк верхней половиной туловища, смешно и удивительно умело, опираясь расставленными ногами на боковины сидений. В руках у него был пистолет Худощавого, тот самый, с рожком под стволом.

По кузову опять забарабанило, что-то ударило Краснова в спину так, что он, мгновенно потеряв дыхание, мешком рухнул на пол между рядами кресел, как рыба — разевая рот в беззвучном крике. На ветровом стекле расползлась «звездочка» попадания. Сверху загрохотал пистолет болгарина. «Ауди» завиляла, уходя от пуль. Очередной поворот швырнул Костю в сторону и он, не успев сгруппироваться, въехал головой в дверцу с утробным стуком, да так сильно, что чуть не сломал себе шею.

В промежутке между передними креслами показалось перекошенное лицо Худощавого. Глаза у него были совершенно безумные. И, что особо поразило Краснова, весёлые.

— Are you okay? — Прокричал он. — Something wrong?

— Окей… — выдавил из себя Краснов, неразборчиво.

Ни воздуха в легких, ни голоса. Только сипение и тупая боль ниже левой лопатки — как будто в спину лягнула лошадь.

По кузову опять хлестнула очередь. Пуля с лязгом, зацепив металлический каркас внутри заднего дивана, угодила в спинку сидения, выше Костиной головы и в считанных сантиметрах от колена стоящего в раскорячку Камена. Болгарин ответил несколькими выстрелами, у «Ауди» погасла одна фара. Еще очередь. «Мерседес» вильнул — на этот раз с грохотом высыпалось боковое стекло, обдав весь салон острой крошкой. Опять застрочил пистолет Камена. Каждый вдох причинял Краснову боль.

Машины вырвались на загородную трассу. Скорость резко возросла, но даже мощный «мерседесовский» мотор не мог обеспечить достойного отрыва от менее мощной, но более легкой «восьмерки». Погоня продолжалась, и рассчитывать на уход и легкую победу не приходилось.

Камен соскользнул в салон, опять перебрался на заднее сидение, отдавив лежащему Краснову руку и, сменив магазин, открыл прицельный огонь, через выбитое заднее стекло. Ветер свистел, врываясь в машину, на сидение и на пол летели горячие, остро пахнущие гильзы, ревел мотор, и что-то неразборчиво орал Худощавый. Камен ему ответил и, через несколько секунд, Костю вжало больной спиной в сидения от резкого торможения. Скорость была высока, дистанция небольшой, тяжелый «Мерседес» замедлялся невероятно интенсивно, а увлекшийся преследованием водитель «Ауди» упустил момент начала маневра и начал тормозить на пару секунд позже. Расстояние между машинами стремительно сокращалось, капот «Ауди» надвигался на их машину. Камен застрочил очередями из своего странного пистолета. Промахнуться с такого расстояния было трудно. Свинцовый град обрушился на ветровое стекло автомобиля-преследователя, прошивая его. Водитель «Ауди» сообразил, что допускает тактическую ошибку, но слишком поздно.

Он успел убрать ногу с тормоза и ударить по газу, выкручивая руль влево, чтобы обойти сходу останавливающийся «мерс», но рефлексы, заставившие его начать торможение, уже подписали ему и всем, находившимся в машине, смертный приговор. Когда, ревущая мощным мотором, «Ауди» практически поравнялась с ними, из «мерса» ударил в упор второй ствол — Худощавый, открыв окно, левой рукой выпустил всю обойму в корпус автомобиля преследователей, пропоров машину от стойки до стойки. Рассыпая вокруг себя осколки стекла, разлетавшегося брызгами, как водяная пыль, «Ауди» перестав вилять, ровно, как утюг, ушла в противоположную обочину. Там залязгало. Грохнуло железо, будто бы кувалдой ударили в бочку с песком. Стало тихо.

«Мерседес» стоял практически над местом аварии, урча мотором. На встречной полосе показались фары едущей в город машины. Не обращая на это внимание, Камен, перезаряжая оружие на ходу, вылез из машины и страшный, с окровавленной головой, повязку он таки потерял, пошел, через дорогу, к обочине. Пистолет он держал на отлете, двумя руками, стволом к земле, в любой момент готовый начать стрелять на первое же подозрительное движение. Костя видел его напряженную спину через проем распахнутой дверцы. Худощавый салон не покидал и двигатель не выключал.

Болгарин дошел до обочины, заглянул вниз и выстрелил, быстро вскинув руку. Раз, другой. Потом он исчез из поля зрения — спустился к машине. Опять ударили выстрелы. Камен появился на дороге, волоча за собой кого-то, за волосы, как мешок. Человек орал и извивался.

Встречная машина, поравнявшись с ними, замедлила, было ход, но потом водитель, рассмотрев происходящее, рванул в сторону города так, что его габаритные огни исчезли из виду за считанные секунды. Камен подошел к машине, таща за собой парня с разбитым лицом, в короткой кожаной куртке и джинсах. Раненый в бедро и плечо пленник, визжал от боли, как поросенок и матерился по-русски. Болгарин швырнул его на асфальт и почти без паузы ударил ногой по раненному бедру. Парень взвыл, как швартующийся пароход.

— Пару вопросов, друг, — спокойно сказал Камен, присаживаясь на корточки рядом с лежащим. — Мне нужны ответы, а времени нет.

И без паузы ткнул собеседника стволом в лицо. Брызнула кровь, мушка рассекла скулу, как бритвой.

— Ау, — заорал пленник, хватаясь за лицо — что ж ты, падла, делаешь!?

— Как ты меня назвал? — переспросил болгарин и врезал ему еще, на этот раз по простреленному плечу.

Теперь раненый завопил совсем отчаянно, но без ругани. Больно уж доходчиво объяснил Камен причины недовольства.

— Я спрашиваю. Ты отвечаешь. Правду. Если я засомневаюсь — прострелю тебе колено. Если поймаю на лжи — отстрелю яйца. Понял?

Парень смотрел на него сумасшедшими глазами. Видно было, что так страшно ему еще не было. Костя вышел из машины, и смотрел на них из-за спины Камена. Худощавый салон не покидал, а неторопливо закурил, с нехорошей усмешкой глядя на допрос через открытое окно водительской двери.

— Вопрос первый, — сказал Камен, — кто ты?

— Сальников, — выкрикнул парень со всем возможным рвением. — Руслан.

— Откуда?

— Русский!

— Да я вижу, что не вьетнамец. Живешь где?

— В Берлине. Шестой год.

— Кто нанял?

— Бывший ротный.

— Фамилия ротного? Быстро!

— Сергеев. Капитан Сергеев.

— ГСВГ?

— Да! — выпалил раненый.

— Десантура?

— Особые.

— Диверсант, значит. — Удовлетворенно отметил Камен. — Ну, привет, коллега. То-то я смотрю — шустрые вы ребятки. Где ж ротный?

— В машине. — Сказал Сальников со всхлипом. — На переднем. Это ты его… В голову…

— Он стрелял?

Сальников закивал.

— Хорошо стрелял ротный, земля ему пухом. Кто третий?

— Сержант Лысенко. Тоже наш.

— Молодец, солдат. Хорошо поешь, может быть, жить оставлю. Кто нанимал?

— Ты чего, головой поехал? — отозвался Сальников. — Мне откуда знать? Я что ли — старший? Я так — погулять вышел. Немка — жена. Бизнес у меня здесь. И социал. Я чего, больной был в «совок» обратно ехать, когда тут такие дела? Мне и здесь неплохо. Поят, кормят, денег дают. Ну, подрабатываю иногда, когда ротный позовет.

— Ну, он тебя больше не позовет, — сказал Камен, не сводя взгляда с его лица. — Отработался, ротный. А что, бандюки звали часто?

— Мы на бандюков не пахали. У них своя свадьба, у нас своя. Ротный на серьезных людей в «совке» пахал. Мне, за сегодня, три штуки марок обещали.

— Детишкам на молочко, — сказал Камен. — Дети хоть есть?

— Есть.

— Те, трое, в ресторане — кто?

— Фамилию не знаю. Старшего — звали Лёха. Те, двое — его люди.

— Армейский?

— Да. Контрразведка.

— Что должны были сделать?

— Взять этого лоха, — он кивнул головой в сторону Краснова. — Леха должен был кольнуть ему в сортире какую-то херню. А как он отрубится — грузануть в «скорую» — типа по вызову. «Скорую» мы подогнали. За углом ждала.

— Чего ж палить — то начали?

Парень хмыкнул. Несмотря на страх и ранения — выдержки ему хватало. Сказывалась выучка.

— Сначала — Лёха не отсемафорил, с каких хуёв, непонятно. Потом в зале вы нарисовались — вместе с этим. Ребята сообразили, что все наперекосяк, что Лёха бочину запорол. А приказ был — в случае чего — на поражение. Чтобы без вариантов. Не взяли живьем — валить. Вот они и поперли — шмалять.

— А вы?

— А что мы? Даром что ль деньги плачены? Кто ж знал, что вы такими кручеными окажетесь? Хотели вывести по-тихому за город, и там прихватить, бля…

— Не задалось, значит? — спросил Камен.

— Да уж… — сказал Сальников зло. — Не поперло. Ежели б поперло, то не ты б со мной, а я с тобой по душам беседовал, коллега. Да не тот расклад, видать выпал… — и тут же опомнился, что выбрал неверный тон и добавил, уже с искренней печалью.

— Ты б не убивал меня, братишка.

— Жаль, — сказал Камен, выпрямляясь, — но это, братишка, никак не получится. Мертвый ты мне не нужен. А живой, тем более. Ты бы меня не пожалел. И я тебя не пожалею. Работа у нас с тобой такая, сам знаешь. Расклады… Ты уж извини, брат…

Сальников уже открыл рот, что бы что-то сказать в ответ, протянуть время, навязать беседу, как учили когда-то в армейской спецшколе, но не успел. Рука болгарина качнулась вверх, плавно и четко, вычертив прямую, и, в тот момент, когда ствол пистолета поднялся на уровень головы пленного, грохнул выстрел. На крыло «мерса» из затылка Сальникова вылетела черная, в свете габаритов, масса, и потекла вниз по лакированному металлу, поблескивая.

Тело опрокинулось на бок, неуклюже, как падает от попадания пульки жестяной медведь в тире. Ни секунды колебания. Ни лишнего жеста. Ни страха. Ни сомнений.

Краснову стало не по себе. Его поразило не хладнокровие болгарина, а собственное отношение к происходящему. Обыденность, что ли… Ему, никогда не участвовавшему в насилии, даже в детстве не любившему драк, происходящее не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Человек, который только что хладнокровно пристрелил раненого, не вызывал отвращения. Убитый — не вызывал сочувствия. Такая была ситуация. Правила игры… Расклад, как сказал бы покойный. Были враги. Были друзья. И не было середины. Или ты, или тебя. Или мы, или они. Какой уж тут выбор?

Мимо, набирая скорость, промчалась еще одна машина.

— Поехали, — приказал Камен. — Время…

— Кажется, я начинаю привыкать, — подумал Костя, садясь в машину. — Кто бы мог подумать?

Он попытался облокотиться на спинку заднего дивана, но зашипел от боли.

— Зацепило? — спросил Камен.

— Не знаю. Болит.

— Где?

— Сзади. Дышать трудно.

— Спиной повернись.

Костя, кряхтя, повернулся.

— Ты гляди! — сказал болгарин весело. — Счастлив твой Бог, Краснов! Ага! Это через сидение. И жилетик — хорош. А то мы б тебя уже отпели. Тут болит?

— Ай! — заорал Краснов от боли.

— Эт ребрышко хрустнуло, — удовлетворенно хмыкнул Камен сзади. — Ерунда, заживет. Держи, вот…

Он положил на ладонь Косте слегка деформированную, тяжелую пулю.

— Это от «калаша». Если бы не металл багажника, перегородка, сидушка и жилет — ты бы уже остыл. Броня «калаш» не держит. А так… Ребро — это мелочи.

По салону, врываясь сквозь выбитые стекла, гулял прохладный ночной ветер. «Мерседес» несся по проселку, подвеску Худощавый не жалел. По сторонам дороги редко возникали дрожащие огни фонарей, два раза, не снижая скорости, они проносились через маленькие городки или деревни, в темноте было не разобрать, а прочесть таблички у Кости не получалось — от ветра слезились глаза.

Потом под колесами застучали швы «бетонки» и, спустя еще пять минут сумасшедшей гонки, машина затормозила у высоких металлических ворот, врезанных в забор, опутанный поверху «колючкой». У ворот светилась будка КПП, на которой, заливая площадку въезда слепящим белым светом, был закреплен прожектор.

Худощавый вышел из машины, прокричал что-то на немецком в сторону силуэта, появившегося в проеме при их приближении. Заурчал электропривод, и створки ворот разъехались, открывая путь. «Мерс» въехал на территорию бывшего военного городка, ставшего, после ухода советских войск, частным аэродромом.

Дитер ждал их возле ангара, в котором располагалось некое подобие офиса: серьёзный и насупленный. Костя никогда не видел его одетым неофициально, сейчас же он мало походил на банкира — черная водолазка под горло, черные джинсы, темно-серая куртка из плотной ткани, спортивные туфли. И в прозвучавших под сводами ангара приветствиях не было слышно обычного радушия, только сосредоточенность и собранность.

На доклад шефу у Камена и Худощавого ушло не более трех минут. Дитер морщился, как от зубной боли, несколько раз прерывал говорившего вопросами. Бросал на Костю быстрые взгляды и один раз, особо разозлившись, витиевато выругался по-немецки. По всему было видно, что Штайнц, не просто обеспокоен, а чрезвычайно озабочен сложившейся ситуацией. И настроен эту ситуацию разрешить немедленно, и самыми радикальными средствами. Темп разговора был высоким, и уровень знания языка не позволял Краснову понимать все сказанное, скорее, общее направление беседы и некоторые детали. Но, уловить общий настрой, он был вполне в силах. Настрой был, честно говоря, не очень.

— Пошли, — сказал Дитер Краснову, — поговорить. Он резво взбежал по металлической лесенке, ведущей на тянущийся вдоль всего ангара балкончик. Краснов посмотрел на Камена и Худощавого. Болгарин поднял два пальца к виску и отдернул руку, шутливо салютуя. Худощавый улыбнулся. Что удивительно, достаточно доброжелательно, хотя улыбка на его лице смотрелась не очень естественно — гораздо хуже, чем боевой оскал, который он демонстрировал во время погони.

— Спасибо, — сказал Костя. Больше говорить было, в общем-то, нечего. И незачем.

Он поднялся по лестнице, к ожидавшему его Дитеру. За спиной завелся мотор автомобиля и, к моменту, когда Краснов ступил на балкончик и оглянулся, в ангаре никого не было. У входа ветер развеивал голубое облачко выхлопа, еще видимое в контражуре прожекторов на КПП.

— Проходи.

Краснов проскользнул в приоткрытую Штайнцем дверь и оказался в совершенно другом, более цивильном помещении. Эта застекленная галерея располагалась на втором уровне переоборудованного, ярко освещенного ангара и вела к стеклянному кубу офиса из легких панелей, опиравшегося на стальные столбы в углу огромного зала. Пол был полимерным, противопылевым, как в ангарах НАСА, вдоль стен размещены стеллажи с диагностическим и ремонтным оборудованием, терминалы заправочных станций. В центре зала размещались два вертолета, один маленький городской, такие Костя видел только в кино, с прозрачным колпаком кабины и тонким хвостом. Второй большой, пассажирский, многоместный, красиво раскрашенный, с эмблемой банка на борту. Ближе к воротам стояли два небольших бело-синих реактивных самолета, из тех, что называют «бизнес-джет», фюзеляжи которых тоже украшала банковская эмблема. Возле одного из них работали люди в синих фирменных комбинезонах. Штайнц шел позади, разговаривая с кем-то по мобильному телефону. Впрочем, разговором это назвать было трудно. Он больше слушал и односложно отвечал.

В помещении офиса было тепло и тихо. Звуки не проникали через стеклопакеты, а звук шагов терялся в ковролиновом покрытии пола.

Первым делом Штайнц проследовал к бару, налил себе и Краснову чуть ли не по полстакана «Баллантайн» и, лишь вручив Косте стакан, уселся за стол, указав жестом на кресло напротив.

С минуту они сидели молча, прихлебывая жгучую янтарную жидкость, и глядя друг на друга. Взгляд у герра Штайнца был непривычный, оценивающий. Он словно впервые видел Краснова.

— Так, — сказал Дитер, наклоняясь вперед. — Девять убитых. Двенадцать раненых. Трое в тяжелом состоянии. По сообщениям полиции — один боевик опознан. Тот, кто стрелял в тебя в туалете. Его искали по всей Европе уже три года. Бывший офицер КГБ СССР, подполковник Вадим Перхуров. Семь заказных убийств.

Двое, стрелявшие в зале, опознаны предположительно. Один — бывший военный, второй, возможно, принадлежит к украинской преступной группировке Черного. Те, кто были на дороге — бывшие военные. А теперь, скажи, пожалуйста, друг мой, что происходит на самом деле? Только не надо сказочек про самодеятельность твоего шефа безопасности! Кому и на какую мозоль ты действительнонаступил?

В первый момент Краснов не понял, что не так в словах Штайнца. И, лишь через несколько секунд, сообразил и не сдержал возглас удивления.

— Дитер! Твой акцент?

— Если хочешь, то можно с ним. Но без него, все-таки, лучше?

— Какого черта…

— Это я должен орать: «Какого черта?!!» Костя, мы знаем друг друга четыре года. Я был уверен, что знаю о тебе и о вашем банке все. У меня работа такая, знать все. Скажи, ради Бога, куда ты вляпался? Ну, чего ты смотришь на меня круглыми глазами? Что, твои СБУшники не говорили тебе, что я работал в спецслужбах?

— Ну, знаешь ли, Дитер…

— Я всю свою взрослую жизнь занимался Восточным блоком. Я и на должность в банке попал, как спец по славянским вопросам. Ты что, думаешь, что вас не боятся? Как боялись, так и боятся. Не будь наивным. Вы для нас не terra incognita, вы — чума.

— А ты, значит, эпидемиолог?

— Послушай, Краснов, сейчас речь не обо мне. И не о политике в наших взаимоотношениях. Я для тебя был банкир. Немец. Твой приятель. Партнер, наконец. Я что, исповедоваться тебе обязан? Да, я хорошо говорю по-русски, лучше, чем показывал. Я действительно — банкир. По образованию. А вот кто такой ты? И что будет дальше?

— Дитер, я клянусь тебе, что не знаю, что происходит. Днем я сказал тебе все. Я не лгал.

— Вопрос в том, говорил ли ты всю правду. Ты хоть понимаешь, что твой шеф безопасности никто. Сошка. Пешка. Ноль. Что бы организовать такое, как сегодня, надо обладать ресурсом. В разных странах. В разное время. Профессионалы достаточного уровня, действующие синхронно осуществляют ряд силовыхакций. Захват заложников, похищение, попытка похищения, убийства. Вывод сделаешь сам? Или объяснить?

— Дитер, я, действительно, банкир. Не разведчик, не контрразведчик. Не бандит, в конце концов. Если ты понимаешь больше меня, — Костя почти сорвался на крик, — так объясни мне, что, на хрен, происходит?

Дитер щелкнул зажигалкой и прикурил, потом толкнул сигареты и зажигалку по поверхности стола, по направлению к Краснову.

— Сейчас, — сказал он, — я попробую изложить тебе свои предположения. Это всего лишь предположения. Но все же лучше, чем ничего. А потом мы вместе постараемся понять, в чем, собственно говоря, дело. Договорились?

— Да.

— Мне кажется, что против твоего банка, его хозяев и тебя, как совладельца и управляющего, проводится хорошо продуманная операция. И это не частные выходки, а разработка соответствующих служб. С большими возможностями, широкими полномочиями и неограниченными, в разумных пределах, ресурсами. Такие акции — редкость. Дорого, хлопотно, грозит международными конфликтами. Нужно быть очень заинтересованными в результатах, чтобы санкционировать подобное. Сорок миллионов долларов — хороший куш для кого угодно. Но не для структуры, решающей действительно большие задачи. Это не результат для масштабной акции. Это всего лишь деньги. Я понятно излагаю?

— Куда уж понятнее…

— Сила, затевающая такую игру, должна быть очень заинтересована в перспективе, а не сиюминутном выигрыше. Теперь давай разберемся, что это за сила и чего она добивается. Это не исповедь, Костя, но настоятельно рекомендую тебе отнестись к разговору серьёзно. У них твоя семья и от наших с тобой выводов зависят дальнейшие действия. А от наших дальнейших действий зависит жизнь твоей семьи. И, как ты видел, жизни других людей. Если бы сегодня днем мы понимали, с чем столкнемся, многие из тех, кто сейчас лежит в городском морге, были бы живы.

— Дитер, можешь мне верить или не верить, дело твое, но, и днем, и сейчас, я не имел и не имею намерений скрывать от тебя хоть что-нибудь.

— Хотелось бы верить, Костя. Но, пока — не могу. Давай начнем сначала.

— Давай, — согласился Краснов.

Вопросы, которые задавал Дитер, практически повторяли те, которые прозвучали в утренней беседе. Но только в начале. Штайнц не преувеличивал. Его профессией было знать все. Ну, или почти все. Он был прекрасно знаком с бизнес-интересами учредителей «СВ Банка», знал на память названия украинских фирм и оффшорных компаний, связанных со структурами банка и его хозяев. В общих чертах, но не очень подробно, представлял себе схемы, по которым направлялись денежные потоки от торговых операций с металлом и ферросплавами, рудами, химией и углями, нефтью и бензином. Более того, он правильно расставлял акценты интересов внутри самой группы «СВ Банка», что, само по себе, было делом сложным, так как требовало знания внутренних раскладов, которые, естественно, не афишировались. За двадцать с небольшим минут беседы, они подошли к вопросу, который Дитер явно полагал основным. Остальное было преамбулой. В какой-то степени — демонстрацией силы и осведомленности. А вот после поигрывания «мышцами», началась, собственно, амбула.


Последний год для «СВ Банка» был богат на события. Очередная «рокировка» в правительстве ознаменовала наступление новой эры бизнеса. Работавшие на Украине компании давно знали, что появление новой команды наверху государственной пирамиды, не сулит никому, кроме лиц «приближенных», ничего хорошего. Приход «новой метлы» неизменно означал новый передел рынков. Всегда непрогнозируемый, часто кровавый, и, никогда, безболезненный. Но еще никогда передел не был настолько циничным.

Конечно, глупо было бы отрицать, что в своих «промышленных» завоеваниях «СВ Банк» не использовал административный ресурс. Использовал и еще как! Без помощи влиятельных лиц и властных структур можно было бы только выпекать пончики на углу бульвара. И то, сомнительно. Просто «козыри» в игре были бы помельче.

Все договора на управление предприятиями, находящимися, частично, в государственной собственности, выкуп крупных пакетов акций, дополнительные эмиссии — все требовало предварительного согласования с теми, в чьих руках располагались управляющие рычаги. Декларируемое движение к рыночной экономике, на деле было жестко регламентированным «ручным» управлением. При этом было бы ошибкой полагать, что руль находится в руках государства, если, по наивности, не считать чиновников и государство одним целым.

Все мало-мальски привлекательные в коммерческом смысле предприятия, были закреплены за чиновничьей братией, как земля за колхозами. Эти вотчины, приносившие умопомрачительные доходы своим временным хозяевам, были расписаны и охранялись тщательнее, чем Форт Нокс. Вторжение на чужую территорию вызывало бурные, непредсказуемые реакции, вплоть до использования стрелкового оружия и гранатометов, в купе с самодельными взрывными устройствами. В таких «локальных» конфликтах участвовали на равных правах, как и разнообразные силовые структуры со сложными аббревиатурными названиями, так и коротко стриженые бандиты. А так же случайно нанятые «в качестве мстителей» амбициозные любители с военным прошлым, просто бомжи и крутые профессионалы из преступного мира, и прочие заинтересованные лица.

В ход шли «стихийные» демонстрации, на которые, с вполне определенными целями, заинтересованные лица поднимали полуголодных рабочих и шахтеров, несанкционированные и санкционированные митинги протеста, публичные голодовки, на которые настоящие их инициаторы смотрели по телевидению, во время сытного ужина дома. Великого умения для того, чтобы толкнуть на улицы людей годами не получающих зарплату, не требовалось. А вот последствия…

Последствия, на самом деле, заключались в том, что на заводы, шахты, рудники и фабрики, приходили новые, «более эффективные» команды, обещающие выплатить зарплату, наладить жизнь, погасить долги кредиторам и сделать трудящихся собственниками их предприятий, выплачивая достойные проценты по принадлежащим им акциям. Очень похожие обещания приблизительно с тем же результатом давали в свое время большевики. В задачу, пришедших по ротации, команд, вовсе не входило строительство счастливой жизни для миноритарных акционеров, рабочих и служащих. Их цели были просты и понятны. Большие деньги с минимальными вложениями. Право же, этот девиз можно было вышить золотыми нитками на корпоративных знаменах. Сам принцип распределения сверху, существующие поборы и налоговая система, делали пришедших временщиками. Ну, какой, скажите, смысл, вкладывать в перевооружение и реконструкцию предприятия многие миллионы долларов, когда завтра, в результате рокировки в высших эшелонах власти, ты вылетишь пробкой в неизвестном направлении? Хорошо, если без уголовного дела за спиной. Каждая команда декларировала свой приход надолго, если не навечно. Но все, даже самые оптимистично настроенные, понимали, что вечность может кончиться завтра.

Самые дальновидные из временщиков, оплачивали долги по зарплате, готовя себе народную поддержку на случай неожиданностей, разгоняли кредиторов, не очень-то стесняясь в средствах и методах, организовывали процедуры банкротств, вводили предприятия в режим санации или временного управления. В общем, всеми средствами пытались усложнить неизбежную процедуру отъема временной собственности. Иногда даже показывали прибыль по окончании финансового года, о чем во все голоса трубила заранее купленная пресса. Но, рано или поздно, приходила команда сверху, и, несмотря на пикеты возмущенных трудящихся вокруг проходных и компании хорошо оплаченного негодования в прессе, уходить все же приходилось.

Но так, как стало в последний год — не было никогда. С приходом в кресло премьера господина Ивана Павловича Кононенко, ситуация стала невероятно ясной. Можно было даже сказать, что никогда еще, за годы перестроечного разгула и опьяняющей, но голодной независимости, взаимоотношения между властью и бизнесом не приобретали такой пугающей прозрачности. Кто не с нами, тот против нас. Каждый бизнес, каждый крупный предприниматель, каждый взяточник во власти — все, чье безбедное существование находилось в зоне внимания или влияния господина Кононенко, платили свою долю. Эта доля была разной, но всегда немалой — гордость не позволяла крохоборничать. Сначала область, а потом и вся страна были брошены в объятия этого незаурядного сельского парня, едва перешагнувшего порог сорокалетия, с простой деревенской внешностью и далеко непростой биографией.

Бывший колхозный водитель, бывший чиновник от сельского хозяйства, бывший функционер, невероятно опытный интриган-аппаратчик, никогда не стеснявшийся менять убеждения, окрас и политические симпатии, был словно создан для работы в условиях первобытного государственного капитализма. Его можно было даже назвать бизнесменом новой формации и он, безусловно, таковым и был. Только новая, уродливая по форме и содержанию, формация могла породить такую помесь чиновника, политика и бизнесмена. Власть, политический вес и талант, да, да, именно талант и немалый, были поставлены на службу одной единственной цели — личному обогащению. Иван Павлович имел ясные цели, колоссальное упорство и полное отсутствие того, что называют нравственностью. В военное время его напор можно было бы сравнить с атакой танка, крушащего все на своем пути мощными гусеницами. В мирное — у него был один аналог — бульдозер. Та же мощь, те же гусеницы, только вместо грозной башни с длинным орудийным дулом, сгребающий все впереди себя, ковш.

У группы «СВ Банка» отношения с господином Кононенко не задались еще во время его царствования в области. Открытой вражды не было — у «СВ» были сильные покровители в Киеве, да и с Президентом контакт был налажен еще во время выборов и закреплен после не только землячеством, но и многими другими вещами, о которых непосвященным и знать не нужно. Речь шла не о подношениях. Были они — не были, кто мог сказать наверняка? А о невероятно тонкой паутине взаимных компромиссов, услуг и ненавязчивой товарищеской взаимопомощи, которые оказывали друг другу структуры «СВ Банка» и структуры, которых клеветники связывали с Президентом или с близкими ему людьми. Политика ласкового теленка, заявленная отцами-учредителями во время выборов, была тактически безупречным ходом. Это не спасало от крупных неприятностей, но превосходно прикрывало от мелких.

Крупные неприятности бывали гораздо реже и банк, обладающий значительными ресурсами и большим опыта взаимодействия с чиновниками, прекрасно знал, как их решать. Но господин Кононенко был не крупной, а очень крупной неприятностью. Почти глобальной, как пандемия или потепление. А «СВ Банк» и его группа владели очень заманчивыми предприятиями. Аппетитным куском, откусить от которого хотели все. И если в свою бытность губернатором он только пробовал на «СВ групп» крепость зубов, то взобравшись на вершину лестницы вгрызся в чужой бутерброд уже в серьёз.

Как обычно, рядом с большой акулой крутится несколько поменьше. Так как Иван Павлович был фигурой очень крупной, его стая тоже была, как на подбор. Не все, правда, были ему лично преданны, хотя, что говорить, и такие были. Но, кто знает, где кончаются личные интересы, и начинается преданность? Общие схемы, общие деньги и общая собственность сплачивали людей прочнее любых клятв и заверений…. А Иван Павлович посредством своих родственников легко превращал своё незримое присутствие в чужом бизнесе в очень даже зримое.

Именно окружение и начало атаку на предприятия, входившие в зону влияния «СВ банка». Для начала в банк поступило предложение продать часть принадлежащих ему акций Васильевского ГОКа, основного производителя марганцевой руды.

ГОК, по сути, являлся стержнем длинной ферросплавной схемы, в которой были завязаны огромные активы. Если рассматривать всю выстроенную цепочку, то на одну цель работали угольные шахты Павлограда и Донбасса, трейдеры, тащившие коксующиеся угли из России, несколько коксохимических заводов, рудники и ГОКи поставлявшие железную руду, обогатительные фабрики, два крупных и несколько мелких ферросплавных заводов. Венчали схему металлургические комбинаты, отправлявшие в порты ежедневно тысячи тонн металлопроката, уходившего за рубеж. На каждом этапе схемы, отдельные части «СВ групп» зарабатывали деньги. Каждый шаг приносил прибыль и, вся эта махина, каждая из частей которой, в принципе, преследовала меркантильные интересы, в результате обогащала ее создателей.

В середине искусно сплетенной паутины находились банковские структуры. По жилам предприятий, фирм, шахт и заводов текла принадлежавшая «СВ банку» кровь — деньги. Он ссужал, финансировал, прогонял по своим каналам сотни миллионов долларов, своих и чужих, работал, как регистратор, эмитировал «зарплатные» карты, выдавал наличные, скупал акции, открывал все новые и новые отделения, сводил воедино зачетные и бартерные схемы. И каждая вложенная копейка приносила деньги, которые тут же вновь шли в оборот.

Но козырем в этой игре было владение природной монополией на марганцевые руды. И очень серьезным козырем. Огромную роль играло каждое звено цепи — от доступа к дешевой ядерной электроэнергии, до зачетных схем при оплате коммунальных платежей и налогов. Но Васильевка была не просто предприятием. Она была рычагом влияния, цементом, скреплявшим в единое целое, и плетью для конкурентов. И именно этот рычаг и хотели выбить их их конкуренты.

Деньги за контрольный пакет предлагались даже несмешные. Можно сказать, совсем несерьезные. Но звучало предложение очень убедительно. Особенно в исполнении групп силовой поддержки в бронежилетах, «омоновках» и с автоматами, пришедших, вместе с проверяющими, на многие из предприятий «СВ групп».

Одновременно с этим, по городу были пущены слухи о «трудностях» «СВ банка» — таинственные, но очень осведомленные личности в очередях и в общественном транспорте, сообщали о неминуемом скором крахе «зажравшихся» банкиров. В прессе и на телевидении началась компания по разоблачению махинаций, связанных с банком. Махинации, конечно, были, что говорить, только знали о них считанные люди в руководстве, а то, что неслось со страниц газет и с экранов телевизоров, было даже не маниакальным бредом, а просто полной чушью. Поверить в такое мог только полный дилетант, но проблема заключалась в том, что среди вкладчиков профессионалы редкость. А народ, в полном соответствии в геббельсовской доктриной, в ложь верит охотнее, чем в правду.

Выступать с опровержениями было бесполезно. Паника уже началась и, вместе с ней, отток денег из системы. Помимо бабушек и дедушек, мгновенно выстроившихся у касс в очереди, запаниковали некоторые крупные предприятия, не принадлежащие «СВ групп», а их обороты существенно облегчали банку жизнь. Все помнили о массовом «падеже» банков в первой половине девяностых и рисковать никто не хотел. Банк подтягивал резервы, чтобы не завалить нормативы и, не дай Бог, не вывалиться в «красное», но через пару дней стало понятно, что просто так проблему не решить. В Киев помчались «гонцы».

Задействованы были связи и отцов-учредителей, и Краснова, и Калинина — мелочиться было нельзя. С зарубежных счетов некоторых фирм на другие, но тоже, зарубежные, счета, полетели крупные переводы. Тоцкий грубо ругался и зачастил в хранилище, каждый раз возвращаясь с солидным желтым пакетом из толстой бумаги под мышкой — именно такие пакеты знающий народ называл банковскими.

Изрядное количество таких пакетов перешло из рук в руки за несколько тревожных дней, но, в результате, атака была отбита. Кто руководил действиями противника, было понятно с самого начала. Из-за спин недружественных фирм торчала стриженная под «горшок» голова и премьерские очки в золотой оправе.

Но, несмотря на сравнительно благополучный исход стычки, в какой-то степени, позиции были утеряны. Прежде всего, возникли проблемы с энергообеспечением. Если раньше все предприятия «СВ групп» работали по зачетным схемам со своими постоянными контрагентами, позволявшим экономить немалые средства, то в работе с родственной Ивану Павловичу компанией — «Объединенными системами энергетики», на большие дисконты рассчитывать не приходилось. Все распределение электроэнергии, за редкими исключениями, шло через подвластную Кононенко структуру «Облэнерго» и деваться было, собственно говоря, некуда.

Поставки газа в основные промышленные области тоже была в руках «ОСЭ» и любые попытки нарушить их монополию наталкивались на непреодолимые препятствия. Цена на газ диктовалась сверху, поставщик держал потребителей за горло одной рукой, а задвижку на трубе — другой. В качестве контрибуции «СВ групп» была вынуждена отдать некоторые предприятия и, таким образом, из системы выпало несколько железорудных ГОКов, что тоже сказалось на экономике всей схемы не в лучшую сторону.

Так что победа досталась дорогой ценой. Директоров нескольких фирм пришлось выкупать у силовиков — им уже «шили» дела, несмотря на договоренности сверху. Несколько руководителей, попавших в руки правоохранителей, не выдержали «ласкового» обращения и начали рассказывать внимательным следователям все, что было и чего не было. Тут тоже пришлось платить, но уже больше, чтобы и материалы, которые успели «накопать» были «утоплены». Еще пришлось раскошеливаться на возврат документов и денег, пропавших во время обысков в офисах и арестованных на счетах.

Злой, как сто чертей, Тоцкий, приволок в кабинет Краснова распечатки телефонных счетов временно реквизированных у задержанных мобильных телефонов. Правоохранители лихо порезвились, нагнав счета до космических величин.

Андрей, как всегда эмоционально, настаивал на судебном разбирательстве. Краснов, прекрасно понимавший, что в сравнении с уже решенной проблемой, затраты на погашение телефонных шалостей «шестого управления», мягко говоря, не существенны, а судиться с ними хлопотно и бессмысленно, Тоцкого успокоил тем, что пообещал поговорить с начальником ОБЭПа, а счета приказал оплатить без шума и крика.

Волны расходились еще несколько месяцев, потом наступило затишье, но все в «СВ групп» понимали, что случившееся — только первая ласточка. В Донецке крепла и показывала далеко немолочные зубы своя финансово-промышленная группа. В Харькове — своя. В Днепропетровске и Запорожье, вообще, было тесновато и столкновения финансовых интересов между «взрослыми» командами случались, чуть ли не ежедневно.

Непромышленный Киев сосредоточил в себе денежные потоки и политические амбиции, и, сам, являясь сильным игроком на украинском поле, предоставлял площадки для выяснения отношений между провинциалами-тяжеловесами, беря за это солидную плату, когда — деньгами, когда — натурой.

Бизнес, который в начале, считался занятием для всех, стал элитарным и опасным делом. Крупные игроки, пользующиеся властной поддержкой, напоминали пауков в тесной банке. Ошибка, неловкий ход, проигранная политическая ставка — и тебя уже нет. Ты мгновенно съеден более удачливыми, сильными, правильно позиционированными врагами, вчерашними друзьями, прохожими, оказавшимися в нужном месте и в нужное время. Количество мест у кормушки не становилось больше. Но в кормушке парили отруби и количество желающих откушать в полной мере от барского стола, не уменьшалось.

В этой ситуации, Краснову вовсе не хотелось быть съеденным. Более того, если для того, чтобы выжить, надо было оказаться самым крупным пауком — пусть! Вопросы морали перестали быть значимыми. На первый план вышли вопросы выживания.


На протяжении почти трех с половиной часов Тоцкий не мог дозвониться до МММа ни по одному из четырех известных ему мобильных телефонов. У господина Марусича была привычка размещать у референта в дипломате несколько трубок, а одну, часто выбираемую произвольно, носить в кармане пиджака. Номера постоянно менялись, Михал Михалыч тасовал их, как опытный шулер колоду карт, но Андрей всегда знал хотя бы пару новых телефонов МММа. При личной встрече Марусич всегда сообщал ему личный, для прямого доступа, но сейчас встречались они нечасто и «Нокия» Тоцкого, установленная на автодозвон, давала длинные гудки. Только около десяти часов вечера один из номеров отозвался голосом референта. Андрей назвался и МММ перезвонил через пять минут.

— Меня не было в стране, — сказал он густым, не по росту басовитым, голосом. — Только сели. Еду из Борисполя на дачу. Ты где?

— В центре. Я на машине, Михал Михалыч. Куда подъехать?

— Ты у меня на даче был?

— Был.

— Вот туда и подъезжай. Я охрану предупрежу. Пропустят. Ты на чем?

— Я? На банковской «вольво». — Андрей продиктовал номер. — Еду.

— Давай. Я уже на мосту. Минут через двадцать встречу тебя в тапочках и халате.

МММ никогда не ходил в тапочках и халате. Даже дома. И, тем более, не встречал гостей, даже близких, в таком виде. Андрей невольно улыбнулся.

Дача МММа располагалась в «тусовочном» месте. Конча Заспа — была не просто модным районом, а районом, где свили себе загородные «гнезда» большая часть политиков и депутатов. А так же многочисленные прихлебатели — кому хватило денег, артисты, кому хватило амбиций и денег, бизнесмены — кому хватило денег, связей, амбиций и ума. Соседи — это такой же капитал, как и доллары. Это понимали все, в том числе, и, недолюбливающий «тусовку», Марусич.

Выйдя из гостиницы, Тоцкий проехал на Набережную по круто спускавшейся вниз, среди парковой зоны, дороге, и, повернув на право, быстро погнал «вольво» на юг. Час был для Киева поздний, машин мало — основной поток едущих на дачи уже иссяк, и до дома МММа Тоцкий домчался за двадцать минут — благо патрули с радарами не попадались.

Охрана у ворот пропустила машину, не мешкая. Тоцкий запарковался на площадке, рядом с «Мерседесом» Марусича — «вольво» казался малышом рядом с массивным черным кузовом, украшенным бейджами ателье «Брабус». У Марусича это называлось — держать линию. Как и в случае с дачей, самому МММу на престиж было плевать, а вот выбиваться из стройных рядов быстро жиреющих слуг народа — он не мог по определению. Положение обязывало. И дом был такой, как обязывало положение, но тут МММ постарался обойтись без особых излишеств — спасал высокий, почти трехметровый забор, закрывающий дачу от внешнего мира. Простой двухэтажный дом, с коваными решетками на окнах, металлочерепичной красной крышей, отделанный по цоколю гранитным бутом. Почти «шале», как говорил сам МММ, но, слава Богу, не совсем.

Марусич встречал его у дверей. Они даже обнялись, и Михал Михалыч похлопывая Андрея по спине, прошел вместе с ним в гостиную, обставленную строгой деревянной мебелью, с кожаными креслами и диваном в углу, у каминной решетки.… Пока домработница разливала по чашкам ароматный чай, а МММ предпочитал на ночь «каркадэ», и раскладывала по тарелкам бутерброды, мужчины молчали. Потом Марусич попросил референта не беспокоить их, как минимум, час, а, вообще, погулять, пока не позовут.

Михал Михалыч выглядел чуть усталым, сказывался перелет, да и годы, наверное, брали свое.

— Выкладывай. Что стряслось?

Тоцкий коротко изложил ситуацию.

МММ слушал внимательно, отхлебывая чай из красивой чашки китайского фарфора, настолько тонкого, что на свету чашка казалась розоватой.

— Значит, слухами земля полнится не зря, — сказал МММ, после того, как Андрей замолчал. — Как я понимаю, уговаривать тебя не лезть в это дело — бесполезно?

— Бесполезно. Тем более что я и так весь в этом деле. А какие слухи, Михал Михалыч?

— Разные. Говорили мне о банке не очень хорошо. В кулуарах.

МММ поднялся.

— Коньяку выпьешь?

— Я за рулем.

— Отвезут. Так коньяку или виски? Или водки?

— Тогда — лучше водки. Со льдом.

— Да, помню. И с лимоном.

— Точно. Михал Михалыч, вы что, не хотите со мной об этом говорить?

— Почему не хочу? Хочу. Только разговор у нас, Андрюша, не сильно приятный получится. В основном — для меня.

— Почему?

— Поговорим — поймешь.

Он вернулся к столу со стаканами в руках.

— А я коньячку, если ты не возражаешь. Для беседы больше подходит.

Он уселся обратно в кресло, приспустил узел галстука и покрутил шеей.

— Говорили мне, Андрей, разное. И про то, что моете вы деньги. И про то, что с оппозицией заигрываете. И про то, что спонсируете не тех, кого надо. А кого надо не спонсируете. И жадные — хапаете, что можете. И проворовались, мол, по всем статьям. Материала на вас всех — библиотеку можно открывать.

— А кто говорил, если не секрет?

— Почему секрет? Совсем даже не секрет. И генеральный прокурор говорил. И замминистра внутренних дел говорил. И министр говорил. И СБУ вниманием не обошло. И депутаты разные, тебе в лицо известные. И прочие официальные лица. Когда я говорю «в кулуарах» ты и сам можешь понять, кто говорил. Кто по дружбе. Кто злорадно. Рекомендовали счета от вас забрать. Вроде, как и команды «фас» на вас не было, но намекали, что достали вы всех, своей активностью на ниве добывания денежных знаков.

— Кононенко работа?

— Может быть и его. Но уверенности в этом нет. Вы ему деньги не носите?

— Я могу и не знать. Но, по-моему, нет. Маловероятно.

— Он, конечно, в силе. Но и на него материалов полно. Только свистни — и разорвут к чертовой матери.

— Так не свистит никто.

— Пока нет. Не все молоко коровка отдала. Но свистнут. Наглеет, Ванечка, не по дням, а по часам. Доиграется.

— Если не он, то кто?

— Андрюша, я же не гадалка с картами. И вы не ангелы. Деньги моете?

— Моем. И для вас, Михал Михалыч, в том числе.

— И не для меня.

— И не для вас.

— Ты не злись. Я тебе не враг. Но, ты же знаешь, вся система построена так, что любого и в любой момент можно — за ушко и на солнышко. Если за вас возьмутся, то ваши ушки торчат из-за каждого угла. Богатые вы слишком. Видные.

— Какие уж есть.

— Да уж, — сказал МММ, — такие и есть. Молодые, ушлые и умные. Сказку про Колобка помнишь? От Кононенко вы, конечно, ушли. Только внимание на себя обратили. На ваш кусок многие заглядываются. И если я, чьи связи с вами неочевидны, получаю столько информации, что вами недовольны, что это значит?

— Это значит, что нами действительно недовольны.

— Необязательно. Но ты умный мальчик, подумай сам. Довольны — не довольны — это эмоции. Суть — в экономике. Ваши деньги очень кому-то нужны. И ваши предприятия.

— Михал Михалыч, мы не кричали на каждом углу о тех, кому даем деньги. И на что даем.

— Ты знаешь кому?

— Да.

— Значит, те, кому надо — тоже знают. Я, например, слышал о том, что кругленькую сумму получило одно издание, которое позволяет себе высказывания в адрес президента. И социалистам кое-что перепало.

— Мы платили за лоббирование вполне определенных вопросов.

— Да, в общем, все равно, за что вы платили. Главное, что платили не туда. Ты что, не знаешь, кому надо платить, что бы безо всякого лобби и прочей ерунды получать то, что надо?

Тоцкий молчал.

— Знаешь ведь? — переспросил МММ. — Так что вы в игры играете? Вам демократии захотелось? Ванечке Кононенко — в большую политику захотелось. Ну, тут диагноз ясен — мания величия! Ему деньги уже так карманы жмут, что мозг наружу выдавливает. А вам что? Вам, какая разница, кому долю платить, господа коммерсанты? Не понятно, кто выиграет через два года? Так я могу рассказать. Ты только попроси. Или сам не знаешь? Если бы он за вас не вступился тогда, не было бы ни вас, ни банка. Могучие и сильные. Да вы — просто большая сладкая булка. С изюмом.

— Политику банка в этом отношении решаем не мы с Костей.

— Да, уж понятно, что не вы. Только отвечать всем скопом придется.

— Да за что отвечать, скажите ради Бога, Михал Михалыч! — не выдержал Тоцкий.

— Отвечают в этой стране, Андрюша, за то, что кому-то хочется кушать. Наплевать, собственно говоря, на то, что вы нарушаете закон. Кто его не нарушает? Просто вы создали структуру, которая при делении даст возможность обогатиться многим. Все хотят дружить против вас. И для того, чтобы разорвать вас на части, нужно всего лишь нашептать на ушко нескольким людям. А дальше — по накатанной.

— Тогда, в чем виноваты мы? Так или иначе — у нас есть, что отобрать. Какая разница?

МММ на секунду задумался, посмотрел на Тоцкого и покачал головой.

— Может быть ты и прав. А, может быть, если бы вы вовремя кланялись и, когда необходимо, успевали лизнуть, так и не было бы ничего. Без разрешения Самого вас бы не тронули. А так — вложили в уши все, что надо, подготовились и ждут, пока Папа сделает вид, что ничего не видит и не слышит. Давай прикинем, сколько можно срубить на нужды команды, если вас разорвать? Ты можешь молчать, я сам посчитаю.

— Если нас разорвать, Михал Михайлович, то это меньше, чем дает система.

— Систему никто сохранять не будет, Андрей, — спокойно сказал МММ, — не для того очередь собралась. Каждый понесет кусочек в норку и попытается вставить в свой механизм. Ладно, пусть рентабельность упадет в три — четыре раза. Где-то так?

— Может быть. Во всяком случае, на первых порах.

— Это все равно больше полумиллиарда в год только в металлургической схеме.

— Михал Михалыч, я не знаю точно…

— Плюс банк, плюс нефтяной бизнес, плюс химия…

Теперь замолчали оба.

— Скажи мне, Андрей, — спросил Марусич, — неужели ты думаешь, что происшедшее не связано с тем, что я тебе рассказал? Что какой-то мент решил наехать на такую структуру просто так? Он что — отмороженный? И момент выбрал такой правильный. Где учредители? Кто в Швейцарии, кто в Гонконге… Праздники. Мертвые недели. Народ пьет и закусывает. Джентльмены — тоже. А запад работает, и денежки ходят куда надо, обрати внимание. И наши доблестные правоохранители не спят. Депутаты — греют кости. Президент — в отъезде. Идеальные условия. И успеете залаять — никто не услышит. А к приезду публики — все будет кончено. Останутся только доли, оргвыводы и арестованные по делу. Нет. Ни твой Лукьяненко, ни Кононенко. Не Иван Палыча почерк. Он бы вас глотнул, как удав, если бы не подавился.

— Тогда — кто? — переспросил Тоцкий.

— Мы делили апельсин, — продекламировал МММ. — Много нас — а он один. Я это еще своему старшему сыну читал, когда он маленький был. До сих пор помню близко к тексту.

И продолжил.

— Эта долька — для ежа. Эта долька — для ужа. Эта долька — для утят. Эта долька — для котят. Эта долька — для бобра. А для волка — кожура.

МММ внимательно посмотрел в глаза Тоцкому.

Он сидел в большом, не по размеру, кресле — элегантный, властный, усталый и проницательный гном. Достаточно умный, чтобы не выделяться. Достаточно богатый, чтобы чувствовать себя независимым. Достаточно предусмотрительный, чтобы сделать основным бизнесом политику, а не наоборот.

— А теперь, Андрюша, самая неприятная часть того, что я хочу тебе сказать. Есть несколько людей, на которых завязаны все нити и кто должен сыграть расписанные роли в этой игре. Это уважаемый мной господин Краснов, твой друг и шеф. Это господин Гельфер. Тоже твой старый друг. Это господин Калинин. Обращаю твое внимание — с ним ты тоже состоишь в дружеских отношениях. И ты. Существуют, естественно, директора ваших предприятий, банковские клерки высшего уровня — их тоже разыграют. Но они — карты помельче.

Он задумался.

— Ваши хозяева и учредители. У них есть другое гражданство, если ты в курсе. Момент выбран так, что бы они имели возможность не вернуться в страну. Их противодействие оттуда куда менее действенно. А в случае проявления безумной отваги — есть, знаешь ли, методы, и разнообразные. Но во всей вашей компании меня интересует один человек. Ты.

— Мне приятно это слышать, Михал Михалыч, — сказал Тоцкий. — Но меня интересуют и мои друзья. И сейчас Диана Краснова с детьми, и Артур в руках у Лукьяненко. И им, в общем-то, плевать, что он в этой комбинации пятое колесо. И проблемы Кости мне не безразличны. И я не знаю где Миша Калинин и что с ним сейчас. Его телефон молчит. Я не похож на крысу, Михал Михайлович? Или, все-таки, похож?

— Ты похож на глупого пацана, который начитался «Трех мушкетеров». Можешь поверить мне на слово. Наступает момент, когда каждый умирает в одиночку.

— Возможно.

— Нет, Андрюша. Не возможно, а точно. Знаешь, что разумный человек сделал бы на твоем месте? Вылетел бы из страны. Немедленно. Ты небеден. Мир большой. Есть множество стран, где тебя бы приняли с удовольствием. Ты, к счастью, холост. Родители тебя поймут. Паспорт с тобой?

— Это не имеет значения, дядя Миша.

— Имеет, к сожалению. Думаю, что времени у тебя — до утра. Может быть, чуть больше. До польской границы — шесть часов по Варшавке. Дальше — тебя учить не надо. Тебя довезут на моем джипе. С номерами Верховной Рады никто не остановит. Не валяй дурака, Андрей. Героев не бывает. Езжай, пока не поздно. Послушайся, я тебе никогда не давал плохих советов, так ведь?

— Так, Михал Михалыч. И я вам очень благодарен за ваше участие. Вы, действительно, хороший друг. Но.… Если бы я мог сделать что-то для вас, я бы тоже это сделал. Несмотря на разные обстоятельства. Верите?

— Верю, — сказал МММ. — Как ни жаль — верю. Значит, не поедешь?

— Нет. Сейчас — нет. Я попробую помочь ребятам. Вытащить их. А потом.… Потом — посмотрим. Вдруг вы ошибаетесь?

— Хотел бы я ошибаться, Андрюша. Ну, да ладно, чем я могу помочь? Люди? Машина?

— Машина есть. От людей не откажусь. И еще, если можно, мне нужен мобильный, желательно чистый. На мой сядут с минуты на минуту. Если уже не сидят. У вас этого добра много, дядь Миша.

— Хорошо, — сказал Марусич, поднимаясь. — Трубку бери ту, что на столе. Свеженькая. Двое поедут с тобой. Вооружены. С документами. Но стрелять не будут, извини. Нельзя, не отмоюсь потом. Только если тебя будут убивать.

— Спасибо и на том, дядя Миша.

— Да не за что, Андрей.

Они вместе вышли на крыльцо дома. Вокруг, покачиваясь от легкого ветерка, шумели сосны. Пахло хвоей.

Марусич в полголоса отдал приказ начальнику охраны и через несколько секунд, из темноты бесшумно вынырнули двое мужчин, и замерли около «вольво» Тоцкого.

— Ты только не дури, — попросил Марусич, — и в солдатики не играй. Шлепнут ведь. Ставки высокие, человек на этом фоне — ничто. Растереть и забыть.

— Догадываюсь. Жаль, что так получилось, Михал Михалыч…

— И мне жаль. Жизнь, вообще, паршивая штука, Андрюша. Но, что поделаешь? Кто сказал, что мир должен быть справедлив?

Они обнялись.

— Я распоряжусь, что бы вам помогли выехать, — сказал МММ решительно, отстраняя Тоцкого на вытянутые руки. — Мой джип пойдет с вами. Хер с ним, расскажу что-нибудь. Не привыкать. Это для тебя. Они мне — никто.

— А я кто?

— Ты? Ты — воспитанник. Старый друг, в конце концов. Ты такой, каким я был.

— А они мои друзья. Не сотрудники, не коллеги. Друзья. Я не могу иначе.

— Ты такой, какой я был, — повторил Марусич. — Я не всю жизнь был начальником или политиком. Когда-то я тоже был человеком.

— Вы и сейчас — человек, — сказал Тоцкий, искренне. — Просто у меня есть возможность выбирать.

— Нет у тебя такой возможности, — сказал МММ, глядя на него снизу вверх. — Нету. А тебе на это — плевать. Вот и вся разница. Удачи.

— Спасибо, дядя Миша.

— Удачи, — он неловко взмахнул рукой. — Даст Бог — свидимся.

Тоцкий, не оглядываясь, пошел к машине.


Тот, кто никогда не ходил по ночному лесу, и представить себе не может, что это такое. Даже знакомая дорога начинает казаться незнакомой. Ветки и пеньки, которые совершенно не мешают днем, ночью хлещут по лицу и бросаются под ноги. Горбики, ямки, заросшие травой или засыпанные хвоей, корни деревьев, побеги ползучих растений, колючки, острые края листьев… Диана, будучи типичным городским жителем, понятия не имела, что для того, чтобы преодолеть полкилометра, ей придется отдать почти все силы. Дремлющая на плече Дашка с ее пудом веса, казалась огромной каменной глыбой. На их счастье, Марик умудрялся каким-то неизвестным Диане образом, ориентироваться в сплетении тропок, густо заросших по краям свежими побегами папоротника. Он подсвечивал себе фонариком, крутил стриженой головой, отмахивался от комаров, назойливо летящих на свет, и упорно вел их вперед.

Лес очень быстро стал совсем диким. Если в начале следы присутствия человека еще угадывались — по мусору и следам кострищ у самой тропы, на прилегающих маленьких полянках, то, вскоре, и они исчезли. Зато звуки, которые практически не были слышны возле дома, здесь наполняли влажный воздух сполна. Лес жил своей ночной жизнью — пощелкивал, шуршал, скрипел, вскрикивал и протяжно ухал голосами птиц, хлюпал и плескался в реке, неспешно текущей слева, за густым кустарником. Для человека непривычного — это было удивительно неприятно, словно кто-то кровожадный и таинственный скользил во тьме, описывая круги, настолько сильный и уверенный в себе, что и скрываться, не считал нужным.

Первое время Диана вздрагивала от неожиданных звуков, прижимая к груди Дашку, и едва сдерживала крик испуга, но, вскоре, отупляющая усталость и боль в руках сменила страх. Главным стало желание не упасть, не уронить ребенка, не напороться на острые, обломанные ветки, торчащие из кустарника. Все остальное — потом.

Шума погони слышно не было. Диана не была уверена, что Лукьяненко и его гоблины не бросились, вплавь, через реку, но надежда на то, что они потратят время на то, что бы понять какой дорогой пошли беглецы, все же была. Отыскать во тьме место их выхода на противоположный берег, да и, вообще, представить, что они рискнули плыть по реке, с маленьким ребенком на руках… Задачка перед Лукьяненко была поставлена нелегкая. Во всяком случае, несколько часов они выиграли, несомненно. За несколько часов можно уйти достаточно далеко. Если она выдержит, конечно.

Она перехватила Дашку поудобнее и, стараясь шагать за сыном след в след, нырнула в заросли дикого орешника.


Тоцкого они слушали внимательно. Голос Андрея, искаженный трансформацией в «цифру» и «громкой» связью, звучал неестественно, металлически. По мере того, как он удалялся от Киева, связь становилась все хуже и хуже, разговор прерывался — для того, чтобы окончить беседу, Тоцкий был вынужден остановиться.

— Часа через три я буду на месте.

— Я постараюсь быть утром. — Краснов посмотрел на часы. Было два тридцать по полуночи. — Еще не знаю, как буду лететь.

— Не волновайся, Андрей, — сказал Дитер с хорошо знакомым акцентом и прижав указательный палец к губам, дал Краснову знак не говорить ничего вслух. — Костия будет завтра. Утро или день.

— Спасибо, Дитер, — отозвался Тоцкий. — Костя, давай, на всякий случай договоримся о месте встречи. Я боюсь, что завтра утром вся эта свора будет висеть на мне, как мишура на ёлке, и будет не до звонков. Если мне удастся найти Диану с детьми и Арта, — он запнулся на секунду. — Короче, мне надо знать место, где мы можем встретиться без созвона.

— За городом?

— Да. Мне все равно нужно заехать за паспортом. Вот, блядь, — выматерился Тоцкий в сердцах. — Все время возил с собой паспорт, и на тебе… Точно, бедному жениться — ночь коротка. Он не дома, конечно, в ячейке, но все равно, светиться надо.

— Пошли кого-нибудь…

— Не у нас лежит. В «Приморском». Меня знают, а в распоряжении на пользование — никого. Не дадут.

— Деньги?

— Кэш есть. И в ячейке штук сорок.

— Значит так, давай на харьковской бетонке. В конце. Помнишь, там, где дорога закрыта.

— За последним виадуком?

— Да. Туда никто не заезжает и до границы рукой подать.

— Анизотропное шоссе.

— Еще помнишь?

— Куда деться? Во сколько?

— В три часа дня.

Костя повернулся к Дитеру.

— Успею?

Дитер кивнул.

— Контрольное время — три. Жду тебя до шести. Сам не смогу — дам знать. Трубка будет у тебя?

— Там нет связи.

— Костя, у МММа в машине есть NMT телефон, так что я отзвонюсь. Там есть покрытие. Если в шесть тебя нет — я вывожу Арта и Диану с детьми в Россию.

Дитер поднял руку и, качая головой, сказал:

— Нет, только не Россия. Андрей, нужна Польша. Я встречу в Польша. Через Белороссиа, на Брест. Мостиська. Не на Россия. Нельзя.

— Вот блин! — сказал Тоцкий. — Оттуда до Мостиськой за тысячу верст. На кой черт мне тогда уходить в сторону? Кость, давай тогда лети на Киев. Встретимся на сотом километре Варшавки. Джип с ВР номерами, «крузер», зеленого цвета. В то же время. Все, будем ехать.

— Удачи тебе, дружище.

— Да уж… Понадобится. Ауффидрезейн, Дитер.

— Ауффидрезейн, майн либе фройнд. — отозвался Дитер. — Удачи.

Раздался щелчок. Линия разъединилась.

— Вот так-то, — сказал Штайнц, — теперь кое-что проясняется.

— Ни хрена не проясняется, — возразил Краснов, — вопросов еще больше. Кто решил поделить? Кто координирует действия? Какую базу под это подведут? Ты что, думаешь легко повалить третий банк на Украине? Да у нас только на Васильевке под десять тысяч работников…

— Отвечаю, — сказал Дитер. — Все вопросы — второстепенные. Главный вопрос не кто, а почему. Почему — мы знаем. Повалить третий банк по рейтингу в твоей стране так же легко, как самый последний, ты это знаешь сам. Какую базу? Самую простую. Вы все воры. Вы обманули вкладчиков, а завтра так все и будет выглядеть, — опередил он негодующий рык Кости, — ни один банк в мире не может отдать все вклады за один день. И за неделю не сможет. Вы сотрудничали с бандитами и отмывали грязные деньги. Видишь, какая полуправда. Лучше, чем чистая правда. И крыть нечем?

Краснов молчал. Ему очень хотелось бы возразить, но, увы, слова Дитера почти точно совпадали с вырисовывающейся в его голове схемой. И крыть действительно было нечем. Если бы это, определенно, был Кононенко — было бы проще. Понятно, куда бежать, кому в ноги падать, кому платить. Но если за этим стояло молчаливое согласие Президента, тогда двери закрыты. Ни один суд, если бы даже дело до этого дошло, ни в одной инстанции и пальцем бы не пошевелил, чтобы признать действия захватчиков незаконными. Само понятие закона, при всей своей очевидной условности, окончательно превращалось в фикцию, если за этим стояли клановые интересы тех, кто составлял силу и гордость государства.

— А ведь разорвут, — подумал Краснов с неожиданным спокойствием. — Разорвут, как пить дать. В клочья. Прав Дитер. Детали не главное. Суть ясна. Попала нога в колесо. Отыграли.

— Обдумал? — спросил Штайнц. — Теперь давай о деле. Ты полетишь не в Киев. В Варшаву. Там тебя встретит мой и твой коллега — бывший банкир. Поляк. Томаш. Его банк сменил хозяев, он сейчас не у дел, и занимается кое-чем другим, но это уж, если захочет — сам расскажет… Он, правда, не очень любит русских, но для меня сделает исключение.

— А немцев он любит? — спросил Краснов, с обидой.

— Немцев он любит, — неожиданно серьезно ответил Дитер. — Мы издевались над ними семь военных лет, а вы больше пятидесяти мирных. Мы извинились и заплатили сполна. А вы до сих пор относитесь к ним, как к вассалам. По инерции. Разницу ощущаешь? Извини. Так что, немцев он любит. А русских — нет. Но тебе он поможет. Он заплатит пограничникам, таможенникам. Сделает «окно». Украинцы уже брали у него деньги, много раз. «Черные» грузы, знаешь?

Краснов кивнул.

— Ты едешь на точку рандеву, забираешь своих и уходишь обратно. Томаш тебя встречает, сажает на самолет.

— В Берлин?

— Куда скажешь. Паспорта?

— В сейфе. В банке. Там панамские. На меня и жену с детьми. А тот, с которым я прилетел, у Франца. Он забрал его в ресторане.

— Кто может забрать их из сейфа?

— В моем кабинете? Никто. Но я могу продиктовать шифр секретарю. Я ей верю.

Дитер знакомым движением подергал себя за кончик носа.

— Не пойдет. Будем решать здесь. Или в Варшаве. Их будет трудно забрать. Дальше. О главном.

Он посмотрел на часы и взял в руки пульт телевизора.

— Мне очень неприятно сообщать тебе об этом, но ты был убит несколько часов назад. Во время перестрелки в «Trenta Sei». Как раз время ночных новостей…

Костя, как завороженный смотрел на экран. На нем мельтешили полицейские, люди в белых халатах, штатские. В кадре то и дело появлялись носилки, тревожно били по объективу сине-красные блики мигалок. Оператор выхватывал из полумрака кровавые пятна на простынях, черные мешки на молниях, мрачные и блестящие, каталки, пластиковые мешки капельниц в высокоподнятых руках санитаров. Комментарий был, практически не нужен, но диктор говорил настолько внятно, что Краснов без напряжения переводил на слух, почти не понимая, что тот говорит на немецком.

— Еще одним доказательством того, что так называемая «русская мафия» чувствует себя в Берлине, как дома, стала сегодняшняя трагедия, которая разыгралась в модном итальянском ресторане «Trenta Sei» в самом центре города.

По свидетельству очевидцев, около 22.30, в зал вошли два человека, вооруженные автоматами «Калашникова» и открыли огонь по посетителям. Полиция предполагает, что жертвой их должны были стать находившиеся в зале директор представительства российской коммерческой фирмы «Металлинтрейд», господин Фомичев, и его заместитель, господин Заславский.

Фирма «Металлинтрейд» хорошо известна в Германии и занимается поставками лома цветных металлов — из России в Европу. В последнее время господин Фомичев обращался в полицию по поводу звонков с угрозами в адрес фирмы и лично в его адрес, которые, судя по всему, исходили от одной из преступных славянских группировок.

По чистой случайности, сам господин Фомичев и его заместитель, остались живы. Но, во время перестрелки, пострадали другие люди находившиеся в зале. Полиция не сообщает общего количества убитых и раненых, но нам стало известно, что, в числе убитых оказался другой славянин, известный украинский банкир Константин Краснов, находившийся в Берлине на переговорах с представителями одного из крупных немецких банков.

Сопровождавшая его охрана открыла ответный огонь по наемным убийцам, чем спасла жизнь многим, находившимся в этот момент в зале ресторана. Нападавшие были убиты. Как сообщил наш источник в полицейском управлении, убийцы опознаны и принадлежат…

— Ну и? — сказал Краснов, успевший оправиться от неожиданности, отворачиваясь от телеэкрана. — И что Франц предъявит им вместо моего тела?

— Найдет, что, — Дитер открыл ящик стола. — Время мы выиграем, это точно. А больше нам сейчас и не нужно. Вот, держи.… Знакомься, Звягинцев Кирилл Николаевич, шестидесятого года рождения, гражданин Панамы. Паспорт выдан в прошлом году, в июле.

Костя открыл паспорт и увидел свою вчерашнюю фотографию, но уже не удивился. Запас эмоций на сегодня явно иссяк.

— Паспорт настоящий, — продолжил Штайнц, — в стоп-листах не значится, в реестрах присутствует.

— Сколько это стоило?

— Об этом поговорим позже. Если будет возможность. У меня есть заполненный бланк на твою жену. С фотографией, правда, проблема, но это Томаш решит на месте. Дети вписаны в оба паспорта. Кредитные карты…

— Дитер, я могу задать тебе неудобный вопрос? — спросил Краснов.

— Спрашивай.

— На кой черт тебе это нужно?

— Что?

— Ты влазишь в неприятности, тратишь кучу денег на документы, задействуешь связи, которые, как я понимаю, трогают не каждый день. Твои люди, явно с боевым прошлым, рискуют из-за меня жизнью и устраивают пальбу в людных местах. Знаешь, что-то не складывается. Или у меня не хватает воображения. Да, понятно, мы приятели, мы несколько лет работаем вместе. Мы оказывали друг другу услуги личного характера, но это были, — он задумался, подбирая слово, — ну, просто услуги, не более. Вот поэтому я и спрашиваю тебя, дружище, на кой черт тебе все это нужно?

— Хороший вопрос, — заметил Штайнц, вновь опускаясь в кресло. — Может быть не своевременный, ты чуть опоздал, но, несомненно, хороший.

— Это ответ?

— Нет, нет, почему же… Я, пожалуй, отвечу. До настоящего момента это был просто деловой расчет. Ну, конечно, под соусом личных симпатий.

— И в чем же расчет?

— Я думаю, что ты поймешь. Как ты теперь знаешь, я в этом бизнесе человек не случайный…

— Настолько не случайный, что я даже не знаю, действительно ли тебя зовут Дитер Штайнц.

— Логично. Но могу тебя успокоить. Меня действительно зовут Дитер Штайнц. Я не утверждаю, что всегда откликался только на эту фамилию, но мама называла меня именно так. За пару лет до того момента, когда рухнул Союз, аналитики вполне конкретно это предсказывали. Правда в то, что это произойдет быстро, никто не верил, но это уже лишние подробности.

Даже накануне переговоров Коля и Горбачева я не верил в то, что Горби отдаст нам ГДР. Никто не верил. Наши источники говорили, что в его планы не входило радикальноменять существующее положение вещей. Но, на наше счастье, мы готовились. И когда он вдруг сдал позиции, мы поняли, что империя рухнет. Это был не симптом, Костя. Это был знак. Стопроцентно осязаемый и надежный. А что такое крушение империи? Это десятки амбициозных осколков, каждый из которых уверен, что именно он наследник ушедшего величия. Это ненависть между вчерашними братьями. Это разгул преступности. Но, что касается моей службы, это, прежде всего, больные экономики этих осколков, которые бросаются во все стороны, в поисках дешевых ресурсов и настоящих денег. Именно они представляют опасность, если за ними не приглядывать. Они заразны, как грипп, аморальны, по сути, и, очень привлекательны для всех неосторожных, возможностью быстрого обогащения.И вот появляешься ты, со своими грандиозными проектами, с грамотно выстроенной системой. Настроенной не на воровство, прости, не только на воровство, так будет точнее, а и на реальную работу.

Не думай, это не лесть. Ко мне приходили очень многие. Не тысячи, конечно, врать не буду, но сотня-другая наберется. Среди них были разные, были и похожие на тебя. Но абсолютное большинство — воры. Обычные воры. Они приходили с одной мыслью. Вот, вот он, механизм, для того чтобы украсть денег. Вот она — прачечная!

— Ты идеалист, Дитер, как оказалось, — грустно сказал Краснов. — И как мне не неприятно тебя огорчать…

— Так, так, так… — перебил Штайнц. — Я кто угодно, но не идеалист. Ты хочешь сказать, что ты тоже любишь деньги и тоже их моешь. Но ты знаешь, что деньги пахнут. Ты не станешь строить схему, чтобы отмыть колумбийские деньги. Ты не станешь мыть деньги от торговли оружием. Если будешь знать об этом, конечно. Если порыться, то в трафике любого банка, и нашего, в том числе, есть наркоденьги. Но разница в том, что ты не создавал банк специально для этого. А то, что ты помогаешь своим хозяевам и другим вашим бизнесменам уходить от налогов — тоже мне, открыл Америку. Я что, не знаю твои движения по коррсчетам? Не смеши. Мне все равно не смешно.

Я, майн фройнд, тоже люблю деньги. Все любят деньги. А если кто скажет тебе другое, ты ему не верь. Просто все их любят с разной силой. И не все знают, что с ними делать. А большинство не знает, где их взять. Как заработать.

Он опять ухватил себя за нос.

— Теперь, собственно, ответ на твой вопрос. Вы опасны, но интересны. Рано или поздно, мы придем к вам в страну. С дешевым и коллосальным по объёму ресурсом. Вы будете в этом очень нуждаться. Вы будете задыхаться в своей скорлупе. Вам нужен будет капитал для движения вперед. А мы богаты. И вы будете умножать наше богатство. Что такое банкир? Это просто апргрейд ростовщика. Продукт эволюции. Наглядное пособие для того, кто хочет увидеть, что может получиться из меняльной лавки в результате совершенствования. И в тот момент, когда мы придем, нам очень нужно будет на кого-то опираться. Иметь партнера, доверенное лицо.

Он задумался.

— Агента, если хочешь. Человека, который не сможет отказать, если я его попрошу. На самом деле, мы были бы взаимно полезны. Вам тоже нужен партнер, которому можно верить. Когда вы откроете двери, первые, кто бросится к вам в объятия, будут те, с кем у нас не каждый бы имел бизнес. Извини меня за цинизм, я говорю правду. До сегодняшнего дня я растил себе опору на будущее.

— А сегодня?

— А сегодня, Костя, я точно знаю, что все пошло насмарку. И твой бизнес, и мои планы. Но возник другой фактор.

Он замолчал, потом щелкнул зажигалкой, прикуривая.

— Я потерял партнера, на которого я надеялся. Но я понял, что ко всему теряю друга. Это без пафоса.

Он встал.

— Систему ты больше не интересуешь, Костя. Теперь — это только личные симпатии.

Мужчины внимательно смотрели друг на друга, разделенные столом.

— Я ответил на твой вопрос? — спросил Штайнц.

Краснов медленно наклонил голову в знак согласия.

— Вот и хорошо. Ты вылетишь на Варшаву прямо сейчас. Томаша я предупрежу. Старайся поддерживать со мной связь. Как только ты дашь знать, что семья в безопасности, я разверну деньги.

— Странно, — сказал Краснов, — знаешь, а я совершенно забыл о деньгах. Я совершенно забыл, с чего все началось.

— А я — нет, — сказал Дитер. — Я о таких деньгах не забываю. Наверно мой предок был страшно жадным ростовщиком.

Они вышли из офиса и спустились по лестнице в ангар, к стоящему у ворот самолету.

— У меня есть план, — произнес Штайнц задумчиво, — если получится, мы используем эти деньги, как приманку. Для того чтобы поймать того, кто всю эту схему задумал.

— Поделишься? — спросил Краснов.

— Ты только вернись, — сказал Штайнц, теребя кончик носа, — а я пока подумаю. Там, в самолете, сумка. Фройлян Габи приготовила тебе все, что надо, по твоим размерам. Там же душ примешь.

— В самолете?

— Я же тебе говорил, что очень люблю деньги. — Штайнц улыбнулся. — В этом есть и своя приятность, правда? Удачи тебе, Краснов.

— Спасибо, Дитер.

Славяне, наверное, обнялись бы перед расставанием, а они просто пожали друг другу руки.


Майские ночи, конечно, длиннее июньских, но, все равно, светает рано. Уже в четыре начало развидняться, а в пять стало совсем светло. День обещал быть солнечным и безоблачным. В такой день приятно было бы пройтись по парку или лесу, посидеть с удочкой на берегу реки, выпить бутылочку холодного пива. Или кружечку кваса. Закрыть глаза, подставляя лицо прохладному весеннему ветерку. Чтобы не уснуть, Андрей старался думать о происшедшем, и, пока машина мчалась в темноте, рассекая ночь светом фар, это удавалось. Но с рассветом, мысли стали принимать совершенно мирное направление — сказывалось нервное напряжение и усталость.

Скорость — рискованное лекарство против сна, но при таких обстоятельствах, наверное, единственное. Тоцкий и машина сопровождения шли по трассе под двести в час. В город решили не заезжать, а, сверившись по атласу, ушли на Харьковскую трассу, и в пять тридцать уже сворачивали на лесную дорогу, ведущую к даче Краснова. Андрей хорошо знал подъезды, все-таки был в гостях не один десяток раз. Не доезжая до дома метров двести-двести пятьдесят, он свернул на боковой проселок, чтобы оставить там машины. Подойти надо было максимально тихо. Двое из сопровождающих остались у машин, а другие двое, вместе с Андреем, двинулись к дому. Со стороны это должно было смотреться достаточно смешно — трое мужчин, в костюмах и при галстуках, крадутся по лесу, словно индейцы, по ошибке одевшие вместо мокасин строгие кожаные туфли. Но и Тоцкому, и его спутникам было не до смеха.

Когда через листву стали видны очертания дома и, горящие бледным светом в лучах восходящего солнца, пластиковые шары светильников вдоль подъездной дорожки, Тоцкий жестом призвал спутников соблюдать тишину и сам замер, внимательно оглядываясь.

Было очень тихо, если не считать бодрого щебета проснувшихся пичуг и далекого гула от летящего где-то самолета. Дверь Костиного дома была приоткрыта, одно из окон, выходящих на фасад, разбито. На траве под ним блестели осколки стекла. На полянке, рядом с подъездной дорожкой, в тени старого вяза, стояла белая «Астра» Дианы. Ни звуков человеческого присутствия, ни движения — только бормотание леса.

Стараясь не очень шуметь, Тоцкий двинулся вокруг поляны, не выходя на открытое место. С балкончика, выходящего на лес, свисала белая толстая веревка хорошо видимая через редколесье, в которой Андрей без труда угадал связанные узлами простыни. Один из людей МММа тронул его за плечо, и жестом показал, что к дому надо подходить с трех сторон. Андрею досталось двигаться в задней части, к самодельной веревке, спускающейся к земле. Все трое шли предельно осторожно, в любой момент, ожидая окрика или появления людей, сидящих в засаде.

Под балконом Андрей присел на корточки. Он не был следопытом, но для того, чтобы разглядеть следы, оставшиеся на влажной после дождя земле с изрядной примесью песка, и не нужно было быть следопытом. Отпечатки подошв кроссовок небольшого размера. Глубокая вмятина, следы, словно кто-то тянул по земле что-то тяжелое. Добравшись до угла фасада, Тоцкий увидел дерево с несколькими сколами коры. Трава, у самых корней, была густо залита чем-то темным и кишела муравьями и мошкой. Кровь. Мимо уха Андрея с тяжелым жужжанием пролетела большая зеленая муха, уселась на перепачканные стебли и с упоением задвигала передними лапками.

Тоцкий потрогал сколы на стволе — они все еще сочились влагой, не успев заветрится. Вокруг дерева трава была основательно истоптана. Он встал и, уловив у правой ноги металлический блеск, поднял с земли рыжий цилиндрик — стреляную гильзу, остро пахнущую горелым порохом. В двух шагах он нашел еще одну. Потом еще две. Он пошел к крыльцу, отмечая на ходу россыпь гильз на ступеньках, ведущих в дом, несколько пулевых отметин на деревянной обшивке входных дверей, брызги присохшей крови на плитке и перилах.

Люди МММа были уже в доме. Один из них, которого остальные называли Виталей, по фигуре, походке и раздавленным ушам — бывший борец-вольник, при виде Андрея покачал головой укоризненно, и сказал:

— Одного не пойму, ну как может такой богатый человек, как твой шеф не иметь нормальной охраны. Здесь что, были бои местного значения? Забор трудно было поставить? Да?

— Это и была его охрана, — Тоцкий поднял с пола Дашкиного плюшевого пса, которого сам подарил ей две недели назад. — Его шеф безопасности.

Виталя с отвращением сплюнул.

— Мент?

— Бывший мент.

— Мент бывшим не бывает.

— Виталя, — позвал второй охранник с площадки второго этажа. — Тут тоже в холле — кровищи. Кого-то в кресле мочканули.

— Жмуры есть?

— Не-а. Тут к перилам веревка привязана. Спускался кто-то.

— Это хозяйка с детьми, — быстро сказал Андрей. — Я видел следы кроссовок под балконом.

— Ну, и что делать будем? — спросил Виталя, поводя могучими плечами, на которых пиджак смотрелся, как шляпка на слоне. Да и само уменьшительное имя — «Виталя» к нему совершенно не подходило. Уж скорее — Виталий Иванович, или Виталий Митрофанович, что-то такое солидное, неспешное. Но отчество ему не полагалось по статусу, и он, в свои сорок с небольшим, отзывался на мальчишеское имечко с удовольствием. Он привык получать приказы и исполнять то, что прикажут — без особых размышлений.

— Он на нашей стороне, потому, что служит МММу, — подумал Тоцкий. — А если бы служил Лукьяненко, то был бы по другую сторону. На самом деле, все крайне просто. Все зависит от кукловода. Какая мораль может быть у инструмента? Бывает ли аморальным автомат «Калашникова»? Его задача быть безотказным, а остальное — рефлексия. Люди-автоматы. Как там у Высоцкого? «Не надо думать, с нами тот, кто все за нас решит».

— Делать будем вот что, — сказал Тоцкий, входя в образ кукловода. Главное было не показать Витале и его людям, что он и сам не знает, что делать дальше. Да и приказывать не имеет права. — В темпе смотрим окрестности. Если есть кровь — есть убитые. Ищем какие-нибудь следы Красновой и детей. Тут был еще наш зампред, Гельфер. Желательно понять, увезли они его с собой или он бежал вместе с Дианой Сергеевной. Одного из своих оставь караулить подъезды, а второго, с джипом сюда. Задача ясна?

— Да, все ясно.

— Ну, тогда начали.

Следов они нашли много. Кровь на истоптанном пляжике. Кровь на траве, возле парковки. Кровь и несколько оторванных пуговиц на самой парковке. Вмятины на дверце Дианиной «астры», как будто бы кто-то в ярости пинал ее ногами. Раздавленный колесами разворачивающейся машины шариковый «паркер». Расшвырянная по кухне и первому этажу еда и посуда, со следами трапезы.

Яму нашел через полчаса, вызванный Виталей вместе с джипом, охранник по имени Рома. Слева от пляжа, на маленькой прогалине, которую и найти-то было проблемой. Но пока примятая ногами трава еще не поднялась, а сломанные ветки бросались в глаза, глазастый Рома, по этим следам нашел кусок разрыхленной земли, прикрытый срезанным дерном.

— Свежая, — доложил он, тяжело дыша от бега, хотя и бежал всего ничего. — Замаскирована по уму. Дня через четыре — трава прорастет обратно. Так чего? Копать?

— Копать, — мрачно сказал Виталя. — Лопату бери и копай.

— Лопата-то где? — спросил Рома у Тоцкого. — Где тут в доме инструмент?

Тоцкий стоял, побелев, на подгибающихся ватных ногах. У него всю жизнь было превосходное воображение. И за эти секунды, пока Рома и его квадратный босс-борец, спокойно говорили о яме в лесу и лопате, которой надо эту яму раскопать, он увидел перед глазами столько ужасных картин, столько страшных вариантов того, что лежит в этой яме, под слоем рыхлой земли и грамотно уложенного дерна, что сердце, прыгающее в груди, чуть не застряло в горле. Капли холодного пота скатились по вискам и прочертили влажные дорожки по заросшим суточной щетиной щекам. Тоцкий почувствовал, что колени у него стали резиновыми, а пальцы рук онемели, как от мороза. Это не было страхом. Это был настоящий ужас.

Но действительность была еще хуже. Яма была совсем не глубокой. Под двадцатисантиметровым слоем земли, штык лопаты натолкнулся на тряпку, которая оказалась пиджаком. Копавший землю Рома заматерился жалобно, но рыть не прекратил, уже осторожно подкапываясь под найденное тело чуть сбоку. Из-под земли показалась рука, у которой, почему-то, не было кисти. Виталя подскочил помочь, ухватился за рукав, потянул…

Андрея вырвало так внезапно и сильно, что он рухнул на колени, пачкая их свежей землей. Желчь хлынула в рот, позеленело в глазах, картинка расплылась, стала блеклой и, Тоцкий повалился на бок, теряя сознание. Но, на самом краю беспамятства, удержался, зацепился за боль, в прокушенной насквозь губе, и медленно встал, вытирая рукавом рвоту и кровь со рта.

У тела не было кистей рук. И головы. Это был обрубок, густо облепленный землей и насекомыми, почувствовавшими добычу. Жучки, муравьи и еще что-то неизвестное, полупрозрачное, спешили утолить голод, очистить лес от инородного, но такого вкусного чужака. Те, кто прятал тело, постарались сделать так, чтобы его не опознали. По хорошо известной методике, многократно опробованной тонтон-макутами и эскадронами смерти.

Но Тоцкий узнал бы его в любом случае.

Он заплакал. Ему было наплевать, что подумают насупившиеся профессионалы, стоявшие у разрытой могилы. Ему было наплевать, что мужчины не плачут. Ему было, вообще, на все наплевать. Но от слез легче не становилось. Они прожигали ему кожу.

Перед ним лежал Артур Гельфер. Истерзанный, расстрелянный, изуродованный. Артур. Веселый, неунывающий Артур. Друг. Коллега. Блестящий эрудит и сладкоежка. Любящий отец и муж. Навсегда мертвый.

— Вот, бля… — выдавил из себя Рома. — Что, суки, сделали? Это что, ваш, что ли?

Тоцкий не ответил. Больше всего ему хотелось завыть. Но ни голоса, ни сил не было.

Виталя отошел в сторону — позвонить МММу и, через пару минут, вернулся, протягивая Андрею трубку. Тоцкий, механически, словно заводная кукла, взял телефон.

— Соболезную, — сказал Марусич. Голос у него, несмотря на ранний час, был несонный. Скорее всего, он не ложился совсем. — Это Гельфер?

— Да, — выдавил из себя Андрей.

Марусич помолчал, а потом попросил, не меняя интонации:

— Ты там глупости не начни делать. Держись.

Тоцкий не ответил. Отвечать было нечего.

— Что собираешься предпринять?

— Я его здесь не оставлю…

— Милицию, что ли, вызовешь?

— Не знаю я, дядя Миша.… Но я его здесь не оставлю.

— Не горячись. Ребятам я приказал тебе помогать во всем. И по полной программе. Ты меня понял?

— Да.

— Но если ты завяжешься с телом, то повод, чтобы тебя закрыть и искать не придется. Готовая сто вторая…

— Я его здесь не оставлю, — упрямо повторил Тоцкий.

— Ну, смотри… — не стал спорить МММ. — В дом занесите, в крайнем случае. Больше никого?

Андрей сглотнул. Он не думал о том, что где-то рядом может оказаться еще одна яма, а в ней.… Нет, лучше и мысли такой не допускать. Он почувствовал, как в желудке образовался холодный липкий комок.

— Нет. Пока — нет.

— Ну и, слава Богу! Пусть ребята поищут еще. Если ничего не найдут, постарайтесь отыскать Краснову. Она с двумя детьми далеко уйти не могла. Мне ребята сказали, что лес там серьезный. Отправь машину по окружным дорогам. Они где-то рядом. Километров пять — шесть, не более.

— Хорошо.

— Я буду на связи. Виталию трубку передай.

— Да, Михал Михалыч, — почтительно сказал Виталя в микрофон. — Нет, Михал Михалыч. Голова и кисти рук. Тут река рядом. В пакет полиэтиленовый, вместе с кирпичом — и все концы в воду.

— Глубокая? — спросил он у Тоцкого, не отнимая трубку от уха. Андрей кивнул. — Глубоко, говорят, Михал Михалыч. Да, конечно, проверим. Сделаем. Спасибо, Михал Михалыч. Обязательно.

Он нажал кнопку отбоя.

— Что делать с … — Виталий замялся, — ну, с ним?

Он мотнул головой в сторону останков Арта.

— В дом отнесите, — хрипло сказал Андрей, стараясь не смотреть на то, что недавно было его другом. Чтобы не видеть комков жирной, пропитанной кровью земли, залепившей раны, и копошащихся в ней насекомых. — Наверное, простыню надо взять. Нехорошо так.

На то, чтобы донести тело до дома понадобилось почти четверть часа. Они положили сверток на кухне, прямо на пол, сдвинув обеденный стол к окну.

Когда охрана вышла, чтобы продолжить поиски, Тоцкий уселся на стул, рядом с мертвым Гельфером и, опустив голову, просидел несколько минут, то ли плача беззвучно, то ли просто прощаясь. Потом, вставая, легко коснулся перепачканного землей свертка рукой и, не оглядываясь, вышел, осторожно прикрыв входную дверь.

Вторая яма, на счастье, не обнаружилась. Зато один из охранников нашел на берегу обрывок скотча и хорошо отпечатавшийся на посохшем иле след босой ноги. Это, конечно, ни о чём не говорило, но, по крайней мере, давало слабую надежду на то, что Диана с детьми попыталась переправиться через реку.

Предположение, каким бы необоснованным оно не было, было лучше, чем мысль о том, что головорезы Лукьяненко поймали всех троих. И, главное, от этой мысли можно было отталкиваться в дальнейших поисках. Вспомнив совет МММа, Тоцкий решил направить человека с машиной объездить окрестности — мост, по карте, был в семи километрах вниз по течению. Дорога по широкой дуге огибала лесной массив. Села на ней не лепились друг к другу, а находились на солидном расстоянии — километров по десять — двенадцать. В глубине леса, отсекая его восточную часть от жилых мест, на карте была изображена цепь озер, а значит там, в низинах, были и болота. Но Виталя, даром, что бывший борец, соображал быстро. Поводив пальцем по атласу и почесав затылок, он изрек:

— Ну, атлас автомобильный, кроме дорог на нем все плюс-минус сто. Но выйти они могут только сюда, — он ткнул в распахнутую книжку мощным, толстым пальцем. — Здесь им не пройти — воды много. Здесь — просто не дойдут. Далеко. Значит сюда. Михайловка. Или Толстое. По лесу это километров пять. По дороге — семь до моста, семь от моста. И еще пять — шесть до Толстого. От Толстого до Михайловки — одиннадцать, как написано. Иголку в стоге сена легче найти. Если у них нет собак, а их нет, то они будут делать тоже, что собираемся мы. Встречать на выходе. Ну-ка, Ромчик, разделся и по речке — направо-налево. Поищи, где они вышли, если найдешь.

К удивлению Тоцкого, Роман, несмотря на жалобное выражение лица, послушался беспрекословно. И место выхода нашел — по обрывкам скотча, оброненному платку и нечетким следам в грязи.

— Метров пятьдесят ниже, — докладывал он, одеваясь и лязгая зубами от холода. Замерзший, он стал походить на мокрого хомяка, с торчащими из под посиневших губ, большими передними зубами. — Два человека. Следы маленькие. Точно — они.… Ох, бодрит водичка…

— Значит, — подумал Андрей, — они все-таки смогли переплыть реку ночью. Смелая вы женщина, Диана Сергеевна. Отчаянно смелая. Или испуганная — до отчаяния. Впрочем, это одно и то же. Трудно представить, что она должна была чувствовать. Река, в двух шагах от него, неторопливо катила свои темные, глубокие, холодные от бьющих под водой родников, воды. Метров двадцать, двадцать пять. Ерунда. Можно пронырнуть на одном вдохе. Так просто и безопасно. Но ночью, с двумя детьми решиться войти в эту черную, маслянистую в лунном свете, воду. Пусть Марк уже взрослый, но ведь он — взрослый ребенок. Ребенок — не мужчина. И Дашка. Ты умница, Диана Сергеевна, умница.

— Значит, делаем так, — приказал Тоцкий, — едем на дорогу между Толстым и Михайловкой. И двигаемся навстречу. Обратно она не пойдет. А там — ее могут ждать. Если будут — задача не дать им ее схватить. Как — мне без разницы. Хотите — стреляйте, хотите — давите голыми руками.

— Так МММ приказал, — перебил Виталя, — делать, как вы скажете. Вам и приказывать, Андрей Викторович.

— Лукьяненко — лучше живым, — Тоцкий невольно оскалился, совсем не по-человечески, так, что даже у повидавшего виды Виталия на секунду изменилось выражение лица. Больно уж нехороша была эта улыбка. — Знаю, что не знаете, как выглядит, — опередил он вопрос. — Я покажу. Я эту с-с-суку по дыханию, ночью узнаю. Остальных, как хотите — по обстоятельствам. Как получится. Поехали.

Мост через речку оказался в аварийном состоянии. Бетонное крошево сыпалось через щели между плитами. Старый мост на лесной, малопроезжей дороге, которая через пару километров примыкала к нормальной автомобильной дороге с приличным покрытием. Им даже встретился рейсовый автобус, старый, припадавший на левую сторону «ЛАЗ», окутанный сизым облаком выхлопа.

Они проехали Толстое — село дворов в тридцать, растянувшееся вдоль трассы. Потом большак уходил влево, а дорога, которая им была нужна, уходила правее, ныряя в смешанный лес, и терялась в нем. Джип уверенно свернул на нее и запрыгал на разбитом в незапамятные времена асфальте. Тоцкий свернул за ним, автоматически отметив, что электронные часы на панели высветили ровно шесть тридцать утра.


Варшава встретила Краснова проливным дождем и мутным, туманным рассветом. Пока джет выруливал на место стоянки, от терминала к нему подлетела машина VIP-службы и молодая шатенка в форме LOT на превосходном английском пригласила Краснова сесть в салон. В зале для VIP-персон, после мгновенного и необременительного паспортного контроля, к Краснову подошел молодой, коренастый мужчина в легком, расстегнутом плаще поверх темно-синего костюма, и протянул руку для пожатия.

— Здравствуйте, Кирилл. Я Томаш. Наши общие друзья просили вам помочь.

— Здравствуйте, Томаш. Дитер говорил мне о вас. Спасибо. Куда идти?

— За мной.

В его русском был слышен характерный «шипящий» акцент. Лет ему было до сорока, точнее Костя определить не мог. Короткая стрижка, стильная, строгая одежда, дорогие туфли. Для клерка — слишком шикарно. Для бандита или контрабандиста — чересчур стильно. За лицо сразу не зацепишься — обращали на себя внимание только серые, глубоко посаженные глаза под густыми, срастающимися к переносице, бровями. Между бровями лежала глубокая складка, из-за чего вид у Томаша был насупленный, и, мягко говоря, не очень дружелюбный.

Они молча дошли до стоянки под терминалом, и Томаш жестом пригласил Краснова сесть в свою машину — ухоженную, блестящую красными полированными боками, «альфу». Мотор заурчал, и машина выкатилась под струи майского ливня. На несколько секунд Томаш приоткрыл окно, расплачиваясь со служителем на выезде и на Костю пахнуло сырой утренней свежестью улицы.

— Мы едем к границе, — сказал Томаш, добавляя газа. — Кофе выпьем по дороге, на заправке. Времени нет. Нам надо успеть пересечь вашу границу до пересменки. Я могу говорить и со следующей сменой, но этой уже заплачено.

— Давай на «ты», — сказал Костя.

Томаш пожал плечами.

— Давай. Без проблемы. Скажи куда ехать после границы? Дитер сказал, по Варшавке.

— Да. Карта есть?

— Возьми в поемничке.

Карта, действительно, оказалась в бардачке.

— Смотри, это здесь. — Костя включил потолочную лампу.

Томаш скосил глаза, приглядываясь.

— Шесть часов от границы. Могу ошибаться на полчаса в любую сторону.

Они замолчали. «Альфа» вырвалась на магистраль. Несмотря на мокрый асфальт, Томаш ехал очень быстро. Гораздо быстрее, чем установленный лимит скорости. Дворники не успевали смахивать с лобового стекла потоки воды. В салоне было тепло, и Краснов почувствовал, что его неудержимо клонит в сон. Он пару раз «клюнул» носом, виновато глянул на спутника, но потом, тепло и мурлыкание радио все же одолели его, и он провалился в дрему, глубокую и тяжелую, без сновидений.

Томаш растолкал его уже на границе. От долгого пребывания в неудобной позе, шея у Краснова затекла, он неуклюже мотал головой и тер затылок ладонью.

Польские таможенник и пограничник знали Томаша очень хорошо. Вся процедура перехода не заняла много времени. Щелкнула дважды никелированная печатка, оставляя на листах паспортов отметку о пересечении границы Речи Посполитой, поднялась полосатая планка шлагбаума. «Альфа» скользнула под него и, через несколько минут, они с готовыми к проверке паспортами уже подъезжали к украинскому пропускному пункту.

Тут встреча была не такой дружелюбной. Сержант-пограничник попросил их выйти их машины, ушел куда-то с их паспортами, и вернулся уже со старшим, который, судя по улыбке, был в курсе дела. Томаш разулыбался в ответ, они обменялись рукопожатием. Сержант, семеня, бросился в будку и почти сразу выскочил обратно, со счастливым выражением на лице и отштампованными въездными визами паспортами, в руках. Старший взглянул на документы одним глазом и, заметив необычный паспорт Краснова, объявил, что для граждан Панамы виза платная. Уловив подтверждающий, едва заметный наклон головы Томаша, Краснов вручил пограничнику стодолларовую бумажку и категорически отказался от квитанции.

Он уже заготовил ответ на вопрос о своем русском происхождении, но зеленая банкнота так обрадовала служивого, что Костин русский, в который он примешал легкий акцент человека давно не говорившего на родном языке, остался без внимания. С таможенниками было еще проще.

Выехав за пределы пункта пропуска, «альфа» заковыляла по выбоинам, мимо длинной, почти километровой вереницы машин, стоящих в ожидании своей очереди. Кто из ожидавших спал в машинах, несмотря на рассвет и поднявшееся над горизонтом солнце, кто болтал с соседями, кто завтракал, разложив снедь на капотах машин. Очередь жила своей жизнью, своими надеждами. Она пахла немытыми несколько дней телами, дешевым одеколоном, жареной курицей и сухой колбасой. Это были остатки великой армии завоевателей — торговцев, наводнивших Европу в начале вольных девяностых, представители вымирающей профессии, презрительно называемой «челноками». Выжившие в этой гонке — уже не стояли у границы, в ожидании прохода. Они летали в Варшаву, Будапешт, Прагу и Стамбул, Бангкок и Пекин, Рим и Милан и в десятки других стран и городов, самолетами. И самолетами везли оттуда товары на миллионы долларов, заработанных по центу, по дайму, по квотеру на торговле польской бижутерией и косметикой, китайскими одноразовыми кроссовками, венгерским текстилем.

Эти миллионы долларов были нелегальны. Их никто и никогда не декларировал, но Костя знал о них наверняка. Его банк, как и многие другие, помогал пересылать эти деньги поставщикам товаров, за рубеж, минуя официальные рогатки и всевозможные препоны. Через систему встречных платежей Тоцкого, через «прогонные» схемы фирм, через фиктивные контракты. Здесь, в очереди, остались те, кто не успел вырасти. Или не захотел, наслаждаясь этим образом жизни. Или те, кто опоздал к «раздаче», и теперь силился догнать давно ушедший поезд.

«Альфу» трясло, Томаш ругался сквозь зубы по-польски, вдоль дороги валялся мусор, пластиковые бутылки. Чуть поодаль, стояли покосившие будочки лотков, прокаленные мангалы шашлычников, возле которых бродили собаки. Навстречу ехала телега, запряженная пегой, усталой лошадью. И Костя, глядя по сторонам, осознал, что приехал домой.


Голоса были хорошо слышны. Они доносились оттуда, где сосновый бор, именно бор, а не лес, переходил в смешанное редколесье, и мягкий, хвойный ковер из слежавшихся за десятки лет длинных, пожелтевших игл, превращался в весеннее разнотравье. Людей она не видела, но голоса раздавались достаточно отчетливо, отдельные слова можно было разобрать без труда.

Переход был тяжелым. На счастье, к болоту между озерами они подошли уже на рассвете. Перейти его в темноте было бы задачей невыполнимой. Под ногами хлюпало, пахло тиной и болотной водой. Диана не чувствовала рук, хотя Марк несколько раз нес Дашку, но ее вес был для него большим грузом. Скорость передвижения еще больше падала, и Диана, чуть передохнув, опять брала дочь на руки. Дашка проснулась, но еще не совсем отошла от воздействия лекарства и, то и дело, терла заспанные глазенки руками, и хныкала тихонечко, утыкаясь в мамино плечо.

Марик нашел нужную ему тропу, отыскав полуразрушенную кормушку для животных на краю широкой влажной низины, заросшей папоротником.

— Вот здесь, — он указал рукой направление. — Тогда в болото мы не заходим. Одно справа, другое — слева. Видишь осинник, мам? Нам через него. Ты как?

Диана, которая чувствовала себя так, как будто ее всю ночь топтали ногами, нашла в себе силы улыбнуться. Судя по всему, улыбка получилась так себе, неубедительной.

— Почти порядок. Давай остановимся. Я покормлю Дашку. И ты поешь.

Они уселись у самого осинника, так, на всякий случай, уж слишком сильно была разрыта земля возле старой кормушки — сюда приходила не одна кабанья семья, а встреча с кабанами в их планы не входила. Есть пришлось быстро. Над ними вилась целая туча комаров и мошки, голодной и кровожадной, не обращавшей внимания на репелленты.

После еды захотелось спать, несмотря на зудящие комариные укусы. Но надо было идти. Одежда Дианы и детей была в плачевном состоянии — грязная, изодранная ветками. Хуже всего было то, что от утреннего тумана и воды под ногами, все пропиталось влагой. Только ножки у Дашки оставались более-менее сухими. И у нее, и у сына — в кроссовках хлюпало, влажные джинсы липли к телу.

В довершению ко всему, уже подходя к перешейку, заросшему чахлым орешником и рахитичными осинами, Диана провалилась по пояс в ледяную жижу, прикрытую сверху плотными языками темно-зеленого мха. Дашка завизжала в голос, испугавшись стремительного падения, а Диана успела, скорее инстинктивно, чем осознанно, отбросить ее от себя. Ощущение было омерзительным, дна под ногами не чувствовалось, словно под водой плавал толстый слой желе. В первый момент она подумала, что продолжает погружаться, и едва не поддалась панике. Руки судорожно начали искать опору, но мох рвался, распадаясь на части, и она, задыхаясь от испуга и холода, ухватилась за протянутую Марком руку, как за соломинку. Болото мгновенно отпустило ее. На грудь бросилась рыдающая дочь, а Марик сидя рядом, гладил Дашку по спине. Место провала медленно затягивало ряской.

Переодеваться было не во что, но движение согревало. Дашка успокоилась и шла рядом, крутя головой от любопытства. Марк двигался чуть впереди, взъерошенный и ловкий, поминутно оглядываясь на них — проверяя, все ли в порядке. Диане казалось, что бегут они не несколько часов, а несколько суток, она чувствовала, что тупеет от усталости.

Осинник опять сменился бором. Справа и слева, достаточно далеко, скрываясь между вековыми соснами, виднелись камышовые заросли, обозначавшие границы озер. Лес был сумрачен, встававшее солнце не освещало дорогу. Тут всегда был вечер, так плотно смыкались кроны высоко вверху. Под ногами колыхался толстый слой лежалой хвои. Звуки гасли.

— Уже близко, — сказал Марк оживившись. — Мы шли отсюда до дороги минут двадцать. Видишь?

Он указал рукой на рухнувшую от старости огромную сосну, лежавшую поодаль, слева от того места, где они шли.

— Лес скоро кончится.

— Лес скоро кончится! — подхватила Дашка, чуть осипшим голоском. — Мам, мы домой?

— Домой, — сказала Диана.

И в этот момент поняла, что в действительности не знает, что делать дальше. Куда идти? Пока речь шла о спасении жизни — все было понятно, а вот теперь…. Без денег, без документов, в мокрой, изорванной и грязной одежде. В милицию ход заказан. Стоит сунуться туда и Лукьяненко тут же возникнет рядом, как чертик из коробочки. А если вспомнить про трупы, которые остались в лесном доме, то дело совсем плохо. А куда идти? К ближайшему телефону? В любом сельсовете он есть. А кому звонить? Тоцкому? Калинину? Косте? Он, наверное, с ума сходит от волнения, там, в Берлине. Может быть, позвонить в СБУ? Кто знает, замешаны они или нет? Вчерашние приезжие здорово напоминали комитетчиков. Да и то, что рассказывал Арт.… К родителям? Она много бы отдала за то, чтобы оказаться рядом с ними. За всю жизнь не было случая, чтобы они не пришли на помощь, и не пожалели в нужный момент. Но ехать к ним — подставить их под удар. А какой удар может нанести Лукьяненко сотоварищи, она уже знала. Вывод напрашивался сам собой.

Идти не куда. Только Тоцкий и Калинин. Если, конечно, с ними все в порядке. Только они могут помочь.

Завидев редколесье, они ускорили шаг, стремясь поскорее вырваться на открытое место. И в этот момент услышали голоса.

Теперь они лежали на самом краю бора, спрятавшись за толстым обомшелым стволом сосны и, со страхом, слышали, как голоса, перекликаясь, становятся ближе и ближе.

Диана достала из рюкзачка пистолет — небольшой, похожий на игрушку. После недолгих поисков нашла затвор и, передернув его, увидела как патрон скользнул в ствол, на миг, показав тупоносую пулю.

Дашка принимала происходящее за какую-то игру, но вела себя тихо, видя, что мать не на шутку обеспокоена. Нельзя было сказать наверняка, кто приближался к ним со стороны опушки, но Диана не сомневалась, что Лукьяненко просчитал единственный возможный вариант, и перекрыл путь к спасению. Это его люди перекликались между деревьями, расположившись широкой дугой. Значит, придется продать жизнь подороже. Заряженный пистолет, запасная обойма, арбалет с четырьмя тяжелыми стрелами — не велик боезапас. Но просто так они ее не возьмут.

— Надо будет потрудиться, ребята, — подумала Диана с веселой злостью.

Страха почему-то не было. В конечностях появилась легкость, и чуть вспотели ладони. Адреналин искрящейся, пряной струёй хлынул в кровь, заставляя все чувства обостриться, а сердце биться быстрее. Она была готова к бою. Готова — вне зависимости от его возможного исхода.


По плохой дороге «вольво» Тоцкого с трудом поспевало за «джипом» охраны. Несколько раз машина терлась защитой картера о вывороченные куски асфальта, гулко ухала подвеска, принимая на себя удары, но Андрей держал расстояние в двадцать пять — тридцать метров от впереди идущего «крузера» и молился, чтобы очередная кромка ямы не разрубила резину напрочь. «Тойота» резко затормозила и начала принимать вправо, на узкую обочину, притираясь вплотную к деревьям. Тоцкий повторил маневр и остановился в метре от бампера, припорошенного серой, плотной пылью. Впереди, буквально в десяти — пятнадцати шагах, Тоцкий увидел «БМВ» Лукьяненко и серую «девятку» с банковскими номерами. Людей возле них не было.

— Дверями не хлопать! — приказал выскочивший из джипа Виталя. — Здесь они, голубчики. Андрей Викторович, ты здесь останешься или пушку тебе выдать? Стрелять-то умеешь?

— Умею, — отрезал Тоцкий. — На сборах учили.

— На сборах? — переспросил Виталя. — Рома, дробовик Андрею Викторовичу выдай. И объясни, ну, так — взлет-посадка.

Подбежавший Роман сунул Тоцкому в руки короткое черное ружье с пистолетной пластиковой ручкой вместо приклада и тяжелую картонную коробку с патронами.

— Патроны сюда. Это предохранитель. Это курок. Навел — стрельнул. В гильзах — картечь. Попадешь — слона свалишь. Крепче держи — отдача чокнуться!

Сам он держал в руках большой черный пистолет.

— Двигаться тихо, в пределах видимости, — скомандовал Виталий. — Ну, как твой Лукьяненко выглядит?

— Высокий, худой, чернявый.

— Ага, — весело отозвался Рома. — Зашибись приметы. Так полгорода перестрелять можно!

— Покажешь, — резюмировал Виталя. — Пошли, пацаны!

Судя по тому, как пружинисто и бесшумно соскользнули с дороги эти четверо, опыт у них был никак не гражданский. Только заплясали ветки придорожных кустов. Тоцкий, в сравнении с ними двигался, как кабан по кукурузному полю. Благо, продравшись сквозь кустарник, он стал менее шумным, и, старательно копируя движения людей МММа, чуть пригибаясь, бросился за ними в глубь редколесья. Он уже слышал впереди перекличку голосов. Лукьяненко и его люди, не опасаясь постороннего присутствия, перекрикивались, двигаясь цепью метрах в ста от них, в сторону темнеющего чуть дальше соснового леса.

Их было пятеро. Во всяком случае, Тоцкий рассмотрел пять силуэтов на фоне листвы. Виталий взмахом руки приказал рассыпаться и они, пригибаясь еще ниже, разошлись пошире, выходя в тыл идущим впереди «лукьяновцам». Все это напоминало Андрею игру в «зарницу» знакомую по поездкам в пионерский лагерь: синие против зеленых, деревянные автоматы, атаки в лесу и строевые песни. Почему—то вспомнилась несформировавшаяся окончательно, но достаточно привлекательная грудь юной комсомолки-санитарки с посконным именем Клава, которую он тискал, просунув перепачканную травой руку под её зеленую защитную рубашку, сидя в засаде. Но игры кончились много лет назад. В руках было короткое «штурмовое» ружье, пиджак оттягивала тяжеленная коробка с патронами, колотившая по бедру. И, не к месту вспомнившаяся Клава, уже, наверное, была женщиной средних лет, примерной матерью и женой. А, может быть, и нет.

— Неужели, — думал Тоцкий, стараясь не особо топотать, — в голову от страха всегда лезет какая-то чушь? Ты ведь боишься, друг мой Андрей, ты перепуган до смерти. Ты никогда не стрелял в людей. Более того, ты и в зверей и птиц никогда не стрелял. Только по мишеням на стрельбище, и то, черт знает когда. Трусишь. А ведь придется, старик, деваться не куда. Вспомни, что эта тварь сделала с Артуром. Помнишь?

При мысли об окровавленном обрубке, лежащем на кухне в доме Кости, сердце его ударило в ребра и пропустило такт. Тоцкий спотыкнулся, но удержал равновесие. Расстояние до Лукьяненко и его людей сократилось до полусотни метров.

И в этот момент впереди, сломанной веткой, щелкнул пистолетный выстрел.


Диана не долго колебалась, кого из преследователей выбрать себе для первого выстрела. Сухопарая фигура Лукьяненко маячила в середине короткой цепи, хорошо отличимая и по росту, и по уверенной походке. Волк, преследующий добычу. Они и были похожи на стаю, неторопливо приближающуюся к жертве. Впереди — вожак, остальные — по сторонам, чуть сзади. Лесок, по которому они шли, был уже залит ярким утренним солнцем, и игра светотеней мешала рассмотреть лица. В бор, где затаилась Диана с детьми, солнечный свет не попадал и в полдень, и это давало ей определенные преимущества.

Диана нашла рычажок предохранителя и аккуратно сдвинула его вниз. Пистолет был маленький и плотно лег в ладонь. Она положила вытянутую руку на рюкзак и подхватила кисть второй, свободной от оружия, рукой. Получилось удобно. Дашка заворочалась рядом. Толстый шершавый ствол сосны, старой, в несколько обхватов, полностью закрывал ее от посторонних взглядов. Боковым зрением Диана видела Марка, лежащего слева, за такой же сосной, с взведенным арбалетом наизготовку.

— Тише, доченька, — прошептала она. — Я тебя очень прошу, тише. Если будет страшно и громко, закрой ушки, зажмурься, но ни в коем случае, не вставай и не беги, пока я тебе не скажу. Хорошо, солнышко мое?

Дашка испуганно закивала. Нижняя губа у нее начала дрожать, как обычно, когда Диана ее за что-нибудь бранила. Первый признак близких слез.

— Мама тебя очень любит, зайчонок. Очень, очень.… И папа. И братик. Сейчас просто очень нужно, чтобы ты вела себя тихо и не мешала. Я тебя не ругаю, Дашенька. Я с тобой говорю, как с взрослой. Понимаешь?

Дашка опять покивала, с глазами полными слез. Диана торопливо поцеловала ее в спутанные пряди надо лбом, и перекатилась в прежнюю позицию.

Тридцать шагов. Бежать поздно, стрелять рано. Теперь она видела и черты лиц идущих. Она подняла пистолет, нашла точку равновесия и попыталась навести прицел на грудь Лукьяненко. Целится, снизу вверх, было неудобно, силуэт прыгал перед мушкой, то вправо, то влево. А ведь Лукьяненко просто шел, не уворачиваясь, и не переходил на бег.

Двадцать пять шагов. Диана совместила мушку с прорезью и силуэтом и потянула за спусковой крючок. Пистолет в ее руках дернулся. Выстрел получился совсем негромкий, но Диана заметила, что Дашка, на всякий случай, закрыла ладонями ушки. Она еще гадала, попала или не попала, все фигуры из поля зрения исчезли, когда из зарослей раздался громкий голос Лукьяненко.

— Браво, браво, Диана Сергеевна! Для новичка — совсем не плохо! Мазанули сантиметров на тридцать! Что ж ты, родная, в голову целишься? Ниже надо брать, и чуть левее.

— Спасибо, Олег Трофимович, — отозвалась она. — Учту.

— И никогда нельзя вступать в разговоры, — сказал Лукьяненко. — Так легко определить, где вы находитесь.

Над головой у Дианы «вжикнуло», по ушам хлестнуло выстрелом, более громким, чем ее. Над кустами поднялся легкий дымок. От этого «вжиканья», словно кто-то взмахнул лозиной над самой головой, захотелось вжаться в хвою и исчезнуть.

— Может быть, не будем устраивать цирк, а, Диана Сергеевна? Патронов у тебя — кот наплакал, нас здесь много, все вооружены. Сдавайся, родная, а то не пожалеем. Я тебе обещаю быструю и безболезненную смерть. И детям тоже. Ты уж извини, но никак мне нельзя вас живыми отпускать.

Диана выглянула из-за дерева, и выстрелила на голос, целясь на уровне коленей.

— Понятно. Это ответ?

Диана услышала шорох, а потом тренькнул арбалет Марка и кто-то в кустах заорал диким голосом.

Дашка заплакала, тихонько, в кулачки.

Диана опустила ствол ниже и выстрелила дважды — справа и слева от места, где слышала голос Лукьяненко.

— Ой, бля.… Ой, бля! — запричитал кто-то в кустах. — Ой, нога, нога…

Слева заскрипела взводимая тетива.

— Совсем нехорошо, Диана Сергеевна, — теперь Лукьяненко находился правее, выбирая себе точку для стрельбы. — Что ж вы, со своим пащенком, моих сотрудников калечите? Вадиму Анатольевичу ногу прострелили железякой. Это Марк Константинович балуется? Весь, падло, в папочку! В покойного.

Сердце у Дианы замерло. Воздух окаменел в легких, словно от давешнего удара в живот. Она попыталась выдохнуть, но только захрипела.

— А ты не знала, родная? Еще вчера, вечерком, хлопнули папочку, в ресторации. Так что — скорблю вместе с вами, по-семейному.

— Мамочка, не верь! — закричал Марик каким-то чужим, хриплым голосом. — Не верь ему, он врет!

Воздух со свистом ворвался в ее легкие. Дашка зарыдала в голос. Загрохотали выстрелы и в дерево, за которым прятался сын, застучали пули. Она выпустила остаток обоймы по кустам, не целясь. Затвор клацнул и замер в заднем положении, обнажив, курящийся дымком, стальной ствол.

Диана, судорожно двигаясь, нащупала новую обойму в кармашке рюкзачка. Кусты впереди и справа зашевелились — Лукьяненко встал в полный рост. В руках у него был пистолет. Она попыталась перезарядить оружие. Кнопка нашлась и, отстрелянный картридж выскользнул из рукояти, но, вставляя в пистолет новую обойму, она уже понимала, что не успевает. Лукьяненко быстро шел к ней, держа руку с оружием вдоль туловища, сосредоточенный, с застывшей на губах улыбкой, нелепо выглядящий среди леса в своем сером костюме и черных кожаных туфлях.

Опять выстрелил арбалет Марка и, судя по «мясному» звуку, стрела вновь нашла цель. Выстрелы слились в канонаду. Кто-то застонал, шумно обрушившись в кусты. Пятнадцать шагов. За спиной Лукьяненко кусты заходили ходуном. Диана, наконец-то, дослала в рукоять обойму, но затвор не становился на место, и ее пальцы дергали за все рычажки и переключатели на корпусе пистолета. А Лукьяненко, не замедляя шага, начал поднимать руку с оружием — он уже видел ее, и заулыбался, предвкушая неизбежный исход.

И тут, за его спиной, появился Тоцкий, растрепанный, грязный, с белым чужим лицом, на котором маской застыла гримаса ярости. В руках у него было короткое черное ружье, направленное в спину Лукьяненко. Ствол пистолета уже почти смотрел на нее. Затвор ее хлопушки, наконец-то, со щелканьем, скользнул вперед, досылая патрон в ствол. Из ружья Тоцкого брызнул огонь, и голова Лукьяненко взорвалась, как упавший с высоты на асфальт арбуз, но его пистолет все же успел плюнуть дымом и выбросить из чрева тупоносую пулю.

Вылетев из ствола со скоростью более трехсот метров в секунду, омедненный кусок свинца прошил спину Дианы Красновой чуть ниже ребер, вылетел, окруженный мельчайшими кровавыми капельками, через стенку брюшины и, с глухим стуком ушел в хвойный покров возле ее правого колена. Звуки замерли.

Зажав руками онемевший живот, она завалилась на бок, еще успев почувствовать щекой, уколы подопревших сосновых игл.


Наивно полагать, что массовые аресты — это просто печальный факт из нашей многострадальной, неоднократно переписанной истории. На самом деле — это не так. Масштабность акции — достаточно грозное оружие, чтобы до срока прятать его в пыльный чулан.

К сожалению карательных органов, иногда, по ошибке, называемых органами правопорядка, аресты в ночное время производить запрещено. Часть устрашающего эффекта, таким образом, теряется, но, что поделаешь, подпортили его сталинские соколы своими неограниченными полномочиями.

Массовые аресты ключевых фигур «СВ банка» и руководства связанных с ним структур, начались в шесть часов утра. Еще до рассвета к зданию Шестого управления начали подтягиваться сотрудники. «Банковский» отдел, курировавший разработку, был слишком малочислен, для того, чтобы осуществить задуманное, и, в помощь коллегам, были брошены все людские резервы. Свое место в группах занимали оперуполномоченные из «бандитского» отдела, отдела «контрабанды» и даже безусые стажеры, не определившиеся с дальнейшей стезей. Прибыли и представители «старшего брата» — хотя совместно работать конторы не любили, но ради большого дела надо было потерпеть. Подъехал доблестный «Беркут», бряцая оружием. Брать собирались коммерсантов, но чем черт не шутит? Тем более, что силовая поддержка, которой попинать кого-нибудь ногами — просто хлебом не корми, еще никому не повредила, а вот добиться сговорчивости — помогала неоднократно, чего греха таить.

Высокое начальство еще раз проинструктировало группы, составленные из людей неслучайных и случайных, самой сути происходящего непонимающих. Ордера на обыски и задержания, со всеми необходимыми печатями и подписями, были розданы. Протоколы обысков легли в тонкие папочки из кожзаменителя, которые выдают принадлежность носителя таковой к органам, надежнее, чем парадный мундир со знаками отличия.

Невод был готов к забросу, и ячейка была мелкой.

Многие, из сладко спящих в этот предрассветный час прокуроров, были бы искренне удивлены тому, кого нынче будут арестовывать по подписанным ими заранее бланкам, в нарушение предварительных договоренностей. Искренне удивлены и несказанно озабочены. Не тем, конечно, что поставили свою подпись на пустые бланки ордеров, по которым сейчас их коллеги придут к достаточно влиятельным людям — не в первый и не в последний раз делалось так. А сколько раз подмахивали бумаги не глядя — и не сосчитать. Озабочены они будут тем и только тем, что происходящее было необъяснимо с точки зрения деловой логики. Резать кур несущих золотые яйца. Кто ж такое делает в трезвом уме и твердой памяти?

Но прокурорские крепко спали в своих постелях и ввиду этого за законностью уследить не могли. В конце концов, от момента задержания до момента перехода в положение арестованного, у подозреваемых будет целых трое суток. Закон не спешит, он разберется. Потом. Если захочет. И, желательно, за деньги.

С первыми лучами солнца машины начали разъезжаться по городу. В десятках квартир и домов раздались звонки. Лязгали цепочки, гремели щеколды, щелкали стальные ригели. Вовнутрь жилищ входили доброжелательные и недоброжелательные соседи, мгновенно ставшие понятыми.

Контролирующая телефонные линии и сотовые каналы «семёрка» аж зашлась в радости — терминалы не успевали фиксировать все звонки, наполнившие эфир. Звонили напарникам, адвокатам, друзьям, знакомым из органов, мамам и папам, любовницам, женам и мужьям. Волна звонков, набирая силу, хлынула в сеть, наполняя городские линии и выплескиваясь на межгород и «международку».

Забытый всеми «ОМОН» грустно дремал в автобусе, так и не дождавшись враждебных акций и очагов сопротивления.

Летели из шкафов на пол вещи и белье, вытряхивались коробки с обувью, простукивались стены и полы. Из ящиков письменных столов и портфелей вытряхивалось содержимое и без описи сваливалось в полиэтиленовые пакеты. Изымалось до выяснения обстоятельств охотничье и газовое оружие, мобильные телефоны, паспорта, права, перетряхивались семейные фотоальбомы, книги. Все это создавало такой беспорядок и так действовало на психику людей, что если даже во время обыска и пропадало что-нибудь ценное, то иска никто не предъявлял — себе дороже. Дома тех, кто проходил по делу, как свидетели — ждала та же печальная участь. Искали, как всегда, деньги и документы. Логика была проста — если будет найдено что-то, что может вызвать интерес у дознавателей — ты уже не свидетель, а подозреваемый, а, значит, и обыск оправдан. Принципу «потом разберемся» и «все равно не накажут» следовали неукоснительно.

В течение трех часов, до девяти утра, в «шестое» управление и в здание СБУ было доставлено более 120 человек, имеющих то или иное отношение к деятельности банка. Особые бригады, сопровождаемые группами силовой поддержки, вошли в здание головного офиса банка и в помещения нескольких крупных отделений, как в Днепропетровске, так и в других городах. Работа структуры была полностью блокирована, хранилища опечатаны, началась выемка документов.

На сотовые телефоны Краснова, Тоцкого, Гельфера поступило, в общей сложности, двести семьдесят три звонка в течение двух часов, что было скрупулезно подсчитано спецами из «семерки», но ни на один звонок абоненты не ответили. Дома их тоже не было, и по городу был объявлен план «Трал» для их обнаружения и задержания. Фотографии исчезнувших подозреваемых и членов их семей, имевшиеся в наличии, и их установочные данные, ушли по специальным каналам СБУ на границы страны, с короткой пометкой — в розыск.

Задержанных было настолько много, что места для допросов не хватало на всех пяти этажах бывшего общежития. В некоторых кабинетах вели насколько «бесед» одновременно, что категорически запрещалось. Ожидающих своей очереди, перепуганных и растерянных людей, мужчин и женщин, сгоняли в освобожденные, для такой надобности, комнаты человек по десять. Это тоже было недопустимо — шел свободный обмен информацией, общение, а, значит, исчезали страх и неуверенность. Даже в туалет люди ходили свободно, что уж, вообще, было вопиющим отступлением от правил. Почти балаганом. Человек, попавший в такую ситуацию, должен быть под давлением постоянно, особенно, когда хочет справить естественную надобность. Но людей не хватало, и народ прогуливался по коридорам, как на пленэре, раскланиваясь и смущенно улыбаясь.

Несколько особо важных персон, правда, попали в оборот по-настоящему. Ими занимались, как положено, с расчетом дожать с течение трех последующих суток. При таком стечении публики бить подозреваемых было нельзя, это оставляли на вечер, когда обстановка станет более интимной, располагающей.

Попавшие к «смежникам», находились в более стесненных условиях, но таких было немного.

К одиннадцати часам город уже гудел слухами. Были, правда, в происходящем некоторые странности, но обратить на них внимание мог только очень осведомленный и очень заинтересованный в объективном анализе человек. Например, было совершенно непонятно, почему некоторые утренние газеты, в том числе — столичные, вышли со статьями, рассказывающие о начале крупных неприятностей у «СВ Банка», с намеками на криминальное происхождение денег? Ведь хорошо известно, что публикации готовятся еще вечером, когда номер подписывается в печать. Почему, несмотря на продуманность операции, ни одна из оперативных групп не была отправлена в загородный дом Краснова? Откуда начали свое хождение слухи о смерти управляющего «СВ банка» и исчезновении руководства высшего эшелона? Ответить на эти вопросы было трудно, почти невозможно, но, главное, что никто и не пытался это сделать.

Государственная карательная машина начала свою работу, перемалывая в порох еще вчера могучий и жизнеспособный организм.


Где-то плакал ребенок. Невообразимо далеко. В темноте. Может быть в небе, а, может быть, за множеством закрытых дверей. На пределе слышимости. И что-то гудело. Или жужжало. Как шмель. Большой толстый шмель ядовитой раскраски, пушистый и неуклюжий. Теплый. И в детском плаче что-то знакомое. Неужели плачет Даша? Марк уже большой, он не может так плакать. Двери мешают. Двери. И почему темно? В спальне никогда не бывает так темно. У них, с Костей, нет тяжелых штор на окнах, и в комнату всегда проникает хоть чуть-чуть света. Странно.

Она приоткрыла глаза и не сразу поняла, что за зеленая плотная масса колышется над головой. И почему она лежит на чем-то колючем. Вот только Дашка действительно плакала где-то за спиной, горько и безостановочно.

— Это деревья над головой, — подумала Диана. — Мы в лесу. Была перестрелка. Кажется, в меня попали.

В место крон сосен перед глазами возникло незнакомое мужское лицо. Совершенно незнакомое. Мужчина открыл рот и зажужжал. Диана улыбнулась. Это было удивительно весело. Люди ведь не жужжат? Жужжание стала еще ниже, Диана начала различать отдельные слова, но не могла понять их смысл. Вместо незнакомого лица возникла голова Марика. И он сказал:

— Мама!

Она попыталась ответить, но губы не слушались.

Потом вступил незнакомый голос:

— Посмотри в рюкзачке. Любые тряпки подойдут.

— Мамочка, — опять позвал Марк.

Голос Тоцкого.

— Рана тяжелая?

Опять низкий незнакомый бас.

— Да хер его знает, Андрей Викторович! Я тебе, что — Амосов? Навылет — уже хорошо. И артерию вроде не зацепило. Кровит несильно. На сантиметр вправо и все — пишите письма. Нашел? Давай. Только аккуратно.

Диана почувствовала, что чьи-то руки ее приподнимают, и бок охватило что-то теплое.

— Вот так, — сказал бас, — ну, счастлив наш Бог. Ишь, как высверлило? Это потому, что близко. Как дрелью. Не плачь, дочка, иди поближе. Жива мама, на твоей свадьбе еще гулять будет. Иди, иди, не бойся.

В поле зрения появилась Дашка — зареванная, с оцарапанной щекой. Замурзанная, как чертенок. Диана попробовала повернуть голову в ее сторону и, к своему удивлению, смогла.

Рядом с Дашкой возник Марк, а, сразу за ним — Тоцкий, перепуганный, уже без той, страшной гримасы на лице, похожий не на хищную птицу, а на воробья после дождя. Он был, почему-то, при галстуке, который сбился на бок, и в пиджаке, порванном в нескольких местах, перепачканном зеленью и бурыми пятнами.

— Диана, ты меня слышишь?

— Костя? — Сказала она и сама не узнала свой хриплый, слабый голос.

— Он жив, не бойся. Я говорил с ним сегодня ночью, когда ехал искать тебя. Сейчас он едет к месту, где мы договорились встретиться. Он будет вас ждать.

— Спасибо.

— Да, ничего. Порядок. Чуть бы раньше. Я себе простить не могу.

— Ну-ка, дайте глянуть, — загудел бас рядом. — Простите, мадам…

Это был тот крупный парень, незнакомый Диане. Он опустился на корточки с другой стороны, коснулся ее бока, и острая боль кольнула Диану в живот и спину Диану так, что она вскрикнула.

— Тише, тише… — попросил бас, будто бы уговаривал капризного ребенка. — Я аккуратненько. Тихонечко. Только посмотрю. Ну, вот и хорошо.

— Что там, Виталий? — спросил Тоцкий.

— Спирту бы, — сказал бас с сожалением. — Промыть да продезинфицировать. Вроде не льет. А видно плохо. Не водой же тереть?

Он поправил повязку, встал и сказал, обращаясь к Тоцкому:

— Отойдем. А ты, красавица, пожалуйста, полежи. Кровотечения почти нет. В рубашке родилась.

Он встал, и тяжелой, медвежьей походкой борца, пошел к кустарнику, возле которого лежал труп Лукьяненко. Тоцкому было неуютно от одной мысли, что надо приближаться к человеку, которого он застрелил четверть часа назад, но делать было нечего, и он пошел следом.

Виталий остановился в нескольких шагах от тела, и, вытащив из кармана пачку «Кемэла», закурил.

— Мне дай, — попросил Андрей, стараясь не смотреть на мертвеца.

Лукьяненко лежал навзничь. Его оттащили чуть в сторону, от места падения и на толстом хвойном ковре образовались борозды, забрызганные красным и желейным серым. В них уже суетились огромные рыжие муравьи.

— Не кури, — посоветовал Виталя, — опять стошнит. Ты ж его, браток, живым брать хотел?

— Не вышло, — сказал Тоцкий. — Не было у меня времени целиться.

— Не было, говоришь, времени? — переспросил Виталий. — А попал аккурат куда надо. Не попал бы ты, попал бы он. Так что ты, браток, особо не переживай. Повезло тебе и ей с детками. А ему, с его орлами, не подфартило. Не его сегодня день. Твой.

Он затянулся глубоко, и выпустил вверх струю сизого дыма.

— Значит так, я надеюсь, что внутри у нее кровотечения нет. Но я не врач. До точки рандеву нам переть больше шестисот верст. Даже если я ее на перину положу — растрясем, как пить дать. Дырка в животе — не дырка в ухе. Понимаешь?

Тоцкий кивнул.

— Ей врач нужен. Есть надежный врач?

Андрей задумался.

— Наверное. Только, Виталий, как вас по отчеству…

— Давай без отчества, — улыбнулся Виталий, чуть кривовато. — Отвык я, да и мы теперь почти, как братья. Общая кровь, — он кивнул на труп за спиной, — знаешь ли, роднит. А мы с тобой, браток, сегодня намолотили…

Из глубины леса выскочил Роман и, найдя Виталия глазами, подбежал к ним. Физиономия его, здорово расцарапанная ветками, была довольной.

— Есть, командир, порядочек, — начал он, приближаясь. — Тут рядом озеро. Берега заболочены, и топь подходящая есть. Метров шестьдесят, не больше. Тащить?

— Тащить, — подтвердил Виталя, — карманы проверьте, на предмет документов. И вперед, за орденами. Постарайтесь не сильно пачкаться. Нам еще неизвестно сколько по стране болтаться.

— Обижаешь, Виталя, — огорчился Роман и отошел в сторону, к ожидавшим его напарникам.

— Времени у нас нет, — сказал Виталий. — Ребята приберут и надо трогать. А ехать нам, если честно, некуда. Ее, вообще, по уму, без врача трогать нельзя, не то, что шесть сотен верст в джипе телепать. Не довезем, ежели чего внутри не так. Что скажешь?

— Друг врач у меня есть. Помочь — поможет. Костя будет ждать. Въедем в зону покрытия — я ему позвоню.

— Ну, и дальше? Что твой шеф? Хоттабыч? У него ковер-самолет есть?

Тоцкий поднял голову. И даже улыбнулся.

— А ты, все-таки, молоток, Виталий. Есть тут, неподалеку, один аэропорт, в Каменке, почти частный. Самолеты спортивные, вертолет, «кукурузники». Не ковер-самолет, конечно, но на такой случай, сойдет.

Виталий вздохнул.

— Я смотрю, у тебя точно башню сорвало. Угона нам только не хватало.

— Командир, — позвал его Рома. Он подошел, держа в руках пачку документов убитых. — Ты поглядел бы…

Паспортов, как отметил Тоцкий, среди документов не было. Удостоверения, водительские права, несколько коленкоровых книжечек, аккуратно запакованных в целлофан.

Виталий быстро проглядел всю пачку и посмотрел на Тоцкого совсем невесело.

— Угон нам уже ничего не прибавит. Все и так — по максимуму. Трое ментов, двое «смежников». Высшая мера уже есть. Чего стал? — спросил он у Ромы. — Будем, что ли, хоронить с почестями? Они женщину с детьми зарыть собирались, не забыл еще? Если они «правильные », то я балерина! Этого, — он ткнул пальцем в Лукьяненко, — обыщи, и, давайте, по-быстрому. Машины — туда же.

Он опять обернулся к Тоцкому.

— Аэропорт далеко?

— Не так, чтобы очень.

— Дорогу знаешь?

— Найду.

— Грузим ее с детьми — и вперед. На жезлы и прочую фигню — не останавливаемся. У Михалыча номера позволяют. Ты со мной — в джип. Мои ребята на твоей тачке.

Тоцкий кивнул.

— Как войдем в зону, я вызвоню Виктора.

— Врача, что ли?

— Да, пусть едет в Каменку. Он там будет раньше, чем мы. Только бы был на связи.

— Ты помолись, чтобы пилот был на месте. Я «вертушку» не вожу.

— Слишком много «если», — сказал Тоцкий.

— Это точно, — согласился Виталий. — Я, браток, на трех войнах был. На первой, когда ты еще, наверное, в школу ходил. Так я тебе вот что скажу…

Он щелкнул зажигалкой и протянул пачку Андрею.

— Вся наша жизнь — одно большое «если». И очень херово, когда это «если» кончается.

Он дождался, пока Тоцкий закурит.

— Побудь пока с ними, — он кивнул в сторону Дианы и детей. — Я ребятам помогу прибрать. А малый-то каков, а? Двоих подранил. Просто — Виннету.

Тоцкий подошел к Диане и сел на землю рядом с ней. Она была мертвенно бледной, но попыталась улыбнуться. Дашка держала ее за перепачканную кровью руку — глаза на мокром месте, губы дрожат. Марк держался лучше, но тоже подозрительно быстро отводил взгляд, стараясь не показывать покрасневшие веки.

— За что? — подумал Тоцкий. — Им-то это — за что? Это же не их игра. Есть же, в конце концов, даже у конченых отморозков правило, женщин и детей — не трогать. Или правил, вообще, уже нет? Здоровые мужики, с пистолетами, гонят по лесу женщину, с двумя детьми, как загонщики — кабана. Как кричала эта сволочь? Не входит в планы оставлять в живых? И это — не уголовники. Государственные люди. При погонах и «ксивах». Неужели Марусич прав?

Если так, то погоня еще и не началась. Мы просто чуть-чуть выбили их из графика.


Заместитель начальника «шестого» управления Григорий Иванович Кондратюк не был плохим человеком. Хорошим человеком он тоже не был. Ему, вообще, трудно было дать определение. Он был богатым человеком и искренне полагал, и был недалек от истины, что для богатых людей существуют свои критерии порядочности, доброты и человеколюбия, не применимые к простым смертным.

К своим сорока годам, Григорий Иванович подошел в превосходной материальной и неплохой физической форме, сохраняя поджарую фигуру, которую слегка портили чуть нависающие бока, впрочем, легко скрываемые хорошо скроенными костюмами или свободной спортивной одеждой. Тяжелый, квадратный подбородок с модной ямочкой посередине, глубоко посаженные глаза под густыми, привычно сведенными к переносице, бровями, гладкая кожа щек, под восточными, выдающимися скулами, седоватые волосы, поредевшие, конечно, но не очень сильно, зачесанные назад… Облик соответствовал, скорее, преуспевающему бизнесмену, чем работнику органов правопорядка с почти двадцатилетним стажем службы. Но, впечатление от значительности лица, портил тонкий, маленький, будто бы одолженный по случаю и приклеенный впопыхах, тонкий нос и выражение серых, с рыжими точечками на радужке, глаз, безошибочно выдававшее в их хозяине милиционера.

В милицию юный Гриша Кондратюк пошел осознанно, сразу после института, учеба в котором не приносила ему никакого удовольствия — он уже тогда сообразил, что ничего хорошего от распределения в проектный институт или на завод ему не светит. Сто двадцать рублей оклада молодого специалиста, жизнь от зарплаты до зарплаты и прочие скромные радости инженерного бытия его не прельщали. На это он насмотрелся в собственной семье — и отец, и мать тянули лямку проектантов, радуясь квартальным премиям и прогрессивкам, как крестьяне вовремя выпавшему дождю. То ли дело — служба в органах. Нет, Гриша вовсе не собирался работать в уголовном розыске, и, не дай Бог, ловить убийц и насильников или грабителей, рискуя своей молодой жизнью почем зря, за нищенскую зарплату. Нет, нет и еще раз нет!

Глядя на своего родного дядю, проживающего, и неплохо проживающего, в славном городе Ленинграде, и занимающего скромную должность начальника районного отдела ОБХСС, Григорий Иванович знал, чего ему хочется. Приезжавший в гости родственник, был вальяжен, богат и производил впечатление невероятно довольного жизнью человека. А как он был одет! Юный Гриша, считавший вершиной счастья носить болгарские джинсы фирмы «Рила» и польские джинсовые костюмы, которые с настоящими джинсовыми вещами роднило только название, с восхищением рассматривал дядину одежду, шикарные костюмы — настоящую диковинку для середины семидесятых, фирменные «Левис», итальянские туфли на каблуке. Дядя был малоросл — от чего страдал, лысоват — что скрывал, зачесывая боковую прядь на лысину, но, несомненно, элегантен. И подарки племяннику он привозил не скупясь — от щедрого сердца.

В свои тридцать пять, дядя Тима был подполковником, обеспеченным человеком со всей атрибутикой — машина, дача на берегу Финского залива, квартира на Васильевском, поездки за рубеж по линии «Интуриста», в общем, полной противоположностью своему брату. Оба брата были людьми пьющими, не запойно, но вполне основательно, но даже пьянели по-разному. Иван Васильевич выпивши, становился слезлив и жаловался на жизнь, а Тимофей Васильевич, опьянев, куражился, и был злобен, но весел. От дяди и отца Григорий Иванович унаследовал любовь к выпивке, невосприимчивую к алкоголю печень и злобность в состоянии «навеселе».

Так что, получив на руки синюю книжечку диплома, заместитель командира институтского оперативного отряда, комсомольский активист Гриша Кондратюк, подал заявление в милицию. Дядя, по своим каналам, поговорил с кем надо, благо, Советский Союз еще не собирался почить в бозе, до этого момента оставалось еще восемь долгих лет, и Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности принял юное дарование в свои объятия.

Ленинград, конечно, не Москва, но по тем временам, почти столица, и родственник в метрополии весьма способствовал карьерному росту. Тем более, что Тимофей Васильевич и сам на месте не стоял, заняв место в городском управлении. Гриша был в доме дяди частым гостем — авиабилет в город Революции стоил чуть больше тридцати рублей, самолеты летали регулярно — спасибо Советской власти. Летал в Питер Григорий Иванович не за тем, чтобы «похлебосольничать» да выпить дорогого коньяку в дядиной пятикомнатной квартирке, с картинами русских мастеров на стенах и щитовым паркетом невообразимой красоты. Не для того, чтобы с теткой, дочкой генерала КГБ в отставке, прошвырнуться по закромам «Гостиного двора» и базам Потребсоюза, или откушать, в закрытом для несведущего народа, ресторане «Садко». Ну и, конечно, не для того, чтобы сходить в «Маринку» или в БДТ. Балет Григорий Иванович не любил, театр не понимал, а из книг любил романы Дюма, детективы старых советских авторов и Юлиана Семенова. Из всех искусств, вслед за вождем мирового пролетариата, любил наиглавнейшее — кино, а остальные изыски — считал неизбежным злом.

Тесть дяди Тимы, съевший себе зубы на борьбе с диссидентами еще в шестидесятые (до того с ними не боролись, а просто расстреливали) дальнего родственника за это возлюбил особо, и, одобрительно похлопывая по плечу, цедил хрипло, через прокуренные желтые зубы: «Молодец, Гришка! Наш человек!».

Приезжал Григорий Иванович для того, чтобы набраться опыта. Чтобы понять, как эту самую социалистическую собственность расхищать, как сделать так, чтобы ее без твоего участия не расхитили другие и как правильно реализовывать и перераспределять уже расхищенное.

Дядя, и его самоотверженный труд на благо Родины и себя, любимого, был бесценным кладезем опыта. Сам Григорий Иванович в ту далекую, наивную эпоху, даже и предположить не мог, насколько эти знания пригодятся ему после падения империи. Да и кто мог предположить, что родной город, в котором Григорий Иванович родился и вырос, из «режимного», закрытого для посещений, станет открытым, торговым мегаполисом. А, значит, слово «контрабанда», знакомое только по морским портам, которых всего ничего, международным аэропортам, которых раз-два — и обчелся, и зарубежным кинофильмам — станет явью и на берегах Днепра.

Бизнес Тимофея Васильевича, хотя тогда это слово так свободно не употреблялось (только с толикой презрения или негодования), был сложен, многогранен и многолик. В нем были разные составляющие — и рейды по подсобкам, и тайные цеха, производившие, кустарно, дефицитные товары, (саржевые брюки ужасающего вида, пластиковые кульки с неузнаваемыми физиономиями популярных эстрадных актеров и зарубежных групп и певцов, туфли из «левой» кожи, костюмы, рубашки, трусы и носки, свитера — а что в СССР не было дефицитом?). Рынки, стройки, магазины — везде, где была социалистическая собственность, там находил свою «копеечку» бравый борец с ее расхищением — дань платилась исправно, и горе тому, кто пытался этого избежать. Это была многоуровневая, сложная система перераспределения денежных средств, система, построенная на лестнице распределения товаров, а еще точнее, параллельно ей. И кормила она множество народа — и нечистых на руку дельцов, и тех, кто должен был этих дельцов ловить — кормила досыта, поила допьяна и одевала с любовью.

Но настоящим алмазом в короне Тимофея Васильевича была контрабанда. Ленинград — город портовой, моряки — народ ушлый. Грузов приходит — великое множество, и уходит, кстати, тоже. Для человека сообразительного, облеченного властью, имеющего друзей и знакомых в таможенном комитете и КГБ, наладить встречные потоки не составляло особого труда. Завоз и вывоз обеспечивали одни, реализацию — другие, прикрытие — третьи, секретность — все вместе.

Это было любимое, пусть и не самое прибыльное дело Тимофея Васильевича. Оно было опаснее, чем все гешефты вместе взятые, но увлекался он им более всего. Оно наполняло его дом невероятными, по тем временам, новинками электроники, экзотическими предметами интерьера и, что главное, давала ему ощущение причастности к той жизни, которая протекала за границами «великого и неделимого», реального прикосновения к которой он был лишен навсегда, как тогда казалось. Зарубежные поездки были лишь аперитивом, а вот отведать само блюдо, увы, Тимофей Васильевич не мог.

Григорий Иванович быстро и успешно продвигался вверх по служебной лестнице. Этот взлет был кратковременно приостановлен во время недолгого царствования Андропова. Какой-то клеветник «сдал» Тимофея Васильевича, ему даже было заявлено служебное несоответствие. В воздухе запахло жареным, и срок с конфискацией замаячил настолько реально и близко, что впору было начать собирать «тревожный чемоданчик».

Друзей, почему-то, поубавилось, даже те, кто остался «близкими», при встрече отводили глаза, сетовали на то, что ничего сделать нельзя и готовились попрощаться с другом надолго. Но племянник, оставался верен своей любви к дяде, даже в годину опалы. Надо сказать, что, на самом деле, Григорий Иванович сделался чрезвычайно осторожен, но дяде об этом было знать вовсе не обязательно. Но, к счастью Тимофея Васильевича и его семьи, генсек преставился, дело моментально рассыпалось, «пострадавшего» восстановили на работе, правда, не на прежнем месте, оно было благополучно занято, а повыше, что никого не огорчило.

И все пошло своим чередом. К началу Великого Разлома, Григорий Иванович Кондратюк был уже майором, начальником райотдела ОБХСС и очень состоятельным человеком. Но в 1991 произошла еще одна очень знаменательная вещь — вместе с развитым социализмом бесследно исчезла и социалистическая собственность.

Это же нонсенс — борцы с ее расхищением остались, а, собственно, предмета, который надо было охранять — не стало. Нелюбимые всей милицейской когортой «бэхи», как называли, без особой симпатии, работников ОБХСС остались без работы? Но растерянность была недолгой.

Да, исчезла система распределителей. Да, наступило время того, что почему-то назвали «разгулом» демократии и свободы. Но, государство-то, осталось? И, пусть предпринимательство перестали называть спекуляцией и награждать за нее солидным сроком по статье УК, но разве умным людям, стоящим у власти, было непонятно, что карательный орган просто необходим?

И, если быть честным, он действительно был необходим — мутная волна мошенничества, «кидалова», финансового бандитизма захлестнула страну. В качестве противодействия криминалитету создавались структуры с новыми аббревиатурами — ОБЭП, ОБНОН, УБОБ, ОМОН. Вернее, они задумывались, как противодействие криминалу. А получилось, как всегда — они с ним слились.

От этого слияния выиграли все, кроме обывателя и тех, кто пытался заниматься бизнесом не «по понятиям». Бывший ОБХСС, ставший ОБЭПОМ в составе «шестого» управления, которое задумывалось создателями, как карающий меч в руках правосудия, «крышевал» экономических преступников, банковский отдел — покрывал преступления в банковском секторе, ОБНОН — взаимовыгодно сотрудничал с отечественной наркомафией. Только «бандитский» отдел, как всегда безденежный и «голимый» гонялся за шушерой, рискуя схлопотать пулю от «отморозков», коих развелось без числа.

Уважаемый человек, Григорий Кондратюк, в «шестом» управлении занимал пост заместителя начальника и, именно тут, начался его настоящий взлет. Дядя, к тому времени, персональный пенсионер МВД СССР и совладелец нескольких совместных предприятий, акционер двух банков и, даже, одной, известной на весь бывший Союз, гостиницы, мог бы гордиться племянником. Зерно упало на благодатную почву и дало превосходный побег.

Бизнес Григория Ивановича тоже был многолик, многогранен и прибылен, несмотря на отсутствие социалистической собственности. Ее место благополучно заняла собственность капиталистическая. Государственная собственность тоже, несмотря на название, приносила доходы вполне конкретным людям. Так что поле деятельности было необъятным. И особое место в душе Григория Ивановича, наверное, в силу генетической предрасположенности, занимала контрабанда.

В сравнении с бывшей империей, независимая новообразованная Украина была открыта для торговли и связанных с ней легальных и нелегальных операций, как пьяная маркитантка родному полку. Во всех смыслах. Каждый город, с помощью коммерческих структур, организовывал свое снабжение самостоятельно. Все — одежда, лекарства, продукты питания, спиртное, сигареты, электроника, что раньше завозилось централизованно, через считанные порты, аэропорты, железнодорожные терминалы, теперь поступало непосредственно в пункт назначения. В адрес частных лиц, компаний, торговых групп, которые росли, как грибы после дождя. Здесь же, на месте, грузы проходили таможенную очистку, за них платилась пошлина, налоги и прочие обязательные отчисления государству. Так как государство, что объективно, меры во взимании «доли» с торгового люда никогда не знало, то не было в стране негоцианта, который не пытался бы эту долю максимально сократить. А, лучше всего, вообще, превратить в фикцию. А превращение доли государства в фикцию в этом случае — называется хорошо известным словом — контрабанда. Есть, правда, контрабанда, в которой государство, в лице своих слуг, имеет свою часть прибыли. Именно для этого создаются разного рода привилегии — фонды, объединения, союзы, имеющие льготы. Заплати небольшую часть «прикрытию» с официальными льготами, и вези себе спокойно. Такая, легализованная, контрабанда Кондратюка не интересовала. За ней стояли силы, перед которыми он даже во сне вытягивался по стойке «смирно», а вот другая, по-настоящему «черная» — тут совсем другое дело. Тут была настоящая нажива. Тут Григорий Иванович был беспощаден к нарушителям закона. Товар конфисковывался и уходил «налево», по наработанным за годы каналам. Причем, нарушитель, у которого груз был отобран, и пискнуть супротив боялся, чтобы не схлопотать срок. И на «крючке» оставался, по причине чего или регулярно платил Кондратюку «отпускные», или, что чаще, приглашал его в «долю». В этом случае, в дальнейшем, все протекало без осложнений и «счастливчику» оставалось только решать вопросы с таможней, возможностей, к чему, была масса.

Еще одним источником вдохновения, радости и денег для Григория Ивановича была «обналичка», тут он, можно сказать, был коллегой Тоцкого. Только, в отличие от Тоцкого, для того, чтобы наладить этот бизнес, Григорию Ивановичу не надо было ничего организовывать. Достаточно было кое-чего не замечать, кое-что «спускать на тормозах», кое о чем — заранее предупреждать. Для отчетности и победных реляций — раз в пару месяцев «разрывать в клочья» независимые, то есть не платящие ему законную часть, команды «обнальщиков», возникающие ежедневно и рвущиеся в этот опасный бизнес, как мотыльки на огонь.

Для обнаружения фирм-однодневок, на самом деле, не надо быть Пинкертоном, достаточно одного взгляда на банковскую распечатку (а доступ «шестерки» к подобного рода документам был обеспечен законодательно), чтобы по обороту вычислить «бабочек». Дальше — поднять назначение платежей и, фактически, завтра можно брать всех «теплыми», вычислив только адрес, по которому производится раздача денежных средств.

Но, говоря словами классика, «если звезды зажигают, то это кому-нибудь нужно». Борьба ОБЭПА и «банковского» отдела с «обналом» носила затяжной, позиционный характер. Обе стороны, сидя в окопах, занимались своим делом, изредка имитируя боевые действия. И получая обоюдную выгоду. Те, кто не работал под «шестеркой», или не работал на тех, кто был недосягаем для рук правосудия — или садился за решетку на долго, или платил такие «отступные», что их сумма называлась почтительным шепотом. Только «подшефные» фирмы Тоцкого за месяц передавали своим «кураторам» сумму, в которой нолей было ровно пять, а первая цифра варьировалась в зависимости от месяца.

К сожалению Григория Ивановича, его структура недолго оставалась единственной на этом тучном пастбище. После непродолжительной, но жестокой войны, свое место на рынке финансовых услуг заняли «смежники» из СБУ, а, чуть позже, и налоговые службы. Все вместе, единым фронтом, они «ощипывали» попавшихся на «карандаш» бизнесменов, подминали под себя их фирмы, создавали свои предприятия, выстраивали собственные финансовые схемы.

Это не было «государевой службой». Это было сочетание приятного с полезным: властных полномочий и предпринимательской деятельности. Плюс ко всему, они обладали привилегиями «карающего молота» и, по заказу соответствующих лиц, либо просто за хорошие деньги, могли обеспечить крах любого бизнеса. Чист или нечист этот бизнес перед законом — не имело ровным счетом никакого значения. Тем более что абсолютно честных, особенно при таких законах — не бывает. И, вообще, как говорил неплохой писатель Фридрих Дюрремант: «Если любого мужчину после тридцати лет посадить в тюрьму без официальных обвинений, то, в глубине души, он будет знать за что».

Уничтожение под заказ было делом несильно сложным. Имея под рукой государственную машину, нужно было только четко понимать, насколько мощную ее часть надо задействовать. Тут прокалываться было опасно. Недооценка сил противника была чревата ответным ударом, а пропускать удар Григорий Иванович считал унижением, свидетельством некомпетентности. Вцепишься не в того, в кого надо, а потом костей не соберешь. Бывали, знаете ли, прецеденты. Кто ж знал, что за мелким «коммерсом» с уголовными повадками, которого Кондратюк «мочил» в 94-том (по хорошо оплаченной просьбе одного из городских столпов общества, освобождавшего бизнес-пространство для своего зятя), окажется член Верховного Суда, который приходился тому самому «коммерсу» родным дядей по материнской линии?

Тогда Кондратюк глубоко раскаялся в том, что до того, как его «орлы» разгромили офис племянничка, а ему самому сломали три ребра и нос за «сопротивление при аресте», не навел подробные справки. И на коврах вельможных пришлось отстоять не один час, и деньги вернуть, и … Да, что вспоминать! За всю трудовую биографию таких случаев было всего четыре, и каждый из них оставил в душе Григория Ивановича глубокий шрам. Но дал ему необходимый опыт. Картина связей и знакомств будущего подследственного должна быть полной — чтоб ни один дядя не проскочил. Табель о рангах — это вам не хухры-мухры. Заказчик должен быть всегда выше, чем возможная крыша жертвы — а там пусть разбираются между собой. Видимость законности — именно не закон, а видимость — должна соблюдаться неукоснительно. Если надо кого помять, для этого есть силовая поддержка в виде «пернатых», с минимумом мозгов и чесоткой на конечностях. А уж вечером, в кабинете, аккуратненько дожмем. Или в камере «допрессуем».

Соблюдение этих несложных правил безопасности было основой долгой и счастливой жизни в таком рискованном бизнесе. Были, конечно, исключения. Когда приказ приходил с самого верха. Но и тут, существовала метода,от которой отклоняться не стоило. На все про все, чтобы из всей массы задержанных по делу «СВ банка» выделить хотя бы десяток будущих фигурантов, времени у Кондратюка было всего ничего — семьдесят два часа. А если по уму — то меньше.

Время начала операции было определено сверху и согласованно и с СБУ, и налоговой. Будь он единоличным исполнителем, то провел бы операцию в пятницу. Тогда суббота и воскресенье, когда есть возможность поработать с задержанными без адвокатов и прочих формальностей, отрицая сам факт их присутствия в управлении, дали бы ему необходимый зазор во времени. Сейчас же, нужно было из всего человеческого материала выделить слабых, или потенциально слабых, недовольных, запаниковавших и просто говорливых. Остальных пока — на хер с пляжа. Отработаем потом. А вот с теми, кто мог расколоться сегодня — надо было работать сейчас, пока они «на измене». Пока судорожно перебирают в уме причины, почему они здесь, пока только выстраивают линию поведения, пока мочевой пузырь переполняется за считанные минуты, от страха и неизвестности. Для этого Григорий Иванович дефилировал по кабинетам, грозно сверкал глазами от дверей, прислушиваясь к допросам, изредка грозно «взрыкивал», аки лев, добавляя страха, но ни на минуту не переставал просчитывать тех, с кем надо работать дальше. Он, все-таки, был крепким профессионалом, и по косвенным признакам — по испарине на лбу, по дрожащей интонации, по нарочитой небрежности, мог определить «поплывет» ли клиент по нажимом, либо закроется, как улитка.

Был, правда, один момент, который настораживал чрезвычайно, и Григорий Иванович, не будучи набожным, был готов помолиться, чтобы в широко раскинутую сеть покане угодил Андрей Тоцкий. Больно уж он был осведомлен и языкат. И, что вполне возможно, мог не постесняться вывалить на стол такое, что мало не покажется. Чуть позже, когда уже будут получены показания его сотрудников и подчиненных, которые можно оперативно закрепить,когда материала на него будет более чем достаточно, чтобы убедить его держать язык за зубами.

Кондратюк не хотел признаваться даже себе: Тоцкого он побаивался. Не как человека — чего там бояться? Плюнуть и растереть. Не как одну из фигур в крупной, системной структуре — раз есть приказ порвать, как Тузик тряпку — значит не такие уж крупные и могучие. Или — все уже в прошлом. Но, вот знал Тоцкий много. Именно Григорий Иванович и начальник «банковского» отдела Анатолий Зуйко, обеспечивали «крышу» конторам господина Тоцкого. У него в кабинете и, иногда в кабинете одной из его «имиджевых» контор, получались толстые конверты с «кэшем». Благообразно получались. Не в торжественной обстановке, но кто его маму знает, не писалось ли что-то, не снималось ли? Клялся, жиденок, божился, а что там, в действительности — теперь и не угадаешь.

В общем, лишним был пока Андрей Викторович на этом празднике милицейской жизни, совсем лишним. И его отсутствие в списках задержанных, конечно огорчало Григория Ивановича, как должностное лицо, но по-человечески, если сказать прямо, радовало.

Пока все шло, как по маслу. Даже с перевыполнением. Для дальнейшей работы подобралось человек пятнадцать — кто еще не запел с упоением, к вечеру запоет. Еще у четверых во время обыска нашли любопытные документы, так что переночевать им придется не в теплых постелях, а здесь, на жестких стульчиках. Остальных — постепенно, с запугиваниями и оговорками — по домам. А завтра — опять в оборот. Неделька будет тяжелой.

Кондратюк тяжело вздохнул, предвидя бессонные ночи для своих следователей. И бумаги, бумаги… Кучи, горы бумаг. Да, задание было трудным, но и куш привлекательным. Денег на таком уровне не предлагают. А тут — предложили, нежданно-негаданно. И место начальника управления. И возможности роста. За это стоит и побороться.

Григорий Иванович встал и направился в кабинет Толика Зуйко, своего верного соратника. Зуй допрашивал перспективного задержанного. Его стоило послушать. Хотя, что, собственно, меняли его показания? Ведь все уже было заранее решено.


Синюю «Таврию» Виктора Лымаря, Тоцкий заметил у въезда в Каменку, перед воротами комплекса. Сам Лымарь курил, усевшись на капот, крутя во все стороны круглой головой на тонкой шее, смешно торчащей из воротника полурасстегнутой «ветровки».

Витю Лымаря Андрей знал со студенческой скамьи — он был, как и Тоцкий, КВНовец, выпивоха и бабник, но, судя по его успехам в Медицинском, это не помешало ему стать классным специалистом в своей области. На кафедре, несмотря на приглашения, он не остался, а выбрал работу в больнице «Скорой помощи» — нервную, безденежную и бессонную, но любимую еще с интернатуры.

Для того чтобы прокормить семью, а если точнее, себя, жену-биолога Люсю и маму-пенсионерку (детей у них с Люсей пока не было) Лымарь работал на трех работах одновременно. Можно сказать, не работал, а, по его собственному выражению, «ишачил до кровавых соплей». Но, даже горячо любимая «Таврия», была подарком на свадьбу от тестя — пожарника. И была она восемьдесят «лохматого» года выпуска.

Виделись они с Тоцким нечасто, графики пересекаться не позволяли, но перезванивались регулярно — на праздники и дни рождения. Есть такая разновидность дружбы — когда отношения остаются прочными, несмотря на недостаток общения. А, может быть, благодаря этому — нет возможности споткнуться на разнице интересов, уровне обеспеченности или важности решаемых проблем. Остаются только общие воспоминания и легкая тоска по прошедшим временам. Витя Лымарь оставался для Андрея двадцатилетним, вечно окруженным разнокалиберными поклонницами, любителем бардов и дешевого портвейна «Приморский». И он искренне надеялся, что и Лымарь смотрит на него из того времени — времени подконтрольной властям вольницы и «кухонного» диссидентства.

Завидев джип и «вольво», Лымарь встал, бросил недокуренную сигарету, и вперил в подъезжающие машины взгляд своих круглых, обнесенных белесым частоколом ресниц, карих глаз, явно пытаясь угадать из какой машины выйдет Тоцкий. Стекла автомобилей были затемнены — сидящих внутри не рассмотреть, выражение лица у Виктора было растерянное, до того момента пока Андрей не выскочил ему навстречу из «Лендкрузера».

Они обнялись.

— Ты пока в какую-нибудь жопу не угодишь, — сказал Лымарь, чуть заикаясь, — так и не видимся.

— Извини, что дернул, — сказал Тоцкий. — Выхода другого не было, дружище. Обожди.

Он повернулся к Виталию, вышедшему из машины.

— Открывайте ворота. И поищи, пожалуйста, кого-то из «летунов».

Виталий кивнул и, в ответ на его жест, Роман, рысцой, бросился к зданию, слева от ворот.

— Что стряслось? — спросил Виктор нетерпеливо. — Звонишь, как чумной. Бери инструменты и лекарства, дуй немедленно. Кого смотреть?

— Костю Краснова помнишь?

— Помню, конечно.

— В машине — его жена, Диана. Пулевое ранение.

Лымарь присвистнул.

— Во, блин! Вы не в Чикаго, юноша! Только не заливай мне, что она ружье чистила!

— И не собираюсь.

Ворота начали распахиваться.

— Садись в своего Росинанта и дуй за нами.

— Ага, — сказал Лымарь. — Дую. Интересная у тебя, Андрюха, жизнь, как я погляжу. Группа риска.

— Потом расскажешь про мою жизнь. Поехали!

Машины въехали на территорию аэроклуба одна за другой.

Когда они внесли Диану в здание, Роман заканчивал воспитательную работу с охранниками — двумя мужиками почтенного возраста и рыхлого телосложения. Судя по их растерянным физиономиям — понять они ничего не могли, но группа людей в видимо дорогих, но изодранных и грязных костюмах, на машинах стоимостью больше охраняемого самолета, вносящая на руках раненую женщину в сопровождении двоих детей, впечатление произвела. Испортить его не мог даже совершенно не мафиозный вид Виктора, тащившего старый докторский саквояж.

— И никуда не звонить! Надо будет — скажем, — закончил Роман речь. — Стол нужен, мужики. Тащите.

Диана полностью отдавала себе отчет, в том, что происходит. Шок от ранения прошел, только вот слабость — осталась. Она относила это и к кровопотере, она, судя по набухшей кровью импровизированной повязке, была немалая. И к колоссальному напряжению последних суток, и к болевому, и психологическому шоку.

— Способность к анализу, — подумала она с горькой иронией, — сохранилась, только от этого не легче.

Только присутствие рядом Марка и Дашки не давало ей расклеиться по-настоящему. Так — роскошно, по-бабьи, с истериками, закатываниями глаз и кратковременными потерями сознания. Наверное, ей бы полегчало. Но позволить себе такое — она не могла и не хотела. Правда, сил разыгрывать из себя настоящую героиню не было тоже — от слабости она не могла не то, что подняться, а и сесть без посторонней помощи.

Перепуганная охрана стол не внесла — они влетели в комнату, топая ногами и потея от усердия. Через минуту Диана уже лежала на столешнице, а Виталий с Тоцким оттеснили от нее детей и уговорами перевели их в холл.

Увидев рану, Лымарь зацокал языком от неудовольствия, заглянул Диане под веки и полез в саквояж, что-то бормоча под нос.

— Ну что? — спросил с волнением, вернувшийся в комнату Тоцкий.

— Не спеши, — сказал Лымарь. — Меня зовут Виктор Лымарь. Я старый приятель этого мафиози. А вас Диана, как вас по отчеству?

— Просто Диана… — попыталась сказать она, но это был даже не шепот. Что-то неразличимое, на границе слышимости.

— Ладно, — сказал Лымарь. — Пусть будет просто. Пить не дам. Пока рану не посмотрю. Я надеюсь, что воду не давали? — спросил он, обращаясь к Тоцкому.

Андрей покачал головой.

— Молодцы, — отметил Виктор. — Просто поголовная грамотность. Еще б под пули не лезли — и, вообще, молодцом.

Он с хрустом сломал какую-то ампулу и опять обратился к Диане.

— Я сейчас вам сделаю обезболивающий укол. Мне нужно прозондировать рану. Штука малоприятная, но лучше, чем роды. Вы у нас рожали?

Диана кивнула.

— Тогда — бояться нечего. Вот так.

Укола Диана не почувствовала.

— Вы на мои шутки внимания не обращайте. Это у меня реакция такая. Иначе бы свихнулся. При моей работе.

Он густо оросил большой ватный тампон спиртом и, зажав его «кёнгером» принялся очищать от присохшей крови поле вокруг ран.

Тоцкий стоял рядом с Дианой, держа ее за руку.

— Это он от природы такой. Шутник.

— Ага, — подтвердил Лымарь. — Именно. Особенно после суток дежурства. На вторые. Давай к нам, Андрюха — обхохочешься.

Он появился в поле зрения Дианы и начал одевать ей на руку манжет тонометра.

— Врать не буду, больно будет. Я почищу рану перекисью и пройду канал зондом. Мне хочется верить, что там ничего не зацепило, потому что штопать кишечник или, что похуже, в этих походно-полевых условиях — просто безумие. Но на то, что ничего не зацепило надежд мало. Судя по траектории — ничего не зацепить не могло. Но то, что вы до сих пор живы — все-таки дает шанс думать о хорошем. Я не сильно вас напугал?

Зашипел стравливаемый через клапан прибора, воздух.

— Если не сильно, то это тоже хорошо. Восемьдесят пять на пятьдесят. Крови вы потеряли немало. Группа у вас какая?

— Первая, — прошептала Диана.

— Уже легче. Положительный?

— Да.

— Скажу сразу, если что-то серьезное — мы едем в больницу. Это, — он посмотрел на Тоцкого, — обсуждению не подлежит.

— Нельзя в больницу, — сказал Тоцкий. — Я понимаю, ты прав, но в больницу нам нельзя. Это, как раз, обсуждению и не подлежит.

— Почему? Я прикрою.

Тоцкий покачал головой.

— Ты мне на слово поверь, Витя, не прикроешь. Найдут. Это не пацаны шпалером баловались. Это серьезные дядьки. С большими погонами. Ни фига ты не прикроешь.

— Ее оперировать надо, — сказал Лымарь с жаром. — Я не могу ее резать здесь. Кишечник перебирать надо. А если брыжейка прострелена? Я на колене это не сделаю. Это в кино все просто.

Тоцкий и Диана молчали.

Ну, хорошо, — продолжил Лымарь с обреченностью в голосе, — я подштопаю дырки, всажу вам в ягодицу столько единиц антибиотика, что вымрет и флора и фауна, и езжайте куда хотите — дело ваше. Понятно? Но ровно через сутки, слышите, сутки, не более, вы должны быть в нормальной клинике, на операционном столе. Двадцать четыре часа. Перитонит — штука неприятная. Не пить. Не есть. Можете сосать лед. Ясно?

Диана едва заметно кивнула.

— Тебя и не спрашиваю, — сказал Лымарь Андрею. И заглянул в лицо Диане.

— Может быть, все-таки в больницу?

— Нет, — ответила она одними губами.

— Что-нибудь чувствуете?

— Нет.

— Тогда — с Богом.

Когда перекись зашипела на ранах, вскипая коричневой пеной, Диана поняла, что Виктор не шутил, когда говорил про боль. Даже через стену местной анестезии ее достало по полной программе. Но жгучая жидкость выносила из раны возможную инфекцию, да и кричать не было сил и голоса. Диана изо всех сил сжала руку Андрея и стиснула зубы. Из-под закрытых век градом покатились слезы.

Боль накатывала несколько раз, становясь менее интенсивной.

— Отличненько, — пробурчал Лымарь. — Просто здорово. Но нужно еще потерпеть. Чуток.

В ту же секунду Диана поняла, что предыдущие волны боли были прелюдией к зазвучавшей симфонии, но потеря сознания была избавлением и от боли и от мыслей о ней.

На этот раз сознание к ней вернулось быстрее, чем после ранения. Раненый бок онемел, но ощущения все равно были болезненными. Так чувствуешь рану во рту, после того, как тебе вырвут зуб — ноющая боль, против которой бессильны обезболивающие.

Лымаря и Андрея она не видела, но голоса их звучали громко — они стояли у изголовья.

— Повязка давящая, — говорил врач. — Желательно лед. Бутылки с холодной водой. Все, что угодно. Я не врал — сутки у вас, возможно, есть. А, возможно — нет. Везение не может длиться вечно. То, что не задета почка — чудо. Все остальное — тоже из ранга волшебства. Но проделать дырку в животе так, чтобы ничего не задеть — невозможно в принципе. Ей нужна операция.

— Я понимаю, Витя.

— А я ни хрена не понимаю, Андрей. Я ни хрена не могу взять в голову, что происходит. Это как-то связано с тем, что у твоего банка неприятности?

— Какие неприятности? — спросил Тоцкий взволнованно. — Ты-то откуда знаешь про неприятности?

— Ты чего, с дуба упал? В утренних новостях было. Весь город гудит. В больнице — и то говорят.

— Так. А теперь — подробненько. Что передавали? Что говорят?

— Ну, ты даешь! Говорят, что у вас там какие-то левые финансовые операции, чуть ли не воровской «общак» обслуживаете. Что банк работает с криминальными деньгами. Что-то вы там похитили…

— Ты сам слышал?

— Кое-что и сам. Говорили, что СБУ и УБОБ вами занимаются. По радио. В утреннем блоке. Сообщение пресс-центра. Ты что, Андрюха, действительно не знал?

— Что, похоже, что я прикидываюсь?

— Во, блин! Слушай, у меня у тещи деньги в «СВ» лежат, так что? Это — кранты?

За спиной Дианы зазвучал тональный набор. Тоцкий лихорадочно набирал номер.

— Не отвечает, — сказал он с отчаянием, через некоторое время. — Калинин со вчерашнего вечера не отвечает. Костя вне зоны.

Опять запищал номеронабиратель. На этот раз, на звонок ответили.

— Это я, Михал Михалыч. Да. Спасибо. Мне сказали.

Он молчал где-то с минуту, вероятно, слушая собеседника.

— Не может быть. Да, дядя Миша. Да. Я понял. Кто еще в розыске? Так. Костя жив. Не слушайте, что передают. Я с ним говорил после того. Одного не пойму, почему я живой? Да? Меня? Нет, я догадываюсь, что кто-то должен дать показания, дядя Миша, но почему я? Да. Да. Все замыкается. Да, только я. Михал Михалыч, если я только открою рот, то сядут все. Они что — идиоты?

Он опять замолчал.

— Михал Михалыч, да я все понимаю. И про методы, и про все остальное. Не ребенок. Нет. Не собираюсь. Вам Виталий звонил? Перевязали, но в течение суток нужна операция. Нет. Мой старый товарищ. Очень старый. Уверен. Мотнусь к сейфу и обратно. Понял. Если не получится — машинами. Да. Не буду я геройствовать. Спасибо. Да, дядя Миша. И вам — удачи. Я в долгу. Все! Все! Понял! Просто — удачи.

Он повесил трубку. Щелкнула зажигалка.

— И мне, — попросил Лымарь.

— Жопа, — сказал Тоцкий. — Вот какая ЖОПА! Знаешь ли ты, друг мой, Витя, что жопа — это не орган. Жопа — это состояние души.

— Что, совсем плохо?

— Ты даже не представляешь — насколько. Это не плохо. Это просто — п..дец.

— Что ты собираешься делать дальше?

— Отправить тебя домой. С благодарностью. Ты хоть от денег не откажешься?

— Ты, Тоцкий, совсем охерел? В морду хочешь?

— Не возьмешь, значит?

— Ты бы с меня взял?

— Честно? — спросил Андрей. — Смотря за что.

— Ты у нас капиталист, — сказал Лымарь. — Тебе можно. А я врач — мне тоже, вроде бы, можно, но я у тебя не возьму.

— Ты ни у кого не берешь, — констатировал Тоцкий, — ни у меня, ни у других. Не на то заточен. Ладно. Оттанцую при случае.

— Ага, — согласился Лымарь с насмешкой в голосе. — Обязательно. Если ноги не оторвут.

— Пришьешь. Ты ж у нас Айболит.

— Знаешь, Тоцкий, пришивает Айболит заиньке ножки. Ну, тому, которому их трамваем отрезало. А зайка плачет, заливается. Доктор, не надо! Не надо больше! Ну, на фига мне сорок ножек!

— Юмор у тебя черный, Витюша.

— Это, Андрей, лучше водки помогает. Ладно, посмотрю на нашу Анку-пулеметчицу еще разок.

Он опять возник перед ней, присел на корточки, чтобы лицо находилось на уровне ее лица и замер, склонив голову на бок, как птица.

— Уже легче?

Диана прикрыла веки, в знак согласия.

— Врете. Доктору врать нельзя. Я знаю, что плохо. Но могло быть хуже. Повезло.

Она опять закрыла и открыла глаза.

— Я сделал все, что было можно. Оставлю Андрею некоторые лекарства. В том числе — обезболивающие. Я бы сказал — до свадьбы заживет, — он улыбнулся, — но знаю, что вы замужем. Но, все равно, заживет. Обещаю.

Он легонько тронул ее щеку.

В комнату заглянул Роман, огляделся и поманил Тоцкого пальцем.

— Что там?

— Виталя «летуна» нашел. Только он того…

— Что того?

— Пошли, посмотришь.

— Витя?

Мимо Тоцкого и Романа в дверь протиснулся Марк, за ним и Дашка.

— Иди. Я давление