Book: Дар юной княжны



Шкатула Лариса

Дар юной княжны

Шкатула Лариса

Дар юной княжны

Светлой памяти бабушки

Надин Перро-Денио

ПОСВЯЩАЕТСЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Гражданская война. Черноморский город-порт Одесса. Конец марта. Холодно. Дом фон Раушенбергов на улице Ришельевской продувается всеми ветрами и с моря, и с суши. Некому было поставить на зиму вторые рамы, заклеить окна, потому молодая княжна Ольга Лиговская пользовалась только одной небольшой комнатой с изразцовой печкой, которую всю зиму топила, чем придется.

Вопреки собственным опасениям, она не замерзла и не умерла с голоду. Даже в начале зимы ухитрилась перетаскать часть старого запаса дров в пустующее помещение дворницкой, чтобы их не разобрали предприимчивые соседи.

Каждый раз Ольга подолгу возилась с огромным висячим замком на дворницкой, чувствуя холод металла сквозь тонкие перчатки, но в конце концов его открывала и затаскивала в свою комнату очередную охапку дров.

В доме все говорило о том, что хозяева собирались сюда вернуться: в кладовой в изобилии лежали мясные консервы, в подполе была картошка, сало, копчености, сахар, мука. По выражению дяди Николя, Ольга обычно не ела, а клевала понемножку как птичка. Она и теперь ела помалу, но, к сожалению, без хлеба не могла обходиться. Княжна выходила на базар и меняла консервы на хлеб. Догадывалась, что невыгодно, потому что местные барышники буквально вырывали у неё из рук банки с австрийской тушёнкой и совали взамен черствые, похожие на булыжник, булки хлеба, которые Ольга потом, как могла, отогревала над самоварной трубой. Ей повезло, когда она нашла этот небольшой, литра на три, самоварчик. Тот, которым пользовались Раушенберги, был огромный, тяжелый и долго закипал, а этот, маленький, уютный, как раз её устраивал. Совсем немного лучины, и вот он уже весело насвистывал, почти как живой. Наверное, поэтому княжна иногда с ним разговаривала.

Долгими зимними вечерами, когда ветер в трубе выл особенно заунывно, а ледяные окна, схваченные толстым слоем инея, угрюмо поблескивали, Ольга казалась себе отрезанной от всего мира на далеком пустынном острове. Там же, в дворницкой, она брала на растопку кукурузные кочерыжки и потому в шутку называла себя - Робинзон Кукуруза. Пятницей, к сожалению, мог считаться только любимый самовар.

Сейчас Ольга Лиговская стояла перед зеркалом и с любопытством разглядывала сооруженную ею самой прическу: две косы, закрученные кренделями над ушами. Нужда заставит - научишься. Конечно, Агнесса - её горничная - справилась бы с этим намного успешнее, но где теперь Агнесса? За морем, как принцесса. Ольга так наловчилась рифмовать концы фраз - в эту игру они с давних пор играли с дядей Николя, - что даже мысли свои пытается рифмовать. Разрешите подавать!

- Надо отвыкать, - говорит себе Ольга. - Рифмы, высокий штиль, стихи из всякой чепухи. Тьфу, опять? Рифмы, как зараза, привязываются, когда не хочешь и думать о них. Революция... нет-нет, эта рифма нам не подходит. За неё вас. княжна, могут и повесить. Не позднее, чем через месяц. Да-а, горничная Агнесса умчалась за границу на быстрой колеснице. А чего мчалась? Не для княжон же сейчас матросы дворцы освобождают. Богатеев побеждают. Так объявили: война дворцам! Сегодня как раз и приходил один. Приказано, говорит, освободить! Что ж, а ля гэр ком а ля гэр (А ля гэр ком - на войне как на войне (франц.)). Документы требовал. Показала единственный оставшийся - диплом об окончании Смольного института. Так он стал допытываться: "Почему у вас фамилия не такая, как у родственников? Почему и вы за границу не сбежали, как прочие буржуи недорезанные?" А чего её резать? Она и сама уйдет, только скажите куда?

После всех усилий на Ольгу из зеркала смотрела просто хорошенькая девчонка, этакая инженю (Инженю - актриса, играющая наивных, простодушных девушек (франц.)), в неприметном сером платьице. В свое время за него в ателье Федоровых десять рублей серебром взяли. Мода была такая от кутюр, под простолюдинку. Агнесса его потом носить не захотела. Сморщилась: ни бантиков, ни рюшечек, крестьянское! Что она так шарахалась от всего, по её мнению, простонародного? И все пеняла Ольге на незамысловатость туалетов:

- Вы, княжна, в своих нарядах в аккурат монашенкой смотритесь! Вон, горничная графини Постромцевой сказывала, что на отделку бального платья хозяйки пошло тридцать аршин кружева. А вы? Вместо воланчика одну живую розу к корсажу прикололи!

Крестьянское платье, не крестьянское, а теперь кстати пришлось. Кацавейку Матренину взяла. Пока Ольга её на свою фигуру подогнала, все руки иголкой исколола. Привыкайте, княжна, коль на свете война!

Матрена - кухарка Раушенбергов - в деревню собиралась, много узлов с собой забрала, - все равно добро пропадет! Но кое-что оставила. Мол, примета есть такая, тогда вернешься. Не вернулась Матрена, а её кацавейка княжне пригодилась. И старенький полосатый платок. Ольга из него узелок сделала. Подсмотрела, что много народу с узелками ходит, и себе надумала. Смену белья в него положила, мыло душистое, французское. И диплом Смольного института благородных девиц. Да, в Смольном княжна обучалась. Три иностранных языка, этикет, науку, как быть хорошей женой, - много чего преподавали юным дворянкам - будущему цвету России. А дядя Николя все равно считал, что этого всего для жизни недостаточно. Пригласил ей учителей итальянского, испанского - а ну как по миру с богатым мужем путешествовать придется! А сам пробовал даже татарский язык учить. Мол, язык своих предков надо знать!

- Дядюшка, - хохотала Ольга, - при чем здесь татарский?

- А эти выдающиеся скулы? - хитро щурился он. - А разрез глаз? Мамайка-то на Руси немало порезвился.

- Мамайка... Ты ещё скажи, половцы!

- Может, половцы. Может, хазары. Богата наша история связями не только с европейцами, но и с азиатами, иноверцами. Обо всем знать невозможно, но пытаться узнать побольше можно и нужно. Если, конечно, хочешь быть интеллигентным человеком. Терциум нон датур - третьего не дано.

- Обучаете княжну разным языкам - это понятно, - вмешивалась не в свое дело Агнесса. - Но шпага?

Она округляла свои и без того круглые глаза. Да, дядя Николя давал любимой племяннице уроки фехтования, и ей это нравилось, но все же... Он сомневался, нужно ли благородной девице уметь фехтовать? Здесь вам не Франция, и Ольга - не мушкетер...

- Помолчи, Агнесса, - прикрикивала на горничную княжна. Не дай бог, дядюшка прекратит уроки!

Может, он и прав насчет азиатских корней? Как бы то ни было, воинственность Ольги проявлялась на уроках во всей полноте.

- Прямо д'Артаньян в юбке, - восхищался дядя, с каждым разом прикладывая все больше усилий для отражения выпадов племянницы.

Учили-пытались, напрасно старались! Для чего теперь ей нужно это умение? Ведь в России для княжон другой уровень нужон! Тут уж не рифма, а целый стих получился. Все равно, впереди веселого мало. Революция её, недорезанную, не принимает, а уехать - возможности не дает. Можно, конечно, наглотаться таблеток и... Но тут восставал её природный оптимизм. Ну и что с того, что на пароходе "Святой Петр" вместе с дядей Николя уплыли её документы, фамильные драгоценности, и вообще все мечты? Надо хотя бы побарахтаться. Ольга становится в стойку: выпад-укол, выпад-укол. Смешно.

Дядя будто предчувствовал близкую беду, и все повторял ей, как маленькой:

- Оленька, иди за мной, буквально след в след. Как индейцы, помнишь? Не отставай!

Если бы мог, дядя взял бы её за руку, но он тащил саквояжи в обеих руках, а тут ещё Агнесса все время жалась к нему как испуганный щенок. И у самых сходней толпа так навалилась, что Ольгу бросило в сторону, затерло. Она успела увидеть растерянно озиравшегося дядю Николя, которого обезумевшие эмигранты буквально внесли на пароход, судорожно уцепившуюся за него Агнессу - уж эта своего не упустит! - затем новый людской вал толкнул её на торчащую посреди причала металлическую балку: остатки какого-то сооружения. Ольга ударилась об неё спиной и потеряла сознание.

Очнулась княжна от холода. Никого не было рядом и, вообще, на причале. Сумочку её, видимо, обыскали. Забрали все деньги, оставили только диплом да ключи от дома. Бесследно исчез английской кожи чемодан с её платьями и бельем. Хорошо еще, что в доме тетки Раушенберг, где они последнее время жили, кое-что из вещей осталось. Не помещалось в чемоданы, и дядя Николя выбрасывал все, с его точки зрения лишнее, безжалостной рукой.

Спина сильно болела. К тому же привязалась ангина, видимо, от долгого лежания на причале. Спустя сутки Ольга потащилась в госпиталь, где у дяди был знакомый врач. Госпиталь, как ни странно, функционировал, и нашлась даже сестра милосердия, которая сама предложила княжне приходить к ней по вечерам домой, делать компрессы и йодную сетку. По её словам, на Ольгину спину было страшно смотреть. Маша, так звали сестру, оказалась умной и начитанной, в отличие от Ольги, разбиралась в происходящих вокруг событиях, и если бы её не отправили на фронт, возможно, она и княжну сделала бы революционеркой.

Как говорил дядя, на женщине все заживает, как на кошке. А на молоденькой женщине - особенно. Вскоре о болезни Ольга и не вспоминала, и надвигавшуюся зиму встретила почти без страха.

К тому же в городе, где жила Ольга Лиговская, ещё не голодали. А может, о случаях голода она просто не знала. Продуктов в кладовой было достаточно, и Ольга жалела, что, собираясь покинуть гостеприимный дом навсегда, не сможет взять их с собой столько, чтобы надолго защитить себя от голода в предстоящей неизвестности.

Ехать она собиралась в Екатеринодар, где жила сестра покойной матери тетя Милена, бывшая замужем за полковником - начальником охраны губернатора Кубани. От тети Милены давно не было писем, но она любила Ольгу, всегда звала к себе погостить, и, как там ни думай, ни гадай, ехать молодой княжне было больше некуда.

Ольга вышла из дома, перекрестилась и, как человек, принявший наконец решение, быстро зашагала в сторону вокзала.

А на этом на вокзале будто черти ночевали! Везде было грязно, накурено, холодно и матерно.

Не то чтобы княжна Лиговская была неженкой, но она не понимала, как можно гадить там, где живешь? Пусть даже короткое время. Это пренебрежение к чистоте возмущало её тем более, что проявлялось в людях не больных, не беспомощных, а именно здоровых. Уж с больными-то ей пришлось повозиться. Еще три года назад, шестнадцатилетней девушкой, на каникулах под руководством дяди Николя она работала сестрой милосердия. Сам опытный врач, дядя учил её азам медицины, справедливо полагая, что знания за плечами не носить.

Всего досталось молодой сестре: и крови, и стонов, и рваных ран, и торчащих обрубков вместо конечностей. Боже, в какой-то момент казалось: не выдержит, сорвется. Зачем ей все это?! Но в такие минуты слабости возникало перед ней лицо дяди, его жалеющая улыбка. Нет, не осуждающая, а именно жалостливая к ней, такой юной и слабой.

Ольга не хотела быть слабой. Нет, не завидовала она самостоятельным и грубоватым девицам-эмансипе. Но предполагала, что в жизни может наступить момент, когда она должна будет рассчитывать только на свои силы. Именно она, высокородная красавица-сирота.

Мать её умерла, когда Ольге от роду было всего два часа. Отец сгинул в самом начале войны с Германией. То ли был жив и пропадал в плену, то ли давно истлели его кости.

Дядюшка не дал сироте пропасть. Своей семьи он так и не завел, и всю нерастраченную нежность отдал племяннице. И при боннах и гувернантках он всегда был рядом. Другое дело - родной отец. Тот, оставшись без жены, времени не терял и не единожды заговаривал с маленькой дочкой о новой мамочке. Но то ли князь Лиговской не мог выбрать одну из многих, то ли война помешала, а только мачехи Ольга так и не дождалась.

Дядя Николя приходился Ольге родственником по матери Леоноре, урожденной Астаховой. Его сильная близорукость исключала возможность военной карьеры, и, чтобы хоть как-то приблизиться к армии, о которой он с детства мечтал, дядя стал военным медиком.

Его родители были врачами, но, как и Ольга, он рано осиротел. Фанатики медицины, исследователи и бессребреники, отец и мать уехали на ликвидацию эпидемии холеры в Поволжье. Маленьких детей - дочь Леонору и сына Николая перед отъездом они оставили у деда в Петербурге.

Князь славился своими чудачествами, но внуков истово любил. На Леонору почему-то смотрел со слезами на глазах, а внуку говорил странные вещи:

- Жаль, Николушка, дар наш тебе не достался. Но сердце у тебя доброе, хорошим врачом станешь. Близорукость твою я лечить не стану, не то в военные сбежишь, а это не твое. К сорока годам зрение у тебя само восстановится.

Скупые сведения о дедушке с бабушкой, принявших смерть во имя врачебного долга, должны были, по мнению дяди Николя, воспитать и в племяннице готовность к самопожертвованию. Сделать её настоящей гражданкой своей страны.

Но вот грянула революция, и Николай Астахов с ужасом увидел, как падают головы лучших, по его мнению, людей России. Революция оказалась слепой и безжалостной, точно смерть, и косила людей по признакам происхождения, невзирая на их достоинства и заслуги перед Отечеством.

Когда в Петербурге, по его наблюдениям, стало припекать, он решил уехать куда "попрохладней" - к Черному морю, к двоюродной сестре Люсиль, бывшей замужем за обрусевшим немцем Альфредом фон Раушенбергом. Раушенберги жили в большом доме недалеко от моря и давно звали их к себе погостить. Альфред и Николай симпатизировали друг другу. Раушенберг восхищался работоспособностью Астахова, его порядочностью, и чувством долга. Николаю импонировали радушие русского немца, его обязательность и преданность.

На лето фон Раушенберги уехали в Италию, там задержались, а в России как раз началась октябрьская революция. Альфред всегда был человеком предусмотрительным. Он и в этих условиях ухитрился перевести свой основной капитал в женевские банки, и теперь его деньги работали на швейцарскую экономику, а строящаяся больница уже ждала "лучшего русского хирурга" Николая Астахова. Родственники и за границей предпочитали держаться друг друга.

- Девочка! Девочка! - Ольга не обращала внимания на эти крики, пока глазастый, небольшого роста мальчишка лет тринадцати не дернул её за рукав.

- Какая же я девочка? - удивилась Ольга. - Для тебя я, скорее, тетя.

- Ой, тетя, - протянул тот, обнажая в улыбке крупные белые зубы. Тогда я - дядя!

- Не фамильярничай со взрослыми, - строго сказала Ольга. - Говори, что тебе нужно?

- Тебя мой батька кличет. Вон, видишь, на той лавке, в клетчатом картузе.

- Но я его не знаю. О чем можно говорить с незнакомым человеком?

- Боже! - всплеснул руками мальчишка. - Подойди, посмотри, спроси. За погляд денег не берут, за спрос не бьют в нос. Человек помочь хочет. Ты тут сколько стоишь? Билета не достала - по тебе видно. Места себе не заняла. Так всю ночь столбом и простоишь?

Ольга посмотрела на него: мальчишка как мальчишка, но какие у него серьезные взрослые глаза! А манера поведения... Она тоже с детства не была мямлей, но так спокойно подойти к незнакомому человеку, заговорить с ним не смогла бы и сейчас. Она беспомощно оглянулась: вокруг чужие равнодушные лица, а тут - участие. Или им что-то от неё нужно?

- Ну, что ты так туго соображаешь? - тут он явно кого-то копировал. У тебя должна быть моментальная реакция: сказали - сделала!

- Командир! - фыркнула Ольга, но, поколебавшись, пошла за ним. Пробираясь за неожиданным проводником через узлы и чемоданы, она пыталась выяснить: - А вы кто?

- Кто-кто, русские люди, - гордо ответил провожатый. - А профессия у нас - в цирке работаем. Папа говорит, русские должны помогать друг другу в беде.

- К сожалению, русские - не самый отзывчивый к себе народ, - продолжил высказывания мальчишки тот самый коренастый и широкоплечий мужчина в клетчатом картузе, приподнимаясь и приветствуя Ольгу. - Милости прошу к нашему шалашу. Василий Ильич Аренский - цирковой артист, силовой акробат. А этот пронырливый хлопец - мой сын и товарищ по работе - Арнольд.

- Ольга Лиговская - выпускница Смольного института. Пока без работы.

- Ну, это дело наживное. Если не секрет, куда путь держите?

- Хочу попробовать до Екатеринодара добраться. Кажется, задача будет не из легких... А почему так официально - Арнольд? Вы и дома его так зовете?

- Что вы, Арнольд - сценическое имя, а для своих он просто Алька. Это его матушка все к иностранщине тяготела. Видимо, потому поехала с труппой на гастроли в Англию, да так там и осталась... Вы садитесь, Оленька! Небось, ноги гудят? Я смотрел, часа два вы так простояли. Значит, в Екатеринодаре вас ждут?

- Просто я надеюсь, что тетка ещё там. И это - моя последняя надежда.

- Милая девушка, в вашем возрасте выражение "последняя надежда" не должно употребляться. Сколько вам лет - семнадцать, восемнадцать?

- Девятнадцать!

- Девятнадцать? - воскликнул Аренский. - В девятнадцать лет я был звездой аттракциона "Полет под куполом цирка"; Василий Аренский человек-легенда!



Он посмеялся.

- И фамилия у вас подходящая.

- Да уж куда более... Приблудился к цирковой труппе голодный малыш, ничего, кроме имени, не знал. Вот и придумала ему фамилию цирковая братия.

Он прервал себя.

- А мы, милая Оленька, едем в Ростов, там сейчас должна быть наша труппа. Когда, как доберемся, - одному богу известно. Для начала доедем до Каховки, а там, с оказией, - дальше.

- Почему именно до Каховки?

- Потому что ближайший поезд только до Каховки идет, если в нашу сторону. Можно было бы ехать в Винницу или Жмеринку, но это я шучу...

- У вас хоть билеты есть, - вздохнула Ольга, - а мне достать не удалось, сказали, в ближайшее время ничего не предвидится.

- Вот я и говорю: езжайте с нами.

- Без билета?!

- Голубушка, какие сейчас билеты? Вы видите, сколько желающих уехать? Куда-нибудь! Подойдет поезд, все кинутся на штурм. Проводники и носа не покажут, чтобы не задавили. И еще: по вагонам, говорят, контролеры ходят, но они охотно берут продуктами. У вас есть что-нибудь?

Ольга кивнула. Аренский смущенно вздохнул.

- Я ведь, собственно, пригласил вас не без корысти... Ради бога, вы не поняли, продукты у нас свои.

Он замялся.

- Девушка вы по виду крепкая, несмотря на некоторую хрупкость. Если бы вы помогли нам с Наташей...

Аренский кивнул в сторону и только тогда Ольга заметила среди узлов до глаз закутанную девушку. Словно боясь, что Ольга может отказаться, он торопливо заговорил:

- Наташа - наш канатоходец... Я предупреждал, чтобы она не работала без лонжи. Но публика ахала, восторгалась: как же, такая молоденькая, и смертельный номер. Но вечно нельзя испытывать судьбу. Наташа сорвалась, упала и больше не поднялась. Мы потому от труппы отстали, что артисты решили не брать её с собой. Мол, пустим шапку по кругу, наберем денег, чтобы заплатить сиделке, обеспечим хороший уход, - что ещё больной надо? В такой неразберихе не всякий здоровый выживет...

- Наташа бы их не бросила! - запальчиво вмешался в разговор Алька. Она всем помогала. Когда у этой противной Варетти муж заболел, Наташа свои последние деньги отдала. А когда решали, как с Наташей быть, и не вспомнила об этом: куда нам такая обуза, самим бы живым добраться!

Алька кого-то визгливо передразнил.

- Что сказали врачи, она поднимется?

- Она умирает, - Аренский судорожно вздохнул. - У Наташи - саркома. Это такие боли! Не знаю, как она терпит? Больница, где Наташа лежала, закрылась. Врач, дай бог ему здоровья, свои запасы лекарства нам отдал. Но и они уже кончаются. Дозу приходится все время увеличивать.

- Я сейчас посмотрю вашу Наташу, - заторопилась Ольга, роясь в своем узелке. - У меня есть морфин. Наверняка и ваш врач ей его давал.

- Вас нам послал бог, вы врач?

- Всего лишь недипломированная сестра милосердия, - Ольга отвечала, уже склоняясь над больной.

Та лежала, устремив глаза в небо, словно дожидаясь свыше избавления от страданий. На её бледном, измученном лице, очерченные темными полукружьями, кричали и молили огромные серые глаза. Из прокушенной губы показалась капелька крови.

- Наташа, вы меня слышите? - наклонилась к ней Ольга. - Что вы хотите, Наташа? Вам что-нибудь нужно?

- Умереть, - вдруг хрипло выдохнула больная, обдав Ольгу знакомым по госпиталю запахом умирающего тела. - Помогите мне, прошу вас! Где-то же есть военные, неужели они пожалеют одну пулю?! Если бы я могла... сама. Но бог не слышит меня! Наказывает за гордыню...

Что случилось с нею в тот момент, Ольга не поняла. Переполнившее её чувство жалости и сострадания к больному, беспомощному человеку, такому молодому и так мужественно переносящему невыносимую боль, будто высвободило огромный заряд доселе дремавшей в ней энергии. Ее пучки, горяча кровь, побежали по жилам к самым кончикам пальцев и стали там пульсировать, просясь наружу. Ольга приложила пылающие руки ко лбу девушки. Наташа вздрогнула и затихла. Выражение спокойствия и блаженства появилось на её исстрадавшемся лице. Глаза больной закрылись, и она заснула.

Ольга отняла руки, дрожащие и покрытые испариной, и бессильно поникла, как если бы всю свою жизненную энергию она перелила в Наташу. Девушка медленно приблизилась к Аренскому. Тот поспешно усадил её на ближайший узел.

- Ну как она?

- Заснула.

- Сколько таблеток вы ей дали?

- Ни одной.

- Как "ни одной"?! - Василий Ильич вскочил и подбежал к Наташе.

- И правда, спит, - задумчиво проговорил он, вернувшись. - А выражение счастья и покоя на её лице... Оленька, как вам это удалось?

Ольга пожала плечами.

- Раненые говорили, у меня хорошие руки. Даже просили иной раз руку над раной подержать. Я думала, это у них самовнушение, а Наташе, выходит, помогло.

Аренский достал откуда-то алюминиевую фляжку и налил из неё жидкость в маленький стаканчик.

- Выпейте!

- Что это?

- Спирт.

- Что вы, я ничего, кроме шампанского, в жизни не пила!

- Пейте, пейте, на вас же лица нет, - он с интересом вглядывался в Ольгу. - Раньше я о таком слышал, но видеть воочию не приходилось. Похоже, вы даже не осознаете, какой удивительной силой обладаете.

Он помолчал.

- Впрочем, может, об этом лучше и не знать? Такую тяжелую ношу, да на такие хрупкие плечи. Брать на себя чужую боль...

- О чем же мне лучше не знать? - Ольга все собиралась с духом, чтобы выпить спирт, но так и не решилась и отдала стаканчик Аренскому. Извините, не могу. Да мне и так уже лучше.

- И вправду, лучше: румянец появился, глаза заблестели. Ну, а я выпью. За то, что вы у нас появились! Что могли мы, два мужика, если Альку им считать условно? Наташа нас стеснялась, к себе подпускать не хотела Так что - за ваше здоровье, Оленька!

Силы к Ольге возвращались медленно, как будто воздух вдруг материализовался и вливался в неё через поры обволакивающим живительным потоком. Она сидела, слегка оглушенная открывшейся способностью и радостными словами малознакомого человека. Как он сказал? Им повезло, что Ольга у них появилась? Значит, она кому-то нужна? Ах, молодец дядя Николя, правду говорил: где родился, там и пригодился.

А ещё вспомнилось Ольге как-то прозвучавшее в словах Агнессы, нет, не презрение, а как бы сожаление к безнадежно больному: мол, будь у неё их деньги и происхождение, и она, Агнесса, могла бы ничего не уметь.

"А я умею, слышишь, Агнесса? Я - не пустоцвет, как тебе мнилось. Сама, без тебя, и прическу научилась делать, и шить, и самовар растапливать. И человеку смогла в беде помочь. Так-то!"

ГЛАВА ВТОРАЯ

Янек Поплавский, полуукраинец-полуполяк, шел навстречу судьбе. Собственно, все мы так или иначе ежедневно идем ей навстречу, но молодого человека влекло на восток роковое стечение обстоятельств. То, что с ним произошло, ещё месяц назад показалось бы странной сказкой: никому неведомый прежде хлопец с глухого прикарпатского хутора, нищий, безродный, столкнулся не на жизнь, а на смерть с темной силой: ясновельможным паном, имевшим власть над всей западной Украиной. А случилось так.

Умерла у Янека мать, - единственное родное существо, - и остался он один как перст в небольшой хате с земляным полом и печкой, которая в момент выстывала: не потому, что плохая была, а потому, что не получала нужного тепла от соломы, подбрасываемой в неё бедным хозяином.

Ян - хлопец гарный. Стройный, широкоплечий, глазастый. Надо сказать, и есть в кого. В свое время его мать, черноокая Ганна, славилась красотой по всему Прикарпатью. Но правильно люди говорят: не родись красивой, а родись счастливой. Все вокруг думали, что Ганна Горовая родилась и красивой, и счастливой.

Семья её родителей была зажиточной. Отец и мать, прежде бедняки, поженились по любви, и с первых дней семейной жизни решили: костьми лягут, а станут богатыми. Они с головой окунулись в тяжкий крестьянский труд и жадно копили каждый грош.

Щедра украинская земля, вознаграждает своих сынов за работу на ней. Стали Горовые богатеть: вот только ребенок у них был один - больше Господь не дал. Видно, подорвалась Анисья Горовая на селянской работе.

Единственная дочка, однако, такой красавицей уродилась, что грех и жаловаться: лицом светла, как ангел, черноокая щебетунья, ласковая, умница, - с трех лет в старом букваре пыталась буквы разбирать.

Как любили родители свою Ганнусю, как баловали! Учительница, из благородных, два года жила у них на всем готовом, обучала наукам юную наследницу.

Но подросла Ганна - отвезли её учиться в город, в гимназию. Как ни скучали по ней батька да матерь, а домой не забирали. И здесь сказывалась крестьянская дотошность Горовых: они твердо решили дать дочери приличное образование и найти непременно знатного мужа.

И здесь бы, верно, добились они своего, не случись несчастья. Возвращались Ганнины родители домой с ярмарки. Удачно распродали свой товар, и уже подсчитывали, как купят новую корову, дочурке модный туалет закажут, да не ссудил бог: подкараулили их лихие люди, ограбили и убили. В шестнадцать лет осталась Ганна сиротой, не приученной к сельскому труду. Пришлось ей из города возвращаться на хутор.

Могла бы она выйти замуж за хорошего, работящего хлопца, благо, желающих было много, - не вбей Ганне родители в голову, что быть ей непременно женой аристократа. Да к тому времени был у богатой крестьянки и возлюбленный. Как раз из аристократического, хоть и обедневшего рода, князь Георгий Поплавский. Его отец, Данила, чтобы поправить семейное благосостояние, нашел ему богатую невесту и уже потирал руки в предвкушении приданого невестки, как неожиданно Георгий проявил свой упрямый польский норов. Он хотел в жены Ганну и больше никого, а неукротимый отец грозил в ответ лишить сына последнего гроша: пусть небольшого, но наследства.

Не уступил никто: ни отец, ни сын. Георгий и Ганна поженились и стали жить на хуторе. К сожалению, делать они ничего не умели и потому быстро спустили все, Горовыми нажитое. В довершение ко всему из-за их небрежного обращения с печкой случился пожар; родительский дом сгорел дотла. Пришлось молодым жить в маленькой хатенке, служившей прежде летней кухней. Не имевшего ни денег, ни связей Георгия вскоре забрали на царскую службу рядовым солдатом. Ни одного письма не получила от него молодая жена-только извещение, что погиб Поплавский при выполнении воинского долга. Янек родился уже без отца.

Мать Яна жила в их глухом углу, а мыслями словно всегда была где-то далеко. Поэтому для общения ей никто, кроме сына, не был нужен. Да и удивительная красота её, сохранившаяся до последних дней жизни, не привлекала к вдове Поплавской подруг. Кому понравится наблюдать, как, глядя на молодую женщину, теряют дар речи не только молодые хлопцы, а и доживающие свой век старики.

Поплавских на хуторе не любили. Ганна даже не балакала на ридной мове! Говорила только по-городскому и маленького сына учила тому же. Что она воображала о себе! Никогда не выйдет из дома неприбранной. Даже по воду ходила, как в церковь, не иначе, мужиков приманивала.

Бог прибрал её, когда Ганне было всего тридцать шесть лет. Выглядела она, как старшая сестра своему парубку-сыну. Застудилась, видно, в холодной хате. За неделю сгорела, точно свеча.

Бабы шептались, что по своему мужу Георгию она сохла. Мол, сына вырастила, да на тот свет и ушла.

Мать Яна была редкостной рассказчицей. И сказки у неё всегда были "про жизнь". В них добрые богачи выдавали замуж своих дочерей за бедных, но умных юношей. Знатные князья женили сыновей на деревенских красавицах. В конце концов, у Яна в голове все перепуталось, и её рассказы об отце-князе он воспринял, как очередную сказку. Как и то, что будто бы его прабабка Лизавета Поплавская, увезенная Янековым прадедом буквально из-под венца с берегов Невы в далекую Польшу, оказалась ведьмой. Тут мать и сама путалась: то ли ведьмой, то ли ясновидящей. То ли она людей от дурного глаза спасала, то ли сама порчу на них насылала. И вроде предсказала она своему правнуку встречу с бедной красавицей и раннюю смерть через эту встречу. А ещё вроде обещала сыну этого правнука, который родится после его смерти, свой дар в наследство передать.

После смерти матери Янек пробовал найти paботу, чтобы хоть прокормиться, да где на хуторе работа зимой? Тут ещё одна беда: влюбилась в него Христина, дочь местного куркуля Опанасенко. Другому кому, может, и счастьем бы показалось, что такая краля по нему сохнет, да знал Янек, что Оксану за него не отдадут. А то ещё поймают его где-нибудь сыны Опанасенко - здоровые, но дурные парни - руки-ноги переломают. Хорошо, если до смерти забьют, а то калекой оставят. Бедность научила парня мудрости: мало ли на свете красивых девчат! Зачем же зариться на то, что никогда не будет твоим?

Словом, в одно раннее зимнее утро, когда холод, как обычно, выстудил хату, слез Ян с печи, нагреб в заплечный мешок оставшуюся картошку, пару луковиц, маленький кусок старого пожелтевшего сала, закрыл на щеколду входную дверь, перекрестился на алеющий сквозь марево холодного тумана восток и зашагал в город. Только подумал: "Прощай, мамка! Может, доведется вернуться - поставлю на твоей могиле не маленький деревянный крестик, а каменный, красивый, со скорбным ангелом, чтоб и ты лежала не хуже, чем дед Опанасенко".

Ян никогда прежде в городе не был. Только с матерью ходили изредка на ярмарку, в село Ставное. Новости на хутор доходили с большим опозданием, так что Ян ничего толком о событиях в России, да и на Украине, не знал. Кроме того, что не стало царя-батюшки; но и эта новость на сердце не легла, потому как была похожей на слухи о конце света, которым стращали старухи. Как же можно без царя-то? Кто управлять всеми будет? Уж, верно, не антихрист какой-то! Не верилось Яну, что он теперь дела вершит, а кто его власть не признает, того расстреливает, либо вешает.

Молодой Поплавский справедливо рассудил, что никакая власть на него сердиться не должна; он никому ничего плохого не сделал, и ничего другого, кроме как найти работу и трудиться на совесть, не хочет. От этих мыслей Янек повеселел и пошел бодрее, тем более что и мороз не давал расслабляться, подгонял, хрустел под ногами, трещал замерзшими ветками в лесу.

Он увлекся ходьбой и не заметил, как кончился лес. Перед ним расстилалась искрящаяся под солнцем снежная равнина. Ян в первую минуту даже зажмурился от нестерпимого снежного блеска, а когда открыл глаза, увидел... замок! Именно такой был нарисован в книжке про рыцарей, которую давала почитать ему Христина - старинный, с четкими зубцами башен.

От опушки леса тянулась дорога, накатанная полозьями саней. Видимо, она и вела в город. Но тогда замок оставался в стороне, такой манящий и недостижимый; он был в несколько раз больше, чем церковь в Ставном, а та, по сравнению с хатами хуторян, всегда казалась парню огромной.

Замок притягивал его к себе, завораживал, и, чтобы оправдать свое желание, подойти к нему поближе, Ян объяснил себе, что дорогу в город можно сократить, если пойти через поле напрямик.

И он пошел через поле. Снег здесь слежался достаточно плотно и почти не проваливался под ногами. Кое-где на поле виднелись столбики с прибитыми на них дощечками, но он не обращал на них внимания: что там какие-то столбики, когда впереди был Замок! Именно такой, старинный, сказочный, грезился ему в снах. Яну оставалось пройти совсем немного, - уже отчетливо виднелись даже трещины в кладке стен, - как вдруг из-под ног, заставив парня от неожиданности отшатнуться, выскочил небольшой белый комок. Заяц! Беляк подпрыгнул на месте, резко скакнул в сторону - раздался страшный грохот, полыхнул огонь, и земля с размаху опрокинулась на Янека, погрузив его во тьму.

- А он - файный" (Красивый (укр.).) хлопец, - некоторое время спустя услышал Ян странный, похожий на женский, голос, который будто гудел в печной трубе. Оба его уха казались забитыми шерстью и потому пропускали звуки с трудом, как если бы кто-то толчками продвигал их в голове.

- Файный-то, файный, - отвечал голос погрубее, похожий на мужской, но тоже ненормально звучащий, - а вот какой черт понес его на минное поле?

- Может, он выживет? - сказал первый голос.

- А если и не выживет, вряд ли кто станет о нем печалиться, - заключил второй.

- Это все барышня: вдруг, говорит, не насмерть? Пойдем, посмотрим. А как посмотрела - решила: грех такого красавчика на морозе оставлять.

- Одни парни у неё на уме, только с ними она добрая да милосердная. А случись это с тобой, или, к примеру, со мной, там бы в поле и бросили...

- Это так, - печально согласился первый голос, - нас пожалеть будет некому.

Ян приоткрыл глаза. Он увидел высокий потолок, каких-то голых крылатых младенцев; сквозь высокое и узкое окно пробивался скупой солнечный луч. Он почему-то лежал на кровати, возле которой стояла девушка в пышном платье с многочисленными оборками, - даже чепчик на её голове весь была оборках. Из-под чепчика на смуглый ясный лоб девушки падал вьющийся черный локон, а светлые карие глаза смотрели дружелюбно и участливо.

Рядом с девушкой стоял высокий сутулый человек, который был одет ещё более причудливо: в пиджак, отделанный золотыми лентами, и тонкие белые, в обтяжку, штаны, похожие, скорей, на подштанники.



Голоса этих странных людей по-прежнему звучали так, словно они не говорили, а гудели.

- Кажется, он очнулся! - уловила движение Яна девушка.

- Где я? - спросил он вроде как обычно, но и его голос так же гудел, а губы будто произносили не слова, а делали тяжелую работу по вытягиванию их изо рта.

- В замке пана Зигмунда Бека, - пояснила девушка и съехидничала: Можно сказать, незваный гость.

- Как я сюда попал? - Ян не смог бы отреагировать на насмешку, даже если бы захотел - попытка оторвать голову от подушки оказалась тщетной.

- На мине подорвался, - вмешался в разговор сутулый; судя по всему, он считал зубоскальство девушки неуместным. - Сейчас придет доктор Вальтер, он тебя осмотрит.

Доктор Вальтер оказался моложавым, подвижным человеком с пышными черными усами. Волосы его, обильно посеребренные сединой, наводили на мысль, что доктор свои усы подкрашивает. Его небольшие водянисто-серые глазки оставались холодными, в то время как сам доктор буквально лучился добродушием и весельем.

- Ну, как тут наш самострел?

- Вы скажете, самострел! Скорее, медведь-шатун.

- Может, он решил таким способом счеты с жизнью свести? На поле же везде таблички "Осторожно, мины!"

- Таблички! - девушка понизила голос, хотя Ян воспринимал только небольшую часть услышанного. - Да умеет ли он читать?! Хлопец деревенский, неухоженный, видели бы вы его белье! Положили на белые простыни, а у него как бы не вши!

Доктор проворными пальцами пробежался по шевелюре лежащего парня.

- Ничего у него нет, не придумывай, Беата! Мы и так знаем, что ты у нас записная чистюля. Он ущипнул девушку за смуглую щеку.

- Давай-ка лучше остальное посмотрим. Говорите, открытых ран нет, только ушибы?

Беата крутнула юбкой.

- Это уж вы без меня, пан Вальтер. Иван вам поможет раздевать да переворачивать.

Она выскользнула за дверь.

- Пан доктор, - с трудом двигая челюстями, выдавил Ян, - у меня оторвало ноги?

- С чего это ты взял, милейший?

- Я их не чувствую.

В глазах доктора, как показалось Яну, мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение.

- Жалко, если так... Впрочем, будем надеяться на лучшее. Иван, переодеть бы его. Пан Зигмунд не распорядился?

- Да я и сам нашел кое-что чистое.

- Тогда держи бинты, пузырек, оботрешь его всего спиртом. Будет чувствовать себя получше, искупаешь. Мне тут делать больше нечего. Одно слово - контузия. Все, как говорится, в руках божьих. По виду внутреннего кровотечения нет, температура невысокая. Бог даст - подымется, а нет, так в приют перевезем, я похлопочу.

Он защелкнул чемоданчик и вышел, что-то напевая.

Сутулый мужчина, названный доктором Иваном, снял с Яна нательную рубаху, подштанники и бросил их на пол. Вертя парня, точно тряпичную куклу, Иван обтер его спиртом и переодел в чистое белье. Процедуры принесли Яну чувство облегчения. Он почти сразу же заснул и не слышал, как Иван говорил будто про себя:

- Свежую кровь почуял, упырь! Ишь, обрадовался.

Он задержал взгляд на безмятежном лице хлопца. Вошла Беата и, брезгливо сморщив нос, стала собирать с пола одежку Яна.

- Сжечь?

Иван кивнул.

- Ты изредка заходи, поглядывай на парня. Доктор лечения ему не назначил, положился на бога...

Когда больной во второй раз открыл глаза, он увидел склоненное над ним прекрасное женское лицо. У него даже перехватило дыхание: облако белокурых с золотом волос, точно корона, окаймляло нежное личико, светло-голубые глаза смотрели строго и гордо. Вернее, не просто смотрели, а холодно рассматривали. Но эта отстраненная холодность не показалась Янеку обидной. Так на простого смертного и должна была смотреть... королева! Он не заметил, что сказал вслух:

- Королева!

- Вот настоящий мужчина, - довольно рассмеялась красавица, - сам еле дышит, а девушке - комплимент. Напрасно ты, Беата, все повторяешь: деревенщина! Хлопец разумеет, что красиво. Не так ли?

Ян кивнул. Сейчас он чувствовал себя намного лучше: слышать стал без напряжения и голос паненки не бухал в уши колоколом, а звенел жалейкой.

- Тебя зовут Яном, так?

Он опять кивнул, боясь испугать её своим хриплым голосом.

- Мы посмотрели твои документы. Фамилия - Поплавский - известная. У тебя нет родственников в городе? Нет? Может, ты не знаешь? Ладно, не будем торопиться. Я чувствую, судьба недаром привела тебя к нам. Мы здесь порой скучаем, так что новому человеку радуемся. В общении есть свои прелести, так? Сейчас Беата тебя покормит: из села принесли козье молоко, говорят, оно полезно для выздоравливающих. Ты постарайся выздороветь, ладно? А то доктор Вальтер уже собрался везти тебя в приют для инвалидов. Такого-то молодого!

Она упорхнула. Беата, пристраивая поднос с завтраком у постели больного, с удивлением отмечала, как быстро меняется его лицо. Еще вчера лежал, бессмысленно глядя в потолок, и вот уже в его больших черных глазах что-то зажглось, что-то приоткрылось в них, - глубоко заглянешь, голова закружится. Hoc прямой, не картошкой, как у деревенских хлопцев, а хорошей формы, как у благородных.

Беата скосила глаза на зеркало, висящее на стене. Эх, ей бы прямой нос, а не этот курносый! Она даже не подозревала, что именно курносый вздернутый носик придавал её лицу милую задорность и шарм.

Девушка поднесла ложку с бульоном ко рту Яна - тот послушно раздвинул губы, а не далее как вчера, чтобы дать ему воды, рот пришлось открывать силой... И губы у него красивые - так бы и поцеловала, - подбородок с ямочкой. Ой, файный хлопец! Почему же пани Юлия увидела это раньше, чем она, Беата?.. Лучше-то ему, лучше, а сможет ли ходить? Если нет, пани Юлия выбросит его вон, как надоевшую собачонку. К инвалидам у неё непроходящая брезгливость. Даже милостыню подает только прибранным да опрятным, тем, что своим видом глаз не оскорбляют.

Беата унесла поднос. Некоторое время Ян лежал один, а потом дверь открылась и вошел сутулый слуга, которого называли Иваном. Он откинул одеяло, присел на кровать и вдруг резко крутнул большой палец ноги Яна. Парень от боли вскрикнул и прошипел сквозь зубы:

- Ч-черт неумелый!

Иван расхохотался, ничуть не обидевшись.

- Вот так-так! Значит, ноги свои ты чувствуешь? А чего вчера Вальтеру жаловался? Из-за тебя в замке переполох: стоит ли тратить на будущего инвалида драгоценное панское внимание?

- Я не врал, я и вправду не чувствовал.

- Ничего, это бывает. Сейчас сделаю я тебе массаж: будет больно терпи. Не бойся, хуже не станет.

Ян вздрогнул от прикосновения его сильных цепких пальцев, но тут же устыдился своей боязни и только расслабился, как резкая волна боли нахлынула на него, заставив вскрикнуть и вцепиться зубами в подушку.

- Ну-ну, потерпи, будь мужчиной; как я и думал, у тебя от удара сместился позвонок и зажал нерв. Я вправил его... Придется тебе пока полежать. Контузия есть контузия - кто знает, каким боком может повернуться. Пока не разрешу, вставать не смей!

- А как же... по нужде, не Беату же просить.

- Темнота! По нужде. Возле кровати у тебя что висит?

- Веревка какая-то.

- Не веревка, а сонетка. Понадобится - дернешь, я приду, отнесу... Но учти, выздоровеешь - отработаешь!

- Как же я тебя, такого-то бугая, носить стану?

- Почему обязательно носить? Я тебе другую работу придумаю.

- Работы я не боюсь.

Ян посмотрел в насмешливые глаза слуги и вдруг подумал, что он какой-то ненастоящий. Как будто Иван не был слугой, а только им прикидывался.

- Чего это ты меня так разглядываешь? - удивился тот.

- Ты здесь служишь или родственник чей-то? - не отвечая на его вопрос, поинтересовался Ян.

- Служу. У пана Зигмунда камердинером.

- А что со мной возишься?

- Пани Юлия приказала. Пока отец в отъезде, она в замке командует... Тебе здесь нравится?

- Интересно.

Он помолчал и добавил:

- Будто в какую-то книжку попал - все невзаправду.

- Как это? - не понял Иван.

- Так. Все притворяются: Беата - как будто ей весело; пани Юлия - как будто она строгая, но добрая; пан Вальтер - как будто ему людей жалко...

- А я? - Иван прямо остолбенел от простодушного признания парня, судя по всему, попавшего в самую точку. - Вот уж не думал, что ты такой востроглазый! В замке всего второй день, лежишь, не вставая... А если я сейчас это все хозяйке расскажу? Думаешь, ей понравится? Станет она рядом с собой такого умника терпеть?!

- Не расскажешь! - уверенно сказал Ян.

- Интересно, почему?

- Потому, что ты их всех ненавидишь.

- Да-а, - только и мог сказать камердинер, выходя из комнаты в некоторой прострации. Вскоре, однако, Янек забыл о своем разговоре с Иваном, тем более выяснилось, что контузия не нанесла ему серьезного вреда. Хлопец быстро пошел на поправку; только когда он пытался подняться, ещё кружилась голова и слегка тошнило.

На пятый день его вынужденного лежания к вечеру заявился Иван и сообщил:

- Сегодня буду тебя купать.

Ян попытался идти сам, но Иван не выдержал его жалких попыток, схватил парня, кинул себе на плечо и понес.

Комната, в которую они пришли - ванная, как объяснил Иван, - поразила Яна своим великолепием. Вся она от пола до потолка была покрыта цветными изразцами. По сравнению с ними изразцы на печке хуторского богача Опанасенко, казавшиеся хлопцу прежде великолепными, выглядели бы убогими.

В огромную белоснежную ванну вода лилась из золотой пасти зверя, напоминавшего волкодава Серко, с которым сторожил сельское стадо коров пастух Василь. Кругом сверкали зеркала, хотя Ян не понимал, зачем в них глядеться голым людям?! Он крепко сжал зубы, чтобы рот от изумления не раскрылся сам собой - мать предупреждала, что это неприлично, - до чего только не додумаются богатые!

Беата при виде тощей, застывшей как изваяние фигуры Яна, прыснула, но тут же склонилась над ванной, проверяя температуру воды. Выходя, она стрельнула глазами в Ивана и прикусила губу. Иван тоже оглядел Яна: даже нижнее белье болталось на нем, как на огородном пугале.

- Раздевайся! - прикрикнул он. - Застеснялся, как красна девица!

Слуга помог парню забраться в ванну и, не давая опомниться, надавил на плечи так, что Ян с головой ушел под воду и даже хлебнул её от неожиданности. Он вынырнул с выпученными глазами и напустился на Ивана:

- Ты что, с перепою головой маешься? Я же утонуть мог!

- Небось откачали бы. Пани Юлия ещё не натешилась. Кто бы допустил, чтобы игрушка сломалась?

- Какая я тебе игрушка? Ты говори, да не заговаривайся! Конечно, приютили меня по-хорошему, кормят, поят... Так я и отработаю. А играть с собой никому не позволю!

- Ишь ты, разошелся! Похоже, парень, ты даже не представляешь себе, во что влип. А может, неведение - твое счастье? Я и сам бы не хотел знать...

Расспросить поподробнее Ян не успел, потому что Иван вылил ему на голову что-то пахучее, мыльное и стал так ожесточенно мыть голову, точно хотел и вовсе оторвать ему волосы. Ян закаялся задавать ему вопросы, потому что опять хлебнул воды, в которую проклятый камердинер во второй раз окунул его с головой. А потом Иван вытащил какую-то пробку и вода из ванны стала выливаться.

- Погоди! - закричал Ян. - Я же ещё не весь вымылся.

- Не весь! - передразнил Иван. - А грязи - точно дикого кабана мыли.

- Сам ты - дикий кабан, - тихо буркнул Ян, но слуга ополоснул ванну и вновь стал наливать воду.

В его руках появилось странное, похожее на большую конфету, розовое мыло и что-то коричневое, комковатое.

- Губка! - пояснил Иван, заметив интерес, с которым Ян разглядывает этот мягкий и упругий кусок. В конце концов, от новых ощущений и впечатлений хлопец так утомился, что слуга, будто ребенка, завернул его в простыню и опять на плечах вынес из ванной; пронес коридорами и вошел с ним совсем в другую комнату.

Эта была больше, но казалась ниже из-за темно-зеленых наглухо задернутых штор. Над кроватью, застеленной зеленым атласным покрывалом, висел прозрачный, тоже зеленый - Янек вспомнил его название - балдахин, поддерживаемый по бокам кровати резными деревянными столбиками. Здесь все было зеленым, даже столик у кровати, на котором мерцал тремя свечами изящный серебряный подсвечник. Столик был накрыт на двоих, но Ян не смог бы за ним сидеть: у него после ванны кружилась голова. Впрочем, не настолько, чтобы безропотно дать Ивану одеть на себя тонкое кружевное белье.

- Что это ты придумал? - возмутился Ян. - Подштанники с кружевами, рубашка - с кружевами... Не одену!

- Ну, во-первых, выдумка это не моя, а панночки. Во-вторых, белье это вовсе не женское.

- Мужики носят кружева? Вот те на!

- Главное, не трусь, - многозначительно подмигнул ему Иван, помогая забраться под одеяло. - Не так страшен черт...

С тем странный камердинер исчез за дверью. Ян остался лежать в этой по-царски богатой постели, недоумевая, зачем он здесь очутился?

Кажется, он задремал и проснулся от скрипа отворившейся двери: вошла пани Юлия. Янек не знал, как называется её одежда, но она была легкой и полупрозрачной, так что сквозь неё угадывалось обнаженное тело. У парня пересохло во рту.

- Это же надо! - воскликнула Юлия, разглядывая Яна. - Вылитый князь Данила, только молодой. Неужели правду болтали, что его сын ушел из дома и женился на простой крестьянке?.. Да, породу не скроешь... Я и под деревенскими тряпками тебя разглядела, а сейчас, в этих кружевах, бледный, без деревенских румянцев... Ты понимаешь, о чем я говорю?

Ян отрицательно покачал головой.

- Ничего, если умный - разберешься. Да и нельзя так быстро: из грязи да в князи. - Она рассмеялась собственной шутке.

- Не слушай меня, похожесть - это ещё не доказательство... Говорят, князь очень одинок, а тут - такой сюрприз.

Юлия присела к Яну на постель и вдруг сунула руку под одеяло. Он вздрогнул.

- Какой ты горячий... У тебя девушка есть? Нет? А была? И не было?

Ян от волнения не мог говорить, только кивал.

- Точно не было? Тогда мне повезло.

Рука Юлии продолжала осторожно гладить его.

- Пан Вальтер утверждает, что ты ещё слаб.

Парню хотелось вскочить, сжать её так, чтобы кости затрещали... Но он почему-то продолжал лежать, а сердце бухало в груди молотом.

- Не буду больше тебя дразнить, а то вон как вспотел, - Юлия нежно вытерла Яну лоб душистым платочком. - Давай-ка лучше я за тобой поухаживаю - ты ведь не ужинал? Беата, конечно, перестаралась, за столом тебе сидеть ещё тяжело.

- Нет, не тяжело, - пробормотал он.

- Все-таки в тебе что-то есть! Ты прав, Янек, настоящий рыцарь не должен проявлять слабость в присутствии дамы. К тому же, в нашем замке царит боевой дух. Говорят, по ночам здесь бродит привидение рыцаря Ольгерда. К сожалению, я его не видела. Ночью я крепко сплю.

Она хихикнула.

- Если, конечно, никто не мешает. Думаю, мы сможем не спать вместе, чтобы наконец увидеть это привидение. Ты согласен? Как это мило. Но на сегодня, пожалуй, хватит. Немного поужинаем и, как говорит доктор Вальтер, шляфен" (Спать (нем.).).

Голова у Янека кружилась, глаза застилало туманом... Во сне или наяву улыбалась ему эта полуобнаженная красавица? Он покорно пил из её рук легкое с пузырьками вино, что-то ел и смотрел в небесные глаза, в которых временами вспыхивали диковатые искры...

Утром Янека разбудило присутствие в комнате кого-то постороннего. Это оказалась Беата. Она бесшумно и ловко собирала на поднос остатки вчерашнего ужина. Если красоту Юлии можно было сравнить с морозными ледяными узорами, то красота Беаты казалась сродни разноцветному летнему лугу, усеянному полевыми цветами. Ее полные свежие губы слегка шевелились от усердия, пушистые ресницы трепетали, приоткрывая теплые карие глаза. Ян, неожиданно для самого себя, потянулся и схватил её за юбку. Беата испуганно рванулась, но, оглянувшись, рассмеялась.

- Кажется, наш больной совсем уже не больной! Пани Юлия обрадуется...

Но образ Юлии в свете дня, который пробивался и через плотные шторы, несколько поблек. Рядом была другая - живая, теплая, с веселыми ямочками на щеках.

- Беата, - почему-то шепотом позвал он. Девушка подошла поближе, усмехнулась лукаво.

- Я тебе нравлюсь?

- Очень!

- Даже больше, чем пани Юлия?

- Ты - совсем другая,.. - потупился Ян.

- А ты - хитрый хлопец, выкрутился! И правду не сказал, и не обидел! Она наклонилась и легонько коснулась губами его губ. Янек затрепетал. Он обнял Беату за шею и крепко прижался к её рту.

- Э, да ты целоваться не умеешь! - удивилась девушка. - Такой невинный хлопчик панночке достался!

- Так научи... - хрипло попросил он, не разжимая объятий.

- Ишь ты какой, да если хозяйка узнает...

Ян не дал ей договорить. Судя по тому, как прерывисто задышала от его поцелуев Беата, учился он быстро. Рука парня скользнула в вырез её платья, а вторая уже расстегивала пуговицы. Такого восхитительного запаха свежести он никогда прежде не ощущал. Интересно, чем моются девушки, чтобы так дурманно пахнуть?

А Беата все повторяла:

- Нет, не надо, пожалуйста...

Но звучало это так неубедительно, что Ян, путаясь в крючках и застежках, продолжал её раздевать. На мгновение сквозь возбуждение парню показалось, что приоткрылась и тут же закрылась дверь, но волна желания захлестнула его, и все посторонние звуки и краски померкли...

Потом Беата торопливо одевалась, испуганно прислушиваясь и поглядывая на дверь.

- Матка-бозка, - шептала она, - ох, чует сердце недоброе! Нетерпеливый ты, Янек, и меня в грех вовлек!

Она наскоро поцеловала его и исчезла. Ян не обратил внимания на её испуг, он был весь поглощен случившимся и только счастливо улыбался, снова и снова вызывая в памяти захватывающие минуты. С ним случилось то, чем всегда пугал его священник, но грех оказался так сладок, что хлопец не чувствовал никакого раскаяния. Горячие поцелуи Беаты, её гибкое послушное тело... как не похоже было случившееся с ним на те похабные россказни, что доводилось ему слышать от хуторских парней!

Так он лежал в блаженной истоме, как вдруг в голове его будто полыхнуло, и началось ЭТО.

Вначале возникло лицо Юлии, но не то гордое и холодное, не нежное и заботливое, что он видел вчера, а страшное, незнакомое, искаженное какой-то сатанинской яростью. Потом он увидел холеную белую руку, равномерно опускающуюся на что-то, потом появилась щека, избиваемая этой рукой, знакомый карий глаз, наполненный слезами и, наконец, кусочки мозаики сложились в единую картину. Пани Юлия хлестала по щекам растрепанную, рыдающую Беату.

Слов он не слышал, но по движению губ Юлии догадался, что она кого-то зовет. И увидел глаза Беаты, наполненные животным ужасом при виде низкорослого, заросшего черными волосами мужика. Тот был одет в красную рубаху и черные галифе - ременной плеткой он похлопывал себя по сапогу. Он поклонился Юлии, схватил Брату за волосы и куда-то поволок.

Будто пружиной Яна подбросило с кровати. Он резко вскочил, пол под ним качнулся, тело покрылось испариной, и непомерная слабость заставила его опять опуститься на кровать.

- Успокойся, Ян! - сказал сам себе юноша. - Ты нездоров, вот и чудится бог знает что. Как говорил Иван? Это контузия. Надо лежать. Что с тобой случилось? Подорвался на мине. Вот потому в твоей голове что-то испортилось...

Додумать ему не дали. В комнату вошла... нет, скользнула... впорхнула пани Юлия. С тем же невинным безмятежным выражением: ни тени гнева или злости не было в её ясных голубых глазах.

- Как себя чувствует наш больной? - с ласковой улыбкой спросила она.

- Если пан доктор разрешит вставать, - улыбнулся в ответ юноша, - я готов хоть сейчас отработать гостеприимным хозяевам за доброту и ласку!

Сказал и облегченно вздохнул про себя: та, ужасная картина... она ему просто пригрезилась!

- Я вижу, ты совсем оправился, - насмешливо улыбнулась Юлия. - И мне нравится, что ты понимаешь, кто хозяин, кто слуга, за границу не заступаешь... Думаю, ты далеко пойдешь. Но пока в тебе ещё играет дурная кровь! Ты обманул меня вчера. На своем хуторе ты, верно, не пропустил ни одной смазливой девчонки. Теперь соблазнил мою горничную. Но я не сержусь на тебя: настоящий мужчина так и должен поступать, если неразборчивая девка сама вешается ему на шею.

И Янек, похолодев сердцем, понял, что увиденное им не было ни сном, ни грезой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Огромный человеческий муравейник вдруг разом зашевелился, зашуршал. По толпе прикорнувших, скорчившихся мешочников и беженцев словно порывом ветра пронеслось:

- Идет! Идет!

Люди ринулись на перрон. Поднялась суета, давка, раздались крики "Караул!". Кого-то прижали, у кого-то что-то украли. Ольга невольно сжалась в комок, будто вновь ощутила спиной ту металлическую балку в морском порту, на которую бросила её обезумевшая толпа.

В отличие от княжны, Аренские представляли собой идеально подогнанный дуэт спокойных, рассудительных людей, у которых каждая вещь знает свое место, а все движения выверены и точны. Василий Ильич не спеша, что особенно поражало среди всеобщей суматохи и неразберихи, продевал руки в лямки рюкзаков и узлов. Алька в точности повторял его действия, хотя вещей у него было намного меньше.

Ольга не сразу сообразила, почему Аренский-старший не берет ничего в руки, а, как черепаха панцирь, все укладывает на спину. Когда каждая вещь легла на свое место, Василий Ильич взял на руки Наташу, которая при необходимости могла просто висеть на ремне у него на груди. Затем он протянул Ольге один из многочисленных опоясывающих его ремней и посоветовал:

- Намотайте на руку и идите вплотную за мной. Не позволяйте себя оттиснуть - задавят. Если почувствуете, что вас оттаскивают, просто спрячьтесь за мою спину.

- А как же Алька?

- Алька у нас человек опытный, он не пропадет. Правда, сынок?

- За меня не волнуйтесь, - солидно успокоил взрослых Алька. - Я в любую дырку пролезу, не впервой!

Поезда ещё не было видно, и откуда толпа узнала о его подходе - было для Ольги тайной. Люди стояли плотной стеной, обратившись в единый большой слух. Василий Ильич со своей ношей молча подошел к толпе. Ольга страшилась смотреть на людей, которые казались ей многоголовым, настороженным, злым чудовищем. Сейчас оно кинется на них, растопчет. Но произошло чудо: толпа раздалась и так же молча пропустила их к краю платформы.

Через несколько минут действительно подошел поезд. Аренский с Ольгой влезли в вагон одними из первых и смогли пристроить Наташу на второй полке. Когда они укладывали её, больная глухо застонала. Аренский встрепенулся.

- Таблетку, быстрее!

Ольга втиснула в рот Наташе таблетку и ухитрилась влить немного воды из фляги, поданной Василием Ильичом, в судорожно стиснутые зубы.

Поезд на Каховку тронулся, заскрежетал буферами и, медленно набирая ход, покатил по рельсам.

Вскоре, действительно, показался Алька. За исключением некоторого беспорядка в одежде, остальная "упаковка" мальчишки не была нарушена. Он рыбкой проскользнул через многочисленную толпу, сидящую и плотно стоящую, положил сверток на полку Наташи и уселся на одном из узлов у ног отца.

Ольга, беспокоившаяся о мальчишке, смогла, наконец, оглядеться. Боже, куда она попала! Словно Вергилий" (Герой поэмы Данте "Божественная комедия".) в один из кругов ада. Какие-то затравленные, измученные лица. Охрипшие от крика, завернутые в тряпье грудные младенцы, которых судорожно прижимали к груди испуганные матери; какие-то военного вида мужчины, одетые в штатское; торговки с многочисленными узлами, лихорадочно вцеплявшиеся в них при любой кажущейся угрозе; старики с отрешенными безнадежными лицами... Спертый воздух, вонь, шум...

Паровоз, однако, исправно пыхтел, гудел, тащил состав с пассажирами и даже вселял в них надежду: вдруг все обойдется? Вот доберутся они до Каховки, пересядут на другой, такой же людный, галдящий поезд и доедут до места, стороной от военной бойни.

Но не обошлось: на подъезде к станции Терновка железнодорожные пути оказались развороченными взрывом. Черные загнутые рельсы торчали вверх, точно чьи-то обожженные руки. То тут, то там на белом снегу яркими пятнами выделялись лужи крови. Какие-то угрюмые люди - по-видимому, железнодорожные рабочие - убирали с путей останки сражавшихся за станцию.

Так впервые на Ольгу дохнула война, и пахло это дыхание порохом, гарью, кровью.

Не знала, не ведала княжна Лиговская, что на территории Украины кипел, бурлил огромный котел - сшибались, разбивались друг о друга гигантские людские валы: анархисты, добровольцы, петлюровцы, гайдамаки, немцы, австрийцы, красные, зеленые и бандиты всех мастей...

А в небольшом железнодорожном вокзальчике и вокруг него малыми и большими группами держали совет бывшие пассажиры. Большинство полагало, что рано или поздно пути починят и движение восстановится, а пройти живыми пешком сквозь адское варево сражений почти невозможно. Другие резонно замечали, что, раз здесь работала артиллерия, значит, это кому-нибудь нужно, значит, бой шел на этой самой станции и где надежда, что завтра здесь будет спокойно, а не налетит какой-нибудь отряд?

Совещались и Аренские с Ольгой. Причем роль последней в переговорах была пассивной; ей просто сообщили:

- Надо идти, чего ждать у моря погоды? Авось бог не выдаст, свинья не съест!

Люди пешком потянулись с вокзала, поначалу вдоль железнодорожных путей. Впрочем, Ольга с артистами из-за своей тяжелой ноши вскоре отстали от остальных, а так как солнце стремительно падало за горизонт, им пришлось остановиться в каком-то наполовину сожженном селе. Вот уже около часа они тщетно ходили по дворам, но все не могли найти место, пригодное для ночлега. Пришлось оставить Аренского с Наташей на руках у покосившейся безлюдной хатенки с выбитыми стеклами и сорванной с петель дверью, а Ольге с Алькой продолжать поиски.

Испуганные хозяева разговаривали с ними, не открывая дверей, не соглашаясь ни на какие предложения оплатить ночлег.

Повезло им неожиданно в большом, добротном, крытом черепицей доме, хотя Аренский считал, что в такие дома и стучаться не стоит.

Дверь открыл молодой гигант в разорванной на плече тельняшке и с большим маузером за поясом. "Опять матрос!" - обреченно подумала Ольга, невольно вздрогнув при виде этой громадины.

- Напугались, барышня? - насмешливо спросил он. - Чего же тогда стучали? Может, вы бродяги, что по домам шарят, пока мужики воюют?

Он специально говорил грубо, надеясь, что от возмущенной женщины легче добиться правды, чем от испуганной. И он не ошибся.

- Как вы смеете! - вспыхнула Ольга. - Подозреваете людей, которых видите впервые. Просто нам нужен ночлег. Мы заплатим: продуктами или деньгами, как скажете.

- Продуктами, это хорошо... А кто - мы? Из-за спины Ольги выглянул Алька.

- О, да здесь мужчина, ну, тогда мы договоримся, как ты думаешь, а то эти барышни... - доверительно обратился матрос к мальчишке.

Тот, в отличие от Ольги, сохранял спокойствие.

- Видите ли, господин хороший, за два дома отсюда нас ещё один человек ждет, но у него такая тяжелая ноша...

- Давай-давай, - атлет не дослушал Альку, а только спросил: Показывай, где этот ваш человек?

Жестом указал Ольге на крыльцо, на которое она тут же обессиленно опустилась, и поспешил за Алькой. Они быстро вернулись. Матрос нес узлы, а Василий Ильич по-прежнему держал у груди Наташу.

- Заходите, не стойте, - предложил матрос, ожидая, пока они подымутся по ступеням. - Не бойтесь, это я шутки ради грозным прикинулся. Я и сам на птичьих правах: тут мой троюродный брат жил с семьей, да, говорят, накануне выехал. Куда - неизвестно. Что мог - забрал, но кое-что осталось. Для больной даже перина найдется. Их пока ещё не пограбили, а нам все на руку. Правда, барышня?

- Меня Ольгой звать.

- Запомню, Оля-Оленька. А меня - Герасим. Можно просто Герка.

Она слушала его вполуха, наблюдая, как Аренские пристраивают Наташу на широкой лежанке. Потом извинилась перед Герасимом и поспешила к своим спутникам.

- Идите-идите, дальше уж я сама.

Василий Ильич, облегченно поводя плечами, склонился над рюкзаком с продуктами. Алька относил их на стол, на котором уже находился начатый Герасимом ужин: вареная картошка, кусок черствого хлеба, сало.

Наташа только попила немного воды, с благодарностью приняла умывание, которое устроила для неё Ольга за наскоро сооруженной ширмой из старой занавески, выпила две таблетки и вскоре опять впала в привычное состояние.

Печка, разожженная прежде Герасимом, потрескивала. Видимо, сложенная толковым печником, она давала хорошее, ровное тепло. Несмотря на весну - на дворе было первое апреля, - ещё крепко подмораживало. Мужчины уже познакомились; называли друг друга по имени и на "ты". Аренский открыл одну из трех последних банок тушенки, взятых Ольгой из дома на Ришельевской, и по горнице поплыл аппетитный мясной дух. Герасим весело цокнул языком.

- Бог воздал мне за добро. Я уже неделю на картошке, а тут - такая еда!

- Насколько я знаю, любимая еда хохлов - сало.

- Так я ж и не чистый хохол. В нас, Титовых, и русские, и греки, и даже, говорят, шведы... Такой вот боекомплект! А проще - перед вами бывший моряк, по убеждениям - анархист. Служил на Черном море, в Севастополе. Получил отпуск, а тут - революция. На корабль возвращаться не стал, к батьке Махно приблудился. Полгода с ним прокуролесил, - не понравилось. Человек должен знать, что хочет. А батька - то вашим, то нашим. Преподлый мужик, я вам доложу. Сегодня он твой друг, а завтра - нож в спину. Я так не люблю. Селяне моментом пользуются, подводами награбленное возят. И кого грабят? Своего же брата мужика. Вояки, простите меня, Оля, в бабских тряпках роются. Смотреть противно! Сказал я себе: Титов, воевать - дело моряка, грабить - дело бандита. Пора отрабатывать задний ход. И сбежал. Решил на Азов вернуться. Я же потомственный рыбак. Починю баркас - и в море. Вот дело для настоящих мужчин! Вам-то самим далеко добираться?

- Кому - куда, - пожал плечами Аренский. - Нам - в Ростов, Оленьке - в Екатеринодар.

- Нам же почти по пути, - обрадовался Герасим. - Я ведь до Мариуполя топаю. Там у меня отец с матерью. - Он помолчал и грустно добавил: - Год назад дома был - оба были живы. Отец, правда, прихварывал. Надеюсь, мужик он крепкий, может, сподобится сына дождаться?

Ольга молча раскладывала на столе продукты. Неожиданно матрос поймал её тонкую руку своей мощной рукой.

- Какие маленькие нежные пальчики. Вы кто, актриса?

- Оля - наш друг, - вмешался Аренский, настороженно следивший за Герасимом.

- Княжна Лиговская, выпускница Смольного института, - спокойно ответила Ольга.

- Ух, ты! - присвистнул Герасим. - С кем-с кем, а с княжной за столом мне сидеть не доводилось. Что мне нравится в революции, так это свобода. В делах, в отношениях. Никогда не знаешь наверняка, кого встретишь завтра. С кем только не пришлось жить мне бок о бок последний год! Взять хотя бы бывшего товарища министра, не говоря уже о священнике и проститутке бывшей фрейлине царицы.

Аренский покашлял - Герасим осекся.

- Простите, я и забыл, что тут дите.

- Тоже нашли дитя, - обиделся Алька, - вроде я проституток никогда не видел. Между прочим, одна меня даже в гости приглашала.

- Алька! - ужаснулся Василий Ильич. Ольга с Герасимом прыснули. Алька понял, что нахлобучки не будет, и тоже заулыбался. А потом все четверо накинулись на еду.

- К такой закуске да первачок бы, - мечтательно произнес Герасим.

- У нас есть спирт, - предложил Аренский, - немного, правда, для Наташи бережем, но ради знакомства...

Матрос радостно потер руки.

- Это другой разговор. А княжна выпьет?

- Нет-нет, - замахала руками Ольга. - У меня на спирт смелости не хватает. Видно, мой организм революцию ещё не принял.

Их разговор прервал крик Наташи. Все бросились к больной. Та билась в судорогах и выкрикивала:

- Помогите, ради бога, сделайте что-нибудь!

Они попытались разжать ей зубы, чтобы дать таблетку и влить хоть немного воды, но это не удалось. Даже Герасим со своей недюжинной силой не мог успокоить бьющуюся, словно смертельно раненная птица, больную. Ольга вначале просто плакала от жалости, но потом слабая надежда - а что, если ещё раз попробовать? - мелькнула в мозгу. Ее организм тоже напрягся, но, в отличие от Наташиного, по молчаливому приказу хозяйки сосредотачивая все усилия на одном: помочь другому, больному. Она отодвинула в сторону мужчин, которые беспрекословно повиновались и положила обе руки на голову лежащей девушки.

- Наташа! - голос Ольги звучал непривычно настойчиво и убедительно. Успокойся, сейчас все пройдет. Сейчас кончится боль. Я помогу тебе, милая, доверься мне...

Наташа перестала кричать, расслабилась, с удивлением прислушиваясь к себе: где тот страшный зверь, что так безжалостно терзал ее? Лицо девушки разгладилось, будто на неё враз снизошел покой.

- Спасибо, - тихо поблагодарила она, содрогнулась и... глаза её застыли.

Все стояли в оцепенении. Смерть сама по себе трагична, но уход из жизни юного существа всегда потрясает, даже если к этому успели приготовиться.

- Где мы сейчас найдем священника, - наконец с горечью выговорил Аренский, отвернувшись и украдкой смахивая слезу. - Чистую душу прибрал к себе господь, а похоронить, как она того заслуживает, мы не можем.

- Я над нею почитаю, - предложил Герасим и, в ответ на недоуменные взгляды, хмуро пояснил: - Приходилось в море товарищей отпевать, а у нас там не то что священника, матушки-земли не было.

Чуть забрезжил рассвет, когда Василий Ильич с Герасимом отправились долбить могилу для Наташи, - на деревенском кладбище ещё лежал снег, и за холодную зиму земля изрядно промерзла. Алька стал выстругивать из дощечек небольшой крест. Ольга писала углем табличку: Соловьева Наталья Сергеевна, 1899 года рождения. По иронии судьбы, девушки оказались ровесницами. И вот сегодня одну зароют в сыру землю, а что ждет другую - одному богу известно.

Аренский с матросом обшарили все подворье, но его, видимо, все же успели "пощупать": не нашлось ни одной пригодной для гроба доски, хотя под стрехой сарая Алька нашел горстку гвоздей. Пришлось им разобрать на доски старый кухонный шкаф и пару лавок. Над притихшим селом зазвучал печальный перестук молотка и топора: мужчины в четыре руки мастерили гроб.

Несмотря на свой медицинский опыт, Ольга побаивалась покойников. Дядя Николя, видевший в мечтах свою любимицу в белом халате за операционным столом, списывал эту боязнь на её юность: ребенок! Станет учиться в университете, пару раз в анатомичке в обморок грохнется, и на том её боязнь и кончится. Теперь университет казался недостижимой звездой, а покойной нужно было заниматься немедленно. Да и кого бояться, Наташу? Только за то, что её исстрадавшаяся душа покинула больное тело?

Пришлось Ольге делать то, чего она прежде никогда не делала: обмывать, обряжать, с помощью мужчин укладывать в гроб. Она даже соорудила венок из найденных в сарае старых бумажных цветов.

Что бы там ни говорили про аристократов, но работать княжна Лиговская умела!

Герасим достал из вещмешка Библию в коленкоровом переплете и стал читать над гробом. Округлые, пахнущие ладаном слова падали в тишину хаты словно капли дождя в разложенное для просушки сено. "Господи, прими душу рабы твоей... Аминь!"

Мужчины заколотили гроб и понесли. Алька нес самодельный крест, Ольга - табличку с именем.

Пока они шли по деревенской улице, ни одна занавеска в окне не дрогнула, будто никого из живых в селе не было. Только древняя старуха у покосившейся хаты проводила их взглядом, полным скорби.

На кладбище Ольга всплакнула: и по Наташе, которую не успела как следует узнать, и по себе, попавшей в огонь войны, будто кур в ощип. Не понесут ли завтра и её вот так же, и некому даже будет пожалеть... Глядя на нее, захлюпал носом и Алька. Ольга обняла его и почувствовала, как притих, доверчиво прижался к ней мальчишка.

"Да ведь он ещё совсем ребенок! - вдруг подумала она. - В его возрасте в оловянные солдатики играют; не ноет, не скулит, хотя ему тоже не хватает материнской ласки".

Василий Ильич стал говорить:

- Спи, Наташа, пусть земля тебе будет пухом. Кроме нас, печалиться о тебе некому. С детства сирота, вся жизнь в цирке. Тепло было рядом с тобой людям, жила ради других бескорыстно, себя не жалела, даже умерла быстро, чтобы других собой не обременять...

Аренский говорил, говорил, и уже слова его становились бессвязными, видно, тяжел был для него этот удар.

- Папа! - рванулся к нему Алька. Герасим крепко взял Аренского за плечи и повел прочь.

- Никогда никого не обидела, - продолжал приговаривать тот, - добрая, нежная, ни слова жалобы, отчаянной смелости, и при этом скромная...

- Ну-ну, будет, - похлопывал его по спине Герасим, - она уже успокоилась, и ты успокойся. Бог её к себе взял, чтобы от страданий избавить. Ты иди, мы с Алькой могилу закопаем.

- Нет, - рванулся Аренский, - я должен сам! Ведь она мне была как жена, как дочь, как мать. Если бы не Наташа, я давно кончился бы и как артист, и как человек!

По возвращении Ольга решила как следует осмотреть подвал, справедливо рассудив, что люди в спешке сборов обязательно что-нибудь забывают, и позвала с собой Альку. Они зажгли лучину, спустились по ступенькам и нашли огарок свечи. Среди порожних запыленных банок Алька отыскал одну полную, с огурцами, а Ольга среди старой картошки нашла бутылку наливки, видно, хозяйскую заначку. Василий Ильич молча выставил остатки спирта. Посидели, помянули Наташу. Герасим все же растормошил Аренского:

- Не кручинься, Вася, живым - живое. Царствие ей небесное, а нам пора в дорогу собираться. Неладное чую: мы здесь как в мышеловке, - к немцам близко, махновцы могут нагрянуть, а мне сейчас видеться с ними нет никакого резона. У него один палач Кийко чего стоит: ему человека убить, что барана зарезать. Нет, в дороге лучше, - и видно далеко, и спрятаться, бог даст, сможем.

Некоторое время спустя они уже шли по заснеженной дороге. Солнце начало припекать, снег под ногами рыхлился, проседал, затруднял ходьбу, но весенние запахи будоражили кровь и пробуждали надежду, что впереди у них лучшие времена.

Перед уходом из приютившего их дома Аренский протянул Ольге Наташины документы.

- Возьмите, Оленька.

- Зачем? - удивилась она.

- Пригодится. И нам бы лучше привыкнуть к тому, что вместе с нами идет цирковая артистка Наталья Соловьева, а не княжна Лиговская - удобная мишень для любого негодяя.

- А что же делать с моим дипломом? - Ольга любовно коснулась узелка, в котором лежал единственный документ.

- Сжечь, - категорически потребовал Герасим.

- Пусть останется, - Ольга умоляюще оглядела их, - в крайнем случае, могу сказать, что нашла.

- Небось каши не просит, - по-взрослому поддержал её Алька. - Скажем, что эта самая княжна ехала с нами в поезде, ну и померла.

"Соловьева Наталья Сергеевна, - повторяла про себя Ольга, идя рядом с мужчинами. - Родилась в Нижнем Новгороде. Мать - Соловьева Валентина Ивановна. Отец - прочерк. Как странно, иметь вместо отца прочерк. Значит, Наташа - незаконнорожденная? А иначе разве воспитывалась бы она в приюте? Кстати, надо узнать у Аренского, в каком?"

- А если кто-нибудь спросит, какая у меня профессия?

- Скажете, что работаете в цирке.

- Кем? Наташа, вы говорили, по канату ходила, а я ничего не умею. Какая же из меня циркачка?

- Я могу научить стрелять, - предложил Герасим, деятельная натура которого не позволяла ему находиться в стороне.

- Стрелять я умею.

- Из винтовки? Револьвера? - заинтересовался Аренский.

- Из маузера, парабеллума, из винтовки. Из револьверов стреляла по мишеням, а с винтовкой охотилась на белку, зайца.

- А говорили, ничего не умеете, - обрадовался Василий Ильич. - Гера, дай-ка барышне маузер, пусть покажет свое умение.

- Прямо сейчас?

- А чего тянуть? Во-он, впереди на тополе - воронье гнездо. Собьете?

- Попробую.

Цирковой артист специально дал Ольге задачу потруднее. Его несколько задела, как казалось, самоуверенность юной аристократки. Посмотрим! Ольга прицелилась, выстрелила, и гнездо, кувыркаясь, полетело с верхних веток. Возмущенные вороны подняли истошный крик. Герасим присвистнул. Вот те на! Аренский удивился: выстрел был мастерский.

- Отлично! А на звук стрелять умеете?

- Хватит, учитель! - Герасим отобрал у Ольги маузер. - Нашли забаву! Как бы на этот выстрел кого нелегкая не принесла, а ты учения устраиваешь.

- Дело не в учениях, - качнул головой Аренский, - мы о будущем куске хлеба должны подумать и легенду себе такую создать, чтобы никакая нечисть не подкопалась: уж больно мы все разнородные, а должны единой труппой смотреться!

- Можно поучить Ольгу ножи метать, - проговорил он немного погодя.

- Я ещё фехтовать умею, - вспомнила Ольга.

- Блестяще, - Василий Ильич подпрыгнул на ходу, как мальчишка. - Да у нас с вами как раз цирковая труппа и получится!

- Я умею стрелять на звук, - ревниво вмешался в разговор Герасим. Потом, французскую борьбу могу показывать. Когда к нам в Мариуполь цирк приезжал, я с их главным чемпионом боролся.

- Выиграл, конечно?

- Да он нечестно боролся! Перед публикой стал представлять, будто обнимает, а сам - подножку; хулиганство это, а не цирк!

- И среди артистов непорядочные люди встречаются, - успокоил возмущенного матроса Аренский. - Я во французской борьбе тоже кой-чего понимаю. Найдем для привала удобное местечко, попробую, на что ты способен.

- Зачем вам все-таки нужно проверять меня и Герасима? Вы же не собираетесь открывать цирк? - недоумевала Ольга.

- Милая моя, вы представляете, сколько ещё верст до Екатеринодара? Железные дороги, как вы видели, разрушены. Добираться пешком придется не один день. А на сколько дней хватит нам продуктов? То-то же! Хотите - не хотите, а на хлеб придется зарабатывать. И, думаю, тренироваться мы начнем прямо с завтрашнего утра.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Юлия призывно посмотрела на Яна.

- Я - красивая?

- Очень! - нисколько не покривил он душой.

- Помнится, ты меня королевой называл.

- Называл.

- Сейчас ты это произносишь не так уверенно. Почему? Беата что-нибудь рассказала?

- Нет, я сам видел.

- Что ты видел? Дверь была закрыта, ты, как я понимаю, не вставал... А ты, хитрый, хочешь вызвать меня на откровенность. Беспокоишься о Беате? Не напрасно. Я отдала её Епифану. Знаешь, есть у нас слуга для деликатных поручений. Никогда нельзя угадать, что он придумает! Но ты ведь не станешь расстраиваться из-за моей горничной? Брось, не девицу испортил. Поначалу она, конечно, стеснялась. Ах-ах, это нехорошо, это грех. Не нравилось, могла бы уйти, так? Но она по-другому не может. Беата - раба: жить - как скажет хозяин. Дышать - когда разрешит. Мне это нравится. А тебе?

- А мне - нет! - твердо сказал Ян.

- Ты - из другого теста, - то ли одобрительно, то ли насмешливо сказала Юлия. - Беата тоже, кстати, такая оказалась нежная: стала нервными припадками страдать. Пришлось доктору Вальтеру ею заняться. Правда, у него очень уж жесткое лечение. Она так кричала, что пришлось вмешаться, забрать Беату у него. Неделю она потом во сне вздрагивала. Но такой оказалась понятливой. Видно, боялась, что назад к доктору её верну. Я было привязалась к этой хорошенькой чертовке. Но потом у нас стали бывать немецкие офицеры, отец стал забирать Беату на приемы, для обслуживания господ. Это было уж слишком! Я к ней охладела. И вот теперь она решила, что в память о былой... дружбе я её прощу. Глупая! Что было, то прошло. Каждый сверчок знай свой шесток. Она будет строго наказана!

Но Юлия осеклась, встретив взгляд Яна. Он смотрел не мигая, и в глубине его зрачков, казалось, бушевало пламя. Юлия отшатнулась: что случилось с темным деревенским парнем, откуда у него это... эта...

- Молчи!

И она почувствовала, будто её язык и правда прилип к гортани.

- А теперь веди меня к Епифану!

Ян сказал так от отчаяния и страха за доверившуюся ему Беату, такую беспомощную во власти страшного слуги. Он и не предполагал, что Юлия его послушает. Но она не просто послушалась, она полностью оказалась в его власти. Он почувствовал, что может сделать с нею все, что ему угодно!

В какой-то момент юноша даже растерялся: что с ним происходит, какие колдовские чары сделали его господином над той, чье превосходство казалась ему таким естественным?! Откуда взялась сила, затопившая его с головы до кончиков пальцев на ногах? Сила, которой оказался неспособен противостоять мозг Юлии, сделавшая её покорной игрушкой в руках Яна...

Они шли темными коридорами, переходами, в которых горели факелы. За одной из дверей взвыла собака, за другой кто-то истошно закричал. Все казалось настолько нереальным, будто Ян вдруг попал в страшную сказку. Юлия шла впереди, безучастная ко всему.

Если бы деревенский хлопец был знаком с историей, то при взгляде на помещение, в которое они спустились по каменным ступеням, он сразу бы понял: перед ними средневековая камера пыток. Страшная сказка продолжалась. В жаровне горели угли, пахло паленым человеческим мясом. В довершение кошмара Янек увидел... висящую под потолком, подвешенную за руки, обнаженную Беату.

Нежное тело той, которую совсем недавно ласкал он, было словно истерзано диким зверем: все в синяках и кровоподтеках. На груди чернел ожог.

Епифан - Ян сразу узнал его, вспомнив видение, - перебирал у жаровни металлические щипцы. При виде Яна он оскалился по-волчьи и даже зарычал, но, поглядев на безучастное лицо Юлии, по-своему истолковал приход парня и торжествующе кивнул ему на висящую Беату.

Ян посмотрел на Юлию - её лицо ничего не выражало, на Епифана - тот выглядел диким зверем, и какое-то время пытался осмыслить увиденное. Это все происходит в действительности? И перед ним - люди?! Бедная девочка! Он шагнул, намереваясь снять Беату с цепи, - Епифан, рыча, заступил ему дорогу.

Юноше показалось, что внутри него загорелось пламя. Огонь побежал по всем его членам, просясь наружу. Еще мгновение, и он, кажется, взорвался бы от полыхнувшей из него ненависти. Из его руки никому, кроме Яна, не видимая, вырвалась огненная стрела и ударила пыточного мастера в сердце. Тот покачнулся и рухнул замертво. Ян стал поспешно отвязывать Беату. Девушка была в глубоком обмороке.

Он не обеспокоился состоянием Епифана. Не думал о том, что с ним, почему он лежит без признаков жизни в такой неудобной позе? Он просто видел, как огненная стрела сожгла сердце Епифана, - а разве человек может жить без сердца? Конечно, он умер. Но убил его не Ян. Волей Яна его убил господь!

Ян снял с себя рубашку, кое-как прикрыл неподвижную Беату и понес её на руках, бросив Юлии:

- Иди за мной!

Юлия, по-прежнему покорная, пошла за ним.

- Сиди, охраняй, - скомандовал он Юлии, как прежде дворовому псу, укладывая Беату на роскошную кровать хозяйки. И пошел искать Ивана, смутно надеясь, что это - единственный человек в замке, который может ему помочь.

На подходе к комнате камердинера он услышал стоны и бормотания. Ускорил шаги и рывком распахнул дверь. Иван сидел на стуле, обхватив голову руками, и глухо стонал.

- Иван, очнись, Иван!

Тот с трудом поднял на Яна измученные, налитые кровью глаза.

- Ян... Прости, не до тебя... О-о-о, голова... опять! Будто грызет кто изнутри!

Ян поднес руку к его голове. И правда, показалось, что-то маленькое и злобное сидит в черепе у слуги и грызет его мозг. Ян сделал движение и как будто ухватил это существо. Оно упиралось, цеплялось лапками, причиняло Ивану боль, но Ян упорно тащил, даже взмок, - вырвал и с размаху ударил о стену.

- Ух! - облегченно выдохнул Иван и недоверчиво потрогал затылок. Неужто не болит? Как ты это сделал?

- Не знаю. Я эту твою боль просто увидел, вырвал её и выбросил. Как осот в огороде.

Иван улыбнулся сравнению - оно звучало совсем по-мальчишески.

- Вот не думал, не гадал, что ухаживаю за знахарем. Мог бы тогда сам себя лечить.

- Да, понимаешь, раньше я за собой такого не замечал. Мать говорила, прабабка у меня ведьмой была. Шутила, наверное... Но дело сейчас не в этом. Тут я в такой переплет попал, не знаю, как и выпутаюсь. Когда лежал, так при необходимости за веревку дергал... сонетку эту... ты приходил и помогал. Считай, я сейчас дернул, как бы я такой же лежачий и беспомощный.

- Ну ты и нагородил! Волнуешься, что ли? Конкретнее давай: что у тебя случилось?

- Нужно срочно помочь Беате! Она в комнате Юлии, без сознания.

- Ну, а я тут при чем? Ты вон и сам знахарствуешь - любой позавидует!

- Да не пойму я, что с ней. Для врачебного дела всё-таки учиться надо! И как узнать, если она меня не слышит. Я же ещё не все сказал... Такое дело, понимаешь, Епифан умер.

- Вот это новость! Хозяйская собака сдохла. Не пришлось ему - такая жалость! - меня на своем крюке повесить. В пыточной... Но от чего он умер? Был же здоров, как бык!

- Так это я...того... случайно!

Иван, который все же откликнулся на просьбу Яна пойти с ним и уже разговаривал на ходу, от изумления даже остановился в коридоре.

- Что? Ты убил Епифана? Как же это произошло?

Ян сбивчиво рассказал о случившемся.

- Значит, Юлия видела и ничего не сказала?

- А как она могла что-нибудь сказать? Я же приказал ей молчать!

- Неужели ты - медиум?

- Не знаю, как это называется, но раньше я за собой такого не замечал.

Они подошли к комнате Юлии.

Беата по-прежнему лежала на кровати без сознания. Юлия сидела, безучастно глядя перед собой. На пришедшего Ивана она не обратила никакого внимания. А тот никак не мог оторвать глаз от непривычной картины: взбалмошная, горделивая паненка, не признававшая никого, кроме отца, сидела, укрощенная простым сельским хлопцем.

- Да-а, - покачал головой Иван, - сам не увидел бы, ни за что не поверил... Все-таки отправь её отсюда, я пока Беату осмотрю.

Мозг Юлии был точно сонная рыба в аквариуме. Она все слышала, но звуки доносились будто издалека, и она не могла стряхнуть колдовское оцепенение; двигалась, как во сне, в липкой паутине ограничивающих приказов Яна. "Иди в зеленую комнату и спи, - сказал он ей. - Приду - разбужу". Она не хотела идти, не хотела спать, но пошла; не раздеваясь, легла и заснула, будто в пропасть упала.

- Что же с нашей стрекозой? - говорил как бы про себя Иван, осматривая Беату. - Боже, да у неё болевой шок! Эта тварь вывернула ей руки.

Он вправил Беате вывихи, но она даже не шевельнулась. Ян подозрительно посмотрел на Ивана.

- Что-то мало ты на слугу похож! Меня лечил. И с Беатой обращаешься, как... пан Вальтер.

- Не сравнивай меня с этим ублюдком!.. Что ж, в наблюдательности тебе не откажешь, что, впрочем, приводит меня к неутешительным выводам: наблюдательным можешь быть не ты один... Но обо мне потом. Посмотри, что этот зверь с девочкой сделал! Искусал ей спину, пожег грудь... Делал все, на что было способно его больное воображение. А чего стесняться, паненка разрешила... Я давно подозревал, что Епифан - психически ненормален. Случай с Беатой - ещё одно тому доказательство. Впрочем, именно таким он и устраивал своих хозяев: живой ужас замка!.. Одного не могу понять, чем же это так провинилась Беата, что Юлия отдала её Епифану?

Ян смутился - ему вовсе не хотелось давать какие бы то ни было разъяснения, тем более, что в глубине души он считал себя виноватым в случившемся с Беатой, и он не придумал ничего другого, как сменить тему этого щекотливого разговора.

- Одного я, Иван, здесь не понимаю: почему такое терпит Беата? Она же не собственность Юлии или пана Зигмунда?

- Еще один феномен. Добровольное рабство. Одни лишают себя жизни, другие - души. И свой мученический венец несут с удовольствием. А над ними - те, что получают удовольствие от их мучений. Такой вот странный симбиоз.

- Мне кажется, - тихо сказал Ян, - что в этом замке, как в заколдованном королевстве, все разом сошли с ума.

Беата зашевелились.

- Наверное, ты прав. Но больная приходит в себя. Нам нужно торопиться: скоро найдут Епифана. Надеюсь, тебя никто не заподозрит. Я отнесу Беату в её комнату, а ты Юлию отпусти. Не стоит так долго держать её под гипнозом. Упаси бог, Вальтер заметит, не знаешь, чем это может кончиться.

Ян вернулся в зеленую комнату, в которой так безмятежно провел ночь, а наступивший день превратил его в мужчину. Отсюда начался его путь к познанию собственной души. Беата была теперь вне опасности, напряжение отпустило Яна, и он стал находить некоторую приятность в обретенной способности повелевать.

- Юлия, встань! - приказал он, подойдя к кровати, на которой безмятежно почивала первая жертва его новой одаренности.

Юлия послушно поднялась.

- Юлия, ты меня любишь? Скажи, что ты меня любишь!

- Люблю.

"Нет, - решил Ян. - это сказано без должного огня, без чувства!"

- Поцелуй меня.

Но и поцелуй вышел пресным, ненастоящим. Ян подумал, что это неинтересно, что-то, видимо, он делает не так! Надо вывести её из этого сонного состояния.

- Юлия, очнись, приди в себя!

В глазах Юлии загорелись наконец огни жизни.

- А теперь поцелуй меня как следует. Сама. Покажи, как ты меня любишь!

- Пся крев! - она с размаху влепила ему пощечину. - Что ты себе позволяешь, байстрюк! Возомнил о себе много, так?

И вышла, хлопнув дверью.

- Что-то не заладилось, - размышлял Ян, потирая ударенную щеку. - Надо попробовать ещё раз...

Да, я и забыл - Иван собирался мне что-то рассказать.

Он пошел к камердинеру. Тот взволнованно ходил по комнате, потирая руки.

- Все в порядке? Ну, слава богу! А я, видишь ли, все не могу успокоиться после твоего рассказа. Мне. как врачу... да-да, я - врач. Только диплом получить не успел, война помешала. Я был безмерно увлечен своими исследованиями работы головного мозга. Моя монография о способности некоторых людей передавать мысли на расстояние вызвала интерес многих ученых. Некоторые называли меня шарлатаном от науки. Вообще-то, если честно, таких было большинство. Мне писали такие известные врачи... Кажется, я увлекся. Вряд ли тебе это интересно... С Юлией все в порядке?

- Не совсем. Что-то я неправильно сделал. Но я только хотел, чтобы она себя как взаправду вела, а то будто неживая.

- Подожди, я ничего не понял. Объясни, что ты от неё хотел?

- Да просто чтобы поцеловала! А она дерется.

Сама же давеча приходила, гладила по-всякому. Я думал, любит.

- Господи, Янек. какой ты глупый! "Погладила, значит, любит!" Она погладила, как свою кошку. Кошка царапнула - она ударила.

- Ты так мне назло говоришь?

- Ладно, не ершись. Скажи лучше, ты приказал ей обо всем забыть?

- А разве нужно было?

- О, господи, конечно же!.. Горе с этими дилетантами. Теперь уже ничего не поделаешь, одна надежда на её шляхетскую гордыню; не захочет признаться. что высокородная уступила нищему крестьянину... Эх, разобраться бы во всем этом, изучить; что послужило причиной такой метаморфозы? Неужели контузия? Выходит, не было бы счастья, да несчастье помогло?

- Да объясни ты мне все, Иван! Что ты бормочешь про себя, как деревенский дурачок.

- То, что с тобой случилось, - моя подтвержденная гипотеза; я высказал её ещё перед войной: человеческие органы чувств, как я считаю, со временем настолько усовершенствуются, что человек получит возможность видеть на расстоянии, сквозь землю и прочие препятствия, сможет читать мысли и передавать их на расстояния. Тогда меня высмеяли, как самонадеянного мальчишку. Более того, некоторые ученые утверждали, что человек не только не будет совершенствоваться, а наоборот, начнет деградировать по причине открытий, двигающих прогресс и постепенно освобождающих человека от естественного физического труда. Вследствие контузии, я думаю, у тебя произошел разрыв эволюционной цепочки, а при выздоровлении она замкнулась накоротко. Какие захватывающие возможности для человечества могут открыться! Понимаешь?

- Не все. То, что ты - большой врач, я понял, но что ты делаешь в замке Беков, прислуживая им?

- Это вовсе не замок Беков. Это замок Головиных!

- Юлия рассказывала, что все они умерли, наследников не было, потому замок им и достался.

- Им бы очень хотелось, чтобы наследников не было, но я пока ещё жив! Послушай, Ян, возможно, у нас больше не будет времени спокойно поговорить... Потрогай у меня на голове шрам. Чувствуешь? Сюда вошла пуля. Выходного отверстия нет. Так что, друг мой, осот ты вырвал, а корень остался. Я знаю, в Германии есть врач, который делает операции на мозге, но собой заниматься у меня нет времени.

Иван машинально тронул голову, будто пуля опять напомнила о себе.

- Хочешь знать, кто меня этой пулей наградил? Пан Зигмунд собственной рукой... Наука наукой, а Головины всегда состояли на государевой воинской службе. Началась война, и я поехал на фронт. В одном из боев ранило меня в ногу. Хоть и отстреливались мы до последнего, но патроны кончились, а немцы тут как тут, окружили и взяли в плен. Согнали нас, русских, в чистое поле за колючую проволоку. Медикаментов никаких. К счастью, было лето: нашел я подорожник, ромашку - словом, рана благополучно затянулась. Начали мы с товарищами побег готовить, да тут на беду мою пан Зигмунд появился. Как выяснилось, он давно меня разыскивал, а судьба возьми да преподнеси меня ему, как сыр на блюдечке. Он сначала даже поверить не мог: правда ли, что я - граф; правда ли, что замок мой; действительно ли я - единственный наследник по мужской линии? Знал бы я, чем вызван его интерес, то вырвал бы себе язык!

Он помолчал.

- С той поры меня все мысль гложет, что гибель родных на моей совести. Ведь мог сказать, что однофамилец: мало ли Головиных по белу свету! Может, и не спасло бы их это... Меня убить ему было несложно: спровоцировали попытку к бегству, да и выстрелили в спину. А для верности пан Зигмунд дострелил: в голову.

- Значит, пан Зигмунд не знает, кто его камердинер?

- До последнего времени так думал. Я ведь при встрече с ним заросшим был, бородатым, да и больным, - болезнь никого не красит. Никогда не забуду: я лежал на снегу и кровь медленно вытекала из меня. Пан Бек подошел, пнул ногой и злорадно причмокнул: "Думал, роду Головиных конца не будет? Жаль, отец твой, Глеб Головин, не дожил. Говорил я ему: изведу твой род, могилы предков с землей сровняю, а в твоем замке мои дети и внуки жить будут. Гордец, он только смеялся мне в лицо..." Я умирал, но маленький огонек ещё теплился во мне: мать, сестры, они в опасности, - стучало в моем сердце, не давая ему остановиться.

- И все-таки ты не смог Зигмунду помешать?

- Не смог, хотя Провидение и помогало мне. Ночью, смертельно раненный, смог доползти до ближайшего села и свалился в горячке. Одна добрая женщина, рискуя собой, подобрала и вылечила меня. Прошло не меньше полугода, пока я смог наконец подняться и отправиться к замку. Никому не пожелаю узнать то, что стало известно мне: бандиты поленились даже убрать трупы родных; их только через неделю похоронили жители ближайшего села. Мне рассказали, что мать закололи штыком прямо в постели, а над сестрами надругались и потом изрезали на куски. Убили всех слуг, не пожалели даже двухлетнего сына кухарки. Имена бандитов остались неизвестными, но я-то знал, кто за всем этим стоял...

- За что же пан Зигмунд вас так ненавидел?

- Мне рассказали, что в юности отец с Зигмундом были приятелями и, как водится, любили одну и ту же девушку.

- И твой отец женился на ней?

- В том-то и дело, что нет. На ней женился Зигмунд. Он устроил так, что отец Анны - так звали девушку - оказался на грани разорения и молодой Бек предложил ему спасительный выход в обмен на руку девушки.

- Непонятно: Зигмунд добился, чего хотел. Твой отец, раз ты появился на свет, женился на другой. Откуда ненависть? Может, твой отец с Анной тайно встречался?

- Вряд ли. Та его любовь была первым юношеским чувством. Она прошла как весенний дождь. Отец искренне любил мою мать. А вот Анна, похоже, его не забыла. Через год после рождения Юлии она умерла при странных обстоятельствах. Думаю, Зигмунд убил её в припадке ревности. Впрочем, это только мои предположения.

- И давно ты в замке?

- Почти год,

- Что же ты так долго тянешь со своей местью?

- Месть - не такое простое дело; при том, что Зигмунда его псы охраняют круглосуточно. А я хочу, чтобы даже птенцов в этом гнезде не осталось!

- И ты тоже станешь, как они, штыком в постели?

- Не знаю. Но жалости во мне нет ни к кому!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Кажется, совсем недавно Ольга клялась и божилась, что никогда не вернется к прежним привычкам. Но то ли черт её дергает за язык, то ли никак не повзрослеет, а только она заразила Альку, как прежде её дядя Николя, игрой в рифмование слов, и мальчишка так увлекся, что рифмует все подряд.

Василий Ильич между прочим заметил:

- Что-то много нынче ворон. Алька тут же:

- Как бы не было похорон. Ольга толкнула его в бок.

- Прекрати! А тот:

- Иначе не будет пути?

- Тьфу, - плюнул Аренский-старший, - я уже и себя ловлю на том, что к любому вашему слову тут же рифму ищу. Ну, Ольга, удружила!

- Золотая жила.

- А это к чему? - вмешался Герасим.

- Я и сам не пойму.

- Тогда лучше; чтоб не скучно было.

- Все ясно, - подвел итог Василий Ильич, - если вы и Герасима заразили, значит, от безделья маетесь: пора за работу приниматься... Послушай, Герка, а чего это ты все вслушиваешься да вглядываешься, будто ищейка... Осталось только следы нюхать!

- Боюсь я, Василий, непрошеных гостей. Хотя бы и друзей-махновцев. Эти разбираться не будут: чуть подозрительные - в расход!

- Вот то-то и оно! - нахмурился Аренский. - Думаешь, я даром про работу заговорил? У самого плохие предчувствия... Спрашиваю серьезно: согласен ли ты, Герасим Титов, работать в моем цирке?

- Да уж возьми за ради Христа, отец родной, век за тебя буду бога молить! Согласен робить за похлебку, да за одежонку какую-никакую.

Герасим подчеркнуто просительно опустил хитрые повеселевшие глаза. Но Василий Ильич вовсе не был расположен шутить.

Люди, подобные Аренскому, - рабы своего чувства долга. Никто не просил его, не обязывал, но он уже чувствовал ответственность за них, тех, с кем свела его нелегкая судьба. Василий Ильич размышлял, мучился, страдал и... невольно втягивал окружающих в водоворот своих страданий, подчас раздражая их мелочной опекой и педантизмом.

- Как раз об одежонке-то и речь, - он машинально пощупал бушлат матроса. - С матросской робой тебе, друг ситцевый, лучше расстаться... Бери пример, Оля - княжна, а по одежке не скажешь. Не её бы умные глаза да аристократические ручки, - так, мещаночка из какой-нибудь Орловской губернии. Только внимательный да знающий глаз заметит, что платьишко на ней не такое уж простое. Видно, поработала над ним модистка высшего класса! Да и материалец недешев.

Ольга смутилась: зачем он так говорит? Конечно, она подозревала, что её попытки выглядеть простолюдинкой не очень-то удачны, "порода проступает", но что же делать...

- Да вы, Оленька, не краснейте! Это я так... придираюсь. Кто сейчас станет разбираться, дорогой или дешевый материал? Как говорил Шекспир, "распалась связь времен"! А платье можно на булку хлеба выменять, даже очень дорогое... Помогите-ка лучше Герасиму гардеробчик подобрать. Вот в этом леске мы остановимся, костер разведем, обед сварим - негоже без горячей пищи путешествовать - переоденемся, и за работу!

Они выбрали место на опушке небольшого леса, где почти стаял снег. Сложили пожитки. С помощью Альки Ольга стала перебирать их и, наконец, нашла то, что искала - это была красная атласная рубаха. Девушка отвернулась, чтобы не смущать переодевавшегося матроса, а когда повернулась вновь, то ахнула от неожиданности - в этой рубахе с наборным пояском Герасим показался ей именно завзятым циркачом. По крайней мере, какими она себе их представляла. Алька подскочил, поднял руку Герасима и провозгласил:

- Чемпион мира и Европы по французской борьбе - Герберт Титус!

- Чего это ты меня так обозвал? - удивился Герасим.

- Это называется - сценический псевдоним. Он есть у всех знаменитых цирковых борцов.

- A y меня, не будет! Герберт - придумал тоже. Чем плохо - Герасим?

- Герасим - морда восемь на семь? - тихо пробормотал Алька.

Но Аренский услышал и отвесил ему подзатыльник.

- Не обращай на него внимания, Гера: всю жизнь возле взрослых отирается, вот и распустил язык... Я вижу, ты готов? Погодь минутку!

Он раскатал одну из скаток и расстелил на лужайке довольно потертый цирковой ковер. Скинул пальто и стал в борцовскую стойку.

- Ну, берегись, Герасим!

И цыкнул на Альку:

- Ужо смотри мне, со своими рифмами!

Ольга подмигнула мальчишке:

- Борцы!

- Жеребцы! - сказал он ей на ухо и покосился на отца: не слышит ли?

- Держись, Василий, мордой синий! - все же не выдержал и схохмил Герасим. Все расхохотались.

- Как дети, ей-богу, никакой серьезности, - отворачиваясь, чтобы не видели его улыбки, проворчал Аренский и неожиданно сделал выпад в сторону соперника.

Тот отпрянул.

- Ой. напугал!

И, расставив руки, как медведь, вразвалку пошел на Василия.

Они выглядели рядом несколько комично: высокий, широкоплечий Герасим, точно глыба, нависал над коренастым, но много ниже его Аренским. Впрочем, разницу в росте тот с лихвой компенсировал мускулистостью и подвижностью.

Герасим попробовал применить против товарища захват, но не тут-то было! Аренский ловко нырнул под его руку и провел бросок. Герасим упал. Ольга с Алькой зааплодировали.

Их хлопки подействовали на лежащего, как удар бича. Он вскочил, засопел, всерьез начиная злиться. Неизвестно, чем бы закончилась их встреча, но они услышали топот копыт и не успели опомниться, как на опушку, где расположились артисты, выскочил отряд всадников человек в двадцать. Как подсчитал про себя Алька, - двадцать два.

- Посмотрите, поручик! - изумленно воскликнул старший из них в форме полковника царской армии. - Вся Россия воюет, а здесь, в лесочке идиллия... Насколько я понимаю, цирковые артисты проводят репетицию?

Как ни были ошеломлены их появлением циркачи, а первым опомнился Аренский. Он с неожиданным проворством низко поклонился военному.

- Вы правы, господин полковник! К сожалению, перед вами лишь жалкие остатки былой цирковой труппы. Но и они не могут себе позволить пренебречь единственной профессией, обеспечивающей им кусок хлеба. А для того - ни дня без работы! Таков наш девиз. Прошу любить и жаловать; мой сын, акробат и эксцентрик - Арнольд Аренский! Алька, давай!

Алька ловко сбросил сапоги и несколько раз прошелся по поляне колесом.

- Хорошо, - полковник похлопал по крупу гарцующего коня.

Остальные всадники молча с любопытством разглядывали цирковых артистов.

- А что может этот молодой атлет?

- С вашего позволения, монетку разрешите? - Герасим протянул руку.

Полковник порылся в кармане и вытащил медную монету. Атлет зажал её в левой руке, поднатужился и протянул уже согнутую. Полковник одобрительно кивнул.

- Браво, такой здоровяк, молодец, что же не в армии? - сощурился он.

- Правая рука покалечена, ваше благородие, - Герасим показал правую ладонь, которую наискось пересекал глубокий шрам. - Пальцы почти не гнутся. Забракован подчистую. А в цирке я бороться могу...

Полковник покашлял. Никто из его сопровождения в течение всего "опроса" не проронил ни слова.

Чувствовалось, что авторитет у командира непререкаемый.

- Девушка - чья-то родственница или тоже артистка? - он с любопытством оглядел хрупкую фигуру Ольги.

- Наталья Соловьева - стрелок и фехтовальщица, - Ольга, представляясь, машинально присела в книксен, что, впрочем, выглядело вполне по-цирковому, и удивилась, как легко она произнесла вместо своей чужую фамилию и присвоила чужую профессию.

- Странно, - произнес полковник, - у такой юной мадемуазель такие мужские наклонности... А вы не могли бы нам что-нибудь продемонстрировать?

- Отчего же... Вашим браунингом воспользоваться не разрешите? - Ольга обратилась к поручику. - Браунинг мне дается легче, чем маузер.

Поручик растерянно посмотрел на полковника. Тот согласно кивнул, но расстегнул кобуру и, будто невзначай, положил руку на рукоять своего маузера.

"Давно мы не тренировались, дядя Николя, - мысленно, как молитву, проговорила Ольга. - Может, не забыла я трюк, которому ты меня научил?"

- Вон та ворона на ветке вас устроит? - спросила она, прикидывая направление.

- Вы и вправду странная девушка, - покачал головой полковник, - любая другая барышня на вашем месте хотя бы для виду расхныкалась: ах, бедная птичка, ах, ни в коем случае!

- У нас в приюте, кто хныкал - оставался без обеда, - сухо проговорила Ольга. - Да и ворон я с детства не люблю. При мне одна из них выклевала глаза маленькому щенку!

Она ещё раз промерила взглядом расстояние, повернулась спиной и, не глядя, из-за плеча, выстрелила. Ворона камнем упала вниз.

- Да-а, - растерянно протянул поручик, забирая протянутый ею браунинг, - если вы и фехтуете так же, как стреляете, то я не завидую вашим врагам.

- Позвольте вашу руку, - попросил полковник, - он наклонился в седле и поцеловал Ольге руку.

- Это искусство высшего класса! Простите нашу подозрительность, но буквально вчера пришлось повесить двух шпионов. Один слепым прикинулся, а поводырем у него, по виду, мальчишка был. Оказалось, девушка... С удовольствием бы посмотрели ваш спектакль, но долг повелевает... Прощайте! Он тронул поводья.

- На первом же послевоенном спектакле с меня - букет роз! - крикнул, оборачиваясь на скаку, поручик.

- Удачи вам! - махнула рукой Ольга. Она подалась вперед, жадно провожая их глазами, и смутилась: циркачи пристально разглядывали её. Действительно, что это с нею? Отчего вдруг забилось сердце, словно кто-то близкий подал ей весточку...

- Не понимаю я тебя, Василий, - говорил между тем Герасим, опять становясь в борцовскую стойку. - Чего Ольге от своих-то скрываться, если она - княжна? Небось, обрадовались бы...

- Чего ты мелешь! - расстроенно оборвал его Аренский. - Свои, чужие... Кто теперь свой? И кому? Наташа Соловьева - ничья и каждого. Цирк любая власть своим считает, он - внеклассовый. А княжна Лиговская - совсем другое дело. Давайте-ка не будем рисковать!.. Но что хорошего можем мы извлекать из таких вот моментов? Человек в минуты опасности себя в полной мере проявляет. Я понял, с нашими талантами мы с голоду не умрем. Благодарю всех за находчивость и выдержку. Сейчас могу признаться: особенно я за Оленьку переживал. Слабый пол, аристократка, а тут - такая переделка... Ну вот, уже и рассердилась, губы сжала! Тем приятнее, добавлю, было убедиться в необоснованности своего беспокойства... Кстати, Герасим, ты что-то не рассказывал, что тебя с флота комиссовали? Да и бушлат у тебя не с чужого плеча... Правая рука не гнется. Что-то я не заметил!

- Врачи обещали, что именно так и будет, инвалидом признавали. Только я упрямый, руку разработал. Какой же из мужика кормилец без правой руки? Так что шрам у меня больше для прикрытия. Уж если врачи, думаю, ошиблись, то полковник вряд ли разберется.

- Ну ты и жук! - засмеялся Василий Ильич. - А кочергу узлом завязывать не пробовал?

- А сеть, полную рыбы, вдвоем тянуть не пробовал? - огрызнулся Герасим.

- Чудак, не сердись, я же про кочергу тебя серьезно спрашиваю. Через украинские села идем. На Ольгины штучки с выстрелами бабы могут не среагировать, а за каждую завязанную и развязанную кочергу мы сможем по доброму шматку сала заработать!

Они продолжали на все лады обсуждать трюк с завязыванием кочерги, в котором не преминул принять участие и Алька, а Ольга молча насупилась: шматок сала, вот что для них главное. Какой-то кочергой, гнуть которую можно без особого умения, одной дурной силой, они разом перечеркнули её дебют, восхитивший даже профессиональных военных.

Она опять вспомнила дядю Николя, тонкого, чуткого, терпеливо обучающего её всему, что знал и умел сам. А умел он многое, несмотря на то, что носил очки. Штабс-капитан Ахрименко, дававший дяде уроки фехтования, не раз посмеиваясь утверждал, что в качестве компенсации за близорукость во лбу у Николая Астахова есть никому не видимый третий глаз. Дядюшка смеялся вместе с ним, но Ольга-то знала, как дается ему легкость в обращении с оружием. Дядя тренировал свое тело неустанно и повторял племяннице:

- Человек слаб, потому что хрупка его природа. Но как силен человек, желающий исправить свою природу! Нужно быть только последовательным и настырным.

- Оля, - нарушил её задумчивость Алька, - а откуда ты узнала про приют?

- Какой приют? - не сразу поняла она.

- Ну, где без обеда оставляют.

- Один раненый рассказывал: у них там такие жуткие порядки были! Чуть что - без обеда. И дети все время голодные ходили.

- Папе тоже предлагали меня в приют отдать. Он не согласился.

Ольга вдруг устыдилась своих мыслей: подумаешь, обиделась! Больно вы нежная, княжна! Думали, вся жизнь - сплошной праздник и вами будут только восхищаться да носить на руках? А чем вы заслужили такое отношение? Но Аренские будто сговорились сегодня не давать ей ударяться в философию. На этот раз Василий Ильич предложил:

- Оля, может, мы с Алькой вас гадать научим?

- Как - гадать?

- По-всякому! На картах, на кофейной гуще, на выливании воска, по руке. Алька много чего умеет! Одно плохо: женщины его гаданий всерьез не принимают, смеются. Мне, в силу различных причин, такими делами заниматься не резон, а молодая красивая девушка...

- Отбивать хлеб у цыган? - улыбнулась Ольга. - Вообще я не прочь. Знания, как говорил мой дядя, за плечами не носить.

- Вот и славно. Нам ведь, милая Оленька, придется как следует за жизнь побороться. Сможете подняться над чувством превосходства, присущим вашему классу, над изнеженностью, присущей вашему полу, - станете нашим товарищем безо всяких скидок. А выживем, тогда и станем ваш путь розами устилать!

Ольга почувствовала в словах Аренского скрытое раздражение.

- Я сделала что-нибудь не так?

Артист смутился.

- Все так... Просто я увидел, как на вас смотрели... это офицерье. Даже подчеркнуто серенькое платьице не может скрыть вашу красоту... Ох, как говаривал наш директор цирка: селезенкой предчувствую грядущие неприятности!

Солнце на поляне стало припекать. На ветке запела какая-то желто-синяя пичужка. Невдалеке бурлил и журчал весенний ручей: снег стремительно таял, с веток оглушительно срывались вниз комья снега. Неугомонный Алька с удовольствием лазил по кустам, трещал сучьями, как молодой медведь, таскал и складывал на поляне хворост. Ольга решила воспользоваться передышкой и простирнуть злополучное серенькое платьице. Все-таки Агнесса свою госпожу явно недооценивала: даже стирать одежду княжна научилась! Аренский, глядя на розовое французское мыло в её руке, без слов вытащил из мешка другое серый, похожий на булыжник, кусок. Алька ещё раньше отыскал в вещах Наташи фланелевое в крупную клетку платье и предложил его Ольге. Он неправильно истолковал её нерешительность, просто ей никогда прежде не доводилось носить чужие вещи, - и стал горячо доказывать:

- Ты не думай, оно выстиранное. Наташа была ужасной чистюлей!

Теперь Алька на вытянутых руках держал старый цирковой занавес, за которым Ольга умывалась и переодевалась. Заодно она сменила прическу заплела волосы в одну косу, а когда вышла, повергла мужчин в состояние, близкое к шоковому: так она была хороша и по-домашнему уютна. Совсем другая в этом девчачьем платье с накинутым на плечи полушубком, - никто бы не дал ей сейчас больше шестнадцати лет.

Серые с зеленой искрой глаза её красиво оттенялись свежей после холодного умывания бело-розовой кожей. Аренский давно отметил про себя это розовое свечение её лица. Ольга легко бледнела в минуты переживаний и душевных волнений, а когда успокаивалась, лицо опять нежно розовело. А губы!.. Верхняя - потоньше, а нижняя - полная, цвета спелой вишни, наводила на мысль о поцелуе. Удлиненное аристократическое лицо обрамлялось светло-пепельными волосами. Аренский безоговорочно признавал её красавицей, хотя ценители классической красоты могли бы с ним поспорить.

Ольга пошла с платьем к ручью, а мужчины смотрели ей вслед.

"Какая талия! - думал Василий Ильич. - Можно охватить двумя пальцами. И как ловко сидит на ней Наташино платье: вот только в груди, пожалуй, тесновато..."

"Все же и среди аристократок неплохие женщины встречаются! - размышлял и Герасим. - Ее бы на парное молочко, да на сметанку, откормить, - глядишь, и вовсе красавицей стала бы!"

Они молчали, пока не заговорил Алька. Он внимательно посмотрел прежде на одного, потом на другого - те на его изучающие взгляды не реагировали и своим мальчишеским умом определил: "Втрескались. Оба!" Потому и сказал подчеркнуто безразлично.

- А вообще Олька молодец, да? По виду и не скажешь, что она такое умеет! Вы бы её ещё борьбе научили, чтобы она без оружия даже защищаться могла. Тогда ей никто не будет страшен: ни белые, ни красные!

Мужчины наконец очнулись от созерцания уходящей Ольги и переглянулись. Аренский строго сказал:

- Опять ты, Алька, фамильярничаешь! Какая она тебе Олька?

- Чего ж это, я её тетей Олей стану звать? Она всего на шесть лет меня старше, если хотите знать, когда я вырасту, вполне смогу на ней жениться!

- Ну и самоуверенный шкет! - возмутился Герасим. - Мне в твои годы такое бы и в голову не пришло.

- Вот потому вы только и умеете что смотреть да попусту вздыхать.

Аренский щелкнул сына по лбу.

- Опять наглеешь!.. Но идея твоя хороша: пожалуй, научим мы Ольгу кое-каким приемчикам - не только для защиты, а чтобы и в работе использовать могла: здорового мужика, например, через плечо бросить, публику повеселить... Словом, сделаем клоуном на все руки!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

После обеда Иван зашел к Яйеку и вкратце рассказал ему о событиях в замке.

- Юлия что-то притихла. Я её осторожно порасспрашивал обо всем; говорит, что ничего не помнит, но, может, пакость какую замышляет? Пан Зигмунд завтра должен приехать, уж он раздаст всем сестрам по серьгам. Доктор Вальтер обследовал умершего Епифана и поставил диагноз: разрыв сердца. Поудивлялся вслух: чего это вдруг покойный, что раньше не знал и где у него сердце, вдруг от разрыва сердца помер? Но поскольку все признаки налицо, решил, что, значит, так богу угодно. Сегодня похоронят.

Иван испытующе глянул на Яна:

- А как ты, вообще? Совесть не мучает? Вроде бы человека убил!

- Я думал об этом, - Ян вздохнул и пожал плечами, - но почему-то никакой жалости или раскаяния не чувствую. Может, потому что не рукой убил? Да и вдруг это вовсе не я?

- Как это? Ты же сам говорил...

- Говорил... Так Епифан же нелюдь, кат. Богу, думаю, противен был, вот он через меня его и покарал. Ты бы на висевшую Беату посмотрел, и у тебя бы жалость пропала.

- У меня жалости и нет, я просто хотел узнать твое мнение, а оказалось, что у тебя на этот счет целая теория.

- Не пойму, Иван, почему, когда я с тобой разговариваю, мне всегда хочется тебе плохое сказать. Может, обидеть даже... Ты всегда говоришь свысока, как наш хуторской куркуль Опанасенко. Так тот хоть богатый, власть имеет, а ты? Служишь своим врагам, убийце матери, вместо того, чтобы отомстить. Это я должен тебя презирать!

Иван в ярости схватил его за плечо и рывком развернул лицом к себе:

- Ты! Да я тебя...

Ян немигающе посмотрел ему в глаза.

- В гляделки хочешь поиграть? Давай, попробуем!

Боль, словно беря разбег, начала мелко пульсировать в мозгу Ивана.

- Ну-ну! Ты это брось! Здесь мне с тобой и тягаться не резон.

Он помолчал, но, видно, случившееся не давало ему покоя, а граф Головин привык все расставлять по местам и, как хороший коллекционер, снабжать соответствующими ярлыками. Ян как явление упорно выбивался из этого ряда; его слова о том, что смотрит на него свысока, граф объяснил просто: я хочу сделать, как лучше, а этот деревенский недоросль не понимает своего счастья.

- Вот скажи, Ян, как ты думаешь распорядиться даром, что послал тебе господь: другим во благо или себе в развлечение?

- Ты, Иван, как наш батюшка вещаешь! Чего это я все время должен думать, как да что? Или мне этот дар в торбе носить? - Ян понизил голос. Честно тебе скажу: хочу маленько Юлию проучить, уж больно она заносится, пся крев, то да се! Если она и тебе нравится, могу подсобить.

- Ах ты, сопляк! - рассердился Иван и даже рука его дернулась от желания дать затрещину новоявленному всемогущему. - Подсобить он хочет. Все, до чего додумался, это как с паненкой развлечься!

- Ну, а что еще?

- Эх, рано к тебе все это пришло, понимаешь, рано! Мальчишка совсем. Что еще... А людям послужить ты не хочешь?

- Людям... Всем или каким-то одним? Что они мне хорошего сделали? Те, которые приютили, сам говоришь, плохие. А других я и не знаю. Служить незнакомым, кому ни попадя? А как я узнаю, что они хорошие? Молчишь. Сам не знаешь, а учишь. Я ведь тоже не лаптем щи хлебал!

Граф Головин, врач и философ, человек, считающий себя незаурядной личностью, растерялся. "Господи, - тоскливо думал он, - ну почему мы всегда просто принимали на веру высокие слова о необходимости служения людям и повторяли их восторженно, не задавая дурацких вопросов, а этот малограмотный деревенский парень спокойно поднимает руку на святая святых и ничтоже сумняшеся расшатывает храм высшей истины..." Тут, совсем некстати, скорее, от желания прервать затянувшуюся паузу, он спросил:

- Скажи, а что у тебя с Беатой? Любовь или так, голову ей морочишь?

- Вот, опять! Опять ты со мной говоришь, как священник. Разве каждая девушка в жизни - непременно любовь? У тебя ни одной не было или ты всех любил? В другой раз позови проповедь читать, сегодня недосуг мне.

- Да погоди ты!.. Ладно, прости, больше не стану тебя моралью изводить.

- И хорошо. Чего нам с тобой ссориться? Думаю, человек ты неплохой...

- Спасибо! - поклонился Иван.

- Смейся-не смейся, а я считаю, что в долгу у тебя. Выхаживал меня, чужого человека, как нянька. Носил на себе, хоть и граф.

- Издеваешься?

- Ладно, я тоже не стану тебя изводить. Только объясни мне кое-что; Юлия о Беате говорила так, как парень говорит о девушке.

- Понятно. В вашем хуторе о лесбийской любви, конечно, не слышали.

- О какой?

- Да, все равно не запомнишь, и в жизни вряд ли когда ещё встретишь. Тут тебе не древняя Греция. Зато в замке сможешь такое увидеть, что и в страшном сне не приснится.

- Ну, насчет грязного разврата нам батюшка часто говорил... Иван, а ты не объяснишь мне, как они это... любятся друг с другом?

- Так, теперь ещё и нездоровое любопытство.

- Что ты меня все виноватишь? Начал рассказывать, поманил и бросил. Ничего, докумекаю. Хочу с паненкой позабавиться? Да потому, что сейчас мой верх может быть. Она на меня, как на живую игрушку смотрит, сам же говорил. А мне, выходит, нельзя?

- Нельзя. Ты человек, а не волк!

- С волками жить - по-волчьи выть,

- Ты прямо философ!

- А ты... ты хуже Юлии! - Ян от возмущения не мог подобрать слов. - Та хоть и ставит меня ниже всякой скотины, но и не скрывает этого. Ты же, Иван, - или как там тебя, граф Головин? - меня презираешь, мол, темный, деревенский, безродный!

- Опять ты о глупостях. Да не презираю я тебя, у меня манера общения такая.

- Со слугами! А я тебе не слуга. И грамоте, если хочешь знать, обучен. К батюшке за шесть километров на уроки ходил... Ты вот меня с волком сравнил. А сам? Живешь, как в кустах сидишь, момент выжидаешь!

- Сижу... Ты хоть знаешь, что пан Зигмунд никогда один не бывает? Я камердинер, ему прислуживаю, обуваю-одеваю, вслух читаю, а рядом непременно кто-то из телохранителей сидит и в руках - револьвер. Выходит, он мне не доверяет? Никому не доверяет! Ты меня сразу осудил. Думаешь, я смерти боюсь? Я её уже пережил. Зигмунд мой род к вымиранию приговорил, мне же хочется назло этому выродку сына родить, и, может быть, не одного! Но вначале эту ядовитую гадину хочу раздавить. А он без своего отряда не ходит и не ездит.

- Что же получается, он до гробовой доски будет так оберегаться, а ты и состаришься возле него?

- Не беспокойся, есть у меня план, и все готово для его осуществления. Я теперь не только его привычки знаю, но и охранников, как братьев родных, изучил. Всех извергов хочу покарать. Может, господь недаром жизнь мне сохранил, чтобы я не только за свою семью отомстил, а и за всех невинно убиенных. Ты, верно, не знаешь, что по окрестным селам происходит? Нет-нет, да какая-нибудь девушка пропадает. И никто её потом не видит. Исчезает без следа.

- У нас тоже, бывало, всякое брехали, но чтобы такое, - Ян содрогнулся. - Похоже на страшную сказку.

- Иной раз действительность оказывается страшнее. Короче, поползли слухи, что в замке поселились вурдалаки. Вроде, кровь из молодых девушек выпивают, а трупы в болоте топят. В один из дней местные крестьяне на замок приступом пошли. А пан Зигмунд и его свора меры-то на всякий случай приняли: у них в левой башне пулемет стоял. Еле отбились, а на другой день из округа немецких минеров вызвали. Теперь вокруг всего замка минное поле. Кто-то из местных крестьян буквально за день до тебя на него попал, так ему повезло куда меньше. В клочья разнесло. Думали, и ты из местных. Скажи спасибо Юлии, приглянулся ты ей, а то пошел бы на медицинские нужды пана Вальтера или на забаву молодчикам Зигмунда. Как тебе моя сказка?

Ян только головой помотал.

- Что же, на них и управы никакой нет?

- Пока немцы поблизости стояли, они им даже защиту обеспечивали. Да и замок для темных дел удачно расположен: и уединен, и малодоступен. Предки знали, как строить! А сейчас власть все время меняется, не до Зигмунда; улик против него никаких нет. Кто же серьезно в вампиров верит? Трупов никто не видел, обыскивать замок нет оснований. Считается, все крестьянские домыслы.

- Все равно я тебя не пойму. Если бы мою мать кто убил, и я бы знал, кто он, я бы не смог так долго рядом жить, да ещё присматриваться, примериваться. Пришел бы, перерезал глотку, а там - будь что будет! Сидишь тут, как... паук! Плетешь неведомо что. Ну и сиди; я сам разберусь, как поступить с Беатой или с Юлией.

Он с сожалением глянул на поникшего Ивана.

- Думал, раз ты ученый, сможешь мне объяснить, почему, когда я на Епифана разозлился, увидел, что у меня в голове будто ружье: я на курок нажимаю, а оно стреляет. Я даже вижу, как стрелы огненные летят. И с Юлией. В глаза её смотрю и как бы колдую; всю её изнутри, как в книге, вижу. Становлюсь будто печка и плавлю её, как воск свечной; а Юлия становится мягкой, податливой, - лепи, что хочешь! Но надо её под властью своей все время держать: чуть на минутку выпустил, она сразу - по морде!

- Я тебе все объясню. Но попозже, ладно? - устало сказал Иван.

- Подождем! Но не забудь.

Ян вышел, а Иван в оцепенении остался сидеть; слова парня поразили его своей прямотой и очевидностью. Действительно, не самообман ли его затянувшаяся месть? Ведь он уже умирал один раз, и смерть смотрела в его лицо глазами Зигмунда. Не парализует ли его теперь пережитый ранее страх? Не заставляет ли излишне осторожничать? Разве тщательно придуманный план мести не может иметь слабых мест? Можно ли утверждать, что не пробьют в нем брешь непредусмотренные случайности?

В то время как он мучился сомнениями, Ян решил для начала проведать Беату.

Девушка сидела в своей комнате и смотрела в замерзшее окно, будто видела в этих узорах что-то, лишь одной ей понятное. На стук Яна она полуобернулась и просияла:

- Матка Бозка, Янек, пришел навестить!

Но тут же радостный блеск в глазах её померк, а прижатые к груди перебинтованные руки она продолжала покачивать, точно уснувшего младенца.

- Зачем ты пришел? Нам нельзя больше видеться. Пани Юлия... она простила меня, но я больше не хочу, я боюсь! Уйди!.. Может, потом, когда ты надоешь пани Юлии, мы сможем видеться. Если ты постараешься и угодишь ей, тебя оставят в замке!

Ян сам был из бедняков, и ему с малых лет приходилось работать в батраках, но такой унизительной, рабской покорности у своих сельчан он не видел. Да и сам бы никому не смог покоряться настолько, что и себя не помнить. Он вдруг показался себе старым и мудрым, подумав в тот момент: "Дитя мое, что же эти изверги с тобой сделали? Ведь даже наш дворовой пес обижался, когда его незаслуженно били".

А вслух сказал:

- Не стану я никому угождать!

Глаза Беаты удивленно расширились, словно она не могла взять в толк его глупость, но потом решила - рисуется! - и презрительно дернула плечом.

- Какие мы гордые. Ты ведь хотел найти работу, так? Кто же тебе, безвестному, её даст, если богатому хозяину до души не припадешь? А припадешь тому, кому сможешь угодить. Гордость личит богатым да знатным, и нам ли, убогим, нос задирать? Потом поймешь, что дело тебе советую. А сейчас иди, видишь, нездоровится мне.

- Скажи, Беата, а тебе никогда не хотелось уйти отсюда?

- Что ты! - девушка посмотрела на Яна, как на ненормального. - Кто же от добра добра ищет? Мне все сельчане завидуют. Пани Юлия, бывает, сердится на меня, да кто бы не рассердился, что простая служанка на хозяйскую собственность руку поднимает. Спасибо, отходчивая она: вымолила я себе прощение, на коленях ползала, упросила, матерью поклялась, что наперед свое место знать буду. Зато видел бы ты, какое платье мне панночка подарила! А она его почти и не носила... Бывай здоров, Янек, не надо, чтобы нас вместе видели... Слышал, пан Зигмунд приезжает? Сказано, гости будут. Всем работы хватит. Ты бы пошел к хозяйке, сам помощь предложил, а то пан не любит, когда по замку кто-то без дела слоняется.

- А мне показалось... - начал было Янек.

- Тебе показалось, - поспешно проговорила Беата. - И поторопись, сердцем чую, панночка где-то рядом. Иди-иди!

Теперь он решил найти Юлию и положился на интуицию Беаты, что Юлия "где-то рядом". Он вызвал в памяти её лицо, и вскоре ноги сами понесли его вперед, судя по запаху, к кухне, где Янек действительно её увидел.

Юлия стояла у плиты и помешивала что-то в большой кастрюле. Кухарка, пожилая женщина с полным, раскрасневшимся лицом, быстрыми, точными движениями рубила капусту.

Увидев Яна, Юлия смутилась, точно он застал её за чем-то постыдным, бросила ложку и с независимым видом отошла от плиты.

- Чего тебе? - холодно осведомилась она.

- Вот, зашел спросить, не нужно ли помочь? - парень подчеркнуто смиренно опустил глаза. - Больной выздоровел и хочет отработать хозяевам за их доброту и ласку.

Юлия с подозрением посмотрела на него.

- Ой, хлопец, до чего ж ты с виду тихий да покорный!

Она ещё помнила его попытку заставить её поцеловать его. Она никак не могла объяснить причины своей покорности, воспринимала происшедшее с нею, как дурной сон, и оттого чувствовала себя не в своей тарелке.

- Мария, тебе помощь нужна? - подчеркнуто строго спросила она.

- Нужна, грех отказываться. И воды маловато, и дровишек не мешает подколоть. Вы же знаете, этот ленивый мальчишка Олесь, чуть что, удирает к своим голубям!

- Можешь поручать ему все, что нужно. Он уже вполне здоров. Настолько, что..

Ну, с чего она так раздражается! Не из-за поцелуя же. Дело не в нем, а в том, как он это сказал: поцелуй меня! Будто был её хозяином, будто имел право приказывать, а такого Юлия не смогла бы простить никому, тем более неведомому нищенке!

Ян не упустил ничего из тех чувств, которые вмиг отразились на её красивом лице. И сделал для себя лестный вывод: Юлия его не то, чтобы боится, но старается отойти на безопасное, с её точки зрения, расстояние. Он мысленно рассмеялся: куда ты денешься!

Юлия заметила усмешку в его черных глазах и опять начала злиться; она ушла в растерянности - неужели за его самоуверенностью что-то стоит?!

Кухарка оказалась доброй, хотя и глуповатой.

- Ты, хлопче, не журись, работа тебя не дюже утомит. Пока топориком помахай. Не шибко. Я-то маленько схитрила: не сказала Юлии, что недавно тут кривой Стась околачивался, я его и припрягла. Что ему-то, здоровущему, дровишек наколоть - одно развлечение, может, и хотел бы отказаться, да меня побаивается: я у Юлии кормилицей была, вот он и опасается, что могу ей пожалиться. Да и всяк знает, что сам пан Зигмунд меня уважает. Он ведь, как Юлия выросла, меня собрался было экономкой сделать; хозяйство вести, слугами командовать. Как человека верного. Куда там, отказалась! Сейчас у нас навроде экономки Миклош. Он и грамотный, и приказать, где надо, умеет, а мое место - у плиты. Устану - всегда могу отдохнуть, да и в помощь мне людей дают. Юличка частенько забегает, сам видел. Тебя застеснялась, ушла.

Эти слова кухарки несколько поколебали прежнее убеждение Яна в том, что Юлия зла и бессердечна, а потому не заслуживает снисхождения в обращении с ней. Может, он зря так строго судит ее? Между тем Мария продолжала:

- Пан Зигмунд, бывает, придет, на табурет у плиты сядет и молчит. А то разговаривает со мной, и будто сам с собой советуется. Я, говорит, кормилица, хочу от людей добиться, чтобы подчинялись мне беспрекословно, чтобы мое желание было для них законом. А они дерзят, спорят и даже воюют со мной. Народ у нас и вправду, я тебе скажу, неблагодарный, для них чего ни делай - все мало. Бог ведь так положил; хозяин - подчинись, все его указы выполняй!

Мария протянула Яну кухонную тряпку, и они вдвоем сняли тяжелую кастрюлю с огня.

- Говорят, вокруг замка мины расставлены, - прерывая её бесконечные славословия хозяевам, сказал как бы между прочим Ян.

- Точно так, расставлены, - живо откликнулась Мария и понизила голос:

- Я думаю, оттого, что бывший владелец замка в этих краях появился.

- Разве его не расстреляли? - прикинулся незнающим Ян.

- Пан Зигмунд говорил - расстреляли. А только время спустя собрались труп хоронить, а он исчез. Пан Зигмунд считает, что недострелили, а я думаю, этот граф Головин в привидение обратился, за их родом такое водится. Юлия днями сказывала, будто по замку привидение рыцаря Ольгерда бродит. Только я думаю, это он - расстрелянный граф. Своего убийцу ищет.

- Значит, он думает, что убийца в замке живет?

- Кто знает, что он думает? Привидение - не живой человек.

- За что же его расстреляли?

Ян всерьез увлекся разговором с Марией, присел у кухонного стола, а та, довольная его неподдельным интересом, просто положила перед ним картошку и нож - мол, чисти! - и продолжала рассказывать:

- Пан Зигмунд считает, будто граф - самый большой враг людей, потому как безбожник, злодей, разрушитель спокойствия. Таких людей с этой, как её, леворюцией, много развелось. Они так себя называют: большаки. Чем больше людей изведут, тем лучше. Голодом народ морят, иноземцам все распродали, и хоть пан Зигмунд с немцами тоже знакомство водит, а недоволен, что большаки немцам земли за просто так отдали. Воевать не хотят. Боевого духа у них нет. Покойный граф вроде по русским частям ездил, уговаривал солдат не воевать. А ещё говорил, что всех богатых надо поубивать, а их добро отобрать и между всеми поделить.

- Так разве он сам не был богатым?

Кухарка от возмущения стукнула ножом по столу:

- Свое богатство-то они, видать, проели, вот на чужое и зарились. Только я тебе скажу, мне такого добра не надо, если из-за него кого-то жизни лишили! Когда сам это добро не наживал, кровью-потом не поливал, то и ценить да беречь не станешь. Все прахом пойдет! Как придет, так и уйдет!

- Все кликушествуешь, Мария, - вмешался в разговор подошедший Иван.

- Ой, напугал ты меня! - махнула на него рукой вздрогнувшая от неожиданности кухарка. - Как кот к мыши всегда подкрадываешься... Знаю, ты надо мной втихомолку насмехаешься, дурой считаешь, а я многое могла бы тебе порассказать!

- Свят-свят, Мария, когда это я насмехался?

- Ладно, я не сержусь, только учти: дура-то я дура, а знаю: ты не тот, за кого себя выдаешь.

- А кто я - рыцарь Ольгерд?

- Не смейся, я всю жизнь среди богатых живу, знаю, кто хозяин, а кто слуга.

- Интересно, кто все-таки я?

- Ты - хозяин, а слугой прикидываешься. Не знаю, какая тебе от этого корысть? Может, ты что худое хочешь пану Зигмунду сделать? Гляди у меня!

- Господь с тобой, Мария, мне жизнь дорога... А ты с кем-нибудь ещё своими соображениями делилась?

- Пан Зигмунд, думаю, сам заметил. Шутил: мол, наш камердинер не иначе в па... пу... не помню, в каком-то корпусе обучался. Посмотришь, как есть изволит, - ну, чистый граф!

- И давно он так шутил?

- В аккурат перед отъездом. Я, говорит, в Бонн заеду, уточнить кое-что требуется, а тогда уж... Что "тогда" - так и не сказал. Завтра обещался прибыть, все и узнаем.

- Узнаем... Ладно, Мария, забираю у тебя Яна.

- Так Юлия распорядилась...

- С Юлией я поговорю. Она же понимает, чтобы подготовиться как следует к приезду пана Зигмунда, мне помощник нужен.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ольга рассказывала Альке по памяти давно прочитанный рыцарский роман "Айвенго", а поскольку книг с похожими сюжетами она прочла не одну, то путалась в изложении событий, чего Алька, впрочем, не замечал. Он просто ничего не знал о рыцарях, в чем, по мнению Ольги, было серьезное упущение Василия Ильича. Ведь именно образы рыцарей должны были воспитывать в будущих мужчинах понятия чести, добра, справедливости.

- О чем вы рассказываете, Оленька, - рыцари без страха и упрека! передразнил её Аренский. - Вы лучше его насчет революции просветите; большевики, меньшевики, эсеры...

- Но я сама не знаю, чем они отличаются друг от друга, - растерялась Ольга. - Дядя Николя, например, считал, что это все временно, так, крестьянский бунт в масштабе страны. И что России обязательно нужен царь, как бы новомодно его ни называли.

- Не слушай его, Оля, - затеребил Алька. - Не хочу я про революцию; ты рассказывала про Робин Гуда.

- Вредны современным детям эти сказки, - не унимался Аренский. Наслушается и будет в каждом бандите с большой дороги рыцаря искать. Отнимем у богатых - отдадим бедным! Кухарка станет управлять государством! Интересно, кто будет на кухне в её отсутствие? Еще дедушка Крылов говорил: беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать - пирожник. Получается, сейчас твою судьбу сможет решать любой малограмотный матрос... Извини, Герасим, не хотел тебя обидеть!

- А ты меня и не обидел. Я, Василий, может, и не во всем с тобой согласен, но с некоторых пор тоже к революции отношение переменил. Вот, представь; живешь ты не очень хорошо. Может, и впроголодь. Может, одежонку даже не на что купить, а тут приходит к тебе незнакомец и приносит кошелек, полный денег. Мол, возьми, купи себе, что нужно, и горя не будешь знать. Ты спрашиваешь, откуда это? Он и объясняет: да вот сейчас в темноте человека подкараулил, зарезал, а его деньги взял, чтобы тебе облегчение сделать. Ты возьмешь?

- Я бы не взял, - сказал внимательно слушавший Алька.

Герасим потрепал его по голове.

- Вот и я не хочу брать чужого, да ещё и кровью политого. Почему-то большевики считают: раз человек бедный, значит - жадный, неразборчивый, и ему все равно, какими средствами светлая жизнь строится. Я много лет прослужил на флоте. Разные офицеры там служили. И такие, что руки распускали, и пьяницы тихие. Но, в основном, были моряки отличные, Отечеству преданные. С ними любой матрос за счастье считал служить. И вот я видел в Севастополе...

Он помолчал, стиснув зубы, - воспоминание было не из приятных.

- Расстреливали царских офицеров. Ну как бы белых. Всех подряд. Зачем? Немцы так не зверствовали, как наш солдат, русский рядовой. Говорят, урки так новичков кровью повязывают. Смотришь, а уже назад дороги нет: руки в крови. Одним словом, не по нутру мне такая власть, которая людей в зверей превращает.

- Страшную картину ты, Гера, нарисовал; если убедить себя, что богатого убить - не грех, так любое злодейство можно оправдать... А вы, княжна, как к революции относитесь?

- Одним словом и не скажешь. Раньше, когда о французской революции читала, восторгалась, самой хотелось на баррикады, а вот столкнулась с нашей революцией лицом к лицу, испытала сильное потрясение. Не знаю, будет ли вам это интересно?

- Будет-будет, - заверил её Алька, - ты очень интересно рассказываешь!

- Случилось так, что однажды я попала в облаву. Искали какого-то Бориса, не помню фамилии. Небольшой отряд возглавляла женщина. Сначала я ей позавидовала: красивая, в кожаной тужурке, тонкая талия, вся ремнями перетянутая, на вьющихся волосах - папаха. Одним словом, амазонка революции. Стали они народ в кучу сгонять, а один человек вдруг побежал. Эта женщина его и пристрелила. Да так хладнокровно. Я обратила внимание: она тут же закурила и рука у неё не дрожала! Как будто в тире выстрелила, а не человека убила! Интересно, что бы сказал о ней встретившийся нам полковник? А ведь ворона, пожалуй, единственное живое существо, которое я могла бы убить.

- Даже если бы на тебя напали? - удивился Алька.

- Не знаю. До сих пор такого не случалось.

- Сплюньте! - торопливо перекрестился Аренский.

- Хорошо, сплюну, - рассмеялась Ольга, - что мне ещё остается? Судя по всему, для революции я - самый неподходящий человек. Тем более лишилась всего: родных, обеспеченной жизни, кажется, даже имени. Зато я встретила вас и точно знаю, - не случись этой встречи, туго бы мне пришлось!

- Русские должны друг другу помогать, - растроганно повторил свое любимое изречение Василий Ильич. - Жить все равно надо.

- С нами не пропадешь! - солидно встрял Алька.

- Василий прав, - поддержал Герасим, - мы должны держаться друг друга. И верить в удачу. Это я вам как рыбак говорю: в каких только переделках бывать не приходилось: думали порой, все, конец, а вслух такое даже говорить стыдились. Я заметил: кто до последнего боролся, выживал. Кто от страха глаза закрывал, плакал-рыдал, непременно погибал.

Если же рядом надежный друг, шансы на спасение вдвойне увеличиваются.

- Ну, от меня вам пока немного пользы, - вздохнула Ольга.

- Пока? - подмигнул ей Аренский. - Значит, надеетесь себя преодолеть?

- Что ты хочешь сказать, уточни, - потребовал Герасим. - Чтобы Оля прижилась на войне? Чувствовала себя как рыба в воде? Я, например, твердо знаю: женщине на войне - не место! А женщина, которая к тому же получает удовольствие от убийства, в глазах нормального мужчины должна выглядеть упырем.

Он поймал себя на том, что в течение всей горячей речи размахивает руками, точно мельница.

- Вот, вы сделали меня оратором. Кажется, никогда в жизни я так много не говорил.

- У нас в цирке был акробат - Алмазов, помнишь, папа? - заговорил Алька, не выдержав своего неучастия в разговоре. - Такой молчун - слова из него не вытянешь, а когда влюбился в Анечку - ассистентку иллюзиониста, стал болтать не переставая.

- На что ты намекаешь, поросенок? - Герасим ухватил Альку за ухо. Кто это здесь влюбился?!

- Почему взрослые не любят правду? - прохныкал Алька, пытаясь вырваться.

Наконец ему это удалось, и он отбежал на безопасное расстояние.

- Думаете, я не вижу, как вы оба, да-да, и ты, папанька, на Ольгу пялитесь. А чуть что, так сразу - за ухи. Вспомнил! Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав!

Все расхохотались. Ольга весело; мужчины - несколько смущенно.

- Ну-ка, Алька, поди сюда, - позвал сына Василий Ильич.

- Драться будешь?

- Ни в коем случае. Иди, по-мужски поговорим.

Нарушитель спокойствия медленно приблизился.

- Ты считаешь Ольгу красивой девушкой?

- А то нет!

- Вот и мы с Герасимом так считаем. Мне сколько лет, помнишь? Правильно, тридцать четыре. Герасиму - двадцать восемь. Двое мужчин в самом расцвете сил, а рядом с ними - девушка-красавица. Конечно, мы на неё смотрим. Конечно, она нам нравится, но разве это её обижает? Мы ведь вас ничем не обидели, Оленька?

Ольга отрицательно покачала головой, с изумлением наблюдая, как легко и элегантно разрешил Аренский эту щекотливую и в некотором роде двусмысленную ситуацию. Как-то раньше она не задумывалась над тем, что и "простому люду" доступны высокие чувства, деликатность и порядочность. Даже умница дядя Николя, говоря о ком-то из бедняков "простой человек", подразумевал, что все чувства и поступки его именно просты, то есть примитивны. Оказывается, для тонких чувств вовсе не обязательно аристократическое происхождение? Она даже покраснела от своих размышлений: знали бы эти милые заботливые люди, как она о них думает! И, словно в оправдание, ласково пожурила Альку:

- Это в единственном лице, мой дорогой, ухо, а во множественном - уши. Не ухи, понял?

- Понял, - радостно выдохнул Алька. В отличие от взрослых, он тут же забыл минуты напряжения.

- Единственное лицо, множественное, - пробормотал Аренский и стал укладывать вещи. - Откуда ему, Оленька, это знать? Он всего понемножку нахватался: читать умеет, да кое-что из арифметики знает; в целом - никакой системы.

- Если позволите, я буду с ним заниматься. Мы, знаете ли, со своим дипломом можем преподавать в школе.

- Ради бога, не только позволю, Оленька, буду умолять не отказываться. Любые строгости можете применять, а эти самые ухи хоть оторвите совсем.

- Оторвите! - от возмущения фальцетом выкрикнул Алька. - Знамо дело, не свое, так и не жалко! Я и без этого учиться согласен. Революция или нет, а грамотные люди всегда нужны.

- Алька, - обняла его за плечи Ольга. - Мы же с тобой друзья? Друзья! Кто это, интересно, станет своим друзьям уши отрывать, даже для пользы дела. И потом, насколько я понимаю, революция - свобода для угнетенных, а мальчишки всегда были самыми угнетенными. Так или нет?

- Еще бы! Понял, папочка?

Со смертью Наташи и появлением Герасима ноша Василия Ильича сильно полегчала. Теперь огромный тюк с вещами, несмотря на протесты циркачей, взваливал на себя матрос, остальное "добирал" Аренский; Альке доставался лишь рюкзак, а Ольга вообще шла с пустыми руками, потому что её узелок был упакован в общий тюк.

- Еще успеете натаскаться, - отмахивался от её просьб нести хоть что-нибудь Аренский. - Рядом с вами двое... нет, трое таких мужиков! Пользуйтесь моментом.

Опять потянулась дорога, раскисшая от весенней распутицы, но под апрельским солнцем кое-где уже подсыхающая. Прозрачное, высокое небо с белыми штрихами облачков ещё выплескивало на землю воздух с остатками холода. Холод слегка обжигал горло, но уже веселил и будоражил кровь.

- Солдатушки, бравы-ребятушки, где же ваши жены? - запел Алька, приноравливая к маршу шаг.

- Наши жены - пушки заряжены! - поддержали его мужчины.

И даже Ольга потихоньку подпевала, стесняясь, как они, орать во всю глотку. Они пели и шагали в ногу, позабыв недавние опасения: видно, их бдительность обманула наступающая тишина. Вдруг среди производимого ими шума Герасиму показалось, что скрипит телега. Он поднял руку, путешественники остановились - скрипа не стало слышно. Пройдя ещё немного, они увидели телегу и сидящего на ней мужичка, который ежился и пытался спрятаться за хилыми придорожными деревцами, что по причине прошедшей зимы, обглодавшей и изморозившей окрестную поросль, было делом безнадежными.

- А ну кончай прятаться! - командирским тоном прикрикнул матрос и для пущей убедительности щелкнул курком маузера. - Подать сюда транспорт немедля!

Телега приблизилась.

- Ой, хлопцы, як вы мене напужали! - нарочито бодрым голосом заговорил возница. - От я и сховався. Хучь и нема ничего, а и последней заморенной худобы жалко.

Лошаденка, однако, против уверений мужичка, выглядела вполне справной, так что Герасим без разговоров освободил от груза свои могучие плечи, "распряг" Василия, помог снять рюкзак Альке и уложил вещи на телегу. Мужичок попытался возражать.

- Шо ж вы не спытаете, мабуть нам не по пути?

- По пути, - легко приподымая Ольгу и усаживая её на телегу, проговорил Герасим. - Если, конечно, телега не идет у тебя впереди лошади.

- Та ни, - похоже, обиделся тот, - у нас усе, как у людей.

- Вот и поехали. Ты сам-то откуда?

- Со Смоленки, - нехотя ответил возница. Алька не откликнулся на приглашающий жест матроса сесть рядом с Ольгой и продолжал идти рядом с мужчинами, чем вызвал одобрительную ухмылку мужичка.

- Чего ж вы так испугались? - спросил у него Аренский, который освободился от груза и с удовольствием вдыхал свежий весенний воздух.

- Время такое, ни приведи господь! Давеча красные стояли, лошадей рек... рик... позабирали, а нам - записки. Я сам неграмотный, а писарь читал "Для нужд Красной Армии". Потом конники Полины налетели. Те брали без всяких записок. Зато оставили нам двух коняк: одна шкандыбае, у иншей спина стерта.

- А кто такая Полина? - влез в разговор Алька.

Мужичок огляделся, будто здесь, в чистом поле, кто-то мог его подслушать. Заглянул в глаза всем поочередно - заинтересованности на лицах хватало, - и прошептал:

- Атаманша.

- И за кого она воюет?

- А ни за кого. За себе. Што глянется - то и бере. И не можливо боротися! Рот видкрыешь - у расход! Пробувалы супротив миром идти - куда там! Пьятерых сельчан враз положили. Пьять гробов - пьять семей без годувальников (Гудовальник - кормилец.).

Он горестно вздохнул.

- И большая у неё банда? - спросил Герасим.

- Не знаемо. Тильки наше село для ихнего набигу малувато. Налетят, наче вороны, тьма-тьмуща, хто их рахував? (Рахувать - считать.) А вы, добры люды, хто будете?

- Мы - цирковые артисты, - гордо пояснил Алька.

Лицо мужичка вдруг преобразилось, осветилось будто изнутри. Он обрадовался, засуетился, стал зачем-то перебирать вожжи, хлопать рука об руку и наконец заговорил:

- Шо ж вы зразу не сказалы, ридненьки мои! Ой, як наши селяне вид войны стомлены, як воны порадуются! Та не идить пишки, сидайте на воз, коняка моя ще справна, довезе!

Дорогой он совсем освоился, со всеми за ручку познакомился. Рассказал, что зовут его Петро, а жену - Оксана, что у них шестеро детей, война войной, а жизнь есть жизнь. А ему приходится крутиться, лошаденку на дальнем хуторе держать. Как же, кормилица, единственная надежда на нее. Ну как отберут? На чем пахать, сев на носу, а у них шесть ртов, мал-мала-меньше...

- Вот видишь, - подзадорил его Василий Ильич, - сам говоришь, жить сейчас трудно. Кто же на наше представление придет, если люди только о хлебе насущном думают?

- Не кажите, господин хороший. Як не важко житы, а людыне спочин потрибен. Без смиху, без видовища - нияк!

Сговорились, что артисты остановятся у Петра.

- Тильки без обману, - попросил он.

- Какой обман может быть? - удивился Герасим. - Ты нам постой предлагаешь, а мы что же, в гостиницу "Метрополь" удерем?

- Ось подывытесь: зараз набегут бабы, станут до себе запрошуваты - в мене чище, в мене краше. Кожному принадно цирка у хати прийматы, це тоби не банда!

Странные сюрпризы преподносила Ольге судьба. То ли встречала она сплошь и рядом людей необычных, то ли сама людская масса вовсе не была серой и однородной, а действительно состояла из личностей. Ну какая была Петру корысть от цирковых артистов? Но как он расцвел и преобразился от радости за своих сельчан, которым он вез такой подарок! Темный, неграмотный, но такой добрый, приветливый... Господи, княжна, как многому вам ещё предстоит учиться!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Янек шел длинными переходами и запутанными коридорами, но никак не мог найти свою комнату. Вернее, ту, в которой жил последние два дня. И ведь Иван предлагал проводить его. Нет, отказался, совсем уж всемогущим себя почувствовал, а Провидение вдруг оставило его. Встреться ему хотя бы Юлия или Беата... но в замке было тихо и пустынно, отчего Янеку становилось не по себе. Наконец он наткнулся на небольшого роста свирепого мужика с маленькими глазками и вислыми усами, который, едва заслышав шаги парня, схватился за кинжал.

- Кто такой будешь? - спросил он с каким-то странным гортанным акцентом.

- Я сейчас живу здесь... недавно... раненый был.

- А-а, ты - тот придурок, что на минное поле залез. И что ты здесь ищешь, вынюхиваешь? Наверное, из-за своего любопытства на мины попал?

- Я в город шел. Думал, так короче будет.

- Гы-ы-ы... Укоротил дорогу, значит. А к кому ты шел в город?

- Ни к кому. Работу хотел найти: на хуторе голодно стало.

- Голодно, - передразнил свирепый. - Развелось вас, голодранцев, даже работы на всех не хватает... И что же, хозяева тебя тут оставляют?

- Не знаю. Я только недавно ходить начал.

- Доктор Вальтер тебя лечил?

- Он.

- Научился, выходит. Недаром мы ему для учебы... Так чего все-таки ты возле покоев пана Зигмунда околачивался?

- Я и не знал, что это его покои. Просто - шел в свою комнату и заблудился.

- Что-то подозрительно это... Ладно, проверим... Тебя не в зеленой комнате поселили? - вдруг поинтересовался мужчина.

- Не знаю, но занавески там вроде зеленые.

Собеседник неопределенно ухмыльнулся.

- И как тебе... в ней спится?

- Как младенцу, - пожал плечами Ян.

- Ого! Значит, ты - парень крепкий. А многие гости прежде жаловались: мол, что-то скрипит, кто-то ходит... Говорят, в этой комнате прабабку покойного графа Головина удавили: бывшие хозяева замка - Головины-то. Говорят, старинный род был, от рыцаря Ольгерда пошел.

- Что это ты, Миклош, вдруг в историю ударился? В сказочники готовишься, если из телохранителей тебя попросят? - проговорила точно из-под земли возникшая Юлия.

Тот засуетился, забегал глазами.

- Смотрю, пани, посторонний. Надо ж было разузнать, что к чему?

- Ну и как, разузнал? Или вместо этого решил сам ему все рассказать? Можешь быть свободным. Я сама разберусь, что здесь делает посторонний.

Она повернулась к Яну.

- Ты кого-нибудь искал?

- Я, пани Юлия, заблудился, - опять принялся объяснять он.

- И куда же ты шел?

- К себе. В эту... зеленую комнату.

- А не в мою?

Парень опустил глаза.

- Поскромничал? Правильно, негоже перед хозяйкой до времени свою резвость показывать.

Юлия призывно глянула на него.

- Что же ты остановился? Пошли в твою зеленую комнату.

Ян шел за нею, в душе проклиная свою робость: робость слуги перед господином, робость бедняка перед богачом, - все то, что веками взрастало в его предках, заставляя сгибать спину перед ними. "Голодранец! Нищий убогий голодранец! Решил господином стать, а сам на неё глаза поднять не решаешься. Правильно говорила мать: не будет с Ивана пана!" Но тут же в нем поднялось, запротестовало его самолюбие. Бог знает, кто из его прадедов знатных, незнатных - вдруг встал руки в боки: "Как это не будет? Да я такое могу! Если из Ивана пана и не будет, - тут он усмехнулся своим мыслям, - то Ян ещё посмотрит!"

В коридоре им попалась Беата, которая прошмыгнула в ближайшую дверь, не поднимая глаз. "Все её боятся, все перед нею гнутся, - распалял себя Ян, - вот она и превознесла себя выше других... Если б только могла панночка знать, как хрупко её предполагаемое величие! Уже занесен над семьей Беков кровавый меч возмездия. Вот держащая его рука, по мнению Яна, слабоватая, сможет ли выполнить свое предназначение?.. Да, надо будет порасспросить, про какого такого князя Данилу она поминала?" Они вошли в зеленую комнату.

- Выпить не хочешь? - спросила Юлия. - Коньяк, шампанское?

Ян пожал плечами. Кроме горилки и домашних наливок, ничего прежде ему пить не приходилось. Юлия подошла к стене и сдвинула висевшую на ней картину. За картиной со звоном открылся шкаф, полный всевозможных бутылок.

- Представь себе, никто не знал, что здесь - тайник. Его случайно открыл камердинер отца - Иван. Я его попросила никому не говорить. У меня тут целая коллекция - все самое лучшее. Отец было поинтересовался, куда я деваю вино? Сказала: закапываю.

"Вот не знал, - подумал Ян. - Рядом с таким богатством спал! Хорошо бы в другую комнату не выгнали".

- Ладно тебе интерес изображать, - хлопнула его по лбу Юлия, - уж на выпивоху-то никак ты не похож!

- Мамка у меня строгая была, - согласился Янек, - живо бы скалкой отходила, если б запах унюхала.

- А я своей матери и не знала вовсе, - вдруг грустно сказала Юлия.

Только на мгновение увидел Ян перед собой печальную, одинокую девушку, такую славную и простую, что у него защемило сердце. Но только мгновение. Опять она вздернула плечи, а глаза приняли холодно-презрительное выражение.

- Тебе нравится эта комната? Цени, прежде у нас здесь только именитые гости жили.

"А перед тем их всякими ужасами про привидения пугали!" - добавил про себя Ян.

- Пожалуй, шампанское слишком слабо для такого случая, - Юлия пристально посмотрела ему в глаза. - Начнем с коньяка и легкой закуски.

Она потянула за висящий у кровати шнурок сонетки, вызывая прислугу. В дверь неслышно проскользнула Беата, остановилась у порога и поклонилась.

- Что прикажет пани?

- Мы будем пить коньяк. Ты поняла, что нужно?

- Да, пани, сейчас принесу.

- Поторопись... Клуша!

Ян вполне владел собой и потому проводил Беату безразличным взглядом. В голове же его бродили противоречивые мысли. С одной стороны, он слегка презирал бывшую возлюбленную за её рабскую покорность, а с другой стороны, не переставал удивляться уверенности Юлии в своем превосходстве и вседозволенности.

- С этими слугами, - цедила Юлия, - нельзя разводить антимонии, они не понимают хорошего отношения к себе; не чувствуют границ, за которые нельзя заступать.

- А я? - поинтересовался Ян.

- Тебя я пока мало знаю, но, если ты будешь умным слугой... - Юлия бросила на него оценивающий взгляд. - Жаль, ты не изучал историю, - ты бы знал, что некоторые царские фавориты вершили судьбы целых стран! Такие, как, например, граф Орлов...

"Ого, замахнулась барышня! - подивился Ян. - Ни много ни мало с самой царицей себя сравнивает".

- Вижу, ты мне не очень веришь? - правильно истолковала его молчание Юлия. - Думаешь, высоко летаю, с царицей себя сравниваю? А ведь ты многого не знаешь, да и незачем тебе знать!.. Если удастся сделать Прикарпатье самостоятельной республикой, то мой отец сможет занять не последнее место в правительстве, а там... С его энергией и настойчивостью - кто знает!..

Вошла Беата с подносом, уставленным закусками. Чувствовалось, что ей больших усилий стоит удерживать поднос больными руками.

- Что это ты бинты нацепила? - презрительно сморщилась Юлия. Разжалобить хочешь?

- Так ведь... доктор Вальтер, - прошептала остолбеневшая в первый миг Беата.

- Ох, уж этот неудавшийся медик! Потакать слугам - только баловать их...

Юлия явно получала удовольствие, унижая провинившуюся служанку и провоцируя возмущение Яна. Но юноша, однако, понимал, что всякая попытка с его стороны заступиться за Беату принесет ей только лишние неприятности.

- Довольно, можешь идти! - Юлия потрепала Беату по щеке, хотя со стороны это выглядело скорее битьем.

Беата поспешно выскочила за дверь.

"Ишь, змеюка! - думал между тем Ян. - Вот и слушай Ивана про служение людям... Выходит, будут драть тебя, как козу, а ты и не ответишь!"

Только Беата ушла, Юлия - будто маску ряженые - надела на лицо ясное невинное выражение. Хлопец тоже опомнился и воскликнул:

- Ох, и гарная вы краля, пани Юлия, глазам больно смотреть!

Юлия довольно улыбнулась и подумала: "Может, зря я так злюсь на Беату? Чем она может заинтересовать красивого парня, кроме одного..."

А Ян между тем задал вопрос, который беспокоил его все это время: не расскажет ли пани Юлия, почему, глядя на него, вспомнила о каком-то князе Даниле?

- А кто был твой отец? Тоже селянин?

- Мама говорила, он был из знатных, но точно я не знаю.

- И я не знаю, чего вдруг тебя с князем Данилой связала. Показалось, что похож ты на него, а, может, вы - просто однофамильцы? Много себе не воображай: ты - и князь Данила, небо и земля!.. Вот если бы ты имел на шее какой-нибудь золотой медальон с гербом Поплавских,.. - она усмехнулась углом рта, - это было бы так романтично! Шучу... Когда тебя переодевали, все тщательно просмотрели: голодранец ты, дружок! Сама не знаю, чего это я с тобой вожусь?!

Ее двусмысленные намеки и шуточки, похожие на откровенное издевательство, вывели наконец Яна из себя.

"Я должен заставить её, - решил он, - делать все, что скажу! И чтобы выглядело это как в жизни, а не как во сне. Но как?"

Чудесный Янеков дар попал в руки совершенно неумелые. Кто мог ему объяснить, что со всем этим делать? Не выбросишь же вон то, что уже живет в тебе, и не просто живет, а настойчиво просится: возьми меня, используй как хочешь, стань хозяином... Разве мог молодой парень устоять против такого искушения?

Юлия продолжала как ни в чем не бывало назидательно говорить с Яном, не сомневаясь в его подобострастном внимании. И вдруг... она осеклась. Опять этот тяжелый пристальный взгляд! Она рванулась было встать, топнуть ногой, хлопнуть дверью, может, ударить дерзкого холопа, но тело отказывалось ей повиноваться. Все члены налились тяжестью, происходящее вокруг потеряло реальность и окуталось туманом. Голова отяжелела, склонилась к плечу; Юлии неудержимо захотелось спать. А может, ей приказывал спать его голос? Но у неё уже не было ни сил, ни желания сопротивляться.

А Ян действительно приказал ей:

- Спи, Юлия!

Она послушно прикрыла глаза.

- Ты меня слышишь?

- Слышу.

- Раздевайся, - вдруг неожиданно для самого себя велел ей Ян. Покажи, какое красивое у тебя тело. Я ведь приглянулся тебе, и ты хочешь мне угодить.

Он было смутился от собственного нахальства, но упрямо решил не отступать. Разве Юлия на его месте стала бы с ним церемониться? Он встал, запер дверь и опять подошел к ней,

Юлия с такой поспешностью стала раздеваться, что парень струхнул. Одно дело - с Беатой. Совсем другое, заставлять силой, пусть только слова, саму дочь могущественного пана.

- Юлия, посмотри, это же я, Беата, твоя горничная!

От волнения он даже не подумал, что Беата никак не могла называть свою госпожу на "ты", ему просто хотелось изменить ситуацию: слишком быстро он решил раздеть Юлию. Но Юлия его оговорки, кажется, не заметила. Она подошла к Яну и стала расплетать воображаемые косы, приговаривая:

- Ну, что ты дрожишь, глупенькая? Заплела такие красивые волосы в эти дурацкие косички! Смотри, мы их расплетаем и как красиво рассыпаются они по плечам! Сними это платье. Ты никак не можешь расстегнуть пуговицу? Дай я тебе помогу.

Она сняла с Янека рубашку и повлекла к постели.

- Быстрей, эти глупые тряпки только мешают. Какая у тебя нежная кожа, совсем как у благородной.

Изумленный юноша сбросил с себя остатки одежды, помогая разоблачаться торопящейся Юлии.

- А теперь ложись. Убери руки, дурочка, у тебя такие красивые груди! Как яблочки в саду.

Юлия принялась ласкать воображаемую Беату, а потом вдруг так прильнула к соску груди Яна, что у него мурашки по коже побежали. А её губы опускались все ниже, ниже. Ян не выдержал: такой ласки он себе не представлял.

- Опомнись, Юлия, перед тобой мужчина.

Но Юлия, казалось, не видела никакой разницы. О такой любви между девушками говорил ему Иван? Впрочем, Ян больше не мог сдерживаться и размышлять. Была - не была! И уже не задумывался, какой была Юлия в "здравом уме". Сама этого хотела, сама привела его сюда. У Яна не было к ней нежности, как к Беате, но Юлия, кажется, её и не ждала. Принимала его грубость с похотливыми стонами и криками, в ответ кусала его и царапала; это было, видимо, то, что батюшка в своих проповедях называл "грязным развратом", но Ян почему-то никаких угрызений совести не испытывал.

В конце концов от непривычных ощущений он утомился и устало скомандовал Юлии:

- Одевайся. Иди в свою комнату.

Он мог бы и приказать ей забыть обо всем, но в последний момент решил: пусть помнит. Помнит, что не всегда ей быть госпожой, что он сильнее её не по праву рождения или богатства, а... просто сильнее, и все!

Потом он лежал в полумраке легендарной зеленой комнаты, и мысли как толстые сонные поросята лениво ворочались в его голове: знал бы Иван, чем он только что занимался! Именно тем, о чем подпольный граф так презрительно отозвался, - использовал божий дар себе во благо. А стоит ли иначе? Каждый за себя. Кто защитит Яна Поплавского, попади он в переделку? Кто вступится? Один он на белом свете, и не на кого надеяться, кроме себя.

Дверь комнаты без стука отворилась, и в проеме возник низкорослый охранник по имени Миклош. Он неодобрительно посмотрел на лежащего - среди дня! - Яна и буркнул;

- Быстро собирайся! Пан Зигмунд приехал, тебя видеть желает.

У парня екнуло сердце.

- Зачем я ему понадобился, не знаешь?

- Раньше будешь знать - быстрее постареешь, - переделал на свой лад поговорку Миклош.

Они шли теми же коридорами, какими недавно Ян следовал за Юлией, но теперь за Яном, будто ангел смерти, молча и монотонно шагал охранник.

У комнаты пана Зигмунда он остановился, на полкорпуса выдвинулся вперед и опять пропустил Яна вперед.

- Здоровы будьте, ясновельможный пан, - поклонился Ян мужчине, сидящему в большом похожем на трон резном кресле.

Прежде пана Зигмунда он не видел. И что-то в выражении глаз, в повороте головы напомнило ему Юлию, но на том сходство и кончалось. Лицо пана несомненно было примечательным. Прямой, резко очерченный нос, подбородок с ямочкой, черные брови вразлет, голубые выразительные глаза и пышная копна черных с проседью волос. Все черты в отдельности были красивыми, но соединенные на одном лице выглядели почему-то мрачными и даже зловещими. Из-за складки ли между бровями, стальной холодности глаз или изогнутых в презрении губ? Во всяком случае, в отличие от дочери, пан и не собирался смягчать производимое им на других впечатление.

- Миклош говорит, что видел тебя у дверей моей комнаты, - сказал пан Зигмунд, не отвечая на приветствие Яна.

- Я проходил мимо.

- А ещё он говорит, что шел ты от комнаты камердинера Ивана. Или ему показалось?

- Пану сказали правду. Иван пришел за мной на кухню, где я работал по указу пани Юлии, чтобы я помог ему перенести в его комнату кованый сундук.

Хорошо, что они с Иваном придумали эту причину на такой вот случай!

- Ты не находишь, Миклош, ничего странного в том, что Иван обращается к человеку, только что поднявшемуся с постели, с просьбой, которая не каждому здоровому по плечу? Ну-ка, смотри мне в глаза: ты был раньше знаком с Иваном, вы встречались?

В первый момент Ян так испугался, встретив вонзенный в него взгляд пана, что не смог сразу ответить на вопрос.

- Не... Не был! Я его впервые здесь увидел. Мы с мамкой всю жизнь на хуторе прожили. Никогда никуда не ездили. Пани Юлия тоже все спрашивала про какого-то князя Данилу. Так я и его не видел. Я отца-то своего не видел. Его как в армию забрали, ни слуху ни духу о нем не было. Наверно, так и не узнал, что я родился.

Ян говорил взахлеб, как сильно напуганный батрак. Он частил, выпаливал, что придет на ум, только бы увести от опасной темы, сбить с толку, показать, какой он простодушный и неопасный. Не дай бог, чтобы пан Зигмунд только подумал о том, что произошло между ним и Юлией.

- Князя Данилу поминала, говоришь, Поплавского? А чего это вдруг?

- Говорила, похож я на него очень.

- То-то она тебя вырядила: рубашка, кружева, прямо знатная особа. Хочет над стариком подшутить. Я не возражаю, пусть потешится.

И задумчиво добавил:

- Как знать, Миклош, может, ты и ошибся. В жизни случается: кто был князь - стал грязь, а кто и наоборот.

Миклош подобострастно кивал.

- Разберемся, - пан Зигмунд сделал жест, будто отмахивался от надоедливой мухи. - А сейчас проводи его туда, откуда привел. Проследи, чтобы по замку не гулял. Береженого бог бережет. Мало ли, ещё на рыцаря Ольгерда наткнется, а то другое какое привидение...

Пан загадочно усмехнулся.

"Ни в коем случае раньше времени себя не обнаруживай, - вспомнил юноша напутствие Ивана, идя под конвоем панского охранника. - Особенно перед Зигмундом. Этот хитер, как лис. Он из твоих мозгов все, что ему надо, выковырнет!"

Все, да не у всех! Он, деревенский хлопец, провел, как мальчишку, такого опасного противника. Когда он в упор уставился на Яна, тот даже покалывание в голове почувствовал, будто в его мозгу, как в сундуке, кто-то шарил. Ян представил себе щит, которым он загородился от прощупывания. Сработало! Лучи из глаз пана Зигмунда ничего не смогли высветлить. Кажется, пан не понял, что это был поединок, решил: в этих мозгах нет ничего интересного...

Янек ушел от пана удовлетворенный, но не мог понять, отчего ему так тревожно. Что ждет его в злосчастной зеленой комнате? Вроде внешне здесь ничего не изменилось, но напряженность была прямо-таки разлита в ней. А что это внизу скрипит? Страх мешал Яну сосредоточиться и увидеть. А скрип все приближался, становился все явственней. На лбу у Яна выступил холодный пот. Скрип перешел в скрежет и стена комнаты вдруг поехала в сторону. Прямо перед юношей зиял проход с ведущими вниз пыльными ступенями.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Смоленка оказалась маленьким аккуратным селом, раскинувшимся на небольшой возвышенности. К речке, уже свободной ото льда, вели от домов узкие тропинки, - селяне брали воду для своих нужд. Уютные хаты были побелены известкой, отчего издалека своим неестественным мирным видом село напоминало лубочную открытку. Однако у въехавших в Смоленку впечатление резко менялось. Вблизи село напоминало побитый молью тулуп, который хозяин уже и не пытается выдать за новый: плетни у многих дворов покосились, некоторые даже упали, и поднять их, видимо, было некому. Случалось, попадались дома с окнами без стекол, которые выглядели слепыми нищими, брошенными своими поводырями.

Среди всеобщего запустения только несколько дворов ещё радовали глаз ухоженностью и порядком. Одним из таких выглядел двор, к которому подъехала телега Петра. На крыльцо небольшого опрятного домика выбежала невысокая стройная женщина. Иначе, чем писаной красавицей, её трудно было назвать. Чем сумел такой невидный хлопец, как Петро, привлечь её, оставалось только гадать, но её сияющие глаза, радость от встречи говорили о настоящем чувстве.

"Как странно, - думала Ольга, - идет война, кругом голод и разруха; люди, казавшиеся раньше образцом выдержки и высокого духа, паникуют, ломаются, превращаются в трусливых, загнанных зверей - и вдруг здесь, в глуши, цветет такое высокое, трепетное чувство. Как не боятся люди любить друг друга в такое страшное время?!"

- Петичка, ты с гостями, - скороговоркой зачастила женщина, проходьте у хату. Та вы ще и с дитем! Ой, бидный хлопчик, иды, наши диты покажуть, иде шо...

- Никакое я не дитя, - опять сердито пробурчал Апька: ну сколько можно говорить об этом непонятливым взрослым! - мне скоро четырнадцать.

- Через десять месяцев, - посмеялся Аренский.

- Через семь!

- Ладно, взрослый ребенок, - устало согласился Василий Ильич, помогай-ка вещи заносить.

Не дожидаясь приглашения, четверо мальчишек, один другого меньше, вслед за Алькой кинулись к телеге и стали носить в горницу вещи артистов; из-за сложенных узлов та сразу стала казаться меньше.

- Ксаночку, ни за што не вгадаешь, из ким я прийихав!

Петро улыбался, приговаривал и будто невзначай касался жены то рукой, то плечом: они оба играли в эту молчаливую игру, коротко взглядывая друг другу в глаза.

Их сыновья уже познакомились с Алькой и уважительно поглядывали на него. Старшая девочка - по виду лет десяти-одиннадцати - тоже не стояла без дела; о чем-то пошептавшись с матерью, она выскочила в сени и загремела там горшками, что-то переставляя и доставая.

- Петро, колы ты перестанешь загадки загадуваты? Зовсим змучив, пеняла между делом Оксана, накрывая на стол. - Кажи скорийше, хто наши гости?

- Цирк! - совсем по-детски радостно выкрикнул Петр. Он подмигнул детям и гордо приосанился перед женой.

- Як так - цирк? - не поверила Оксана. - Воны артисты?

- А я шо кажу!

Дети оживились, зашептались. Видели они прежде цирк, или им передалось возбуждение взрослых, но один из четверых мальчиков, постарше, стал поспешно натягивать шубейку.

- Ты куда? - подчеркнуто грозно нахмурилась мать.

- Мамку, я на хвылыночку, до Степки сбигаю, - вин мени щегла обещал.

- Знаю я вашего щегла!

Когда за сыном захлопнулась дверь. Оксана шепнула Петру, помогавшему артистам разоблачаться и приводить себя в порядок:

- Ось побачишь, зараз до хаты усе село прыбигне.

- Чего тоди видпускала?

- Та нехай завидуют!

- Ото ж бабы! - неопределенно хмыкнул Петр, поливая из ковшика Ольге на руки.

Девочка внесла в хату миску, доверху наполненную квашеной капустой и мочеными яблоками.

- Спасыби, доню, одна ты в мене помичныця.

И доверительно пожаловалась Ольге:

- Любава в мене перша народылася, а писляодни хлопцы - чотыри. Яка вид ных матери допомога? Мыслю соби, шоста буде дивка. Вгадала! Ось, дывысь, у колысци Мотря - ясочка моя.

В дверь хаты осторожно постучали.

- Шо я казав, - покачал головой Петра. - И поисты не дадуть. Заходьте!

Смущаясь, бочком вошла невысокая худенькая девушка лет семнадцати.

- Тетка Оксана, - просительно начала она.

- Не хочу и размовляты! - категорически ответила та.

- Мы просымо одну дивчынку. Батька каже, ваша хата усым мала буде.

- Наша хата мала? - подбоченилась Оксана. Девушка смутилась.

- Нехай твий батько не бреше! У нашей хати дви ваших розмистятся! Отак, Глаша, и передай батькови.

Глаша прижала руки к груди и обратилась к Ольге уже на чистом русском:

- Тетка Оксана ругается, а не хочет понять, что вам с дороги и постираться надо, и помыться, а тут шестеро детей, да мужчины. Просто неудобно. У нас дом, может, не очень большой; но мы живем вдвоем с отцом, мама умерла год назад. Отец пошел уже баню топить, а я обещала вас упросить: пожалуйста, я так давно не разговаривала с городским человеком!

Ольга оглянулась на товарищей.

- А что, Петр, - поддержал Глашу Аренский, - может, и правда, Ольге удобней будет? Сколько дней с нами - сплошные неудобства. Я думаю, Оксана не обидится?

Не успела Оксана и рта раскрыть, как дверь снова, но уже без стука, распахнулась и в хату вплыла молодка. Возможно, она не дотягивала до писаной красоты Оксаны и несельской хрупкости Глафиры, но это была женщина, что называется, в самом расцвете. Черные глаза на белом лице горели ярко и страстно, уложенные короной толстые косы придавали её лицу выражение царственного величия. Через наброшенный полушубок выглядывала расшитая сорочка, обтянувшая высокую грудь; шерстяная домотканая юбка повторяла соблазнительный изгиб бедра. Она нетерпеливо притопнула ногами в новых, явно ненадеванных сапожках и из-под длинных ресниц метнула разящий взгляд в глазевшего на неё Герасима.

Взгляд достиг цели: бывший матрос, точно завороженный, подался ей навстречу.

- Оксаночка, - ласково пропела гостья, - чи ты скрывдышь (Скрывдышь обидишь(укр.).) бидну удову?

- Катерина, - почти простонала Оксана, - вы ж у мене усих гостей заберете! Колы ще порядну людыну зустринешь? Перший раз артистов у себе бачым.

- От и дилытыся з людьмы!

- Шо я казав? - в который раз вздохнул Петр.

- Почекайте, нехай хучь поидять!

- Але у нас нема чего исты, - отпарировала Катерина и подтолкнула Глафиру локтем.

- Ты кого, Глашка, у гости зовешь?

- Дивчину.

- У мене нема заперечення (Заперечення - возражения (укр.).).

Она вплотную подошла к Герасиму.

- Чоловик, пидешь до мене у гости?

- Пойду, - кивнул матрос, не отрывая от неё глаз. Ольга, вместе со всеми наблюдавшая эту сцену, с удивлением ощутила укол ревности. До сих пор, ловя на себе взгляды матроса, она воспринимала происходящее, как нечто обыденное - мало ли на неё смотрели мужчины! - и думала, так будет всегда. По крайней мере, вот так, бесцеремонно, у неё на глазах поклонников не уводили! Сначала она зло подумала, что все дело в неприкрытом кокетстве селянки, - в её кругу это было не принято. Одинокой женщине приглашать мужчину в гости, все равно что предлагать себя при всех. Но потом решила, что думать так гадко и непорядочно.

Тут Глаша, уловив минутное замешательство, схватила Ольгу за рукав и горячо зашептала:

- Пожалуйста, миленькая, соглашайтесь, очень прошу! Я ведь, как гимназию в городе закончила, так и сижу дома, без новостей, даже писем от подруг не получаю. По человеку как по хлебу изголодалась!

- Хорошо-хорошо, - Ольга улыбнулась, набросила кацавейку и взяла свой узелок. - Мы ведь расстаемся ненадолго, да? Завтра увидимся.

Катерина увела Герасима молча.

Когда входная дверь хлопнула в очередной раз, подал голос Алька.

- Ты, батя, как хочешь, а я до завтра из этого дома - ни ногой!

Оксана одобрительно засмеялась, а молчаливо стоявшие мальчишки зашептались, преданно посмотрели на Альку и осторожно пододвинулись к нему.

На село опустилась ночь. В хате Петра и Оксаны Нечипоренко умытые и накормленные мальчишки улеглись на печке и с замиранием сердца слушали залихватские рассказы юного Аренского. Заснула в люльке разомлевшая от материнского молока Мотря. Сморил сон и труженицу-Любаву, спящую на большом - из материнского приданого - кованом сундуке. Хозяйка дома что-то штопала, сидя под иконой.

Василий и Петр вполголоса беседовали за столом; изредка, в запале, они повышали голос и тут же вспоминали о спящих детях, опять шептали, - темы для разговоров были бесконечными. Два мужика, два кормильца, разными путями добывающие свой хлеб, но одинаково работящие и надежные.

Не спала и Катерина, двадцатитрехлетняя вдова, прожившая в замужестве всего один месяц. Муж её погиб на войне. Мать давно умерла. Отец вместе со свекром оказался в числе тех пятерых, кого расстреляла атаманша Полина в назидание другим. Умерла в одночасье свекровь - она так и не пришла в себя после страшной кончины мужа, с которым прожила в любви и согласии тридцать лет.

Осталась Катерина одна-одинешенька, не замкнувшаяся в своем горе, но запрятавшая его глубоко на дне души. И жила, как песню пела. Только грустную, до слез. Всякое дело в руках спорилось; хату свою скребла, мыла-белила, - то ли по привычке, то ли от дурных мыслей спасалась.

Все равно настигали её эти мысли. Просыпалась она среди ночи, в поту, пугаясь собственных криков; рыдала так, что дворовая собака Найда испуганно выла, как по покойнику. "Жизнь моя кончилась, - говорила себе Катерина, нет рядом родной души, нет впереди света, - все пусто!"

Говорить-то говорила, но молодое здоровое тело не хотело принимать такую участь: несмотря ни на что, в нем теплилась надежда...

Катерина одной из первых увидела въезжающих в Смоленку незнакомцев, среди которых колоритная фигура Герасима не могла не привлечь женского внимания. Она вдруг поймала себя на том, что лихорадочно ищет полушубок, хотя он и висел на привычном месте. Зачем? Разве она такая любопытная, что должна интересоваться каждым посторонним? Но ноги упорно несли её к двери. В конце концов, она успокоила себя тем, что хочет просто узнать, что это за люди?

Из хаты к своему дружку Степке Рубайло выскочил сын Нечипоренко Гришаня, - в их двор приехали гости, - и поспешила следом, даже не успев придумать причину посещения. Впрочем, её никто и не спрашивал. Селяне не верили ушам: к ним в Смоленку и в мирное время не приезжали артисты, а тут - не откуда-нибудь, из цирка! Так он - артист цирка? Значит, просто мужик: не белый, не красный, не зеленый.

Она внешне спокойно и уверенно шла к хате Нечипоренко, а внутри неё сражались две Катерины.

- Опомнись, - кричала одна, - они переночуют и уедут, а тебе на всю жизнь - слава!

- Пусть болтают! - упрямилась другая. - Может, это - моя судьба?

- Какая судьба? Война? Потерпи, вот вернутся мужики, найдешь себе хорошего человека...

- Мой - не вернется, а других все равно на всех не хватит.

- Что он о тебе подумает?

- Если умный, если - мой, ничего плохого не подумает!

А потом отступать уже было поздно. Вдвоем с Герасимом они истопили баню, в которую вошла и Катерина, прикрыв свою наготу, как легендарная Юдифь, длинными вьющимися волосами... Теперь же, распаренные, разомлевшие, сидели они за столом в сверкающей чистотой горнице и пили чай, говорили о чем-то незначительном и не сводили друг с друга глаз, - все ещё не верили нежданному счастью.

В этот вечер впервые в жизни побывала в бане Ольга. После ванн, бассейнов, а в походных условиях - ковшиков и тазиков, русская баня произвела на княжну огромное впечатление. Дядюшка Николя, сам любя и славя русскую парную, считал это удовольствие слишком грубым для юной аристократки.

В первый момент она задохнулась от пара, издающего ошеломляющий березовый дух и тысячами мелких иголок покалывающего кожу; не то, чтобы испугалась, но засомневалась в своей способности так же легко, как Глафира, сидеть на полке. Девушка подметила её нерешительность и улыбнулась.

- Пардон, мадемуазель, антр ну (Антр ну - между нами (франц.).), вы впервые в бане?

- Впервые, - пожаловалась Ольга, - вы уж, ма шер ами (Ма шер ами - моя дорогая подруга (франц.).), возьмите меня в ученицы.

- Это можно, - развеселилась Глаша. - Как насчет березового веничка, не забоитесь?

- А что им надо делать?

- Бить ученика.

Ольга дурачилась: она знала, что веником хлещутся, но оказалось, что это - целая наука. В то время как Глафира исхлестала её сильной, уверенной рукой селянки, что казалось неожиданным в этом хрупком на вид существе, Ольга никак не могла набрать нужную силу удара, так что даже Глаша на неё прикрикнула:

- Сильнее! Сильнее!

В конце концов, княжна так утомилась, что в предбаннике без сил упала на скамью.

- Не выпить ли нам на брудершафт холодного кваску? - предложила выскочившая за ней на минутку неутомимая Глаша.

- Видите ли, у меня - частые ангины, мне нельзя холодный, - начала было Ольга и вздрогнула от Глашиного хохота.

- Какие ангины? Было бы сердце здоровое, изгоним мы ваши ангины веничком. Веничком!

Ольга выстирала свои оба платья и теперь сидела за самоваром в белой офицерской рубахе из нательного белья Альфреда фон Раушенберга, найденного ею в многочисленных комодах брошенного дома. Эти рубахи частенько выручали её, закрывая ниже колен и выполняя роль то домашнего платья, то ночной сорочки.

Отец Глафиры ушел спать в предбанник, чтобы не "засоромыты дивчаток",а дивчатки, попив чаю, улеглись вдвоем на широкой перине и говорили, говорили. Ольга уже и забыла, когда она в последний раз спала на таких белоснежных, туго накрахмаленных простынях. Правда, дома на её постели простыни были легкие, тонкие, из дорогого полотна, но и эти, льняные, манили ко сну ничуть не меньше. Глаша все никак не могла наговориться, а Ольга из последних сил крепилась, чтобы тут же не упасть в благодатный, упоительный, сладкий сон.

- Как я тебе завидую, - тихо шептала Глаша, будто здесь, в ночи, кто-то ещё мог услышать её откровения. - Интересная жизнь, новые впечатления, среди мужчин. А здесь? Парней на войну позабирали, кого в белые, кого - в красные; молодые девки вековухами остаются. Что уж говорить о вдовах, те, по сравнению с нами, и вовсе старухами кажутся. Катерина, видела, какая пава? Уже четыре года одна. Да и на меня, ледащую, кто позарится? Бабы судачат, не больная ли я? Веришь ли, чего только ни ем никакого толку!

- Да у тебя замечательная фигура, - искренне удивилась Ольга. - Не о чем печалиться!

- Правда? - обрадовалась Глаша и тут же сникла. - Кто это оценит? Я бы уж давно отсюда уехала, но за отцом кто присмотрит, не бросишь же его одного?.. Знаешь, когда я училась в гимназии, за мной ухаживал один корнет...

Продолжения этой замечательной истории Ольга уже не слышала.

Утром Аренский обходил свою труппу, объявлял "боевую" готовность.

- Скорее уж, рабочую, - поправила Ольга, потягиваясь и зевая. Она ещё не совсем проснулась и совершенно серьезно опасалась, что никогда больше не выспится.

Василий украдкой охватил её взглядом, такую домашнюю и, наверное, теплую с этой ложбинкой между грудями в вороте офицерской рубахи.

Ольга перехватила его взгляд, покраснела, придержала рукой ворот и юркнула в хату, пообещав скоро прийти.

Во дворе Катерины на крыльцо выскочила сама хозяйка, одетая и причесанная, с сияющими от счастья глазами и замахала руками на Аренского.

- Тихо, ради господа бога, вин ще спыть!

- Как это - спит? Он, заметьте себе, милая женщина, цирковой артист, ему работать пора.

- Не сплю я уже, Катюша, не сплю, - весело проговорил Герасим; он появился на крыльце, потянулся и зевнул.

- Ох, и распустил я вас! - притворно возмутился "директор труппы". Ольга вышла - тянется и зевает, Герасим - тянется и зевает... За красивые глазки вас тут кормить будут? Ближе к вечеру устроим селянам представление, а сейчас, господа артисты, репетиция!

- Як це так? - всполошилась Катерина. - Сниданок на столи вже охолонул.

- Хорошо, пусть быстро позавтракает и - одна нога здесь, другая - там. Рядом с домом Нечипоренко я присмотрел двор; в нем сейчас никто не живет. Двор большой. Соломой присыпем - Петро обещал подбросить - лучше места для арены и не придумаешь. Кстати, я договорился насчет покупки револьвера для Ольги. Системы "наган". С патронами, между прочим.

- Наган-то откуда?

- Ты у меня спрашиваешь? Село на перекрестке дорог, войска через него в ту и другую сторону проходят. Может, какой-нибудь бравый вояка сменял лишний на бутыль самогона.

- Насколько я знаю, денег у нас нет.

- Зато у нас есть отличная, почти новая шинель! - Он рассмеялся, вспоминая. - Тоже, кстати, выменяли. На кусок сала. Думал, на что она нам, да старушка уж больно просила: возьмите! А сколько всего бросили за ненадобностью, когда спешно уезжал цирк! Мы с Алькой не погнушались, кое-что подобрали. И посмотри-ка, в длинной дороге, который раз убеждаюсь, ничего лишнего не бывает.

- Известно, ты у нас старый мешочник: запас карман не тянет, передразнил его Герасим. - А другие - точно бурлаки, все твои запасы на себе таскают.

- Небось, не перетрудился? Да на тебе пахать и пахать можно... В общем, давай, матрос, поторапливайся, не размякни... на сытных харчах!

Как ни высок забор - артистам рассказали, что здесь прежде жила семья местного богача Вовка - ребятня Смоленки буквально облепила все щели, а которые постарше и половчее, залезли на самый верх.

Ольга, одетая в стилизованный гусарский костюм, демонстрировала Альке приемы фехтования.

Василий Ильич безуспешно пытался объяснить Герасиму, что тот не должен применять в показательной борьбе всю свою силу и непременно ломать кости напарнику; достаточно сделать выступление зрелищным. Хотя по лицу Герасима видел, что отсутствие возможности продемонстрировать свою силищу в полной мере его не вдохновляло.

- Зрители сразу поймут, что мы их дурачим! - убеждал он товарища.

- Во-первых, не дурачим, а показываем приемы французской борьбы, а во-вторых, артистизм выступающих в том и состоит, чтобы зритель не заметил, что это всего лишь игра!

Ольге с Алькой надоело фехтовать, тем более что Василий Ильич приказал им "маленько подождать", пока он позанимается с Герасимом. "Маленько" шло уже второй час и скорого конца не обещало.

Друзья-артисты от скуки залезли в дорожный мешок Аренского, где лежали цирковые костюмы, и нашли себе одежду по вкусу. Ольга, только что выглядевшая в гусарской форме худеньким стройным подростком, облачилась в китель неизвестно какой армии, на несколько размеров больше того, какой носила она. Китель оказался ниже колен, а руки её вообще утонули в рукавах. Брюки она подвязала у подмышек. Венчала наряд огромная фуражка другого цвета и принадлежности, постоянно сползающая на глаза.

Алька влез в полосатый борцовский костюм, который Ольга ремнями примотала к худенькому телу мальчишки. Голову ему украсили пышным рыжим париком.

В коробке с гримом они выбрали самые яркие краски и стали раскрашивать друг друга, точно индейцы перед решающей битвой.

Василий, изловчившись, собирался обманным приемом бросить Герасима через бедро, когда его внимание отвлекли две медленно приближающиеся фигуры. Он оглянулся, присмотрелся, толкнул в бок Герасима, и тут грохнул такой хохот, какого в Смоленке не слыхали с начала войны. Им вторила прильнувшая к забору ребятня и нерешительно посмеивались отвыкшие от смеха селяне.

- А ведь это находка! - решил Аренский, вдоволь насмеявшись.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Первым пропал кривой Стась. Вроде только что его все видели: он упорно рвался к пану Зигмунду сообщить нечто важное. Но пану было недосуг: они с Миклошем о чем-то совещались, призвали к себе ещё троих охранников, а когда, наконец, вспомнили про Стася, его уже нигде не смогли найти. Высказали предположение, что он вернулся к себе в сторожку, но пан Зигмунд внезапно так этим озаботился, что послал в лес верхового. Стася и там не оказалось.

- Ну-ка, приведи сюда моего камердинера, - коротко бросил он Миклошу.

Миклош отсутствовал довольно долго, и в течение всего этого времени ясновельможный метался по комнате, как тигр по клетке. Наконец он не выдержал, выскочил наружу и уже в коридоре столкнулся с Миклошем.

- Его тоже нигде не могут найти?!

- Так точно, ясный пан.

Зигмунд нахмурился.

- Дождались!.. Он ушел, и теперь голыми руками его не взять. Говорил тебе: проверь каждый камень, простучи каждую стену, - в замке должен быть подземный ход! Иначе откуда все эти россказни про привидения?!

- Я же нашел его.

- Это - не тот. Пользоваться им нельзя, выход давно завален...

Пан вернулся в свои покои, занял любимое кресло и надолго задумался. Миклош почтительно стоял рядом, стараясь даже реже дышать. Несмотря на всю свою свирепость, в глубине души он панически боялся вызвать недовольство ясновельможного: тот в момент сотрет опального холопа в порошок...

- Не допросить ли нам этого хлопца с минного поля? - осторожно предложил Миклош пану. - Уж больно он с вашим камердинером подружился... Правда, тот его выхаживал... А сельскому хлопцу внимание городского человека ох как лестно! Что, если наш тайный граф сумел его посулами да уговорами на свою сторону привлечь?

Пан поднял на него тяжелый взгляд, от которого у Миклоша побежали по коже мурашки. "Колдун! - тоскливо подумал он. - Не приведи господь, обратит в камень или разума лишит - по-собачьи лаять заставит..." Он был свидетелем того, как крестьянин, подкарауливший пана Зигмунда со свитой в лесу, внезапно выскочил из засады с ножом, требуя вернуть пропавшую накануне дочь. Зигмунд взмахом руки остановил кинувшихся на защиту телохранителей и пристально взглянул на нападавшего: тот выронил нож, упал на четвереньки и стал лаять, как дворовая шавка...

- Хорошо, приведи этого... Яна. Дочь мою тоже прихвати, может, она что прояснит. Что за события тут в мое отсутствие происходили? Чего вдруг Юлия им заинтересовалась?

Миклош кивнул и поспешно вышел, облегченно вздохнув. Вроде пронесло, только надолго ли. Все обернулось не так, как пан задумал, значит, начнет виноватого искать. А виноватый вот он - всегда под рукой. Эх, жизнь холопская!.. А дочка того крестьянина прехорошенькая была! Сам пан с девчонками не развлекался, стражникам своим отдавал, но наблюдать любил; Миклош, как старший над всеми, конечно, первый начинал. Сначала непривычно было при всех-то... Да и неподвижный взгляд пана смущал. Потом Миклош приспособился: чарку самогона опрокинет - и трава не расти...

О том, что потом делал пан со своими жертвами, Миклош старался не вспоминать. Магистр великого "Ордена черных колдунов" знал, что делает!

Некоторое время спустя Миклош отворил дверь, пропуская вперед Юлию. В нем говорило не воспитание, а инстинктивная боязнь зверя чувствовать кого-то у себя за спиной, пусть даже это - просто молодая женщина. На молчаливый вопрос пана Миклош только пожал плечами.

- Видимо, с хлопчиком мы тоже опоздали!

В глазах Зигмунда зажглись зловещие огоньки.

- Достань мне этого байстрюка хоть из-под земли! Головой отвечаешь. Учти, Миклош, ещё одна такая ошибка - самолично твое сердце из груди вырву!

Побледневший Миклош попятился назад к двери, будто пан уже занес над ним свой острый кинжал. Для того чтобы представить, как ясновельможный это сделает, старшему охраннику не нужно было даже напрягать свое воображение; суметь бы забыть то, что он видел наяву!.. Он выскочил в коридор, вытер пот и перекрестился: кажется, он опять получил отсрочку...

Между тем пан Зигмунд стал расспрашивать дочь.

- Юлия, расскажи-ка мне поподробнее, как умер Епифан?

- Не знаю.

- Как же так? А Вальтер говорил, что ты при этом присутствовала.

- Когда Вальтер его, мертвого, осматривал, я действительно была, а вот как это случилось - уволь!

- Ну, не странно ли, что умер вдруг здоровый мужик, который никогда на болезни не жаловался?.. Попробуй вспомнить все, не торопись, расскажи по порядку.

- Беата... Она провинилась передо мной. Хотела присвоить кое-что, принадлежащее мне...

- Хочешь сказать, украла?

- Не совсем. Правильнее так: она украла мое право быть первой. Я и отдала её Епифану. Или прикажешь церемониться с обнаглевшей служанкой?!

В голосе Юлии появились истерические нотки: она всегда знала, чем пронять отца, но не возмущение зарвавшейся служанкой в ней говорило, - та получила свое сполна, - а боязнь, что отец докопается до подробностей её отношений с Яном. Она позволяла деревенскому парню, слуге, обращаться с собой, как с последней продажной девкой!

- Хорошо-хорошо, не должна... Продолжай.

- А это все...

- Как - все?!

- На другой день я проснулась, ко мне зашел Вальтер и сказал, что Епифан умер от разрыва сердца... Он, видимо, перестарался с Беатой: у неё были вывернуты руки и даже спина искусана. Сам догадайся, что мог с ней делать Епифан... Он же был зверем!

- Но, заметь, преданным зверем. Он никогда бы не напал на своего хозяина... Что еще?

- С Беатой случилась истерика, и Вальтер дал ей успокоительное. А потом она попросила у меня прощения. Ползала на коленях, целовала ноги... Так, знаешь ли, трогательно. Если разобраться, она - просто дурочка...

- Но что все-таки случилось с Епифаном?

- Говорят же тебе: умер! Похоронен на заднем дворе.

- Кто видел, как он умер?

- Не знаю!

- Ладно, а где Ян?

- На кухне. Я посылала его помочь Марии.

- Миклош, сходи-ка на кухню. Если его там нет, спроси, кто и когда его в последний раз видел?

Миклош поспешно вышел.

- Если он все ещё там, будем надеяться, Миклош его отыщет...

Пан Зигмунд взял в руку висевший на груди тяжелый серебряный крест.

- Посмотри на него, Юлия, внимательно посмотри... Вглядись, вспомни: ты пришла к Епифану. С кем?

Глаза Юлии затуманились, лицо побледнело и приобрело растерянное выражение.

- С Яном... заставил... не знаю как.

- Рассказывай: что он сделал, когда вы пришли?

- Посмотрел на Епифана долго... страшно... Епифан упал, не шевелится... Ян снимает Беату... Она в обмороке. Ян несет её на руках. Пришли в мою комнату. Он говорит: "Охраняй!" Уходит. Возвращается с Иваном...

Юлия наморщила лоб, лицо её мучительно исказилось.

- Не могу. Не помню. Все расплывается.

Пан Зигмунд провел ладонью перед её глазами.

- Достаточно. Отдохни, приди в себя... Юлия, то, что я тебе сейчас скажу, очень важно...

Но Юлия медленно приходила в себя, точно никак не могла проснуться. Она тряхнула головой, провела ладонью по волосам: только теперь на её лицо стали возвращаться прежние краски.

- Ты что-то хотел сказать важное? Разве я ещё не все знаю?

- Юлия, твой тон сейчас неуместен... Да, я занимался твоим воспитанием так, как считал нужным: узнавать, откуда берутся дети, вовсе не обязательно в брачную ночь и приходить от этого в ужас... Сейчас не об этом. Хочу поговорить с тобой о моем камердинере. Теперь уже бывшем.

- Он - умер? Не правда ли, ты его не очень жаловал?

- Ты наблюдательна. Более того, я его ненавидел. И вообще, он не тот, за кого себя выдавал. Думал, я его не узнаю.

- Так кто же он все-таки?

- Он - настоящий владелец этого замка. Граф Федор Головин.

- Иисусе! Ты давно это знаешь?

- С самого начала.

- И только теперь ты его убил?

- К сожалению, он пока жив; видимо, это моя самая большая ошибка. Хотел напоследок с ним поиграть. Как кошка с мышью.

- Доигрался... Значит, это мне не приснилось?

- Что - это?

- Я не говорила тебе, думала, будешь смеяться... Однажды среди ночи что-то разбудило меня. Иной раз я забываю дверь закрыть на засов. Какая-то темная фигура со свечой в руке скользнула от двери к противоположной стене и отодвинула портрет той седой графини, которая отравила своего мужа. Стена отошла в сторону, оттуда даже потянуло сыростью. Фигура скрылась в ней и стена стала на место. Странно, но я не испугалась и опять заснула. Утром решила, что все это приснилось. На всякий случай я обследовала стену под картиной, но ничего - ни выступа, ни кнопки, ни какой-нибудь щели - не обнаружила.

- Идиот! - пан Зигмунд хлопнул себя по лбу. - Как же это я не догадался, что выходы из подземелья могут вести прямо в комнаты? На всякий случай, правда, мы обследовали некоторые, но твою, как и зеленую, не трогали. А могли бы задуматься, почему спящие в зеленой комнате гости слышали шорохи и звуки шагов? Пока мы смеялись над якобы слабыми нервами друзей, граф и его помощники - сколько их? - расхаживали по подземному ходу совершенно неуязвимые.

Вошел встревоженный Миклош.

- Яна, как и Ивана, нигде нет. Ко всему прочему, пропал Марин, - тот, что охранял левое крыло.

- А этот как пропал?

- Не знаю. Полчаса назад я обходил посты, - все были на местах. Сейчас искал Яна и решил заодно навестить Марина, а его нигде нет.

Пан Зигмунд нахмурился; несколько секунд он размышлял и наконец заговорил:

- Вот что, Миклош, бери Хмару и скачи в Кропочь, к князю Даниле. Возьмешь для него письмо - я попрошу подмогу. Если людей у него мало, пусть заедет в повит (Повит - уезд (устар. укр.).). А ты, Юлия, бери Крулеву и тоже уезжай. У тетки Роксаны пока поживешь. Как только здесь все успокоится, я дам тебе знать.

- Отец!

- И никаких возражений! У меня нет лишних людей, чтобы обеспечить охрану ещё и тебе. А в том, что граф Головин попытается завладеть моей дочерью и иметь возможность диктовать свои условия, у меня больше нет сомнений: слишком крупные ставки в игре! Отсюда поедешь с Миклошем, он проводит тебя до перекрестка. Повернешь влево, там тебе всего шесть верст останется.

- Да знаю я; ты забыл, сколько раз мы ездили к тетке Роксане?

- Но теперь ты поедешь одна, а это небезопасно.

"Стареет отец, - удивленно думала Юлия, прощаясь. - Кто бы раньше мог подумать, что он - такой чадолюбивый? Боится, больше не увидимся?"

- Погоди, Миклош, - остановил слугу Зигмунд.

- Пусть Юлия собирается, а ты сходи к Семену - он охраняет парадное и скажи: пусть приведет ко мне гостью. Ту, что приехала с нами... И ради господа нашего, в поездке будь начеку, чтобы никто не помешал тебе вернуться!

- Не волнуйтесь, ясный пан!

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1202


home | my bookshelf | | Дар юной княжны |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 3.3 из 5



Оцените эту книгу