Book: Гири



Марк Олден

Гири

Я только теперь ухватился

За осознания нить -

Мы клятву давали: «ПОМНИТЬ»,

А в мыслях держали: «ЗАБЫТЬ».

Танка (стихотворение) Сайго Хоши

Гири – японское слово, понятие, означающее обязательство, преданность чему-либо, долг.

Посвящается любимой Диане

Пролог

Молодость – это ощущение справедливости и энергия. Энергия, стимулированная бу (боевыми искусствами) может перетекать в хорошие и плохие поступки. Поэтому если правильно следовать учению карате-до, то это отточит ваш характер и вы всегда будете стоять на страже справедливости. В противном случае, – когда учение используется для достижения злых целей, – вы становитесь червоточиной в человеческом обществе, вы оказываетесь на противоположном от человечества полюсе.

Гичин Фунакоши, основоположник современного карате-до

Нью-Йорк.

Он следил за ней в течение вот уже трех часов, дважды она проходила совсем близко от места его засады. Он мог бы протянуть руку и коснуться ее. Однако многолетние тренировки развили в нем вацо о ходокосо кьоки – чувство нужного психологического момента для применения своей техники. Никогда не бей раньше или позже этого момента. Удар наноси вовремя. Жди своего благоприятного мгновения, благоприятного стечения всех обстоятельств и лишь тогда вступай в дело. Если такого мгновения, такого стечения обстоятельств нет, создавай это сам. Ты хитер. Делай обманные движения. Отвлекай внимание противника. Затем атакуй. Молниеносно. Решительно.

Без предупреждения – это очень важно. Хищные птицы, нападая, летят всегда низко, сложив крылья, камнем падают на жертву. Атакующий хищный зверь всегда стелется по земле и прижимает к голове уши.

Умный человек перед нанесением фатального удара всегда сумеет усыпить бдительность противника своим внешне безобидным видом.

Со стороны противоположной от него стены, всего в нескольких футах от его места засады, послышались неторопливые шаги. Кто-то уходил домой. Этот кто-то захлопнул за собой дверь офиса и, прежде чем пройти к лифтам, подергал за ручку – прочно ли закрыл?.. Спустя несколько секунд пришел лифт. Еще через несколько мгновений двери его закрылись и он поехал вниз. Это означало, что теперь на этаже не было никого, кроме охотника и жертвы...

Его дыхание участилось. В первый раз за последние минуты он пошевелился. Движение ограничилось движением пальцев на его руках. Руки у него были в перчатках. Он держал их вытянутыми вдоль тела. Он развел пальцы как можно дальше один от другого, замер, досчитал до пяти, затем вновь сжал кулаки. Если бы не ткань перчаток, было бы видно, как побелели при этом костяшки пальцев...

Через минуту он поднес одну ладонь к лицу, отогнул зубами край перчатки и принял на язык несколько упавших таблеток амфетамина.[1] Он окружил во рту таблетки слюной и разом проглотил их.

Вскоре ему в лицо бросилась кровь. Он весь содрогнулся от удовольствия. Внутри него поднялся горячий смерч. Прошло еще несколько мгновений и он почувствовал, что аккумулировал в себе предельную силу.

* * *

Телеграмма разозлила Шейлу Эйзен, так как поставила ее перед необходимостью принять решение, которого она всеми силами хотела избежать. Сегодня вечером она должна будет сделать окончательный выбор между двумя своими мужчинами. У одного в руках была такая власть, что он мог дать ей все, чего бы она только ни пожелала. Другой однажды предал ее и больше ничем, казалось, не был знаменит. Но она любила именно этого, другого.

Она стояла перед окном в своем офисе на Пятой Авеню. Из окна открывался хороший вид на Сентрал-Парк и отель «Плаза». Она неподвижно глядела на мокрую от первого, ноябрьского снегопада улицу и бесцельно теребила антикварные часики из французской эмали и золота, висевшие у нее на шее. Это был подарок от мужчины, который сейчас поджидал ее там внизу, в своем лимузине. Он был ее любовником. Что о нем можно было сказать? Это был кинопродюсер, работы которого постоянно получали Премию Академии. Он был на двадцать пять лет старше Шейлы и к тому же имел здравствующую жену, находящуюся с ним в законном браке.

Он был также вторым крупнейшим держателем акций самой известной голливудской студии. А сегодня утром он предложил ей занять должность штатного продюсера. При условии, что она уедет вместе с ним в Лос-Анджелес.

Но на столе, за ее спиной, лежала телеграмма от бывшего мужа. Прошлой ночью, – впервые со времени их развода, который был два года назад, – они легли спать в одну постель и занимались любовью. Наслаждение было настолько острым, настолько затмевающим собой все остальное, что у Шейлы не хватило сил отрицать то, что она и так давно уже знала: она все еще любила своего бывшего мужа, всегда любила, никогда не переставала и никогда не перестанет любить его. Сегодня он прислал ей в офис розы и телеграмму, в которой просил выйти за него замуж во второй раз.

Выбрав время, она ушла с работы, перешла на противоположную сторону улицы, углубилась в парк, где села на первую же попавшуюся лавочку и всласть выплакалась. Внутренний голос убеждал ее в том, что она должна, пожалуй, не любить, а презирать его. Ведь в свое время он ее бросил, а теперь вернулся и делает это...

Кто был тот мудрый человек, который назвал процесс принятия решения временной, но мучительный пыткой?

Ближе к нему был ее любовник-продюсер. Этот человек обладал поистине фантастическим чувством выживания. С помощью именно этого чувства он постепенно перебрался из трущоб Будапешта в собственный особняк в Бэль Эйр, где была даже небольшая посадочная площадка для вертолетов. Он сказал как-то Шейле:

– Никогда не оставляй людям право выбора. Потому что их выбор неизбежно будет неверным.

Ей было немного за тридцать. Это была миниатюрная, хорошенькая женщина, с четко очерченным лицом, окаймленным длинными, чуть вьющимися локонами модно уложенных, ярко-каштановых волос. Она работала пока редактором киносценариев на студии своего любовника, которая находилась на Восточном Побережье. Ее должность требовала от нее оставаться в офисе вплоть до восьми часов вечера, когда все уже уходили домой. Именно в это время вице-президент и звонил ей из Калифорнии. Этот человек, всегда готовый на мелкое и крупное предательство, в своей страсти к идиотским нарядам напоминал ей знаменитого господина Журдена. Шейла ненавидела его, так как знала, что он заработал себе свое мягкое кресло, присваивая без малейшего стеснения плоды труда других людей, включая плоды ее собственного труда. Но что поделаешь – начальство.

Он предпочитал звонить ей в пять часов вечера по лос-анджелесскому времени. Шейла находилась от него в трех временных поясах. Он знал, что секретаря уже не будет, автоответчик еще не будет включен. Он знал, что трубку поднимет сама Шейла, которая обязана была в такое время находиться на рабочем месте.

Она еще раз взглянула на часы. Было без шести минут восемь. Отвернувшись от окна, она вернулась за свой стол, доверху заваленный книгами, рукописями и гранками, очистила себе небольшое пространство и придвинула ближе телефонный аппарат.

Внимание ее привлек сценарий, написанный по мотивам одной «забродвейской» пьесы. За последние недели это была первая вещь, которая, по мнению Шейлы, была достойной экранизации. Впрочем, если студия заинтересуется этим, ей нужно будет пошевеливаться. Шейла знала, что продюсеры пьесы планировали переехать со своим детищем на Бродвей, а когда это случится, цены на право экранизации возрастут ровно втрое.

Она откинулась на спинку стула и, держа перед собой часы, неподвижно смотрела на циферблат. Если все получится с организационной стороной дела, эта пьеса может стать для нее блестящим дебютом в качестве кинопродюсера. Она улыбнулась, подумав, – в шутку, конечно, – что это может стать третьим выбором, между ее бывшим мужем и любовником.

В дверь приемной неожиданно раздался тихий стук. Шейла вздрогнула и выронила из руки часики. Благо, они были на цепочке.

– Кто там? – с тревогой спросила она, глядя на дверь.

– Полиция. Детектив сержант Рикс. Центральный участок Манхэттена, – Голос был мягким, вальяжно учтивым. Такова была манера разговаривать с незнакомыми людьми у всех нью-йоркских полицейских, которые строили из себя «скучающих джентльменов». – Надеюсь, я не испугал вас?

Закрыв глаза, Шейла дотронулась рукой до своего неистово колотившегося сердца.

– Представьте себе – испугали. Я здесь сижу одна и жду очень важного звонка.

– Я постараюсь не отнимать у вас много времени, мисс...

Он замолк, ожидая, когда она назовется.

– Миссис Эйзен. Господин офицер... Не хочу показаться невежливой, но неужели ваше дело не может подождать до завтра?

– Боюсь, что нет, миссис Эйзен. К нам в участок позвонили из вашей службы охраны, которая внизу, и сообщили о том, что в здание проник посторонний. Возможно, вор. Возможно, насильник.

Шейла вскочила со стула. Вот сейчас она по-настоящему испугалась.

– Я полагаю, этот парень проник сюда через вход для грузового лифта с той стороны дома, которая выходит на Пятьдесят Восьмую улицу, – сказал из-за двери человек. – Мы проверяем сейчас все этажи, туалеты, кладовки, чуланы, пожарные выходы и вообще все, что у вас есть. В таких зданиях автоматические лифты. Представьте себе такую картину. Злоумышленник забирается в один из них и катается вниз-вверх, – разумеется, вечером, когда все уже ушли домой, – поджидая задержавшуюся на работе женщину, которая сама попадает ему в лапы. Такое уже случалось в других фирмах, мэм.

Он не повышал своего голоса. Но сама бесстрастность его тона, – кто-то назовет это «истинным профессионализмом», – намекала на существование деталей, о которых лучше не говорить вслух.

Она бегом пересекла офис и распахнула дверь перед худощавым, улыбающимся молодым человеком, на котором было темно-синее пальто и серая шляпа. На руках у него были перчатки. В одной руке он держал золотистую бляху, которая говорила о том, что ее обладатель является действительно детективом из полиции. Улыбка прочно закрепилась на его лице. Он выразительно смотрел на нее, однако, не двигаясь и ничего не говоря, предоставляя ей самой, возможность догадаться о том, что она загораживает ему проход.

Когда она наконец отошла в сторону, он едва заметно кивнул ей и прошел вперед.

Он закрыл за собой дверь на замок, прошел к столу секретарши, поставил на него свой «дипломат» и огляделся кругом. Затем он сдвинул свою шляпу лихо на затылок и почесал лоб ногтем указательного пальца.

«Прямо как Алан Лад, – подумала Шейла. – Холоден, спокоен, собран...»

Он расстегнул свое пальто и снял шляпу, открыв вьющиеся белокурые волосы. Затем он повернулся к Шейле, – на лице его была все та же улыбка, – и осмотрел ее тщательно с головы до ног. Такая бесцеремонность покоробила ее. Он это, похоже, заметил, потому что тут же вновь превратился в сухого и деловитого профессионала. Своим пристальным взглядом зеленых глаз он стал медленно обводить весь офис. От него, казалось, не могла ускользнуть ни одна деталь.

На вид ему было не больше тридцати. У него были резковатые черты лица и здоровый румянец на щеках. Ни то ни другое, на ее взгляд, не добавляло привлекательности мужчинам. Впрочем, он пришел сюда совсем не для того, чтобы произвести на нее впечатление своей красотой.

Взгляд его задержался на двери приемной. Затем он показал в ту сторону своей шляпой и проговорил:

– Между прочим, замочек у вас неважнецкий, скажем прямо. Пружинный механизм с суживающимся языком. Дайте мне кредитную карточку или любой другой кусочек пластмассы, и я открою эту дверь за пару секунд. Когда я пойду от вас, могу продемонстрировать. Открывается действительно проще простого.

Да, я знаю... – покачала головой Шейла, бросив взгляд на запертую дверь.

– И знаете, что самое смешное? – с довольной улыбкой продолжал детектив Рикс. – Половина нападений и краж со взломом не требуют взлома как такового. Преступника провоцируют вид незапертой двери, открытого окна, ключа под ковриком для ног... Халатность людей не знает границ. Порой кажется, что человек делает все, чтобы его ограбили. Словно приглашает к себе злодея в гости. Удивительно, но факт.

– А какой замок вы мне посоветуете?

– «Мертвая задвижка», тут двух вариантов быть не может. Замок, который приводится в действие не пружиной, вот что нужно вам и всем тем, кто дорожит своим добром и своим здоровьем. В запертом состоянии задвижка стабилизируется намертво. Это вам не суживающийся пружинный язык, который можно задвинуть обратно. Впрочем, авторитетно заявляю вам, что неприступных запоров и замков на свете не бывает. Это вы всегда помните. В принципе, опытного преступника вы остановить не можете. Ваше спасение может заключаться в том, что с крепким замком много возни. Пусть он сразу поймет, что над вашей дверью ему придется изрядно попотеть. В таких случаях вы выиграете время. Часто преступники, сталкиваясь с надежными запорами, очень быстро отказываются от своих намерений относительно вас и вашего имущества и переключаются на более легкие цели. Большинство нападений и краж со взломом происходят в результате игры случая, когда человек, сам того не зная, создает благоприятную почву для преступления. Так не создавайте же ее! Грабитель рассчитывает на быстрое, почти мгновенное достижение своей цели. Ворвался, сделал дело и смотал удочки. Если он увидел, что ворваться будет не так просто, это его, как правило, расхолаживает.

Он кинул шляпу на поверхность «дипломата» и стал разминать пальцы, затянутые тканью перчаток. Шейла бросила взгляд на табличку, которая была на «дипломате». Там были выгравированы инициалы: «Р. Э.» Это ее озадачило. Затем она подметила еще кое-что, от чего у нее екнуло сердце: у детектива Рикса в правом ухе была... золотая серьга!

Сзади зазвонил телефон. Она резко обернулась в ту сторону. Затем спохватилась в вновь посмотрела на сержанта Рикса. По выражению его лица она поняла, что выдала себя излишней резкостью движений. Он догадался о зашевелившемся внутри нее, еще не осознанном ею самой подозрении. Он догадался о том, что в ее глазах вместе со звонком вспыхнула интуитивная, рефлекторная надежда.

Телефонный аппарат продолжал настойчиво дребезжать. Ей нужно было только схватить трубку и позвать на помощь.

Тсуки но кокоро.

Как луна с равным насыщением освещает все, что лежит в пределах досягаемости ее лучей, так и воин должен развить в себе такую чуткость, чтобы сразу увидеть все характеристики поля боя, чтобы сразу охватить сознанием все потенциальные возможности противника, все его движения и возможные направления движений.

Он атаковал. Молниеносно. Решительно.

Его левая рука змеей метнулась в ее сторону. Лезвие ножа сокрушило одним-единственным прикосновением гортань. Этим он лишил Шейлу способности говорить, но еще не убил ее. Пока не убил... Глаза ее стали выкатываться из орбит от непомерного изумления. Все это, конечно, какая-то дурацкая шутка! Она не понимала, что все происходит не в кино, а здесь и именно с ней. Первые несколько секунд она была одновременно и участницей всего действа и сторонним наблюдателем. Она как бы вышла из своей телесной оболочки и смотрела избиение откуда-то сбоку. Впрочем, образ «стороннего наблюдателя» быстро испарялся под давлением растущей волны дикой боли. Хуже того, эта боль тащила за собой в ее мозг панику и безотчетный, парализующий все мышцы страх.

Она схватилась руками за горло, из которого хлестала кровь, и отшатнулась от него.

Он неторопливо последовал за ней. Когда было достигнуто мааи, – необходимое для атаки расстояние, – он сделал еще один выпад. Удар был произведен ребром ладони правой руки по носу жертвы. Нос был сломан. От удара она пошатнулась и наткнулась спиной на стол секретаря. Шейла все еще не могла поверить, что эта дикость творится именно с ней. Может быть, поэтому она до сих пор не оказала никаких попыток сопротивления.

Однако, боль усиливалась. Ей уже было трудно дышать. Кожа была липкой и влажной.

Он сблизился с ней еще раз и провел удар ногой в правую ляжку, чуть выше колена. Ноги ее подкосились и она рухнула спиной на стол. Подойдя к ней вплотную, он молниеносно провел, – как по тренировочной «груше», – несколько мощных ударов по ее почкам с обеих рук. Сдавленный, хриплый звук донесся из ее разбитого горла. Только теперь ей все стало ясным. Она напряглась всем телом, уперлась непослушными ногами в толстый ковер... Чувствовалось, что теперь она готова предпринять все возможное для спасения своей жизни... Только возможностей уже не оставалось. Впрочем, их не было с самого начала.

Шейла хотела жить. Она отчаянно хотела жить, хотя бы для того, чтобы сделать все-таки свой драматический выбор между двумя мужчинами, которые любили ее...

Вдруг этот зверь остановился. С удивительной нежностью он поднял безвольное уже тело Шейлы со стола и положил его на пол.



Телефон продолжал звонить.

Этот человек задрал ее юбку, стянул вниз трусики и разорвал их. Затем он раздвинул осторожно ее ноги в разные стороны. Чуть отклонился. Оглядел ее внизу и радостно улыбнулся.

Он поднялся, снял с себя пальто, пиджак и стал расстегивать свои брюки. Он тяжело, прерывисто дышал, наслаждаясь своим возбуждением, которое достигло высшей точки. Затем он лег на нее сверху, вошел в нее и стал ритмично двигаться, балансируя на коленях и локтях, тщательно стараясь не задевать ее залитого кровью лица.

Со временем его толчки становились все резче. Он чувствовал, что тонет в ее мягкой плоти и теряет над собой контроль. Через несколько минут он приглушенно застонал, толкнулся внутрь нее особенно глубоко, замер и стал медленно подергиваться почти на одном месте. Затем он шумно вздохнул. В этом вздохе было наслаждение, которое раздирало его и которое он должен был из себя наконец выпустить. Это наслаждение затмевало разум. Оно было сродни смерти, только имело ограничение во времени, тогда как смерть уплывала в вечность.

Затем он вышел из нее и лег на спину на ковре рядом с ней. Он лежал спокойно. Вскоре дыхание его полностью восстановилось, стало глубоким, ровным. Все его существо переполняло чувство невиданной любви. Это невозможно было пересказать, нужно было только уметь почувствовать. Теперь он и эта женщина были навеки объединены в Чи-матсури.

Так называли кровавый древний обряд, – ему насчитывалось не меньше тысячи лет, – и означал он принесение человеческой жертвы богу войны перед поединком.

Поединок...

Он быстро сел и посмотрел на свои наручные часы. Меньше чем через час он встретится лицом к лицу со своим противником.

Женщина, которая лежала распластанная на ковре рядом с ним, издала какое-то булькающее хрипение. Она захлебывалась собственной кровью. Глаза ее молили о пощаде, но он не мог ей этого дать. Он мог лишь избавить ее от лишних мучений. Чуть наклонившись к ней, он коротко ударил ее согнутым локтем в висок.

Шейла умерла.

* * *

Трое мужчин, двое из которых оживленно обсуждали торговый план, над которым им пришлось работать в продолжение последних двенадцати часов, вышли из лифта и направились по пустынному вестибюлю к столу, за которым сидел охранник в форме и смотрел телевизор.

Все трое расписались в журнале. Охранник ленивым взглядом смерил уходящих джентльменов. Все трое были в приличных пальто, с «дипломатами» в руках. Хоккей был более интересным зрелищем, поэтому охранник скоро вновь обернулся к телевизору. Он не заметил того, что третий бизнесмен, шарф которого закрывал почти все его лицо, взяв шариковую ручку в затянутую в перчатку руку, не расписался, а лишь продублировал линии предыдущей подписи.

Выйдя на Пятую Авеню, этот человек сдвинул шарф вниз, дотронулся на секунду до золотой серьги в ухе и поднял взгляд на ржавое небо. У него было разгоряченное лицо, на которое тут же стали падать холодные снежинки. Ничего не могло быть приятнее этого ощущения.

Он чувствовал себя непобедимым. Его ки, – энергия, – прибывала с каждой минутой. Все чувства его были предельно обострены. Казалось, он улавливал тот неслышный шелест, с которым падала на землю каждая снежинка. Сегодня вечером он выйдет на арену и от его шагов задрожит земля. Он был защищен кровавым обрядом с Хачиманом Дай-Босатсу, Великим Бодхисаттвой, богом войны.

Он вдыхал морозный воздух и ощущал себя мечом, выкованным из четырех элементов: металла, воды, дерева и огня.

Он ощущал себя настоящим буши – непобедимым воином.

Часть первая

Гойджо-гиоко

Принцип пяти чувств и пяти желаний, которыми должен овладеть воин для того, чтобы иметь преимущество перед своим врагом.

Каймановы острова лежат в одном часу полета на юг от Майами и в ста восьмидесяти милях к северо-западу от Ямайки. Суши здесь всего лишь сто квадратных миль, на которых проживают двенадцать тысяч человек. Это потомки шотландских фермеров, европейцев, африканцев и пиратов, которые в свое время терроризировали Карибское море во главе с мрачно известными сэром Фрэнсисом Дрэйком, Генри Морганом и Черной Бородой. Попадая в кораблекрушения, они добирались до Кайманов и оседали здесь.

Население островов жило за счет рыбной ловли, продажи акульих плавников, шкуры, черепах и красильного дерева.

Самым большим островом в архипелаге является Большой Кайман. Он представляет собой тонкую и плоскую полосу кораллов, занесенных белыми песками. В глубине можно напороться на мангровые болотца.

В 1962 году Кайманы, которые до этого времени зависели от Ямайки, отказались подчиняться ее руководству и провозгласили свою независимость от Великобритании. В ответ на это три острова из архипелага, – а именно Большой Кайман, Малый Кайман и Кайман Брак, – путем голосования решили остаться подконтрольными Британской Короне. Полномочия были распределены следующим образом: Кайманы управляются по собственной конституции, а их иностранной политикой и обороной занимаются из Лондона.

Следуя примеру Багамских островов, которые стали процветать после того, как предоставили право освобождения от налогов иностранным банкам и транснациональным компаниям и корпорациям, жители Кайманов решили превратить свою маленькую, удаленную от цивилизации колонию в «Карибскую Швейцарию».

В 1966 году здесь прошел новый закон о трасте. С этого времени Каймановы острова стали настоящим международным финансовым центром. Здесь иностранные компании нашли уютную, свободную от налогов гавань. Местные условия позволяли мировым банкам проводить операции с такой секретностью, которой просто невозможно было достичь где-либо в другом месте, будь то Багамы или та же Швейцария.

Спустя пятнадцать лет в Джорджтауне, – столице Большого Каймана, – было уже зарегистрировано свыше трех сотен банков и около двенадцати тысяч различных компаний. Другими словами, на островах зарегистрировались миллиарды и миллиарды долларов, полностью освобожденные от налогов и от слежки.

И, наконец, от дурацких вопросов об их происхождении.

* * *

Подсчет был почти окончен.

Итак, восемь миллионов и триста тысяч долларов наличными. Вся эта сумма совершила путешествие в трех чемоданах из Нью-Йорка до Большого Каймана и была вывалена в Джорджтауне на стол управляющего банком, который был также местным законодателем и одним из семи членов островного «исполнительного совета», проще говоря, кабинета министров. Совмещение должностей, относящихся к двум разным ветвям власти, позволяло ему поддерживать свое благополучие в материальном и моральном плане, а также повергать в постоянные хлопоты неприятного характера своих соперников по бизнесу и по жизни. Со своими клиентами он обращался со старомодной учтивостью и почтением, угощал их кубинскими сигарами и старым добрым французским ромом (Vieille Rhum), привезенным с французских островных колоний. Но самое главное заключалось в том, что он умел хранить секреты своих клиентов пуще глаза.

Впрочем, кое-что указывало на то, что у него имелись и кое-какие собственные секреты. Тревор Спарроухоук, сидевший в обшитом филенкой офисе банкира под цветной, заключенной в хорошую рамку фотографией королевы Елизаветы Второй, догадывался, по крайней мере, об одном из таких секретов. От его внимания не могло ускользнуть, какими взглядами «старый женатик» банкир обменивался со своей молоденькой секретаршей. Это была роскошная уроженка Ямайки с глазами цвета терновой ягоды, синими африканскими лилиями, подколотыми к волосам и наручными часиками «Люсьен Пикар». Глядя на эти трогательные перемигивания, Спарроухоук думал о том, что тут дело, пожалуй, ими не ограничивается. Где перемигивания, там и обжимания, там и шлепки, и щипки. Из всех присутствующих в комнате господ Спарроухоук был самым наблюдательным. Он разглядел на переносице банкира темноватые пигментации кожи, которые появляются у людей только от длительного ношения очков. Значит, с некоторых пор банкир предпочитает контактные линзы, которые делают его, – во всяком случае он на это надеялся, – более молодцеватым.

Спарроухоуку было также известно о том, что зарплата этого человека, как банкира, была хоть и довольно приличной, so совершенно несопоставимой с теми доходами, которые сыпались ему в руки, когда он выступал в качестве местного «законника». За регистрацию каждой транснациональной корпорации он получал не менее тысячи долларов. Кроме того, в благодарность за его содействие в регистрации многие фирмы вносили его фамилию в список своих советов директоров. За последние десять лет с его помощью на островах зарегистрировалось свыше тысячи компаний. Он вводил бизнесменов в манящий мир теневых банковских операций и свободы от налогов, а взамен получал «скромную» мзду. На книжных полках располагались многочисленные, забранные под стекло и в рамки, сертификаты, которые говорили о том, что владелец офиса, носивший неизменно галстук в стиле Этонского публичного университета, является членом целого ряда престижных лондонских клубов.

Из пяти мужчин, сидевших за столом банкира в эту минуту, только Спарроухоук не был занят подсчетом денег. Он был всего лишь наблюдателем со стороны. Долгие часы ожидания изрядно утомили его. Большую часть этого времени он провел, стоя у окна, – кабинет находился на втором этаже, – и глядя на гавань Джорджтауна, наблюдал за разгрузкой рейсового лайнера, прибывшего из Каракаса. Когда ему это надоело, он вернулся на свое место и углубился в чтение «Стихотворений, написанных главным образом на шотландском диалекте» Роберта Бернса. Это было первое издание, подаренное ему его женой на день рождения.

Под конец Спарроухоук закрыл книгу, поднялся, положил ее на стул и быстро сделал несколько гимнастических упражнений для разминки. Согнувшись пополам и стараясь не подгибать коленей, он коснулся кончиками пальцев поверхности толстого ворсистого ковра. Это упражнение ему удалось довольно легко. Неплохо для пятидесятилетнего старика.

Тревор Уэлс Спарроухоук был приземистым, краснолицым англичанином с острым носом, который далеко выдавался над пушистыми черными усами, свисавшими по обе стороны рта остроконечными, навощеными кончиками. На голове у него была буйная шевелюра седых волос, которые скрывали остатки его изуродованного правого уха, которое было травмировано в бельгийском Конго напившимися «симба», которые были к тому же вооружены пангой. Его темные серые глаза были постоянно сужены в остром прищуре, что говорило о врожденном чувстве подозрительности в этом пожилом джентльмене. Что ж, неудивительно. На лацкане твидового пиджака у него красовался значок «СС ВВС» (SAS, Спецслужба Военно-Воздушных Сил). Он с гордостью носил эту бляшку, которая говорила о том, что в свое время он проходил службу в рядах этого элитарного британского подразделения спецназа, которое готовило настоящих головорезов-коммандос. Спарроухоук мог похвалиться долгой военной карьерой в этом подразделении. Он был удовлетворен этим фактом своей жизни.

Но теперь Спарроухоук жил и работал в Америке, где занимал должность шеф-офицера и директора частной разведывательной службы «Менеджмент Системс Консалтантс».

Банкир и два его помощника сидели на противоположной от Спарроухоука стороне длинного стола из черного дуба. Они наконец закончили подсчет и готовились занести полученную на трех разных калькуляторах сумму в гроссбух, лежавший под локтем у банкира. Напротив них, недалеко от Спарроухоука, со своим собственным калькулятором сидел Константин Пангалос, обладающий большой властью нью-йоркский юрист. Именно его Спарроухоук и два охранника из его фирмы сопровождали с денежными чемоданами из Нью-Йорка в Сент-Питерсберг на машине, а оттуда до Каймановых островов на самолете.

Пангалосу было за сорок. Это был маленького роста, волосатенький человечек со смуглой кожей, мохнатыми бровями, нависавшими над крючковатым носом, и развратным блеском в глазах. Он относился к той категории мужчин, которым хлеба не давай, лишь бы у них была возможность трахнуть жен своих знакомых. Своей распутностью и развязностью в манерах он напоминал Спарроухоуку Распутина. В свое время Пангалос был известным федеральным прокурором, которому подчинялась оперативная группа, занимавшаяся борьбой с организованной преступностью. Теперь он сам работал на эту организованную преступность, а именно на мафиозное нью-йоркское семейство Поля Молиза. На него же работал и Спарроухоук.

В гавань зашел очередной рейсовый лайнер. Спарроухоук услышал три его мощных, низких гудка, ответом на которые были тонкий свист и побрехивание рыболовных суденышек.

– Все!

Усталый Пангалос откинулся на спинку своего стула и стал массажировать натруженные глаза костяшками пальцев. Затем он обратился к Спарроухоуку, которого не любил, – чувство было взаимным, – не оборачиваясь к нему:

– Можете позвонить в Нью-Йорк и сказать нашим друзьям, что через три дня все будет в шляпе.

Англичанин поднялся со своего стула, держа подмышкой томик Бернса.

Поль Молиз, – как младший, так и старший, – будут рады узнать, что их денежки вернутся к ним всего через трое суток. «Отмытые» уже, разумеется. План подобной «стирки» был целиком и полностью детищем мозговитого Поля-младшего, финансового кудесника, который имел диплом Гарвардской Бизнес-школы и отвечал в своем семейном мафиозном клане за «законные» капиталовложения: частные лечебницы, торговые центры, сберегательные и кредитные ассоциации, а также недвижимость.

«Менеджмент Системс Консалтантс» также отмывала свою долю грязных денег, однако, в этом состояла отнюдь не самая главная ее функция. Под умелым руководством Спарроухоука эта фирма занималась сбором нужной Молизам информации. Сведения поступали из различных источников, каждый из которых был авторитетен и надежен. Тут были и полицейские папки, и информация из комитетов Конгресса, сведения с корпоративных деловых совещаний, торговых сессий различных предпринимательских союзов, банки данных Ай-А-Эс и ФБР, секретные судебные документы с различными показаниями, бумаги федеральной службы, которая осуществляла американскую программу защиты свидетелей. Информация поступала от бывших юристов, которые теперь были на содержании «Менеджмент Системс». Они использовали свои старые служебные связи и контакты, чтобы получить нужные компьютерные файлы, банки данных, копии различных документов, досье, докладов.

Благодаря усилиям Спарроухоука «Менеджмент Системс Консалтантс» превратилась очень скоро в преуспевающее, доходное предприятие. У него было заключено множество «легальных» охранных контрактов с ведущими деловыми корпорациями, начиная от гостиничных конгломератов и заканчивая сетями ресторанов и кафе быстрого обслуживания. В офис «Менеджмент Системс» поступали заказы от уважаемых юридических контор на проведение того или иного расследования. Обращались к Спарроухоуку политики и бизнесмены, в том числе и весьма солидные, и иностранные. Фирма предоставляла в распоряжение клиентов своих охранников, устанавливала внутреннюю систему охраны помещений для различных банков и федеральных предприятий, осуществляла защиту от прослушивания и приборов слежения для одних, снабжала аппаратурой прослушивания и приборами визуального слежения других, проверяла биографии и послужные списки «нужных» людей и прочее в том же роде.

Почти все клиенты фирмы всерьез думали, что это вполне законная контора, восхищались эффективностью работы и даже не подозревали о том, что вся их подноготная уже поступила в банки данных преступного семейного клана.

Несмотря на подпорку со стороны Поля Молиза и его отца, «Менеджмент Системс Консалтантс» была единоличной вотчиной Спарроухоука. Он в ней был хозяин, он всем заправлял и распоряжался. Это он в свое время настоял на том, чтобы его фирме не поручали делать грязную работу, «мокрое», наемные убийства, чтобы не ставить ее под удар. Он считал, что убивать должны убийцы, а специалисты по разведке должны заниматься разведкой. Поэтому компетенция компании была ограничена двумя функциями: добыванием информации и отмыванием грязных денег.

– Даже в самом праведном деле, даже в святом человек склонен отыскивать что-то темное, – говорил он всегда Полю Молизу. – Подозрительному уму достаточно знать совсем немного, чтобы дать своим подозрениям ход. Система американского юридического давления как раз и является подобным подозрительным умом. В настоящее время мы оба под наблюдением, но вы больше, чем я. Стоит только одному трупу упасть в общую канализационную сеть из нашей трубы, как это немедленно дискредитирует наш бизнес и мой совет директоров задергается похлеще локтя скрипача.

...Пангалос, развалившийся в своем кресле за столом джорджтаунского банкира, ждал от Спарроухоука ответа.



Тот проговорил:

– Я позвоню снаружи. Что-то захотелось размять ноги. Кстати, если поинтересуются о том, когда вы будете возвращаться в Нью-Йорк, что мне сказать?

– Вернусь тогда, когда вернусь. У меня еще есть кое-какие дела в Майами.

– Так и передам.

Пангалоса насторожил ответ Спарроухоука. Он наконец повернулся к нему лицом и упер в него взгляд своих маленьких глазок. Их взгляды скрестились. Закипело невидимое и неслышное сражение, которое закончилось тем, что грек отвернулся к банкиру и заговорил:

– Сгребите деньги куда-нибудь в сторону. Подсчеты закончены, но осталась еще кое-какая бумажная работа. Я хочу покончить с ней пораньше.

Спарроухоук заметил, как Пангалос украдкой полез рукой к себе между ног, чтобы почесать там.

Ах ты, похотливый кабан!

Один из клиентов грека, продюсер теленовостей из Нью-Йорка, был слишком занят, чтобы проводить свою жену во Флориду, куда она отправлялась, чтобы пережить там ноябрьские снегопады. Сам виноват. Теперь она сидела на испанской вилле в Кей Бискейн и ждала, когда к ней там присоединится этот грязный развратник Пангалос.

– Я возьму с собой Робби, – сказал Спарроухоук, кивнув в сторону одного из двух охранников своей фирмы, которые все это время стояли перед дверью. – Мартин останется здесь. Если вам понадобится что-нибудь срочно передать мне, он без проблем найдет меня в таком маленьком городишке.

Пангалос взглянул на Робби и противно хмыкнул.

– Я вам советую самому найти скромнику Робби какую-нибудь местную бимбо, а то сам он, боюсь...

– Боюсь, что в следующий раз, когда вы будете дразнить Робби, меня между вами не окажется, – перебил грека Спарроухоук.

Пангалос, нахмурившись, стал грызть ноготь большого пальца. Возможно, он понял, что зашел слишком далеко.

Спарроухоук подошел к Робби и успокоил его. А это было сделать непросто. Ремарка относительно того, что Робби робок с женщинами, затронула слишком напряженные струны глубоко внутри него. Это вывело его из себя. Сальная шуточка едва не стоила Пангалосу жизни. Грек об этом даже и не подозревал, а то, конечно, промолчал бы.

Гнев Робби мог действительно быть убийственным.

Он был признанным специалистом по таэквандо, окинавате, кунгфу и шотокану. Он владел искусством боя на ножах и бо-джитсу (бой на палках). Он познакомился со Спарроухоуком в Сайгоне, где Робби служил в частях спецназа «МВС» (SEAL), "Море-Воздух-Суша), а Спарроухоук работал на ЦРУ. Впрочем, оба уже тогда работали на мафию, которая каким-то образом умудрилась извлекать большие доходы из войны во Вьетнаме. В «Менеджмент Системс Консалтантс» Робби работал телохранителем-охранником, использовался в качестве курьера, перевозящего наличные и важные бумаги. Спарроухоук платил ему также за то, что Робби тренировал в боевых искусствах штат компании. Спарроухоук гордился тем, что его подопечный выходил победителем из крупнейших турниров по карате. Именно на этих турнирах Робби приобрел известность в определенных кругах.

У Спарроухоука был всего один ребенок, – дочь, – и он часто рассматривал Робби, как своего сына. Молодой человек отвечал своему боссу уважением и называл Спарроухоука не иначе, как «майором».

В Сайгоне, когда Поль-младший и Спарроухоук только задумывали создание «Менеджмент Системс Консалтантс», майор сразу заявил о том, что требует включить в общий план и Робби. Это был не только и не столько благородный жест по отношению к собрату по оружию. Дело в том, что контракт сулил быть настолько выгодным и обеспечивал такую большую свободу маневра его участников, что Спарроухоук никак не мог исключать возможности предательства со стороны своих итальянских компаньонов. На такой случай опытный каратист и решительный спецназовец очень сгодился бы...

* * *

Спарроухоук внезапно встревожился. Он почувствовал, что на том конце провода, – то есть в Нью-Йорке, – творится что-то не то.

Ответить ему должен был сам Поль Молиз. Вместо этого Спарроухоук услышал другой голос. Человек на том конце провода говорил с насмешливым почтением и, казалось, еле удерживался от того, чтобы расхохотаться прямо в трубку.

Что такое, черт возьми?!..

Как и было у них установлено, он пользовался обыкновенным телефонным автоматом в Джорджтауне. И звонил в самый обычный телефонный автомат в Манхэттене. Это был самый надежный способ избежать прослушивания.

И вот – пожалуйста!

Голос, который поприветствовал Спарроухоука, принадлежал человеку, которому, похоже, было известно, что Тревор звонит из другой страны.

– Поли говорит, что уверен в том, что ты там провернул хорошую работенку. Он просил тебе передать, чтобы ты сообщил все через меня. Всю информацию.

Всю информацию...

Она заключалась в двух частях.

Во-первых, восемь миллионов Молизов, которые канули в кайманский банк, как в Лету, – проследить за ними уже невозможно никакому ревизору, никакой комиссии, – вернутся в Америку через три дня в виде займов предприятиям, находящимся под контролем Молизов. По процентным выплатам по этим займам Молизу будет предоставлена значительная налоговая скидка.

Во-вторых, пятнадцать минут назад Спарроухоук сделал еще один телефонный звонок и передал распоряжение, – только не своим «Менеджмент Системс», – о совершении в ближайшие сорок восемь часов одного заказного убийства, нужного клану Молизов.

Посеребренный сединой англичанин прижимал к уху телефонную трубку, сильно затягивался овальной турецкой сигаретой и задумчиво смотрел на «Гордость Бирмы», чьи пурпурные и золотистые цветки делали ее одной из самых красивейших пород деревьев в мире.

За окном на велосипедах проехали две юные студентки. Их чересчур уж оживленное хихиканье говорило о том, что они приняли по приличной дозе ганджи. Они ехали на Семимильный Пляж. На рулях у них покачивались ласты и маски с трубками. Одна из них, – беленькая, – напомнила Спарроухоуку о Валерии, его дочери. Внезапно он припомнил и о том, что обещал ей привезти с Кайманов какую-нибудь коралловую безделушку. Хорошо, что вспомнил. Теперь бы опять не забыть...

– Эй, я знаю, что ты меня слушаешь, – вновь раздался на том конце провода бодрый голос. – Так шумно дышишь...

«Ах, паршивцы! Все-таки умудрились сесть нам на хвост, – с досадой подумал Спарроухоук. – Особенно один, самый главный паршивец...»

Он прикрыл ладонью трубку и кивком головы приказал Робби подойти поближе.

– Это Манни Деккер, так его мать! – прошептал Спарроухоук, когда охранник приблизился.

Глаза Робби полезли на лоб.

– На том конце провода?!

– Да тише ты, черт бы тебя побрал! Кто бы это ни был, но он усиленно пытается изменить свой голос, закрывая трубку носовым платком. Точно, конечно, сказать трудно, но я нутром чувствую, что это негодяй Деккер!

– Сукин сын! Как он узнал, в какую нью-йоркскую будку мы позвоним?! Как он вообще узнал о том, что мы здесь и что будем звонить в Нью-Йорк?!

Спарроухоук боролся со своей яростью, не мигая глядя на заходящее солнце, – ярко-красный шар, – которое окрасило воду в ярко-малиновый цвет винной бутылки с каберне. Черт возьми, как же он ненавидел находиться в шкуре преследуемого охотниками медведя!..

– Уже неважно, как он обо всем этом пронюхал! Главное, что пронюхал. В конце концов, он не самый глупый из офицеров нью-йоркской полиции.

– Эй, куда ты запропастился там? – продолжал саднить голос в трубке. – Теряем время. Выкладывай все, что у тебя есть. Размеры сумм, даты. Что мне Поли-то передавать?

То выражение, которое сейчас было на лице Робби, заставило бы содрогнуться любого. Даже Спарроухоуку стало не по себе, хотя он не раз уже видел такое выражение лица своего охранника. Оно появлялось у Робби еще в Сайгоне каждый раз, когда он готовился убивать или пытать. Оно появлялось у него и на многочисленных турнирах по карате. За минуту до поединка с противником.

Англичанин продолжал закрывать ладонью микрофон трубки. Внезапно он рассердился и показал Робби кулак.

– Нечего рожу кривить! Слушай меня внимательно. Два раза ты уже сталкивался с Деккером и хватит об этом! Это тебе не Вьетнам, понятно?

Робби трудно было перебороть себя, но он переборол и неохотно кивнул головой.

Как и Робби, Манни Деккер был классным каратека, то есть каратистом. Дважды им довелось встретиться лицом к лицу на ринге. Оба раза победа была за Робби. Во время их последнего поединка, – для определения победителя потребовалось назначить добавочное время, – Робби жестоко сломал нью-йоркскому детективу коленку. Только искусство хирурга и месяцы специальных восстановительных тренировок спасли Деккера от перспективы на всю жизнь остаться убогим калекой.

После этого драматического случая Деккер перестал выступать на спортивных турнирах. Многие, – в том числе и Спарроухоук, – решили, что он просто смертельно боится Робби.

Деккер продолжал свои тренировки и находился в прекрасной форме. Люди, у которых он был инструктором по боевым искусствам, нарадоваться не могли на него. Но от участия в турнирах он каждый раз наотрез отказывался.

К сожалению, ничто не помешало ему остаться хорошим полицейским. Слишком хорошим. Спарроухоук и Робби уже сталкивались с ним в Сайгоне и поэтому знали, что Деккер на многое способен.

В последнее время Деккера подключили к работе оперативной группы федерального подчинения, которая «раскручивала» «Менеджмент Системс Консалтантс». Правда, до сих пор расследование не особенно-то продвинулось вперед.

Но Спарроухоук тревожился, ибо знал, что Деккер стоять на месте и жевать сопли не будет. Он с удовольствием повесит на «Менеджмент Системс» любое убийство, был бы только повод! Этот повод мог бы стать для полицейских настоящим подарком. В особенности для Деккера.

Поль-младший уже несколько раз всерьез рассматривал возможность задействия Робби или кого-нибудь другого из штата «Менеджмент Системс» в исполнении заказного убийства. И это несмотря на все предупреждения Спарроухоука! Проклятье! Пусть Поль сгорит в аду за такие мысли! Впрочем, чего еще можно было ждать от этих головорезов, макаронников?.. Они изнывают от непреодолимого и мучительного, как чесотка, желания контролировать и манипулировать всем, что их окружает, что так или иначе соприкасается с ними. Все к себе гребут!

Стоит Робби, Спарроухоуку или кому-нибудь другому из «Менеджмент Системс» совершить хоть одно убийство по приказу Молизов, итальянцы уже больше не слезут с их шеи.

Спарроухоук считал, что такую работу должны выполнять посторонние его фирме люди. А если такая постановка вопроса не нравится Полю-младшему, тем хуже для него.

В данный момент нужно было возвращаться срочно в банк и договариваться с Пангалосом о том, как все-таки связаться с Полем Молизом. После того, как они напоролись на полицию, Спарроухоук считал, что телефон вряд ли уже подойдет. Лучше будет вернуться в Нью-Йорк и передать информацию лично. В любом случае Спарроухоук еще раз планировал встретиться с управляющим банком и его коллегами по местному правительству. Нужно было обсудить вопросы, связанные с установкой внутренней охранной системы в джорджтаунском аэропорту. Сделка сулила «Менеджмент Системс Консалтантс» не меньше миллиона долларов. Собственно, в этом и состояла одна из причин того, что Спарроухоук взялся лично сопровождать деньги на Кайманы.

– Поли... – начал было голос из Нью-Йорка, но Спарроухоук не стал слушать дальше.

Он не поверил этому голосу, поэтому, так и не сказав в трубку ни слова, повесил ее.

* * *

Детектив сержант Манни Деккер ступил из заснеженного Нью-Йорка, погруженного в ночную тьму, прямо в Японию.

Он находился в «Фурине», частном японском клубе, который располагался на восточной стороне Пятьдесят Шестой улицы в Манхэттене. Название клубу было дано по изящному колокольчику, который висел над входом и тонко позванивал на ветру.

Нельзя было сказать, что гайдзинов, – иностранцев, – в клубе принимали с распростертыми объятиями. «Фурин» был тем местом, где японские мужчины могли на минутку-часок забыть о том, что они находятся в центре США, послушать родную речь, пофлиртовать с профессиональными японскими или американскими гейшами, пригубить авамори, – мягкий картофельный коньяк, производящийся на Окинаве, – заключить между своими кое-какие сделки и скрепить подписанные документы ханкос – личными печатями.

Для того, чтобы войти внутрь, Деккеру пришлось помахать перед собой мейши, деловой визиткой того японца, с которым у него была назначена встреча наверху, без посторонних. Если бы он не показал мейши, его, пожалуй, все равно пропустили бы, но зато потом показывали бы со всех сторон на него пальцем, как на ходячий пример самых дурных манер, какие только можно себе представить.

Деккер передал свое пальто и шляпу миловидной гейше в кимоно и деревянных сандалиях. «Дипломат» он прихватил с собой и направился вслед за метрдотелем в темном костюме. Они миновали ресторан, который был устроен в очаровательном каменном саду с мини-водопадом и карликовыми деревьями. В воздухе разносились ароматы местной кухни: нарезанная ломтями сырая рыба, под которой скрывался облитый уксусом рис; нежные воробушки на железных блюдах с обведенными углем контурами тушек; холодная гречишная лапша. Все это щекотало ему память. Перед мысленным взором пронеслись туманные образы Сайгона. Мичи... Теперь ему казалось, что счастье их любви длилось всего какие-то минуты, зато боль утраты мучила его многие годы.

Мичи Чихара погибла...

Детектив заметил, что на него смотрят. Сначала он уличил в этом группу мужчин, сидевших в углу.

Они играли в го и обмахивались от руки расписанными веерами. Затем его взгляд натолкнулся на взгляды людей, сидевших у стойки бара. Они читали газеты, которые ежедневно доставлялись сюда прямо из Токио. Не обратили внимания на Деккера только те, кто смотрел по «видаку» записанный матч сумо, который проходил в токийской Кокугикан Арене. Деккера нисколько не смутило внимание к своей персоне со стороны большинства присутствующих. Ему даже захотелось здесь немного задержаться и посмотреть один поединок. Он знал, что каждый из них длится не более одной минуты. Борцы-сумоисты, весившие в среднем по триста пятьдесят фунтов, не были созданы для тех занятий, которые требуют выносливости. Однако, Деккера всегда поражало, как такие громилы могут быть такими оживленными, демонстрировать великолепное чувство баланса и равновесия, передвигаться с такой скоростью. Это были самые популярные в Японии атлеты.

Тем не менее, Деккер решил идти дальше. Хорошие манеры требовали от него быть вовремя. Тем более, что это он выступил инициатором встречи с Уширо Канаи.

В Манни Деккере было пять футов десять дюймов. Он был красив и сломанный нос не портил его мужской привлекательности. У него были темно-каштановые, вьющиеся волосы, такого же цвета усы. Ему было тридцать лет. Несмотря на стройность телосложения, его мускулатура была развита выше среднего уровня. Глаза, которые особенно притягивали женщин, отливали цветом морской глубины.

В полиции он служил уже шесть лет. С тех самых пор, как уволился из морской пехоты. Ему потребовалось немногим больше двух лет, чтобы уже получить золотую бляху детектива.

Что касается сломанного носа, то он был напоминанием об одном неудачном поединке на давнем турнире по карате, когда Деккер не успел заслониться блоком, а его противник не рассчитал силы собственного удара.

Деккер был также информатором, «тихой мушкой». С этой стороны начальством у него были руководители особого подразделения в структуре департамента полиции. Информаторы набирались из полицейской академии и их фамилии держались в строжайшем секрете. Их обязанности состояли в том, чтобы замечать должностные преступления и подавать по этому поводу специальные рапорты. За это информаторы снискали ненависть со стороны почти всех нью-йоркских полицейских, особенно тех, что были не чисты на руку. Информатор каждый день ходил по лезвию бритвы. Такая жизнь Деккеру нравилась, тем более что он инстинктивно чувствовал грань между работой информатора и доносчика и никогда не переступал ее, дорожа своей честью.

Опасности развлекали Деккера, но это вовсе не значило, что он пренебрегал элементарными мерами предосторожности. У каждого информатора был один-единственный контактер из вышестоящей инстанции. Обычно лейтенант или капитан. Информаторы и контактеры использовали псевдонимы и встречались в безопасных, глухих местах. Деккер внес в эту систему свое собственное усовершенствование: он никогда не видел своего контактера в лицо, – равно как и тот Деккера, – они поддерживали связь исключительно по телефону, причем все звонки исходили от сержанта.

Когда они поднялись на второй этаж «Фурина», метрдотель, сопровождавший Деккера, остановился перед входом в о-цашики, – частная столовая с татами, обшитыми тростником матами, которые регулярно заменялись, чтобы постоянно поддерживать в комнате аромат свежей соломы. Вход в столовую был закрыт шоджи, – отодвигающейся дверцей из полупрозрачной, кремового цвета бумаги.

Изнутри донесся голос:

– Хай.

В ту же секунду метрдотель ушел, оставив детектива перед дверью одного.

– Прошу вас, сержант Деккер, входите, – сказал он перед уходом.

Деккер чуть помедлил, затем снял свои туфли, поставил их на пол рядом с обувью Канаи и отодвинул тонкую дверь.

Уширо Канаи, – на нем был темный костюм, который предпочитали носить почти все японские предприниматели, – сидел на корточках за низеньким, квадратным, лакированным столиком и держал в руках пиалу с теплой рисовой водкой.

Канаи являлся главой нью-йоркского представительства «Мураками Электроникс», основанной в Токио транснациональной корпорацией, имевшей отделения в тридцать одной стране. Канаи выглядел гораздо моложе своих лет. При плохом освещении его вообще можно было принять за юношу. И это несмотря на то, что ему было далеко за сорок. Обращались с ним здесь так, как будто он являлся президентом компании, а вовсе не руководителем всего лишь одного из ее иностранных офисов.

Он был интеллигентен и непрост, типичный продукт общества, базирующегося на древней цивилизации и высокой конкуренции.

Он знаком пригласил Деккера сесть за стол напротив него. Сержант не мог сесть на корточки, как японец, из-за своего поврежденного колена, поэтому он опустился на задницу, а ноги протянул перед собой. В такой позе он часто медитировал у себя в доджо.

Канаи холодно и тяжело улыбался своему гостю. Улыбка еще ничего не значила. Если по правде, то Канаи был не очень-то высокого мнения о Нью-Йорке. Особенно после того, как три дня назад здесь пырнули ножом его зятя.

Деккер неторопливо передал японцу «дипломат». Улыбка на лице Канаи немедленно исчезла. Впервые в жизни этот человек, привыкший к железному самоконтролю, был застигнут врасплох. У него даже рот открылся на секунду. Впрочем, он вскоре взял себя в руки. Портфель он, разумеется, узнал. В свое время он подарил его своему зятю. Канаи открыл крышку «дипломата», заглянул внутрь, наскоро просмотрел лежавшие там бумаги...

В следующий раз, когда он поднял взгляд на Деккера, в нем уже не было тяжести и льда. В нем была... признательность.

Канаи закрыл «дипломат», положил обе руки на его крышку и прикрыл глаза.

«Долг платежом красен, – подумал Деккер. – Я только что вернул тебе твое будущее и вправе надеяться на адекватный ответ».

– Domo arigato gozai mashite Decker-san, – сказал Канаи, качнув головой, что можно было воспринять за легкий поклон. – Огромное вам спасибо.

– Do nashi-mashite, Kanai-Ean. He стоит благодарности.

– Domo osewasama desu. Я чувствую себя обязанным по отношению к вам.

Деккер уловил смысл последней фразы Канаи. Его познания в японском были крайне рудиментарными, несмотря на пятнадцатилетнюю практику занятий карате и общение с Мичи во времена их короткой, горько-сладкой любви. Деккер был, однако, не уверен в том, что все понял правильно, поэтому пока молчал и ждал, пока Канаи выразится яснее.

Японец наконец открыл глаза и вновь посмотрел на детектива.

– Гири, – сказал он с придыханием.

Несмотря на то, что Деккер только что вернул украденный «дипломат» с бумагами, из-за которого у «Мураками Электроникс» могли случиться серьезные неприятности, из-за которого Канаи без лишнего шума мог быстренько слететь со своего высокого поста вниз, японец с явным неудовольствием и неохотой признал, что отныне обязан гайдзину, иностранцу. Но он это все-таки признал и готов был доказать на деле. Этого требовало от него его благородство и гордость, уж не говоря о чести.

Когда прозвучало слово «гири», Деккер широко улыбнулся. Уж его-то он знал. Теперь дело, считай, в шляпе. На радостях он даже, следуя японским обычаям, о которых кое-что знал, подлил рисовой водки в пиалу Канаи. Это было по японским меркам выражением уважительно-вежливого отношения к собеседнику. Теперь, когда Канаи упомянул сам о гири, Деккеру оставалось только сообщить, в какой форме ему хочется принять долг японца. Он решил его принять здесь и сейчас же. Чего откладывать? Здесь и сейчас же.

Три дня назад в дешевеньком ресторанчике на Вест-Сайде был обнаружен серьезно израненный ножом молодой японец. Его обобрали до нитки. Очистили карманы от «лишней наличии», сняли драгоценности и сперли «дипломат», в котором были очень важные документы компании. Оказалось, что раненый японец является зятем Уширо Канаи и работает бухгалтером в «Мураками Электроникс». Бумаги, которые у него украли, касались одной сделки. Дело в том, что японская корпорация задумала купить в Калифорнии одну фирму по производству электроники. А эта самая фирма занималась, в частности, выполнением оборонных американских заказов. Детали этой сделки Канаи предпочитал хранить в глубоком секрете до тех пор, пока ему не удастся утрясти все скользкие вопросы с Пентагоном и некоторые внешнеполитические проблемы, которые возникли сразу же, как только встал вопрос о том, что японцы хотят приобрести предприятие американской «оборонки».

Одинокие японцы-мужчины испытывали серьезные затруднения в Нью-Йорке относительно женщин, с которыми можно было бы заглушить ностальгию по родине и забыться на время от деловой суеты. Во-первых, японок в США было крайне мало, а, во-вторых, больше всего им мешал языковой барьер, из-за которого они не могли знакомиться с приличными американками. Некоторые поэтому, – от отсутствия выбора, – поворачивались лицом к проституткам, а это была очень опасная альтернатива.

Японцев поэтому часто грабили, избивали, даже убивали.

Единственная дочь Канаи люто ненавидела Америку. Она полагала, что кроме грязи и жестокости в этой стране ничего нет. Ей здесь нечего было делать. К тому же муж основную часть времени пропадал на работе, всеми силами стремясь угодить своему могущественному тестю. Когда ее недомогания, – реальные или выдуманные, неважно, – ставили ее на грань нервного срыва, Канаи отправлял ее на время домой в Японию.

Проходила неделя без нее и ее муж уже готов был лезть на стенку от одиночества и отчаяния.

– Как я уже сообщил вам в разговоре по телефону, – сказал Деккер, обращаясь к Канаи, – сегодня днем мы произвели кое-какие аресты. Взяли трех человек: проститутку, которая приставала на улице к господину Таде, а также ее сутенера и его приятеля, который поджидал всю компанию в гостиничном номере. Часы, о которых вы рассказывали мне и моему напарнику недавно, настолько часто «засвечивались» в городе, что нам не составило никакого труда отыскать их следы и заодно замести всю банду. Сутенер сверкал ими во всех дискотеках и ночных клубах, где появлялся. Золотой ремешок, рубины на стрелках, так ведь? На задней поверхности циферблата выгравировано имя «Йоко».

– Так зовут мою дочь. А где сейчас эти часы?

– У нас в участке у офицера, который занимается конфискацией краденого. Я положил в «дипломат» соответствующую квитанцию. Эти часы потребуются нам, как вещественное доказательство, в деле обвинения тех, кто напал на вашего зятя. Как только все это закончится, вы сможете получить их обратно по квитанции. Кстати, как себя чувствует господин Тада?

– Пока, увы, ничего утешительного. Положение его очень серьезно. До сих пор балансирует на критической грани между жизнью и смертью. Вчера вечером из Осаки прилетела дочь. Она просто убита горем. – Канаи легко прихлопнул по крышке «дипломата». – А почему вы не оставили, как вы говорите, в качестве вещественного доказательства этот портфель?

На этот раз врасплох был застигнут Деккер. Он замер с пиалой саке в нескольких дюймах ото рта. «С чего это я возомнил, – подумал детектив, – что могу играть с этим человеком в свои игры?»

Канаи был умен и проницателен. Если он еще и не до конца осознал, что детектив пришел сюда, чтобы использовать его для каких-то своих целей, то уже приближался к этому. Деккер понимал, что пришла пора закончить совершать отвлекающие маневры и говорить начистоту. Он очень надеялся, что японец не забудет о своем гири, как только услышит то, чего от него добивается детектив.

Деккер опустил пиалу с саке обратно на стол, глубоко вздохнул и глянул на свои ноги с задравшимися брючинами и длинными черными носками.

– Я принес вам «дипломат», Канаи-сан, потому что знаю: эта вещь для вас очень важна. И потому что хотел обменять его на вещь, которая очень важна для меня и которой в настоящий момент располагаете только вы. – Он поднял на японца твердый взгляд. – Информация, вот о чем идет речь.

Канаи стал делать неторопливые, вращательные движения ладонями рук по крышке «дипломата».

– Значит, вам известно содержание лежащих там документов, – проговорил он осторожно.

– Совершенно верно. Мы прочитали эти бумаги. Мне они не сказали ничего из того, что мне интересно и что интересно полиции. Никакой ценности для нас они не представляют. Это сугубо ваше личное дело, Канаи-сан. Вернее, ваше и американского правительства. Мы тут ни при чем. То, о чем я хотел бы с вами поговорить, не имеет никакого отношения к «Мураками Электроникс».

– И то, о чем вы хотели бы со мной поговорить, настолько для вас ценно, что вы решили даже пожертвовать одним из «вещественных доказательств» и вернуть портфель его полноправному владельцу.

Прелестно!

Прямо в точку!

Деккер кивнул. На его лице было смешанное выражение восторга и смущения за то, что его замысел раскололи так быстро.

А Канаи ждал. Он знал, что ему нечего торопиться. Как говорят китайцы: «Только терпение превращает лист шелковицы в шелковый халат».

Деккер стал мягко массажировать ноющее колено. Он взвешивал в уме, какую именно дозу правды выложить сейчас перед Канаи?..

* * *

Начиная с октября, детективу приходилось разрываться между несением обычной полицейской службы в своем участке и работой в составе федеральной оперативной группы, расследующей деятельность частной разведывательной и охранной компании «Менеджмент Системс Консалтантс». Деккер был подключен к работе этой группы, главным образом, из-за того, что знал по Сайгону, – где служил в составе подразделения морской пехоты, охранявшего комплекс американского посольства, – тех двух людей, которые теперь являлись объектами первостепенного внимания членов федеральной оперативной группы. Этими людьми были: Тревор Спарроухоук, англичанин, основавший и возглавлявший «Менеджмент Системс», а также Дориан Реймонд, нью-йоркский детектив, который подозревался в том, что передавал информацию, поступавшую в полицию, Спарроухоуку. На Реймонде также, – как предполагалось с большей или меньшей степенью вероятности, – висели три заказных убийства, совершенных для преступного клана Молизов.

Федеральная оперативная группа финансировалась и направлялась непосредственно из Вашингтона. Состояла она из двух десятков человек. Были тут представители ФБР, Ай-А-Эс, Ди-И-Эй, нью-йоркские детективы, следователи прокуратуры и сам федеральный прокурор Чарльз Ле Клер, которому все подчинялись и который официально являлся начальником группы. Ле Клер, – сын чернокожего генерала авиации и германской актрисы, – был человеком на редкость амбициозным, жил, казалось, исключительно ради повышения своего служебного рейтинга, который, если сказать правду, и так уже был одним из самых высоких среди работников всей федеральной судебной системы. Внешне он был удивительно доброжелательным и сердечным, прекрасно разбирался во всех политических тонкостях своей профессии, закатывал мастерские представления, попадая в залы судебных заседаний, и неудержимо лез вверх по служебной лестнице.

Деккеру достаточно было бросить на него первый, короткий взгляд, чтобы навсегда невзлюбить этого человека и проникнуться к нему острейшим недоверием.

Ле Клер пока ценил Деккера. И не только потому, что тот знал Спарроухоука и Реймонда. Дело в том, что детектив спал с женой Дориана. Ле Клеру это было известно.

В первую же их встречу Ле Клер сказал Деккеру:

– Будем говорить прямо, сержант, без всяких околичностей. Я наслышан о ваших взаимоотношениях с миссис Реймонд. Она уже какое-то время не живет со своим законным супругом, но развода не было. К тому же время от времени они все-таки встречаются по тому или иному поводу, не так ли? Я понимаю, что это не совсем удобно для вас, но что поделаешь? Если нашему общему делу помогут ваши постельные дела, значит, давайте поговорим об этом.

Ле Клер изо всех сил делал вид, что ему неудобно говорить о таких вещах, что он делает это неохотно, вынужденно. Надо сказать, что эти кривляния в его подаче выглядели вполне правдоподобно... Хотя не переставали от этого быть кривляниями.

– Не забывайте о том, что работа нашей оперативной группы, к которой вы подключены, состоит не в прогулках за грибами и ягодами. Мы делаем дело и должны оправдывать оказанное нам доверие. Мы не имеем права давать слабину в чем-нибудь. Мы должны работать и давать результаты. У вас своя карьера, у меня своя. Мы можем помогать друг другу, а можем и не помогать. Делайте свой выбор.

Деккер воспринял это по крайней мере как предупреждение, если не как угрозу. Деккер прекрасно знал, что каждый человек, занятый в той или иной сфере деятельности, – в данном случае это профессия «законников», – только и делает, что ждет своего шанса. Служебное продвижение – это своего рода игра, в которую играют все, но выигрывают избранные. Тропинка, ведущая наверх, очень узка. Тут важно не наступить на ноги начальникам и не попасться в сети закулисных интриг, которые разыгрываются вокруг тебя со всех сторон. Особенно это касается профессии именно полицейских. Ле Клер предпочел сразу раскрыть карты перед Деккером и заявить прямо о том, что здесь, в федеральной оперативной группе, начальником является он, его карьера стоит на первом месте, а карьеры подчиненных – только на втором или даже на третьем. Он хотел, чтобы все сотрудники это четко себе уяснили.

Деккер и так знал, что все деньги идут из Вашингтона и за веревочки дергают тоже в Вашингтоне. А олицетворением Вашингтона в оперативной группе был Ле Клер. И он предупредил его, Деккера.

Собственно говоря, «Менеджмент Системс Консалтантс» попала под подозрение из-за того, что саботировала направленную в ее офис просьбу расследовать преступные связи сенатора Терри Дента, который являлся самым могущественным в Нью-Йорке членом американского парламента. Ле Клеру дали понять, что ему удастся свалить Дента, его собственная карьера уже будет обеспечена. Он осядет в Вашингтоне, станет посещать приемы в иностранных посольствах, привлечет внимание прессы, ну и так далее в том же роде. У Ле Клера была и еще одна цель: он хотел свергнуть на грязную землю с небес Константина Пангалоса, адвоката Дента, «Менеджмент Системс» и семейного клана Молизов. В свое время, когда Пангалос являлся федеральным прокурором, Ле Клер сидел у него в аппарате. Они считались большими друзьями. Но теперь, по мнению Ле Клера, пришло наконец время показать греку, кто главнее.

Ле Клер откинулся на спинку своего кресла и закинул руки за голову.

– Расслабьтесь, Деккер. Скрестите ноги, отпустите немного узел на галстуке, выньте вату из ушей или что там еще, не знаю. В вашем досье записано, что вы каратист. Всегда хотел заняться чем-нибудь подобным, но все как-то не случалось... Сколько времени вы уже этим занимаетесь?

– Я тренируюсь в течение пятнадцати лет.

– Ого! Вас лучше уважать – безопаснее. Пятнадцать лет! Вы подумайте! И все еще поддерживаете себя в форме?

– Я работаю два часа в день. Ежедневно.

– Черт возьми! Откуда у вас берется время?!

– Я его создаю сам. Тренируюсь, начиная с четырех утра. Иногда и совсем ночью. Как получится. Я бегаю, прыгаю через скакалку, делаю упражнения для растяжки мышц в домашних условиях. Настоящие тренировки провожу в доджо. Как правило, в такое время, когда кроме меня там никого нет.

– Человек, который собственноручно развевает собственное знамя! Впечатляет! Мне это нравится, сержант. Когда-нибудь применяли свое умение на улицах?

– Приходилось.

Ле Клер действительно был под впечатлением. Он стал разглядывать Деккера более внимательно. Оказывается, детектив еще и упорен и настойчив в достижении своего. У этого человека есть достаточно сильных черт. Но, значит, должны быть и слабые. Этого требует закон равновесия в природе. Ле Клер стал размышлять над тем, как наиболее эффективно использовать в Деккере первое и второе.

Он стал вести себя с сержантом «потише на поворотах».

– Прошу прощения за то, что впутываю во все это ваши дела с миссис Реймонд, но, надеюсь, вам не надо напоминать о том, что люди нашей профессии не имеют личной жизни? Наши банковские счета, супружеская жизнь, сексуальные связи и личная почта могут быть в любой момент вывернуты наизнанку инспектором из вышестоящей инстанции и ничего мы тут с вами не поделаем. Я постараюсь не давить на вас особо, Деккер. Постараюсь. Я заинтересован в том, чтобы вы работали в моей группе и работали с увлечением. С песнями и улыбкой до ушей.

Последняя реплика позабавила детектива. Но он чувствовал, что должен сохранять дистанцию с Ле Клером. Этот человек в «ближнем бою» мог переиграть Деккера. Это необходимо было учитывать.

– Вы попали на один с нами корабль, Деккер, поэтому я очень хочу надеяться на то, что мы вправе ожидать от вас некоторой преданности нашему делу. Требования нашего дела подчас могут расходиться, – и довольно существенно, – с теми представлениями, которые вы имеете относительно миссис Реймонд. Это может привести к конфликту. Вы можете оказаться в положении слуги двух господ. А это значит, что одному из них вам неизбежно придется лгать.

На лице Ле Клера была доброжелательная улыбка.

Это если не смотреть на его глаза. В них не было и тени доброжелательности.

– Я не хочу оказаться в положении этого господина, – добавил он наконец.

* * *

Деккер сидел за низеньким столиком напротив Уширо Канаи и все размышлял, с чего начать.

Наконец он заговорил:

– Вчера днем я с моим напарником решил навестить вас в вашем офисе. Когда мы туда попали, то заметили выходящих от вас двух джентльменов. Константина Пангалоса и еще кого-то. Не могли бы вы назвать мне имя второго человека?

Японец опустил взгляд на «дипломат», лежавший перед ним и долго думал, прежде чем отвечать. Потом он сказал:

– Это господин Бускаглия. Он является президентом одного союза, который занимается охранной деятельностью. Господин Пангалос – его адвокат и поверенный. Моя компания приобрела здание, в котором размещается наш нью-йоркский офис. Мы должны обеспечить охрану имущества и безопасность своих сотрудников. В настоящее время мы рассматриваем вопрос о том, чтобы отказаться от услуг той охранной фирмы, которая до сих пор неудовлетворительно выполняла принятые на себя обязательства, и нанять охрану, предоставленную «Менеджмент Системс Консалтантс», которую также представляет господин Пангалос.

Канаи снял со стола «дипломат» и поставил его рядом с собой.

– Не так давно у нас были довольно серьезные неприятности, когда здание нашей фирмы пикетировалось агрессивными группами людей. В основном там были чернокожие и пуэрториканцы. Они кричали, что мы наняли недостаточное количество их соотечественников. Демонстрации проходили очень бурно, шумно и в любую минуту грозили привести к серьезным последствиям. Некоторые из наших работников даже боялись выходить на улицу в то время. Тогда-то мы и услышали впервые о господине Бускаглии, который пообещал мне договориться с пикетчиками и уладить дело. Он сдержал свое слово. Чернокожие и пуэрториканцы с тех пор не появлялись. На меня действия господина Бускаглии произвели большое впечатление.

Деккер не стал говорить Канаи о том, что скорее всего он стал жертвой обычного, пошлого обмана. Наверняка этот Бускаглия сам подослал к японцам крикунов, а в нужный момент убрал их. После этого он, разумеется, мог рассчитывать на то, что заключит выгодную сделку с благодарным, «спасенным» Канаи. Прием этот был стар, как мир, но все еще работал. Удивительно!

Раз Бускаглия был связан с Пангалосом и «Менеджмент Системс Консалтантс», значит, он был связан и с кланом Молизов.

А Канаи, конечно, жалко. Его можно было понять. Это был честный бизнесмен, не имевший поддержки преступного мира. Он испытывал вполне обоснованную тревогу за свои дела, искал защиты и в результате, сам того не подозревая, оказался не в самой приличной кампании.

– Господин Бускаглия предложил нам очень выгодные условия, – сказал Канаи. – Во-первых, его охранники обойдутся нам дешевле прежних. Во-вторых, предложенный им пенсионный фонд гораздо скромнее. Наконец, он гарантирует, что никто нас не будет беспокоить все то время, что между нами будет действовать контракт.

«Все это палкой по воде писано», – подумал Деккер.

Впрочем, разве можно было упрекать Канаи в том, что он так легко клюнул на эту удочку? Преступления и вандализм окружали его в Нью-Йорке со всех сторон. Вот поэтому-то охранный бизнес в Америке стал расти, как на дрожжах, а по доходности вышел на третье или четвертое место. Страх честных людей и вознес такие шарашки, как «Менеджмент Системс», на самую вершину процветания и успеха. Именно страх обеспечил частным разведывательным службам и охранным фирмам многомиллионные доходы в долларах.

Впрочем, к Деккеру это никак не относилось. Он получил от Канаи новое имя: Бускаглия. Плюс его союз. Это, по крайней мере, на пятнадцать-двадцать минут кинет Ле Клера в хорошее расположение духа.

– Кроме того мы с господином Пангалосом обсудили еще один вопрос, – продолжал тем временем Канаи. – Дело в том, что с недавних пор моя компания приступила к реализации программы своего расширения в Америке. Мы, так сказать, хотим пустить тут корни. Мы уже приобрели недвижимость в трех штатах. В следующем году начнем строить новый отель на Гавайях. Точнее, на острове Мауи. У нас были также кое-какие планы насчет того, чтобы купить долевой процент в новом казино-отеле в Атлантик-Сити. По этому поводу мы опять-таки пытались иметь дело с господином Пангалосом.

Деккер взволновался. Чтобы скрыть это от Канаи и отвлечь его внимание, детектив подлил в его пиалу еще саке. В ответ японец наполнил пиалу сержанта. Оба собеседника внешне полностью контролировали себя, ничем не выдавая своих переживаний и чувств. Паузы в их разговоре соответствовали японским традициям ведения беседы и чуткого отношения к тому, с кем говоришь.

Деккер сделал три маленьких глотка из своей пиалы и спросил:

– Не могли бы вы, Канаи-сан, сообщить мне название этого нового казино-отеля, к которому имеет отношение господин Пангалос? Ведь он представляет это заведение на ваших переговорах, я правильно понял?

– Да. Заведение называется «Золотой Горизонт». В настоящее время казино-отель находится во владении «Мерибел Корпорейшн». Насколько я знаю, эта фирма ведет дела в области видеоигр, торговых и игральных автоматов и бытовых компьютеров.

– А можно у вас узнать, почему вы больше не испытываете желания приобрести долю в «Золотом Горизонте»? Насколько я вас понял, переговоры были неудачными...

– На самом начальном этапе переговоров мы заключили принципиальное соглашение о покупке десятипроцентной доли в этом заведении за определенную, довольно крупную сумму. Однако, подписывая это соглашение, мы имели в виду то, что «Золотой Горизонт» обладает неким журналом, в который занесены фамилии самых крупных игроков. Все казино в мире ведут подобные журналы. Вы, американцы, дали им какое-то забавное название, сейчас не вспомню... Так вот, люди, отмеченные в этом журнале, делают в игре очень большие ставки, могут позволить себе за одну ночь оставить в кассе казино до пяти миллионов долларов!

– Такие журналы называются «голубиными списками», – подсказал Деккер.

Он знал, что в игровом бизнесе есть устойчивая традиция: когда казино переходит из рук в руки, «голубиный список» продается отдельно. Деккеру приходилось однажды видеть такой список. Он содержал фамилии трех сотен игроков и за него была назначена цена в три миллиона долларов.

– Прежде чем окончательно согласиться купить в «Золотом Горизонте» десятипроцентную долю, – продолжал Канаи, – я настойчиво просил показать мне этот «голубиный список», как вы это называете. Я хотел, – и это вполне объяснимо, – лично увидеть имена тех людей, которые являются для заведения самыми желанными гостями. Я рассматривал этот лист, как часть того, во что собирался вкладывать деньги. Но, к сожалению, господин Пангалос и «Мерибел Корпорейшн» не смогли сделать то, о чем я просил, и списка я так и не увидел. Предположить я могу только одно: этого списка нет ни у господина Пангалоса, ни у «Мерибел Корпорейшн», а человек, обладающий этим списком, просит за него непомерно большую цену. Только так...

«Мерибел Корпорейшн» и семейка Молизов ни перед чем не остановятся, чтобы заполучить этот чертов список, – подумал Деккер. – Ни один честный бизнесмен не вложит в «Золотой Горизонт» и цента, пока не увидит «голубиный список». А этому казино-отелю, похоже, до зарезу нужны честные бизнесмены, чтобы придать заведению вид приличного предприятия, закамуфлировать его истинное предназначение, которое состояло в отмывании преступных денег.

Вспомнив о клане Молизов, Деккер сразу вспомнил и о другом.

«Если Молизы дознаются о том, что это я сыграл шутку с сержантом Альдо ЛоСицеро, меня по головке не погладят», – подумал он.

ЛоСицеро знал сицилийский диалект, – который, в сущности, являлся его родным языком, – поэтому ему было поручено переводить подслушанные разговоры людей Молизов, добытые оперативной группой Ле Клера. ЛоСицеро не находился в штате этой группы. Он пахал с Деккером на одном участке. Именно там однажды, – это случилось в раздевалке, – Деккер обратил внимание на новые зубы ЛоСицеро и то, что тогда ему показалось страшной чесоткой.

Долгое время сицилиец с американским гражданством страдал от своих плохих зубов. Это всем было известно. Однако вдруг все изменилось, будто в сказке! Вчера еще ЛоСицеро закрывал от коллег рот, а на следующий день пришел с совершенно здоровыми челюстями. Окончательно сгнившие зубы были заменены, другие подлечены, запломбированы. За одну ночь, казалось, рот ЛоСицеро из углей превратился в жемчуг! Одновременно с его новой горделивой улыбкой пришла привычка постоянно лазить рукой под китель и рубашку.

Однажды Деккер зашел в раздевалку и увидел там сержанта ЛоСицеро, который прижимался к своему шкафчику, – он был похож на ребенка, задумавшего что-то спрятать, – и, кажется, чесал свою грудь, просунув руку между двумя пуговицами рубашки. Когда Деккер предложил ему снять китель и рубашку, заверив, что так будет удобнее, он смертельно побледнел.

Деккер часто ходил на место своей работы пешком. Расстояние-то всего двадцать кварталов!.. И вот однажды утром, когда он уже приближался к западной стороне Шестьдесят Четвертой улицы, где располагался участок, он увидел, как в нескольких кварталах от него жена ЛоСицеро высаживает своего супруга из новой машины. Это был, черт возьми, «Крайслер Империал». Длинный, черный, абсолютно новый и, как пить дать, дорогой.

Деккер много повидал в своей жизни и не удивлялся тому, с чем сталкивался каждый день. У него уже не было никаких иллюзий. Он прекрасно знал, что больше всего люди одержимы одной страстью, – жертвами ее становятся и полицейские, – деньгами. Особенно трудно противостоять, когда деньги большие.

Деккер стал внимательнее наблюдать за ЛоСицеро. Вскоре он позвонил «Рону», – своему анонимному контактеру в полицейском департаменте, и рассказал ему о новой машине сицилийца, его новых зубах и чесотке.

Спустя сутки Деккер уже знал о том, что «Крайслер» был куплен в округе Нассау и оформлен на имя миссис ЛоСицеро, которая заплатила за машину восемь тысяч пятьсот долларов наличными. Эта сумма составляла треть годовой зарплаты ее мужа.

Супруги ЛоСицеро также выложили наличными пять тысяч семьсот долларов на круиз по Карибскому морю на борту одного роскошного итальянского лайнера. Кроме того стало известно, что они уже начали вести переговоры с агентом фирмы торгующей недвижимостью о покупке нового дома где-нибудь на Лонг-Айленде, то есть там, где их никто не знал.

Обо всем этом необходимо было оповестить Ле Клера, но Деккер не хотел, чтобы информация исходила от него. Если тут закралась какая-нибудь ошибка, прокурор его не помилует. Деккер переговорил на этот счет с Роном и тот согласился с его доводами. Информация была «спущена на парашюте» в федеральную оперативную группу из министерства внутренних дел.

Никакой ошибки относительно сицилийца не было. Деккер оказался абсолютно прав.

Выяснилось, что, переводя подслушанные переговоры преступников и мафиози, ЛоСицеро делал копии и отсылал их в непосредственное распоряжение Молизов. Для этой цели он сбрил все волосы на груди и привязал там диктофон, с которым и появлялся каждый раз в штаб-квартире федеральной оперативной группы на Федерал Плаза. Отсюда и чесотка. При обыске у него был обнаружен один телефонный номер. Это был номер телефона-автомата в Манхэттене. К сожалению, слух об аресте ЛоСицеро разнесся по городу очень быстро и члены мафиозного клана стали десятой дорогой обходить эту телефонную будку. Зато там постоянно патрулировал Деккер, – при поддержке двух агентов ФБР, – в надежде на чудо. И оно наконец случилось. В будку, которая находилась на углу Семьдесят Второй улицы и Колумбус Авеню, позвонили. Деккер ответил. К сожалению, тот, кто находился на том конце провода, не рискнул говорить с незнакомцем, хотя Деккер изо всех сил старался изменить свой голос.

Позднее Деккеру пришло в голову, что Ле Клер издевается над ним. Назначив его в постоянный наряд около будки, он тем самым давал понять, что прекрасно знает, кто именно «тормознул» ЛоСицеро.

Впрочем, это было только предположением. В столовой «Фурина» Канаи сказал Деккеру:

– Когда я был в больнице и упомянул о том, что мой зять когда-то изучал карате-до, врач оживился. Мы разговорились. Теперь я думаю, что все могло бы быть совсем иначе, если бы он не бросил занятия из-за работы. Если бы он был опытным каратекой, то, естественно, смог бы дать достойный отпор грабителям, правда? Кстати, вы изучали японский язык посредством знакомства с боевыми искусствами?

– Из японского я знаю всего несколько слов и выражений, Канаи-сан. Это никак нельзя назвать знанием языка. Когда речь заходит об этом, мне становится очень неудобно.

– Мы, японцы, очень счастливы, когда слышим родную речь из уст иностранца. Мы высоко ценим попытки изучить наш сложный язык, какими бы неудачными они не были.

Канаи теперь позволил себе чуть расслабиться. Деккер не требовал от него сведений, которые бы могли нанести ущерб компании и его самоуважению. Американец не злоупотреблял благодарностью японца. Такие вещи Канаи никогда не забывал.

– В самое ближайшее время я, наверно, подпишу контракт с господином Бускаглия относительно охраны наших помещений и людей. Мне очень жаль это констатировать, но приходится: в Нью-Йорке без хорошей охраны не проживешь. Такой город... Вот, например, всего несколько дней назад на Пятой Авеню произошло дикое убийство.

– Я знаю, – кивнул Деккер. – Женщина, которая задержалась на работе, была изнасилована и убита в своем офисе.

– Странно, но аналогичное преступление было совершено в Сан-Франциско месяца два назад. Я как раз был там. Договаривался с архитекторами относительно нашего отеля на Гавайях. Женщина, которая тоже задержалась на работе, – это было в соседнем от нас здании, – также подверглась нападению и была убита. Оба преступления похожи одно на другое, как братья-близнецы!

– Местная полиция полагает, что тут работал маньяк. Так и не удалось пока установить точно, было ли у него какое-то оружие.

– Это убийство не в вашей юрисдикции случайно?

– Нет. Другой участок. Но я читал о нем в газетах и в «зеленой папке». Это журнал происшествий по городу за каждые сутки, который получают по утрам все участки. Так сказать, для ознакомления.

– Понимаю... Если верить газетным отчетам, то получается, что оба убийства были совершены одним и тем же преступником!

– С уважением относясь к вашему предположению, Канаи-сан, все-таки выскажу свое мнение. Мне думается, это простое совпадение. Печальное, но совпадение.

Канаи не стал спорить с Деккером.

– Я предпочитаю называть это судьбой, Деккер-сан, – проговорил он торжественно. – Судьба – это сумма всех наших действий и поступков, совершенных во все дни нашей жизни. Судьба сурова, подчас безжалостна, но ведь судьба – это еще и правосудие, не так ли? Я бы так сказал: убитые женщины были кем-то осуждены и приговор был приведен в исполнение. Все-таки не стоит исключать возможность того, что это был один и тот же палач. Уж больно похожи эти случаи. Ну да, ладно, не будем об этом. Почту за честь для себя пригласить вас сейчас на обед. Пища будет приготовлена здесь же. Я так люблю. Хотя это говорит о том, что она может вам показаться не особенно изысканной.

Но, надеюсь, вы простите мне мой каприз и отведаете то, что нравится мне.

В полиции к таким бесплатным приглашениям относились очень строго. Дисциплинарная комиссия готова была все что угодно назвать взяткой и злоупотреблением служебным положением. Памятуя об этом, Деккер улыбнулся и отрицательно покачал головой. Полностью проигнорировав отказ детектива, Канаи поднялся с пола, пересек татами и отодвинул дверь в сторону. Он что-то кому-то быстро приказал по-японски, затем вернулся к Деккеру и, глядя на него сверху вниз, проговорил:

– Это мой долг перед вами, Деккер-сан.

* * *

Гири.

Деккер сам запустил это колесо крутиться. Приглашение на обед явилось следствием его визита сюда, неизбежной концовкой его же собственного плана, хотя еще минуту назад он об этом и не подозревал. «Сумма всех наших действий и поступков, – сказал Канаи, – совершенных во все дни нашей жизни». Деккер понимал, что если он сейчас все-таки уйдет, то тем самым оскорбит японца в его лучших чувствах. И потом ему будет уже весьма проблематично еще раз навестить Канаи и получить от него ответы на дальнейшие вопросы о «Менеджмент Системс Консалтантс».

К тому же саке пробудила в сержанте голод. Когда он ел в последний раз? Восемь часов назад? Десять?

Через пару минут в комнату вошел японский повар. Два его помощника втащили переносную печку.

Только сейчас Деккер, кажется, понял, почему на его отказ не обратили внимания. Канаи решил, что детектив просто последовал японскому обычаю энрио – вежливый отказ от приглашения, который следует трактовать в противоположном смысле.

– Бифштекс из кобе, – сказал японец. – Это блюдо держат здесь специально для меня.

У Деккера глаза полезли на лоб, с чем ему не сразу удалось справиться. Он знал, что мясо кобе является самым дорогим в мире. Оно шло по ста пятидесяти долларов за фунт. Он слышал как-то, что кобе выращиваются в западной Японии. На рынках их продают по ста двадцати пяти тысяч долларов за голову. Кобе подается к столу с пивом. Во время хранения это мясо каждый день ополаскивается в лучших сортах вин для придания ему еще более мягкого вкуса.

Деккер почувствовал, как у него во рту стала стремительно скапливаться слюна.

Мясо готовилось на его глазах. Аромат исходил от него просто умопомрачительный. А тем временем помощники повара сервировали стол. Детектив широко раскрытыми от восхищения глазами наблюдал за тем, как они это делают. Рыба была разложена в виде красивого цветка, а жареные морские водоросли образовали собой очаровательную птичку.

* * *

Сара-кобачи.

Блюда, чашки, кубки... Все это смотрелось настолько красиво наряду с синим и белым фарфором, чашами из бамбука и черной сосны, красновато-коричневой глиняной посудой и хаши, – палочками для еды, – что Деккер боялся даже прикасаться ко всему этому, отказываясь верить в то, что это не какая-нибудь выставка произведений искусства, а всего лишь сервированный для обеда стол.

Больше его не нужно было уговаривать поесть.

Во время обеда Канаи вежливо и небрежно заметил, что всегда готов поговорить с детективом о Пангалосе и Бускаглии. Эта фраза прошла как будто незамеченной. Но это было только внешнее впечатление. Деккер не относился к тому типу людей, которые пропускают мимо ушей деловую информацию только потому, что заняты едой. Инстинкт полицейского никогда не покидал его.

Поразмыслив над словами Канаи, – кто его тянул за язык? – Деккер решил, что это очень хитрый человек. Он не зря предложил свои услуги. Он не зря стал угощать Деккера роскошным обедом.

Деккер понял, что Канаи хочет заиметь в его лице помощника, который бы каждый раз, когда его компании угрожала опасность, заранее предупреждал бы его об этом. Японцы любую ситуацию умели повернуть к своей выгоде. Они никогда не забывали про свои интересы и отстаивали их. На этом пути они легко из допрашиваемых превращались в тех, кто допрашивает. Канаи не привык, чтобы его использовали. Он сам всегда использовал людей. Задумавшись, детектив запустил палочки для еды в стоявшую слева от него чашу с рисом и улыбнулся, давая японцу понять, что просек, в какую сторону он клонит.

Есть люди умные, есть люди хитрые. Уширо Канаи и тем и другим дал бы десять очков вперед...

Деккер потянулся другой рукой к своему пиву, но вдруг, глянув на японца, замер. Канаи внезапно перестал есть. Создалось такое впечатление, что его кто-то ткнул сзади в спину. Глаза его округлились.

Деккер встревожился, но не мог понять, что происходит. Внимательно взглянул японцу прямо в глаза, он увидел там...

Страх!

В следующую секунду Канаи подался всем телом вперед, протянул через весь стол руку, сшибая на пути пиалы и бутылки, и резко выдернул палочки детектива из той чаши риса, швырнул их в угол комнаты.

– Мертвым, – глухо проговорил Канаи. – В Японии чаша с рисом всегда ставится на стол для тех, кто лежит в семейной усыпальнице...

– Сумимазен, Канаи-сан, – растерянно пролепетал Деккер. – Прошу прощения. Я сделал большую глупость. Я прошу меня простить.

Молчание.

Деккеру захотелось съежиться, стать меньше и вообще провалиться сквозь землю.

Проклятье! В Сайгоне Мичи рассказывала ему об этом японском обычае, но он просто-напросто забыл об этом!

Забыл!

Бака! Дурак!

Затянувшаяся пауза была вдруг прервана стуком в дверь. Стучали настойчиво. Канаи поднялся на ноги и прошел через всю комнату, мимо Деккера, к шоджи. Он отодвинул ее в сторону и тяжело взглянул на стоявшего за дверью метрдотеля.

Детектив обернулся и наблюдал за ними через плечо. Канаи и метрдотель о чем-то быстро переговорили на японском. Затем метрдотель поклонился Канаи. Что-то уж слишком подобострастно... На лице метрдотеля была растерянность, сравнимая с растерянностью Деккера.

Когда метрдотель, кланяясь, ушел, Канаи вернулся к детективу. Когда Деккер глянул на лицо японца, то едва не вздрогнул: оно было просто серым.

Надтреснутым голосом Канаи сказал:

– Сумимазен, Деккер-сан. Прошу прощения, но мне необходимо срочно покинуть вас. Я еду к дочери. Только что... Только что поступило известие о том, что мой зять умер.

С этими словами он вышел из комнаты, оставив в ней Деккера, – все еще растерянного и задавленного чувством вины за совершенную глупость, – одного.

* * *

Окоченевший от холода и раздраженный детектив сержант Дориан Реймонд приехал в Атлантик-Сити около половины девятого вечера. Он припарковал свой старенький «Шевроле» на задворках этого курорта на берегу океана, подальше от главной улицы, тянущейся вдоль побережья и пляжей и застроенной со всех сторон крикливо-яркими казино-отелями. Подальше от центра города, где красовались добротные дома в викторианском и эдвардском стилях, окруженные по сторонам обваливающимися и грязными трущобами.

Поездка сюда из Филадельфии выдалась на редкость утомительной. Дориан выехал во время сильного тумана. Путь его лежал на юг, к морю. Тут и там приходилось тащиться черепашьим шагом из-за того, что дороги были завалены снегом или обледенели. Не прошло и часа, как он крепко застрял на шоссе. Движение остановилось на протяжении целой мили. Внешне Дориан сохранял спокойствие и не буянил, в отличие от других водителей. Здесь было много людей и он вовсе не хотел привлекать к своей персоне внимание, он должен был остаться незамеченным.

Не дай бог, кто-нибудь запомнит его в лицо!

Пробка была вызвана дорожно-транспортным происшествием. Грузовик, везший в кузове промышленные швейные машины, врезался на гололеде в автобус, до отказа забитый престарелыми.

Не раньше чем через час Дориан получил возможность проехать по узкой, разрешенной полоске шоссе мимо места аварии. Тут и там прямо на дороге лежали закрытые одеялами старики, ожидая прибытия врачей. Дориан почувствовал по отношению к ним только отвращение. Это из-за них ему пришлось торчать на дороге черт знает сколько времени. За каким хреном этих старых пердунов понесло сюда, а не, скажем, во Флориду?

Хуже всего было то, что печка в салоне не работала. Он как назло забыл захватить с собой шарф, поэтому ему ничего другого не оставалось теперь делать, как натянуть на голову капюшон своего легкого, бумажного свитера, а сам свитер обмотать вокруг шеи. Из носа непрерывно текло, горло саднило. Он проклинал последними словами того парня из Филадельфии, который спихнул ему этот поганый четырехколесный унитаз! Так его мать!

Несмотря ни на что, он прибыл в Атлантик-Сити вовремя. У него была куча времени на то, чтобы найти и убить Алана Бакстеда.

«Шевроле» остановился на пустынном, продуваемым ветрами с океана Бригэдиер Бульваре. Впереди, сквозь туман, тускло пробивались огни казино-отеля «Харра Марина». Здесь, всего в нескольких кварталах от воды, туман был плотнее, поэтому Дориану пришлось включить «дворники». Один худо-бедно заелозил, другой так и остался лежать на стекле. Прелестно!

Все же видимость была более или менее удовлетворительная. Во всяком случае ему удалось разглядеть в дымке угловой квартирный дом. Он был справа от него и выходил своими окнами со всех шести этажей на «Харру». Перед домом на парковочной площадке, прижимаясь боками к двум другим машинам, стоял автомобиль Бакстеда. Это был серый «Порше». Разламывая занемевшие от холода пальцы, скрывавшиеся под тонкой тканью перчаток, Дориан смотрел в ту сторону и думал: «Порше» – хорошая машина. Жаль, не возьмешь с собой".

За спиной из тумана выполз полупустой городской автобус, пробивая толщу тумана мощными фарами. Он быстро миновал машину Дориана и уехал вперед. Вскоре свет его задних фонарей растворился в дымке. По негостеприимному нынче бульвару прошагал кашляющий и плюющий во все стороны человек, которого тянула вперед на поводке красивая колли. Он скрылся где-то в направлении «Харры». Спустя пару минут проехало пустое такси.

Наконец нью-йоркский детектив, набравшись мужества, вылез из своей машины, запер ее, и трусцой пробежался до «Порше». С помощью зажигалки он смог рассмотреть плашки. Все правильно. «АЛАН Б.» Спереди и сзади. Дурость! Только баб смешить.

Дориан обошел машину вокруг, внимательно вглядываясь в туманную дымку, – не смотрит ли кто в его сторону? – затем сел на корточки перед левым передним колесом. Подув на ладони, он проткнул камеру в трех местах крепкой спицей. «Порше» тут же осел ближе к земле и чуть наклонился вперед и налево. Дориан поднялся, сунул руки в карманы своего жиденького, бумажного свитерка и вернулся к своей машине.

Жаль, что ему не удастся провести денек-другой в Атлантик-Сити. Здешние казино работают всю ночь и закрываются только в шесть утра. К тому же он знал тут одного крупье и пару тепленьких девочек, которые бы не отказались лишний раз повеселиться за его счет. Ничего, в следующий раз.

Вернувшись в машину, он закурил сигарету, вжался в спинку сиденья и стал ждать.

Дориану было чуть больше тридцати. Это был крупный мужчина с мясистым, но привлекательным лицом и редеющими рыжими волосами. Он носил тренировочный костюм. Это было на самом деле смешно, так как Дориан люто ненавидел бегать, прыгать и вообще никакого отношения к спорту или хотя бы к здоровому образу жизни не имел. Темные спортивные трусы на нем были одеты поверх серых спортивных штанов, а на бумажном свитере была застегнута спортивная куртка. Его внимательные глаза были скрыты за розовыми очками, не имеющими оправы. Волосы были закрыты маленькой и круглой лыжной шапочкой зеленого цвета. Разумеется, шерстяной. Прежде чем еще раз покинуть свою машину, Дориан наденет другую шапочку. Тоже спортивную, но уже черно-желтую и другой формы.

В Нью-Йорке он работал в участке в Ист-Сайде, недалеко от «Грейси Мэншн», куда его по случаю торжественных приемов порой приглашали для охраны. Дориан Реймонд был умен, хитер. Это был закаленный боец, который умел выжить там, где не умели этого сделать более слабые люди. Он был заядлый игрок и бабник... Оба эти увлечения в конце концов и привели к разрыву семейной жизни с женщиной, которую он любил до сих пор.

Как игрок, он практически постоянно проигрывал и на этой почве редко вылезал из долгов. Он был просто помешан на игре. Для таких игро-наркоманов, каким был Дориан Реймонд, проигрыш приносил почти такое же удовлетворение, как и выигрыш.

Он жил текущим днем и ему было плевать на будущее.

Любовь пугала его. Постепенно он убедился в правоте одной аксиомы: чем больше любишь, тем больше от тебя требуют жертв на алтарь любви. А Дориану было почти нечего отдавать. Душа его была очень худым кошельком. Он боялся, что рано или поздно любимая поймет это. Будет стыдно. С этой точки зрения он был уязвим, а многочисленные коротенькие по времени любовные шашни с различными девчонками только выпячивали эту уязвимость. К сожалению, они также послужили и печальному разрыву его отношений с женой.

Только в самом конце, когда в сущности было уже поздно, он сказал Ромейн, как любит ее.

– Ты не любишь меня, – возразила она жестко. – Ты любишь совершенно неизвестный образ, в который ты вложил свой смысл и почему-то назвал моим именем!

– Черт возьми, ты не права. Какой такой образ?

– Тот, который сложился у тебя в голове по мере того, как ты трахал все новых и новых девок, на которых мог наложить свои лапы! Тот, который сложился в голове всех представителей твоей профессии и который гласит: «Все бабы бляди, за исключением нескольких мадонн». И ничего между этими двумя понятиями! Я говорю о том образе, который не имеет ко мне совершенно никакого отношения!

И тогда он вдруг понял, что все – это конец. А еще он понял, что она права в своих обвинениях, что ему никогда не доказать обратного.

Сидя в «Шевроле», Дориан с силой столкнул кулаки. Только сейчас он вспомнил о том, что сегодня у Ромейн день рождения. Несмотря на то, что они уже не жили вместе, он обязан был послать ей цветы, открытку или хоть позвонить... Теперь он ненавидел себя за то, что это как-то выпало у него из головы. Все сегодня идет, словно через задницу!

Вот и еще одна его ошибка, за которую придется платить. Лицо его исказилось злостью на самого себя и на все вокруг. Он с яростью ударил кулаками, по «баранке». Разве, потеряв Ромейн, он тем самым не заплатил сполна за все?!..

Спокойнее. Спокойнее. Сейчас нельзя терять над собой контроль. Его ждет работа, которую необходимо выполнить на уровне.

Он достал с заднего сиденья спортивную сумку, расстегнул ее, вынул пару кроссовок и надел их. Они были по крайней мере на полразмера ему малы. Ничего, не кросс бежать. Засунув руку в сумку еще раз, он извлек оттуда пистолет «Хай-Стандарт-22». Один из самых маленьких пистолетов и одновременно обладающий убойным калибром. Пуля, выпущенная из этого короткого ствола, понесется со скоростью в тысячу футов в секунду. Сотрудники ЦРУ предпочитали класть себе в карман именно это оружие. Как, впрочем, и профессиональные налетчики. К пистолету имелся глушитель.

В боковом кармашке сумки лежала фотография Бакстеда. Она была Дориану, в сущности, не нужна, ведь он хорошо знал Алана. Более того, симпатизировал ему. Дориан несколько раз встречался в этом городе с этим владельцем казино. У Алана было хорошее чувство юмора, он снабдил Дориана двумя хорошенькими танцовщицами из «Золотого Горизонта» и открыл ему в своем заведении длительный кредит. Дориан даже как-то был у него дома, обедал, играл с его детьми.

Но это не остановило его, когда ему предложили тридцатитысячный заказ на убийство Бакстеда.

Алан был привлекателен. Да и молод – ему еще не было тридцати. У него были вьющиеся волосы и свисающие по краям рта усы, которые делали его похожим на итальянцев-мафиози, с которыми он вел дела. Он был умен, сметлив, ловок, умел улаживать конфликты. Когда ему срочно нужны были деньги, он их всегда находил. Когда ему срочно нужны были большие деньги, он находил и большие. Никогда и никому не был должен. Он умел быть очень вежливым с «Усатиками», – бандитами, продолжателями дела Капоне, Лючиано и Дженовезе, – что ими ценилось. Он любил делать одолжения, хотя порой личная жадность играла с ним злые шутки. Когда она его охватывала, он забывал о чувстве меры. Пока ему это сходило с рук.

Жил он широко, открыто, бравировал своей неверностью прямо перед носом у жены, менял семнадцатилетних танцовщиц, как перчатки.

У Бакстеда было все: деньги, привлекательная внешность, семья, женщины, будущее. Но он хотел большего. Сегодня Дориан Реймонд приехал в Атлантик-Сити, чтобы лишить Алана всего, что у него было. Чтобы лишить его самой жизни.

– Я полагал, что у Алана есть защита, – проговорил шокированный Дориан в телефонном разговоре со Спарроухоуком, который связался с ним с Кайманских островов специально, чтобы передать заказ на убийство.

Бакстед со своим казино служил «легальным» прикрытием Карлосу Маджиоре, мафиозному князю, который контролировал весь рэкет Филадельфии и отмывал свои грязные капиталы в казино на всем протяжении от Атлантик-Сити, Флориды и до Лондона.

– Была, мой дорогой мальчик, была. А теперь нет. Пришло время насчет него подбить бабки. Между Молизом и Маджиоре было достигнуто согласие по этому вопросу, так что, можно считать, что господин Бакстед увольняется по сокращению штатов.

– С каких это пор он перестал устраивать мафию?

– Настоятельно рекомендую тебе, Дориан, не лезть шкурой на огород. Опасно. И не надо так расстраиваться. Это еще не конец света. Бакстед нажил себе врагов, которые способны его примерно наказать. Вот и все. Тебе дают тридцать тысяч долларов за работу.

Дориан присвистнул. Он стоял в телефонной будке на Лексинггон Авеню, рассеянно смотрел на толпы людей, лениво бредущих за стеклом по снегу и слякоти. Чтобы не отвлекаться на этот шум, Дориан зажимал ухо пальцем. Другим он внимательно слушал Спарроухоука. После объявления суммы гонорара – с особенным вниманием.

– Чувствую по тому, как ты затих, ты весь превратился в слух. Это хорошо, – сказал Спарроухоук. – Кстати, как там у вас погодка?

– Дерьмо.

– Понятно. А здесь очень даже ничего. Очень даже. Солнышко светит, воздух морской, соленый, пунш, ром. Красота, не правда ли? А что касается господина Бакстеда, то да упокоит Господь его душу.

Не так давно через «Мерибел Корпорейшн» семейный мафиозный клан Молизов приобрел «Золотой Горизонт» у Алана Бакстеда и шести его компаньонов, честных бизнесменов. Цена: около двенадцати миллионов. Бакстед решил забрать себе «голубиный список», а эти деньги кинуть своим компаньонам. Пусть делят по-братски. Когда они выразили свое несогласие по поводу этого, он припугнул их Карлосом Маджиоре. Одного только упоминания этого имени оказалось достаточно.

Ободренный этим успехом, Алан Бакстед решил в том же духе поговорить с Полем Молизом-младшим. Для того, чтобы произвести нужное впечатление на комиссию по игровым заведениям, которая должна была прибыть из Нью-Джерси, Молизы хотели, чтобы «Мерибел Корпорейшн» разделила казино «Золотой Горизонт» на паях с каким-нибудь честным бизнесменом. Однако, все честные бизнесмены наотрез отказывались иметь дела с грязными капиталами. Требовалось найти «лоха» и таковой был найден в лице Канаи и его «Мураками Электроникс». Японец предложил выкупить долю в десять процентов. Неплохо.

– Однако, – сказал Спарроухоук, – япошки требовали показать им «голубиный список» с фамилиями кутил, а без этого не соглашались вложить в казино ни йены.

– Ну так что ж? – удивленно спросил Дориан. – Поль купил бы список у Алана и все. В чем проблема-то?

– В чем проблема? У тебя все очень просто выходит, старик. На словах. Поль предложил этому педерасту сначала два миллиона, затем три. Алан согласился было на три, но потом ему моча в голову ударила и он передумал. Он, видите ли, передумал. Поднял планку до пяти миллионов и сказал: «Хочешь – покупай, не хочешь – проходи мимо». Точно не знаю, но, думаю, и тут не обошлось без упоминания дона Маджиоре. Алан, видно, решил запугать юного Поля. Полагал, что это сойдет ему в рук.

Дориан присвистнул.

– Придурок! Он что, не понимал, что сильно рискует, разговаривая с Молизом в таком тоне?

– Невежеству всегда море кажется по колено. Эгоистическое поведение господина Бакстеда поставило под угрозу приобретение крупнейшего в городе казино. Господин Бакстед обидел и оскорбил тех людей, которых не стоило обижать и оскорблять.

– Прелестно! Обидел и оскорбил макаронников! Пьяный он был, что ли? Ну да ладно... Теперь мне очень хочется узнать, каким образом Полю удалось заполучить на свою сторону Маджиоре, который является, насколько мне известно, непосредственным боссом Алана?

– Все очень просто. Аури сакра фамес, как говаривал Виргилий в «Энеиде». Проклятая страсть к золоту.

Прикрыв глаза, Дориан кивнул. Он понял.

Этого следовало ожидать. Алан забыл об одной вещи, о которой необходимо было помнить всегда. В преступном мире люди, которые презирают друг друга, могут расцеловаться, как братья, если задействовать определенную сумму. Эта сумма теперь обернулась для Алана Бакстеда, который так любил деньги, самым страшным и последним кошмаром в его непутевой жизни.

Маджиоре, разумеется, будет иметь свою долю в «Золотом Горизонте». Не контрольный пакет, – он ему и не нужен, – но все-таки кое-какие проценты. Его корпорация поставит казино свою охрану, сигареты, крупье. Он сможет в любое время отмыть в этом заведении очередную порцию своих заляпанных кровью капиталов. Поль оставит себе «голубиный список», заплатив Маджиоре откупного в один миллион долларов. Это выгоднее, чем торговаться с жадиной Бакстедом. Алан стал занозой между двумя мафиозными кланами. Он грозил стать причиной полномасштабных «гнилых разборок», которые бы отпугнули от Атлантик-Сити всех туристов. Нет Алана, нет и войны. Кровь прольется лишь один раз, когда Бакстеду свернут шею, а дальше все пойдет как обычно – бизнес. Мирный, спокойный бизнес.

Кроме того, у Поля на руках был один очень важный козырь, который, собственно, и решил судьбу его удачной сделки с Маджиоре относительно бедняги Алана.

– Речь зашла об одном файле, – сказал Спарроухоук. – Он хранится в офисе специальной комиссии, учрежденной губернатором Нью-Джерси. Это довольно глубокое и серьезное расследование темного царства Маджиоре. Все держится, разумеется, в строжайшем секрете. Так вот, шеф Бакстеда попросил организовать для него копию файла. Так сказать, для внутреннего пользования. Поль-младший пообещал ему, что «Менеджмент Системс Консалтантс» добудет эти бумажки и передаст ему... На второй день после того, как Бакстеда хватит внезапный удар.

– У вас это получится?

– Обижаешь, старик. Этот файл лежит в нашем банке данных уже в течение месяца. Пылится без дела. Информация – это самая твердая валюта, мой мальчик. Уж тебе-то, как полицейскому, это стоило бы знать в первую очередь.

– Да, спорить с этим не буду. Как насчет «голубиного списка»? Насколько я понял, мне нужно взять его у Алана и привезти в Нью-Йорк?

– Очень, просто очень рекомендую тебе не забывать про это случаем. Он будет в одном из карманов господина Бакстеда, когда ты принесешь ему весточку от бога.

– Почему вы так в этом уверены?

– А мы согласимся на условия этого мерзавца. Назначим встречу, на которую он поскачет вприпрыжку, размахивая над головой этим списком. Ты перехватишь его около дома его последней любовницы и немножко изменишь его маршрут, вогнав в его дурную башку пару-тройку хороших зарядов. Подручные дона Маджиоре в Филадельфии помогут тебе в этом деле. Они позаботятся о машине, оружии, адресе той проститутки, которую господин Бакстед в настоящий момент держит при себе, ну и так далее. Приступай к этой работе немедленно, дорогой мой. Мы не хотим, чтобы япошка потерял к казино интерес. Понял?

– Я иду на это с тяжелым сердцем, – признался Дориан. – Никогда не думал, что мне предстоит делать такую работу. Алан не такой уж плохой парень и...

– Ты за него не переживай. Такие как он наследуют землю. А «голубиный список» в раю ему не понадобится. О, кстати, через четыре дня в Атлантик-Сити дерется наш бравый Робби! Полноконтактный карате, никаких практически ограничений! Насколько я знаю, какой-то там бывший чемпион вернулся с пенсии специально для того, чтобы лишний раз получить от Робби по башке. Похоже, наклевывается неплохое шоу! Жаль, не смогу приехать, у меня дела в Далласе.

– Если я и буду в тот момент в Атлантик-Сити... Надеюсь, вы извините мне то, что я не появлюсь на том матче? Туда понаедет много народу из Нью-Йорка. Не дай бог меня кто-нибудь узнает в лицо... Нет, так рисковать не буду. Закончу с Аланом и тут же домой.

– Вот это правильно, дорогой мой, правильно. Нечего светить повсюду жопой. Действуй, как во Вьетнаме. Ударил и моментально в кусты.

– Скажите Робби, что я желаю ему удачи.

Дориану приходилось выполнять ту работу, которую, в сущности, лучше сделал бы Робби. Но Спарроухоук берег Робби и на пушечный выстрел не подпускал его к заказным убийствам. А Дориану всегда нужны были деньги. Ему было грех отказываться. Вот сейчас, к примеру, он должен пятнадцать тысяч в одном казино, не считая более мелких долгов. Гонорар за убийство Алана позволит ему еще раз выбраться из глубокой ямы с дерьмом и встать на ноги.

Что же касается вопроса о заказных убийствах и о Робби, то он только этим делом и занимался во Вьетнаме. Насобачился, гад! Правда, там была все-таки война, но все равно Робби убивал не просто так... Он вкладывал в это всю свою душу, все свое сердце. Работал не за страх, а за совесть. Он делал даже такое, на что никогда не решился бы Спарроухоук, на что никогда не решился бы Дориан. Если Робби только позволить вырезать людей в Штатах так, как он это делал во Вьетнаме, скоро Америка превратится в один огромный лагерь смерти, где надо всеми людьми будет довлеть одно чувство – ужас перед Робби.

Дориан был тяжелее Робби почти на сорок фунтов, но ему никогда, – даже спьяну, – не пришло бы в голову сразиться с ним врукопашную. Однажды, – это было в одном сайгонском баре во время войны, – Дориан видел, как Робби без лишнего шума отрубил четырех «зеленых беретов». У двоих из них в руках были к-бары, – боевые ножи, – и они умели ими пользоваться. Но их знаний и навыков оказалось недостаточно... Один из парней из этой драки вышел законченным инвалидом.

Дориан до сих пор временами встречался, – по большей части случайно, – с Робби. Но между ними уже не было той близости, которая достигается между людьми на войне. Вьетнам окончательно ушел в прошлое.

Это еще хорошо, что в мирное время Робби отводит душу на соревнованиях по карате. У Спарроухоука были, конечно, свои интересы, но все равно ему надо было сказать большое спасибо за то, что он держит Робби в узде. Если бы тому хоть раз предложили деньги за убийство человека, наступила бы настоящая катастрофа.

* * *

Дориан стоял перед своим «Шевроле», натянув лыжную шапочку на глаза. Пистолет двадцать второго калибра был заткнут за пояс спортивных штанов, а сверху закрыт курткой. На его часах было десять минут десятого. «Встреча» Алана с «покупателями» была назначена на половину десятого. В одном номере «Золотого Горизонта», который располагался в центре города. Пора уж ему ехать туда.

«Это всего лишь бизнес, Алан, – говорил про себя Дориан. – Мой бизнес. Не обижайся».

От холода Дориан сначала стал подпрыгивать на месте, потом прижал локти к бокам и побежал. Произвольно шлепал по слякоти подошвами кроссовок. Рот его был открыт. Согнутые в локтях руки неритмично двигались. Тоже мне кросс!

Уже через квартал он стал выдыхаться.

Навстречу из тумана выскочил грузовик. Дориан запрыгнул на тротуар, а потом опять выскочил на проезжую часть.

Нет, он решительно не мог понять тех людей, которые бегают для своего удовольствия! Какое тут может быть удовольствие?..

Он пробежал еще квартал, а после третьего повернул назад.

Бакстед уже был возле своего «Порше». Это мог быть только он, хотя на таком расстоянии, – да еще этот туман, – невозможно было сказать точно.

Что если это какой-нибудь хулиган пытается взломать машину? Какой-нибудь «Нигер» ковыряется в замке крючком для одежды?

Нет, только не это!

Назад он побежал быстрее. Ноги громко шлепали по асфальту. В рот, сбивая дыхание, забивался мокрый туман. За спиной показалась машина. Она поймала Дориана в лучах своих фар, затем проехала справа от него, а через несколько секунд осветила «Порше» Бакстеда. Да, это был Алан, теперь сомнений уже не оставалось. Он стоял возле своей машины, злобно пинал ногой переднее колесо и ругался на всю улицу.

Вскоре он услышал приближение Дориана. Обернулся. Узнал? Неизвестно. Он стал размахивать над головой большим коричневым конвертом, – ага, вот он! – и крикнул:

– Эй! У меня шина спустила. Помоги.

Дориан огляделся по сторонам. Никого не было. Та машина уже уехала. Он на бегу отогнул полы куртки и вытащил из-за пояса пистолет. Остановившись в самый последний момент, он занял удобную для стрельбы стойку, – пистолет держал в обеих руках, – направил дуло на Бакстеда и с расстояния всего в несколько футов выпустил первую пулю. Пистолет дернулся, раздался негромкий хлопок, какой бывает когда открываешь банку с пивом. Алан подлетел в воздух и через пару секунд осел по крылу «Порше» на землю. Одна нога неловко подогнулась под его задницу. Конверт упал на капот машины.

Горло невыносимо саднило от недавней пробежки. Легкие раздирали грудь. В висках стучала кровь. Дориан подошел к Алану поближе и взглянул на него сверху вниз. Затем он произвел еще четыре выстрела: два в голову и два в сердце. Наконец опять заткнул пистолет за пояс. В сумерках и тумане кровь, выступившая на побледневшем лице Алана Бакстеда, казалась тонкими полосками черного целлофана. Также поблескивала. Дориана затошнило.

Но он еще не закончил. Нужно было оставить «послание».

Он вытащил из кармана бумажного свитера несколько пятидесятидолларовых купюр и порвал их напополам. Он затем нагнулся над убитым и рассовал порванные банкноты ему по карманам, а одну положил ему на шею и прижал золотой цепочкой.

Вот теперь все.

«Послание» было предельно ясным – жадность фраера сгубила.

Дориан выпрямился и подхватил с капота конверт. Он сразу же нащупал пальцами запечатанный внутри блокнот или тетрадь.

В ту минуту он старался не вспоминать о том, что у Алана осталось два пятилетних сына-близнеца.

* * *

Спустя полчаса в Эушен-Сити Дориан бросил телефонную трубку обратно на рычаг, вышел из будки и первым делом запрокинул в рот бутылку водки. Черт! Пустая! Поморщившись, он швырнул бутылку через плечо в сугроб.

Ромейн была вежлива, поблагодарила за то, что он не забыл о ее дне рождения, но... Но голос ее был холодный, отстраненный. Было очевидно, что она не хочет с ним говорить. Хочет, чтобы он оставил ее в покое. Уже через минуту она сказала, что очень занята и должна куда-то идти...

Из Атлантик-Сити Дориан не сразу отправился в Нью-Йорк. Для начала ему нужно было поменять машины. А это означало, что он должен прибыть в Эушен-Сити, маленький и тихий городок не берегу Джерси. Пятнадцать минут езды на юг от Атлантик-Сити. Прибыв на место, он припарковал «Шевроле» на условленной боковой улочке, переоделся в нормальную одежду, затем перешел улицу и сел в темный «Форд». Пистолет двадцать второго калибра был в одном из карманов его пальто, глушитель – в другом. Еще заранее было обговорено, что от «Шевроле» избавятся ребята Маджиоре, а об оружии позаботится сам Дориан.

Уже сидя в «Форде» и греясь от печки, он увидел, как из ближайшего ресторанчика на улицу вышел молодой парень в армейского покроя шинели и бейсбольной шапочке. Как ни в чем не бывало, он сел за руль оставленного Дорианом «Шевроле» и уехал. «Шевроле», – как, впрочем, и «Форд», – была ворованной машиной. В конце концов она осядет в каком-нибудь дешевом магазинчике, еще немного погуляет по рукам, пока ее окончательно не раздолбают, а потом будет продана в Европу или Южную Америку.

Дориану нужно было срочно выпить. Он сходил в тот ресторан, откуда вышел парень в шинели. Так твою мать! Эушен-Сити оказался абсолютно «сухим» городком. Ему сказали, что винный есть только за мостом.

Он-таки добрался до бутылки. Пил ее из горлышка, сидя в машине и равнодушно глядя через лобовое стекло на окружающий его пустынный пейзаж. Он пил и думал о Ромейн, о бедном придурке Алане... Вскоре Дориан понял, что не уедет в Нью-Йорк, не позвонив отсюда Ромейн. Перед винным магазином как раз стояла телефонная будка.

Но она сказала, что «очень занята»! Она, видите ли, «очень занята»! Когда он услышал от нее такие слова... И, главное, сегодня! Когда он больше всего в ней нуждался!.. Это было равносильно удару поддых.

Вернувшись в «Форд» и громко хлопнув за собой дверцей, Дориан уже хотел включить зажигание, как вдруг увидел человека, который вышел из удаленного от всех прочих домика и трусцой направился в его сторону, равномерно преодолевая пятна темноты и пятна, залитые бледно-мерклым лунным светом. Дориан хотел уже на него плюнуть, как вдруг что-то в нем привлекло его внимание. Мужчина бежал легко и ровно, чувствовалась натренированность. Он словно скользил по земле. Никакого напряжения. Вглядевшись в его фигуру, Дориан понял, что этот человек кое-кого ему напоминает, но... За каким чертом он вдруг оказался в такой глухой деревне?! Нет, это не он... Не может быть...

В следующее мгновение Дориан рассмотрел в руке у бегущего человека кейс. Кейс его. Ошибки быть не могло.

– Это был Робби.

Дориан был шокирован. С этой секунды он действовал чисто инстинктивно. Вжался в спинку сиденья и съехал по нему вниз, чтобы не засветиться через стекла машины. Досчитав до десяти, он вновь выпрямился. Человек уже пробежал мимо его машины и теперь удалялся. Дориан обернулся и стал смотреть ему вслед. Определенно, это Робби. Сегодня вечером он должен драться в Атлантик-Сити под рукоплескания переполненных, возбужденных трибун. Какого хрена он здесь делает? Куда бежит? На матч?

Дориан взглянул на свои часы. Да, матч еще не начался. Пожалуй, успеет. Но...

Все это не имело никакого смысла. Почему он здесь оказался? Здесь, где нет ничего, кроме нескольких домов, деревьев, широких песчаных пляжей и дороги, которая вела к мосту, за которым раскинулся Эушен-Сити?

Дориан узнал его главным образом по кейсу. Робби носил в нем всегда свое ги и защитные бинты. Каждый год Спарроухоук привозил ему из Лондона по одному такому кейсу с хитрым кодированным замком.

Дориан продолжал наблюдать за Робби. Вот он сел в машину, развернулся и на большой скорости поехал в сторону моста и Эушен-Сити. А оттуда, очевидно, в Атлантик-Сити. Не нужно было быть гигантом мысли, чтобы догадаться.

Дориан перевел взгляд на тот дом, откуда Робби пару минут назад появился. Обычный, одноэтажный, деревянный домик, каких много. Дориан покачал головой. Все это довольно странно. Тем более странно, что сегодняшний вечер был ознаменован для Робби новым поединком на ринге в Атлантик-Сити.

Так что же все-таки он делал здесь?

* * *

Атлантик-Сити.

– Робби!!!

– Робби!!!

– Робби!!!

Трибуны выкрикивали его имя ритмично, сопровождая оглушительными рукоплесканиями каждый слог. Гром прокатывался по ним из конца в конец. В зале стоял настоящий конец света!

Но цаншин, – концентрация, – требовала от бойца одного: буравить противника глазами, пробиваться своим взглядом к нему в мозг, в сознание, искать и находить слабости, которые можно использовать в бою против него. Робби Эмброуз не обращал внимания на тысячи своих поклонников, которые, надрывая глотки, выкрикивали его имя и вообще бесновались на трибунах.

Робби неподвижно сидел в своем углу. Дыхание его было ровным. Из-под нависших бровей он смотрел через весь ринг прямо в глаза Карлу Уотерлингу.

У Уотерлинга вспух левый глаз. Бровь была рассечена и из нее сочилась кровь. На левом боку виднелись розовые рубцы. Это были следы ног Робби. Рубцы видно саднили. Над Уотерлингом склонился спортивный врач и осторожно ощупывал его ребра. При каждом прикосновении чужих рук боец стискивал зубы и морщился, шумно дыша через нос.

«Ага! Больно, дружок, – весело думал Робби. – Это еще что! Я тебе еще не то покажу, приятель».

Перед глазами бойцов замелькала белокурая, хорошенькая девчонка. Помада на ее губах лоснилась и блестела. От этого казалось, что у нее влажный рот. Она грациозно двигалась вдоль канатов ринга, высоко поднимая над головой табличку, на которой значилось: «ТРЕТИЙ РАУНД». На нее свистели, кричали непристойности, но она продолжала улыбаться. Такая работа. Лишь Робби, однако, она улыбнулась искренне.

– Удачи, – шепнула она, проходя рядом с ним.

Он почувствовал в этом слове нечто большее, чем просто доброе пожелание. Надо ее запомнить.

Робби настолько замкнулся на Уотерлинге, что совсем не слышал того гама, который производился тысячами разгоряченных спиртным и зрелищем болельщиков, и вот уже полчаса непрерывно висел в зале. В его сознании звучал лишь один голос. Голос большого воина. Наму Амида Хачиман Дай-Босатсу. И Робби ответил этому голосу: "Слушай меня, о великий Бодхисаттва, бог войны! Я твой меч, твоя воля, твой подвиг. Четыре главных элемента, – огонь, вода, металл и дерево, – во мне.

Я черпаю силу от твоей силы!

Я исполнил Чи-матсури, обряд крови!

Я истинный буши. Я самурай, которому тысяча лет!

Я черпаю силу от твоей силы!"

– Робби!!!

– Робби!!!

– Робби!!!

Он сморгнул, отодвинул на самый задний план то, что сделал сегодня вечером с той женщиной из окрестностей Эушен-Сити. Он совершил ритуальное убийство, которое должно было стать гарантом его сегодняшней победы. Как и все прочие, эта женщина легко куталась на полицейскую бляху.

Потом она отдала свое тело на алтарь бога войны.

Он почувствовал легкий толчок в плечо. Это был Сет, его секундант. Он протягивал ему калу. Робби взял ее и положил в рот. Резина приятно давила ему на десны и зубы. Он сильно прикусил ее, как конь закусывает удила.

Когда он встал на ноги, рев в зале возрос по крайней мере в два раза против прежнего. Зал зачарованно смотрел на Робби Эмброуза. Этот боец славился тем, что с какой-то, почти сверхъестественной способностью отыскивал в противнике все его слабости и на все сто процентов использовал их в бою. Теперь он стоял в своем углу, выпрямившись, легко балансируя на носках ног. Он был само ожидание. Кровь мощными струями переливалась в нем. Через несколько секунд ударит гонг и...

Это был профессиональный вид спорта. Фул-контакт, полный контакт. Этот вид спорта в последнее время прогрессировал в Америке самыми быстрыми темпами. Он комбинировал в себе черты западного бокса и техники карате. Всего за десять лет своего существования он стал поистине «творческим продолжением» традиционной японской формы рукопашного боя, стал ее наисовременнейшей версией. По своей популярности в массах болельщиков и по накалу соревнований фул-контакт окончательно оттеснил с первых позиций традиционные поединки (неконтактное карате), суть которых заключается в том, чтобы не проводить удары, а лишь точно имитировать их, не доводя до конца.

Новый вид спорта еще называли кикбоксингом. Поскольку уровень травмоопасности повысился в неизмеримое количество раз, пришлось ввести кое-какие, – пусть символичные, – меры безопасности. Если в неконтактном карате бойцы выходили на татами с обнаженными руками и ногами, то в кикбоксинге использовались перчатки и особая обувь из пористой резины. Были запрещены удары в пах, горло и суставы.

Атаки производились в основном в верхнюю часть тела противника, хотя можно было наносить удары по ногам. Точнее, в ляжки и икры. Каждый раунд длился по две минуты. Боец терял очки на «грязных» ударах и если не преодолевал минимальную планку по ударам за один раунд. Необходимо было провести по крайней мере восемь ударов. Победы фиксировались, как в боксе: нокаутом, техническим нокаутом и решением арбитров.

На сегодняшний бой билеты были проданы за несколько недель до представления. Это действительно был примечательный матч. На ринге встречались два самых именитых бойца за всю короткую пока историю американского полноконтактного карате. Перед тем, как уйти из спорта. Карл Уотерлинг был единственным бойцом, который мог похвастаться победой над Робби. Все прекрасно помнили тот бой. Победа была присуждена Уотерлингу решением арбитров и вызывала серьезные сомнения. Робби, например, в душе всегда знал, что вышел победителем и тогда, когда ему засчитали поражение. Но Уотерлинг был чемпионом и бой проходил в его родном зале.

Это был неконтактный поединок, и Робби не мог показать все свое искусство.

Спустя два года, когда Уотерлинг услыхал о том, какие бешеные гонорары платят профессионалам, выступающим в стиле фул-контакт карате, он решил тряхнуть молодостью, выйти с пенсии и встретиться на ринге с соперником № 1, «золотым мальчиком» Робби Эмоброузом. Уолтерлинг заявил о том, что Робби перехватили, что он парит в облаках и что он, Уотерлинг, всерьез собирается спустить его на землю.

Итак, отношения в этом зале сегодня выяснялись между именитым экс-чемпионом, на счету которого было шестьдесят побед, в том числе сорок три нокаутом и ни одного поражения, и харизматическим «золотым мальчиком», чей послужной список состоял из тридцати побед, в том числе двадцать восемь нокаутом и одного сомнительного поражения.

Бой притягивал к себе деньги, словно сверхмощный магнит. Отель-казино в Атлантик-Сити, где намечено было провести поединок, гарантировал ажиотаж. Спекулянты восемь раз повышали цены на билеты. Одна из телевизионных сетей купила право на съемки в зале во время матча. Пресса, специализировавшаяся на восточных единоборствах и вообще боевых искусствах, печатала меняющиеся рейтинги бойцов, а также авторитетно утверждала, что это будет великий матч, высшего разряда, каких мало знал спорт, несмотря на то, что соревнования по фул-контакту ежегодно проводились в большом количестве по всему миру. Устроители шоу назвали грядущий матч «Незапланированным Штормом в курорте».

Участники поединка были полутяжеловесами, их вес должен был колебаться между 167 и 175 фунтами.

Робби приковал к себе основное внимание своей стройной фигурой, белокурыми волосами и привлекательной внешностью. Многие готовы были любить его за одну только золотую серьгу в ухе. Прошел слух о том, что в его раздевалку наведалось несколько голливудских знаменитостей, чтобы пожелать ему удачи. В конце концов он сам был звездой, только иного рода.

Уотерлинга тоже не обходили вниманием, однако, за ним гонялись, конечно, не так, как за Робби. К тому же он не встретился ни с одним известным человеком. Это его задело. Он обиделся на Робби и возненавидел его.

Когда Уотерлинг появился на ринге, трибуны простонали. В свои тридцать два года он уже почти облысел, обмяк. Было видно невооруженным взглядом, что он утерял форму. Волосатый живот нависал над черным поясом, который удерживал у него на расплывшейся талии синие шелковые трусы от ги. Дышал он через рот, кала едва не вываливалась. Всем стало ясно, что он даже не тренировался как следует перед матчем. Знал это и Робби. И собирался проучить за это Уотерлинга.

В первом раунде Робби обрушил на своего противника мощный шквал ударов. Его кулаки погружались в дряблое, жирное тело. После первой серии боксерских ударов, он развернулся, мелькнул на секунду перед лицом Уотерлинга своей спиной, затем хлестнул ногой, – которой резким разворотом была придана нужная скорость, – экс-чемпиона в живот. Тот отлетел к канатам. Этот удар вышиб дух из Уотерлинга. Тот оторвался от канатов и понял, что в ногах появилась нетвердость. Ноги стали словно резиновыми.

Робби тем временем быстро сблизился со своим противником и, пока тот еще окончательно не пришел в себя, провел боковой кулаком в лицо. Голова Уотерлинга тряхнулась, словно мешок, набитый соломой. Робби тут же нанес ему в живот прямой, резко выбросив вперед ногу.

Уотерлинг зашатался и попытался уйти в сторону, чтобы отдышаться, но Робби не отставал от него и зажал в углу ринга. Сделав обманный финт головой, Робби провел два блестящих апперкота, и экс-чемпион опять был отброшен на канаты. Трибуны поняли, что дело запахло кровью. Болельщики вскочили на ноги и истошно заорали.

Уотерлинг инстинктивно контратаковал. Его кулак скользнул у Робби по щеке, но вреда не причинил. Раунд закончился на том, что у Уотерлинга изо рта пошла кровь.

Во втором раунде Робби дважды укладывал Уотерлинга на ковер. Первый раз это случилось, когда он опять провел удар ногой с разворота. На этот раз попал в голову и рассек Уотерлингу бровь. Рефери стал считать. Уотерлинг упал, но быстро поднялся. Видя, что он еще «не врубился», рефери продолжил счет. После цифры восемь Уотерлинг без предупреждения вошел с Робби в клинч. Ближе к концу второго раунда Робби провел великолепный удар кулаком в челюсть. Удар был очень силен. Уотерлинг замер, у него подкосились колени и он плавно опустился на пол. Рефери засчитал второй нокдаун и только хотел начать счет, как вдруг прозвучал гонг – раунд закончился.

И вот теперь начался третий.

Противники, закрыв лица согнутыми руками в перчатках, стали быстро сближаться. Робби ясно видел, что Уотерлинг не успел восстановить даже дыхание. Кроме того он был здорово испуган результатами первых двух раундов. Он боялся Робби.

Ичибиоши.

Сблизившись с противником, быстро бей, на одном выдохе, без предупреждения, без обманных финтов и колебаний. Сблизился – тут же бей. Не дай противнику времени сориентироваться и избежать удара.

Робби провел удар правой рукой и вновь в то место, где была рассечена бровь. Кровь пошла опять. Уотерлинг, который был близко знаком с техникой таэквандо, ответил двумя высокими ударами ногой, характерными для корейского стиля. Один удар Робби блокировал, а под второй поднырнул. Не давая Уотерлингу времени перегруппироваться и перейти от атаки к защите, Робби провел удар по его опорной ноге, – в левую икру, – и тут же по ребрам.

Уотерлинг опустил руки, чтобы защитить свои бока...

Вот теперь!

Ни но коши но хиеши.

Удар в два приема. Когда противник попытается выйти из ближнего контакта, проведи имитацию атаки, но остановись. Противник насторожится и замрет, а увидев твое колебание, на мгновение расслабится. Вот тогда бей без задержки!

Подняв правую ногу, Робби сделал вид, что сейчас ударит Уотерлингу в ребра, но в самый последний момент ногу опустил обратно.

Уотерлинг напряженно замер на месте. Затем чуть опустил плечи...

В следующее мгновение произошло то, что заставило всех присутствующих в зале вскочить в возбуждении на ноги. Высоко подпрыгнув в воздух, Робби развернулся на триста шестьдесят градусов и, все еще находясь в прыжке, хлестнул левой ногой Уотерлинга в голову. Удар пришелся пяткой в висок. Дальнейшее Робби виделось словно в замедленных съемках. Он заметил, как безвольно заломилась на сторону голова экс-чемпиона, как изо рта у него вылетела капа, как в ту же сторону всплеснулись его безжизненные руки...

Он отлетел к канатам, спружинил, но вместо того, чтобы вновь встать прямо, спокойно рухнул на маты лицом вниз, раскинув руки в разные стороны.

Какую-то секунду в зале стояла напряженная тишина. Затем случился обвал, взрыв аплодисментов. Заорали все сразу в несколько тысяч глоток. Зрители наконец получили то, за чем шли сюда, за что платили деньги.

Рефери даже не стал считать Уотерлингу. Зачем? Все и так уже было ясно. Безжизненное тело экс-чемпиона окружили врачи и его секунданты, а рефери направился прямиком к Робби. Взял его за руку, вывел на центр ринга и, помедлив пару секунд, высоко вверх вскинул его руку в перчатке, тем самым представляя публике победителя поединка.

– Победу в третьем раунде нокаутом одержал... Робби Эмброуз!!!

Робби, улыбнувшись, стал оборачиваться на все четыре стороны, впервые разглядывая неистовствующих своих болельщиков.

* * *

Спустя несколько минут, Робби в своей раздевалке отвечал на вопросы прессы, доброжелателей и шоуменов, навязывавшихся к нему на будущее. Робби был расслаблен, отвечал спокойно, даже порой застенчиво.

– Робби, поединок длился очень недолго. У меня два вопроса. Во-первых, следовал ли ты какому-то заранее определенному плану? И, во-вторых, когда ты понял, что свалишь его?

– План? Мой план? Не давать ему расслабиться, постоянно давить, вот и весь план. Я сделал все, чтобы побыстрее раскусить его, раскрыть. Понять, как он двигается, как умеет реагировать на различные виды атак. Но самое главное – не отпускать его ни на секунду. Когда я понял, что свалю его? В первом раунде. Надеюсь, что не совру, когда скажу, – да вы сами все видели, – что парень не был сегодня готов. А для того, чтобы победить, необходимо постоянно тренироваться и быть готовым к войне. Потому что поединок в полном контакте – это и есть настоящая война.

– Робби, что ты можешь сказать о Моррисе? Он намеренно уклоняется от боя с тобой? Ведь он чемпион и...

– Вот видишь, парень, ты сам это сказал, не я, заметь! Я готов драться с любым. Мне плевать, чемпион он или нет. Неважно.

– А правда, что Уотерлинг забрал себе львиную долю призового фонда, а тебе перепали только остатки?

Он отмахнулся от репортера.

– О деньгах поговори лучше с устроителями поединка. У меня в Нью-Йорке есть адвокат, который занимается всеми такими вопросами. Скажем так, я доволен тем, как сегодня все обернулось.

С этими словами Робби сделал эффектный выпад рукой в перчатке.

Все засмеялись.

– Робби, говорят, Манни Деккер все еще тренируется. Говорят, он в отличной форме. Как ты думаешь, доведется вам двоим еще разок встретиться на ринге? Многие признают, что ваш второй поединок был одним из величайших во всей истории американского карате. Во всяком случае до того момента, как ты сломал Деккеру ногу.

Робби сняли перчатки и теперь стали разматывать защитные бинты. Рассеянно глядя на это, он ответил:

– Это был мой последний неконтактный бой. В полном контакте Деккер не работает, так что я просто не знаю, где мы можем еще раз с ним встретиться. Да и зачем? Что тут еще нужно доказывать, если я клал его на маты дважды?

– Робби, как насчет открытого чемпионата мира в январе?

– Ты имеешь в виду, на приз суибина?

– Да.

– Я там буду. Слушай, да все там будут. Я уже предвкушаю настоящую войну...

Суибин – квадратная ваза для цветов в японских храмах, усыпальницах и домах. Январский турнир, о котором шла речь, намечено было провести в Париже и квалифицировать как открытое соревнование для каратистов всего мира. На него приглашались все обладатели черных поясов. Не младше двадцати одного года и не старше сорока. Профессионалы и любители. Работающие в любых стилях. Любой весовой категории. Турнир финансировался японскими и европейскими бизнесменами. О нем говорили не только в узких кругах каратистов, но писала и обычная пресса. Короче, он привлекал к себе большое внимание и интерес.

Понимая, что на чемпионате такого высокого уровня может произойти что угодно, устроители ввели следующее обязательное условие: перед регистрацией каждый прибывший на турнир участник должен был написать расписку в том, что ответственность за возможную свою гибель или получение увечья будет нести исключительно он сам и ни в коей мере не организаторы соревнований. Вдобавок к этому условию выдвигалось еще одно: каждый участник допускался к боям лишь в том случае, если уплатил невозвращаемый взнос в размере семисот долларов. Предполагалось, что эти деньги пойдут на транспортные расходы, отель и бытовые расходы для тех десяти каратистов, которым посчастливится пробиться сквозь череду утомительных отборочных боев в финальную часть чемпионата.

Приз установлен был один: красивейшая суибин, точная копия бесценной вазы, которой насчитывалось тысяча двести лет, и которая была выставлена во дворце японских императоров. Как и оригинал, копия представляла собой квадратной формы вазу, – из бронзы, – которую со всех четырех углов подпирали миниатюрный дракон, лисица, сучковатое дерево и древний монах-воин. Все было выполнено в самых подробных деталях. Умелый мастер потратил два года на создание этой вазы, стоимость которой была не менее пятидесяти тысяч долларов. Помимо главного приза было еще два дара от японского императора Хирохито. Об одном из них ничего не было известно, он держался в секрете, а другой был письмом, написанным монархом лично победителю. Наконец, последний приз, – который многим казался самым ценным, – заключался в праве победителя турнира называть себя по праву одним из лучших воинов в мире. Это была высокая честь.

– Моррис! Если ты меня сейчас слышишь, – улыбаясь и глядя в объектив телевизионной камеры, проговорил Робби. – В январе я буду в парижском Дворце Спорта! Приезжай! Поболтаем на ринге по-приятельски.

– Робби, – вылез на первый план кто-то из шоуменов. – В конце января я буду в Лос-Анджелесе. У меня будет хороший зал. Может, нам удалось бы с тобой что-нибудь провернуть?..

– Прошу прощения, но о делах я сейчас разговаривать не стану. Пообщайтесь с нью-йоркским офисом «Менеджмент Системс Консалтантс». Там сидит мой адвокат, который и занимается всеми заказами и контрактами. Если я к тому времени освобожусь, то – посмотрим. Глядишь, что-нибудь и выгорит.

– Робби, твой бой сегодня был похож на взрыв динамита! Ты хорошо подготовился.

– Благодарю.

– Врачи говорят, что у Уотерлинга челюсть сломана в трех местах и болтаются на соплях несколько ребер.

Робби пожал плечами. В настоящий момент он уже не думал об Уотерлинге. Ему было на него наплевать. Бой закончился, и этот парень просто перестал существовать для Робби. Так же, как и та женщина, которую он принес в жертву перед поединком для того, чтобы гарантировать себе победу.

– Робби, я с телевидения. Я просто хотел сказать, что ты для этого города был сегодня чем-то вроде Второго Пришествия. Я впервые освещаю матч по фул-контакт карате и должен доложить тебе, что нахожусь под глубоким впечатлением! Я хочу сказать, что ты соединил в себе одновременно Звездные Войны, Третью Мировую Войну и балет Большого Театра!.. Мы будем показывать твой поединок в День Благодарения. Скажи пару слов, которые можно было бы процитировать. Зрители нынче – народ заинтересованный. Говорят, что в Штатах на сегодняшний день есть уже что-то около десяти миллионов взрослых и детей, которые так или иначе занимаются карате. Они будут с нетерпением ждать твоих рекомендаций.

– Ну?

– Кто-то таким способом хочет повысить свою способность к самообороне. Другие делают это ради гимнастики и физического развития. Неважно. Скажи, в чем секрет? Как стать таким, как Робби Эмброуз?

Робби, никого не стесняясь, почесал в затылке.

– Не знаю... Но думаю, что самое главное тут – уверенность в себе. То есть, понимаешь... Недостаточно надеяться на победу. Надо твердо знать, что ты победишь. Твердо знать! А уже на втором месте одаренность, занятия и опыт. Но с самого начала ты должен работать над собой в том плане, чтобы достигнуть такого высокого уровня уверенности в себе, чтобы не оставалось ни малейшей тени сомнения относительно твоей победы.

– А каким образом можно стать столь уверенным в себе и своих силах, даже если зеркало не хочет с этим соглашаться?

– Ну, во-первых, зеркало должно с этим согласиться. А, во-вторых, тут нет ничего сложного. Ты готовишь себя. Физическая подготовка в общем виде, спарринги, бег, упражнения на растяжку мышц, ну и прочее в том же роде. Не ленись – работай. А главное: верь, что все это приведет тебя к победе.

Телевизионщик придвинул микрофон к самому лицу Робби.

– Это должно быть что-то вроде выполнения священных обрядов и ритуалов?

Улыбчивый Робби взглянул на него сверху вниз, одной рукой отодвинул микрофон в сторону, пальцем ткнул репортеру в грудь и проговорил:

– Вот именно, старик. Вот именно.

* * *

Было еще темно, когда Деккер начал свою ежедневную утреннюю пробежку в Центральном Парке. Но он знал, что пройдет всего несколько минут, и за холмами Ист-Сайда и за высотными домами с крашеными стеклами выглянет небольшой красный диск. Он бежал по направлению к перекрестку на Семьдесят Второй улице. По самому центру проезжей части, держась подальше от асфальта, где был лед и почерневший снег. В утренние часы парк был закрыт для дорожного движения, так что Деккер мог свободно располагать его пустынностью по своему усмотрению. По крайней мере обычно ему никто здесь не мешал.

Деккер был одиночкой. Он был неспособен посвятить всего себя какому-нибудь человеку. Его бывшая жена Марла часто говорила:

– Господи, Манни, зачем ты выстраиваешь вокруг себя эту глухую стену?! Зачем ты держишь меня снаружи? Ведь мы же в конце концов одна семья!

Деккеру было что ответить на эти слова. Его ответ принес бы ей боль, хотя она прекрасно знала, какой он будет. Деккер мог бы разрушить свою стену только перед одним человеком на свете. Перед Мичи. Но Мичи погибла. С того самого времени он отгородился в душе от людей и полностью отдался карате. Сделать это было нетрудно, так как занятия боевыми искусствами требовали полной отдачи, полного внимания и всего свободного времени. Карате выпрямляло человеческое сознание, будило к жизни дух воина, помогало обрести уверенность в себе, спокойствие внутри себя. Манни знал, что если хочет чего-нибудь добиться, то должен полностью погрузиться в мир карате, забыв обо всем другом на свете по мере возможности. Серьезно заниматься карате – означало балансировать на стыке, на грани двух мощных культур, – Востока и Запада, – и при этом не переступать этой границы ни в ту, ни в другую сторону.

Так что Деккер жил, не посвящая себя людям. Он был сторонним наблюдателем, прохожим, который все время идет мимо мира людей. Удовлетворение и душевное насыщение навещали его только в доджо. Его можно было назвать счастливым, так как жизнь в одиночестве позволяла ему создавать свои собственные законы и правила. Ему не нужно было наступать на горло своей песни из-за другого человека. Может быть, поэтому он и стал информатором департамента полиции. Он мог себе позволить такой риск.

Достигнув Семьдесят Второй улицы, он повернул назад. Теперь он не просто бежал, а на бегу выполнял тренировочные удары кулаками и локтями, ритмично выдыхая пары морозного воздуха. Затем он свернул в сторону и побежал параллельно замерзшему озерцу, вдоль берега которого через каждые пятьдесят ярдов были установлены большие таблички с предупреждением: «ВНИМАНИЕ! ТОНКИЙ ЛЕД!»

«Это про меня, – думал он, пробегая мимо. – Танцую на тонком, ломком льду. Я не хочу делать больно Ромейн. И не хочу, чтобы Ле Клер делал больно мне».

Ромейн Реймонд в настоящую минуту спала в его квартире. Прежде чем уйти на зарядку, он долго любовался этой красивой, двадцатипятилетней танцовщицей. Даже сон не сглаживал ее потрясающей чувствительности, которой так славились ее танцы. Ее длинные, темные волосы рассыпались по подушке. Худенькая рука с полусогнутыми пальцами покоилась также на подушке рядом с головой. Ее колени были чуть согнуты, словно она собралась выполнить сложный поворот прямо в постели. Одеяло сползло с обнаженного плеча и остановилось на мягком бугорке груди. Ее поза говорила одновременно о невинности и чувственности. Это слияние двух противоположностей было отличительной чертой Ромейн. Это была на удивление наивная женщина, бескорыстная и бесхитростная, в то же время настолько в сексуальном плане требовательная, что каждая ночь с ней представлялась Деккеру испытанием на физическую выносливость. Вот и в эту ночь ему удалось поспать не более четырех часов. Однако, он заставил себя встать до рассвета, чтобы выполнить утреннюю пробежку.

Накануне вечером они собрались вместе на ужин, чтобы отметить ее день рождения. Потом вернулись к ней. Тогда-то и позвонил ее муж Дориан. Он был пьян и оттого противно сентиментален. Ромейн боялась, что он позвонит еще, – а, может, еще, чего доброго ввалится в двери! – поэтому она уговорила Деккера взять ее к себе. У себя дома Манни преподнес ей шесть поделок «оригами» к дню рождения. Она с молчаливым восторгом наблюдала за тем, как он выбирал из пачки листы цветной бумаги и удивительно ловко делал из них звезды, птиц, цветы... В свое время этому искусству его научила Мичи, которая была терпеливым и требовательным педагогом. Под ее неусыпным руководством он в конце концов стал делать поистине красивые вещи.

А затем они сели прямо на пол перед камином и стали пить вино. Разговаривали, смеялись. А потом Ромейн включила радио. Отыскав какую-то испанскую станцию, она медленно разделась и, оставшись лишь в бледно-лиловой, тонкой ночной рубашке, начала исполнять перед ним сальсу. Делала она это так естественно и сексуально, что он просто не мог оторвать от нее глаз, позабыв обо всем другом на свете.

Ромейн была действительно одаренной танцовщицей, которая любила мир танцев, но ненавидела бизнес танцев. Ей нравилось смотреть на цыганок и бродвейских танцоров, которые устраивали представления, когда им хотелось, а в основном жили нормальной жизнью. Ромейн ненавидела дисциплину, просмотры и отказы, из которых, казалось, только и состоял шоу-бизнес. Все, что она хотела делать, – это танцевать.

За несколько недель знакомства с Деккером она узнала о нем только то, что он является инструктором по карате и занимается с учениками в доджо, которое располагалось недалеко от «Линкольн Центра», где и ее танцевальная студия.

Деккер держал от нее в секрете свою настоящую профессию. А теперь ему казалось, что уже поздно говорить Ромейн правду, даже если бы он и хотел этого. Он боялся разрыва. Мир полицейских был очень узким, корпоративным и опасным. Немногие женщины отваживались быть частью его. Марла пыталась изо всех сил, но безуспешно.

Танец Ромейн «завел» Деккера, и она отлично это знала и видела. Огонь из камина бросал на нее причудливые блики оранжевого оттенка и тени. Поворачиваясь в этих отблесках, она расстегнула бюстгальтер и открыла ему свои полные, покачивающиеся в ритм движениям тела груди. Прежде чем он успел схватить ее, она со смехом увернулась.

Деккер подался за ней, не вставая в пола. Он схватил ее за лодыжки, – чтобы не упасть, ей пришлось опуститься на пол, – и притянул к себе. Он зарыл свое лицо в ее грудях, увлажняя нежную кожу своим языком. Ромейн зажала в зубах мочку его уха, затем принялась ласкать ее быстрыми и легкими движениями. Ее язык пробуждал в нем пожар, подогревал страсть такого накала, что он даже не знал, удастся ли ему ее полностью удовлетворить?

– Дай мне, – прошептала она.

Она всегда любила сама раздевать его. Делала это медленно и терпеливо. Когда они оба были обнажены, она потянула его на себя. Балансируя на руках и коленях, он поместил свой член меж ее грудей. Она дрожала, тихонько постанывала и изо всех сил руками сжимала себе груди вокруг его разгоряченной плоти. Деккер ритмично двигался вперед-назад и каждый раз, когда его член оказывался вблизи ее лица, она жадно проводила по его головке языком.

Прикосновения ее язычка отдавались во всем его теле электрическими разрядами. Весь отдаваясь страсти, он продолжал ритмично двигаться вдоль ее грудей, пока не почувствовал, как она внезапно обхватила руками его ягодицы. Длинные ногти на ее руках впились в его тело. Ромейн притянула его к себе ближе. Пока его член не оказался возле самого ее рта. Затем они перекатились к самому камину, где она проглотила Деккера. Да с такой жадностью и так глубоко, что он почти сразу же кончил. Она держала его крепко и, когда он подался было назад, не отпустила его. Со стоном страсти приняла внутрь себя все его семя. Вибрации ее горла передавались через его член всему телу. Затем ее язык еще раз пробежался по его обмякшей, набухшей плоти, и это было самыми сладкими мгновениями в его жизни. Он вкусил самое ядро плода любви и в изнеможении закрыл глаза.

Он лег на спину, чувствуя опустошение. Дрова трещали в камине, огонь подбирался к его телу, грея все больше. Но он знал, что не сдвинется в ближайшие минуты с места, даже если его жизни будет угрожать опасность.

Но все это было только началом. Лишь через несколько часов они пошли в спальню, где Деккером вновь охватило страстное желание. Он набросился на нее с жадностью и в последующее время она испытала столько оргазмов, сколько он и не надеялся ей подарить. Впрочем, нет ничего невозможного, если ты живешь без греха и веришь в силу молитвы, постоянно напоминал он себе.

Прежде чем заснуть, она прошептала ему на ухо:

– Я люблю тебя, Манни. Ты даже не представляешь себе, как я тебя люблю. У тебя все так красиво получается. Ты единственный мужчина, в обществе которого мне всегда хорошо и весело. Это говорит о том, что тебе не наплевать на меня. Когда я с тобой, то чувствую себя в безопасности. Не знаю почему... И вовсе не из-за твоего карате. Просто... Просто мне хорошо, и сейчас это очень много для меня значит.

Она коснулась кончиками пальцев его губ.

– Не бойся. Я не требую от тебя, чтобы ты меня любил. Я скажу даже, что тебе не обязательно быть добрым на самом деле. Делай вид, что ты добрый, это все, что мне надо.

Для Деккера наступили самые неловкие минуты всей ночи. Это было время, когда ему напоминали о том, что он неискренен, что он кое-что скрывает от нее, притворяется тем, кем не является в действительности. Это было тяжкое ощущение.

Внутренний голос подсказывал ему, что придет день, когда он будет разоблачен. И больше всего от этого пострадает не он сам, а красивая, доверчивая Ромейн.

Он не любил ее. Хотя притворяться добрым, пожалуй, мог.

* * *

Уже рассвело, когда он покинул парк и по западной его оконечности, пересекая пустынные улицы, побежал в свое доджо, которое находилось на Шестьдесят Второй Западной. Достав ключи, он вошел внутрь, плотно закрыл за собой дверь и включил свет.

Доджо, когда-то было крохотной шляпной фабрикой. Зал представлял собой просторную комнату с высокими потолками, лакированным деревянным полом, зеркальной стеной и окнами, которые выходили на Линкольн Центр и Бродвей.

Деккер глубоко вздохнул и понял, что теперь он наконец почувствовал себя дома.

Зайдя в раздевалку для инструкторов, он разделся, обтерся полотенцем и забинтовал эластичным бинтом поврежденное колено. Затем он облачился в один из двух хранившихся в его шкафу ги, вышел из раздевалки и остановился в центре тренировочного зала. Склонился в традиционном поклоне, перенеся всю тяжесть на здоровую ногу, а поврежденное колено повернув чуть в сторону.

Затем он прошел к большому фотографическому снимку, забранному в рамку, и низко поклонился ему. На фотографии был изображен Гичин Фуникоши, седовласый японец, взгляд которого излучал достоинство и силу. Фуникоши был основателем современного карате, человеком, который систематизировал все древние формы боевых искусств и перевел свой труд с родного окинавского наречия на японский язык.

Вернувшись в центр зала, Деккер около пяти минут неподвижно сидел на полу, закрыв глаза. Он занимался медитацией. Когда его сознание успокоилось и очистилось от всего постороннего, он открыл глаза, повернулся в сторону фотографии и еще раз поклонился старику.

Он начал с тридцати минут упражнений на растяжку мышц. Сначала совершил несколько вращении шеей, которые, словно стальные обручи, спускались все ниже, передаваясь верхней части тела, позвоночнику, рукам и ногам. Затем он стал медленно расставлять ноги и в конце концов опустился на пол в великолепном шпагате. Пружинил в этой позиции не меньше минуты, потом поднялся и стал поочередно рывками поднимать ноги перед собой, разрабатывая сухожилия и мышцы икр и ляжек. При этом нагрузка давалась и на мышцы, окружавшие позвоночный столб. После этого он несколько раз наклонился туловищем вправо, влево, затем стал совершать им медленные, широкие вращения. Встряхнув для расслабления кистями рук и ступнями ног, он стал производить быстрые и высокие удары ногами. Сначала вперед, потом вбок и, наконец, назад.

Все, согрелся.

В течение следующего получаса он работал над ката, выбрав для упражнения но ката омоте, спарринговые ката, то есть форму, применяемую индивидуально. В японском стиле эта техника была очень агрессивной и мощной. Никаких уверток, никаких окончаний. Одно движение перетекало в другое, в результате энергия бойца обрушивалась на воображаемого противника.

Бой с тенью он начал неторопливо, медленно, вначале четко представив перед собой врага, который не желал никаких компромиссов и стремился отнять у Деккера жизнь. Он занял переднюю стойку, сделал шаг вперед правой ногой и правой же рукой нанес прямой удар врагу в живот. Убрав ногу назад и вернувшись в исходное положение, он затем вынес вперед левую ногу и нанес удар левой рукой. Затем он в такой же последовательности произвел удары в грудь и лицо. Сначала правой рукой, затем левой. После этого он сделал все наоборот. Выступал вперед правой ногой, а удар наносил левой рукой, повторяя движения левой ногой и правой рукой.

Потом Деккер стал отрабатывать технику различных блоков, защищая то нижнюю часть тела, то пояс в районе талии, грудную клетку и, наконец, лицо.

Повторив всю последовательность дважды медленно, он стал делать то же самое только уже быстрее. Постепенно темп наращивался. Делая упражнения в четвертый раз, он стал каждое свое движение сопровождать кияи, боевым криком. Достигнув наивысшей скорости выполнения всего комплекса ката, он повторил его дважды, неустанно продолжая «вышибать» лишние секунды и доли секунд из своих движений. Кияи звучал все громче и громче. Деккер отдавал упражнениям все больше и больше самого себя, своего сознания и духа. Удар, блок, контрудар. Удар, блок, контрудар...

Закончив с этим, он потянулся, расслабился, а уже через полминуты начал выполнение базовых ударов ногами. Перед собой, вбок, назад, с разворота. Каждый раз он начинал медленно, но повторял удар со все возрастающей скоростью, ритмом, динамичностью.

Наконец, от напряжения на нем уже затрещал ги, и на пол закапал пот.

За окнами взошло солнце. Оно наполнило доджо длинными лучами света, отбросило по углам причудливые тени, а на пол упало золотыми, квадратными пятнами. Деккер, согретый, целеустремленный, «посвященный», почувствовал на своем разгоряченном теле ласкающие прикосновения светила, окутался этим теплым туманом и продолжал тренировку.

Он подошел к зеркальной стене, которая была справа от входа. Вместо техники ударов кулаками и ребрами ладоней, сегодня он практиковался в эмпи, локтевых ударах. Атаковал вперед, вверх, в стороны от себя, назад. Левый локоть, затем правый. Удары совершались из различных стоек и в различных вариантах.

Теперь против него боролся еще один враг, помимо «теневого». Этот второй враг был внутри него. Это была усталость, голод, желание бросить упражнения. Но он знал, что одолеет и этого врага, как одолевал его раньше.

Глянув в зеркало, он подивился красоте своих движений. Они были ритмичными, четкими, отточенными от начала до концовки. Руки его и ноги двигались словно по каким-то причудливым желобкам, находя чистый и эффективный путь в невидимом лабиринте. Он все больше и больше погружался в состояние боевого экстаза, отдавал своим ударам не только силу мышц, но и все свое сознание, весь свой дух... Пока пот не потек со лба ручьями и не ослепил его, пока руки не заныли от перенапряжения, а в поврежденном колене не появилась тревожная пульсация.

Когда особый внутренний голос, который пробуждался к жизни исключительно в доджо, сказал ему, что он уже больше не может, Деккер остановился.

В течение нескольких минут он расслабленно гулял по доджо, остывая от горячки упражнений, восстанавливая зарвавшееся дыхание, чувствуя удовлетворяющую его ломоту в натруженных мышцах и позволяя своему сознанию вернуться к ощущению реального мира.

Тут зазвонил телефон.

Деккера словно ударили молотком по затылку. Он резко остановился. Даже если бы в зале вместо звонка раздался орудийный залп, и то это не так бы встряхнуло его.

Телефон продолжал звонить, не успокаиваясь. Деккер смотрел в ту сторону, откуда раздавались эти настойчивые, раздражающие звуки, и думал. Никто и никогда не звонил ему сюда. Даже из департамента. Даже в экстренных случаях.

Разозленный Деккер решительно направился за загородку, где было два письменных стола, ящики для бумаг и папок, значки, спортивные призы, фотографии и доски объявлений.

Деккер никому не разрешал звонить ему сюда.

Звонок все не умолкал. Он резко взял трубку.

– Да?

– Надеюсь, не помешал?

Ле Клер! Мать его...

Грудь Деккера вздымалась. Он не мог сейчас положиться на свой голос. Возмущение и гнев душили его. Закрыв глаза и с трудом взяв себя в руки, он наконец ответил глухо:

– Я уже заканчивал.

– Слава богу. Значит, совесть моя чиста. Насколько я понял, ваше доджо – это святое место. Как-то неловко отрывать человека разговорами, когда он обращается к Всевышнему. Ну, ладно... У меня к вам, сержант, есть пара новостей, которые нужно обсудить. Что скажете?

– Ле Клер, сегодня утром меня ждут в суде. Мы собираемся выдвинуть новое обвинение против того сутенера, который напал на зятя Канаи. Теперь уже речь идет не о простом нападении, а об убийстве. Я обязан участвовать в предварительном судебном разбирательстве, поскольку я именно тот человек, который производил его арест.

– Да, я слышал о господине Тада. Печальный случай. Соболезную его родным. Также как и семье Алана Бакстеда. Вам говорит что-нибудь это имя?

Деккер развязал свой черный пояс и повесил его на плечо.

– Канаи говорил, что это один из совладельцев «Золотого Горизонта».

– Был. Был совладельцем, дружище. Вчера ночью он окончил с чьей-то помощью свой жизненный путь в Атлантик-Сити. Более того, убийца закидал его несколькими порванными надвое пятидесятидолларовыми бумажками.

Деккер нахмурился и пожевал нижнюю губу.

– Насколько я знаю, это может означать то, что кому-то очень не понравилась жадность бедняги. Похоже, он не с теми торговался, с кем можно.

– Да, видимо, так все и есть, господин Манфред. Вы как всегда быстро ухватили суть. Мы должны перекинуться об этом случае парой слов. Ну, во-первых, мне нужно знать, что делал прошлой ночью Дориан Реймонд и где он шатался. Убийство в Атлантик-Сити – дело рук человека, знающего свое дело. Тут работал профессионал. Господин Реймонд, если вы помните, в какой-то степени ваш подопечный. От вас просили приглядывать за ним. Когда вы будете в суде?

– В половине десятого.

– Ну, допустим, пару часов вас промурыжат там...

– Боюсь, Ле Клер, вы кое-что упускаете из виду. При всем уважении к вам я должен напомнить, что сегодня мы с вами не должны встречаться. У меня очень много дел помимо забот с господином Тада, в деле которого открылись новые обстоятельства.

Ле Клер некоторое время молчал. Деккер знал, что прокурор лихорадочно придумывает, с какой стороны надавить сейчас на детектива. Наконец, он услышал в трубке его голос:

– Ну, хорошо, господин Манфред, будь по-вашему. Но я могу получить по крайней мере ответ на такой вопрос: когда я смогу ожидать вашего доклада по поводу дражайшего нашего друга Дориана Реймонда и по поводу его алиби прошлой ночью?

Собака!

Она просила хотя бы притворяться добрым... Деккер закрыл глаз и сдержанно сказал:

– Я знаю, где Дориан Реймонд был прошлой ночью.

Ле Клер молча ждал.

– В Атлантик-Сити. Он звонил оттуда своей жене. Где-то между половиной десятого и десятью часами вечера.

– Великолепно. Ага, так, так, так!.. Мне это нравится, черт возьми! Так, теперь давайте подойдем к этому с другой стороны. Как насчет того, чтобы еще раз встретиться с нашим любимцем Канаи? Спросите тихонько, не приглашала ли его вчера или сегодня утром «Мерибел Корпорейшн» явиться с денежками и выкупить свою долю в «Золотом Горизонте»?

– Канаи хоронит зятя, так что какое-то время его лучше не трогать. Похороны требуют определенного, довольно сложного ритуала, церемоний. Для японцев смерть священна. Они не относятся к ней с такой легкостью, как мы. Если Бакстеда замочили из-за «голубиного списка»...

– А это всего вероятней.

– ...Это значит, что мы тем более не должны сейчас же набрасываться на Канаи. Нужно подождать хотя бы недельку.

– Я уже не так рад, Деккер, что поручил вам вести это дело вашими методами. Я уже не так рад, что позволил совершить ту манипуляцию с «дипломатом», в котором были документы насчет «Мураками Электроникс». Вы что-то уж очень осторожны и медлительны.

– Канаи не дурак. «Дипломат» – это еще не все. Чтобы поддерживать наши контакты на, должном уровне и в дальнейшем, нам придется время от времени «подкармливать» его чем-нибудь.

– Чем же?

Ле Клер не относился к тому типу людей, которые быстро сдавались под напором оппонента.

– Информацией, – спокойно ответил Деккер. – Он чувствует уже, что с «Мерибел Корпорейшн» что-то нечисто. Он прекрасно знает, что раз полицейский начал задавать вопросы, самое время идти пересчитывать столовое серебро. Если мы получим доказательства того, что «Мерибел» – это всего лишь прикрытие для семейки Молизов, Канаи захочет, чтобы мы поделились этими новостями с ним.

– Деккер, я вам расскажу что-то вроде притчи, которая имела место, однако, в действительности. Мой дед был чернокожим священником у южных баптистов. У него было два сына. Мой отец и его брат, мой дядя. Так вот, дядя родился горбуном. Изо дня в день он слушал моего деда, когда тот говорил, что Господь все создал в природе совершенным, что мы живем в совершенном мире, ну и прочую ерунду. Однажды мой дядя спросил его: «Если все, что ты говоришь, правда, то как же я родился горбуном?» А мой дед ответил на это: «Дурачок! Ты же родился совершенным горбуном! Самым совершенным в мире!»

– Ну и что? – сказал в трубку Деккер.

– А то, сержант, что многие люди по жизни вынуждены страдать. Не всем улыбается счастье. Те, кому не повезло, живут с этим и как-то привыкают. Такая уж у них доля. Мы тут ничего не поделаем. Канаи не повезло, что он связался с этим дерьмом. Короче, если вы вздумаете разоткровенничаться с ним, то сначала обсудите это со мной, ясно?

– Ясно.

– Не обижайтесь на мой тон, дружище, – ободряюще проговорил Ле Клер. – Выше голову. Выше голову, приятель. У нас впереди длинный путь. У вас и у меня. Если мы пойдем по нему вместе, то преодолеем его скорее в два раза, чем поодиночке. Кстати, вспомнил сейчас кое-что, что может вам показаться интересным. Насчет майора Тревора Спарроухоука. ЦРУ схватило нас за яйца из-за него. Там не хотят, чтобы мы копали то, чем он занимался в Сайгоне во время войны. Нам известно, что он был у них, так сказать, нештатным агентом, за которого не несут полной ответственности, но все равно никто не хочет вспоминать то, что он там делал. Характерное свойство цэрэушников.

– Я могу рассказать вам только о том, что слышал, – сказал Деккер. – Кажется, Спарроухоук занимался для ЦРУ убийствами. Как, впрочем, и Дориан Реймонд.

– Меня это не удивляет. Нам также известно, что в Сайгоне как Спарроухоук, так и Реймонд, контактировали с неким японцем по имени Джордж Чихара. У него была дочь, с которой вы, насколько я понял, были знакомы.

– Мичи. Мы собирались пожениться. Она погибла там.

– Очень печально. – Выдержав положенные «скорбные» секунды, Ле Клер заговорил опять: – Вьетконговская ракета ударила в ее дом. Нашли только мертвые тела. Пересчитали – все оказались на месте. Я слышал, что Спарроухоук и Реймонд были свидетелями того злодейства.

Деккер, уперев ногу в край стола, стал разматывать бинты на колене.

– С ними был еще и третий. Робби Эмброуз.

– Господин Эмброуз? Да, да, точно. Говорят, он такой же каратист, как и вы. Господи, что за времена пошли? Куда ни глянь, везде одни каратисты! Жестокий мир, жестокие нравы, не правда ли? О'кей. Теперь мы узнали еще об одном игроке во всей этой интриге. Это Поль Молиз младший. Известный мафиози, который сумел извлечь прибыль из войны и частенько показывал свою рожу в Сайгоне. Итак, у нас есть мафия, ЦРУ, американские солдаты и японец, господин Чихара. Не говоря уж об одном англичанине, майоре Спарроухоуке. И все грелись у одного костерка. Поразмыслите об этом на досуге.

– А про меня забыли? Я ведь тоже там был с ними. В одно время. И всех знал.

Ле Клер хихикнул в трубку.

– Вас-то они, небось, не очень привечали, Деккер, а? И вы знали это. В этом была ваша спасительная сила. Вы били по ту сторону баррикад, а они по эту. Вы служили в морской пехоте и, если бы не ваше знакомство с Мичи Чихара, вы бы и по сей день ничего не знали бы о всех этих ребятах. Кроме разве что Робби Эмброуза. Он ведь дважды побил вас, да?

– Да.

– Деккер, вы сказали, что обо всех проделках в Сайгоне этой банды только слышали. Как думаете, почему они все оказались в одной упряжке? Что вы об этом слышали?

– Деньги. Наркотики. Взятки по вьетнамским строительным порядкам. Контрабанда алмазов. Контрабанда золота. Незаконный ввоз оружия. Обычные дела. В Сайгоне это ни для кого не являлось тайной. Каждая собака знала о том, чем они занимаются. Особенно в те сумасшедшие дни. Особенно в таком месте, как Сайгон. Это здесь все держится в секрете, как государственная тайна. Но те, кто был там тогда, все знают.

– Ага. Предположим, я еще раз обращусь в ЦРУ. Поднажму хорошенько. Употреблю все свое влияние. Используй то, что у тебя есть, тогда получишь то, что хочешь, так, кажется, в народе говорится? Думаете, получится? Кстати, как ваше колено?

– Неважно.

– Ай-яй-яй! Беда! Ну так мы с вами, значит, договорились на завтрашнее утро, да? У меня в офисе. Строго в девять тридцать, хорошо? И не обижайте миссис Реймонд, Деккер. Будьте с ней поласковее. Женщинам это нравится. Доброта города берет!

Доброта...

Деккер повесил трубку первым.

* * *

Вечером Деккер работал со своими учениками в доджо особенно много. Он хотел забыться. Очиститься от того, что вынужден был делать в отношении Ромейн. Звонок ей Дориана был на руку прежде всего Ле Клеру, который рассматривал женщину лишь как вещь, которую необходимо эффективно использовать в деле. Деккер внутренне никогда не хотел этого, но что он мог поделать?

Он забывал об этом в доджо, оттачивая технику карате.

В доджо, – это называлось «Манхэттенским Клубом Карате», – работали пять инструкторов. Четверо американцев и один японец. Двое самых старших, – Нику и Грейс Харпер обоим было около шестидесяти, – муж и жена, являлись владельцами клуба. Оба занимались боевыми искусствами на протяжении многих лет, учили, демонстрировали, теряли последние деньги. Даже в лучшие времена им еле-еле удавалось сводить концы с концами. Однако, начиная с конца семидесятых, когда интерес к восточным единоборствам резко стал возрастать, доджо впервые стало приносить доход. Вскоре Харперам уже полностью окупились их двадцатипятилетние страдания и жертвы. Они верили в это и теперь дождались.

Другими инструкторами были Люк, тридцатилетний, чернокожий школьный учитель, и восемнадцатилетний Томми, японец, черный пояс, который занимался карате с девяти лет. Деккер был лучшим бойцом и лучшим педагогом. Он не брал денег за свою инструкторскую деятельность. Работал исключительно потому что симпатизировал Нику и Грейс, а также потому что они предоставляли ему для тренировок свое доджо. Зал, располагавшийся неподалеку от «Линкольн Центра» и всего в двух кварталах от квартиры Деккера, был на втором этаже дома, в котором до этого размещалась шляпная фабрика.

Сегодня ученики проводили тренировочные спарринги в медленном темпе, чтобы лучше усвоить технику и ощутить преимущества комбинационного ведения боя. Деккер, Люк и Томми циркулировали между своими учениками, поправляли неточности, ободряюще кивали и поддерживали над всем залом свой строжайший контроль. Это было необходимо, ибо спарринги очень легко могли превратиться в обычную драку, особенно по мере того, как накалялись страсти. Наибольшую опасность олицетворяли собой новички, которые даже не подозревали, какой вред могут принести спарринг-партнеру своими «уличными» знаниями.

Как и обычно, в зале были зрители. Кто-то собирался записаться в этот клуб со временем. Другие ждали своих жен, мужей, друзей. Гости сидели на низких лавках рядом с выходом. Тихо переговаривались между собой или вовсе молчали.

Деккер мало обращал внимания на посетителей, особенно во время тренировки. Но сегодня он увидел, что взгляды всех гостей прикованы к одной женщине, которая стояла в самых дверях. Деккер остановился ровно настолько, чтобы бросить на нее взгляд и попытаться проследить, куда она смотрит. Это была миниатюрная, элегантная и красивая японка. На ней была норковая шуба «Блэк Даймонд» и меховая шапка под стать. Сапоги на ногах... За них Деккеру пришлось бы выложить всю свою месячную зарплату.

Он неохотно оторвал от нее взгляд и вернулся вниманием к залу. Перед ним было пятьдесят учеников, которые ждали от инструктора новых объяснений, новых демонстраций. Он просто не имел права отвлекаться.

Деккер опустился на корточки перед девятилетней девочкой и показал ей, как правильно сжать кулак для работы с ним в карате. Кончики пальцев крепко упереть в их основания или возможно близко к ним. Затем согнуть большой палец и накрыть им указательный и средний пальцы. Кулак есть. Теперь надо научиться его крепко сжимать.

Не поднимаясь с пола, он еще раз оглянулся на двери зала. На какую-то секунду ему показалось, что японка смотрит прямо на него. Сказать наверняка было трудно, ибо большую часть ее лица скрывали огромные темные очки. Деккер поднялся на ноги. Девочка старательно сжимала кулак и произвела им несколько ударов в пустоту, с надеждой взглянув на учителя. Он улыбнулся, потрепал ее по голове и кивнул: правильно, молодец...

Он вновь пошел по залу, останавливаясь то и дело, чтобы показать точную траекторию удара, чтобы поправить стойку, наметить рисунок спарринга. Он гулял по залу вроде бы произвольно, но всегда оставался лицом или боком к дверям, чтобы можно было беспрепятственно следить за гостьей.

Интересно...

Японка, определенно, смотрела в его сторону!

Она на несколько секунд сняла очки, видимо, чтобы лучше его рассмотреть. Когда она собралась было уже надеть их обратно, он снова стрельнул в •ее сторону взглядом. Легкая улыбка на ее губах взволновала его. Но он приказал себе не расслабляться. Если инструктор бросает своих учеников, чтобы поглазеть на посетительницу, – неважно, насколько она красива, – это настоящий позор.

Но...

Но в ней было что-то такое, что постоянно притягивало к себе его внимание, что не отпускало от себя...

Он решил поговорить с ней.

Ее взгляд за темными очками был снова обращен на Деккера. Он был в этом уверен. В следующую секунду она чуть склонила голову налево... Он вздрогнул. Теперь он не мог от нее отвернуться, даже если бы очень захотел! Потому что это неуловимое движение, то, как она склонила набок голову, напомнило ему о...

Нет, не может быть!

Он покачал головой, словно хотел отделаться от наваждения. Нет, такого просто не может быть!..

Но чем больше он говорил себе о невозможности, немыслимости этого, тем сильнее становилось ощущение...

Не думая уже ни о чем, он хлопнул Люка по плечу и бросил:

– Подмени.

Люк с улыбкой глянул в сторону дверей. Оценивающе поджал губы, затем ответил:

– Понимаю. Губа не дура.

Деккер уже шел навстречу японке, которая теперь открыто улыбалась ему. Да, ошибки быть не могло, это она... Но если это она, что же тогда случилось с ним?!

Посетители, сидевшие на лавках, глядели на сближающуюся пару с изумлением и любопытством. Что может притягивать инструктора по карате столь неудержимо к загадочной, богатой японке?

Разум Деккера затуманился. Глаза видели то, чего не могло быть. Глаза побеждали. Разум стал сдаваться. Он понимал, что грезит, но не знал, как у него так получилось... Объемно... Живо... Как в стереозале. Тут ему помогали и глаза, которые видели призрака. И сознание, которое до сих пор любило ее.

Но как можно любить мертвую?..

Он подошел к ней и протянул руки, чтобы обнять это видение и вернуться к реальности.

– Мичи?

– Манни.

Она произнесла его имя шепотом, но оно отозвалось внутри него, словно шум урагана. Ее голос потряс его до самого основания. Он уже стал бояться за свой рассудок.

Она протянула к нему руки, но он только стоял перед ней и беззвучно рыдал.

Это была Мичи. Живая.

Часть вторая

Кай-кен

Нож, который использовался женщинами в феодальной Японии для самозащиты.

Спустя два часа после того как они вместе покинули доджо, Деккер и Мичи уже сидели перед токонома, – альковом, – в затененной гостиной ее квартиры, расположенной в доме на Ист-Энд Авеню.

На них были черные шелковые кимоно с монс, геральдическими украшениями, гербами семейного клана Чихары. Гербы были вышиты золотыми, серебряными и белыми нитками на задней стороне каждого рукава кимоно и представляли собой средневекового лучника, который целится своей последней стрелой в орла, парящего высоко в небе. Герб символизировал происхождение семейной ветви Чихары из древнего рода Минамото, представители которого славились по всей феодальной Японии, как наиболее искусные мастера стрельбы из лука.

На голой стене алькова висел развернутый свиток, от руки расписанный золотыми, синими, зелеными и белыми красками. На нем также был изображен лучник, только на этот раз он неподвижно сидел, – очевидно, медитировал, – на берегу затененного листвой деревьев ручья. Это был представитель клана Минамото Йошийе, первый выдающийся лучник, на которого указывали японские исторические книги. Его способность обращаться с этим видом средневекового оружия, а также талант военного стратега снискали ему славу и великую честь называться Хачиман Таро, то есть старшим сыном бога войны.

На полу узкого алькова стояли две бронзовые вазы, в каждой из которой было по красивому букету. Это была икебана, японское искусство букетосложения. Красота может достигаться даже при самом минимуме материала. Имея в своем распоряжении лишь несколько желтых роз и веток вечнозеленых растений, Мичи составила рисунок шока, олицетворение и символ триединства, – небо, человек, земля, – впервые донесенного до японцев в шестом веке буддистскими священниками из Китая.

Деккер без труда смог заметить, что у одной розы из каждой вазы Мичи оторвала по лепестку.

Фириу.

Напоминание о несовершенности в совершенном. Напоминание о том, что в природе все преходяще.

В доджо они почти не говорили между собой.

Японцы называют это – ма. Способность наслаждаться обществом друга или любимого в молчании. Способность изобретать паузы и минуты тишины во время разговора. Это умение очень помогает влюбленным на ранней стадии развития их отношений, когда они еще на рискуют высказать прямо то, что чувствуют. Порой ма – всего лишь проявление вежливости. Или защитная оболочка, слой внешней невозмутимости и самоконтроля. Это можно назвать также регулированием времени, искусством передачи мыслей без применения речи.

В такси Мичи сказала:

– Я люблю тебя. Манни. Я всегда тебя любила. Мое чувство никогда не угасало. Я... Это главное, а остальное можно сказать после.

Деккер даже представить себе не мог границы своего счастья. Никаких условий ее возвращения он не ставил и не думал ставить. Она даже не обязана была признаваться ему в любви. Главное, что она была рядом, что он мог дотронуться до нее рукой, не боясь, что ударит пустоту. Он ничего не требовал и не просил.

Очень быстро пришло осознание, что она действительно вернулась. Деккер даже удивился тому, как скоро оно пришло.

Он также не забыл сказать ей о том, что любит и все эти годы любил.

– В Сайгоне погибли моя мама и сестра, – сказала Мичи. – Но не отец. Он попал в руки северных вьетнамцев. Все эти годы я была далеко от тебя, потому что пыталась спасти его из плена. С самого начала было ясно, что это бесполезное занятие, но... У меня ведь не было выбора...

Деккер хорошо понимал ее.

Гири.

Семья Чихары был связана жесткими и требовательными японскими традициями кровности. Крепость им добавляло само консервативное японское общество. Род Чихары уходил корнями в первое тысячелетие нашей эры. Это был род самураев, которые служили императорам, сегунам, принцам и главам основных японских кланов. Постепенно сами самураи приобрели самостоятельность и выделились в отдельную элиту.

Представители рода Чихары издавна были привилегированными членами правящей военной касты Японии. Во время Второй Мировой войны отец Мичи Джордж Чихара стал «абсолютным» самураем, членом «Джинраи Бугаи» или «Войск Небесного Грома». Так называли солдат Токко-таи, японского спецназа. Костяк этого подразделения вооруженных сил составляли пилоты-камикадзе.

Из-за плохой погоды пришлось отменить смертельный полет Джорджа Чихары на небольшом реактивном самолете, нагруженном двумя тысячами восьмьюстами фунтами взрывчатки. Целью был американский транспортный эсминец, который крутился возле островов Окинавы.

Камикадзе многими в Японии рассматривались, как «самураи от неба». Деккер всегда опасался Чихары. Этот человек, хоть и был связан самурайскими традициями преданности и чести, пал жертвой страшного недуга, название которому – жадность.

* * *

Сайгон, 1974 год.

Тогда Деккер впервые увидел Джорджа Чихару и запомнил тот день до конца жизни. Сама внешность Чихары говорила о том, что это профессиональный убийца. Он был приземист, мускулист, а голова его по форме чем-то напоминала жабью. Он вызвал у американца отвращение и даже что-то вроде испуга.

Да, этот человек был рожден для убийства. И не для одного, а для многих.

Чихара не знал, что его дочь и ее знакомый американец наблюдают за ним из окна их виллы.

Японец отдал короткую команду. Через пару минут его слуги пинками и палками загнали несколько десятков изувеченных, голодных и оттого озверевших псов, собранных специально для забавы на улицах Сайгона, в огороженное место. Вокруг площадки-загона поднимался толстый деревянный забор высотой не менее шести футов.

Деккер и Мичи, прижавшаяся к его плечу, посмотрели вправо. Чихара, – у него было на редкость суровое, неулыбчивое лицо и тяжелый взгляд – неподвижно стоял на платформе, возвышавшейся над загоном. Он смотрел остекленевшими глазами на беснующихся и воющих за забором собак. В одной руке у японца был лук длиной в шесть футов с лишним. Колчан со стрелами был закреплен на его спине. На нем было кроваво-красное кимоно, отороченное золотом. На спине и рукавах красовался фамильный герб. На нем была также хачимаки – головная повязка, довольно широкая, с обозначением «Джинраи Бутаи» и красным кружком, символизировавшим восходящее солнце. Когда человек надевал хачимаки, это означало, что он готовится к серьезному физическому и психологическому испытанию, к бою.

Заложив руку за плечо, Чихара достал стрелу, приложил ее к луку и, согласно традиции японских лучников, сначала поднял лук высоко над головой и только потом направил его на цель. Тетива и оперенный наконечник стрелы были зажаты между указательным пальцем и согнутым большим, что позволяло произвести выстрел с наибольшей мягкостью.

Чихара пустил свою первую стрелу. Она попала одной дворняге грязно-коричневого цвета прямо в шею. Бедное животное, взвизгнув, высоко подлетело в воздух, а, упав, тут же было затоптано взбесившимися от страха и тревоги псами. Вторая стрела пробила навылет костистое и покрытое коростами тело другой собаки и воткнулась в горло третьей. Еще выстрел и маленькая собачка был пригвождена к деревянному забору загона. Теперь паника распространилась на всех животных. Инстинкт требовал одного – бежать от страшной смерти. Но забор был слишком высок. Собаки, как правило, не долетали до свободы всего несколько дюймов и падали обратно в пыль.

Чихара, – лучник, потомок древнейшего самурайского рода, – хладнокровно продолжал истребление.

Мичи отвернулась.

– Он занимается этим ежемесячно. Из века в век наши предки именно таким способом тренировали свою меткость. Тебе, американцу, это кажется... Я понимаю...

«Берегись этого сукина сына, – подумал потрясенный Деккер. – Не дай бог тебе с ним встретиться на узкой тропинке. Не дай только бог!..»

* * *

На протяжении сотен и сотен лет представителей семьи Чихара учили отдавать предпочтение гири перед ниньзо, то есть долгу перед человеческими чувствами, коллективным обязательствам перед личными желаниями. Гири олицетворяло собой долг, преданность, социальная ответственность. Под словом ниньзо подразумевали хаос, беспорядок, суетное беспокойство, трагедию.

Мичи, воспитанной в клане Чихары, было весьма не просто решиться на знакомство и близкие отношения с американцем. Деккер понимал, какую смелость она на себя взяла и за это еще больше любил ее. И все же ей никогда не суждено было окончательно сбросить со своих плеч бремя тысячи лет развития родовых традиций и устоев, и Деккер это также знал и понимал.

В кошмаре Вьетнама любовь явилась для него единственной, спасительной отдушиной. Любовь к Мичи – это все, что у него было. И он не собирался терять эту любовь из-за каких-то там японских предрассудков.

Любовь соединила их. Они познакомились в Сайгоне во время Танабаты. Так назывался японский фестиваль, который проводился в честь двух влюбленных, – звезд Веги и Альтаира. Легенда гласила, что этим влюбленным суждено встречаться лишь раз в году, в июле. При условии, что не будет дождя.

Чествующие небесных влюбленных толпы сайгонских японцев собрались под открытым небом, чтобы молить бога о хорошей погоде. Каждый писал какое-нибудь стихотворение на листочке цветной бумаги, которые потом развешивали в садах на бамбуковых деревьях. Такова была традиция.

Он встретил ее в тот праздничный день на одной из улиц Сайгона, запруженной толпами веселых людей. Деккеру тогда было двадцать четыре года. У него не было ни сада, ни бамбуковых деревьев, поэтому он носил стихотворение у себя в кармане. Двадцатидвухлетняя красивая японка была приятно изумлена тем, что американцу известен этот праздник и этот обычай. Она, правда, не задумывалась над тем, верит ли он во все это, как верят японцы, но это было в конце концов уже неважно.

– Чем хуже здесь становится, – сказал ей тогда Деккер, – тем больше надежд у меня почему-то появляется. Я написал стихотворение и от этого пустяка мне сразу стало легко на душе и тепло в сердце. Правда, не знаю, что теперь делать с этим листочком бумаги...

Мичи, глядя ему прямо в глаза, протянула руку. Сакае, ее старшая сестра, сопровождавшая ее по фестивальным улицам, стреляла своими обеспокоенными карими глазами то на Мичи, то на Деккера. Она увидела, как он передал Мичи свое стихотворение, заметила, как при этом соприкоснулись их руки и как долго это прикосновение задержалось... Мичи была юна, красива, стройна. Американец обладал теми же признаками... Она сразу же подумала об их отце. Она знала, что то, чему только что стала свидетельницей, так же опасно и страшно, как и Северо-Вьетнамская Армия, которая с каждым новым днем все ближе продвигалась к Сайгону.

Еще даже до знакомства с Мичи Деккер уже кое-что слышал об ее отце. Ведь тот являлся одним из самых процветающих японских предпринимателей во всей Юго-Восточной Азии. Джордж Чихара являлся владельцем двух авиакомпаний, недвижимости в Южном Вьетнаме, Лаосе и Макао, строительной компании, кроме того он являлся производителем детских игрушек. И поскольку ЦРУ занимало три этажа в шестиэтажном американском посольстве в Сайгоне, где нес охрану морской пехотинец Манфред Деккер, он знал, что Чихара является также помощником американской разведки в этой стране. Он делал ЦРУ то, что от него просили, а взамен просил помощи в тех случаях, когда нужно было добиться чего-нибудь своего. В основном, сотрудничество касалось вопросов наркотиков и контрабанды золота и бриллиантов.

Однако, это была не единственная сомнительная связь Чихары. Было известно, что он также имеет контакты с американской мафией, а точнее, с кланом Молизов из Нью-Йорка. В Сайгоне мафиози сколачивали огромные деньги и становились богачами на строительных подрядах для американской армии, а также на золоте и наркотиках. Собирала мафия дань и с многочисленных американских бейсбольных клубов, которые были разбросаны по всему Южному Вьетнаму. Дань эта исчислялась в итоге миллионами долларов. Чихара обращался за помощью к американской организованной преступности, когда нужно было подкупить кого-нибудь из вьетнамских политиков или американских генералов.

Среди сайгонских японцев Чихара был главным куромаку. Изначальное значение этого слова – черная занавесь в национальном японском театре «Кабуки», – очень скоро приобрело переносный смысл. Куромаку называли «торговца властью» в темном царстве японского бизнеса. Попросту – самого влиятельного человека. У Чихары был стальной взгляд. Его этические принципы были весьма и весьма сомнительного свойства. Благодаря всему этому, он получил прозвище «Змея». Тут, очевидно, содержался намек на ту скорость, с которой он расправлялся со своими противниками и врагами.

ЦРУ нуждалось в Чихаре. А поскольку он «слишком много знал», американская разведка еще и побаивалась японца.

* * *

События в огромном манхэттенском дуплексе,[2] выходящем окнами на Ист Ривер, разворачивались в следующем порядке.

Мичи и Деккер разделись, помылись, затем легли «понежиться» в огромную ванну. Здесь не было стандартного кафеля. Стены помещения представляли собой панораму фресок с изображением заснеженных вершин гор, безоблачного голубого неба и древних замков. Цвета были по преимуществу бежевые и серые, черные и золотистые. Пол был почти полностью, – с несколькими, «эстетическими» просветами, – закрыт татами и циновками. Тихо наигрывала музыка. Звуки нескольких инструментов сливались в восхитительную мелодию. Тут можно было различить и кого, тринадцатиструнную японскую арфу, деревянные флейты и самизен, японскую балалайку с обтянутой пергаментом декой.

Звуки музыки вели в затененную гостиную. Солнце пробивалось сюда лишь узким лучом и падало прямо в камин. Здесь был установлен телефон, напрямую связанный с Токио, телевизор с кабельной установкой, телекс. Аппаратура была скрыта за черно-красной лакированной ширмой. Деньги на квартиру и всю обстановку были затрачены немалые. Мичи всем была обязана бриллиантам. Дело в том, что она являлась руководителем нью-йоркского отделения токийской фирмы «Пантеон Даймондс». Ее очень ценили. Она была одной из самых высокооплачиваемых сотрудниц.

Деккер рассказал ей в общих чертах о своей работе, о том, что является информатором. О последнем он до сих пор не говорил никому.

Мичи внимательно выслушала, а затем сказала:

– Все это, наверно, очень опасно. Никто не любит, когда за ним подглядывают.

– Я осторожен.

– Ты должен испытывать постоянное внутреннее напряжение при такой работе.

– Как и всегда, ты читаешь меня, словно раскрытую книгу. Кто бы другой знал обо мне так много, как ты, я испытывал бы неловкость. Но ты – другое дело.

– Потому что я принимаю тебя таким, какой ты есть. Всегда.

– В Сайгоне я давал тебе обещание. Я сказал, что заеду за тобой, чтобы взять тебя с собой на самолет в США. Я заезжал, Мичи. Поверь, заезжал.

– Я знаю. Мне сказали, что ты сдержал свое обещание.

Деккер прикрыл глаза.

– Слишком поздно было. Черт возьми, поздно! Дом был разрушен. Вьетконговские ракеты. Вся твоя семья погибла. И ты... как я думал.

– Это была моя подруга. Кайе. Ты ее как-то видел. В тот день она была у меня дома. Когда нашли ее тело, то решили, что это я. Ни у кого даже сомнений не возникло. Значит, это майор Спарроухоук рассказал тебе о моей гибели?

– Он самый. А также Дориан Реймонд и Робби Эмброуз. Они сказали, что были свидетелями тому, как был разрушен дом. ЦРУ подтвердило их версию. Господи, ты даже представить себе не можешь, как долго я ненавидел Спарроухоука только за то, что он донес до меня весть о твоей смерти! Я ненавидел и Дориана. И Робби.

Мичи внимательно посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц.

– В самом деле?

– Я думал, что они могли каким-то способом спасти тебя. Потом-то я понял, что требовал невозможного, но все равно они мне с тех пор все трое стали неприятны. К тому же я пару раз ведь имел дело с этими ублюдками и оба раза набивал себе вот такую шишку!

Однажды в Сайгоне Деккер и еще один морской пехотинец сопровождали агента ЦРУ к вьетнамским агентам, работавшим со Спарроухоуком. Вернее, сопровождали не столько его самого, сколько «зарплату», которая предназначалась этим агентам за оказанные услуги. Кое-что из этой доли, конечно, должно было непосредственно перепасть Спарроухоуку. Этот авантюрист сам завербовался к ЦРУ лишь с одной целью – подзаработать порядочно деньжат.

На месте встречи оказалась засада. Двое человек было убито. Будучи серьезно раненным, агент ЦРУ передал «зарплату», – пятьдесят тысяч долларов, – в руки Деккеру. Однако, тут вмешался Спарроухоук и потребовал, чтобы деньги были переданы ему, а уж он-де распорядится ими, как посчитает нужным. Деккер наотрез отказался. Дошло до того в конце концов, что Манни наставил дуло М-16 на живот Спарроухоука и приказал ему убрать подальше своих головорезов Робби и Дориана.

В другой раз, – это было незадолго до падения Сайгона, – военнослужащие Вьетнамской Армии похитили жену одного из советников американского посольства и морского пехотинца, который работал ее шофером. Таким способом южновьетнамские офицеры надеялись получить для себя места в американских самолетах, на которых рассчитывали спастись от напиравших коммунистов. Деккер узнал о том, где содержатся заложники, и вызволил их оттуда. При этом, однако, пришлось положить трех южновьетнамцев. Погибшие в перестрелке офицеры были помощниками Спарроухоука. Тот пришел в ярость, когда ему сообщили об их, как он говорил, «бессмысленно жестоком убийстве».

Деккер прекрасно знал, что весь план с похищением придумал именно англичанин, который хотел тем самым спасти шкуру своим преданным агентам и увезти их на американских самолетах подальше от вьетконговцев, которые вот-вот должны были передовыми отрядами ворваться на улицы Сайгона. Однако, доказать участие Спарроухоука во всей этой гнусной операции не удалось. К тому же ЦРУ приказало замять это дело. Там хорошо понимали, что Спарроухоук мерзавец, но не хотели верить в то, что он опустился так низко. Ведь он пока еще продолжал работать на них. Наконец, огласка была запрещена еще под тем предлогом, что это могло подсказать южным вьетнамцам, которые уже были полностью заражены паническими настроениями и деморализованы, опасный выход из сложившегося для них положения. Приставь к горлу американца нож и смело иди занимать свое место в самолете.

– В тот последний день, – рассказывал сейчас Деккер, – я изобретал всевозможные пути заполучить свободную минутку и заскочить к тебе. Но, черт возьми, тогда все пошло наперекосяк! Сначала мне приказано было отыскать нескольких «важных» южновьетнамских офицеров, приволочь их в посольство, а затем посадить на вертолет. Потом я еще несколько часов гонялся по всему городу за гражданскими американцами, вытаскивал их из публичных домов, кабаков. Никогда за всю свою жизнь на меня не сваливалось столько разной работы, как в тот день. Мне упорно казалось тогда, что все это специально кем-то подстроено, чтобы мы не встретились.

Мичи чуть кивнула, но он этого не заметил. Когда он взглянул на нее, она неподвижно смотрела на прозрачную воду в ванне. Теперь она стала еще краше той Мичи, какой он ее помнил по Сайгону. У нее была нежная кожа оттенка слоновой кости и яркие, как драгоценные камни, темные глаза. Волосы у нее были, пожалуй, короче, чем в те трагические дни.

У него создавалось ощущение, когда он смотрел на эту стройную, пленительную красавицу, что сама мечта воплотилась в реальность. С другой стороны, пару раз за весь вечер ему казалось, что они так никогда и не расставались, что весь шестилетний кошмар скорби был только паршивым сном.

Выйдя из ванны, они обтерлись полотенцами и надели кимоно. На минуту они преклонили колени перед токонома, затем поднялись и прошли в кухню, где Мичи тут же принялась за приготовление чая.

Деккер рассказал ей о том, что в настоящее время работает по Спарроухоуку и Дориану Реймонду. Странно, но это сообщение, казалось, не вызвало в ней ни тени удивления. Он решил, что она просто не показывает ему своих чувств. Сделать это было нетрудно, особенно Мичи, выросшей в японских традициях жестокого самоконтроля.

Когда она сообщила ему о том, что живет и работает в Нью-Йорке еще с сентября, он изумленно вскинул брови и спросил, почему же они не встретились раньше.

Разлив чай по чашкам, она сказала:

– Ты еще не забыл. Манни, что между нами заключено кейяку?

Деккер кивнул. Кейяку – что-то вроде договора, соглашения, отдельные положения которого могут меняться в зависимости от ситуации и если того потребуют обстоятельства.

Мичи улыбнулась и добавила:

– Я попрошу тебя об одном, Манни. Когда мы будем на людях, называй меня, пожалуйста, Мишель, хорошо? Меня зовут Мишель Асама. Я не чистая японка, а метиска.

Он молча ждал, когда она объяснит.

Она поднесла к губам свою чашку, изящно держа ее двумя руками, на каждой из которых на указательном пальце было по жадеитовому перстню, отпила маленький глоток и сказала:

– Мой отец, как тебе известно, занимался в Сайгоне вещами, многие из которых не могут быть названы нравственными и честными. Чего скрывать? Я не хочу иметь к этим его делам никакого отношения. Я не хочу, чтобы ко мне проявляли повышенное внимание американские власти или, еще чего доброго, ЦРУ. Я вообще не хочу, чтобы у кого-то моя персона пробудила ассоциации с Чихарой и тем временем. Теперь у меня новая жизнь.

– Но мне ты позволила перейти из своей старой жизни в нынешнюю? Поэтому и пришла ко мне в доджо?

– Я бы не пришла туда, если бы до сих пор не любила тебя. Ты знаешь, что мне нет причин с тобой лукавить. Я пришла к тебе, хотя это было сопряжено для меня с некоторыми неудобствами. Но я пришла, ибо люблю. Поверь, никаких задних мыслей у меня нет. Я не встретилась с тобой в сентябре, потому что у меня были на то веские причины. Как только представилась возможность, я появилась в дверях твоего доджо. Пока что тебе придется удовольствоваться этим объяснением. Иногда нам, детям самураев, позволительно хобен но усо – удобная правда. Или то, что вы называете «ложью во благо». Но сейчас я не пользуюсь этим. Я говорю тебе правду.

– Я верю тебе, Мишель. Хорошее имя. Французское.

Она подлила ему чаю.

– Французы до сих пор остались в Индокитае, хотя со времени их поражения прошли уже годы. Думаю, то же самое будет и с американцами. Значит, договорились насчет меня? Мишель Асама. Мишель. На людях.

– Ты же знала, что я буду согласен на все, еще прежде чем ты об этом скажешь.

– Да, я знала.

Он снова взглянул на нее. Она стала сильнее. Более решительная. Ей двадцать восемь, но выглядит она лет на десять моложе. Ему почему-то показалось, что она знает о нем много больше, чем он думает. Поэтому-то, и не задает тех многочисленных вопросов, которые были бы логичны после разлуки, длившейся шесть лет. Но Деккер быстро отбросил эту мысль. Между ним и Мичи ничто не встанет. Никакое препятствие. Ничего.

– Твой отец? – спросил он.

– Его продали вьетконговцам. Они назначили цену за его голову. У кого-то зародилась идея заполучить эти деньги. Не спрашивай меня об этом человеке. Со временем. Манни, я обо всем тебе расскажу.

Она вернулась на минуту к алькову, где встала на колени и замерла в неподвижности, словно набираясь энергии от своих предков, дух которых витал в этой затененной нише. Деккер присоединился к ней. Слезы показались в его глазах во второй раз за этот день. Странно для человека, который до этого плакал всего раз или два в жизни, когда был ребенком. Когда она взглянула на него и взяла его за руку, ему вспомнилось еще одно обещание, которое они дали друг другу в Другое время и в другом месте.

Токио. Они прилетели сюда на разных самолетах, чтобы временно отделаться от сайгонского кошмара и скрыться от бдительного ока ее отца.

Здесь они первым делом поднялись на небольшой холм, где располагалась Усыпальница Йасукуни, один из известнейших в Японии религиозных центров. И сад и все постройки были возведены ради одной цели – увековечить память тех солдат, которые сражались и погибли за родину. Мичи и Деккер неспешно гуляли меж цветущих вишен, показывали друг другу каменные фонари, которым насчитывалось по нескольку сотен лет, и зачерпывали воду из небольшого желобка, чтобы очиститься, – нужно было смочить губы, – перед тем, как войти в святые помещения. Перед Главным Залом Поклонения они кинули в специальный ящик по монетке, хлопнули в ладоши, – чтобы пробудить спящих внутри богов, – взялись за руки, склонили головы и загадали желание.

Мичи тогда сказала:

– Даже если мы умрем в разное время и в разных уголках Земли, мы встретимся снова. Мы расцветем в этом саду. Здесь каждый цветок – упокоившаяся человеческая душа. Это настоящая гавань душ.

– Мы встретимся здесь после смерти, Мичи. Я обещаю.

* * *

Сидя на коленях перед альковом, она сказала:

– Ты понимаешь, что мой долг перед отцом, перед семьей стоит выше всего остального? Даже выше тебя?

– Я понимаю, – ответил он. Ему это не нравилось, но он знал, что ничего с этим не поделаешь.

Из алькова она провела его в небольшую комнату, которую использовала как спальню. Как истинная японка, Мичи спала на полу, на футоне, подстилке, ароматизированной легким запахом сосны, с одеялом.

Они освободились от кимоно и он зачарованно уставился на ее восхитительное, стройное, с небольшими грудями тело... В его голове тут же зароилось множество воспоминаний, желаний...

Необязательно сейчас заниматься с ней любовью. Пока еще необязательно.

Достаточно было ощущать ее рядом с собой. Они лежали, прижавшись друг к другу под бледно-лиловым одеялом. Деккер никак не мог отделаться от кучи вопросов, которые будоражили его сознание. Он молчал. Несмотря на роившиеся в его мозгу мысли, его дико клонило в сон. Он отчаянно сопротивлялся этому и сосредоточил на этом все свое внимание. Черт возьми, он не хотел сейчас отключиться, а, проснувшись, обнаружить, что Мичи нет и что он лежит у себя дома! Он не хотел этого и боялся, что именно это и случится...

А Мичи еще, как назло, стала гладить его волосы, лицо, ее кончики пальцев убаюкивающе порхали у него по лбу, бровям, носу, он чувствовал прикосновение ее мягких губ к своим закрытым глазам... Она сказала, что он может не волноваться, что она будет с ним рядом, когда он проснется.

Под конец он сдался, – отчасти успокоенный ее обещанием, – и заснул у нее в объятиях.

Мичи продолжала машинально гладить его по волосам.

Она ждала.

Когда его дыхание стало более глубоким и все мышцы его расслабились, она поняла, что пора. Осторожно поднявшись с постели, она взглянула на него. Он не шевелился. Она знала, что он и не пошевельнется в ближайшие часы, ибо подсыпала ему в чай особый порошок.

Когда он смотрел в другую сторону.

Слеза оттянула ее ресницы. Мичи смахнула ее осторожным прикосновением кончиков пальцев.

«Где любовь, там и боль», – подумалось ей.

Она сжала руки в кулаки и с силой надавила себе на виски. Пытаться разумно объяснить любовь – это значит потерять разум.

«Манни, любимый мой, прости мне».

Она вышла неслышно из комнаты, оставив его за спиной наедине с его снами и видениями.

Придя на кухню, она тщательно вымыла чашку Манни. Он хитер. Весь вечер она чувствовала, что он таит в себе множество вопросов. Рано или поздно ей придется дать ответы на них. С Манни Мичи должна быть очень осторожной. Она не должна упускать из виду детали.

Например, такие, как чашка из-под чая со следами снотворного.

Затем она торопливо оделась. Брюки, туфли, свитер. Прошла в небольшой кабинет, села за стол и замерла в ожидании телефонного звонка, о котором договаривалась.

Нельзя упускать из виду даже мелкие детали!

Она пододвинула телефонный аппарат к себе, подняла его и вывернула звонок, чтобы он не гремел на весь дом и не разбудил Манни. Поставив телефон на место, она долго и неподвижно смотрела на него, затем неожиданно открыла боковой ящик стола и извлекла из него фотографию, которую прятала там в самом дальнем углу под слоем множества бумаг.

Человек, владеющий этим снимком, мог быть уверен, что подписал себе смертный приговор.

Фотография была сделана шесть лет назад в одном из ночных клубов Сайгона на Ле Луа Бульвар. Карточка была черно-белая. На ней было изображено пятеро мужчин, которые сидели вокруг стола. За каждым из них стояла вьетнамка или таиландка. У всех девушек были неправдоподобно узкие плечи, все были одеты в туникоподобные, сексуальные наряды.

Центральной фигурой на фотографии был отец Мичи. Справа от него сидел Поль Молиз младший со своим знаменитым ястребиным носом. Дальше Дориан Реймонд. Слева от Чихары сидели Робби Эмброуз и Спарроухоук. Словно зная о том, что должно с ними случиться, никто из пятерых не улыбался.

А случилось предательство. Низкое и подлое. Отец Мичи, ее мать и сестра были убиты, в сущности, этими четырьмя американцами. Как единственный оставшийся в живых член семьи, она обязана была отомстить за мертвых родных. «Да оплатится несправедливость правосудием», – говорил Конфуций. Ее семья была не просто уничтожена, в результате предательства она была еще и обесчещена. А бесчестье, как указывала самурайская традиция, это словно шрам на дереве, который со временем не исчезает, а становится еще больше.

Словом, теперь, – спустя шесть лет, – пришло время Мичи выйти на первый план и отплатить американцам, всем четверым, смертью за смерть.

Из другого ящика стола она достала самбо, белый деревянный поднос, на котором лежал кай-кен, завернутый в китайскую шелковую бумагу. Рукоятка ножа была черно-белой. Вокруг нее были туго обернуты золотые и серебряные нити. Плотно: нить к нити. Лезвие было девять дюймов в длину. Оно было отполировано, не содержало ни единого пятнышка и было остро, как бритва. Взяв в руки нож, Мичи склонилась над фотографией и неторопливо перерезала горло каждому изображенному на ней американцу. Она ни разу не моргнула. Рука ее была тверда.

Закончив с этим занятием, она положила нож обратно на поднос, а поднос убрала в стол. Затем она взяла с собой изуродованный снимок и прошла с ним в гостиную. Она взяла со стола настольную зажигалку, подошла к камину, бросила фотоснимок на пустую решетку, открыла вьюшку и аккуратно подожгла зажигалкой все четыре конца фотографии. Она сгорела в несколько секунд. Углы почернели, стали сворачиваться в трубку, а еще через несколько мгновений фотография уже улетела в вытяжную трубу множеством невесомых черных обрывков.

Она вернулась в кабинет и вновь села за стол. Через минуту красный огонек, располагавшийся рядом с циферблатом на телефоне, оживленно замигал. Мичи спокойно поднесла трубку к уху и проговорила:

– Сейчас приду.

Она повесила трубку, поднялась и прошла ко входу в спальню, где спал сморенный снотворным. Деккер. Достаточно ли сильно он ее любит, чтобы простить то, на что она сейчас идет? В любом извинении всегда есть местечко для обвинения. И наоборот.

Она открыла шкаф, достала свою шубу, а через несколько секунд уже закрыла дверь своей квартиры и направилась к лифту.

* * *

Квартира Дориана Реймонда, которая находилась на углу между манхэттенской Амстердам Авеню и Сто Десятой улицей, выходила окнами на самый грандиозный готический собор в мире – кафедральный собор Святого Джона Божественного. Впрочем, на протяжении многих лет это величественное здание называли Святым Джоном Незаконченным, поскольку лишь две трети церкви было возведено с тех пор, как в 1892 году каменщики впервые стали пользоваться в своей работе мастерком и известковым раствором.

Квартира Дориана Реймонда была также незакончена, хотя ему было на это, по большому счету, наплевать. Получил он ее так.

Спустя некоторое время после того, как они расстались с Ромейн, знакомый полицейский наткнулся в этой квартире на два мертвых и уже полуразложившихся тела семидесятипятилетних сестер-двойняшек. Смерть обеих наступила от естественных причин, как принято говорить. Одну свалил сердечный приступ, другую голод. Квартира Дориану не то, чтобы понравилась, но удовлетворяла его скромным потребностям, существовавшим на тот драматический для него период времени. Тела бедных старушек еще только тащили к дверям, а Дориан уже разговаривал с домовладельцем.

А почему бы и нет?

Не упускай в жизни того, что можно схватить и притянуть к себе.

Вся внутренняя обстановка, в которой нуждался Дориан, поступила из конфискационного отдела полиции: дешевая кровать, черно-белый телевизор, продавленный диван, холодильник, карточный столик и пара складывающихся стульев. Плохого в этой квартире было то, что она находилась слишком близко к Гарлему, чем Дориану хотелось бы. Но зато арендная плата была вполне приемлема.

Сегодня вечером он сушил волосы феном перед зеркалом в ванной и напоминал себе, почему он не любит правду: как только она тебе открылась, ты должен что-то насчет нее предпринимать. Сегодня он сделал много телефонных звонков, многим людям наговорил вранья, потратил несколько баксов и результатом всего этого явилась истина, которая открылась ему в отношении Робби Эмброуза. А она состояла в том, что, оказывается, наш милый мальчик является хладнокровным злодеем, насильником и убийцей, маньяком, который истребил много баб своими собственными руками. Помогая себе членом.

Проблема: а что, собственно говоря делать со всей этой правдой?

Сдать Робби?

А, может, можно будет как-нибудь использовать эту информацию с выгодой для себя, Дориана Реймонда?..

Если серьезно пораскинуть мозгами, то станет ясно, что, для того, чтобы все-таки усадить Робби на скамью подсудимых, надо знать намного больше того, чем знал на настоящий момент Дориан Реймонд. А сейчас ни один уважающий себя прокурор не станет рисковать своей репутацией, подписывая ордер на арест на базе догадок и логических сопоставлений одного полицейского детектива.

Действительно, очевидных улик у Дориана не было. Но профессиональное чутье, инстинкт и, наконец, опыт подсказывали ему, что он прав.

Когда дело заходило о женщинах, то Робби тут был, что называется, «тяжелый случай».

Психопат, одержимый неотвязной мыслью об убийстве.

Взять хотя бы Вьетнам. Только там Дориан наконец узнал Робби по-настоящему. Узнал, что скрывается за его скованностью и стеснительностью в отношении баб. На память сразу пришли те случаи, – их было очень много, когда Робби уходил на задание один. А если и с сопровождающими, то не с Дорианом и не со Спарроухоуком.

Тогда-то до Дориана и дошли слухи о том, что Робби записался в ряды «двойных ветеранов». Так в армии называли тех американских военнослужащих, которые сначала занимались любовью с вьетнамскими женщинами и только потом их убивали. В принципе, таких ребят было немало. Но Дориан к ним не относился. Он, конечно, прекрасно сознавал, что является негодяем и скотиной, но у всякого должны быть свои границы.

Однажды он получил возможность откровенно поговорить с Робби обо всех его делах. Вернее, откровенно поговорить не удалось. Просто Дориан задал ему откровенные вопросы. Дело было в одном кабаке, где они тянули пиво, ароматизированное опиумом, и пыхтели сигаретами, ароматизированными тем же.

По крайней мере Робби не осерчал на Дориана за его вопросы.

– Я тебе на все это вот что скажу, приятель, – наконец заплетающимся языком проговорил Робби. – Здесь все фугази. Все засрано и обосрано, понимаешь? Последний номер. Самое худшее, что только можно придумать на Земле. Здесь может происходить все, что угодно. В этой грязной яме, которая называется Вьетнамом. На все наплевать. Все нормально. Что бы здесь ни происходило – все о'кей, понимаешь? А то, что обо мне там болтают разные недоделки... Так ты не верь ни одному слову, понял, папа-сан?

Беда была в том, что Дориан слышал рассказы о Робби от людей, которые знали, что говорят, и не любили зря языком молоть. А рассказывали такое... Будто бы даже некоторые жертвы еще даже не являлись женщинами. Это были десятилетние девчонки, которых насиловали, а потом убивали прикладами винтовок, предварительно стянув горло проволокой. Получалось что-то вроде особенно изуверского обезглавливания. Их убивали пластиковой взрывчаткой Си-4, закрепляя ее на ляжках или засовывая в вагину! Их загоняли штыками на минные поля! А издали за «забавой» наблюдали смешливые американцы...

Женщин убивали после секса. Насиловали и убивали изощренно, жестоко, страшно... И делали это розовощекие ребята из старых, добрых Соединенных Штатов.

«Но какая тебе, хрен, забота, приятель? Это же был Вьетнам. Фугази. Сраное место. Даже не думай об этом. Главное, что вернулся домой. Этому радуйся».

А потом наступил сегодняшний день. Прошло всего несколько часов с той минуты, как Дориан навсегда вывел Алана Бакстеда из игорного бизнеса.

После нанесения удара он всегда особенно внимательно следил за содержанием газет и телепередач.

Да, любопытство. А еще для того, чтобы приятно пощекотать тщеславие. Все-таки внимание уделяется вещам, к которым приложил руку он, безвестный Дориан Реймонд.

Этим утром у загородного газетного киоска рядом с Тайме Сквер он проглядел номера из Атлантик-Сити, Филадельфии и выпуски главных газет штата Нью-Джерси на предмет, конечно же, сообщений об уходе из жизни Алана Бакстеда.

Ну, правильно, как и ожидалось. В большинстве газет сообщение об этом случае было помещено на первой же полосе, в остальных – не дальше третьей.

Что касается Нью-Йорка, то тут он мог рассчитывать в лучшем случае на четвертую страницу в «Дейли Ньюс». Впервые «отхватил» абзац в "Нью-Йорке Таймс. Неплохо! Это делает честь и ему и бедняге Алану.

А потом его ждал, что называется, «удар по ушам». В информативке, где рассказывалось об убийстве Алана Бакстеда, в самом конце, было несколько строчек с выходными данными, которые указывали на... Эушен-Сити! В двух словах рассказывалось о том, что была изнасилована и убита какая-то женщина. Погибшая работала в одном из подарочных магазинов Атлантик-Сити. Временами совмещала это занятие с проституцией.

Дориан нахмурился. Черт возьми, не может быть! Это что-то нереальное! Так бормотал он себе под нос, еле шевеля губами, а в это же самое время его мозг и память лихорадочно трудились над тем, чтобы собрать воедино различные, казалось бы, мало чем связанные друг с другом кусочки и осколки увиденного, услышанного, вспомнившегося...

Прежде чем идти к себе в участок, он отшвырнул газеты от себя подальше и накупил все журналы и бюллетени по карате и боевым искусствам, какие только смог найти. Раньше он этим никогда не интересовался, поэтому раскрывал красочные страницы впервые. Оформление было добротным, информация разнообразная. Это приятно удивило его. Тут были даже голые бабенки... Ото! А Робби-то, оказывается, сунул рожу почти на все страницы этих изданий! На Дориана это произвело впечатление.

Робби рассматривался в большинстве статей, как претендент № 1 на высший титул в полутяжелой весовой категории по фул-контакту карате. Дориан точно не знал, что это за хрен с редькой, однако, догадывался, что это что-то вроде драки без правил, на убой. Это как раз для него!.. Рожа Робби красовалась на обложках трех журналов, а материалы о нем содержались во всех изданиях без исключения. Сообщалось о том, что матчи с его участием собирают дикие аншлаги и привлекают к себе максимум внимания. Траханая суперзвезда! Смотри ты, почти тридцать нокаутов!..

Рассказывалось почти обо всех турнирах, в которых он бился и где вышел победителем. За последние несколько месяцев объездил черт знает сколько городов, – Даллас, Миннеаполис, Атланта, Оклахома-Сити и так далее, – посворачивал немереное количество челюстей, покрошил целую тучу ребер!.. Все победы достигались нокаутом и не позднее пятого раунда. Затрагивались и смежные темы: любимая боевая техника Робби, его планы относительно участия и победы в каком-то открытом мировом турнире, который должен был состояться в январе, его вызов, брошенный нынешнему чемпиону мира по фул-контакту в его весовой категории. А парень, похоже, обстремался и уклоняется от боя под разными предлогами.

«Я его понимаю, – подумал Дориан. – Надо иметь в каждой руке по крайней мере по гранате, чтобы пытаться остановить Робби».

Придя в участок и сев за свой стол в углу запруженного коллегами и прочими людьми, оравшими друг на друга, зала, Дориан заткнул уши пальцами и прочитал краткие репортажи о последних четырех поединках с участием Робби. Затем его рука потянулась к телефонному аппарату. Менее чем через двадцать минут у него уже были нелицеприятные ответы на все возникшие вопросы. Согласно данным департаментов полиции тех четырех городов, во всех произошли аналогичные преступления, – изнасилование с последующим убийством, – в те именно дни, когда там дрался на турнирах Робби. Во всех случаях эксперты практически исключали применение преступником оружия. Они говорили о том, что скорее всего это парень, умеющий махать руками и ногами.

Боксер? Каратист?

И то и другое вместе.

Во всех разговорах с теми департаментами полиции имя Робби ни разу не всплыло. Да и Дориан не раскрывал карт и не сообщал правду о том, зачем ему нужна такая информация. Впрочем, от него ничего и не требовали. У тех детективов было много других дел. Посвежее.

Нью-Йорк Дориан оставил напоследок. На сладкое. Он узнал о том, что две недели назад в своем офисе на Пятой Авеню была зверски изнасилована и убита женщина, которая работала редактором на одной из киностудий. Эту информацию Дориан почерпнул уже сам из «зеленого журнала» сводок. Поскольку в купленных им каратистских изданиях не было упоминания о турнирах текущего месяца, Дориан набрал номер калифорнийского офиса крупнейшего журнала по боевым искусствам и через минуту узнал о том, что в ту ночь, когда была погублена женщина-редактор, проходил ответственный матч в Мэдисон Сквер Гарден.

Главным событием того матча был поединок между Робби Эмброузом и канадским чемпионом в полутяжелом весе.

Робби Эмброуз одержал победу нокаутом во втором раунде.

На этом Дориан решил остановиться. Он покинул участок и шлялся бессмысленно по восемнадцатиградусному морозу до тех пор, пока не наткнулся на какой-то бар. Зайдя внутрь, он заказал себе пару двойных, которые проглотил в два глотка. «Скотч». Запивал пивом.

Пять мертвых леди.

Все пять были убиты парнем, умеющим махать руками. Следы всех пяти убийств с изнасилованием вели строго в направлении Робби.

«Боже, что мне теперь со всем этим дерьмом делать?»

Спарроухоук?

Дориан оперся обеими локтями о стойку бара и закрыл глаза. Англичанин придет в бешенство, когда узнает о том, чем Робби занимается в свободное время. Ведь он любит этого недоноска, как родного сына.

Но хуже всего то, что он никогда не простит Дориану этой информации. А Спарроухоук не относился к числу тех людей, которых можно с душевной легкостью записать себе во враги.

Эта информация – серьезное оружие, Дориан. Но обращайся с ним аккуратно, а то оно может отстрелить тебе яйца. Поворочай мозгами хоть раз в жизни. Сначала узнай о Робби и его милых затеях чуть побольше, а потом подумай, как лучше всего использовать это.

Дориан взглянул на себя в зеркало, которое было за стойкой бара. Его посетила вдруг страшная мысль. Неужели Робби кончал своих жертв перед каждым поединком?.. Это означало, что он оставил у себя за спиной по крайней мере тридцать изнасилованных и забитых до смерти женщин!

Дориан потрясенно покачал головой. Нереальная жестокость. Только сейчас он до конца осознал, как рискует, обладая такой опасной информацией. Не дай бог Робби узнает о его догадках...

* * *

Дориан выключил фен. Он понял, что нужно выпить.

Зазвонил домофон. Он осклабился и шумно, со сладострастием выдохнул. Подошло время веселья.

Он еще раз глянул на себя в зеркало в ванной, пригладил волосы, брызнул в рот ароматизатором. Еще раз проверил прическу. Затем заспешил в кухню, чтобы ответить на звонок.

Когда позвонили в дверь квартиры, он еще раз погляделся в зеркало и еще раз пригладил волосы. Черт возьми, ну почему бы им в самом деле не отрасти вновь?.. Как же быть с теми деньгами, которые он ухнул, не жалея на лечение, визиты к светилам, мази, фены, кремы, таблетки? Получается, исчезли бесследно и бесполезно, как в жопу негра провалились?

Идя открывать дверь, он выключил в прихожей свет. Так лучше. Она может и не заметить его проплешин.

Он открыл дверь и широко улыбнулся.

– Ага, пришла! Ну, проходи, проходи, проходи...

Она сделала два шага вперед с лестничной площадки. Он закрыл за ней дверь. Запер на замок. И снова взглянул на нее.

Красива! Нет, до чего красива, мать твою!

Это тебе не какая-нибудь занюханная проститутка. Девочка – высокий класс!

Она шагнула навстречу его раскрывшимся объятиям, и он прижал ее к себе. Через мгновение встретились их полураскрытые губы, языки. Он схватил ее за ягодицы. Возбудился моментально. Она помогла ему в этом. Сунула свою руку вниз, расстегнула ему ширинку, нащупала член и сжала его.

Через несколько секунд Дориан от полноты чувств кончил прямо в ее руку. Ее зубы прикусили ему язык.

Он подхватил Мичи на руки и понес ее в спальню.

* * *

Было не так уж трудно заполучить этого мерзавца. Надо было только заставить его хвастаться и гордиться собой. Секс активно перемежался с лестью. Тщеславие было его самой большой слабостью. Оно подогревалось его пороками – наркотиком и выпивкой.

Мичи лишь пригубляла свой стакан, а ему каждый раз наливала новый. Наркотиков она предупредительно избегала.

Она села на кровати, запахнула вокруг себя простыню и склонила голову набок.

Слушала.

Дориан лежал на спине. Расслабившись. Потягивал сигаретку с опиумом. Глубоко забирал дым в легкие, затем медленно выпускал его в потолок.

– Все очарованы мафией. Просто помешательство какое-то. Как посмотрели «Крестного отца», так теперь куда ни плюнь, везде тебе говорят: мафия, мафия, мафия!!! Меня лично это уже затрахало. Шайка комедиантов! Один парень из мафии, которого я знаю, панически боится людей. Он считает, что кто-то замышляет его убийство. Представляешь, каждое божье утро он посылает свою жену заводить ему машину, а сам стоит на кухне и подглядывает из-за занавески. Если она не взорвется, значит все нормально. Можно выходить. Какая свинья, да? Когда я только начал работать в участке, меня постоянно сажали за прослушивание разговоров мафии. Так вот представь, эти ребята очень часто слушали оперу! Я спросил кого-то из начальников: что такое, говорю? Ну, то есть мафия есть мафия. Бандиты, убийцы и вообще дикие злодеи. Что это они вдруг в искусство лезут? Зачем им это надо? Короче, лейтенант говорит мне: «Балда! Каждая собака знает, что мафиози говорят по-итальянски. Поэтому они и слушают оперу. Это единственный вид музыки, который им понятен!»

Он захохотал, а потом хлопнул ее по бедру и сказал:

– А вы, японки, трахаться горазды! Это я в качестве комплимента.

Мичи провела рукой по его ляжке.

– Расскажи мне о каком-нибудь боссе мафии. Например, о Поле Молизе младшем, а?

Ох уж эти бабы! Всегда их тянет на солененькое. Вот поэтому их и гасят пачками. Там, где баба, там жди изнасилования или убийства, машин с мигалками, полицейских. Это аксиома. Постоянно лезут в бутылку. Почему их убивают? Потому что выводят! Нет, чтобы лежать тихо и мирно. Как говорят: расслабься и получи максимум удовольствия. Нет, начинают орать, визжать...

Дориан захихикал, вспомнив об одном случае: одна баба как-то сказала ему, что ему придется выпустить ей в задницу четыре пули и только потом он сможет ее трахнуть.

– Поли? – переспросил он. – Да, Поли... Поли Носатый, как его называют коллеги. Ему это, понятно, не особенно нравится. Но что поделаешь, если у тебя такой шнобель немереный? Ну, в смысле нос длинный. Когда его называют Ястребом, то это еще терпит, а Носатым можно только в спину. За глаза.

– Ну? – нетерпеливо подбодрила его Мичи.

– Поли – умный парень. Суди сама: он заполучил в свои лапы половину всех блошиных рынков в Нью-Йорке и организовал на них бешеный сбыт краденого. Кому такое еще по силам? Поли есть Поли. Ему палец в рот не клади. Сейчас особенно возросла популярность блошиных рынков. Люди идут туда толпами. Делают покупки и даже не подозревают, что купили! Ворованные ценные бумаги. Поддельные и недействительные профсоюзные пенсионные карточки. Банковские заемы, по которым выплаты прекращены еще в прошлом веке. Обесцененные облигации. Склады из-под токсичных отходов. Для цветочных оранжерей, представь! Плюс обычное дерьмо: порнография, наркотики, угнанные машины. Кстати, эта сигарета тоже оттуда.

Мичи сказала:

– У меня для тебя есть еще одна.

Она ловко свернула самокрутку с опиумом, лизнула край бумаги, приклеила и подала Дориану. И так это у нее быстрой сноровисто получилось, что у детектива даже рот открылся.

Она сексуально подмигнула ему.

Он вспомнил секс с ней и улыбнулся.

Она дала ему прикурить.

– Ты говорил, что Поль Молиз занимается законным бизнесом.

– Я сказал, что он думает, что занимается законным бизнесом. – Дориан сделал глубокую затяжку, закрыл глаза от дыма, замер на несколько секунд, затем выдохнул в потолок и продолжил: – Он делает вид, – правда, очень усердно, – что является законным бизнесменом. Офис на Парк Авеню. Секретарь-англичанка. Компьютер. Телекс. Все, как у людей. Он даже на работу ходит ежедневно и сидит там, как прикованный, с девяти до пяти. По нему можно часы сверять. Не поверишь, он жене своей не изменяет! Нет, ты только представь себе такое! Уходит с работы, и тут же домой, в Вестчестер, как какой-нибудь там последний клерк.

– Неужели он не держит в своем офисе вооруженную охрану?

Дориан фыркнул.

– О, Господи, с чего ты это взяла? Фильмов надо меньше смотреть. Поли, хоть и мерзавец, но бизнесмен. И дела имеет с бизнесменами. С законными бизнесменами, заметь! Он просто не имеет права окружать себя головорезами с пистолетами и автоматами. Это отпугивает людей. Привлекает ненужное внимание. Функции телохранителя у него выполняет шофер, но и он, нельзя сказать, чтобы крутился вокруг своего босса постоянно. Вот у него, у этого шофера, возможно, и торчит из штанов.

– Что торчит?

– Пушка.

Он шутливо прицелился в нее указательным пальцем, быстро согнул большой и довольно неудачно имитировал звук выстрела.

– Ox! – охнула Мичи, хватаясь за сердце.

– Как у тебя работает охранная система?

Она торжественно поклонилась ему и улыбнулась.

– Domo arigato gozai mashite. Спасибо. Несколько недель назад Дориану позвонили прямо в участок и спросили, не согласится ли он проверить охранную систему на Медисон Авеню в здании «Пантеон Даймондс». Он был порекомендован японской фирме одним бизнесменом, с которым встречался в «Грейси Мэншн» и на которого произвел хорошее впечатление.

Дориан, как и многие полицейские, порой задумывался о своем будущем. Как и многие смышленые коллеги, он заводил как можно больше знакомств в среде предпринимателей, контактировал как можно чаще с бизнесменами и просто важными людьми, ибо знал, что наступит день, когда его уволят на пенсию из полиции и когда он станет озабоченно чесать в затылке.

Он незамедлительно согласился на поступившее предложение, галопом помчался в «Пантеон Даймондс», где все тщательно осмотрел и дал некоторые советы. Поставить стальные двери при входе вместо стеклянных. Заменить сейфы на новые, где можно часто менять комбинации запоров. Врезать «мертвые» замки на все двери. Наконец, договориться с «Менеджмент Системс Консалтантс» об охране на случай попыток взлома.

Там он и познакомился с Мичи, которую знал как Мишель Асаму. Он сразу же подметил, что это хорошенькая девочка. Высший сорт! Она напомнила ему о Сайгоне, о тех редких радостях, которые случались даже там. Таких женщин, как она, ему раньше доводилось видеть исключительно во французских ресторанах. Они входили туда под ручку с каким-нибудь вьетнамским генералом или французским бизнесменом. Девочка не только красивая, но и дорогая. Слишком дорогая для американского солдата, хотя во Вьетнаме Дориан умудрялся всегда быть при деньгах.

После его работы Мичи позвонила ему в участок, чтобы выразить свою благодарность. Дориану нечего было терять. Он пригласил ее на выпивку. Она согласилась.

Дориан глубоко затянулся опиумом. Им овладело сонное состояние. Он вот-вот должен был отключиться.

– Я встречался с японцами в Сайгоне. Слушай, вы какие-то странные все. Домой к себе никогда не пригласите. Мы никогда не видели семью того японца... Ну, того японца, с которым у нас были кое-какие дела. – Он сделал паузу. – Ни разу не видели... вплоть до самого конца.

Мичи вся подалась вперед.

– Конца?..

Он устало смотрел в потолок. Заговорил неохотно. Чувствовалось, что ему не очень-то хотелось это вспоминать.

– Вплоть до падения Сайгона. До того момента, когда он перешел в руки к коммунистам.

«Вот тогда-то вы и предали его», – подумала Мичи.

Он дотронулся до нее рукой. Она брезгливо вздрогнула.

Слава богу, что Дориан уже находился в таком состоянии, что не заметил этой ее реакции.

– Никогда не пускал к себе в дом... – задумчиво-пьяно пробормотал Дориан. – Как и ты, кстати.

– Мы люди более закрытые, чем вы, – ответила она. – Мы живем внутри себя. Объяснение всему можешь найти внутри себя. Мы руководствуемся этим утверждением.

– Это как вам угодно... – отозвался он, допив из своего стакана.

Мичи тут же налила ему новый. Дориан сказал:

– Внутри себя, говоришь? Мне это нравится. Особенно тогда, когда внутрь к себе ты пускаешь и меня!

Веки его глаз отяжелели. Слова уже давались ему с трудом. Он разлил выпивку на себя и постель.

Ей не составило бы труда убить его сейчас. Голыми руками. Она была достаточно тренирована для этого. Но она знала, что не сделает этого. Он ей еще нужен. Вернее, ей нужна информация, которую он может дать об остальных трех американцах. Дориан Реймонд был слабаком. Самым слабым из всей этой банды. Ей нетрудно было использовать его в своих целях.

– Ты уже почти спишь, – сказала она.

Он хохотнул.

– Вот именно: почти! Мой отец меня так и прозвал: «Почти Человек». Почти стал адвокатом. Ушел из колледжа со второго курса. Надоела птичка. Тренировался в бейсболе. Почти получилось. Меня почти включили в состав одного из их клубов-питомников, откуда потом забирают в основной состав. Подавал надежды. Но так и не смог толком бить кручеными и прерывать мячи. Не научился. Вернее, почти научился. Почти. Не хватило терпения на колледж, не хватило терпения на школу адвокатов, не хватило терпения толкаться в низшей лиге в течение пяти лет. Годик протянул, и на сторону. Мой отец так и говорил: «Ты слишком всегда спешишь. Молодой козел. Почти Человек. Все время куда-то несешься, на месте не стоишь и пяти минут».

Он вздохнул.

– Почти смог стать хорошим семьянином. Почти. Моя старушка – хорошая баба. Леди, одним словом. Не знаю, чего мне не хватило, но чего-то не хватило – это точно. Я очень жалею об этом. Конечно, она заслуживает лучшей доли. Ты даже не представляешь, какая это милая и нежная птичка. Но теперь, мне кажется, у нее кто-то появился. Я не уверен, но чувствую это. Другой парень. Я чувствую его!

С этими словами он заснул.

Мичи вытащила из его пальцев окурок и яростно ткнула его огоньком в пепельницу. Ничего! Он умрет, когда придет его очередь.

Она оделась и подумала о том, какое глубокое удовлетворение испытает, когда убьет его.

* * *

Рассвет.

Будильник Деккера, очевидно, барахлил сегодня утром, но он все равно проснулся и открыл глаза. Сначала один, потом другой. Давно он не спал так хорошо. Какое расслабление, какая легкость...

Он понял во вторую секунду после своего пробуждения, что не дома. В третью он понял, где находится. Все вспомнил. С опаской глянул от себя в сторону и облегченно вздохнул.

Значит, это не сон! Значит, это был не сон!

Мичи лежала рядом с ним на импровизированной постели, разложенной прямо на полу по-японски. Она была такой нежной и беззащитной во сне. Он перевернулся к ней, наклонился, вдохнул в себя ее аромат, закрыл глаза от удовольствия.

Прошла минута. Она во сне зашевелилась и коснулась его рукой. Она нашарила пальцами его ладонь и ухватилась за большой палец. Прямо как ребенок. Он улыбнулся, глядя на ее маленький кулачок.

Поцеловал ее нежно в волосы и снова откинулся на свою половину постели.

Когда она наконец проснулась и открыла глаза, они по молчаливому согласию поцеловались, обнялись и стали заниматься любовью.

Она не ушла, как и обещала. Она сдержала свое обещание, и он знал, что должен чем-то ответить на это.

Чем?

Своей любовью, конечно.

* * *

Теряя терпение и темнея лицом, Тревор Спарроухоук подошел к окну и с яростью распахнул его. Свежий, вечерний воздух влетел в тесную, сырую комнату. Седовласый англичанин глубоко вдохнул в себя эту свежесть. Он уже готов был плюнуть на все и уйти с этой наспех собранной встречи. Пусть этот чертов Поль Молиз сам улаживает свои проблемы! И тогда посмотрим, кто из них двоих лучше разбирается в вопросах обеспечения безопасности и охраны: профессиональный спецназовец или макаронник.

Они находились на Лонг-Айленде. Посетили открытие нового зала. Это было грандиозное, футуристическое сооружение круглой формы, отделанное белым мрамором. В солнечные дни здание так и светилось бликами, исходящими от цветного стекла и стальных конструкций. Это была самая последняя законная предпринимательская акция семейки Молизов, обложенной со всех сторон черт знает каким количеством всяких подставных лиц и дутых, фиктивных корпораций.

Через открытое окно до Спарроухоука долетел шум двенадцатитысячной толпы, запрудившей зал. Лишь почетные гости были пропущены бесплатно, а все остальные вынуждены были выложить совершенно дикие суммы, чтобы приобрести входной билет и вволю повеселиться, «оторваться» на концерте суперпопзвезды, выступавшей сегодня в зале. Это был худющий – туберкулезом, что ли, болеет? – английский парень, использовавший для создания своего неповторимого имиджа зеленые тени для глаз и такую же губную помаду, скатанные вниз чулки и обтягивающие Ляжки штаны.

Вернувшись на свой стул, Спарроухоук закурил турецкую сигарету, скрестил ноги и стал смотреть на четырех мужчин, которые собрались в кучку вокруг одного из столов офиса.

Центральной фигурой в этой кампании был, безусловно, Поль Молиз. Он выделялся высоким ростом, смуглостью кожи и своим знаменитым носом. В своем безупречном костюме-тройке он, скорее, походил на высокооплачиваемого хирурга, чем на безжалостного убийцу-головореза, каким на самом деле является. Рядом с ним стоял человек, который открыто радовался мрачному расположению духа Спарроухоука. Волосатый и ухмыляющийся Константин Пангалос. Какая отвратная рожа, когда он так улыбается!.. Здесь же был Ллойд Шейпер, бородатый и пузатый гений-финансист. Наконец, Ливингстон Кворрелс. Белокурый и голубоглазый. Еврей, выдававший себя постоянно за Белого Англо-Саксонского Протестанта из Коннектикута. Кворрелс был юристом. Возглавлял одну из дутых корпораций клана Молизов. Официально – не более того – являлся одним из трех совладельцев открывшегося сегодня вечером зала.

Открытие этого сооружения было большим событием для Лонг-Айленда, поэтому это мероприятие привлекло внимание вице-губернатора Нью-Йорка, сенатора Терри Дента, местных муниципальных начальников, а также сошек поменьше, но тоже имевших свою долю влияния в политических и общественных кругах. В списке приглашенных знаменитостей было немало спортсменов из нью-йоркских профессиональных команд, а также бродвейские теле– и кинозвезды. Пресса представлена была весьма широко.

Исходя из всего этого, Спарроухоук настаивал на том, чтобы охрана и безопасность были обеспечены на самом высоком уровне. Для него это было делом чести и самоуважения. Именно на этой почве к возник конфликт с Полем Молизом, а точнее, с его адским характером.

Поводом для раздора стали так называемые «сливки», попросту говоря, официально не учтенные деньги от входных билетов и различных концессий, сокрытые и поэтому избежавшие налогового обложения.

Не кому иному, как Константину Пангалосу пришла на ум злополучная идея оценить официальную пропускную способность нового сооружения в двенадцать тысяч триста тридцать два места, что было более чем на пятьсот мест меньше реальной вместимости зала. Предполагалось, что доход от неучтенных сотен мест пойдет непосредственно семейке Молизов, а поскольку они еще контролировали концессии на еду и спиртное для буфетов, значки, буклеты, программки, они загребали в свой карман неучтенные средства и от этого.

Только за сегодняшний первый вечер «сливок» было собрано порядка семидесяти тысяч долларов. Молиз хотел, чтобы деньги были срочно доставлены в Манхэттен и положены в сейф в офисе «Менеджмент Системс Консалтантс». Через несколько часов их должны были оттуда забрать и переправить в Атлантик-Сити, а конкретно, в «Золотой Горизонт». И все. Никаких возражений он не хотел и слушать.

«Интеллигентные люди все время совершают одну и ту же ошибку, – думал Спарроухоук в связи с этим. – Мы все отказываемся верить в то, что глупость мира именно такова, какова она есть на самом деле».

Сегодня Молиз появился здесь в сопровождении только своего шофера-телохранителя. У других был выходной. Главным своим головорезам, – которые были хорошо известны полиции, – он строго-настрого приказал в этот вечер держаться подальше от нового зала. Слишком много фараонов, слишком много прессы. Сам Молиз вошел в офис нового сооружения незамеченным и собирался оставаться там до самой ночи, когда можно будет так же безопасно покинуть зал.

Итак, поскольку своих ребят под рукой у него не случилось, Молиз распорядился, чтобы со «сливками» управились люди Спарроухоука. Англичанин заартачился. Вспыхнул конфликт.

– Хватит валять дурака, Тревор, – говорил Молиз. – Я сказал: «Тащи сюда четверых своих ребят». И я сказал это совершенно серьезно. Я хочу, чтобы деньги были вывезены отсюда как можно быстрее, пока на них не наткнулся чей-нибудь любопытный нос! Я говорю о людях из налоговых инспекций! Федеральных, штата, местных – вон их сколько тут бродит!

– А я повторяю тебе еще раз: у меня нет четырех свободных людей! Мне нужен каждый сотрудник сегодня. Каждый! У всех ребят есть своя работа, на которую они не могут наплевать. Мы контролируем обстановку в зале, уж не говорю о том пьяном сброде, который пытается пройти без билетов. Подойди к окну, глянь, сколько там собралось этих кретинов! Мы еле успеваем охватывать вниманием все опасные места. У меня у самого не хватает ребят. Если я тебе отдам четверых, кто будет брать за шиворот спекулянтов, отсеивать фальшивые билеты, успокаивать тех психов на трибунах и, самое главное, кто будет обеспечивать охрану за кулисами? Этот придурок, который сейчас дергается на сцене, все уши мне прожужжал о судьбе Джона Леннона. У меня не было выбора – пришлось окружить его десятком охранников. Десятком! А ты говоришь: давай четверых!

– Пошел он к такой-то матери!

– Была бы моя воля, я уже давно спустил бы его в сливном бачке, но я могу тебе показать его контракт, где черным по белому четко записано, что ему будет предоставлена надежная и эффективная охрана.

Молиз в сердцах ударил кулаком по столу.

– Тревор, не забывай, ты уже давно не в армии. Здесь приказы отдаешь не ты. Ты их только выполняешь.

Прищур глаз англичанина стал еще уже. Он обратил на Молиза пронзительный и очень тяжелый взгляд. В нем были и злость, и раздражение, и отчаяние. Однако голоса он не повышал. Говорил все так же тихо, веско и даже монотонно:

– На парковочной стоянке уже произошло несколько инцидентов. Там режут покрышки у машин, торгуют «колесами», дерутся. Я уже сказал, что до настоящего момента мы хоть и с трудом, но все же контролировали ситуацию. И если ты не станешь мешать мне своими идеями, мы будем контролировать ситуаций вплоть до конца. Даже когда закончится концерт, нам потребуются все мои люди и местная полиция. Почетных гостей надо будет проводить до места банкета. Это две с половиной мили отсюда. Мы ведь очень заинтересованы в том, чтобы они добрались туда без приключений? Мы же не хотим, чтобы кого-нибудь из них зарезали на парковочной стоянке или нассали за воротник, когда он нагнется, чтобы отпереть свою машину, так? Мы же не хотим, чтобы группа пьяниц ворвалась на сцену и попортила лицо нашему доброму гостю? Мы же не хотим, чтобы фэны при выходе стали толкаться и давить друг дружку до смерти, так? Сегодня уже возникали чрезвычайные ситуации и, я уверен, еще возникнут. Пока что моих ребят не в чем упрекнуть. Они держатся на высоте и оправдывают возложенное на них доверие. Но у меня нет лишнего человека. Ни одного! Если ты отберешь у меня кого-нибудь, то на волоске от провала может оказаться все это шоу, вся эта премьера зала! Зачем же так рисковать. Ты отберешь у меня людей, и мне нечем будет заткнуть дыры в охране. Возникнет какая-нибудь непредвиденная ситуация, а я не смогу затушить ее. Тогда этот зал, к открытию которого столько готовились, моментально накроется медным тазом!

Пангалос стал ковыряться мизинцем правой руки в своем грязном ухе.

– Немедленно – это не такое уж сложное слово. Понять не так трудно, надеюсь. Поли говорит тебе:

«Немедленно!» Неужели кому-то это непонятно?

Спарроухоук смерил грека ледяным взглядом.

– Будь добр, скажи мне, как вытирает свою задницу Поли? С севера на юг или с востока на запад? Если кому-то, кроме Поли, это и известно, то только тебе, пожалуй.

Кто-то из присутствующих в комнате прыснул, кто-то усердно закашлялся.

Грек-адвокат замер в неподвижности, так и не вынув из уха палец. Его ноздри гневно затрепетали. Затем он вымученно усмехнулся и покачал головой.

"Ничего, Птица![3] Подожди! Уже скоро! Пангалосу ничего не надо делать. Только чуть-чуть потерпеть и подождать. Это мы можем. А память у нас хорошая!.."

«Ослиные задницы! – в свою очередь подумал Спарроухоук, окидывая пронзительным взглядом помещение. – Все до единого ослиные задницы!»

Он поднялся со своего стула.

– Поль, прошу меня понять. Один неприятный инцидент, который я не смогу предотвратить или загасить в зародыше, и сгорят месяцы труда. Журналисты, которые пока еще, к сожалению, не находятся у нас на содержании, не пропустят «жареного», будь уверен. Если пронесется слух о том, что мы не в состоянии организовать нормальную охрану и безопасность... Больше в этом зале не будет подписано ни одного занюханного контракта, можешь в этом не сомневаться. А все потенциальные клиенты исчезнут быстрее, чем крайняя плоть у новорожденного жиденка!

Ливингстон Кворрелс ржал громче всех после этой шутки.

Поль Молиз слушал, откинувшись на спинку своего кресла.

– Первый вечер, Поль. Первый вечер покажет многое. Либо то, что этот зал будет жить и процветать. Либо то, что он завтра же загнется. Мне нужен каждый человек, который есть в моем распоряжении. Каждый. Я не могу отдать тебе профессионалов, которые заняты сейчас своей основной работой. Ну, разве что Робби. Если тебе так уж приспичило везти эти деньги сейчас, бери Робби. Если что, то он ото всех отобьется в одиночку. У него есть право ношения оружия, но деньги он сохранит и без пушки, ты его знаешь.

Молиз с шумом вздохнул. Он начал сдаваться.

– Основная проблема сейчас в «Золотом Горизонте», Тревор, это текучесть наличности. В настоящее время мне нужен каждый десятицентовик, на который мне удастся наложить лапу. Этот япошка Канаи очень помог бы, но я не могу с ним связаться. Он все еще хоронит задницу своего сына.

– Зятя.

– Один хрен! И даже если я спихну ему долю в десять процентов, мне все равно нужны будут большие деньги. Подсчитано, что ремонт мне обойдется вдвое дороже против той суммы, которая планировалась вначале. Вдвое дороже! Слушай, твой Робби мне по душе, но... всего один человек? А ведь бабки-то немалые. Это меня очень беспокоит. Двое, ладно, но один... Нет, это мне не нравится.

Спарроухоук понял, что одержал победу. Наконец!

– Хорошо, будет тебе и второй, если ты так настаиваешь. У меня как раз есть здесь сейчас один бездельник. Дориан Реймонд. Пришел сюда сегодня с клевой японской девчонкой. Ее зовут Мишель Асама. Одна из наших клиентов.

Присутствующие знали, о ком идет речь. И одобрительно загудели.

Глядя на эту реакцию, Спарроухоук нахмурился. Неужели ему одному бросается в глаза странность этой пары, странность самой возможности ее образования в природе. Дориан Реймонд и Мишель Асама? Это было бы смешно, если бы не было так странно и оттого подозрительно. Это была интеллигентная, образованная девушка. С высокой культурой. С очевидным даром предпринимателя. Увидеть такую девушку в обществе забулдыги Дориана Реймонда было очень и очень удивительно.

Спарроухоуку уже довелось несколько раз встречаться с Мишель Асамой. Их знакомство состоялось в ее офисе на Медисон Авеню, куда он пришел, чтобы лично проверить установленную его фирмой систему внутренней безопасности, новые сейфы и двери, а также чтобы представить ей своих ребят, которые отныне должны были служить охранниками и телохранителями в «Пантеон Даймондс». Потом англичанин еще пару-тройку раз встречал ее, когда она шла под руку с Дорианом Реймондом. Увидев это в первый раз, Спарроухоук не смог сдержать изумленного выражения лица.

Мишель Асама держалась в общении со Спарроухоуком официально, подчеркнуто вежливо, называла его всегда «мистером» и говорила так мало, как только было возможно. Логично было бы предположить, что такова уж была культура японцев, но все же Спарроухоуку казалось, что Мишель с ним излишне холодна и суха.

Он не мог понять, то ли она питала к нему действительную враждебность, то ли это все было его разыгравшееся воображение.

Впрочем, он не особенно-то пока беспокоился. Как деловой партнер и клиент, она была просто подарком. Все свои счета оплачивала в срок, а порой и заранее. Вести с ней дела было одним удовольствием. А то, что она была слишком уж официальной... Пусть хоть превратится в кусок льда с Антарктиды, Спарроухоуку было наплевать. Спарроухоук был очень привязан к своей жене Юнити. Со времени их свадьбы прошло уже больше двадцати лет, но он до сих пор предпочитал ее всем другим женщинам.

Молиз наконец согласился с кандидатурами Дориана и Робби и стал договариваться с англичанином о сути поручения и деталях. Спарроухоук слушал вполуха. Мысли его до сих пор занимала все та же Мишель Асама. Как только в этой комнате было упомянуто ее имя, в его памяти тут же всплыл один не совсем приятный эпизод, который произошел сегодня с ним и с ней.

Перед началом концерта в холле был дан небольшой фуршет, на котором можно было поболтать с известными политиками, телезнаменитостями, большими спортсменами и покривляться перед фотографами и операторами. Когда Мишель Асама появилась там в сопровождении улыбающегося до ушей Дориана, Спарроухоук это сразу заметил. Дориан потянул было ее в кадр телекамеры, но она решительно этому воспротивилась. Уклонилась она и от того, чтобы сняться вместе с каким-то известным деятелем. Мисс Асама была в этом непреклонна. «Что это, – подумал Спарроухоук. – Косит под Жаклин Онассис? Или так же, как и американские индейцы, полагает, что камера украдет ее душу?..»

Ему удалось оттащить ее от Дориана и затеять небольшой любезный разговор. Первым делом он отпустил комплимент по поводу ее шикарного черно-белого платья «Хальстон» и золотой брошки с черным бриллиантом на груди. Мисс Асама, как обычно, не выражала особого восторга в связи с тем, что находится в обществе англичанина.

Слово за слово, и наконец они заговорили на тему самообразования, коснулись некоторых вопросов французской литературы. Спарроухоук с воодушевлением сообщил о том, что обязательно приобретет переизданные сочинения Боделера, если она посоветует ему, где их найти.

Держа бокал с шампанским почти у самого своего красивого рта и глядя в сторону, Мишель Асама равнодушно проговорила:

– Сочинения Боделера никогда не издавались, майор. Был опубликован только один сборник его стихов «Цветы Зла». Если вас действительно интересуют сочинения французских поэтов того периода, – их называли символистами, – то я могла бы посоветовать вам почитать Верлена, Рембо и Малларме.

С этими словами она отвернулась в другую сторону, не глядя на его лицо, на котором проступили красные пятна не столько злости, сколько раздражения на самого себя. Он неплохо знал литературу, не хуже других, но она была права. Боделер слишком рано «сыграл в ящик» и жил на свете столь недолго, что просто не успел создать сочинения. Спарроухоук чувствовал себя, как последний школьник, которому только что был отвешен хлесткий пинок верзилой из старшего класса. Ему не понравилось то, как она с ним обошлась.

Сидя в офисе нового сооружения и рассеянно слушая Молиза, Пангалоса и остальных, он вдруг вспомнил!

«Майор». Мишель Асама впервые назвала его майором. Прежде она никогда к нему так не обращалась. Допустим, она подцепила это словечко от Дориана... Маловероятно. Среди американцев были слишком развиты традиции неформальности, которая лично Спарроухоуку, англичанину, казалась тошнотворной и действовала на нервы. Согласно этой традиции, а также пользуясь сомнительным правом «собрата по оружию», – ведь они вместе были во Вьетнаме, – Дориан предпочитал называть Спарроухоука либо по имени, либо Птицей. Порой он обращался к Спарроухоуку как-то иначе, но майором никогда его не звал. Даже если предположить, что он употреблял это слово перед мисс Асамой, то это наверняка было сделано однажды и мимоходом и никогда не повторялось.

Интересно, почему она к нему так обратилась? Почему она употребила это звание по отношению к нему?

Даже Молиз никогда не называл его майором. Сам Спарроухоук уже не пользовался этим словом в своем лексиконе. Только Робби обращался к нему так в знак своего уважения. Но Асама не была знакома с Робби и не могла слышать этого слова от него.

Молиз сказал:

– Ладно, по рукам насчет Дориана и Робби, пока я не передумал. Насколько я помню, у Дориана есть с собой машина. Как ты думаешь, сколько ему дать?

Спарроухоук очнулся от своих раздумий.

– Прости, не понял. Что ты спросил?

– Дориану. Сколько?

– Тысячу. Я думаю, ему за глаза хватит. От него требуется только проехать до Манхэттена. Между прочим, ему совсем не обязательно знать, какую сумму он везет. С ним сегодня эта японка...

Молиз кивнул.

– Нормально. Она может крутиться возле него. Молодой человек с красивой женщиной – это нормально. Болезненного внимания к себе не привлечет. К тому же Дориан фараон. Выйдут из зала вместе, а там он может сказать, что его вызывает начальство. Кстати, скажи-ка ты мне вот что... Как это такому сморчку, как Дориан, удалось снять девочку такого хорошего качества?

Пангалос сказал:

– Ее страна проиграла войну. Таким образом она платит репарации.

– Да у нее просто глаукома, – хихикнул Кворрелс. – Как-нибудь при случае загляните ей прямо в глаза. У нее глаукома, точно говорю. Она смотрит на Дориана Реймонда, а видит перед собой по меньшей мере Клинта Иствуда.

Молиз сказал:

– Господи, просто представить себе не могу, что такое дерьмо, как Дориан, имеет возможность лазить к ней в трусы!

* * *

Неужели она допустила промах? Внутренний голос говорил ей, что то, что случилось, было неизбежно. Он предупреждал, чтобы она ушла из зала как можно скорее, пока ей не стали задавать неудобные вопросы.

А пока она ждала в узком коридоре перед закрытой дверью в офис зала, у которой стоял охранник в форме. За дверью находился Дориан, вызванный туда Спарроухоуком и Полем Молизом.

Неужели они обсуждают там ее? Неужели она каким-то образом выдала себя? В чем ошибка? Где она допустила оплошность?..

Может, до них каким-нибудь образом дошел слух о том, что несколько минут назад случилось в женской уборной?

Она заставила себя отключиться от шума, который доносился сюда из зала, и успокоиться. В ней не должно быть места страху. Страх расслабляет и размягчает мозги. Лишает сил.

Дверь офиса распахнулась, и она увидела сразу всех четверых: Молиза, Спарроухоука, Эмброуза и Дориана. Она отвернулась в сторону прежде, чем ненависть успела отразиться на ее лице.

Затем к ней подошел Дориан и положил свою руку ей на плечи.

– Вот и все, детка. Пора паковать чемоданы – каникулы закончились. Дела.

В руках у Реймонда был массивный кейс.

– Что? – спросила она.

– Я же фараон, – ответил улыбающийся Дориан. – Появилась работа. Необходимо прямо сейчас вернуться в Манхэттен.

Он лгал про работу, но ей было все равно. Главное, что дело касалось не ее персоны. Это главное. Она молча воздала хвалу богам и поблагодарила за помощь духов предков.

Дориан переместил свою руку ей под локоть и направился вместе с ней к выходу из здания. Пускай.

«Когда я в следующий раз приду в Усыпальницу предков, – подумала она с удовольствием, – все четверо будут уже мертвы».

* * *

Допросы были искусством, в котором Спарроухоук превосходил многих. На протяжении всей своей длинной военной карьеры ему приходилось десятки раз проводить допросы, и допрашивал он людей в Африке, Азии, Ирландии, Европе и на Ближнем Востоке. Некоторых приходилось убивать, других просто ломать, но во всех случаях он гарантировал, что допрошенные им люди на всю жизнь запомнят встречу с ним.

Но сегодня вечером в офисе зала ему пришлось проводить допрос совсем иначе. С таким видом допроса он сталкивался впервые в жизни. Ему предстояло побеседовать с тремя девчонками об инциденте, который произошел полчаса назад в женской уборной. Возможно, этот случай был всего лишь составной частью общей истории, возникшей на почве выступления попзвезды. Но могло тут крыться и нечто большее...

Спарроухоук и два охранника в форме находились в небольшой, почти без мебели, комнатенке вместе с тремя девушками, которые уже, похоже, стали жалеть о том, что вылезли вперед со своим рассказом. Быстро смекнув это, Спарроухоук решил не давить на них, дать им возможность выговориться добровольно и обстоятельно.

Он понимал, что самое важное тут – осторожность и мягкость обращения. Перед ним сидели три настороженные курочки, которых необходимо было заманить и поймать.

– Во-первых, леди, прошу принять от меня горячую благодарность за то, что вы добровольно решили помочь нам в нашем расследовании. Наша система безопасности дала осечку, охрана сплоховала, тем больше заслуга простых людей, вроде вас. Единственное, на что хотелось бы обратить ваше внимание с самого начала... Полиция тут ни при чем. Это не ее дело, а сугубо наше. И вообще, у меня будет к вам небольшая просьба: не рассказывайте об этом случае у себя в семьях. Без особой необходимости. Хорошо?

Девушки согласно кивнули.

Спарроухоук хлопнул несильно в ладоши.

– Вот и отлично. Итак, начнем. Да, кстати! – как бы спохватился он, подняв вверх указательный палец. – Если вы были в женской уборной лишь для того, чтобы заняться там не совсем приличными делами... – Он хитро подмигнул. – Я имею в виду выпивку и «колеса»... Это легко забыть.

Нервные хихиканья.

– Вас никто не станет обыскивать, никто не будет вытряхивать ваши сумочки и выяснять, что там лежит. Мы привели вас в эту комнату ради одной-единственной цели. Расскажите нам еще раз то, что вы рассказывали нашим охранникам. Я хочу, чтобы вы расслабились и описали все так, как было на самом деле, ничего не прибавляя от себя, но и не упуская деталей.

Незаметно для девушек он опустил руку в выдвинутый ящик стола, за которым сидел, и включил спрятанный там магнитофон. Широко улыбнувшись, он откинулся на спинку стула и выразительно посмотрел на допрашиваемых.

– Ну-с. Кто из вас считается самой хорошенькой? Давайте начнем с нее.

Румянец.

Улыбочки.

Хихиканье.

И две из трех девчонок затараторили одновременно.

* * *

Мичи пошла в женскую уборную для того, чтобы отдохнуть от серого Дориана, чтобы отдохнуть от того ада, который разыгрался, в зале, и чтобы свободно вдохнуть, очистившись от плотного и гнусного запаха марихуаны, которым была наполнена до отказа атмосфера зала. Вместо этого она попала в место еще более худшее. Марихуаной здесь тянуло нисколько не меньше, а то и больше. Этот запах напомнил ей о Дориане и о том, как они с ним занимались любовью. Стало тошно.

У раковин кучковались три юные американки, которые курили какую-то бурду и поочередно прикладывались к горлышку пинтовой бутылки водки. Самой старшей из них на вид было не больше восемнадцати. То, чем они занимались здесь, показалось Мичи дико отвратительным и мерзким. А они, похоже, ни от кого особенно не прятались. Мичи просто не могла понять, как они могут так открыто и нахально пить водку и курить гнусную травку?

Почему американские женщины деградируют и развращаются столь стремительно и на глазах у всех окружающих, никого не стесняясь?! Японка себе такого никогда бы не позволила. Впрочем, в японском обществе и условий-то, в которых начинаются разврат и деградация, нет.

Она ополоснула руки, посушила их и уже собралась было уходить, как вдруг дверь в уборную распахнулась и внутрь вошли двое молодых, крепких парня. Наверно, какие-нибудь футболисты... Они были, определенно, пьяны и накачаны дурманом. В руках у одного была ополовиненная бутылка. Потрясенная Мичи с ужасом заметила, что ширинка у него была расстегнута и из штанов свешивался вялый, розовый член.

На лице Мичи выступила краска стыда и отвращения. Она отвернулась.

– Эй, вы! – крикнула непрошеным гостям одна из девчонок. – Это женская комната! А ну проваливайте отсюда, пока я не позвала охранника!

Парень, на котором была хоккейная фуфайка с символами известной профессиональной команды, плюнул в сторону говорившей.

– Заткнись, дура! Лучше открой рот, и я засуну тебе туда своего красавца! Слушай, – обратился он к своему приятелю, – да здесь одни свиньи!

– Не все... – противно ухмыляясь, ответил тот, что держал в руках бутылку. На нем была футбольная майка. – Не все...

Мичи решила уйти отсюда от греха. Одна из девчонок оторвалась от раковины и решительно направилась к парням. Однако не успела она моргнуть глазом, как тот, что был в фуфайке, схватил ее за плечи и прижал спиной к холодной стене. Наклонившись к ней так, что его залитые водкой глаза оказались всего в паре дюймов от ее испуганных глаз, он хрипло проговорил:

– Слушай, если я скажу тебе, что у тебя нежное тело, ты дашь мне его попробовать?

Мичи торопливо направилась к двери. Но тот, который был в футбольной майке, он был заметно крупнее своего товарища, преградил ей дорогу.

– Эй, ты только взгляни! Леди с Дальнего Востока! Что же ты дрожишь-то, леди с Дальнего Востока? Хочешь немного «колес» глотнуть? У меня есть Красненькие, Большие, Маленькие. Любые, дорогуша! У меня целый мир радостей в кармане, только попроси! А хочешь, могу и травки дать! Работает безотказно.

– Дайте мне, пожалуйста, пройти.

– Слушай, ты мне не нравишься, леди с Дальнего Востока! Ты попроси получше!

– Я вас очень прошу. Дайте мне пройти, – опустив глаза, тихо проговорила Мичи.

Парень оглянулся на своего кореша.

– Эй, чур, эта моя, понял? Я чувствую, что она трахается, как богиня! Я могу поласкать тебя язычком, красотка, если очень попросишь. У меня никогда не было леди с Дальнего Востока!

Его рука обернулась вокруг ее талии и притянула ее к нему. Они стояли вплотную друг к другу. Их бедра соприкасались.

Парень был силен и от него здорово разило водкой.

– Ты только представь: ты и я, а? Ты проглотишь одну таблетку и полюбишь меня так же горячо, как я тебя, хорошо?

С этими словами он запустил руку в карман и достал оттуда целую пригоршню пилюль.

Мичи глубоко вздохнула, подняла колено и с силой ударила пяткой вниз, попав обидчику прямо по костям ступни.

– Черт!

Парня скрутила дикая боль, и он отвалил в сторону. Мичи повернулась к двери, но поняла, что путь все еще не свободен.

За спиной она услышала голос второго парня:

– Эй, эй, эй! Ты! Мне это совсем не понравилось, ясно? Совсем не понравилось!

С этими словами он устремился к ней. На его губах гуляла поганая ухмылка. Глаза горели пьяным огнем.

На нее надвигалась опасность.

Мичи услышала это. Почувствовала затылком. Оглянувшись через плечо, она увидела, что он тянется к ней обеими руками. Следующее произошло очень быстро. Никто даже толком ничего не увидел. Мичи уклонилась чуть в сторону, нырнула под руки пьяного парня и провела короткий, но мощный удар локтем назад. Попала тому в живот.

Парень замер на месте. Глаза закатились. Лицо тут же покрыла мертвенная бледность. Он прижал обе руки к животу. Мичи молча смотрела на него.

Парень был крепок и не отрубился с одного удара. Шутки кончились. Оторвав одну руку от живота, он махнул ею по воздуху, пытаясь схватить Мичи за воротник платья. Она смотрела в его искаженное болью и злобой лицо, а за рукой следила боковым, инстинктивным зрением. Она молниеносно перехватила ее своими маленькими руками. Правой рукой она нащупала мизинец на его руке, крепко взялась за него и резко повернула в обратную от сгиба сторону.

Раздался громкий хруст. Палец был сломан.

Парень взвыл от страшной боли, прижал искалеченную руку к груди и шатнулся в сторону раковин, вспугнув девчонок, которые с визгом бросились в разные стороны. Парень наткнулся на раковины и сполз по ним на пол. Он стал кататься на спине из стороны в сторону, громко завывая и зажимая руку со сломанным пальцем между ног.

– Ого... – пораженно выдохнула одна из девчонок.

Мичи вновь обернулась к первому парню, который ковылял к ней сзади. Он берег поврежденную ногу и волочил ее сзади. На лице его, тоже побледневшем, выступили темные пятна ненависти. Он уже окончательно протрезвел и оттого казался еще опаснее.

Кихаку. Дух. Нет ничего важнее для одержания победы. Дух проявлялся в кияи, боевом крике.

Кияи Мичи не был просто звуком, вырвавшимся из ее горла. Это был воинский клич, зов сражения, родившийся глубоко внутри нее. Звук, в котором бурлила ее кровь и звенели нервы. 3вук, скреплявший ее крепко с тысячелетним родом самураев. Сверхъестественная его высота парализовывала противников, гипнотизировала их.

Звук заполнил комнату, пронесся вихрем от стены, к стене, от потолка до пола и обрушился на парня, который надвигался на нее.

Тот замер на месте в неподвижности. Лицо его окаменело. Глаза застыли.

Он взглянул на Мичи, и то, что увидел на ее лице, пронизало все его существо смертельным страхом. Он испуганно сморгнул этот ужас и сделал неуверенный шаг назад. Затем еще один. Он нахмурился, закусил нижнюю губу и потер ноющую ногу, в которой родился новый приступ боли, вызванный к жизни приступом ужаса.

Мичи подняла свою сумочку с пола и быстро вышла из комнаты. Когда она проходила мимо него, он побоялся оглянуться. Так и стоял, тупо уставившись перед собой.

* * *

Спарроухоук провел рукой по волосам и сказал:

– Понятно... А вы уверены в том, что все на самом деле было именно так, как вы рассказали? Трое девушек переглянулись между собой, затем одновременно утвердительно кивнули. Самая старшая среди них несмело взглянула на англичанина и проговорила:

– Она отрубила их просто потрясающе! Совсем как Чудо Женщина, понимаете?

Спарроухоук шумно выдохнул.

– Благодарю вас, леди, за помощь. Не согласитесь ли вы быть моими гостьями на Рождественском шоу здесь же? Если хотите, можете привести с собой ваших ребят.

Девчонки обрадованно хихикнули и захлопали в ладоши.

Ожидалось, что на Рождество в зале будет выступать еще одна певческая знаменитость. Почти такого же уровня известности, как сегодняшняя.

«И, наверное, такая же поганая», – с презрением подумал Спарроухоук.

Лично ему все эти поп– и рокзвезды казались законченными и клиническими придурками.

Когда девушек отпустили и они юркнули за дверь, Спарроухоук обернулся к одному из охранников и проговорил:

– Проверь медпункт. Узнай, обращался ли сегодня кто-нибудь из молодых людей за помощью. С травмами. Меня интересуют сломанные пальцы и ушибленные ноги. Если возьмешь этих счастливчиков за шиворот, сообщи мне по рации. Я хотел бы поговорить с ними наедине.

– Что, если они начнут лезть в бутылку? – спросил охранник. – Не станут сотрудничать. Или будут грозиться тем, что подадут в суд?

Спарроухоук весело взглянул на охранника и широко улыбнулся. А это был неулыбчивый человек.

– Дорогой мой мальчик! Все дело в том, что эти траханые джентльмены изъявят самое активнейшее желание сотрудничать со мной. Для начала я сам их хорошенько припугну тюрьмой. На них можно повесить сейчас все, что угодно. Начиная от нападения, изнасилования и заканчивая торговлей наркотиками. Когда они подпишут бумажку о том, что ни к кому не имеют никаких претензий, я начну с ними разговаривать. Я буду задавать вопросы, а они будут живенько на них отвечать, захлебываясь от желания не упустить ни одной подробности. В этом я тебя заверяю.

– А как насчет Чудо Женщины?

– А это уж предоставь мне. Твоя задача – отыскать обоих ковбоев. Давай.

Оставшись в одиночестве, Спарроухоук достал из внутреннего кармана своего пиджака блокнот и золотистой ручкой вписал на свободной страничке имя – Мишель Асама. Чуть ниже он вывел слово – боец. Еще ниже – воин. Последнее слово было точнее. Спарроухоук подчеркнул его.

Он отложил блокнот и подумал о последнем настоящем воине, с которым встречался в своей жизни. Это было в Сайгоне. Воина звали Джордж Чихара.

– Значит, ты назвала меня майором... – пробормотал англичанин задумчиво.

* * *

Напарником Деккера была тридцатитрехлетняя Эллен Спайсленд, светлая негритянка с высокими скулами, рыжими волосами и очень привлекательная, несмотря на плоский нос. Он был у нее сломан в тринадцатилетнем возрасте, когда ее попытался изнасиловать в Гарлеме какой-то подонок, а она не далась. Она была замужем за своим третьим мужем, который был гаитянским художником, только-только начинающим пробиваться в арт-галереи и салоны Нью-Йорка. Он был сильнее и телом и духом первых мужей, к тому же он и Эллен боялись одиночества больше чем чего бы то ни было другого. Так что их брак был, как говорится, «обречен» на успех.

Они работали вместе уже два года. В участке их звали «Чернокожая и Деккер». Одним из первых дел в их совместной работе было расследование извращенного надругательства над восемнадцатимесячной малышкой. Они почти сразу же вышли на след негодяя. Им оказался кубинец. Один из тех, кто прибыл в Америку с так называемой «Флотилией Свободы». Большинство из прибывших были преступниками и головорезами, от которых Кастро рад был избавиться.

Детективы постучались в дверь квартиры кубинца, и голос изнутри пригласил их войти.

Они вошли и... напоролись на пушку.

В лицо им глядело дуло тринадцатизарядного автоматического браунинга. В следующее мгновение грохнул выстрел. Деккер весь напрягся. Он ждал смерти и готовился принять в себя злосчастную пулю.

Но оказалось, что стрелял вовсе не кубинец. У Спайсленд за время работы детективом сформировалась твердая привычка носить оружие на боевом взводе в сумочке и держать там руку, входя в подозрительные бары, квартиры и ночные клубы.

Сегодня эта привычка, наконец, себя оправдала. Выстрелила она. На пол из сумочки тут же посыпались монеты, ключи, губная помада... А пуля тридцать восьмого калибра вошла кубинцу в живот на дюйм выше ременной пряжки. Умирал он тридцать шесть часов в больших мучениях.

Это был первый случай в практике Спайсленд, когда она при задержании вынуждена была застрелить преступника. Для нее это стало небольшим праздником, который она решила отметить тридцатипятидолларовой бутылкой «Дом Периньон».

О шампанском знали только у нее в семье и Деккер. Она сказала ему:

– Двадцать лет я только и мечтала о том, чтобы когда-нибудь вогнать пулю в брюхо мерзавцу, подобному тому, который сломал мне нос в детстве. Двадцать лет.

Она ждала, что он как-то отреагирует на это.

И не дождалась.

Но на следующий день на своем рабочем столе она обнаружила сверток, перевязанный подарочной лентой, и открытку от Деккера. Внутри оказалась очаровательная сумочка от «Генри Бендла». В участке это не прошло незамеченным. Не успела закончиться неделя, как Эллен получила на свой стол еще одиннадцать новых сумочек. Некоторые были подарками с шутливым сюрпризом, другие – действительно сумочки из дорогих, известных магазинов. Каждая сопровождалась открыткой от коллеги-офицера.

Словом, она успешно прошла экзамен на хорошего полицейского. Теперь всякий бы согласился иметь у себя такого напарника.

Спустя полгода пришла уже очередь Деккера помочь ей. Она как-то отвела его в сторонку и сказала:

– Метла строит из себя полицейского. Бляха и все остальное. Я не знаю, как тут быть. Равнодушно смотреть не могу, и ничего поделать с этим тоже не могу.

В каждом участке была своя Метла, то есть уборщик. Обычно это были настоящие фанаты полицейской работы, увлечение которых порой доходило до такой степени, что они сами начинали притворяться полицейскими. Такие «слуги закона» могли натворить все, что угодно.

Деккер спросил недоверчиво:

– А ты уверена в том, что утверждаешь?

– Мне сказал Котлович. С другими он говорить просто боится. Метла напугал его до смерти.

Котлович, владелец находящегося неподалеку магазина одежды, был никому не известен в участке, кроме Эллен. Дело в том, что он являлся также в той или иной степени коллекционером живописи. Эллен была ему обязана. Котлович не только покупал картины, выполненные ее мужем, но и познакомил гаитянца с владельцами некоторых галерей, некоторые из которых проявили к нему интерес.

Что же касается страха перед Метлой, то у Котловича были на то серьезные основания. Метла весил почти три сотни фунтов и порой на него нападала жуткая агрессивность. За глаза его называли Бычачьим Членом.

Эллен сказала:

– Он забирает у Котловича его товары. Все, что угодно. Свежие сорочки, нижнее белье, пиджаки... Тот ничего не может с ним поделать. Он думает, что Метла настоящий полицейский, хотя и сильно в этом сомневается.

– Ерунда какая-то! Зачем Метле шарить по полкам Котловича? Ведь на него ничто магазинное не налезет! Что он преследует этими набегами?

– Господи, да продает, конечно! Он бросает своими действиями тень на весь участок, а я ничего не могу поделать. Если расскажу обо всем капитану, то прослыву стукачом, Манни. Метла мне не по зубам.

Мало того, что я черная и к тому же женщина, – уже хотя бы поэтому мне нелегко работается, – да тут еще стану стукачом!

Он мягко взглянул на нее и осторожно спросил:

– А закрыть на это глаза ты не можешь? Плюнуть и забыть?

Она ответила без тени колебания:

– Нет, Манни. Не могу. Может быть, я что-то не понимаю, но, на мой взгляд, настоящий полицейский не имеет права так поступать. Какой-то барбос будет порочить звание нашей профессии, а мы будем молча смотреть на это? Не знаю... Если бы я, к примеру, работала в этом участке лет десять уже к этому времени, то, наверно, смогла бы глядеть на это сквозь пальцы... Тогда бы мне, может, и впрямь было наплевать на Метлу... Но я не могу! Ведь меня до сих пор некоторые называют за глаза новичком! Проверка для меня не закончилась с тем кубинцем! Помнишь, что было, когда я только пришла сюда? Только ты один согласился взять меня в напарники! Или уже забыл?

– Ерунду говоришь.

– Может быть... Даже допустим, что я уже вжилась в наш участок. Все равно... порой очень трудно.

– Вот как сейчас?

– Вот как сейчас, Манни. С Метлой. Мне не нравится этот парень. Думаю, его место отнюдь не здесь. Когда никого из нас нет поблизости, он прямо становится «героем кварталов»! Постоянно выпячивает свое пузо, а тебе известно, какое оно у него. Я как-то видела, чем он занимается на улицах подальше от нашего участка. Когда поблизости нет полицейских. Он очень тщательно подбирает свои цели. Это не наши подопечные, а их соседи. Дерьмовые ребята, что тут скажешь, но без явного криминала. Он сует им в рожу бляху, и они вынуждены откупаться. И в участке это всем известно. Только не надо говорить, что ты впервые об этом слышишь! У нас принято на такие дела не смотреть излишне внимательно. Всем с ним весело. Его держат у нас как какую-нибудь игрушку. Каждый, проходя, отвешивает ему пинок, а он только довольно хихикает. Но позволяет он такое обращение с собой только нашему брату, полицейским. Со всеми другими он – царь зверей! Черт возьми, ну, вот что мне делать? Котлович хороший человек. Он не для того приехал сюда, чтобы его задирали всякие ослиные задницы, типа Метлы! И потом... он действительно так хорошо относится к Генри и ко мне...

В глазах ее проступили слезы.

Деккёр сказал:

– Ладно, я знаю кое-кого в участке, кто мог бы все устроить.

– Кого?

– Я думаю, тебе необязательно это знать.

– Ты прав. Мне необязательно это знать. Я просто хочу одного: чтобы Метла испарился!

Он испарился ровно через двадцать четыре часа. Деккер, как информатор, сделал звоночек Рону в департамент, а дальше уже было дело техники: в дело вступила особая комиссия по служебным злоупотреблениям министерства внутренних дел.

Позже Эллен радостно восклицала:

– Манни, ты просто чудо! И ты прав. Я хочу знать, кто это сделал. Я не хочу знать, кто приглядывает в участке за всеми нами, божьими детьми. Просто... Когда увидишься с ним, поцелуй его четыре раза. Дважды в одну щеку и дважды в другую. От меня. Мне наплевать, кто он такой. Он мне помог, и ты поцелуешь его за это четыре раза!

Мичи вернулась в его жизнь, и теперь Деккеру оставалось только жалеть о том, что он не может с такой же легкостью избавиться от Ле Клера, как Эллен избавилась от своего врага Метлы. Ле Клер давил на Деккера. Детектив хотел уже под удобным предлогом уйти от Ромейн, перестать с ней общаться. Ле Клер запрещал даже думать об этом. Он прочно уселся на шее Деккера и не хотел оттуда слезать. Потому что прокурор хотел завести дело на сенатора Терри Дента, на Константина Пангалоса. Потому что он хотел «раскрутить» «Менеджмент Системс Консалтантс». Потому что, как и многие другие федеральные прокуроры, он хотел, чтобы его имя мелькало на газетных страницах. Потому что ему нравилось ощущение власти и собственной значимости. Наконец, потому что, как узнал Деккёр, кандидатура Ле Клера была одной из тех, которые рассматривались на занятие высокого поста заместителя обладателя первого кресла в министерстве юстиции США.

Ле Клер, сидя на шее у Деккера, популярно объяснял тому, почему он это делает:

– Необходимость не оставляет человеку выбора. Знаете, что является, как говорят, двумя самыми худшими вещами в жизни человека? Получить, что ты хочешь. И не получить, что ты хочешь. Второго я наелся уже за все эти годы досыта. Теперь хочу попробовать первого. Хотя бы попробовать. Так что, не дай, бог, миссис Реймонд уплывает из вашей жизни, дорогой вы мой!

Всю первую неделю после возвращения с того света Мичи Деккёр не виделся с Ромейн, изобретая каждый раз для отказа более или менее убедительный предлог. Он чувствовал, что еще немного – и он проникнется к ни в чем не повинной женщине такой же неприязнью, какую он питал в отношении Ле Клера.

Все свободное время – от своей работы и от работы Мичи в «Пантеон Даймондс» – он проводил с ней. Времени этого, надо сказать, было очень немного. Мичи пропадала в своем офисе целыми днями. Две трети компании управлялись токийским конгломератом, а Мичи одна контролировала последнюю треть. Как и заведено у большинства японских мужчин-бизнесменов, она работала до седьмого пота и не признавала восьмичасового рабочего дня. К тому же она часто устраивала и вела семинары для тех американских корпораций, которые хотели познакомиться с японской теорией предпринимательства. «Уолл-Стрит Джорнал», «Ньюсуик», "Нью-Йорк Таймс и три женских журнала постоянно охотились за ней, не давая проходу и умоляя дать интервью.

А Ле Клер не давал проходу ему. Деккёр уже не знал, куда от него деться. Когда бы прокурор ни позвонил ему прямо в доджо, – как, например, сегодня вечером, – это был верный сигнал того, что он хочет подчеркнуть: командую парадом я, а ты всего лишь моя лошадь. Такое отношение было у подавляющего большинства американских «законников» к тем полицейским и агентам, которые находились у них в подчинении. Звонок в доджо означал также еще и то, что Ле Клер требует немедленной новой информации.

Ле Клер был черной кляксой в мире, состоящим сплошь из белых юристов, отобранных один к одному из лучших юридических школ Уолл-Стрит. Ле Клер хотел не просто выделиться в этом мире, который отторгал его, но править в нем.

– Просто хотел напомнить вам о завтрашней утренней встрече, – сказал Ле Клер в трубку. – С нетерпением жду того момента, когда вновь вас увижу.

Деккер поморщился. Он виделся с ним два дня назад, а по телефону разговаривал только вчера. Ле Клер окончательно замордовал детектива.

– Слышали что-нибудь от вашей девочки?

– Вы имеете в виду Ромейн?

– Ну, насколько мне известно, у вас пока только одна девочка. Или произошли какие-то изменения, о которых мне следует знать?

– Никаких изменений, о которых вам следует знать.

– На этих выходных вылетаю в Вашингтон. У меня назначена встреча с министром юстиции. Вообще-то, это вечеринка с ужином, который дается в честь бразильских полицейских, но я предпочитаю называть это встречей. Это будет хорошая проверка. Люди министра и он сам будут внимательно наблюдать за мной, смотреть, адекватно ли я веду себя в присутствии высоких гостей. Он уже целый месяц приглашает к себе в Вашингтон ребят, у которых есть шанс попасть к нему в заместители. Вместе с женами. Чтобы посмотреть, как мы умеем вести себя в свете. В эти выходные подошла моя очередь. Было бы очень хорошо, если бы я полетел к нему с важными новостями. Пусть знает, что мы умеем работать и хорошо оправдываем то, что наши задницы сидят в мягких креслах.

– Моя задница никогда не знала мягкого кресла.

– Ладно, это я к слову. Вы уже слышали о Де Мейне и Бенитезе?

– Нет, а что?

Это были два нью-йоркских детектива, приписанные к оперативной группе Ле Клера. Деккер был знаком с Де Мейном. Это был опытный полицейский волк, которому уже скоро выходила пенсия. С Бенитезом он виделся всего раз или два уже в оперативной группе. Это был спокойный, уравновешенный человек. Пахал страшно, рассчитывая когда-нибудь поступить в юридическую школу.

– Они отчислены из состава оперативной группы, – ровным голосом сообщил Ле Клер. – Не отвечали поставленным требованиям.

– Но ведь такое решение может плачевным образом сказаться на их карьере.

– Именно это я им и сказал на прощанье. Более того, я лично позаботился об этом. Пришлось сделать пару-тройку телефонных звонков. Теперь я могу вам гарантировать, что быть уволенным из состава моей группы – незавидная доля. Это сказывается на карьере действительно весьма и весьма плачевно. Так что... Работайте, Деккер, работайте, вот все, что я могу вам порекомендовать. Не отпускайте миссис Реймонд, которая, как я слышал, является довольно хитрой щучкой. Выясните, что она нам может предложить в качестве серьезной новой информации. Ну, до скорого.

«Ох-хо-хо... Хочешь не хочешь, а приходится вертеться, – невесело подумал Деккер, кладя трубку. – Ле Клер может кинуть подлянку кому угодно. Включая Мичи. Шоколадный Член!»

Деккер набрал номер Ромейн и с облегчением вздохнул, когда напоролся на автоответчик. Он не рассчитывал на то, что сегодня ему удастся встретиться с Мичи, но с Ромейн он видеться тоже не хотел. Не сейчас. Он не хотел встречаться с ней по крайней мере до того момента, пока не придумал способ общаться с ней вне постели. А придумать такой способ было нелегко. Сердцем он полностью был с Мичи. Хада ту хада, как говорят японцы. Кожей к коже. Способность взаимного общения и, сверх того, добровольное раскрытие себя друг перед другом, демонстрация искренности. Только с Мичи он мог удовлетворить этому требованию.

Он очень надеялся на то, что Ромейн не перезвонит ему.

И ошибся. Не прошло и получаса, как она – взволнованная и счастливая – позвонила ему в доджо. Деккеру ничего другого не оставалось, как назначить ей свидание через два часа. Он чувствовал себя неуютно, понимая, что должен использовать эту встречу исключительно в интересах Ле Клера, а не своих. Все это напомнило ему о том времени, когда он не способен был распоряжаться собой, своей жизнью, когда ею распоряжались другие.

* * *

Манфред Фрейхер Деккер, – названный в честь барона Манфреда фон Рихтофена, легендарного Красного Барона и летчика-аса времен Первой Мировой войны, – родился в 1951 году в Йорквиле, старейшей и крупнейшей манхэттенской немецкой слободе. Его отец владел небольшим ресторанчиком на Восточной стороне Восемьдесят Шестой улицы, славящейся своими пивными забегаловками, кабаре и сосисочными. Его мать была в этом же ресторане певичкой, а также выступала в местном радиошоу, ориентированном на германоговорящих жителей города.

Когда разразилась Корейская война, его отец, бывший во Вторую Мировую лейтенантом, был вновь мобилизован и погиб при Пусане, когда плененный им северный кореец вырвал чеку у спрятанной за пазухой гранаты и взорвал тем самым не только себя, но и лейтенанта Деккера.

Мать Манни продала ресторанчик, оставила сына на попечение дальних, не чувствующих себя ни к чему обязанными родственников, а сама подалась в Голливуд, куда ее приглашали петь в мюзиклах.

В возрасте двенадцати лет Манни воссоединился с матерью. Годы плохого обращения, предоставленности самому себе и поганого питания не прошли даром. Мальчик рос хилым и болезненным, тихим и до крайности пугливым. Его мать, не поднявшаяся в Голливуде выше положения эпизодической актрисы, вернулась в Нью-Йорк для того, чтобы выйти замуж за талантливого агента. Этот человек был слишком погружен в свою работу, был слишком занят своими клиентами, чтобы обращать хоть какое-то внимание на пасынка. Он вообще воспринимал Манни как какую-то жизненную помеху, неизбежную жертву, которую ему пришлось принести, женившись на его красивой матери.

– Двенадцать лет он жил без меня, – говорил агент. – Не понимаю, почему бы ему не прожить без меня и еще двенадцать? Я же не могу гробить на него все свое время!

Они переехали в Гринвич-Вилидж. Манни здесь держался особнячком, был замкнут в себе, как, впрочем, и на прежнем месте жительства. Именно в силу того, что он был одиночкой и новичком, именно из-за того, что он был худ, как тростинка, и физически немощен, Манни вскоре стал объектом развлечения местных подростков. Он дрался с итальянцами, ирландцами, пуэрториканцами. Манни был забит страхом. Он почти всегда выходил из драки проигравшей стороной. Чернокожие ребята из соседнего района, которые любили нагрянуть по выходным в Гринвич-Вилидж в поисках легкой добычи, находили ее в лице Манни. Деньги, наручные часы, зимнее пальто, школьные учебники... Ничто долго не задерживалось у бедняги, все отнималось силой. К тому времени, как ему исполнилось пятнадцать лет, он уже дважды был порезан ножом. Рентген на грудную клетку, который был назначен в связи с последним ранением, попутно выявил, что Манни когда-то подцепил туберкулез. В его правом легком были обнаружены два темных пятнышка. Оба уже отвердели и, по-видимому, не представляли никакой опасности. Теперь всем стало ясно, почему он рос таким слабым и почему всегда чувствовал усталость, хотя нигде особенно работой не нагружался.

Ему назначили обследование, целью которого было выяснить: полностью ли его организм подавил болезнь или нет? Когда стало ясно, что он здоров, мать обрадовалась. Но лично Манни это не прибавило хорошего настроения. Страх навсегда, казалось, укоренился в нем.

– Черт возьми, я не пойму никак, ты чего от меня добиваешься? – кричал отчим Манни на его мать. – Я не могу разорваться между ним и моими клиентами. Ты же знаешь, что я работаю по двадцать четыре часа в сутки! Я не знаю, пусть в конце концов носит у себя в кармане свой нож! Пусть займется тяжелой атлетикой! Я оплачу, так и быть...

В самом деле, пошли его в ближайшую МХА (Молодежная Христианская Ассоциация). Если ничего другого не получится, то там по крайней мере научат хорошо драпать!

Мальчик, действительно, в первый же выходной день пошел в местную МХА, но не тяжелая атлетика и не бег привлекли там его внимание. На втором этаже он остановился, как вкопанный, перед открытыми дверями в класс карате. Вид рукопашного боя. Инструктором там был маленький и гибкий, как проволока, американец. У него была армейская прическа «ежиком», а двигался он с такой скоростью, что Манни, отвесив челюсть, только смотрел и смотрел на него зачарованным взглядом. Его движения, как уже тогда подметил мальчик, отличались не только убойной силой, но и невероятной строгостью и красотой. Манни не мог отвести от него глаз.

В классе занималось несколько десятков мужчин и женщин, – были здесь и дети, – которые часами отрабатывали базисные удары руками и ногами, блоки, устраивали легкие спарринги и заканчивали исполнением ката, формальными упражнениями, предназначение которых было в том, чтобы закрепить в каратисте до автоматизма основные стойки, движения, отработать классические виды атак и их отражение. Инструктор класса Рэн Добсон был военным. Сержантом морской пехоты. Он работал на призывном участке в Манхэттене.

Под конец каждого занятия с ним оставались несколько «продвинутых» учеников, с которыми он репетировал выступление, готовящееся для демонстрации в одном нью-йоркском колледже.

Продвинутые ученики – каждый из которых был намного крупнее Добсона – атаковали его сначала по одному, потом по двое, трое, четверо. С легкостью защищаясь от наседавших учеников, юркий морской пехотинец демонстрировал такую красоту движений и силу, что вконец очаровал Манни.

Под конец ученики, распалившись, стали атаковать его уже не с голыми руками, а с дубинками, даже стульями. Каждый раз подобные атаки заканчивались полным триумфом их тренера. Даже со связанными руками он мог одолеть одновременно троих.

Потом один ученик пошел на него с ножом. Он полосовал воздух перед его лицом, животом, коленями. Лезвие было длинным, широким и поблескивало на свету. Каждую атаку Добсон отбивал без видимого труда, более того, устраивал целое комическое представление – то отвешивал обладателю ножа легкий пинок, то неожиданно брал его за нос, – все покатывались со смеху. А больше других – Манни.

Когда репетиция выступления была закончена и отзвучали громкие аплодисменты со стороны присутствующих, Манни, который всегда робел перед взрослыми и редко когда заговаривал с ними, решительным шагом направился навстречу Рэну Добсону. Все мысли о тяжелой атлетике и беге, если они и были, тут же забылись. Манни подыскал для себя кое-что получше.

Он изучал с Добсоном шотокан в течение двух лет. Миниатюрному морскому пехотинцу было тридцать два года. Голос у него был тихий и всегда спокойный. Родом он был из Оклахомы. Кроме карате, был также обладателем черных поясов в дзюдо, кендо и джиу-джитсу. Он был самоучкой в боевых искусствах и во все остальном. Заканчивал заочно третий курс колледжа. Его упорство в достижении своих целей передалось и Манни, который превратил Добсона в идола, поклонялся ему. Ничего удивительного, ведь это был его первый настоящий учитель в жизни, не только в карате. Это был его первый сенсей.

Шотокан являлся требовательным, агрессивным и очень мощным японским стилем карате. Добсон, как казалось тогда Манни, достиг в нем совершенства. Действительно, его движения были красивы, энергичны, строги, и выполнял он их с потрясающей грацией, которая, однако, для врага могла стать смертельной. Манни во всем подражал своему учителю и работал в том же стиле, что и тот. С самого начала ему пришлось уяснить три главные вещи: работать надо четко, с предельной скоростью и полной самоотдачей.

Рэн не уставал повторять, что карате тренирует не только тело, но в равной степени и сознание. Он говорил, что эту боевую дисциплину можно применять в том или ином виде во всех сложных случаях жизни. Однако это вовсе не означало, что каратист всегда должен был прибегать к помощи своих быстрых рук и ног. Карате требовалось воспринимать не столько как боевую технику, а как образ мышления, план будущей жизни и, что самое главное, как тренировку на развитие нравственности. Если не ставить перед собой изначально задачу достичь этих целей, все обучение пойдет коту под хвост. Никакие достижения в технике исполнения ударов не компенсируют неразвитость характера.

– Положи на спину осла хоть целый рюкзак с умными книгами и надень на него очки, он все равно останется ослом с грязной задницей, – говорил Добсон. – Что же касается применения боевой техники, то ты прибегаешь к ней только в том случае, если нет иного выхода, когда использованы все без исключения возможности для примирения. Когда ты не можешь утихомирить противника словом, лучше просто опусти глаза и отойди в сторону. Да, отойди в сторону! Ты не ослышался. Когда ты знаешь, что можешь положить его спиной на землю и не делаешь этого, ты становишься достойным того знания о карате, которое в тебя вложено. Значит, тебе можно доверять, как каратисту. Значит, у тебя есть характер. У тебя есть сила.

– А если противник все равно на меня лезет?

– Если лезет, тогда применяй свои навыки в бою. Рэн особый акцент делал на расчете энергии во время боя. Он говорил, что это самое главное. Атаковать необходимо четко и со всей силой. Уничтожь врага одним ударом руки или одним ударом ноги.

– Если ты не положил его с первого раза, то это означает, что ты недостаточно силен и достоин того, чтобы он тебе хорошенько врезал, прежде чем окончательно лечь спиной на землю. Ты будешь производить жалкое впечатление. Каратист с подбитым глазом! Ты не имеешь права позволить противнику нанести тебе хоть какой-нибудь урон. Хорошенько заруби себе это на носу. Победа после того, как противник ударил тебя хоть раз, это уже не та победа...

Манни всем сердцем полюбил карате. Погрузился в него с головой. Его интересовало все в этом виде восточных единоборств: техника, история, философия. Он был настолько целеустремлен и упорен, что порой занимался с Рэном Добсоном до начала общей тренировки и оставался с ним после ее окончания. Он взахлеб читал книги, посвященные восточным единоборствам и Японии, рекомендованные морским пехотинцем. Он посещал тренировки, не глядя ни на погоду, ни на свое самочувствие.

– Базовой техникой ты овладел, – сказал ему однажды Добсон. – Забудь о ней до тех пор, пока она тебе не потребуется позарез. Только когда позарез.

Манни согласно кивнул.

По мере того как Манни становился сильнее телом и духом, более уверенным в себе и более умелым, чем другие ученики, Рэн стал заниматься с ним больше. Это было напоминанием о том, что карате, как и жизни, можно учиться всю жизнь.

Теперь, помимо общих тренировок, у Манни были и индивидуальные. Порой дело доходило до полного изнеможения. Но ежедневная работа – не важно, в клубе или дома – была приказом Добсона, который очень быстро разглядел в худеньком мальчишке настоящий бойцовский талант. Манни не мог не исполнять приказов сенсея. В трудные времена ему помогли целеустремленность и упорство. Мальчик видел, что наконец-то у него в жизни кое-что стало получаться. Страх, с которым он до сих пор жил все время, стал постепенно отступать. Манни радовался этому и работал еще упорнее.

За дверьми доджо случались, конечно, неприятные, встречи, которых невозможно было избежать. Только теперь они заканчивались несколько с иным результатом.

Когда один чернокожий хулиган, угрожая Манни огромным куском льда, потребовал, чтобы тот отдал ему свои ботинки, Манни сломал ему три ребра одним боковым ударом ноги. Двое членов подростковой итальянской группировки, памятуя о тех временах, когда они без труда «отрубали» Манни, и сейчас решились ограбить его, наставив на него нож. Манни в ответ сломал руку тому из хулиганов, который размахивал перед его лицом «пером», а другого ударил ногой, после чего тот упал на землю и отключился.

– Ты послал им всем первое послание, – сказал Манни Рэн. – Будем надеяться, что оно будет услышано и второго не потребуется.

Морской пехотинец оказался прав: история с итальянцами ознаменовала собой конец всех нападений на Манни в его районе.

В тот день, когда Добсон наградил Манни за упорный труд своим черным поясом, он сообщил также о своем скором переводе на новое место службы: в Японию. Он, однако, сказал, что в Нью-Йорке открывается новый клуб по карате, который будет возглавлять инструктор из Токио, обладатель шестого дана в шотокане.

– Я писал ему о тебе, – сказал Рэн. – И он ожидает, что ты будешь на его первой тренировке, когда он приедет в Штаты. Ты прирожденный боец. Такие, как ты, рождаются и умирают в доджо. Не бросай этого дела. Карате тебе очень поможет в жизни, вот увидишь. Ну, ладно, давай прощаться. Мне будет тебя очень не хватать, приятель.

Они обнялись. Чтобы учитель не видел его слез, Манни смотрел в сторону, насупившись. Через пять минут Рэн Добсон ушел.

В следующий раз Манни увидел своего первого учителя лишь через несколько лет и... мертвым.

* * *

Сразу распознав в Манни талантливого и преданного карате бойца, японский инструктор стал гонять его еще круче, чем это позволял себе Рэн. К тому времени, как Манни исполнилось девятнадцать, он стал одним из лучших каратистов на всем Восточном Побережье. На всех турнирах он неизменно побеждал более старших по возрасту и более опытных – но менее одаренных – соперников. В его возрастной группе уже никто не отваживался бросить ему вызов и выяснить отношения на ковре.

Наконец, в поединке со своим инструктором Деккер добыл себе нейдан, – второй дан, – который японец в течение четырех лет отказывался давать всем своим ученикам. Манни дал.

Тренировки по карате значили в жизни Манни больше, чем курс лекций по гуманитарным наукам в нью-йоркском колледже, куда он записался. Он сделал это только для того, чтобы избежать Вьетнама. В его жизни наступил странный период, когда Манни не знал, куда податься, как дальше жить, что делать, и был не уверен в том, что поступает в последнее время правильно. Он был уверен только в отношении карате.

Все закончилось тем, что он был отчислен с третьего курса, провалившись на экзаменах, и пошел в армию накануне своей двадцать второй годовщины. На призывном участке каждого четвертого парня отводили в сторону и приписывали к морской пехоте. Манни, вспомнив о Рэне Добсоне, поменялся с одним дохленьким мальчишкой местами и уже через пару дней был на пути на Паррис-Айленд.

Карате, способность выносить тяготы утомительных тренировок и привычка к жесткой дисциплине помогли Манни пережить лихое время военно-учебного лагеря. Он был во всем одним из первых среди курсантов. Внешне он сам себе очень нравился: отутюженные форменные брюки, сверкающий на солнце штык, прическа «ежиком». Его вскоре присоединили к группе ребят, которых тренировали на охранников посольства. Первым местом его службы была Окинава, но в 1974 году его перевели в Сайгон. Там он работал в тесном контакте с военнослужащими Южно-Корейской армии, тренировался в таэквандо и всего лишь за год заметно улучшил свою технику работы ногами. Южнокорейцы боялись вьетконговцев, как огня, нервничали в Сайгоне, поэтому тренировались особенно упорно и жестко, надеясь, что это принесет им в будущем спасение. Они бились в полную силу даже на тренировках, плохо понимали, что такое неконтактный бой. Турниры проводились регулярно. Это были жестокие зрелища, травмы на которых были делом самым обычным. Все же за несколько месяцев тренировок и боев Манни удалось одолеть семь лучших корейских бойцов и избежать серьезных повреждений. Он был непобедим. Никогда прежде его уверенность в себе не достигала столь высокого уровня.

А потом он встретился с Робби Эмброузом, спецназовцем «МВС», единственным американцем, кроме самого Манни, который согласился участвовать в турнире против южнокорейцев, японцев, китайцев и тайских бойцов. Манни тогда еще ничего не знал об Эмброузе, который прибыл в Сайгон недавно, а до этого проходил службу на какой-то удаленной вьетнамской базе американских войск. И Манни, и Эмброуз преодолели до конца утомительные отборочные препятствия и встретились в финале. Перед тысячью улюлюкающих зрителей Эмброуз нанес Манни первое за много лет поражение, повредив ему в схватке ключицу и расшатав зубы. Но Манни, понятно, плевал на травмы. Он проиграл, и это было самой большой обидой.

Уверенность Деккера в самом себе заметно пошатнулась. Страх почти снова вернулся.

Во Вьетнаме ему еще раз довелось натолкнуться на Робби Эмброуза. На этот раз тот был в обществе англичанина Спарроухоука и другого американского спецназовца Дориана Реймонда. У Деккера была при себе М-16, и последнее слово сказал он, но это все равно не изгладило из его памяти горечь поражения в том финальном поединке, нанесенного озверевшим в горячке боя Робби...

Прошло немного времени, и кому-то в посольстве пришла на ум мысль внезапно нагрянуть на СРП (Скорбный Регистрационный Пункт) ближайшей военной базы с комиссией. Подобные отделы имелись на каждой базе. Там занимались идентификацией, обработкой и бальзамированием трупов американских солдат. Прошел слушок о том, что через СРП в Америку контрабандой отправляется героин. Якобы пакеты с наркотиком заправляются непосредственно в тела тех Джи-Ай, которым не повезло во Вьетнаме. Проверочная комиссия призвана была развеять эти слухи или подтвердить их и принять соответствующие меры. Деккер считался просто подарком для службы охраны посольства. Он был наиболее боеспособен, благодаря своему карате и прекрасному владению стрелковым оружием. Его назначили начальником над тремя другими солдатами, которые сопровождали членов комиссии, – двух офицеров из посольства, – на базу, которая размещалась прямо под Сайгоном.

На Скорбном Регистрационном Пункте Деккер наткнулся на тело Рэна Добсона, покоившееся в рифере (контейнере-холодильнике). Вид замороженного трупа едва не привел Деккера к обмороку, хотя его никак нельзя было назвать сопливым слабаком. В смерти учитель выглядел еще более миниатюрным, чем при жизни. На его лице застыло выражение удивительного покоя и какой-то загадочности, словно он придумал какую-то остроту, но не хотел никому ее говорить. Он прибыл во Вьетнам только накануне и первой же ночью погиб от шальной пули.

– Американцы любят подурачиться с винтовочкой, – пояснял интендант Манни. – Его угрохал кто-то из наших же. Такое здесь постоянно случается. Парню не повезло. Просто не повезло. Ошибочка вышла.

Ошибочка вышла... Сама эта траханная война была ошибочкой. Теперь Деккер ненавидел ее больше, чем все остальное на свете. И если бы через несколько дней убитый горем и подавленный охранник посольства не познакомился с Мичи Чихарой, неизвестно еще, куда завела бы его неизбывная тоска и скорбь.

Но он вскоре потерял и ее. Это произошло так быстро, – когда Деккер, по сути, еще не до конца оправился от гибели Рэна Добсона, – что он окончательно замкнулся в себе и перестал замечать людей.

Жизнь, решил он, это опавшие листья и горьковатый привкус вина, череда нескончаемых крушений иллюзий и разочарований.

Вернувшись на «гражданку» в Нью-Йорк, он занялся «делом аутсайдеров», то есть поступил на службу в полицию.

Новая профессия его вполне устраивала: он не обязан был сближаться с людьми, но мог использовать в своих целях каждого из них.

Для того, чтобы доказать всему свету, что жизнь Рэна Добсона отнюдь не была кратким бессмысленным эпизодом в истории человечества, – несмотря на его поистине бессмысленную смерть, – Деккер стал тренироваться так, как никогда не тренировался до этого. На каждом занятии он сгонял с себя по семи потов и все равно не был удовлетворен.

Чуть позже он женился на женщине, которую не любил. С его стороны этот брак был проявлением великодушия, рожденного вежливым безразличием. Секс, – а именно этим она смогла притянуть его к себе, – был недостаточным условием для обеспечения долгой и счастливой семейной жизни.

Когда он вновь был готов, когда он вновь почувствовал себя непобедимым. Манни наконец уступил давно оказывавшемуся на него давлению и согласился еще раз встретиться на ринге с Робби Эмброузом. Робби – который родом был из Калифорнии, но в последнее время осел в Нью-Йорке – работал на Спарроухоука и гигантскую охранную фирму «Менеджмент Системс Консалтантс».

Для Эмброуза предстоящий поединок должен был стать его последним неконтактным матчем, после которого он планировал полностью переключиться на полноконтактный карате, что, в свою очередь, нисколько не привлекало Деккера. Их дороги должны были навечно разойтись, но перед прощанием было решено устроить дуэль, которая расставила бы окончательно все точки над "i".

Матч проходил в «Медисон Сквер Гарден» при переполненных трибунах. Деккер был готов к бою, как никогда. Он просто не мог проиграть.

И тем не менее проиграл. Не просто проиграл, а едва не остался до конца жизни калекой.

Поединок был крайне динамичным. Паузы не просматривалось ни одной. Каждый из соперников спешил первым набрать три победных очка. Каждое очко давалось за теоретически смертельный удар. Когда основное время поединка закончилось и рефери и четверо судей согласились на том, что борьба была абсолютно равная, был назначен сначала один дополнительный раунд, а затем и второй. Именно во втором дополнительном Робби наконец положил Деккера на маты зверским боковым ударом. У Манни ушла опора из-под ног. Когда он уже был на грани потери равновесия и раскрылся, Робби провел мощный удар в живот.

Закончилось все тем, что Робби Эмброуз «случайно» упал на подогнутую правую ногу Деккера и сломал колено.

Победа осталась за бывшим спецназовцем. Деккеру досталась агония боли. Он ясно услышал, как захрустели его связки и сухожилия, и испустил громкий вопль за секунду до того, как потерять сознание от болевого шока. В больнице двое авторитетных врачей сказали ему, что он никогда уже не сможет сделать утреннюю пробежку. До конца жизни будет ходить с палочкой. Ни о каком спорте – тем более карате – вообще не могло быть речи. До конца жизни.

Страх, так хорошо знакомый с детства, вновь вернулся к нему.

А потом он подумал о Рэне Добсоне.

«Первое и главное правило: забудь об этом до тех пор, пока это не потребуется тебе позарез. Только когда позарез».

Не победа рождает каратиста, а каратист рождает победу.

Лежа в своей госпитальной койке, будучи накачанным медикаментами и имея правую ногу в гипсе, Деккер, глядя в потолок, сделал прямой удар рукой. Повторив его двадцать раз, он приподнял немного здоровую левую ногу и стал согревать ее.

– Я снова буду тренироваться, Рэн. Каратист рождает победу.

Прошло одиннадцать месяцев, прежде чем он смог вернуться к Нику и Грейс Харпер в их доджо на Вест-Сайде. К тому времени он уже прилично разработал поврежденное колено тяжестями, терапией и бегом. В первые недели он тренировался, как одержимый. Дневал и ночевал в доджо. Он стал учиться новым блокам, уклонам, уходам от атак. Стал работать над скоростью выполнения удара. Придумывал способы ведения боя при щадящем режиме для правой ноги.

Деккер намного улучшил свои способности анализировать во время поединка, ужесточил свой расчет времени, разработал целую новую технику «экономия движений». Делал большой упор на работу руками. Скорость выполнения ударов и маневров руками у него вскоре стала просто невероятной.

Чтобы поддерживать коленку в форме, он ежедневно совершал пробежки, прыгал со скакалкой и поднимал тяжести. Хотя и понимал, что нога уже никогда не станет такой же сильной и надежной, какой она была до «несчастного случая».

И все же были люди, которые искренне полагали, что после травмы и восстановительного процесса он превзошел самого себя и стал лучше.

Робби Эмброуз нарочно сломал ему колено, и Деккер прекрасно знал это. Робби не забыл их последнюю встречу в Сайгоне, когда Деккер, угрожая винтовкой М-16, не дал ему, Спарроухоуку и Дориану Реймонду скрыться с пятьюдесятью тысячами долларов цэрэушных денег.

Все легко поверили в то, что перелом был следствием действительно несчастного случая. У Деккера имелась на это своя точка зрения.

Для того, чтобы возродить былую уверенность в себе, Деккер задвинул все мысли о Робби Эмброузе глубоко в свое подсознание. И пришло время, когда Деккер почти забыл о том, что боится Робби Эмброуза. Именно так: он не перестал испытывать страх, а просто постарался забыть о нем.

* * *

Страх.

Именно из-за него Деккер всегда занимался любовью с Ромейн при выключенном свете. Чтобы не видеть ее лица и, боясь, что она увидит его. Позволив ей влюбиться в него, он взвалил на свои плечи тяжелый груз нежелательной ответственности за нее. Секс привлек в свое время Деккера к Ромейн, но ее претензия на любовь необычайно усложнила их отношения. Если раньше он просто трахал ее, то теперь получалось, что он трахает ее из жалости.

Собираясь в этот день на очередное тяжкое для него свидание, он думал о том, ради кого и ради чего это делает? Ради кого ляжет с ней в постель? Ради Ромейн? Мичи?.. Может, ради своей собственной карьеры?

Ромейн с нетерпением ждала Деккера. Но то, что он отдавал ей прежде, сейчас уже не мог отдать, ибо это принадлежало другой.

Она сказала в темноте:

– Давай поедем куда-нибудь на эти выходные? У меня есть деньги.

– Не могу, – солгал он. – У меня надвигается турнир. Меня пригласили туда быть рефери. Кроме того, там будут с показательным выступлением ребята из моего клуба. Надо поддержать.

– Понятно... Ну тогда, может, на следующие выходные...

– Может быть. Кстати, как это ты умудрилась столь внезапно разбогатеть?

– Это все Дориан. Он дал мне почти тысячу долларов.

– Все еще ищет игрового счастья в Атлантик-Сити?

– Нет. Приехал уже. Мы вчера вместе обедали. Он хочет, чтобы мы снова соединились, и говорит, что у него сейчас наклевывается одна сделка, которая может сделать его богачом на всю жизнь.

Деккер нащупал ее руку, сжал ее и, ненавидя себя, небрежно спросил:

– Что же это за сделки такие, которые могут сделать человека богачом на всю жизнь?

– Он не сказал. Вообще-то Дориан любит похвастаться, но на этот раз он был молчалив. Он хочет, наверно, показать мне этим, что начал новую жизнь. Зато рассказал о большом шоу-действе, на котором присутствовал накануне. Ну, это было торжественное открытие новой арены или зала где-то на Лонг-Айленде. Много знаменитостей, больших имен...

Она присела в кровати.

– Ты, наверно, не поверишь, но знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что в официальных документах на этот зал указано неверное число посадочных мест и от этого кому-то текут неплохие деньги! Какой-то юрист этого заведения, вроде бы, грек по национальности, придумал весь этот план с сокращением числа мест. Это строжайшая тайна. Дориан сказал, что все держится в диком секрете и никому не нужно об этом знать. Дориан очень хвалил этого грека. Он всегда преклоняется перед умными и хитрыми ребятами. Все-таки не всякий бы додумался до такого. Лично у меня несколько иное мнение на этот счет... Если честно, мне все это не очень понравилось. Но, может, на самом деле все не так, как рассказал Дориан. Мало ли он наболтает...

Деккер сказал:

– Мне это тоже не нравится, тут я с тобой согласен. Все эти юристы на самом деле больше похожи на маленьких, коварных чертей, чем на людей. Значит, ты говоришь, что тут речь шла о греке?..

* * *

Тревор Спарроухоук пребывал в приподнятом расположении духа. Такое состояние всегда было у него, когда он чувствовал, что начинается очередная увлекательная охота, в которой он играет роль главного охотника.

Сегодняшним утром он вылез из лимузина, – шофер предупредительно открыл дверцу, обежав вокруг машины, – и, насвистывая «Времена года» Гайдна, скрылся в дверях офисного здания на Уолл-стрит, которое располагалось по соседству с федеральным банком резервных фондов.

Он знал, что через несколько минут узнает кое-что новое о намеченной жертве своей охоты – загадочной Мишель Асаме.

Оказавшись в вестибюле, он прямиком направился к лифту, возле которого его поджидал служащий в униформе бежево-желтого цвета. Лифт обслуживал только сотрудников и клиентуру «Менеджмент Системс Консалтантс», которая размещалась со всеми своими службами на четырех последних этажах сорокачетырехэтажного здания. Согласно существующей договоренности, дирекция вестибюля не брала на себя заботы регистрировать людей, приходящих в здание по делам этой известной охранной фирмы. Охранник «Менеджмент Системс», переодетый в лифтера, прекрасно умел справляться со своими обязанностями и просто не пускал в лифт тех, кто был бы нежелательным для его босса гостем.

В первые месяцы существования фирмы была шумная дискуссия по вопросу о том, должен ли быть вооружен лифтер. Положительную или отрицательную роль на становление компании сыграет винтовка, спрятанная под форменный китель швейцара? Как предугадать реакцию на это клиентуры «Менеджмент Системс»? Может, они будут напуганы, узнав о том, что палец, нажавший кнопку в лифте, может так же свободно и быстро нажать на спусковой крючок? Может, это обстоятельство наоборот успокоит клиентов фирмы?

Спарроухоук поставил в этом споре последнюю точку, сказав:

– К сожалению, друзья мои, приходится констатировать, что жестокость стала языком наших дней. Что же до тех из вас, кто полагает, что вооруженный лифтер – это крайность... Я позволю себе присоединиться к высказыванию Уильяма Блейка, который сказал, что «дорога крайностей приведет к храму мудрости». Я говорю вам, что нет ничего плохого в том, что клиент видит в нашем вооруженном охраннике признак нашего недоверия по отношению к нему. Зная это, он никогда нам не изменит и не предаст. Недоверие – лучшее лекарство против злого умысла.

Так что лифтер, приветствовавший кивком головы Спарроухоука и пропустивший его в кабину лифта, носил под кителем Инграм М-11. Этот пистолет-автомат весил меньше двух фунтов и стрелял четырнадцатью пулями в секунду. В качестве дополнительного приспособления для обеспечения надежной охраны лифтер имел крохотный передатчик звуковых сигналов, при помощи которого он мог немедленно сообщить о тревоге службе охраны, размещавшейся на этажах, которые занимала фирма «Менеджмент Системс Консалтантс».

Спарроухоук вышел из лифта на сорок четвертом этаже. Он все еще насвистывал Гайдна, но заметно быстрее. Поприветствовав взмахом руки охранников в холле, он вошел в приемную своего офиса.

– Миссис Розбери, – кратко бросил он, поприветствовав свою секретаршу.

Это она двадцать минут назад позвонила ему по телефону, установленному в автомобиле, и сообщила о том, что в офис поступила наконец интересующая его информация о Мишель Асаме.

Миссис Розбери, как никто другой, подходила на должность секретаря Спарроухоука. Она работала на этом посту максимально эффективно. По сути, была незаменима. Ей скоро должно было исполниться шестьдесят. У нее было вытянутое лицо йоркширской вдовы. Носила она исключительно твидовые женские костюмы и громоздкие башмаки. Ее главной отличительной чертой характера была неувядающая вера в то, что мир погрузился во мрак со времени смерти любимого короля Эдварда VII в 1910 году. Она утверждала, что у нее в предках числится не кто иной, как сам Спенсер Персивал, единственный в истории Великобритании премьер-министр, в отношении которого было осуществлено политическое убийство. В качестве секретаря миссис Розбери работала на двух других премьер-министров. Она пренебрегла обещанной ей одним банкиром в Сити зарплатой в двадцать пять тысяч фунтов и последовала за Спарроухоуком в Америку.

Распорядившись о том, чтобы миссис Розбери задерживала все звонки и послания, Спарроухоук скрылся за дверью своего офиса. Это была комфортабельно обставленная комната, стены которой были обшиты панелями. Вдоль стен тянулись стеллажи с редкими книгами ручного переплета. Репродукции картин импрессионистов. Комод, выполненный в стиле Людовика XV и облицованный тюльпановым и королевским деревом, а также золоченой бронзой. Этот комод служил Спарроухоуку в качестве рабочего стола.

Он подошел к окнам и отдернул занавески. Ему открылся восхитительный взгляд на величественный Манхэттен. Он лежал у его ног, как никогда не лежал, скажем, Лондон. Зрелище было действительно волшебным. Безоблачное голубое небо над Гудзоном. Буксиры, тянущие корабли к причалам Вест-Сайда. Тысячи окон небоскребов, отражающие в себе яркий солнечный свет. А улица внизу была запружена двигавшимися с разной скоростью точками. Это были люди, машины, автобусы...

Зрелище поднимало дух.

Он хлопнул в ладоши. Ну, к делу.

Сев за стол и сдвинув бифокальные очки на самый кончик носа, он углубился в чтение поступивших сведений о Мишель Асаме.

Источник информации: «Менеджмент Системс Консалтантс», а также разбросанные по всему миру отделы этой фирмы со своими банками данных. Словом, источник надежный и авторитетный.

В совете директоров компании собрались сливки юридической, судебной и розыскно-практической системы. Ими же был укомплектован штат офицеров фирмы. Они же являлись главными экспертами и консультантами «Менеджмент Системс». Центральное Разведывательное Управление, Федеральное Бюро Расследований, Специальные подразделения министерства юстиции, департамент полиции Нью-Йорка, Сюрте (французская сыскная полиция). Королевская Конная. Полиция Канады, отделы безопасности главных американских транснациональных корпораций. Люди, которые раньше работали во всех этих конторах, теперь получали зарплату в «Менеджмент Системс Консалтантс». Здесь платили в несколько раз больше, чем в любых государственных и частных заведениях подобного типа.

Деньги, конечно, были немаловажным фактором в деле переманивания к себе первоклассных специалистов. Спарроухоук получал семьсот пятьдесят тысяч в год, плюс премиальные и прочие надбавки. Зарплата в «Менеджмент Системс» по крайней мере в три раза превышала зарплату в других конторах, но дело было даже не в этом. Бывшие полицейские, агенты, шпионы и аналитики в области криминальных расследований приносили в «Менеджмент Системс» ценные документы, файлы, результаты экспертиз и секретные связи еще и по другой причине. Те, кто шел сюда или в другие частные разведывательно-розыскные заведения, были игроками с большой буквы. Эти ребята помешались на крупной жизненной игре. Они не представляли себе жизни без интриг, грязных проделок и расследований.

Спарроухоук сколотил у себя на фирме первоклассную команду специалистов и профессионалов. Эти люди без особого труда и совершенно незаметно могли освободить от тяжкого груза личных тайн и секретов не только Мишель Асаму, но и птичек более высокого полета.

В данном случае речь шла именно о Мишель Асаме.

Записи о раннем периоде ее жизни отсутствовали. Спарроухоук нахмурился. Жаль. Недостаток проверенных фактов всегда ведет к буйным и потому опасным домыслам.

Родилась в Сайгоне, однако основные сведения о ее тамошней жизни были уничтожены в связи с приходом в город коммунистов в 1975 году. Жила в Токио. Ребята из «Менеджмент Системс» именно в токийских источниках прочитали о том, что Мишель Асама появилась на свет двадцать девятого августа 1953 года. Отец был японским судовладельцем. Мать – дочерью французского предпринимателя-импортера. Родители погибли в Сингапуре, когда ей было четырнадцать. Загорелся отель, в котором они жили. После этого она постоянно курсировала между Сайгоном и Токио, где обретались родственники ее отца.

Образование получила в Токио и Париже. Окончила курсы бизнеса в Америке (Ю-Си-Эл-Эй). Незамужем. Детей нет. К суду не привлекалась. Проверили ее медицинские карты. Ничем особым не болела. В настоящее время она держала в руках треть фондов «Пантеон Даймондс». Деньги были оставлены ей ее отцом. Остальными двумя третями распоряжался японский конгломерат, название которого было знакомо Спарроухоуку.

До сих пор ничего экстраординарного относительно этой леди он не нашел. Чиста, как новорожденный...

Спарроухоук отхлебнул чаю и продолжал читать.

«Пантеон Даймондс» вел операции, главным образом, по драгоценным камням и лишь изредка покупал промышленные алмазы. Мисс Асаму хорошо знали в «Даймонд Трейдинг Компани», организации, которая устраивала продажи камней для главных в мире производителей алмазов. Десять раз в год «Даймонд Трейдинг» приглашала покупателей на торги, которые проходили в Лондоне, Люцерне, Йоханнесбурге, Антверпене, Тель-Авиве. Только двести тридцать покупателей допускались ежегодно на торги, пройдя довольно жесткий отборочный конкурс. Все было действительно непросто, тем более что южно-африканские синдикаты, контролировавшие торговлю алмазами, должны были одобрить каждого покупателя.

У мисс Асами с допуском на торги никогда проблем не было.

«Пантеон Даймондс» продавал камешки самым известным в мире ювелирам, а также в первоклассные магазины в десятках стран. Компании было всего три года от роду, но она уже приносила ощутимую прибыль. И заслуга тут была в основном мисс Асамы. Это был поистине одаренный предприниматель. Она знала свое дело, что называется, «от и до». Умела с легкостью маневрировать в запутанных лабиринтах рынка. При случае могла огранить и отполировать любой камень.

Ей хорошо платили. Ее никак нельзя было назвать «номинальным директором», подставным лицом. Она действительно управляла компанией.

Спарроухоук прервался, чтобы закурить турецкую сигарету. Редкий случай с этой мисс Асамой. Где это видано, чтобы женщина, – да к тому же молодая женщина, – столь быстро и столь высоко сумела подняться на Олимп японского бизнеса, где издавна правили одни мужчины? Взяв золоченую ручку, англичанин сделал соответствующую пометку на полях. Тут одно из двух. Либо леди является гением в предпринимательстве, либо она имеет покровительство со стороны «важных» друзей. Она красива. Вполне возможно, что именно своей красоте она обязана столь успешной деловой карьерой. Тут она не оригинальна. И хотя Спарроухоуку что-то подсказывало, что в данном случае этот вариант не подходит, он не стал сбрасывать его со счетов. Он был очень аккуратным человеком.

И еще одна деталь привлекла его особенное внимание: у мисс Асамы не было ни одной личной кредитной карточки. Ни одной! Что касалось кредиток компании и расходных счетов опять же компании, то тут было все в порядке. Но ни одной именной карточки! За все свои покупки она расплачивалась наличными.

Спарроухоук сделал еще одну пометку, удовлетворенно хмыкнув.

Ни у него самого, ни у его жены также не было именных кредитных карточек. Это была мера предосторожности против любопытных глаз, средство не «залезать» в компьютеры банковских бюро, которые охотно могли передать имеющуюся у них информацию кому угодно за хорошие деньги. Спарроухоуку, как главе охранной компании, это было хорошо известно.

Клиенты «Менеджмент Системс» также расплачивались за оказанные услуги только наличными. Наряду с устными соглашениями такая форма оплаты была надежным способом сохранить секреты и не дать им свалиться «не в те руки».

За наличностью в большинстве случаев невозможно было проследить. Это была разумная и надежная мера предосторожности. Еще один крепкий кирпичик в стене секретности, которой окружил себя Спарроухоук и тех людей, которые доверяли фирме свою собственность и жизнь.

Не означает ли отсутствие у Мишель Асамы именных кредитных карточек то, что ей есть что скрывать?

Согласно добытой информации, у нее никогда не возникало проблем с американской иммиграционной службой, налоговой инспекцией, полицией, а также подобными учреждениями Японии. И все же...

Майор.

Одно слово. Какой громадный по важности отрезок жизни Спарроухоука скрывался за одним этим словом!..

Не мог Спарроухоук также и забыть свидетельства трех девчонок, которые своими собственными глазами видели, как она расправилась с двумя полудурками на открытии зала в Лонг-Айленде несколько дней назад.

– Женщина против двух мужиков? – удивленно переспросил Робби, когда ему было рассказано об этом примечательном случае. – Нет никаких сомнений в том, что леди хорошо тренирована.

– Когда ты говоришь о «хорошей тренированности», о скольких годах практики может идти речь?

– Ну, майор... Я бы сказал так: по меньшей мере пять лет. Именно столько требуется на то, чтобы прочно овладеть базисной техникой карате. При условии, конечно, что вы тренируетесь по крайней мере три раза в неделю. Это минимум, я подчеркиваю. Уверенность в себе, которая так важна в драке, приобретается только и исключительно с опытом владения техникой. А эта леди, судя по вашему рассказу, была очень уверена в себе. Я имею в виду то, что, похоже, она легко могла убить обоих клоунов, сделать из них мясные лепешки. Но она сделала только то, что было необходимо, и остановилась. Понимаете, о чем я? Вот это и называется полной уверенностью в себе и абсолютным самоконтролем. Лично мне последнего качества не хватает. Не знаю, я бы на ее месте, наверно, не остановился бы так быстро...

Он сделал паузу, задумался, потом добавил:

– Если то, о чем вам наболтали те три девчонки, правда... То, что касается особенно «кияи»... То я должен вас уверить: наша леди действительно является сильной каратисткой.

Спарроухоук взвесил его слова и проговорил:

– У меня появилась одна мысль, но пока не будем придавать ей особого значения. Скажи-ка ты мне... Вот этот ее крик... «Кияи», так кажется? Означает ли это, что она действительно глубоко познает карате? Нет ли тут чего-то большего, чем просто хорошей тренированности?

– Я вас не понял, шеф.

– Не делает ли это ее чем-то вроде самурая? Будем помнить о том, что она могла убить или по крайней мере страшно изувечить тех двух пьянчуг, однако не сделала этого. Насколько мне известно, – а мне вообще из этой области очень мало что известно, – у самураев какие-то завышенные требования к боевым искусствам. Во всяком случае они делают вид.

– Все возможно, майор, вот что я вам скажу. То есть, вполне вероятно, что вы правы и она на самом деле является самураем или приближенным к ним лицом. В древние времена у японцев среди женщин было много самураев. Они все делали, как мужчины. У них есть преимущество: они способны приблизиться к врагу с той стороны, с какой никогда не сможет этого сделать мужик. Понимаете, о чем я?

– Да.

– И потом эти японки, сэр... Суровые леди.

«Да», – мысленно согласился с ним Спарроухоук. Он припомнил один эпизод в своей жизни. Вспомнил, как умерли женщины семьи Чихары, когда он, Робби и Дориан добрались до японца. За всю свою боевую практику он подобного не видел ни разу. Еще ни один мужчина, ни одна женщина не принимали смерть с таким мужеством. Мать и двое дочерей. Они были готовы к своему концу. Всю жизнь, оказывается, пребывали в этой постоянной готовности.

Смерть всегда приходит либо слишком рано, либо слишком поздно. Именно так было в отношении родителей Спарроухоука. Именно с этим он постоянно сталкивался, когда служил.

Смерть приходит рано или поздно. Никогда не скажешь: когда именно, но всегда знаешь, что она все-таки придет. Откроется эта дверь во мрак, в неизвестное. Последний трагический акт случится непременно. Обязательно придет.

За всю историю человечества не было ни единой осечки. Он всегда наступал, этот последний момент.

* * *

Северная Англия – это суровый регион с неровным рельефом, перерезанный с севера на юг горами. К западу высятся заоблачные пики Кембрийских гор, к востоку лежат продуваемые ветрами и пустынные северо-йоркские торфяники. Естественные барьеры в виде гор и торфянистой местности явились серьезными препятствиями для сообщения этого региона с остальной частью страны. Северная Англия развивалась обособленно. Здесь бурное развитие получил провинциализм и патриотизм деревенского масштаба. Люди здесь испытывали просто сверхъестественную преданность по отношению к своим местечкам и домам.

Здешние края славились очень развитым национальным самосознанием людей, какого не встретишь нигде больше на Британских островах.

Северные англичане всегда были воинами. Они скрещивали мечи с викингами и шотландцами, активное участие принимали в Войне Алой и Белой Роз, затянувшемся конфликте между Йорками и Ланкастерами, претендовавшими на королевский трон Англии. Здесь же началась и промышленная революция. Маленькие дети, работающие по девятнадцать часов в сутки за пенни в неделю на «мрачных, сатанинских фабриках»... Эта картинка списана точно с Северной Англии тех времен.

Здесь же начались и первые классовые, войны между владельцами фабрик и рабочими. Несгибаемые и непреклонные северные англичане оказались в этих войнах по обе стороны баррикад. Легко представить, что получается, когда противники категорически отказываются сдаваться или идти на компромисс.

Тревор Уэллс Спарроухоук родился в ключевом городе Северной Англии – Манчестере. С детства его окружал однообразный пейзаж: ряды дешевых террасных домиков и небо, затянутое дымом, поднимавшимся из труб металлургических и текстильных предприятий. Его отец был учителем. Он назвал своего сына в честь деда X. Дж. Уэллса, который был известным в девятнадцатом веке деятелем профсоюза. Мать Спарроухоука работала швеей. Она исповедывала социализм и постоянно обвиняла капиталистов, которые вили жилы из бедных северных англичан на фабриках и шахтах, где тем приходилось работать в нечеловеческих, антисанитарных условиях и получать мизерную зарплату.

Если отец Тревора привил сыну любовь к литературе, то мать научила его одной простой истине: закона и правосудия в природе не существует, а миром правят власть и деньги.

Родившись и воспитавшись на севере, мальчик рано стал мужчиной. В свои пятнадцать Спарроухоук уже третий год работал на металлургическом заводе. Это был крепкий коренастый мальчуган, который твердо решил пережить в жизни все то, что не дано пережить многим. Например, его многочисленным родственникам, друзьям и соседям, которых безжалостно косили взрывы в шахтах, голод, чахотка и множество других страшных напастей. Забастовки, «голодные марши» и массовые митинги ни к чему не приводили. Смертность среди рабочего люда оставалась высокой. Когда Британия во второй раз включилась в войну с Германией, смертность еще более увеличилась. В 1941 году на Манчестерские фабрики был совершен налет германской авиации. В огне пожаров погибли родители Спарроухоука и две его сестренки.

Юноше больше нечего было делать в городе, который принес столько смертей в его семью.

Приписав себе пару лет в бумагах, он завербовался в армию.

– Нечего волноваться, дружок, – говорил ему на призывном пункте веселый младший капрал. – Это война, и дьяволу уже сообщили о ней. Он припасает сейчас у себя в аду местечки для таких, как ты и я. И потом, если ты не слюнтяй, война тебе придется по нраву. Особенно, если ты станешь в ней побеждать. Война будит кровь, волнует, щекочет нервы. Только это имеет значение, а на все остальное наплюй. Убьют – не беда. Главное: успеть хорошенько повеселиться до смерти.

Спарроухоуку очень понравились слова младшего капрала. Именно ими он и руководствовался во время войны. В первый раз за всю жизнь он ощутил в своей руке атрибут власти – оружие! Наслаждение, которое он испытал при этом, было сравнимо с тем наслаждением, которое он получал прежде, сидя с томиком Шелли у берега спокойного озерца.

Он принялся за солдатскую службу с энтузиазмом, на учебных занятиях всегда стремился быть первым, выделиться. Сочетал в себе странное смешение дисциплинированности и независимости, субординации и личной инициативы. Все это пробудило к его персоне внимание со стороны бригады спецназа военно-воздушных сил. Это было недавно организованное в армии подразделение коммандос. Секретные и элитные войска, специализировавшиеся на разведывательно-диверсионных акциях в тылу противника. Локальные налеты на штабы, разрушение коммуникаций врага, наведение бомбардировщиков на конкретные цели и прочее в том же роде. Сюда брали не всяких. Отбор был очень жестким. Но зачисленных в подразделения СС ВВС готовили «четверками» для выполнения наиболее рискованных военных задач. Четверка, в которую входил Спарроухоук, была переправлена в Северную Африку, как и остальные. Там бригада соединилась с другим элитным подразделением, специально тренированным для ведения длительных боевых действий в условиях пустыни. Задача была поставлена следующая: уничтожение самолетов «Люфтваффе» на земле. Коммандос также расстраивали снабжение германских войск, которым позарез нужны были боеприпасы и пища.

Затем подразделения СС ВВС были посланы на Сицилию, во Францию, Голландию. Войска эти были настолько аффективны, что Гитлер приказал охотиться на них любой ценой. Солдаты СС ВВС, попадавшие к немцам в плен, предавались лютым пыткам и казням. В живых не оставляли никого.

Во время выполнения одного задания в Нормандии четверка Спарроухоука была сдана в руки гестапо продавшимся врагу французским агентом. Одному коммандо вырвали язык и сломали позвоночник железными ломами. Второго сожгли на костре, который был разведен во дворе, прямо перед окнами тюрьмы, где содержался Спарроухоук и его товарищ.

Однако прежде чем два уцелевших члена четверки успели приготовиться к смерти, над деревенькой показались бомбардировщики Королевской Авиации Великобритании. В результате налета все селение было стерто с лица земли, включая и тюрьму. Чудом выжившие под бомбами и пожарами, Спарроухоук и его товарищ получили свободу.

– Ты уходи, – сказал Спарроухоук своему другу. – А мне тут надо кое с кем посчитаться. Потом, если повезет, я догоню тебя.

– Я пойду с тобой, – ответил коммандо.

У них не было с собой ни документов, ни оружия. Поэтому до наступления ночи пришлось прятаться в рощице. Когда стемнело, они задами пробрались к небольшой ферме, где жил француз-предатель. Передвигаясь короткими перебежками по одному, они перебежали в хлев. Они знали привычки своего бывшего агента. Ужин, затем десерт из сыра «Камембер» и стаканчика яблочного коньяка, затем прогулка в хлев, чтобы проверить, как там себя чувствуют коровы и пара лошадей.

Коммандос мучили голод и усталость. Глаза были красными от недостатка сна в последние дни. Они лихорадочно озирались по сторонам в поисках хоть какого-нибудь оружия.

Спустя час изменник, расслабленный от еды и с дымящейся в зубах глиняной трубкой, зашел в хлев. Одним взмахом Спарроухоук, – у него в руках был серп, – снес ему голову и воткнул ее на вилы.

Этот страшный трофей еще долго висел перед глазами бедной кобылы, которая вот-вот готовилась разрешиться от бремени.

* * *

Злые языки презрительно называли войска СС ВВС «подразделениями джентльменов ницшевского склада».

Считалось, что это замкнутая в себе, недисциплинированная банда головорезов и убийц с психическими отклонениями, которые всегда готовы сделать самую грязную работу во имя короля и королевы.

У Спарроухоука, который остался служить в полку и после войны, имелось на этот счет иное мнение. В мире не было больших поборников воинской дисциплины, чем коммандос из СС ВВС. Стандарты здесь были столь высоки, что попасть в эти элитные части мог лишь один из ста, да и то после прохождения жестких подготовительных процедур и серьезных экзаменов.

Критиковали еще и из-за обычного снобизма. Дело в том, что солдаты СС ВВС не были так заинтересованы в получении новых чинов и званий, как другие. В этом они коренным образом отличались от всей армии. Офицеров СС ВВС уважали не за их погоны, а за дела, которые были у них за плечами. Подразделение действовало в строжайшем режиме секретности. Это, вроде бы, служило косвенным подтверждением всего то, о чем говорили критики. Но секретность была необходима, ибо теперь пришло время так называемых «тихих войн» с коммунизмом. Это было очень тонкое дело. Грань проходила между дипломатией и убийством.

«Тихие войны» велись за нефтяные интересы, золотые шахты, корабельные фарватеры, за дружественных лидеров стран. С хладнокровной эффективностью Спарроухоук и его боевые товарищи из подразделений СС ВВС выполняли задачи в Малайе, Борнео, Африке, Южной Аравии. Это было волнующее, рискованное времяпрепровождение. Спарроухоук никогда прежде не был так счастлив, как тогда. Он дышал полной грудью в той атмосфере, где абсолютное большинство людей вообще боялось вздохнуть. Он считал, что нашел свой Священный Грааль. С гордостью носил бежевый берет СС ВВС, нагрудный знак с изображением знаменитого «крылатого кинжала».

Когда ему было тридцать пять, он познакомился и женился на Юнити Палиторп, сестре одного офицера СС ВВС. Эта женщина имела две отличительные характеристики. Она была страшно застенчива и была выше Тревора почти на целую голову. Они с самого начала прониклись друг к другу самой горячей любовью, на которую только способен человек. Она была умна, сдержанна и преданна ему. Она видела в Треворе героя и очень чуткого человека. У них быстро наладилось взаимопонимание на почве общих интересов: любви к книгам, животным, Гайдну и горячей преданности монархическому строю в Англии.

– Мы поженились и с тех пор жили счастливо, – говорил про себя Спарроухоук, цитируя описание Черчиллем его собственного брака.

У них был один-единственный ребенок, дочь Валерия. У нее были золотистого цвета волосы и нежная кожа. Поэтому Спарроухоук называл ее «солнышком». Он любил обеих. И высокую, простую женщину, и маленькую девочку, которая любила носить награды, которых был удостоен отец в свое время на закрытых, торжественных церемониях в штаб-квартире СС ВВС. Спарроухоука очень радовало то, что одним из первых слов дочери было словосочетание «Бесплатное Пиво». Это был один из кодовых паролей СС ВВС и означал отзыв людей из семей на базу для получения снаряжения, инструктажа и отправки на очередную операцию. Девочка еще начала было лепетать «Еще парочку!», но мать быстро пресекла это. Неудивительно, ибо этот пароль означал: «Два выстрела в голову».

Для Спарроухоука лучшим отдыхом от работы было времяпрепровождение в кругу семьи. Юнити была его не первой, но последней женщиной. Взявшись за руки, они гуляли меж деревьями в саду или по деревенской дороге. Он рассказывал ей обо всех интригах, изменах и убийствах, о которых ходили небылицы в Уайтхолловских коридорах власти и которые связывались с «джентльменами ницшевского склада».

– В Уайтхолле обретается множество клоунов, – говорил он жене, – которые раскрашивают свои рожи нашей кровью.

Тогда он рассказывал ей также о тех, «чьи часы остановились». Кто был убит во время выполнения очередного задания и чье имя вписано навеки в список солдат СС ВВС на базе подразделения в Хирфорде.

Спарроухоук сказал своей жене:

– Я начинаю верить в то, что вся жизнь – это всего лишь подготовка к смерти. Не могу сказать, что мне нравится эта идея. Если я прав, то наш Господь Бог не кто иной, как безмозглый дурак, раз не смог придумать для человека ничего более достойного.

* * *

Когда Спарроухоуку исполнилось за сорок и когда он получил звание майора, его освободили от оперативной работы и предложили администраторскую должность в штаб-квартире СС ВВС. За столом, заваленным бумагами, ему было неуютно и беспокойно. Он очень быстро устал от работы с новобранцами и с членами парламента, которые прибывали с инспекционными комиссиями. Он был солдатом и не мог жить без горячки сражений. Но сражения были заботой более молодых офицеров. Спарроухоук терпел бумажную работу, скрежеща зубами, так долго, как только мог, но в результате не усидел за столом и года. Затем он вышел в отставку и стал работать на одну лондонскую охранную фирму, которая набирала себе в штат исключительно его коллег, бывших офицеров СС ВВС. Однако фирма довольно быстро обанкротилась, и Спарроухоук, – ему необходимо было кормить семью, – вынужден был устроиться банальной наемной рабочей силой.

Он исполнял обязанности телохранителя у торговцев оружием, арабских шейхов, приезжающих на гастроли американских звезд, детей промышленных магнатов. Некоторые британские бизнесмены порой консультировались у него по вопросам об установлении внутренних охранных систем на своих компаниях, а однажды он был посредником в одном римском похищении человека.

Эта работа не удовлетворяла его претензий. Кроме того он становился старше, но не становился богаче.

А тут как раз Юнити стала часто болеть. Спарроухоук любил свою жену и для того, чтобы оплачивать счета лучших частных врачей, он вынужден был превратиться практически в самого обычного вора. Он крал промышленные секреты по особым заказам, завладел редким церковным антиквариатом, за которым охотился один владелец частной коллекции, выкрал любовные письма, которые использовал один детектив из Скотланд-Ярда для того, чтобы шантажировать члена Парламента, которому не повезло родиться гомосексуалистом.

В конце 1974 года он смог вздохнуть с облегчением и вернуться к солдатской работе. Ему предложили помочь армии ЮАР напасть на след и уничтожить чернокожих партизан, которые бесчинствовали вдоль всей северной границы этого государства. Контракт длился всего месяц, оказался позорно низкооплачиваемым и стал для Спарроухоука примечательным только потому, что ему удалось убить русскую женщину.

Двое русских были направлены в Южную Африку, в буши (большие пространства некультивированной земли, покрытые кустарником), для того, чтобы организовать военное сопротивление чернокожих белому режиму этой страны. Срок их пребывания в ЮАР уже подходил к концу, когда они попали в засаду, ловко устроенную Спарроухоуком. Один из русских имел возможность скрыться, но не бросил своего раненого товарища. Когда стало ясно, что путей к спасению не осталось, этот русский стал драться с таким ожесточением и исступленностью, что потряс этим видавшего виды Спарроухоука.

Именно майору в конце концов и удалось убить этого озверевшего русского. А когда он подошел к его телу, то увидел, что это, оказывается, женщина. Она была крепкого телосложения, из-за чего издали невозможно было определить ее пол. Глаза у нее горели холодным огнем, как и у ее предков-варваров. Второй русский, которого она отказалась покинуть, был ее мужем. Когда она увидела, что он ранен смертельно, то и сама предпочла смерть сдаче в плен. Спарроухоук был потрясен и обеспокоен ее смелостью и мужеством. Каждый человек, который без страха переступал порог смерти, производил на майора сильное впечатление и заставлял его испытывать странные, беспокойные ощущения.

Наверно, он понимал, что сам не сможет умереть столь же бесстрашно.

Возвратившись в Йоханнесбург, он столкнулся с предложением за пять тысяч фунтов сопроводить до Сайгона одного алмазного торговца, который хотел там приобрести драгоценности, принадлежавшие одному южновьетнамскому генералу.

Вьетнамская война, настоящее начало которой было положено в 1946 году, – тогда друг против друга стояли французы и Хо Ши Мин, – теперь уже стихала. Вот уже в течение последних двух лет, согласно парижскому соглашению о прекращении огня, которое было подписано в январе 1973 года, американские войска потихоньку выкатывались из Юго-Восточной Азии. Пока еще оставались там небольшое количество американских военных советников и персонал американского посольства в Сайгоне.

Всем было ясно, что всего через несколько недель СВА (Северо-вьетнамская армия) продвинется дальше на юг и овладеет Сайгоном.

Тот генерал, на встречу с которым в Южный Вьетнам направлялся алмазный торговец и сопровождавший его Спарроухоук, планировал «рвать когти» из страны. Но, разумеется, не с пустыми руками. У него были бриллианты, которые наряду с золотом, относились к той категории валюты, у которой был надежный иммунитет от инфляции.

Когда алмазная сделка с успехом была заключена, Спарроухоуку предложили задержаться в Сайгоне и поработать... с ЦРУ.

Предложение о такого рода работе поступило от скользкого, с ледяным взглядом уроженца Нью-Йорка по имени Раттенкаттер. Объясняя необходимость работы на «контору», он говорил:

– У нас практически нет выбора. Парижский договор наплодил в Сайгоне кучу бюрократов из международной комиссии. Эти люди смотрят на нас, как коршуны. Есть мнение поэтому не присылать сюда больше наших людей. А работа-то стоит! Вот мы и вынуждены прибегать к услугам «независимых добровольцев», так сказать, внештатников, вроде вас. К тому же о вас были весьма положительные рекомендации, в которых вам дается исключительно высокая оценка.

– Очень любезно с вашей стороны.

В этом влажном муссонном климате, на этой одуряющей, липкой жаре Раттенкаттер никогда не потел. Он говорил лишь углом своего рта, причем лицо оставалось совершенно неподвижным. Это немало позабавило Спарроухоука.

– Вам придется работать с величайшей аккуратностью, – продолжал Раттенкаттер. – Поляки, французы и венгры из состава комиссии устроили на нас настоящую охоту. Им хлеба не давай, лишь бы мы на чем-нибудь засветились и они смогли бы уличить нашу сторону в нарушении положений соглашения. Эти ублюдки не вылезают из баров и публичных домов. Все, кого ни возьми, нахватались тут триппера, а злобу хотят выместить, естественно, на нас.

– Это я понял. Не заноситься особо на резких поворотах. Но скажите, что я буду делать на войне, которая уже, похоже приближается к своему печальному финалу?

– То и это. Здесь поможете и там подсобите. Конкретно? Ну, скажем, вам придется поработать курьером между Вьетнамом и Гонконгом, между Вьетнамом и Сингапуром, между Вьетнамом и Таиландом, между Вьетнамом и Лаосом. Пару-тройку раз наведаетесь в Камбоджу. Полетаете с пистолетом во внутреннем кармане пиджака на некоторых рейсах интересующей нас авиакомпании. Погуляете с нашими людьми вокруг Сайгона, если понадобится.

Глаза Спарроухоука подозрительно сузились.

– Все это звучит довольно ненатурально и театрально. Вы что-то пока опускаете.

– Что же?

– Вы забыли упомянуть о том, что я должен буду выполнять ваши заказные убийства.

Раттенкаттер отвернулся в сторону.

– Чему быть, того не миновать, так, кажется, гласит поговорка? – Он вновь глянул на Спарроухоука. – Десять тысяч долларов в месяц, устроит?

Спарроухоук пристально взглянул ему прямо в глаза и после продолжительной паузы проговорил:

– С чего начнем наше сотрудничество?

* * *

«Особая работа».

Например, участие в допросах вьетконговских военнопленных, похищенных из деревенек по заказу ЦРУ Робби Эмброузом и Дорианом Реймондом, двумя американскими спецназовцами, которые время от времени «подрабатывали» у ледяного Раттенкаттера. Спарроухоука и спецназовцев рассматривали, как весомое дополнение к штатным разведчикам ЦРУ в Южном Вьетнаме, хотя майор весьма скептически относился к интеллектуальным возможностям обоих американцев. Робби был по крайней мере безукоризненно вежлив. Спарроухоук тогда еще не знал, что за этим внешним фасадом умело скрывается звериная жестокость и мания убийства. Робби был специалистом в технике рукопашного боя.

Дориан был «темной лошадкой», одержимым инфантильными мечтами о нежданном богатстве и склонным к распутному образу жизни.

Сотрудничество с ЦРУ сблизило всех троих с Джорджем Чихарой, который являлся влиятельным японским предпринимателем и одним из главных фигур в осажденном коммунистами Сайгоне. Чихара также работал на ЦРУ, служил внешне благопристойным фасадом, за которым незамеченными разыгрывались грязные интрижки и проворачивались сомнительные сделки. Авиакомпания, номинальным владельцем которой являлся Чихара, на самом деле работала на денежки ЦРУ и использовалась для транспортировки опиума, выращенного северными вьетнамскими племенами, в Сайгон. Эти мероприятия были взаимовыгодны. Чем больше наркотиков переправлялось на юг и дальше по назначению, тем пухлее становились кошельки и банковские счета некоторых южновьетнамских политических деятелей и генералов. Помощь в организации и осуществлении «опиумного движения» была той ценой, которую назначила Америка своим союзникам за ее участие в их борьбе с коммунистами.

Чихара очень, по мнению Спарроухоука, походил на рептилию. Особенно голова. «Старик Джордж» в отношениях с «коллегами по работе» был традиционно для японца сдержан и никогда не приглашал их к себе в дом и не знакомил с семьей. Видимо, он исповедывал принцип: «Работа отдельно и личная жизнь отдельно».

С самого начала Спарроухоука обуревали серьезнейшие сомнения в том, что Чихаре следует доверять.

Его авиакомпания перебрасывала агентов ЦРУ с юга на север и с севера на юг по воздуху. Дороги и прилегающая местность почти полностью были в руках северных вьетнамцев, жаждавших крови американцев. Воздушный путь был не только самым безопасным путем. Он был единственно возможным.

Чихара также помогал агентам ЦРУ «устроить» выгодный курс доллара по меркам местного черного рынка и оказывал свое влияние на сайгонских политических и военных деятелей, когда его об этом просили в «конторе». Это и некоторые законные бизнес-начинания Чихары очень скоро сделали его богатым человеком. От сотрудничества с Полем Молизом, американским мафиози, прибывшим в Сайгон за опиумом, он, казалось, станет еще богаче. Чихара понимал, что стоит провернуть с американцем две-три хорошие сделки и он может считать, что добился в жизни всего, о чем мечтал.

Робби немного мог рассказать о Поле Молизе, но больше, чем кто бы то ни было другой. Это был худощавый, целеустремленный макаронник, который, казалось, никогда не снимал с себя костюма-тройки и, похоже, имел за плечами диплом университета. В последнее Спарроухоуку верилось с трудом. Трудно в самом деле было ожидать такого от макаронника, который к тому же был представителем мафии.

– Поли не похож на других мафиози, – рассказывал Робби. – Он гладенький. Как плевок на дверной ручке. Колледж. Точные науки. Компьютеры. Умен, задница, как я не знаю кто! Папаша возглавляет крупнейший нью-йоркский бандитский клан. Это у них называется «семьей». Капо ди тутти капи. Всем боссам босс. Полидринц. У него на содержании находятся генералы. Американские генералы, приятель! Ты даже представить себе не можешь, кто на него работает и получает у него зарплату! Политики, генералы... Вот через них он и получает теперь свою наркоту.

Спарроухоук, как и большинство англичан, с болезненным интересом относился к американскому знаменитому преступному миру.

– А я думал, мафия добывает себе героин из Турции и Марселя.

– Добывала. Американские и французские фараоны положили этой лафе конец. В Штатах, Франции и Сицилии прошли мощные волны арестов ребят с поличным. Плюс ко всему в Турции теперь наложен строжайший запрет на выращивание мака. Из Мексики, конечно, продолжает поступать коричневый и розовый героин, но наркоманам подавай непременно белый, как сахар. А самый лучший белый наркотик ты найдешь только здесь. Нюхнешь и прямо в мозг шибает. Первый сорт, одно слово. Поступает в цивилизованный мир из так называемого «Золотого Треугольника»: Бирма, Таиланд, Лаос. Найди способ, как переправить наркоту отсюда в Штаты и считай, что ты богатый человек. У Молиза здесь есть, правда, и другие интересы.

– Например?

– Например? Ну, майор, тут такое дело... Возьмем строительные подряды. Кому-то ведь нужно воздвигать базы, дороги, аэродромы, передвижные театры, кегельбаны, наконец, кафе-мороженое. Без этого ведь тут не обойтись, не так ли? В армии считается, что американцы могут это устроить лучше других, поэтому нанимают американцев. Большие денежки кочуют из рук в руки, но кому какое дело? Каждому хватит на старость, можешь не сомневаться. Потом. Игровые автоматы для солдатни, клубы по интересам, выпивка, жратва, автоматы-проигрыватели в барах, мебель, вплоть до кухонных принадлежностей. А ты как думал? Пойми, без всего этого дерьма Джи-Ай тут с ума сойдут. Я уверен, что Молиз загреб на этой войне немалые деньги. Была бы его воля, так эта война никогда бы не закончилась.

Спарроухоук в отвращении наморщил нос. Нет, его покоробил не тот факт, что кто-то хорошо зарабатывает на крови. Он не был таким наивным. Его раздражало то обстоятельство, что солдат слишком балуют. Неудивительно, что Америка просрала эту войну. Вьетконговец имеет ежедневный рацион удовольствий, состоящий из чашки сырого риса и кружки вонючей воды. Никакого сравнения.

Он сказал:

– Похоже, господин Чихара тоже не на паперти клянчит на пропитание.

– Если ты имеешь в виду то, что он тоже нагрел руки в Сайгоне, то ты совершенно прав. Золото, наркота, его многочисленные деловые начинания. Старик Джордж...

– Ты сказал – золото?

– Сам видел. Мы с Дорианом сами видели. Своими собственными глазами. Как-то отправились мы в Камбоджу. Привезли оттуда одного агента, которому потом прострелили задницу. Мы, конечно, могли его не трогать и оставить в покое, но... В общем не об этом речь. Летели на одном из самолетов Чихары. Сделали остановку в каком-то сраном городишке. Он назывался... Нет, сейчас не вспомню. Короче, загрузились там золотыми слитками. Под завязку. Я сам видел. Вон Дориан может подтвердить. Тебе, майор, нужно хорошенько запомнить, что бумажные деньги теперь годятся только на то, чтобы ходить с ними в туалет. Золото, бриллианты, наркота... Вот это я понимаю. Это имеет здесь ценность. Если ты надумал покинуть эту страну не с пустыми руками, то должен искать одно из трех: либо золото, либо наркотики, либо камешки.

– Золото. Наркотики. Бриллианты.

– Вот именно.

Робби понизил голос:

– Я тебе еще кое-что скажу. Сейчас старик Джордж скупает все золото и все камешки, на которые он только может наложить свою волосатую лапу. Скупает по всей стране. Здесь. На севере. Даже в Таиланде и Лаосе. Везде, где только может. Высылает за золотишком свои пустые самолеты, а возвращаются они тяжело нагруженными. Я могу поспорить с кем угодно, что старик Джордж имеет где-то здесь неплохой тайничок.

– А тебе не приходило в голову, что он тут же отправляет золото за пределы страны?

– Конечно, отправляет. Но не все. Просто не успевает. Новые партии поступают к нему каждую неделю. Он просто вынужден какое-то количество пока зарывать.

* * *

Апрель 1975 года.

Поль Молиз неспешно и тщательно гасил окурок сигареты на поверхности стола.

– Как вы думаете, сколько еще дней продержится этот город, прежде чем в него ворвутся коммунисты?

Спарроухоук, не раздумывая, ответил:

– Я был бы рад, если бы речь шла о днях, но, вполне возможно, что остались считанные часы. Все зависит от того, как сейчас будет меняться обстановка. Вообще, если представить все в самом радужном свете, то, дай бог, неделя. Что будет дальше? Все, как обычно. Кровавая баня. Дутые трибуналы. Чистки. Очень много людей погибнет и их смерть будет нелегкой. Коммунисты пуритане, а пуритане – это одна из самых садистских и зловещих категорий людей, которых Господь бог расселил на нашей зеленой планете. Я видел, что они творили в других странах. Нет никаких оснований полагать, что здесь все будет по-другому.

– Я неспроста пригласил сюда вас и Робби, – проговорил Молиз, плеснув виски себе и Спарроухоуку. Робби кивком головы отказался от спиртного.

Все трое находились в номере, снятом для Молиза, в хорошем отеле на Нгуен Ху Бульваре. Номер располагался на третьем этаже. Прямо под его окнами на улице все еще пылал перевернутый джип. Из кабины торчала рука мертвого шофера. Бандиты уже давно убежали. Беспредел...

За окном стояла ночь. Со стороны американского посольства и президентского дворца валили густые клубы дыма. Там сейчас жгли документы и архивы, которые не должны были попасть в лапы к коммунистам. Возле небольшой группки правительственных зданий бегали какие-то люди, непрерывно подъезжали машины, чем-то загружались и уезжали. В спокойствии ныне пребывали лишь те, которые были уверены в том, что им удастся без проблем покинуть страну на американских самолетах. А таких среди вьетнамцев было не так уж много.

Молиз сказал:

– Я хотел бы поговорить о Джордже Чихаре.

Спарроухоук глянул на Робби.

Бог ты мой, оказывается, действительно в этой жизни надо платить за все... Молиз обещал Спарроухоуку работу до конца жизни в качестве президента одной частной охранной фирмы в Нью-Йорке с зарплатой, которая превышала все, о чем до сих пор майор мог мечтать. Сегодня вечером это обещание дало право Молизу вызвать к себе Спарроухоука и Робби для «небольшой дружеской беседы». Как будто он не знал, что для того, чтобы пробраться в отель, им нужно было пройти ночными улицами Сайгона, на которых теперь могло произойти все, что угодно, вплоть до расстрела в спину из-за угла неизвестными «доброжелателями». Как будто он не знал, что американцам придется нарушить строжайший режим комендантского часа!

Можно сказать, что к этому времени Спарроухоук уже частично находился на содержании Поля Молиза. С разрешения местного руководства ЦРУ англичанин время от времени исполнял обязанности телохранителя при макароннике, особенно когда тому нужно было пройтись по Сайгону с большой наличностью для оплаты поставщикам опиума и морфия. Молиз, Чихара, Раттенкаттер, представители французской мафии и ведущие политики Южного Вьетнама хорошо знали друг друга.

Спарроухоук прекрасно сознавал, в чем тут причина. Наркотики, как ничто другое в мире, сближает людей.

– Прежде чем я непосредственно перейду к персоне Чихары, – начал Молиз, – я хотел бы попросить вас немного повременить со своим отъездом из Сайгона.

Он бесцеремонно показывал пальцем на Спарроухоука.

– По-моему, вы спятили, дорогой друг. У меня уже заказано место на вертолет, который вылетает из этой сточной канавы через сорок восемь часов.

– Назовем это вашим одолжением. Мне.

«Этот парень прочно держит меня за яйца, – с досадой подумал Спарроухоук. – И все из-за этой траханой обещанной работы в Нью-Йорке! Я принял хлеб из рук этого засранца и теперь должен плясать под его дуду. С другой стороны, к чему выгодная работа в Штатах для мертвого человека?..»

– У меня нет ни малейшего желания сгнить в тюремной клетке, вьетконговцев, – заявил Спарроухоук.

– Пятьсот тысяч долларов за сорок восемь часов промедления с вылетом, – сказал Молиз. – Вам не кажется, что это королевская зарплата? Деньги будут ждать вас в Нью-Йорке, когда вы туда приедете. Если вас это не устраивает, я могу положить их в любой банк в мире по вашему выбору.

Глаза Спарроухоука сузились.

Молиз допил свое виски и плеснул в стакан еще.

– Я должен был вернуться к отцу домой с крупнейшей партией героина, которая только была у меня в руках с того самого времени, как я начал заключать сделки с этими ослиными задницами. Но все откладывается на какое-то время, благодаря господину Чихаре.

Спарроухоук понял, в чем тут дело.

Два дня назад сайгонской таможенной службе какой-то, пожелавший остаться неизвестным доброжелатель намекнул на то, что кое у кого есть планы вывезти из страны груз в сто килограммов героина. Обычно в таких неприятных ситуациях мобилизовывались все силы на то, чтобы подкупить офицеров таможни. Можно было не сомневаться, что то же произойдет и в этом случае и груз проследует по намеченному маршруту. В данном случае в Канаду или прямо в Нью-Йорк. Однако, на подкуп уйдет время...

Каждой собаке в Сайгоне было известно о том, что Поль Молиз закупил героина на несколько миллионов и собирается его вывезти. Каждой собаке было также известно, что один из доверенных людей Молиза предал его и тем самым испортил «всю малину». Теперь скорая отправка уже не удастся. Нужно чесать задницу в отношении того, как побыстрее уладить неприятность. Но какое-то время все равно будет потеряно.

– Чихара трахнул меня в жопу, когда я этого совсем не ожидал, – сказал Молиз. – Не спрашивайте меня, откуда я обо всем узнал. Узнал и все. Источник информации, сообщивший мне об этом, заслуживает полного доверия. Чихара и ему подобные хотят драпануть из Сайгона со всеми денежками, какие только смогут собрать. На него работают люди, до которых мне не дотянуться. Речь идет о президентском дворце, ни много ни мало. Ох, сумасшедшее время сейчас наступило в Сайгоне! Все мы в настоящий момент играем в игру без правил. Через считанные дни город будет смыт волной коммунистического наступления, словно какашки в бачке, и всем плевать. Каждый заботится прежде всего о своем пузе, поэтому никто уже здесь не держит своего слова.

Молиз покачал головой.

Где-то за окнами на улице грохнул одиночный пистолетный выстрел. Визитеры Молиза даже не обернулись. Здесь к стрельбе уже давно привыкли. Звуки выстрелов были таким же обычным делом, как треск мотороллеров.

– Мои деньги. Мой героин. А я ничего не могу поделать! Черт! Чихара устроил мне эту сделку, потом заложил таможне, а я значит должен утереть плевок и пройти мимо, да?

Он что-то тихо добавил по-итальянски. В глазах его блеснуло пламя ненависти. Спарроухоук не знал языка макаронников, но смысл он уловил несомненно...

Месть!

Спарроухоук не притронулся до сих пор к своему стакану. У него было чувство, что в эти минуты его жизнь совершает резкий поворот в какую-то другую сторону. Тут уж не до выпивки. Если когда голова у человека и должна оставаться ясной, так именно в такие минуты.

Молиз продолжил:

– Этот траханый Чихара загреб себе треть от того, что Буддоголовые взяли с меня. Они постоянно меня снабжали, но сейчас не в этом дело. В ближайшие два дня Чихара вывезет из Сайгона последний груз золота и алмазов. Вместе со своей долей моего героина. Вьетконговцы захватили аэродром в Бьен Хо, где стояли его самолеты. Теперь он договорился о том, чтобы драпануть на корабле, который стоит сейчас на причале в Сайгоне.

Молиз наклонился вперед и рукой, державшей стакан с виски, показал на Спарроухоука.

– Я хочу, чтобы вы мне принесли задницу Чихары. Принесите мне его задницу вместе с его золотом, алмазами и моим героином! Я не могу показаться на глаза отцу, пока не довершу эту сделку до конца, а я довершу ее до конца так или иначе, можете не сомневаться. Я могу потерять все, потерять чувство собственного достоинства, уважение окружающих, но возьму свое и разберусь с Чихарой! Между прочим, я собираюсь сделать это, не рискуя чувством собственного достоинства и уважением окружающих. К сожалению, моих людей здесь почти нет. У меня есть бухгалтер, который сидит сейчас в своем кабинете вдоль по коридору и что-то там считает. У меня есть один строитель, который сегодня вечером должен был встретиться с кое-кем из местных, чтобы взять хоть какую-нибудь компенсацию за все то, что я вынужден буду оставить здесь и подарить господам коммунистам. Два человека, вот все мое богатство. Ни тот, ни другой пистолета в жизни никогда не держали в руках. Мне нужны крепкие ребята, которые могли бы навестить Чихару от моего имени и разобраться с ним. Я не хочу, чтобы он просто умер. Так не годится. Простая смерть не для него. Побережем ее для более достойных людей. Эта скотина должен медленно истекать кровью. Я хочу, чтобы он каждое утро просыпался в вонючей и затхлой тюремной клетке и знал, что то, что с ним происходит, это все ему устроил Поль Молиз! Пусть он знает это и скрежещет зубами!

«Чихара посеял шипы, – подумал Спарроухоук. – Поэтому вряд ли ему стоит надеяться собрать урожай роз».

Молиз продолжил:

– Я передам его вьетконговцам. Они назначили хорошую цену за его голову и будут рады ему почти как Хо Ши Мину. Когда господин Чихара погостит у них с годик-другой, он уже будет жалеть о том, что родился на свет.

– У него есть жена и две дочери, – напомнил Спарроухоук итальянцу.

– Мне насрать. Они будут также наказаны. Их вы можете убить, вьетконговцы на них не позарятся. Но сделайте что-нибудь такое... забавное перед казнью. Подключите сюда свою фантазию. Я хочу, чтобы Чихара страдал. И хочу, чтобы он знал: всем этим счастьем он обязан исключительно мне, своему лучшему другу Полю Молизу!

Спарроухоук не выдержал и сделал глоток виски из своего стакана. Да, такой план, конечно, предусматривал то, что господин Чихара расплатится по всем своим счетам сполна. Однако, Спарроухоук не видел оснований для того, чтобы мучить его жену и дочерей. Если он вообще согласится на эту грязную работенку, то с женщинами будут обращаться как с леди. «Еще парочку» для каждой и хватит на этом.

– Я полагаю, к этому делу можно будет смело подключить Дориана, – предложил Молиз. – Кстати, где его черти носят?

– Грезит в вонючем притоне на Ту До-стрит, – отозвался Робби. – Или со шлюхами возится. Эти девчонки нынче творят просто чудеса. Каждая из кожи вон лезет. Может, надеется на то, что Дориан возьмет ее с собой на самолет? Дура!

Молиз сказал:

– У меня есть подробная информация касательно виллы Чихары. Охрана, слуги... Словом, все, что вам понадобится для работы. Он планирует увезти золото и бриллианты на грузовике. Семь человек охраны, вооруженной автоматами. Вам придется тормознуть эту кампанию, если повезет, прямо на вилле, или на дороге.

Робби качнул плечами.

– Нет проблем.

Спарроухоук задумчиво стал разглаживать навощеные кончики усов согнутым указательным пальцем.

«Нет, Робби, приятель, проблема-то как раз здесь есть».

Сузив глаза, англичанин оперся о стол, наклонился вперед к Молизу и холодно произнес:

– А теперь давай послушаем настоящую историю.

Итальянец долго и неприязненно смотрел на Спарроухоука, потом отвел глаза в сторону.

– Я плачу вам...

Спарроухоук резко выпрямился и сжал кулаки.

У него был ледяной голос:

– Вы недостаточно платите мне для того, чтобы я рисковал из-за вас своей шкурой! Хватит играться, сэр! Если. Вы. Не возражаете! Чихара – агент ЦРУ. Вы слишком близко стоите к Раттенкаттеру, чтобы не знать этого и чтобы самолично затеять всю эту интригу. Если убийство старика Джорджа – действительно решенное дело, значит, у вас должно быть на это «высочайшее» разрешение. И значит причины кроются не в тех делах, которые вы тут подробно нам с Робби описали, а в чем-то ином! Не всякому дается право убивать платных агентов ЦРУ, согласитесь.

Молиз долго молчал и чесал свой небритый подбородок.

– Разрешение есть. Поверьте, все согласовано.

– О, я верю вам! Но поскольку речь идет о моей жизни и жизни Робби, я требую, чтобы вы от меня ничего не скрывали. Я должен быть поставлен в известность обо всем. Почему Раттенкаттеру и ЦРУ вдруг захотелось уничтожить Джорджа Чихару, который, насколько мне известно, до сих пор верой и правдой служил «конторе»?

Молиз стал смотреть на потолок. Маленькая ящерица вылезла из слабо вращающегося деревянного вентилятора и начала свой долгий путь по потолку в направлении входной двери.

– Тут две причины, – наконец неохотно стал говорить Молиз. – Из которых одна главная. Они хотят обменять его на одного парня, которого вьетконговцы держат у себя уже в течение года. Речь идет об американце.

– Но почему именно Чихара? Почему не какой-нибудь другой несчастный, родившийся под несчастливой звездой?

– Я говорю вам: все это часть одной большой картины. ЦРУ планирует оставить здесь своих агентов, которые должны прижиться при коммунистах и продолжать работать. Местные агенты, разумеется. Вьетнамцы. Этот план отрабатывается уже много недель.

– Я наслышан о нем. Дальше?

– Все это, естественно, держится в большом секрете. Во всяком случае держалось. Несколько дней назад парочка очень важных вьетнамцев показались в посольстве и заявили ЦРУ, что могут завалить им весь этот проект, если те не заплатят то, что было названо вьетнамцами, «налогом». Иначе, как они пригрозили, список агентов, которые готовятся остаться, попадет в руки вьетконговцев.

– Если цэрэушники не заплатят?

Молиз кивнул.

– Но это еще не все. Прошел также слушок о том, что южные вьетнамцы устанавливают минометы и ракетные установки на крышах домов, прилегающих к американскому посольству. Говорят, что они собираются атаковать здание посольства и вертолеты, на которых планируется переправлять людей на американские авианосцы, стоящие в открытом море. Если, конечно, ЦРУ не заплатит «налог». – Молиз сделал паузу, чтобы тяжело вздохнуть и потом закончил: – Десять миллионов.

– О, боже... – проговорил тихо Спарроухоук, еще раз прикладываясь к стакану со скотчем.

Робби присвистнул. На несколько мгновений комната погрузилась в тягостное молчание. За окнами слышалась отдаленная орудийная и ракетная канонада. Вьетконговцы с каждым часом подбирались к городу все ближе.

Молиз сказал:

– Требование об этом траханом «налоге» поступило от вьетнамцев, но за всем этим стоит Чихара. Это он передал вьетнамцам список агентов ЦРУ, и это он придумал пригрозить артиллерийским обстрелом американцам. Сейчас здесь и так уже паника от приближения коммунистов, а тут еще эта угроза... У цэрэушников лопнуло терпение. Я их не виню, хорошо зная, какая свинья этот ваш старик Джордж.

Спарроухоук искоса внимательно взглянул на Молиза.

– Значит, собственное жизненное время господина Чихары уже закончилось и в настоящую минуту он живет в кредит, который вы и Раттенкаттер решили ему закрыть, не так ли?

Ухмылка Молиза на эту остроту была тонкой, как проволока, и ледяной.

– Кому-то в жизни всегда не везет. Это закон. Просто наступил тот редкий момент, когда мы сошлись с Раттенкаттером в целях и задачах.

– Подобное согласие обычно идет кому-то во вред здоровью. В данном случае господину Чихаре.

– А вам это согласие очень даже выгодно, – заметил, ухмыляясь, Молиз. – Вам все еще хочется получить ту работенку в Нью-Йорке, о которой мы с вами говорили?

* * *

Нью-Йорк, ноябрь 1981 года.

Сидя в своем офисе руководителя «Менеджмент Системс Консалтантс», Спарроухоук закончил читать последнюю страницу информативного сообщения относительно Мишель Асамы, сделал последнюю пометку на полях и бросил золотую ручку на стол. Он поднес было ко рту чашку с чаем, пригубил, но тут же поморщился и отставил напиток в сторону. Холодный. Он подумал было о том, чтобы заказать миссис Розбери новую чашку, но передумал и не стал ее вызывать. Он хотел еще некоторое время побыть одному, чтобы вспомнить Сайгон, вспомнить о том, что он там сделал в ту последнюю ночь ради обещанной работы в Штатах, не желая возвращаться в Манчестер и прозябать в нищете.

* * *

Вилла Чихары.

Запахи чая, рыбы и корицы во влажном ночном воздухе.

Тянущийся далеко в обе стороны и выкрашенный в белый цвет дом.

Внутри него, в гостиной, лицом вниз на татами, закрывавшем пол, лежал Джордж Чихара. Робби навис над ним, упираясь коленом ему в шею и ухмыляясь. Он знал, что будет дальше.

Спарроухоук прижал правую руку Чихары к мату и прицелился ему в тыльную сторону ладони из автоматического «Кольта» сорок пятого калибра. Робби захихикал. Японец хрипел и безуспешно пытался вырваться. Англичанин медленно нажал на спусковой крючок.

Выстрела не прозвучало. Звука никакого не было. Не было и пули.

Тем не менее Чихара испытал страшную боль!

Этот пистолет сорок пятого калибра, был излюбленным оружием цэрэушников. Его приспособили так, что он стрелял не пулями, а дротиками, которые вылетали из ствола со скоростью пули и убивали человека, что называется, без шуму и пыли.

Дротик впился в руку Чихары, прошел сквозь кость, разорвал связки и сухожилия и пригвоздил руку к полу. Японец каким-то чудом умудрился не закричать. Но он весь напрягся и крепко сжал зубы. Вены на его висках взбухли. По лицу тек обильный пот.

За несколько минут до этого Спарроухоук, Робби и Дориан убили перед домом семерых охранников, застигнув их врасплох, пока они грузили в грузовик деревянные ящики. Затем англичанин и два американца ворвались в виллу, убили еще трех охранников и двоих слуг. Чихара попал к ним в руки. Но прежде чем они успели его схватить, он что-то коротко крикнул по-японски. Что это было? Команда? Предупредительный сигнал? Спарроухоук не понял. Но он увидел, как три женщины, которые были в верхней части винтовой лестницы, резко повернулись, бросились в ближайшую комнату и заперлись внутри.

В ту же самую минуту машина, которая подъезжала к вилле, резко развернулась и уехала. Вопросы, требующие немедленных ответов... Спарроухоук переступил через распростертое тело японца. Коренастый Чихара попытался сбросить с себя Робби, но безуспешно. Чтобы успокоить его, Эмброуз воткнул ему в ухо кончик лезвия к-бара. И тем не менее старик Джордж не сдавался. Он понимал, что Спарроухоук сейчас займется его другой рукой, поэтому он задергался, пытаясь спрятать ее под своим телом. Заметив это, Робби нанес короткий, но зверский удар кулаком японцу в левый бицепс. Чихара сразу обмяк, парализованный болевым шоком. Рука потеряла силу и стала похожа на большую сосиску.

Не сказав ни слова. Спарроухоук оттянул ее от тела японца, наступил на локоть и выстрелил вторым дротиком в кисть. Маленькая, со стальным наконечником стрела пробила руку японца, оторвав один розовый, мясистый палец. Во все стороны обильно брызнула кровь и стала растекаться по татами. Чихара, обезумев от боли, стал неистово дергаться и ему почти удалось стряхнуть с себя американца.

Спарроухоук сказал:

– Кто был в той машине? Что ты им крикнул?

– Это были слуги, – прохрипел Чихара. – Я приказал им бежать.

Англичанин глянул сначала на Робби, а затем на Дориана, который держал под прицелом М-16 небольшую группку притихших вьетнамцев-слуг. Смерив их презрительным взглядом, Дориан проговорил:

– Эй, Птица, предположим, что эта мразь нам солгала. Предположим, что тот, кто находился в машине, – мне наорать, кто это именно был, – отправился за подмогой и вот-вот вернется...

– Мне это тоже пришло в голову. Поэтому мы не станем здесь особенно задерживаться. Однако, надо разобраться с тремя женщинами, которые заперлись наверху. – Он взглянул на Чихару. – Они вооружены?

Тишина.

– Робби, приятель, переверни-ка джентльмена на спину, чтобы я смог посмотреть ему в глаза. Можешь не цацкаться с его ручками.

Робби не цацкался.

Из пригвожденных дротиками к татами рук японца хлынули потоки крови, когда Робби стал отдирать их. Круглое лицо старика Джорджа все покрылось бусинами холодного пота. Ноздри его трепетали и раздувались, пока он отчаянно боролся с болью. Но его глаза, горящие нечеловеческой ненавистью, были неподвижно устремлены в лицо Спарроухоуку.

Англичанин уткнул дуло своего оружия сорок пятого калибра японцу прямо в мошонку.

– Второй раз я свои вопросы не повторяю. Чихара быстро проговорил:

– Они безоружны.

– Смотри-ка, Робби! Оказывается, риск потерять свой драгоценный член стимулирует концентрацию мысли и бодрит память. Дориан, ты останешься здесь. Ни с кого не спускай глаз. Мы с Робби идем наверх проведать прекрасных леди.

В глазах Робби блеснули какие-то огоньки.

– Эй, майор! Поли сказал, чтобы вы подошли к этому делу творчески! Может, мы немного позабавимся, прежде чем отправить их к японскому богу?..

– Я знаю, что сказал Поли, но все будет по-моему, если не возражаешь. Господин Чихара дал нам свое слово, что в машине сидел всего лишь слуга и что он ему приказал всего лишь спастись. Я не слишком доверяюсь слову господина Чихары. И не хочу, чтобы нас тут застали какие-нибудь его решительные друзья. Тянуть резину мы не будем. Разделаемся с женщинами как можно быстрее и покончим на этом.

– Вы тут босс, – разочарованно проговорил Робби.

Поднявшись на второй этаж, мужчины сняли свое оружие с предохранителей и осторожно двинулись по коридору, замирая на несколько секунд перед каждой дверью. Затаив дыхание, Спарроухоук направлял на дверь свой ствол, а Робби рывком распахивал ее. Когда они добрались до последней двери, то обнаружили, что она заперта.

Пришли.

Спарроухоук кивнул Робби. Тот упер приклад своей М-16 в бедро, навел ствол на замок двери и медленно нажал на спусковой крючок. Замок исчез, будучи вынесенным из двери вместе с кусками расцепленного дерева. Робби пинком распахнул покалеченную дверь и оба налетчика ворвались внутрь комнаты. Спарроухоук и Робби пружинили на полусогнутых ногах, готовясь в любую секунду в случае надобности рвануться в сторону или на пол. Они лихорадочно водили дулами винтовок впереди себя по сторонам. Пальцы покоились на спусковых крючках.

Тишина.

На краю стола тикал будильник и теплый ночной воздух проникал в комнату через раскрытое окно со ставнями. В комнате стоял заметный запах духов.

Робби увидел их первым. Он еле слышно свистнул Спарроухоуку и, когда тот обернулся, показал ему рукой на большую кровать с четырьмя шишечками на углах.

Спарроухоук нацелил туда винтовку и сделал два шага вперед. Остановился.

На кровати рядом друг с другом лежали две женщины. Их забрызганные кровью тела застыли в неподвижности смерти. Одна была маленькая. Ее черные волосы перемешались с седыми локонами. Вторая была молодая. На вид чуть больше двадцати. Нож с окровавленным лезвием лежал на подушке, а второй нож, видимо, выскользнул из руки одной из погибших, потому что лежал на полу около кровати. Третья женщина, – ей тоже было на вид едва больше двадцати, – неподвижно сидела в мягком кресле лицом к туалетному столику. Ее мертвые глаза, на ресницах которых также была видна кровь, слепо смотрели в зеркало, вставленное в большую овальную раму над столиком.

У всех трех лодыжки были крепко стянуты веревками.

Ритуальные самоубийства...

Спарроухоуку приходилось слышать об этом, но... Он смотрел на мертвых и ничего не понимал! Должна была быть серьезная причина, объясняющая все эти три ужасные смерти! Серьезная причина!..

– Сами себя кончили, – прошептал он подавленно. – Своими собственными руками лишили себя жизни. Дуры безмозглые!

Он должен был знать – почему?

Знойный, давящий воздух, который напомнил ему об атмосфере на манчестерском металлургическом предприятии, стал проникать ему в мозг, расслабляя, вызывая тошноту и заставляя чувствовать себя не в своей тарелке.

Робби проговорил:

– Сеппуку. Я читал об этом, но вижу в первый раз.

Он был раскован и собран. Зрелище не произвело на него угнетающего впечатления. Он был немного возбужден им, но не более того.

Спарроухоук взглянул на него.

– Ты имеешь в виду харакири?

Робби отрицательно покачал головой.

– Не то определение. Нет, конечно, есть такой термин, харакири, – но он употребляется людьми только за пределами Японии. Сами японцы так не говорят. Они называют это сеппуку. Буквально означает: «разрезать живот». Самураи и аристократы в Японии предпочитают такой способ самоубийства, как самый почетный. Это вопрос чести. Когда человек совершает сеппуку, он хочет подчеркнуть тем самым, что его смерть – личное дело. Сам выбираешь время. Сам выбираешь место. Тем самым обманываешь ожидания врага. Не даешь ему сделать с тобой то, что он хочет. Можно сказать, что таким образом ты спасаешься от него. Избегаешь позора и бесчестья. В японской истории только высокопоставленным сановникам и аристократам разрешалось таким способом расставаться с жизнью. Я никогда раньше не видел... Читать читал, но не видел...

– Может быть, это часть философии карате, которой ты постоянно занимаешься?

Робби покачал головой.

– Нет, карате тут ни при чем. Это обычай, относящийся к жизни древних самураев. Пырнуть себя в живот. Сначала нож входит в левую сторону торса, затем ты резко двигаешь лезвие вправо, и наконец вверх. За твоей спиной стоит чувак с мечом. Его называют кайшаку. Ну, что-то вроде «друга-палача». Если он видит, что тебе трудно перенести адскую боль, он взмахивает мечом и опускает его тебе на голову. Это, по-моему, очень здорово придумано. Действительно, когда кишки у тебя начинают вываливаться на пол, боль еще та! Так что этот кайшаку делает тебе большое одолжение, убивая тебя с одного удара.

Робби подошел к погибшим ближе.

– Видишь? Смотри-ка, я так и знал! Эти женщины убили себя не в живот. Смотри сюда. Ударили себе в шею. Правильно. Именно так женщины должны совершать сеппуку в соответствии с традициями. Находишь нужную артерию и погружаешь туда лезвие. А эти ножи называются кай-кен. Специальное оружие, предназначенное для женщин. Вообще-то его нужно использовать для самообороны, но некоторые японки и нападали с ним.

Спарроухоук содрогнулся.

– Господи, откуда у них взялось столько мужества?!.. Ну, откуда?!..

Они спустились вниз.

Чихара все так же лежал на полу. Изуродованные, сочащиеся кровью руки покоились на его ляжках. Кровь капала также из уха в том месте, где Робби проткнул его к-баром. Японец взглянул на Спарроухоука взглядом, исполненным вызова и презрения. Англичанину стало не по себе. Внутренний голос подсказывал ему просто убить этого человека и поскорее покинуть страшную виллу.

– Не по своей воле умирать легко, – проговорил хрипло Чихара. – Трудно умирать по собственному выбору. Вам это не дано.

Спарроухоука так и подмывало убить его. Но Полю Молизу, который здесь заказывал музыку, нужно было совсем другое.

Он сказал Чихаре.

– Они мертвы. Разве тебе не больно это слышать?

Японец отрицательно покачал головой. Широкая улыбка стала расползаться по его круглому лицу, испачканному кровью.

– Ты лжешь!

Чихара отвернулся в другую сторону.

– Я сказал, что ты лжешь! Скажи мне, что ты лжешь! Иначе я тебя сейчас убью!

– Ты не убьешь меня. А женщины спаслись от тебя. Мы одержали победу. Самураи не испытывают страха перед ши.

Спарроухоук глянул на Робби, который тут же перевел:

– Ши значит смерть.

Женщины... Теперь Спарроухоук понял то свое чувство, которое испытал, увидев их в той комнате. Это было смешанное чувство страха и горечи обмана. Они обманули его ожидания. Они в чем-то превзошли его... Да, пожалуй, они одержали над ним победу.

Чихара сказал что-то по-японски. Робби улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Нет, брат, ничего у тебя не выйдет, так и знай. – Переведя взгляд на Спарроухоука, он с усмешкой объяснил: – Этот парень говорит, что отомстит нам, даже если мы его убьем прямо сейчас. Мне отомстит. Тебе. Дориану и Молизу. Он говорит, что нам его уже не остановить на дороге мести. Всех нас перережет. Это у японцев такие предрассудки. Якобы можно достать обидчика даже после смерти.

– Почему у них были связаны лодыжки?

– Это такая часть ритуала. Когда женщина решается на сеппуку, она связывает себе ноги, чтобы защитить тем самым свое целомудрие. Во время агонии ноги могут раздвинуться в разные стороны и парни получат бесплатное удовольствие глянуть погибшей под юбку. Японцы аккуратны во всем, даже в таких мелочах.

Дориан, все еще державший на мушке сбившихся в кучку и притихших от суеверного ужаса слуг Чихары, встретился глазами со Спарроухоуком и спросил:

– Эй, Птица! Что с этими-то делать?

Спарроухоук только коротко кивнул.

Неправда, что жизнь и смерть человека находится только в руках бога. Неправда, по крайней мере в отношении смерти.

Робби был наготове и ему не нужно было ничего объяснять. Оружие было снято щелчками с предохранителей и в следующую секунду все трое открыли бешеный огонь по несчастным. Обреченные вьетнамские мужчины и женщины заметались под выстрелами, поднялся страшный визг. Кто-то умолял о пощаде, кто-то безуспешно пытался убежать. Пули откалывали от стен штукатурку, разбивали стекла окон, отбивали щепы от мебели. Метавшиеся в истерике слуги один за другим падали на пол, сраженные огнем. Кого-то даже отшвыривало пулей далеко назад в стену. Гильзы скакали по татами под ногами убийц, словно медные насекомые.

Наконец Спарроухоук поднял руку и стрельба прекратилась. Голубой дымок поднимался из стволов разогретых винтовок. Перед тремя убийцами в разных причудливых позах лежали тела изуродованных и изувеченных пулями вьетнамцев, полузасыпанные опавшей штукатуркой, щепками от мебели и осколками стекла из окон и французских дверей гостиной, которые тоже были разбиты. Трупы несчастных очень походили на окровавленную рванину, лохмотья.

«Дело сделано», – подумал равнодушно Спарроухоук.

Он сплюнул себе под ноги.

– Берите с собой япошку и уходим отсюда, пока не нагрянули его дружки.

В грузовике Робби сел за руль. Спарроухоук опустился на сиденье рядом с ним. Дориан и связанный по рукам и ногам Чихара были в кузове, укрытые среди тюков с кое-какой домашней утварью, которую японец хотел вывезти с собой из страны. Здесь же были и деревянные ящики с золотом.

Спарроухоук отчетливо слышал, как Дориан роется в мешках и чемоданах. Жлоб! Что от него-то еще ждать? Безмозглая задница этот Дориан... Жадный до мозга костей.

Спарроухоук добился от Молиза, чтобы Робби и Дориану за работу заплатили каждому по сотне тысяч долларов. Это же целое состояние! Нет, все равно будет рыться в вонючих чемоданах! Жлоб.

Впрочем, англичанин недолго размышлял о недостатках и пороках Дориана Реймонда. Акция, на которую они сегодня отправились, еще не могла считаться законченной.

Отъехав от виллы на полмили, грузовик съехал к обочине дороги. Спарроухоук настроил рацию и передал, что ракетный налет можно начинать.

Через несколько минут с красивейшим домом было покончено.

Спарроухоук подумал о Раттенкаттере, усмехнулся и покачал головой. От него просили устроить бомбежку и он ее устроил. От него просили убрать Манни Деккера на сорок восемь часов куда-нибудь подальше от виллы, он сделал и это. Оказывается, Раттенкаттер иногда все-таки способен держать свое слово.

Наступила темная тишина и теплая ночь. Где-то за городом грохотала артиллерийская канонада. Грузовик медленно двигался по широким бульварам, засаженным тамариндовыми деревьями. Спарроухоук и Робби ощупывали внимательными взглядами каждого велосипедиста, проезжавшего рядом, каждого мальчишку-попрошайку, сидевшего вдоль дороги, каждого старика в конической шляпе вьетнамского крестьянина, каждую девчонку-проститутку. Любой человек мог быть наводчиком вооруженной банды, пронюхавшей о золоте в кузове грузовика. Оружие было снято с предохранителей, согласно приказу Спарроухоука. Гранаты были разложены под рукой.

Хватит думать о ши и Джордже Чихаре! Вместо этого самое время подумать о пятистах тысячах долларов, положенных на его имя в один из банков Лихтенштейна, и о работе на всю оставшуюся жизнь, которая поджидает его в Нью-Йорке. Он стал убеждать себя в том, что гибель трех японок не имеет к нему никакого отношения. И почти преуспел в этом.

Спарроухоук в глубине души, однако, понимал, что строит свою новую жизнь на трупах Джорджа Чихары, его жены и дочерей.

Насчет мести после смерти – это он зря, конечно. Бред отчаявшегося старика. Его понять можно, но всерьез предположить, что труп, лежащий и гниющий в сырой могиле, может тебе как-то отомстить?.. Нет, уж это увольте. Если ты сыграл в ящик, значит, там тебе и оставаться. Ши значит смерть.

«А смерть, уважаемый господин Чихара, это все. Конец всему. Бесконечная тишина и покой».

* * *

Нью-Йорк, ноябрь 1981 года.

После второго прочтения информации относительно личности Мишель Асамы Спарроухоуку пришла в голову мысль позвонить в Бельгию. В нижнем ящике стола у него лежал «неучтенный» телефонный аппарат. Поставив его на стол, он набрал номер Найела Хиндса, английского оружейного дилера, склады которого располагались в Брюсселе и Льеже.

Именно в Льеже в основном обретался Хиндс. Этот франкоязычный бельгийский город был центром европейской торговли оружием, начиная с эпохи аж Средневековья. Оружейные ярмарки проходили здесь каждую неделю, привлекая к себе толпы людей, которые гуляли вдоль экспозиций винтовок, пистолетов, автоматов, гранат, танков и ракет так же спокойно, как если бы они шли вдоль овощных рядов. Для Хиндса, как и для большинства торговцев оружием, не играли ровным счетом никакой роли политические убеждения и идеологические установки покупателя. Были бы деньги.

У Хиндса было красное лицо и он был весьма дороден. Неплохой классический органист, подававший в молодости большие надежды, он стал одним из тех немногих торговцев американским оружием, которым не повезло на вьетнамской войне попасть в плен к вьетконговцам и повезло там выжить.

Если уж кого и расспрашивать о Джордже Чихаре, так только его.

– Сделаю все, что от меня зависит, старый носок, – панибратски обращаясь к Спарроухоуку, ответил веселый Хиндс. Голос его был сильно искажен помехами трансатлантической телефонной связи. – Займет пару-тройку дней, хорошо? У этих сраных вьетконговцев было столько революционных комитетов и партийных вождей разных масштабов, что сразу ничего не вспомнишь. Я перезвоню тебе, когда что-нибудь меня осенит. Только передай своей свинке-секретарше, чтобы она не задерживала моих звонков. Уж я-то ее знаю.

– Хорошо. Постарайся вспомнить все побыстрее, Найел. И никого к этому не подключай. Я не хочу, чтобы поползли разные слухи. Это моя просьба.

– Уговорил. Но за тобой будет должок, старый хрыч!

– Хорошо, согласен.

– Не забудь.

Хиндс позвонил из Бельгии через два дня. На этот раз связь была еще хуже. Постоянно звучало какое-то постороннее эхо, вклинивались другие голоса и другие разговоры, наступали непонятные, необъяснимые паузы, голос Найела куда-то пропадал, а когда возвращался, никакой связки с предыдущей фразой уже не было. Словом, идиотизм. Вдобавок было плохо слышно. Постоянный треск раздражал англичанина. Выйдя из-за стола с телефоном в одной руке и трубкой в другой, он подошел к окну и стал смотреть на Манхэттен. Это зрелище его всегда успокаивало.

Шел ноябрь. Дни становились все короче. Темнело совсем рано.

– Найел, куда ты делся?! Говори, черт тебя возьми! Я тебя плохо слышу!

– ...сказал, что какая-то баба пыталась освободить твоего Чихару. А сам он погиб.

– Когда?! Когда он погиб?!

– ...какая-то баба...

– Баба?! Найел, ты сказал: какая-то баба! Какая?! Кто она?! Родственница Чихары?! Ты можешь ее описать?

– Але, Тревор? Тревор? Ты куда провалился, старый носок? Проклятье ни хрена не слышу!.. Тревор, я тебя не слышу!.. Ну, хорошо, Тревор, я заканчиваю. Меня ждет машина. Улетаю в Зимбабве.

– Найел, какая женщина?..

Молчание.

Разговор был закончен.

В ярости Спарроухоук ударил телефонной трубкой в стену, но попал рукой.

Чихара мертв. На нем можно поставить точку. От мертвого не может быть никакой мести. Это не фильм ужасов, а жизнь. Никакой мести быть не может. Ши – конец всего.

– Господин Спарроухоук, с вами все в порядке? Я слышала какой-то шум и... – Миссис Розбери бросилась к нему. – Господи боже, что у вас с рукой!

Кожа на руке была разбита и из нее обильно сочилась кровь. Спарроухоук опустил глаза на свою руку. Как она сейчас похожа на руки Чихары в тот последний день...

Часть третья

Бассай

Одно из классических каратистских ката. Многочисленный повтор блокирующих движений руками, символизирующий постепенный переход из невыгодной позиции в выгодную. Совершая это ката, каратист стремится достичь такой концентрации боевого духа, которой будет под силу проломить оборону врага.

Этот визит в Лас-Вегас казался Дориану Реймонду самым опасным предприятием в его жизни.

Он находился сейчас в городе, где, возможно, через несколько часов Робби Эмброуз зверски изнасилует и убьет женщину перед тем, как выйти на местную отель-арену, чтобы сразиться на ней с чемпионом Мексики в полутяжелом весе.

Будучи слишком взвинченным чтобы спать, Дориан встал с кровати перед самым полуднем. Он сходил в душ, побрился, затем немного успокоил себя дозой кокаина. Он просыпал немного белой пудры на ручное зеркальце, затем осторожно бритвой разделил кучку на две тонкие дорожки и вдохнул каждую при помощи свернутой в трубочку стодолларовой банкноты. Он надел черную спортивную рубашку, бежевый летний костюм, повесил на шею две золотые цепочки и вышел из своего номера в отеле.

В вестибюле он передал ключи от своей комнаты клерку, круглолицей индейской девушке из племени Гопи. Она равнодушно пожелала ему хорошо провести день, стараясь не замечать его дерзкого взгляда, устремленного на ее полные груди, обозначившиеся под усеянной бисером кофточкой.

С несколько минут Дориан рассеянно слонялся по вестибюлю, то и дело бросая взгляд на два миллиона в серебряных долларах, выставленных для всеобщего обозрения. Деньги были разложены разной высоты столбиками на невысоком возвышении. По обе стороны от возвышения стояло по охраннику. Это были хорошо загоревшие и обритые под «ежика» ребята в черной униформе, в солнечных очках с зеркальными стеклами и никелированными револьверами на бедре. Дориан повидал таких во Вьетнаме. Костлявые уроженцы Юга развлекались тем, что коллекционировали уши, отрезанные у убитых или вьетнамцев. Они делали из них целые ожерелья и носили на груди до тех пор, пока уши окончательно не чернели и не начинали омерзительно вонять. Эти ослиные задницы могли, не задумываясь, уложить тебя на землю одним ударом мощного кулака в лоб. С такими ребятами Дориан предпочитал не ссориться в кабаках по пустякам.

В полицейском участке, где служил Дориан, с некоторых пор ввели новые правила. Собственно, поэтому-то он и вынужден был, кряхтя и вздыхая, самолично отправиться в Лас-Вегас. Если раньше достаточно было бы позвонить сюда со своего рабочего места, то теперь за все междугородние звонки приходилось отчитываться.

Полицейским здорово урезали бюджет и теперь каждый звонок был на вес золота. Все проявления недовольства и жалобы лейтенант предлагал направлять непосредственно в офис мэра, откуда и исходила идея о введении новых ограничений.

Отныне звонить в другие города разрешалось исключительно по официальному делу. Личное разбирательство в отношении Робби, которое проводил Дориан, – на свой страх и риск, – никак не подпадало под эту категорию. Во всяком случае пока. Дориан должен был сначала изобрести способ, как из всего этого извлечь личную выгоду, а потом уж официально проводить своего бывшего однополчанина под статью.

Дома звонить тоже не рекомендовалось. Дориан хотел приблизиться к Робби до свершения им очередного убийства, а звонок из дома мог все испортить. Интересно, что бы он сказал полицейским Лас-Вегаса?

– Сержант, я звоню об одном помешанном, который собирается отодрать и кончить какую-нибудь бабешку в вашем городе. Да, разумеется, я знаю, как его зовут, но до поры до времени хочу подержать это в секрете. Сейчас могу сказать только одно: наш общий друг неплохой каратист. Он убьет шлюху и через час почти то же самое сделает на ринге со своим противником. Я полагаю, тут есть определенная связь. Короче, как только произойдет убийство, звякни мне об этом. Только не в участок, а домой. И не надо задавать вопросов, типа: «Откуда тебе все это дерьмо известно?» Это мой небольшой секрет. И начальству особо не свисти обо всем этом, хорошо? Пусть это пока останется между нами. Ну, бывай.

Это все равно, что плевать против ветра. Обязательно бумерангом вернется к тебе же в рожу.

Нет, Дориану, – хочешь не хочешь, – надо было все провернуть самому. Узнать, в каком городе будет следующий турнир с участием Робби. Поехать туда и пробыть там все время, пока Эмброуз будет выполнять свой обычный график: изнасилование, убийство, победа на турнире. После этого Дориан будет уже знать наверняка, что убивает и насилует женщин именно Робби, что тут нет никакого совпадения, что тут есть только одуревший от безнаказанности маньяк и проницательный детектив Дориан Реймонд.

Лас-Вегас был любимым городом Дориана. Город жил двадцать четыре часа в сутки с неослабевающей активностью, вот что больше всего к нему притягивало. Игра, женщины, хорошая кухня, теннис в три часа утра и, главное, блистательный стиль жизни, с которым не сравнится ни Атлантик-Сити, ни казино на Карибском побережье.

Здесь был цирк-казино. Игроку достаточно было отвлечься на секунду от рулетки, чтобы поднять глаза к потолку и там разыгрывалось настоящее цирковое представление. А справа играл духовой оркестр. А слева игрались интермедии. Здесь круглогодично можно было встретить «хили», самый динамичный в мире вид спорта: типа ручного мяча, но с ракетками в виде баскетбольных сеток. Соревнования проводились в «Эм-Джи-Эм Гранд». Во Дворце Цезаря, в вестибюле, было устроено восхитительное озерцо, по которому постоянно курсировала баржа, на которой играл вокально-инструментальный ансамбль. А игровые автоматы в «Юнион Плаза»? Здесь можно было выиграть самолет!

Словом, люди, останавливавшиеся в Лас-Вегасе не могли сказать заранее, что их ждет здесь. То ли фортуна упадет к ним с небес в виде какого-нибудь гран-при, то ли она даст им пинком по заднице, когда они будут меньше всего этого ожидать.

Выйдя из отеля, Дориан остановился на стоянке такси и в ожидании машины, блаженно закрыл глаза и подставил лицо солнцу и мягкому пустынному воздуху, который приятно касался его щек. Здешний климат был в тысячу раз лучше нью-йоркского, где ты погружался в снег по самые яйца или, поскользнувшись на льду, падал рожей прямо об асфальт.

Из аэропорта «МакКаррен» Дориан прямиком отправился в отель, чтобы чуток соснуть. Но у него из этой затеи ничего не вышло. Он был слишком напряжен. Слишком взволнован мыслями о Робби.

Он сказал шефу отвезти его в местный департамент полиции, а когда тот поинтересовался о том, что случилось, Дориан сунул ему под нос свою бляху полицейского. Сказал, что он детектив из Нью-Йорка и хочет нанести местным фараонам визит вежливости. Бляха тут же заткнула шефу рот и это Дориана вполне устроило.

Время на то, чтобы совершить эту поездку в Лас-Вегас, пошло из «личных дней» Дориана. Каждому нью-йоркскому полицейскому по его просьбе предоставлялось трое суток в год помимо отпуска на то, чтобы уладить личные проблемы. Никаких вопросов начальство не задавало. Таковы были правила.

Ехал сюда Дориан с относительно легким сердцем, но когда он сошел с трапа самолета, ему почему-то показалось, что его член свесился из расстегнутой ширинки и сзади с ножом в руке подкрадывается зловещий Робби. Это чувство не оставляло его в отеле и со временем только усиливалось.

Однако, когда он вошел в двери департамента полиции, настроение у него повысилось. Полицейские есть полицейские. Они во всем мире одинаковые. Это своего рода клан, в который не допускают чужих, но со своими обращаются, как с родными братьями. Полицейские Лас-Вегаса встретили Дориана как нельзя лучше. Нью-йоркский детектив был здесь что-то вроде столичной знаменитости. Коджак, Колумб и Грязный Гарри в одном человеке! Чувство одиночества и сосущая тоска тут же испарились. Кто-то откопал из своего стола бутылочку «Дикой Турции» и несколько бумажных стаканчиков. После второй Дориан окончательно расслабился, расстегнул пиджак, отпустил чуть-чуть галстук и весело смеялся вместе со всеми.

Однако, он не забыл, зачем сюда пришел. Он хотел, чтобы полицейские этого города уже знали его, когда он войдет с ними в контакт в следующий раз. Он братался со всеми без исключения. На будущее.

– Сейчас туристов стало поменьше, – доверительно сообщил ему дежурный сержант. – Отели теряют доходы почти так же быстро, как в Атлантик-Сити. К тому же цены на бензин кусачие. Мне они уже вон где! – Он рубанул ребром ладони по горлу. – Ездить на машине стало большой роскошью. Это раньше мы готовы были мчать хоть в Калифорнию, хоть в Аризону, хоть в Юту, хоть в Нью-Мексике. Но хуже всего то, что теперь у нас стало очень мало, – это мне поведал босс одного казино, – крупных игроков. Тех ребят, которые могли выложить за ночь до трех миллионов долларов, а на следующий день уже забыть об этом. Кстати, если у тебя вдруг завалялся в кармане «голубиный список», я знаю два отеля, где тебе дадут за него по меньшей мере два с половиной миллиона.

Дориан сказал на это:

– Я возьму это на заметку. Говорят, у вас здесь лучшие в мире шлюхи?

Лейтенант, на которого в тот момент смотрел Дориан, засмеялся.

– Это ты меня, женатого человека, спрашиваешь?

Все расхохотались.

– Шлюхи никогда не переведутся, – сказал лейтенант. – Я знаю девчат, которые работали здесь еще при царе Горохе! С самой Корейской войны почти! Представь! Кроме профи у нас тут до черта шоу-герлз и официанток, которые за несколько баксов готовы продать свою дырку кому угодно. Я уж не говорю о девочках из лос-анджелесского колледжа, которые прилетают сюда на выходные, чтобы пососать несколько десятков членов, а потом отвалить домой, имея в кармане достаточно денег на покупку новой машины. Текучка кадров у шлюх здесь высокая, впрочем, такая же, как у вас в Нью-Йорке. И так же как в Нью-Йорке здесь до черта сутенеров.

Дориан закурил сигарету.

– Когда много шлюх, тогда много преступлений на сексуальной почве.

– Это ты мне будешь рассказывать? У туристов бывают разные капризы, за которые приходится расплачиваться проституткам. В данном случае я говорю, понятно, не о деньгах. Работа опасная, что и говорить. Почти как у нас. – Он рассмеялся. – Не так давно один парень из Хьюстона привязал проститутку к кровати и хорошо поработал над ней вот такой вот бритвой! Поначалу все было культурно. Он заплатил ей пятьсот баксов за то, чтобы она разрешила ему побрить ей ее пушок. Но парень не на шутку завелся. Заткнул ей рот полотенцем и так ее искромсал, что не приведи Господи! И ушел, как ни в чем не бывало. А она осталась. Когда мы туда нагрянули, девчонка была похожа на отбивную.

Еще через несколько стаканов Дориан узнал, что изнасилования и убийства в Лас-Вегасе не было уже полтора месяца. Значит, у Робби чистая дорога... Самым последним «женским» случаем был вчерашний, как ему рассказали, когда был произведен арест бабы возле церкви. На ней не было ничего, кроме туфель. Все тело она измазала горчицей. Заговаривала о Иисусе со всяким, кто не убегал от нее сразу же.

Дориан долго смеялся.

Вскоре он понял, что пора идти. Он прилично набрался, но координации не потерял. И мозги не замутило. Ему просто было жаль расставаться с новыми друзьями. Вот он сейчас уйдет от них и вновь останется один. Вернее, один на один с Робби. И не имеет права на ошибку.

Двое полицейских отвезли его обратно в отель, попросив его поддерживать с ними контакт, пока он будет в городе.

– Если тебе будет что-нибудь нужно, тут же звони нам. Не стесняйся.

Он знал, что другим полицейским будет поручено приглядывать за ним негласно. Великолепно. «Я нарасхват», – подумал Дориан.

В окошке кассира он получил несколько серебряных долларов и нашел игровой автомат, который жрал сразу монету достоинством в пять баксов. Десять раз он бросал пятидолларовики и десять раз получал фигу. На одиннадцатый ему повезло и он выиграл две тысячи. Звоночки зазвенели, огоньки замигали и машина исполнила «Боевой Гимн Республики». Охранник с брезентовым мешочком помог ему собрать выигрыш и обменять его в кассе на бумажки по сто долларов.

Выигрыш пробудил у него аппетит. Посетив ресторан отеля, он хорошо, хоть и запоздало, пообедал. Ему было подано мясо, цыпленок, жареный картофель и шоколадный торт, опрыснутый шампанским.

Выигрыш также положил конец его одиночеству. Официантка, подававшая ему коктейль и продавшая сигареты, сочла нужным Сердечно поздравить его с крупным кушем и смотрела на Дориана достаточно долго, чтобы он все понял без слов. Выложив лишнюю сотню долларов, он обеспечил присоединение к их кампании еще и подружки официантки.

Не прошло и часа, как все трое поднялись в номер Дориана. «Неплохо, черт возьми, – говорил он себе. – Сегодня был хороший день и дальше может быть только еще лучше».

Плата за секс не ущемляла никаких его чувств. Порой, как ни странно, это в итоге обходилось гораздо дешевле, чем секс бесплатный.

Представление начала подружка официантки, сама шоу-герл, которая принялась живо слизывать кокаин с головки разгоряченного члена Дориана. Потом в дело вступила и сама официантка. Ее живой язычок порхал над задним проходом нью-йоркского детектива.

К черту Робби!

Дориан лежал на спине, блаженно закрыв глаза. Официантка, пристроившись где-то внизу, сосала самозабвенно пальцы его ног. В это же самое время ее подружка взгромоздилась на Дориана, раздвинув ему ноги, словно девушке, извивалась на нем всем телом и терлась об него своими полными грудями. Затем обе девчонки показали ему настоящий концерт, занявшись друг другом. Их взаимные ласки, – они сосали друг друга, лизали, использовали вибратор, – настолько возбудили Дориана, который к тому времени уже успел один раз кончить, что он, недолго думая, завалил одну из них на спину, лег на нее, вогнал в нее член и стал ритмично толкаться в ее лоне. Он кончил через минуту. Ему было хорошо. Он даже не знал, кого из двух жриц любви сейчас трахнул. Ему было на это совершенно наплевать.

После еще одной накачки кокаином все трое направились в ванную комнату, где смешливые девчонки столкнули Дориана в пустую ванну. Хохоча, он улегся там на спину, вытянувшись и свесив ноги через край. Одна из девчонок, – теперь он уже окончательно перестал их различать, – взобралась в ванну, легла на него, стала тереться об него своим телом, а под конец написала на него. Ее моча и ее улыбка согрели его. Он очень быстро возбудился и его член уткнулся ей прямо в живот. Другая девчонка присоединилась к своей подруге, обильно полив грудь, руки и бедра Дориана. Это было непередаваемо! Настоящий золотой душ!.. Дориан кончил еще дважды.

Да, Лас-Вегас – не простой городишко. Здесь случаются всякие чудеса.

Когда девушки ушли из его номера, Дориан пребывал в состоянии полной расслабленности и отличном расположении духа. Тщательно вымывшись, он прошел в спальню и включил телевизор. Какой-то говорливый торговец предлагал бесплатный дробовик или винтовку «Магнум» тем, кто купит у него «дом на колесах», здоровенный трейлер. Дориан прошел к шкафу, где было белье, выдвинул пустой нижний ящик до конца и перевернул его. Все еще здесь. Хорошо. В целости и сохранности. Дожидается его. Его будущее и будущее Ромейн. Пять страниц с отпечатанным на машинке текстом, привязанных к дну ящика веревкой. На этих пяти страничках было двести имен самых могущественных людей в мире. Это была копия того «голубиного списка», из-за которого ему пришлось укокошить Алана Бакстеда.

«Куда я направлюсь, туда направится и этот список» – в который раз уже проговорил про себя Дориан.

Сама мысль о том, что он мог поехать сюда, оставив список в Нью-Йорке, пугала его и заставляла вздрагивать.

Ему запали в голову слова полицейского о том, что мол, если у Дориана завалялся лишний «голубиный список», сержант знает парочку отелей-казино, где это сокровище вырвут у Дориана с руками и ногами по крайней мере за два с половиной...

Но Дориан задумал заработать на этом списке гораздо больше двух с половиной миллионов. Точно также, как он задумал неплохо заработать и на той информации относительно Робби Эмброуза, которой обладал только он один.

* * *

Робби, судя по всему проигрывал схватку, чем изрядно удивил Дориана, который надеялся на большее от своего бывшего собрата по оружию.

Прямо перед нью-йоркским детективом, который пристроился почти на самой галерке, неистовствовала и буйствовала кампания молодых мексиканцев. Ребята хлебали пиво, махали красными, белыми и зелеными флажками и безудержно орали, приветствуя оглушительными аплодисментами и улюлюканьем каждый удар Гектора Квинтеро.

Вот и сейчас мексиканец серией мощных пинков ногами швырнул Робби на канаты.

У Квинтеро весь торс был покрыт татуировками. В основном это были орлы, ястребы и распятия в нимбе. Грудь у него была чисто выбрита. Очевидно, для того, чтобы рисунки смотрелись отчетливо. Это был высокий спортсмен, с очень длинными руками, немигающим суровым взглядом и черной бородкой. Главным его богатством был жалящий, молниеносный удар слева и длинные ноги, которые он задействовал в бою очень активно. Стратегия у него была проста: давить Робби на ринге постоянно, не давая ему ни секунды отдыха, и вместе с тем не давать ему входить в ближний бой. Атаковать с расстояния. Использовать длинные конечности. Мексиканец ловко работал ногами и постоянно пускал в дело свой отточенный удар слева, когда Робби грозил сблизиться. Удары ногами у Квинтеро получались впечатляющими. Он часто менял стойки. Сначала левая нога впереди, затем правая. То удар ногой прямо, то назад. Он был, казалось, неутомим.

Послав Робби на канаты, Квинтеро двинулся вслед за ним. Нанес два мощнейших хука Робби в живот, затем развернулся на триста шестьдесят градусов и поймал Эмброуза на скулу тыльной стороной разогнавшегося от быстрого поворота кулака.

Бывший спецназовец упал на одно колено. Болельщики-мексиканцы повскакали со своих мест и, обливая нечаянно друг друга пивом, заорали:

– Квинтеро!!! Квинтеро!!!

Робби тут же выпрямился и выразил готовность продолжать бой, но рефери все равно отвел его в угол и досчитал до восьми.

На счет восемь прозвучал гонг. Четвертый раунд был закончен.

«Раунд остался за Квинтеро, разумеется», – подумал разочарованный Дориан.

По его собственным подсчетам, Квинтеро выиграл уже два раунда, один был за Робби и один закончился вничью. Эх! До сих пор не обращавший никакого внимания на шнырявших в толпе продавцов жареных бобов, Дориан сейчас свистнул одного из них. Впервые за все последнее время Дориана посетили серьезные сомнения насчет Робби и убийств. Перед самым матчем он позвонил в полицию Лас-Вегаса и в непринужденном разговоре выяснил, что никакие сведения о совершенном изнасиловании с убийством пока туда не поступали. Тогда Дориан не удивился и не встревожился, решив, что еще рано. Но теперь, видя, как безбожно продувает этот поединок Робби Эмброуз, он еще раз вспомнил о своем звонке в полицию и настроение его совсем упало.

Неужели все его ожидания напрасны? Неужели он здесь просто теряет время? Господи, какие надежды он возлагал на Робби и на то, что он изнасилует и убьет в Лас-Вегасе какую-нибудь бабу! Так много зависело от этого убийства!

Дориан отчаянно хотел пополнить и удостоверить информацию о Робби. Возможно, тут будет даже какой-нибудь выход на самого Спарроухоука... Все это принесло бы Дориану немалую выгоду при умелом использовании.

Чем больше детектив думал обо всем этом, тем чернее у него становилось на душе при мысли о том, что он, может быть, роковым образом ошибся и Робби не является искомым убийцей-маньяком.

Мать твою так. Золотой Мальчик! Разочарованный в самых сокровенных своих мечтах, Дориан решил присоединиться к улюлюканью группы мексиканских болельщиков.

Пятый раунд.

Робби, – на нем были желтые, атласные штаны от ги и черный пояс вокруг талии, – стал сближаться с противником заметно медленнее, чем в предыдущих раундах. Дориану показалось, что Робби просто испугался. Боится попасть в зону досягаемости ударов мощного Квинтеро.

Сам мексиканец, наоборот, быстро устремился на сближение с противником и стал осыпать его градом различных ударов руками и ногами. Тут были и его коронные удары слева, и дикие апперкоты и хуки, и пинки ногами на разную высоту... Словом, Робби был бы сильно покалечен, если бы хоть часть этих ударов достигла цели. Но этого не произошло...

Никто толком не мог понять, почему, но Квинтеро промахивался раз за разом.

Робби подныривал под руки и ноги мексиканца, отходил на шаг назад, уклонялся... Постоянно уходил из-под «обстрела». Однако, при этом он не предпринимал никаких попыток контратаковать. Раздраженный неудачей и пассивностью соперника, Квинтеро просто озверел, его атаки стали более настойчивыми и агрессивными, удары мощнее и резче. Вся арена, – свыше пяти тысяч человек, – повскакали со своих мест и дружно поддерживали Квинтеро. Все думали, что он находится в двух шагах от победы и подзуживали его поскорее сделать эти шаги. Руки и ноги мексиканца сверкали перед самым лицом Робби, скользили в дюйме от его груди, живота, но... не более того.

Несмотря на поддержку трибун, которой обладал Квинтеро. Несмотря на всю свою решительность и мощь, он не взял верх над Робби в пятом раунде. Да что там верх, он ни разу даже не коснулся Робби!

А потом противники сошлись в клинче. Не дожидаясь вмешательства рефери, мексиканец презрительно оттолкнул от себя Робби. Затем Квинтеро также презрительно осклабился и сделал Робби приглашающий жест руками. Мол, давай, выходи из кустов.

Толпа ревела. Те, кто улюлюкал или свистел, смотрели на Робби. Именно ему предназначалось это улюлюканье и этот свист. Трибуны поддержали чей-то петушиный крик:

– Эмброуз сморчок!!! Эмброуз сморчок!!!

Где-то сбоку от Дориана кто-то бросил:

– Ну что, хренов наркоман с Восточного Побережья? Это все, на что ты оказался способен? А я-то думал, что ты мужик с яйцами, а ты... Нет, это же надо, а?

Дориану уже по большому счету было плевать на Робби. Ему казалось, что мексиканец сейчас не Робби бьет, а его самого... Коленом в пах. Раз, другой, третий...

Детектив передвинулся чуть правее, чтобы лучше видеть ринг. Тридцать долларов за стоячие места. Самая жаркая схватка в Лас-Вегасе с того времени, как прошлым летом во Дворце Цезаря дрался чемпион в полутяжелом весе.

Всем присутствующим сейчас на арене казалось, что все идет по плану мексиканца, что он полностью держит Робби под своим контролем, что время работает на него и он не спеша гоняет Эмброуза из одного угла ринга в другой, тщательно выбирая момент, когда можно будет нанести последний, нокаутирующий удар или пинок. Всем казалось, что Робби загипнотизирован и скован демоническим, немигающим взглядом мексиканца, что он уже опустил руки и как покорная овечка идет на бойню.

Чудо случилось в середине раунда.

Дориан на всю жизнь запомнил то, что увидел. Еще несколько секунд назад Робби только отступал и уклонялся, осмеиваемый толпой. Свистки, улюлюканье, обзывательства... А потом вдруг...

Робби подтянул колено к груди. Это выглядело подготовкой к прямому удару ногой. Квинтеро остановился с опущенными ударами. Он отклонился назад, уходя от ожидаемого пинка. Но пинка никакого не было. Вместо этого Робби, не опуская ноги, устремился вперед скачками, словно фехтовальщик, и нанес мощный удар справа Квинтеро в лицо.

Затем мексиканец «скушал» от Робби удар слева, пришедшийся точно по виску. Удар был настолько мощен, что мексиканец закружился на месте, словно юла. Глаза его остекленели. Координация у него была нарушена. Он «поплыл». Сразу стало видно, что ноги утеряли у него твердость. Он раскрылся. Ждавший этого, Робби нанес левый хук ему по почкам. От удара мексиканец едва не подлетел в воздух, приподнявшись на цыпочки. Квинтеро споткнулся на ровном месте и вновь повернулся к Робби лицом. Как оказалось, только для того, чтобы получить от него удар тыльной стороной кулака с разворота в живот. Этот удар сломал Квинтеро пополам.

После всего этого еще последовали завершающие два апперкота. Они были настолько молниеносными, что Дориан был не уверен, что уследил за ними. Но зато он увидел, как после этих ударов Квинтеро уже без всяких вопросов прилег на маты.

Мексиканцы, располагавшиеся впереди Дориана, притихли. Чего нельзя было сказать о других болельщиках, пришедших сегодня на этот поединок. Все вскочили со своих мест и оглушительными воплями приветствовали нежданный перелом в схватке, в который еще минуту назад никому не верилось.

Рука рефери вскинулась вверх. Он открыл счет. Досчитав до десяти, он махнул рукой секундантам Квинтеро. Те выскочили на ринг, схватили своего подопечного за руки и за ноги и оттащили в его угол. Кто-то разбил перед его носом ампулу и мексиканец зашевелился. Его левая нога стала самопроизвольно содрогаться.

Робби вскинул победно обе руки и стал позировать телекамерам, установленным у самого ринга.

Толпа подхватила чей-то крик:

– Робби!!!

– Робби!!!

– Робби!!!

Вдруг Дориану стало как-то не по себе. Он стал испуганно оглядываться по сторонам. Толпа... Оглушительные вопли... Внезапная победа Робби над Гектором Квинтеро...

Робби совершенно точно убил кого-то сегодня в Лас-Вегасе. Дориан не знал, кого именно, не знал, когда именно и где именно, но знал, что это случилось. Результат этого поединка убеждал в этом лучше всяких вещественных доказательств.

Все это время Робби дурачился на ринге, на самом деле все держа под своим контролем. Он «пас» мексиканца. Водил его на длинном поводке до тех пор, пока не раскусил его как гнилой орех. Хитрый сукин сын!.. Обвел вокруг пальца не только своего соперника, но и пять тысяч болельщиков!

Да, Золотой Мальчик, ты необычный боец...

Дориан быстро стал пробиваться к выходу из арены. Он хотел уйти отсюда поскорее, а то еще, не дай бог, Робби разглядит его в толпе.

Дориан нуждался в выпивке. Ему также нужно было позвонить. Где она лежит. Золотой Мальчик? Где лежит та леди, которую ты убил? Чья кровь дала тебе силы в этом поединке против Гектора Квинтеро? Я это узнаю. Золотой Мальчик. А когда узнаю, мы с тобой посчитаемся.

* * *

Озеро Мэд. Курорт в тридцати милях к востоку от Лас-Вегаса. На границе штатов Аризона и Невада.

Находясь в своем двухкомнатном коттедже, спрятанном в рощице сосен, Кристина Коулс наносила последние штрихи к своей, картине, на которой были изображены красивые утесы из песчаника, подступающие к самой кромке воды. Пейзаж не был ею придуман. Именно так выглядел противоположный берег озера. Тот, что уже находился в Аризоне. Она чуть осветила густую синеву озера, добавив белой краски. Затем, зажав в зубах эту кисточку, взяла в руки другую и обвела почетче контуры корабля, который объезжал все озеро три раза в день.

Само озеро было, конечно, живописнее любой картины. Оно было довольно протяженным – сто пятнадцать миль. Настоящее чудо, созданное умелыми руками человека и Гуверовской Плотиной. Кристина чувствовала постоянную приподнятость духа, находясь на этом озере. Она никогда не уставала от него.

Дождь моросил устойчиво с самого утра и не думал заканчиваться. Ей пришлось закрыть дверь в дом и окна, так что в данное время она не могла сверять свою картину с оригиналом. Неважно. Еще часок-другой и картина будет закончена.

Дождь просачивался через прореху в крыше и капал прямо на постель. Уильяму придется починить крышу.

На самом берегу озера было много магазинчиков, домов, причал корабля, возившего по озеру ежедневно восторженных туристов. Если тебе нужна шумная компания – пожалуйста, никаких проблем. А если не нужна, то необходимо поселиться в коттедже, спрятанном от посторонних глаз в сосновой рощице. Дом Кристины и Уильяма располагался на удалении от оживленных туристических трасс. Хотя невдалеке от него пролегала дорога к одному из каньонов, очень популярных у тех, кто не мыслит своей жизни без рюкзака, костра и походного лагеря.

После целого года работы в одном из банков Сан-Франциско Кристина, конечно же, нуждалась в подобном отдыхе. Час назад она с Уильямом сходила в магазин за продуктами, а оттуда на почту, чтобы захватить предназначенную им корреспонденцию. После этого он взял машину и уехал в Лас-Вегас на прием к зубному врачу, оставив ее наедине с Вивальди и картиной. Ну, разумеется, с Рождественской Елкой. Это была маленькая, искусственная елочка, которая круглый год светилась огнями в ее квартире в Сан-Франциско. Как обычно, она и сейчас взяла ее с собой в отпуск. Елка поднимала настроение и напоминала о светлых временах, когда у нее еще была дружная семья.

А теперь...

Мама умерла от рака лимфы. Старшего брата разорвало на части миной недалеко от Да Нанга. От второго брата уже давно не было весточек. Он работал на какую-то аэрокосмическую контору в Техасе. Что же касается отца, то он уже был стар и раздражен диабетом и недавней ампутацией ноги. Его общество угнетало.

Кристине Коулс было двадцать семь лет. У нее было тонкое узкое лицо, рыжие волосы, голубые глаза... Да, пожалуй, именно глаза ее больше всего привлекали мужчин. Хотя не только они, но и хорошее чувство юмора, умение выглядеть внимательной к рассказам мужчин, в то время как на самом деле Кристина витала в облаках.

Они с Уильямом оба работали в банке Сан-Франциско и оба любили отдыхать на границе Аризоны и Невады. Здесь можно было найти покой. Они уже второй отпуск проводили здесь вместе. И странная вещь: чем больше Кристине нравилось общество Уильяма, тем меньше ей нравилась ее работа в банке.

Она была помощником управляющего, то есть поднялась так высоко, как только могла. Она рассчитывала, что во время этого отпуска выберет время, чтобы поговорить с Уильямом серьезно об их будущем и о ее будущей работе. В банке она оставаться не собиралась.

Сегодня на почте на ее имя было два конверта с посланиями из банка. В первом письме говорилось о том, что ее картина ожидается на выставку в банке в первую неделю декабря. Говорилось, что если вопрос стоит ребром: или соблюдение сроков или создание шедевра, то ей было рекомендовано все же ориентироваться на сроки. Ее это не обидело. Она не была профессиональным художником. Рисовала для души. Как получалось, так получалось. Особенных мук творчества не испытывала, а, главное, не любила испытывать. Во второй записке ей напоминалось о том, что она обязана составить новую компьютерную программу для младших сотрудников банка. Оба послания она выкинула в урну для мусора прямо на почте. Ей было интересно, какая реакция будет у руководства банка, когда они узнают, что она планирует покинуть его в начале следующего года, даже в том случае, если ей предложат какую-нибудь очередную мелкую ступеньку вверх на служебной лестнице.

Уильям хотел, чтобы она осталась в банке вместе с ним. Она знала это, хотя вслух он об этом прямо даже не заикался, зная ее к этому отношение. Вообще Уильям хорош! У него-то в банке было серьезное будущее и большие перспективы, а у нее?.. Вот, в том-то и дело. Она чувствовала, что новое место работы, для нее стоит выше Уильяма и если он упрется, то ей придется... Эта мысль расстроила ее.

В дверь коттеджа постучали. Поначалу она подумала, что это Уильям, почему-то раньше времени вернувшийся из Лас-Вегаса.

– Уильям?

– Нет, мэм. Полиция.

Ее рука с кисточкой вздрогнула и замерла. Ресницы испуганно вспорхнули.

– Полиция? Что-нибудь случилось? Что-нибудь случилось с... Уильямом?

– Нет, мэм. Я прилетел сюда из Сан-Франциско, чтобы задать вам пару-тройку вопросов об одном человеке, с которым вы работаете.

Она облегченно вздохнула. С Уильямом, слава богу, все в порядке. Что же касается банка, то она сейчас подумала только одно: о, нет! Неужели опять?

За последние несколько лет полиция несколько раз вскрывала в их заведении какие-то там злоупотребления. И всякий раз дело было связано с компьютерными программами.

Она открыла входную дверь. Бедняжка! На пороге стоял насквозь промокший мужчина в темном пальто и с отвисшими от дождя краями шляпы. Руки он держал в карманах. Он улыбнулся Кристине вполне приветливо и показал свою бляху.

Кристине что-то подсказывало, что это добрый, дружелюбно настроенный по отношению к ней человек. Она даже смутилась.

Он стоял неподвижно на крыльце, терпеливо ожидая, когда его пригласят внутрь. Козырька на крыльце не было и дождь продолжал обильно поливать всю его фигуру.

Они улыбнулись друг другу.

– Вскрылись некоторые злоупотребления, связанные с компьютерными программами в вашем банке, – сказал он. – На этот раз дело потянет на несколько миллионов. С такими-то деньжищами можно куда угодно податься. Хотя бы в Лас-Вегас. А что? Самое место для богатых людей. Скажите мне, где можно развлекаться двадцать четыре часа в сутки?

Внезапно ей в голову ударила мысль: «Неужели он намекает на Уильяма?»

Детектив вытащил из кармана руку и снял шляпу. Когда он делал это, из кармана его пальто на пол выпала какая-то бумага. Кристина тут же наклонилась и подняла ее. Передавая ее полицейскому, она машинально бросила на нее взгляд и обмерла! Бумага казалась знакомой. Она была в ужасном состоянии. Как будто ее смяли и выбросили, а потом подобрали и тщательно расправили...

Господи, да ведь это же была одна из двух банковских записок, которые она сегодня получила на почте! Та, что касалась компьютерных программ!

Зачем детективу понадобилось подбирать ее из урны? Значит, он просто-напросто следил за ней?

Она подняла на него растерянный взгляд. Он снова одарил ее мягкой улыбкой и показал пальцем на золотую серьгу в ухе.

Только сейчас она обратила внимание на то, что он в перчатках и не снимает их.

Когда он ударом ноги захлопнул входную дверь, она непроизвольно вздрогнула. Только через несколько секунд она нашла в себе силы произнести, запинаясь:

– Я... Я не понимаю...

Он сделал шаг ей навстречу.

– А это неважно. Совершенно неважно.

* * *

А ведь были времена, когда Робби Эмброуз вовсе не был буши, когда он не был ни воином, ни победителем. Наоборот, он весь состоял из слабостей и женщины стремились управлять им, а то и уничтожить его.

Но в конце концов ему удалось-таки скрыться от их тирании. И поквитаться.

В его родном лос-анджелесском доме хозяйничали женщины. Это была правящая каста, которая состояла из его матери, двух тетушек и старшей сестры. Робби и его отец, скромный преподаватель истории в Калифорнийском университете, были единственными представителями мужского пола в этом доме и существовали, по сути, на милости женщин. Первые десять лет жизни Робби, красивый и белокурый мальчик, вынужден был носить девчачью одежду. Его мать открыто предпочитала ему дочь. И вообще она при каждом удобном случае заявляла о том, что детей у нее больше не будет. Процесс рождения ребенка очень болезнен и последствия его уродуют женщину в сексуальном плане. С того времени его мать перестала спать в одной постели с его отцом. И она сама и две ее сестры всем своим видом показывали, что им лучше жилось бы вообще без мужчин. Если бы отец Робби и сам Робби внезапно исчезли бы, никто особенно не жалел бы об этом.

По словам одной из тетушек, само рождение Робби на свет было ошибкой, что он был нежеланным ребенком.

В такой атмосфере мальчик прожил детство и отрочество.

Когда ему исполнилось двенадцать лет, он вынужден был вступить под давлением четырнадцатилетней сестры в сексуальные отношения с ней. Это был классический случай кровосмешения. Чувство стыда и страх перевесили чувство испытанного удовольствия. Его сестра не уставала высмеивать брата за его неловкость, но заставляла его продолжать вступать с ней в половые акты. В противном случае она бы обо всем рассказала матери.

Но все тайное рано или поздно становится явным. Когда одна из тетушек открыла наконец, что он занимается любовью со своей родной сестрой, все три женщины накинулись на Робби и так его отделали, что он вынужден был несколько недель отлеживаться в кровати. Травма, нанесенная ему в душе, была так глубока, что мальчик целый год не мог говорить.

Когда он поправился, его отослали в строгую школу-интернат. Это заведение славилось суровыми порядками. Даже за небольшое нарушение правил следовало скорое и жестокое наказание от персонала. Отец не переставал слезно просить за сына, но добился этим немногого. Робби разрешено было переступать порог родного дома только по праздникам. Какое-то время он проводил здесь и на летних каникулах. Весьма непродолжительное.

Когда он приезжал домой погостить, его укладывали спать в стороне от других. Дверь в его комнату должна была быть все время распахнутой настежь. И днем и ночью в его комнате горел свет. Женщины хотели знать о каждом его шаге. Сестра должна была спать спокойно и не опасаться этого «маньяка».

В пятнадцать лет Робби пошел с отцом в студенческий городок Калифорнийского университета. Там проводилась историческая и культурная выставка Японии. Здесь-то зачарованный Робби впервые увидел демонстрацию карате. Эти люди, – каратеки, – представлялись ему настоящими богами. Они, наверно, получают дикое удовольствие от сознания того, что обладают такими знаниями?!.

Робби потребовались долгие годы для того, чтобы подняться до уровня этих «богов».

С помощью отца он отыскал книги по карате, другим восточным единоборствам и Японии, и жадно принялся их штудировать. В своей школе он подолгу оставался в спортзале и тренировался часами в полном одиночестве, просто пожирая инструкции и учебники страницу за страницей. Когда однажды какой-то старшеклассник попытался было отнять у Робби учебник по карате, тот ударил его ногой в лицо. Директор школы конфисковал у Робби все книги. Тогда мальчик поджег его кабинет, чтобы получить свое добро назад. Потребовались предельные усилия четырех человек из персонала школы, чтобы унять разбушевавшегося подростка. Однако, прежде он успел покалечить двоих из них настолько серьезно, что им помогла встать на ноги только больница.

На следующий же день после «инцидента» администрация интерната потребовала от родителей Робби забрать хулигана домой.

Оказавшись опять у себя дома, Робби продолжил изучение карате. Расстановка сил отныне, конечно же, изменилась. Теперь Робби был здоровым, крепким юношей. Но главное, он приобрел уверенность в себе. Хлыст перешел из одних рук в другие. Женщины вскоре научились бояться его. Вскоре они наконец поняли, что больше им не по силам контролировать его.

Школа занимала в жизни Робби самое последнее место. Почти все свое время он посвящал постижению все новых тайн восточных единоборств. Он жил для карате, дзюдо, кендо, борьбы на палках. Тренировался он в разных доджо Маленького Токио и в клубах в центре Лос-Анджелеса. Когда его не было в доджо, это могло означать только то, что он в спортзале изнуряет свое тело тяжестями, бегом или плаванием.

В семнадцать лет он получил черный пояс. На турнирах дрался с таким звериным отчаянием и яростью, что пугал этим более взрослых и опытных мастеров. Довольно часто его дисквалифицировали за излишнюю горячность и жестокость. Побеждали его немногие. Даже тогда.

Наконец-то он получил возможность защитить своего бедного отца от нападок женщин.

Однажды, когда его мать в припадке гнева выбросила за окно одну из исторических работ отца, над которой он работал несколько недель, Робби одним ударом кулака высадил ей челюсть.

В другой раз, когда он застал одну из тетушек, которая рылась в его комнате, Робби сломал ей руку.

С сестрой все обстояло сложнее. Когда она вернулась домой из колледжа, то взглянула на Робби не как на брата, а как на мужчину. На красивого, сильного мужчину. В ее глазах он прочитал воспоминание о тех днях их детства, когда они занимались друг с другом любовью. Он и сам помнил об этом. Она постоянно приставала к нему с этим. То словом кольнет, то на его глазах положит руки себе на грудь и начнет, томно закатывая глаза, их гладить, то как бы невзначай коснется его бедрами. Даже улыбаться она нормально не могла. Каждая ее улыбка была вызовом ему, страстным приглашением.

Это случилось вскоре после того, как ему исполнилось двадцать лет.

Его сестра подождала, пока дом опустеет. Затем она вошла к Робби в комнату, неся на подносе имагавайяки – японские вафли с начинкой в виде нежной бобовой пасты. Это было одно из его любимых блюд. Она также принесла ему наркотиков и вина.

Он потом не мог вспомнить то, что случилось, в деталях, но не было никакого сомнения в том, что это все-таки случилось, а не приснилось ему в кошмаре. Они оба разделись. Они оба хотели друг друга. Чувства стыда и страха вновь вернулись к нему, но на этот раз они не перевесили наслаждения.

Потом она села в постели и принялась насмехаться над ним. Точно так же, как насмехалась много лет назад. Она не просто насмехалась, она еще и угрожала. На этот раз это будет изнасилованием и она присягнет в этом на любом суде. На этот раз дело не закончится для Робби школой-интернатом. На этот раз он пойдет в тюрьму.

Женщины, – мать, тетушки и сестра, – нарочно выдумали этот план, чтобы навсегда избавиться от Робби и снова захватить власть в доме.

Поначалу он растерялся. Что он может им противопоставить? Ничего. Все козыри у них на руках...

Дальнейшее случилось как-то само собой. Робби был уже прилично накачан наркотиками и спиртным. В голове стоял туман. Чувство реальности исчезло. Страх и ненависть двигали юношей. Он вскочил, одной рукой накрыл подбородок сестры, другую положил ей на затылок и в следующее мгновение резко крутанул вправо, словно штурвальное колесо.

Раздался негромкий хруст. Шея была сломана.

В отношении своих последующих действий у Робби не было и тени колебаний. Он взял на руки обмякшее, обнаженное тело и отнес по коридору в ванную, положил в ванну и открыл воду. Затем он бегом помчался в ее спальню, захватил халат и резиновые тапочки и вернулся с этим в ванную. Он намылил ее тело, ополоснул его и дал воде уйти в сток. Ванну он не стал мыть. Мыло большими клочьями стелилось по ее стенкам.

Затем Робби вытащил сестру из ванны и посадил ее на пол спиной к ванне. Замерев на несколько секунд, он обхватил потом ее голову двумя руками и изо всех сил ударил ее о край ванны...

Ее смерть восприняли как несчастный случай. Даже эксперты обманулись. Они посчитали, что девушка просто поскользнулась, выходя из ванны. Следы наркотиков и выпивки, обнаруженные в ее организме, только подкрепили эту версию.

И все же Робби решил покинуть Калифорнию. Он не мог жить под одной крышей с этими женщинами и хотел бежать от них на край света. Ответа на поставленный вопрос не нужно было долго искать. Ответом этим был Вьетнам. Морская пехота. Черные Береты. «Море. Воздух. Суша». Спецвойска, специализирующиеся на партизанской войне и диверсионной деятельности. Из двухсот пятидесяти претендентов попасть в спецназ «МВС», туда попало только шестеро. Среди них был и Робби.

Подготовка была непродолжительной. Последовало первое боевое задание. За ним второе. Третье...

Во Вьетнаме Робби убивал, выполняя приказы начальства. Он и его подразделение работало в тесном контакте с ЦРУ. Они занимались убийствами вьетконговских лидеров, выкрадывали архивы северо-вьетнамской армии, документы, уничтожали склады с оружием, снабженческие базы, расстраивали коммуникации, тылы.

Только здесь Робби понял, что убийство может приносить удовольствие. Один раз, для того чтобы убить одного вьетконговского «шишку» наверняка, Робби и его товарищи оторвали бедняге обе ноги и воткнули их ступнями вверх в мокрую глину.

Как и другие, Робби принимал наркотики перед выполнением боевого задания. Наркота помогала тебе выжить в этом аду, относясь ко всему достаточно ровно и спокойно. Наркота делала тебя жизнерадостным даже в этом дерьме, она заглушала в тебе все чувства, которые могли тебя расслабить, она делала тебя сверхбдительным. Робби курил травку, приправленную опиумом, глотал амфетамины и декседрин. Баловался и кокаином. Порой он пробовал и морфин, который выдавался спецназовцам специально для таких случаев, когда они ранены, а поблизости нет врача. Накачавшись наркотиками, Робби воображал, что стал сверхчеловеком, обладающим тысячью глаз. Ему казалось в такие минуты, что он расслышит даже муравья.

Он был одурманен наркотой и в тот день, когда изнасиловал одну вьетнамку. Еще находясь внутри нее, он полоснул ей по горлу к-баром с девятидюймовым лезвием. Он на всю жизнь запомнил тот день. При выполнении того задания погибло семеро его товарищей-спецназовцев. Нарвались на вьетконговскую засаду. Из подразделения уцелел один Робби. В ту ночь, его затуманенные наркотиками думы, были вовсе не о семи погибших товарищах, а о себе и Хачимане Дай-Босатсу, боге войны. С того дня вся жизнь Робби пошла по другому пути.

– Принеси мне в жертву женщину, – попросил бог войны. – И тогда ты станешь непобедимым, во всех сражениях и схватках будешь брать верх. Ты будешь жить вечно и станешь буши.

Наутро ему рассказали, что он всю ночь во сне рыдал. Только сам Робби знал, что его слезы были отданы не павшим собратьям по оружию, а Хачиману Дай-Босатсу. Это был плач отнюдь не скорби, это был плач благодарности.

Сон оказался вещим. Это невозможно было отрицать. Он убил свою сестру и затерроризировал женщин в родном доме, но зато выжил. И избежал тюрьмы. Он прибыл во Вьетнам, где познакомился с майором Спарроухоуком, сильным человеком, которого бы Робби не отказался иметь вместо отца. Все, что было в жизни Робби хорошего, произошло только после того, как он давал отпор женщинам, уничтожал их, калечил...

Даже после возвращения из Вьетнама в Нью-Йорк с майором Спарроухоуком Робби продолжал слышать в голове властный и ободряющий голос бога войны. В этом ему немало помогали наркотики. Они прокладывали ему дорогу к Хачиману, к силе и победе. Они учили его, что знать и действовать – это одно и то же. А знание, истинное знание шло к нему исключительно от Хачимана.

Робби верил. А верить значило жить в соответствии с верой и положениями веры. Нельзя было сказать, что он ненавидел тех женщин, которых убивал. Просто он в них нуждался. Они соединялись с ним в священном союзе, в кровном обряде Чи-матсури, которого требовал Хачиман. Эти женщины давали Робби силу побеждать кого угодно и самому быть непобедимым.

* * *

Робби опустился на колени перед бездыханным телом Кристины Коулс и поцеловал ее в еще теплые и не окоченевшие губы. Затем поднялся, оправил на себе одежду, надел свое мокрое пальто, натянул шляпу с обвисшими краями и вернулся под дождь.

С каждым шагом от этого дома он становился сильнее. Его ки, – энергия, – начала неудержимо распространяться во все стороны.

И потом он услышал... Остановился. Все его чувства были настолько обострены, что он буквально кожей, ощущал все изменения, происходившие вокруг него в природе. Он слышал, как капли дождя падают в озеро в миле расстояния от него.

Но он слышал также и другие звуки, звуки, которые могли достичь ушей только истинного буши.

Орлы гаркали в его голове и выпускали когти, нацелившись на жертву с кроваво-красного поднебесья. Внизу лежала коричневая, затянутая дымкой земля, на которую они пикировали.

Он услышал лязг металла о металл... Это бог Хачиман вытащил из ножен свой меч и лунный свет стал отражаться на лезвии этого грозного и великого оружия. Свет настолько яркий, что только настоящий воин мог взглянуть на него не щурясь.

Робби стоял под немилосердным дождем и смотрел на этот волшебный свет.

* * *

Манни Деккер повернул направо, на огромную парковочную стоянку, и остановил свой темно-синий «Мерседес» прямо у выхода. Положив ключи в карман своего пальто, он взял с сиденья пару отороченных шерстью перчаток и вышел из машины, не закрыв ее. Снег доставал до щиколоток. Остановившись в нескольких футах от своей машины, Деккер поднял глаза на новую арену, которой мог похвалиться Лонг-Айленд и которую построил Поль Молиз.

Очень впечатляет.

Три гигантских овала, сделанные, казалось, исключительно из белого мрамора и зеленого стекла, покоились один на другом и на тридцатифутовом фундаменте, состоявшим опять-таки из мрамора и стальных колонн. Витые лестницы и эскалаторы из нержавеющей стали вели внутрь этого грандиозного сооружения. Между колоннами расположились фонтаны, миниатюрные бассейны и цветочные сады.

Современно и утонченно.

Ледяной ветер, прилетавший с прихваченного морозом Лонг-Айленд Саунда, бил Деккера в спину и шею. Для того, чтобы шляпа не была сорвана и не улетела, он вынужден был натянуть ее вниз до самых глаз.

У него сейчас было только одно-единственное желание: увидеть Чарльза Ле Клера барахтающимся в этой подмерзшей воде, увидеть, как его черная задница в третий раз скрывается под поверхностью воды. Иной участи Ле Клер, который приказал Деккеру приехать сюда в двадцатидвухградусный мороз, не был достоин.

– Слушайте меня внимательно, – говорил прокурор. Его указательный палец находился всего в дюйме от усов Деккера. – Я хочу получить копию этого сраного плана вместимости арены. Того самого, который, по словам вашей подружки, был составлен неким юристом-греком. Когда я буду иметь на руках этот самый документ, я смогу взять за яйца господина Константина Пангалоса.

Ле Клер повернулся к сержанту спиной.

– Я отвечу на все ваши невысказанные вопросы. Нет, я не могу распорядиться о том, чтобы мне прислали этот план по почте. Нет, я не доверяю ни местным властям Лонг-Айленда, ни, честно говоря, местной полиции, пусть они на меня не обижаются. Почему? Да потому, господин Манфред, что строительная индустрия в штате Нью-Йорк коррумпирована сверху донизу. Каждый человечек, занятый в этом дерьме, кому-то обязательно платит. И кто-то ему платит. Это отрасль, где рука руку моет. Где никто не живет по человеческим правилам. Можешь поставить на спор свою пенсию о том, что Молиз и все его подставные ребята в этом деле не участвуют... и проиграешь. Новая арена... Для города это очень хороший бизнес. Власти будут защищать этот бизнес хоть в рукопашной. В ту самую минуту, как только они узнают о том, что федеральный прокурор заинтересовался этим планом вместимости новой арены, бумажка исчезнет, разлетится черными, невесомыми хлопьями в ближайшей же дымовой трубе.

Деккер сказал:

– Исчезнет, или кто-нибудь успеет в ней сделать необходимые изменения до того, как она попадет к вам.

Ле Клер улыбнулся. Улыбка эта была зловещая. Он обнажил зубы, словно волк лесной, увидев жертву. Вообще он сейчас походил не на руководителя федеральной оперативной группы, а на охотника.

– Вы играете, сержант, именно так, как я хотел бы, чтобы играли мои подчиненные. У вас тонкий и коварный ум. Ну-ка, расскажите, что за мысли сейчас вертятся в вашей голове?

– Я полагаю, что в Лонг-Айленде некоторые чиновники прекрасно осведомлены о том, что план липовый. Эти люди сидят в управлении строительных документов. В зональной комиссии. Возможно, даже в офисе мэра. На строительство арены было потрачено тридцать миллионов долларов. Такие крупные дела не делаются в одиночку. Я бы сказал так, – конечно, это всего лишь моя догадка, – местная администрация была поставлена в известность о дутом плане с самого начала и положила свою долю под сукно.

– К чему вы все это? – внимательно разглядывая Деккера, наконец спросил Ле Клер.

– К тому, что рискую своей задницей, направляясь туда за этим планом.

– Деккер, Деккер, доверьтесь мне.

«В бога мы верим, – подумал детектив, – а от всех остальных берем только наличными».

– Как только вы доберетесь до места, – сказал Ле Клер, – звякните мне. Ровно через минуту в управлении строительных документов раздастся звонок от федерального судьи. Я могу это вам гарантировать. Чего вы улыбаетесь? Я сказал что-то смешное?

Взяв себя в руки, Деккер проговорил:

– Я только что вспомнил о трех абсолютно ложных утверждениях. Вы только не обижайтесь, но это ваше «гарантирую», по-моему, из той же оперы. По крайней мере так звучит.

– В самом деле? Ну, и что же это за три ложных утверждения?

– Сказать? Серьезно?

Ле Клер ждал.

Деккер немного подумал и проговорил:

– Первое: «Я пришлю вам чек по почте». Второе: «Обещаю, что не кончу тебе в рот». И третье: «Черное – красивое».

Ле Клер загоготал.

– Боже, вы правы! Надо бы запомнить мне это... – Он пару раз пробормотал себе под нос услышанное от сержанта, еще раз хохотнул, затем сказал громко: – Ну, хорошо, вернемся к делу. У вас там будет надежное прикрытие. Это я могу гарантировать. Эй, приятель, не надо смеяться, я серьезно говорю! От федерального судьи будет звонок. От вас требуются только две вещи: взять план и вернуться с ним в Манхэттен. Судите сами: для этого же не нужно высылать батальон! Один план – один человек, я так рассуждаю.

Ле Клер, усевшись в свое кожаное с высокой спинкой кресло, стал потихоньку раскачиваться справа налево.

– Мы имеем дело со следующим фактом. Есть план вместимости новой арены. Как мы выяснили, этот план сам по себе является результатом, плодом мошенничества, то есть преступления, наказуемого отбыванием тюремного заключения. Класс мошенничества, – а тут и налоги, и ценные бумаги, – очень серьезен. Не только Эй-А-Эс и налоговая служба штата пребывают в неведении относительно пятисот «недостающих» мест. Я могу поклясться, что об этом не знают и банки, которые покрыли часть расходов на строительство. Я могу поклясться, что об этой проделке ничего не известно и шоу-мэнам, которые подписали контракт с новой ареной. И это тоже квалифицируется как мошенничество. Господин Манфред, если вы достанете мне этот чертов план, я схвачу Константина Пангалоса за яйца так сильно, что жизнь ему медом не покажется, будьте уверены. Уверен, что мне удастся на этом зацепить также и иудея господина Ливингстона Кворрелса.

Ле Клер наклонился вперед, оперев руки о поверхность стола, полностью освобожденную от всех бумаг. Они лежали в стороне. На самом верху – лист промокательной бумаги без единого пятнышка. Деккер знал, что такое рабочее место может быть только у очень аккуратного и собранного человека. Старое прусское наследство...

– Нашим ребятам придется взвалить на себя немалую ношу, – продолжал Ле Клер, – поскольку уж они являются работничками Молиза. О, мы предоставим им хороший выбор: или они приятно проведут время в федеральной тюрьме, – а вы-то знаете, насколько «приятно» там можно провести время, – либо они отдают мне Поля Молиза и «Менеджмент Системс Консалтантс» со всеми потрошками... Знаете, на что это все похоже, господин Манфред? На заборчик, выстроенный из фишек домино. Тронь одну – и повалятся все. И сенатор Терри Дент, возможно... Он ходит сейчас по тонкому льду.

Через три дня после того, как Ле Клер узнал о существовании липового плана вместимости новой арены, он узнал также и о том, что сенатор Дент очень помог в строительстве этого комплекса. Дал необходимые разрешения, поприжал бюрократов, предоставил банковские заемы под приемлемые процентные ставки. Влияние сенатора сослужило хорошую службу. Ле Клер был уверен в том, что если его оперативная группа копнет поглубже, они, возможно, откроют, что сенатор Дент является компаньоном одного из подставных предприятий Молиза и имеет свой интерес в новой арене. Дент славился своей жадностью.

Деккер передал Ле Клеру информацию о липовом плане вместимости арены до того, как тот отправился в Вашингтон на особый уик-энд к министру юстиции. Ле Клер передал информацию по команде, и это стало самым крупным прорывом оперативной группы в деле против «Менеджмент Системс Консалтантс». Шансы Ле Клера занять кресло заместителя министра никогда еще не были так высоки.

Со своей стороны Деккер выяснил судьбу, которая постигла тех полицейских, которые, по мнению Ле Клера, ничем не помогали ему продвигаться вверх по служебной лестнице. Речь шла о Де Мейне и Бенитезе, которых прокурор вышвырнул из состава оперативной группы.

Де Мейн, которому не исполнилось еще пятидесяти, был уволен на досрочную пенсию. Ему было сказано, что ничего тут поделать нельзя. Бюджет полиции сократили, значит, пришлось сокращать и штаты. Досрочная пенсия была незавидной участью... Это означало, что ему будут платить лишь частичную пенсию. Это ему-то! Полицейскому, который был шесть раз ранен, в личном деле которого содержалось столько поощрений, что и подсчитать невозможно!

Бенитез, которого до самого конца не оставляла надежда стать одним из немногих пуэрториканцев-лейтенантов в нью-йоркском департаменте полиции, внезапно узнал о том, что его имя переместилось из самого начала в самый конец списка кандидатур, рекомендованных на повышение. Это был выдающийся офицер. Ему везло до того времени, пока он не был приписан к оперативной группе Ле Клера. Теперь ему потребуется затратить не меньше трех лет безупречной службы для того, чтобы хотя бы приблизиться к тому положению, с какого он так подло и неожиданно был свергнут.

С Шоколадным Чаком нужно было быть поосторожнее.

Ле Клер сказал Деккеру:

– Завтра, когда вы отправитесь на Лонг-Айленд, вы будете во всеоружии. И документы, и ордера... У вас будет все, что нужно. Если судья в телефонном разговоре как следует поднажмет, то вам не потребуются и ордера. Сдается мне, что этот липовый план – серьезная карта. С таким козырем мы смело сможем играть в любую игру. Пока у нас все получается. У всех троих. У вас. У меня. И у миссис Реймонд. Господин Манфред, к вам большая просьба: продолжайте давать этой женщине все, что она от вас хочет.

Ле Клер противно ухмыльнулся.

– А она все еще не знает, что вы полицейский? – добавил он масла в огонь.

Деккер закрыл глаза.

– Не знает.

– Господин Манфред, простите меня, конечно, но, по-моему, вы настоящий сладкоречивый дьявол! – откинувшись на спинку своего кресла, проговорил довольный Ле Клер. Он не спускал своего стального взгляда с детектива. – Вы хорошо прячете свою сущность от окружающих. Да, сэр, это одно из ваших неоспоримых достоинств.

Прежде чем отправиться на Лонг-Айленд, Деккер провел ночь вместе с Мичи у нее на квартире. Да, и от нее ему приходилось скрывать, прятать часть своей сущности. Эта часть была Ромейн. Но все это было на совести Ле Клера.

Сегодня вечером Деккер рассчитывал, вернее, твердо решил вкусить счастья. И не важно, какую цену за это придется заплатить. Не важно, сколько сил для этого придется затратить.

Ничто не могло испортить этот вечер с Мичи.

Она приготовила соба – гречишную лапшу, – и они ели их по-японски, шумно засасывая в рот по одной и смеясь. На стол был подан также унаги. То есть угорь, из которого было приготовлено филе и который был нарезан полосками, облитыми соусом. Рыба была подана в жареном виде с рисовыми шариками, политыми уксусом. Высокую оценку в Японии получал лишь тот повар, который умел приготовить суп. Это считалось настоящим искусством. Поэтому Деккер особенное внимание уделил именно приготовленному Мичи жидкому супу из клевера, куриных шариков и лимонной кожуры, нарезанной в виде листов дуба. Рис подавался в одинаковых чашках, – меото джаван, – что являлось частью традиционного ритуала, смысл которого заключался в том, что муж и жена ели из одной посуды, спали на одном постельном белье и пили чай из одних и тех же чашек. Об этом обычае Деккер узнал от Мичи еще в Сайгоне. Она подарила ему тогда две одинаковые чайные чашки. Они до сих пор хранились у него дома.

Экзотический поворот в ужине обозначился тогда, когда на столе появилась фугу, копченая черная рыба, – на редкость отвратительное с виду создание, – от которой веяло какой-то фатальностью. Ее никогда не варили и не жарили. В железах рыбы содержался очень мощный яд. Удаление этих желез считалось настоящим искусством. Но мясо фугу было просто восхитительно. Оно было жемчужно-белого цвета. Мичи нарезала его тончайшими ломтями и разложила таким красивым узором на белом и голубом фарфоровых блюдах, поставленных на черно-красный лакированный поднос, что Деккер даже боялся дотрагиваться до этого произведения искусства.

В Японии употребление этой опасной рыбы в пищу считалось культовым действом. Тот, кто ел ее, становился членом условного клана. Этот обряд был окутан тайной и экзотикой. Составлялись специальные списки тех, кто умер, ужиная фугу.

Деккеру пришло в голову, что Мичи дразнит его. Хочет проверить, согласится ли он головой кинуться в тайный мир только потому, что туда приглашает его она?

Мичи, опустившись на колени слева от Деккера, взяла ломтик рыбы и, не спуская внимательного взгляда с детектива, неторопливо съела его. Деккер протянул руку за своим ломтиком, – он был тонок, как бумага, – взял его, помедлил с пару секунд и положил к себе в рот. Соленый. Но... изумительный по вкусу. Его сердце неистово колотилось в груди, но он заставил себя прожевать рыбу и проглотить. Мичи съела еще ломтик. Деккер, доверяя ей, любя ее, сделал то же самое.

Он не знал, что это был за тест, но знал только, что успешно прошел его, потому что Мичи взяла его за руку и так ласково улыбнулась, что ему захотелось обнять ее и уже не отпускать...

Он пригубил сантори, – мутное японское виски, – и сказал:

– После этого завтрашний день вовсе не кажется мне таким опасным.

– Завтрашний день?

Он рассказал ей о новой арене Поля Молиза и фальшивом плане вместимости комплекса.

– Вы арестуете Молиза? – осторожно спросила она.

– Для начала мы возьмем за воротник его юристов. Это они придумали липовый план. Мы немножко подогреем им пятки на огне. Это уж работа Ле Клера. Ему в ней нет равных. Юристы – народ очень нежный. Они не захотят сидеть в тюрьме. Для таких, как они, достаточно одних суток в камере. Порой, когда нам нужно заставить кого-нибудь говорить, мы заметаем его в пятницу...

– Заметаете?

– Арестовываем.

– Понятно.

– Так вот, мы арестовываем его в пятницу. Поздно вечером. Таким образом выходные дни он вынужден провести в тюрьме. Хочешь, не хочешь. В субботу и воскресенье суды закрыты и под залог не отпускают. Всего два дня и три ночи. Казалось бы, срок небольшой. Однако уже в понедельник наш клиент готов нам рассказать все что угодно, лишь бы его отпустили на свободу. Тюрьма – это испытание для настоящих мужчин. Юристы в ней ломаются так же легко, как яичная скорлупа.

Мичи подставила Деккеру свою пиалу, и тот налил туда саке. Она сказала:

– До сих пор Полю Молизу без особого труда удавалось избегать ваших американских тюрем. Даже если его и назовут на суде преступником... У него есть множество влиятельных друзей. Ты рассказывал мне о сенаторе Денте, и я сама знаю людей из американской военной элиты и разведки, которые были его приятелями в Сайгоне. Ты серьезно думаешь, что вам удастся доставить ему хоть вот столько неприятностей?

Деккер вздохнул.

– Но мы, можем по крайней мере попробовать. Не больше. Хотя бы попробовать. – Он поставил свой стакан с виски на стол, взял ее за руку и поцеловал ее. – Я ведь попробовал сегодня фугу ради тебя.

– Я знаю.

Ей понравились его слова.

Он почувствовал, что она едва не сказала ему чего-то. Едва не сказала... Может, она хотела рассказать ему о тех шести годах, которые прожила вдали от него?..

Она стала смотреть куда-то в сторону. Глаза ее замерли, словно она глубоко о чем-то задумалась, унеслась куда-то воспоминаниями.

Деккер проговорил:

– Я наделал кучу ошибок в своей жизни, но... То, что я полюбил тебя... Это не было ошибкой. И я надеюсь, что ты также любишь меня. Я не обманываюсь в этом?

Она вновь взглянула на него. На ее лице было выражение грусти, но она улыбнулась и сказала ласково:

– Нет. Я говорю тебе это от чистого сердца: ты не обманываешься.

Ее глаза подернулись дымкой задумчивых слез. Она взяла его руку и положила ее к себе на грудь.

– Шинджу, – прошептала она.

Шинджу... Если обнажить ее сердце, то там можно будет найти только ее любовь и преданность по отношению к нему. Этот термин также употреблялся, когда речь шла о двойном самоубийстве возлюбленных. Они привязывались друг к другу красным шнуром и, обнявшись, прыгали с откоса в море.

Однако сейчас Мичи говорила не о смерти. Она хотела сказать Деккеру, что любит его по-настоящему.

– Шинджу, – повторила она.

Он наклонился к ней и поцеловал ее глаза, наполненные слезами, и губы, прежде чем она успела произнести что-то еще.

* * *

Приехав в Лонг-Айленд, Деккер в точности следовал схеме, обговоренной с прокурором. Он прибыл в город во время обеда, когда большинство клерков уходят со своих рабочих мест. Так будет меньше проблем. Он позвонил Ле Клеру, подождал десять минут, а затем вошел в здание, где размещалось ведомство, хранившее строительные записи и документы, включая планы вместимости. Внутри почти никого не было. Все ушли обедать. На своем месте был только дежурный клерк. Он был явно подавлен звонком от федерального судьи, который приказал ему передать план вместимости новой арены Деккеру без лишнего шума. Детектив взял документ, запечатал его в конверт из толстой бумаги, сложил конверт пополам и положил его во внутренний карман пальто.

Когда Деккер выходил из здания, в него как раз входила дородная женщина. На ней была длинная, – до пола, – бобровая шуба и очень странные очки, все в блестках...

Дежурный клерк стрелой метнулся к ней, схватил ее за полные руки и, косясь в сторону двери, быстро зашептал что-то ей на ухо.

* * *

Дородная женщина нетерпеливо покусывала свою тонкую нижнюю губу и теребила оправу своих причудливых очков, ожидая, пока на том конце провода возьмут трубку. Она плотно прижимала к уху своей мясистой рукой трубку телефонного аппарата.

«Да берите же, черт вас возьми!»

Димитриос оказался недоноском, что передал этот чертов план в руки детективу. Ну, он еще за это поплатится, мерзавец! Она знала это наверняка и теперь спасала свою шкуру.

– Алло, кто это? – наконец вскричала она.

– Ливингстон Кворрелс.

– Слава богу! Как раз тот, кто мне был нужен! Это миссис Кун. Я звоню из управления строительных документов. Есть информация, которую вам следует незамедлительно узнать.

Спустя несколько минут Кворрелс уже, срывая циферблат, набирал номер Константина Пангалоса в Манхэттене.

– Я не могу в это поверить... – говорил экс-прокурор. – Что за негодяи у тебя там работают?!

Ты что, не знаешь, что из-за этого сраного плана мы можем угодить за решетку?!

Кворрелс поднялся из-за стола в офисе новой арены и, подойдя к окну, стал рассеянно смотреть на парковочную стоянку внизу.

– Конни, я не...

– Да, да, конечно! Ты не виноват! Не виноват! Ты не виноват, я не виноват, никто вообще не виноват! А кто виноват? Сраные эльфы в сраном сказочном лесу? О, боже! Нет, я не могу в это поверить...

– Конни...

– Москович! Сделай мне одолжение и перестань хныкать! Я пытаюсь что-нибудь придумать.

Москович. Когда у Пангалоса было поганое настроение, он всегда обращался к Кворрелсу по его старой фамилии.

Кворрелс вдруг встрепенулся.

– Подожди-ка минутку... Я смотрю сейчас в окно на парковочную стоянку. Там появился какой-то парень. Он смотрит на здание. – Кворрелс чуть отошел от окна, чтобы его, чего доброго, не заметил незнакомец снизу. Прижимая к уху трубку обеими руками, он прошептал: – Ты думаешь, это он? Тот самый парень, который взял план вместимости?

– Я думаю?! Ты что, совсем спятил?! Как я могу что-то думать, находясь в Манхэттене! Я что, экстрасенс, что ли? Ну, хорошо... Как выглядит этот паршивец?

Кворрелс осторожно выглянул в окно еще раз.

– Трудно сказать. Он очень низко надвинул свою шляпу. О, о! Ветер сорвал ее, и он сейчас гоняется за ней! Так... У него есть усы... Он строен...

– Можешь не продолжать. Могу поспорить, что это Деккер. Телефонный звонок от федерального судьи, а после этого на первом плане появляется нью-йоркский детектив, который начинает размахивать ордерами... Все понятно. У них в оперативной группе такой стиль работы, уж я-то знаю... Если у нас здесь светится сержант из состава федеральной оперативной группы. С усами. То это может быть только Деккер. Черт, мы не можем позволить ему скрыться с этим траханым планом вместимости! Где там твой Бускаглия?

– Здесь, Он с самого утра гуляет по арене с новыми охранниками из «Менеджмент Системс», Показывает им все тут. Потом мы планировали сесть вместе с ним за мой стол и подумать о денежном довольствии этих ребят.

– Бускаглия сделает все, чтобы украсть из этих пособий кое-что себе в карман. Уж я-то его знаю, засранца! Только пусть он займется этим в какое-нибудь другое время. А сейчас этот сморчок должен отрабатывать свою зарплату у нас. Давай его к трубке! Мне нужно, чтобы он вернул этот сраный план!

На верхней губе Кворрелса выступила испарина.

– Конни, но ведь этот парень на парковочной стоянке служит в полиции... Неужели мы будем его...

– Москович! А ну, сейчас же заткнись. Пока я не нассал тебе прямо в рот через трубку! Или ты что же, хочешь посидеть в федеральной тюряге за свое мошенничество?

* * *

Деккер наконец поймал свою слетевшую шляпу, отряхнул ее от снега, водрузил обратно себе на голову и с той минуты уже не отпускал ее. Черт возьми! Пора убираться отсюда, пока ветер не перевернул «Мерседес» к такой-то матери! Машина, которой было менее двух лет от роду и в которой из предметов роскоши был телефон, в свое время была конфискована полицией у одного наркодельца из Колумбии. Он провозил в ней кокаин, и его застукали федеральные агенты по борьбе с распространением наркотиков. В США была такая хорошая традиция: любой вид транспорта, который используется для перевозки незаконных наркотиков, – будь то машина, или яхта, или личный самолет, мотоцикл, даже скейтборд и роликовые коньки, – изымается в пользу федерального правительства.

Сев в машину, Деккер первым делом включил печку и стал разминать свои замерзшие руки, не снимая перчаток. Когда в машине стало более или менее тепло, он включил зажигание. Тут же раздался дружелюбный рокот двигателя. Однако прежде чем он смог вырулить из парковочной стоянки на дорогу, откуда ни возьмись, появились две машины, которые загородили ему путь.

Дверцы открылись, и к «Мерседесу» Деккера заспешили какие-то мужики. У двоих было оружие.

Один из них, – в красной шапке и овечьей куртке, – постучал в окно машины Деккера прикладом своего «Магнума-357».

– Руки на голову, – сказал он. – Если попытаешься сделать что-нибудь иное, я пробью одну предупредительную дырку в твоей глупой башке.

Деккер глянул направо. Второй парень, – он был крепок и бородат, – опустился на одно колено и направил на Деккера свой пистолет двадцать второго калибра, держа его обеими руками. Ствол глядел детективу прямо в правое ухо.

– Эй ты, задница, – проговорил Красная Шапочка. – Я сказал: руки на голову и вон из машины!

– Я полицейский. Моя бляха во внутреннем кармане пальто. У меня федеральный ордер...

– Тем хуже для тебя, дерьмо поганое!

Красная Шапочка прицелился своим «Магнумом» Деккеру в левый висок.

Детектив осторожно открыл дверцу, распахнул ее ногой. Затем вышел из машины и положил руки на голову.

Красная Шапочка чуть отступил назад, все еще держа на мушке Деккера.

– Пушку, – скомандовал он коротко.

Третий бандит в синей куртке и клетчатой охотничьей шапочке подошел к Деккеру, распахнул пальто на нем, то же самое сделал с пиджаком, порвав на нем все пуговицы, и достал из кобуры «Смит-и-Вессон» тридцать восьмого калибра. Он положил его к себе в карман и отошел.

Красная Шапочка наконец убрал свой «Магнум», положил его в карман своих джинсов и проговорил:

– Чем больше будешь упираться, тем болезненнее будешь умирать.

Деккер, все еще державший руки на голове, приминая ими свою шляпу, решил, что валять дурака здесь бесполезно. Его заметили еще в управлении строительных документов. Эти четверо головорезов дышали ему в лицо паром и знали, зачем пришли.

– Правый карман пальто, – сказал Деккер.

Красная Шапочка скривил губы. Он привык иметь дела с упрямцами и не любил тех, кто ломается сразу и тем самым портит всю забаву. Но ничего... Они еще смогут позабавиться после...

Он подошел к Деккеру, отыскал конверт и тут же отошел обратно. Мельком глянув на содержимое конверта, он понял, что взял то, что нужно было. Оа удовлетворенно усмехнулся и небрежно сунул конверт в карман куртки. Из другого кармана Красная Шапочка достал портативную рацию, вытянул антенну и нажал на включатель.

Он повернулся лицом к арене.

В микрофоне раздался сухой треск и шипение.

Красная Шапочка сказал:

– Это Фрэнк. Взяли. Все нормально. Прием.

– Хорошо, – сквозь помехи прорвался мужской голос. – Бумага?

Фрэнк для верности хлопнул себя рукой по карману куртки и сказал:

– Есть. В целости и сохранности. Прием.

Сквозь помехи вновь прорвался сухой и деловитый голос:

– Ты знаешь, что делать дальше. Только чисто.

– Понял. Конец связи.

Франк убрал антенну и положил рацию обратно в карман, повернулся к Деккеру и стал медленно к нему приближаться. Остальные трое последовали его примеру и стали сужать полукруг вокруг Деккера. Детектив спиной был прижат к своему «Мерседесу».

Франк вдруг поднял руку, и все его дружки остановились.

– Убери пистолет, Ричи. Шеф сказал, чтобы все было чисто. Не надо лишнего шума. Этот... несчастный случай не должен привлекать к себе повышенного внимания.

Пистолет в кармане, разумеется, менял все дело. Но выражение лица Деккера не дрогнуло, когда он увидел, что оружие головорезов исчезло в их карманах. Он только глубоко вздохнул, задержал дыхание, досчитал про себя медленно до трех и затем медленно выпустил воздух через нос.

Готов.

Франк Красная Шапочка достал из заднего кармана черные кожаные перчатки и надел их. Придерживая рукой конец одной перчатки, он несколько раз сжал и разжал кулак и при атом любовно улыбался.

– Жаль мне тебя, сержант, как там тебя бишь... Ты сделал большую ошибку, когда решил приехать в наш маленький, спокойный городок. Очень печально. Эта ошибка будет стоить тебе жизни. Ты приехал сюда. Кто-то украл у тебя оружие, бляху, кошелек и машину. Избил до смерти и оставил лежать на этой парковочной стоянке. Мы были на арене, когда случилось это несчастье. У нас есть свидетели, которые подтвердят это на любом суде. Но мы видели в окно этих мерзавцев, когда они кончали тебя. Подростки, накачавшиеся дешевой травой. Пока мы добежали сюда к тебе на помощь, черт возьми, было уже поздно. Ребята испарились. Беда в том, что мы не рассмотрели их вблизи, поэтому не запомнили никаких особых примет. Такое часто бывает в вашей практике, не правда ли? Люди погорюют-погорюют и через полчаса уже забудут. Все это очень печально, но что ты можешь поделать?

Ухмыляющийся Фрэнк отвернулся от детектива, чтобы глянуть на своих дружков. Деккер ждал этого момента. Все еще держа руки на голове, он ударил Красную Шапочку ногой в пах. В этом ударе он выразил все свое презрение к Фрэнку, который задохнулся хрипом боли и сломался пополам.

Затем Деккер одним движением сорвал с себя шляпу и метнул ее в лицо бородатому, временно остановив его и лишив ориентации. Оставшись на секунду один на один с Охотничьей Шапочкой, который уже сделал движение навстречу ему, Деккер подскочил к распахнутой дверце своего «Мерседеса» и с силой захлопнул ее, рассчитывая на то, что ему удастся прищемить руку врага. Так и вышло. Охотничья Шапочка потерял равновесие. Его швырнуло на корпус машины, и по нему он медленно осел на землю, держась за изуродованную руку, на которой было сломано запястье и четыре пальца.

Осталось два бандита, оба бородатые. Один из них бросился на Деккера. Он поскользнулся на снегу, но все же добрался до детектива и вошел с ним в, клинч, обняв его медвежьей хваткой. От него воняло пивом и перечной мятой.

– Ну, хорошо, любитель орального секса! Теперь твоя очередь! – пробормотал сквозь зубы Деккер.

Детектив ударил бандита коленом в пах. Удар получился не таким сильным, как в случае с Красной Шапочкой, потому что движения Деккера были скованы мертвой хваткой бородатого. Однако бандит все же был застигнут ударом врасплох и на секунду отпустил детектива. Тогда Деккер поднял руки, обхватил ими голову бородатого и с силой бросил ее на свое поднятое колено. Послышался хруст. Было очевидно, что у парня сломался нос, несколько зубов, а, возможно, и челюсть. Бородатый упал на землю и, громко стеная, стал елозить по ней ногами. Вся борода его была залита кровью.

И еще один. Второй бородатый бандит. Он похлопывал железной монтировкой по ладони, затянутой в перчатку, описывал вокруг Деккера круги против часовой стрелки и буравил детектива своими глазами. Деккер также не спускал с бандита внимательного взгляда. Он осторожно и быстро освободился от своего пальто, серьезно стеснявшего движения.

Вдруг бородатый остановился. Его взгляд поочередно остановился на троих лежавших товарищах. Бандит со сломанной рукой сидел, привалившись спиной к «Мерседесу». Сломанную руку он держал в здоровой и тихонько постанывал. К драке он уже потерял всякий интерес. Красная Шапочка все катался по снегу, держась обеими руками за пах. Сильная боль заставила его позабыть обо всем происходящем вокруг. Третий лежал неподвижно, очевидно, потеряв сознание. Монтировка, казалось, еще не принял окончательного решения.

«Ну, давай же... Давай!.. А хочешь – беги!»

Зная о том, что снег скользкий, Деккер сделал крохотный, осторожный шажок навстречу Монтировке.

Цаншин. Концентрация. Взгляд Деккера прямо-таки буравил насквозь человека с монтировкой.

Внезапно детектив швырнул в него своим пальто. Оно приземлилось бандиту на голову и плечи. Он истерично закричал, вскинул руки и стал освобождаться от этой импровизированной ловушки...

Деккер не стал терять времени. Он мгновенно сблизился с противником.

Кияи. Крик Деккера страшной, оглушающей волной прокатился из конца в конец пустой парковочной стоянки, пронесся над водой, по которой двигались большие льдины, отозвался гулким эхом в синем, безоблачном небе.

Крикнув, Деккер атаковал то, что было головой человека с монтировкой, закрытой пальто. Лодыжки и ляжки Деккера замерли в боевой стойке, словно вросли в землю. Руки в перчатках сжались в железные кулаки. Костяшки пальцев побелели. Деккер пружинил, чуть согнув колени. Он провел всего два удара. Справа и слева. По этой бесформенной глыбе, качавшейся под тканью пальто.

Абсолютная концентрация.

Все мысленные, эмоциональные и физические ресурсы собраны воедино и выплеснуты штормом на объект атаки.

В результате удары были произведены с максимальной силой.

Монтировке так и не суждено было стряхнуть с себя пальто нью-йоркского детектива. Он повалился спиной на землю, широко раскинув руки в стороны. Упал он, неловко подогнув под себя одну ногу, а рукой коснувшись Красной Шапочки. Монтировка отключился и лежал неподвижно.

Деккер спокойно выдохнул, но не стал расслабляться. Сначала он огляделся вокруг. Четверо повержены. На подмогу им из арены никто не выбегает.

Подобные драки, хоть и случались в практике Деккера, никогда не приносили ему удовлетворения. Он любил вести бои в доджо, а когда-то еще и на турнирах. Но на улице... Деккер предпочел бы договориться с бандитами на словах. Если бы у него выпал шанс, то он убежал бы. Какая радость в том, что положил на землю четверых нетренированных мужиков?

Но у Деккера не было выбора. Ему пришлось драться и победить.

Теперь детективу хотелось кое о чем поговорить с Фрэнком Красной Шапочкой, который, судя по всему, был здесь главным.

Франк уже не катался по земле. Он лежал почти неподвижно. Видно было, что боль в пахе не отходила. Лицо его посинело от недостатка кислорода.

Изучая боевые искусства, Деккер изучал также и каппо, систему быстрой медицинской реабилитации. Многие века эти правила оказания первой помощи хранились в обстановке глубокой секретности. Далеко не каждого своего ученика мастер награждал знанием каппо. Но, впрочем, это было в прошлом. Ныне же многие черные пояса в мире обладали этим знанием. Опытные инструктора обучали этому разделу карате-до всех своих учеников, кто это хотел знать.

Деккер опустился на одно колено позади Франка. Посадил его. Подхватив руками за подмышки, чуть приподнял его и отпустил. Фрэнк бессильно приземлился на задницу. Деккер повторил этот прием несколько раз. Затем несколько раз легонько стукнул Франка в спину, начиная от плеч и заканчивая нижним отделом позвоночника. После этого он перешел к ногам Фрэнка и точно так же несколько раз ударил его по пяткам.

Нормальный цвет стал постепенно возвращаться на лицо Фрэнка. Его дыхание стало менее затрудненным. Сняв с него красную шапку, Деккер вытер ею холодный пот с лица своего поверженного врага и затем проговорил:

– Голову опусти. Вот так. Теперь сделай несколько глубоких вдохов. Вдохнул, задержал воздух секунд на пять, затем выдохнул. Медленнее. Хорошо. Теперь можешь подняться?

– Попытаюсь... Боже, кто тебя научил так лягаться, приятель?

Деккер лишил Фрэнка его «Магнума», затем вытащил конверт с планом, свой пистолет тридцать восьмого калибра и пистолет того бородача, которого он приложил лицом к своему колену.

– Попрыгай немного, – сказал он Фрэнку, который-таки с трудом поднялся. – Приземляйся не на носки, а на всю ступню. Вот так.

Фрэнк попрыгал, а потом кивнул, давая понять, что частично восстановился.

Деккер сказал:

– Еще попрыгай. Пусть твои шарики вернутся на то место, где им указал быть бог.

Фрэнк послушно исполнил рекомендацию.

– Вернутся? – переспросил он с опаской.

– Вернутся, – пообещал детектив.

– Рад слышать. Черт возьми, когда ты меня ударил туда, я подумал, что уж лучше бы мне сразу умереть...

Деккер сунул ему под нос свою бляху.

– Детектив сержант Деккер. Кроме того, я приписан к федеральной оперативной группе. – Он кивнул головой в сторону арены. – Кто послал тебя?

Фрэнк все еще держался за свой пах и морщился.

– Похоже, теперь уже поздно выворачиваться. Бускаглия. Наверное, он и сейчас наблюдает за нами из окна. Сволочь! Сам бы попробовал сюда выйти!

– Он сказал, зачем ему так сильно потребовался мой конверт?

– Да он ему задаром не нужен! Пангалос потребовал... Юрист тут такой один... Когда узнал, что конверт у тебя, так обосрался... так обосрался!..

– Пангалос, говоришь?

– Он самый.

– Фрэнк, будь любезен, сделай мне одно одолжение. Достань свою рацию и вызови по ней Бускаглию.

Фрэнк вытащил передатчик, включил его и позвал своего начальника.

Ответом был только треск помех.

Фрэнк виновато посмотрел на Деккера и развел руками.

Деккер протянул руку и преувеличенно вежливо попросил:

– А можно мне попробовать?

Взяв в руки рацию, детектив подошел к своей машине, в капоте которой отражалось вся новая арена, поднес микрофон к лицу и заговорил:

– Бускаглия, это к тебе обращается детектив, сержант Деккер. У тебя есть тридцать секунд на то, чтобы добровольно вытащить свою задницу из здания.

Никакого ответа.

Деккер вновь переключил на «ПЕРЕДАЧУ».

– Саль, я хочу, чтобы ты вышел. Немедленно, Если ты этого не сделаешь, я сам пойду за тобой внутрь. У тебя недостаточно охраны, чтобы остановить меня. Ты им слишком мало платишь, чтобы они отдавали за тебя жизнь. А теперь, будь любезен, дружище, выходи наружу. Только без резких движений.

Деккер переключил на «ПРИЕМ». Ответа все не было.

Он уже хотел взять свое пальто и повернуться лицом к Манхэттену, как вдруг одинокая фигура спустилась из здания по витой мраморной лестнице и остановилась на последней ступеньке. Это был лысеющий мужчина в солнечных очках. На нем было дорогое пальто из верблюжьей шерсти. В руках он держал рацию, как и Деккер.

– Ну, вышел. Что дальше? – спросил он.

– Теперь иди ко мне.

Саль Бускаглия не двинулся с места.

Улыбающийся Деккер оглянулся на секунду на Фрэнка, затем вновь перевел взгляд на Бускаглию. Наступали забавные минуты в жизни полицейского. Когда полицейский начинает руководить преступниками и те ему подчиняются. Подчиняются его воле. То, что Бускаглия остался на месте, – это он просто дурит. Он вышел наружу, и в этом главное. Теперь он играется. Он не знает, с кем вздумал играться.

Деккер терпеливо ждал. Он знал, что Бускаглия зашел уже слишком далеко, выйдя наружу. Теперь он подойдет к нему, как и было приказано.

Действительно, через минуту руководитель охранного союза сошел с лестницы и медленно направился в сторону парковочной стоянки.

Деккер не смотрел сейчас на Фрэнка. Но отдал ему распоряжение командирским голосом:

– Фрэнк, давай сюда мое пальто и шляпу. Я хочу хорошо выглядеть, когда Саль подойдет сюда.

Психологическое давление. Полицейские постоянно играют в такие игры. Делай все, чтобы не дать преступнику сосредоточиться. Отвлекай его и постоянно напоминай о том, что ты здесь главный, а не он.

Фрэнк послушно исполнил приказание Деккера и передал ему пальто и шляпу.

– Фрэнк... Мне кажется, что твой дружок... Тот, что сидит у моей машины... Уже может ходить. Я ему немного повредил руку, но с ногами и головой у него должно быть все в порядке. Прошу тебя, убери его от моего «Мерседеса», хорошо? И не позабудь про своих остальных друзей. Я думаю. Саль должен будет оплатить все медицинские счета, которые придут. Ведь это была его идея, натравливать вас на меня. А вот и он... Наш дорогой Саль!.. Господи, замшевые полуботинки! Это по такому-то снегу? Ну, Саль, ты пижон, однако!.. Так быстро выбежал ко мне, что даже забыл надеть галоши?

Подойдя к «Мерседесу», угрюмый Сальватор Бускаглия остановился. Он старался не смотреть на ухмыляющегося Деккера. Господи, сколько раз за свою практику Бускаглия сам так ухмылялся, а люди перед ним стояли чернее тучи. Он и не подозревал, что придет время, когда он побудет в их шкуре.

– Предъяви мне обвинение. Ты обязан предъявить мне обвинение. Если я арестован, то что же ты мне собираешься вменить в вину?

Деккер кивнул на свою машину.

– Садись, Саль.

Бускаглия покачал головой.

Улыбающийся Деккер пожал плечами, сел в машину и захлопнул дверцу. Они оба знали, как играется эта игра. Саль не мог уронить себя перед своими людьми. И перед теми, кто наблюдал за сценой из окон арены. Он и так зашел уже слишком далеко.

Бускаглия тяжело вздохнул, открыл дверцу и сел рядом с детективом. Еще пару раз он оглянулся отчаянно на арену, словно ожидая оттуда подмоги... Но ее не было.

Во время всей поездки в Манхэттен он не проронил ни слова. Это не удивило Деккера. В его практике было слишком много подобных случаев, чтобы каждый раз удивляться.

* * *

Сидя в своем офисе на Парк Авеню, Уширо Канаи отложил в сторону газетную подшивку, которую читал, и, крутанувшись на стуле, стал смотреть на картину, которая украшала стену за его столом. Картина занимала почти все пространство между двумя окнами, выходившими на отель «Уолдорф-Астория», который располагался на другой стороне улицы.

Размеры картины были внушительными: семь футов на семь футов. Она была выполнена в японском стиле йохаку – художественное использование пустого пространства. Буквально это слово переводилось на английский, как «белое пространство». Этот стиль живописи был отражением японского метода достижения равновесия и баланса путем сочетания несочетаемых объектов.

В верхнем правом углу картины было нанесено на холст несколько толстых и смелых, бесформенных и хаотичных красных мазков. В нижнем левом углу угадывался нечеткий треугольный рисунок высотой в два фута, выполненный желтым и золотистым цветами. В самом центре полотна была клякса: черное пятно, чуть подкрашенное красным. Остальная часть картины являла собой пустое, незакрашенное пространство.

Цвет и йохаку, белое пространство. Краска и пустота, дающие в своем сочетании несимметричное равновесие. Картина выглядела элегантно и располагала к спокойствию.

Она была одной из любимых у Канаи. Это было произведение рук Йоши Тада, зятя, умершего месяц назад.

Йоши был талантливым финансистом, но, кроме этого, являлся подающим серьезные надежды художником. Его работы висели во всех главных токийских выставочных залах: в художественном музее «Токио Метрополитен», в галерее «Бриджстоун», а также в Национальном Музее Современного Искусства в парке Китанормару, возле Императорского дворца. Две картины висели на постоянной выставке муниципального художественного музея в Осаке. Одно время были разговоры о том, что у Йоши есть собственная выставка в префектурной галерее в Киото.

Пальцы Канаи легко пробежались по желтым и золотистым полосам на полотне, затем перешли на белое, пустое пространство...

Все последнее время его мучил один вопрос: неужели это он убил своего зятя, убив его мечту?..

«Мураками Электроникс» была самой жизнью Уширо Канаи.

Преданность компании стояла выше преданности семье, выше дружбы и выше таких горе-мечтателей, каким был Йоши. Под конец этот эгоизм, маскирующийся под добродетель, уничтожил несчастного молодого Йоши Тада. Все последние недели над Канаи довлели скорбь и ощущение вины. Он предавался глубоким, размышлениям и в конце концов осознал ту проклятую роль, которую сыграл вместе со своей дочерью в печальной и недолгой жизни Йоши.

Йоко, дочь Канаи, была избалованна и эгоцентрична. Она ненавидела Нью-Йорк и только и ждала того дня, когда навсегда сможет уехать домой, в Японию. Женщина с более сильным характером жаловалась бы меньше и попыталась бы больше поддерживать своего мужа. В бесхарактерности Йоко также был виноват Канаи, и он чувствовал свою вину. Она была его единственным ребенком, и он любил ее без памяти, без оглядки. Он просто не мог быть для Йоко суровым, требовательным отцом.

Стоило Канаи сказать всего одно слово, и она с мужем вернулась бы в Японию. Тем самым им удалось бы спасти этот брак и спасти жизнь несчастного Йоши.

Но вместо этого японский бизнесмен держал своего зятя в Нью-Йорке, где тот реализовывал свой потенциал финансиста, в котором Канаи так нуждался. Американские инвестиции, осуществлявшиеся «Мураками Электроникс», – это и передача под ее контроль электронной компании в Калифорнии, и покупки недвижимости в Техасе и Аризоне, новый отель на Гавайях, перспективное вложение капиталов в отель-казино «Золотой Горизонт» в Атлантик-Сити, – все это требовало задействования финансиста с талантом выше среднего. Йоши был трудолюбив и исполнителен, плодовит на идеи и изобретателен. Стоило ему поставить какую-то задачу, как он тут же принимался за ее выполнение и всегда доводил дело до полного завершения, несмотря на все препятствия.

Компания «Мураками Электроникс» нуждалась в Йоши. Следовательно, в нем нуждался и Канаи. Однако у самого Йоши появились запросы, которые он уже не мог удовлетворить, работая только лишь на фирму тестя. Он чувствовал, что для полного счастья ему необходимо посвятить себя искусству.

Возник характерный для японцев конфликт между гири и ниньзо, то есть между долгом и личными человеческими амбициями и чувствами. В Нью-Йорке этот конфликт достиг своего апогея.

Здесь японские бизнесмены постоянно кучковались вместе, говорили только по-японски, работали по шестьдесят часов в неделю и поднимали пиалы с саке за тот день, когда закончится их трех– или пятилетний контракт с фирмой по работе в Америке и они смогут собрать вещи и вернуться в Японию.

Йоши отличался многим от этих людей. У него был иной склад ума. Он был художником от бога. Поэтому, как ни странно, находил в Нью-Йорке кое-что для себя привлекательное. Ему нравился дух свободы, витавший над этим городом. Ему нравилась энергия американцев.

Под конец Йоши собрался с силами и решил поговорить с Канаи обо всех своих переживаниях и желаниях. Однако тесть с самого начала повел себя сурово и не оставил молодому человеку никакой надежды.

– Погонишься за двумя зайцами, ни одного не поймаешь. Залюбуешься на свою тень, потеряешь себя. Работая художником, ты никогда не станешь влиятельным и уважаемым человеком. В «Мураками Электроникс» у тебя будет все это, и даже еще больше. Ты мой зять, муж моей единственной дочери. Тебе здесь гарантирован успех. Великий успех! Йоши сказал:

– В бизнесе я не нахожу той страсти, которая вдохновляет меня в искусстве. А я хочу отдаваться тому делу, которым занимаюсь. Без страсти тут не обойтись. Я хочу заниматься тем делом, в котором, чувствую, могу добиться настоящих высот. Я хочу наконец заниматься делом, которое приносит мне радость и счастье. Всего этого бизнес не дает мне...

Он подавленно умолк.

– Всего этого бизнес тебе не дает. Точнее, «Мураками Электроникс», моя компания... Да, я знаю. Но тебе нужно забыть о своих личных чувствах. Сила приходит к человеку только тогда, когда он игнорирует личное и делает свой выбор в пользу исполнения долга. Долга и преданности. Долга и верности. Верность Японии, семье, людям и... Да, верность «Мураками Электроникс». Долг и верность – это и есть сила. Йоши, у тебя долг по отношению ко мне, к «Мураками Электроникс», к моей дочери. Отбрось иллюзии, повернись к ним спиной, а лицом к гири. Гири – это дорога жизни для каждого японца. Ты не должен уклоняться с этой дороги в сторону.

Йоши на это ничего не ответил. Однако Канаи увидел ответ в выражении нахмуренного лица своего молодого зятя.

«Отними у меня мои иллюзии, и ты убьешь меня!»

Прошло несколько недель, и Йоши умер...

Канаи решительно отвернулся от картины йохаку. Скорбь по погибшему усиливалась осознанием своей вины. На его рабочем столе была фотография в красивой рамке, на которой были изображены улыбающиеся молодожены Йоко и Йоши. В их глазах светилось ожидание будущего счастья.

Канаи снял очки и стал тереть глаза, словно пытаясь отделаться от мысленного образа своей любимой дочери Йоко, которая теперь была убита горем. Он вспомнил, какой она была в Токио, в отсуйя. Дежурила у смертного одра мужа перед похоронами, встречала семью Йоши у двери и плакала вместе с ними. Во время религиозной церемонии, когда в память о душе Йоши воздавались молитвы, она, поддерживаемая родственниками, приблизилась к алтарю, чтобы принять традиционную тамагуши, ветвь дерева сакаки. Ее нужно было положить на специальный столик так, чтобы стебель был направлен на алтарь. После этого ей нужно было отойти назад, поклониться и четыре раза хлопнуть в ладоши. Но Йоко не могла пошевелиться... Она только поклонилась, хлопнула один раз в ладоши и тут же потеряла сознание. Ее пришлось тут же подхватить на руки и вынести из усыпальницы.

С того времени она погрузилась в мо-чу, в траур. Все дни проводила в синтоистском храме, воздавала молитвы и клала тамагуши в честь успокоения души Йоши.

«Надо было больше любить его при жизни», – не уставал теперь упрекать себя Канаи.

Впрочем, настало время отдаться делам, а все остальное оставить на промысел божий. Он связался со своим секретарем и попросил ее связать себя по телефону с детективом Деккером.

Затем японский бизнесмен вновь вернул все свое внимание газетным вырезкам со статьями об убийстве Алана Бакстеда. Канаи знал, что долго скрываться от звонков из «Мерибел Корпорейшн» и от Константина Пангалоса не сможет.

Рано или поздно, но ему придется дать им окончательный ответ по поводу того, покупает ли он уговоренную долю в «Золотом Горизонте» или все-таки нет. Но Канаи решил твердо, что не даст ни цента из условленной суммы в два миллиона долларов до тех пор, пока не переговорит с Деккером об обстоятельствах смерти Алана Бакстеда. Канаи хорошо понимал, что бизнесмены, которые совершают ошибки стоимостью в два миллиона долларов, никогда не становятся президентами транснациональных корпораций.

На связь с Канаи вышел его секретарь:

– Сэр, у меня на проводе полицейский участок, но там нет сейчас детектива Деккера. Мне ответила женщина, детектив Спайсленд. Она утверждает, что является напарницей Деккера.

Канаи прикрыл глаза. Он был разочарован. Ему необходимо было переговорить именно с Деккером-саном. И как можно скорее. Впрочем... Возможно, его напарница сможет чем-нибудь помочь. Он помнил ее. Светленькая негритяночка с рыжими волосами, – очень густой отлив, – и суровым, но привлекательным лицом. Она приходила к нему в офис вместе с Деккером-саном на следующий день после нападения на Йоши.

– Хорошо, я буду говорить с этой женщиной.

Канаи поднес трубку к уху и, хоть Спайсленд не могла этого видеть, он вежливо поклонился.

– Детектив Спайсленд? Это говорит Канаи.

– О, да! Приношу вам мои искренние соболезнования относительно господина Тада... Насколько я поняла, вы только что вернулись из Японии?

– Да. Похороны, и потом... Словом, вы меня понимаете. К тому же нужно было решить кое-какие дела нашего представительства в штаб-квартире компании в Японии.

Он пододвинул к себе поближе газетные вырезки с материалами, касающимися бесславной кончины Бакстеда.

– Я был бы вам очень признателен, если бы вы помогли мне как можно скорее связаться с Деккером-саном. Мне очень жаль, что я вынужден вас отрывать от исполнения ваших обязанностей, но мне просто необходимо переговорить с ним.

– Я бы очень хотела помочь вам, но он весь день был в отъезде. На Лонг-Айленде. Это по делам оперативной группы. Он не должен был сегодня заходить в участок. Там у него случились какие-то неприятности... Еле выкрутился. Да привез еще с собой какого-то человека. Думаю, до конца рабочего дня он будет с ним на Федерал Плаза. Я, конечно, попытаюсь связаться с ним, но это будет очень нелегко и, честно говоря, ни за что заранее не поручусь...

И опять разочарование. Взгляд Канаи рассеянно блуждал по газетным строкам и вдруг задержался на том, чего не замечал раньше... В крохотной информативке на один абзац с выходными данными Эушен-Сити говорилось об изнасиловании с убийством одной женщины. Это преступление было совершено в ту же ночь, что и убийство Бакстеда.

Что-то во всем этом показалось Канаи знакомым. Смерть наступила от ударов тупым предметом в область головы... Возможно, действовал просто очень крепкий и умеющий хорошо драться преступник. Хай.

В прошлом месяце точно так же погибла женщина на Пятой Авеню. А ее смерть, в свою очередь, очень напоминала смерть женщины из Сан-Франциско и женщины из Далласа. Преступления были совершены как раз тогда, когда Канаи находился в этих городах с деловыми поездками. Неужели он является единственным человеком, который подметил общие черты всех четырех преступлений?

– Господин Канаи?

– Прошу меня простить. Я нашел интересную заметку и зачитался. А потом задумался. Очень прошу меня извинить, мне в самом деле неловко.

– Ой, постойте, я только что вспомнила! Дело в том, что у меня муж художник и сегодня состоится его первая выставка в Нью-Йорке. Манни говорил, что попытается успеть туда. Мы ожидаем, что нас посетят критики из нескольких газет. Я сегодня только и думаю, что об этой выставке моего мужа.

Канаи вспомнил о Йоши.

– Вы гордитесь своим супругом?

– Горжусь?! Что вы! Я просто не знаю, куда деваться от радости! Он так настрадался, столько всего перенес, пока появилась возможность устроить сегодняшнюю выставку. Вы знаете, мир искусства – это настоящий ад. Сколько раз муж думал, что у него окончательно разбито сердце! Честно говоря, я не знаю, как он все это выдержал и не сломался! Наш друг господин Котлович... Он познакомил Генри с владельцами некоторых галерей и коллекций, и тем понравились его работы. Они-то и помогли организовать выставку. А он уж начинал терять надежду... Знаете что... Если Манни не позвонит до конца дня, я думаю, что встречусь с ним на выставке. Ой, черт, уже почти половина шестого! Через час мне уже нужно быть в галерее!

Она была определенно счастлива и стремилась всех людей посвятить в свое счастье.

– Господин Канаи, надеюсь, что не покажусь вам навязчивой и все такое, но... Не хотели бы вы посетить выставку Генри?.. Дело в том, что он... честно говоря, еще никому не известен и присутствие таких влиятельных людей, как вы, уже само по себе стало бы ему хорошей поддержкой. Это в галерее «Кливленд» на восточной стороне Пятьдесят Седьмой улицы. Кстати, вы там можете натолкнуться и на Манни. Наконец, да не прозвучит это нескромно с моей стороны, но Генри очень хороший, очень талантливый художник!

Канаи опять подумал о Йоши, о том, кем бы он мог стать, если бы не...

Спустя несколько секунд паузы и размышлений японец тихо проговорил?

– Ваш супруг очень счастливый человек, раз имеет рядом такого почитателя его таланта, как вы. Хорошо иметь возле себя человека, который в тебя верит и тебя поддерживает... Почту для себя за честь посетить вашу выставку.

– О, как здорово! – засмеялась в трубку счастливая Спайсленд. – Ваше приглашение будет ждать вас при входе в галерею. Мы вам очень благодарны и будем очень ждать.

Повесив трубку, Канаи еще раз внимательно взглянул на свадебную фотографию Йоко и Йоши. Его согласие показаться на выставке мужа этой женщины было, конечно, следствием мимолетного импульса. Но это был очень сильный импульс. Он должен быть на этой выставке. В этом состоял его неоплаченный пока долг перед Йоши. Может, это хоть чуть-чуть искупит его вину перед ним. Дух Йоши витает в небесах, но все видит и слышит. Канаи пойдет на выставку и тем самым попросит прощения у Йоши, и тот, может быть, простит его.

Кроме того, была и еще одна причина для посещения выставки: все-таки отыскать Деккера-сана и расспросить его о смерти Алана Бакстеда, «Мерибел Корпорейшн» и о том, что делать в создавшейся ситуации ему и «Мураками Электроникс». Канаи не мог сделать следующего шага без разговора с Деккером.

Деккер-сан каратека. Хай. Он сможет залезть в мозг того сумасшедшего, который совершил эти ритуальные убийства женщин, потому что этот преступник наверняка сам является каратекой. Канаи был уверен, что все эти преступления – дело рук одного человека. Зверское избиение, изнасилование и затем убийство. Похоже, убивали одним-единственным ударом в голову. Разумеется, дело обходилось без всяких «тупых предметов».

Хай. Смерть одной женщины в целом городе не возбудит особого внимания. Убийца знал это и потому переезжал из города в город. Даже если двух женщин убить в одном городе одинаковым способом, то и тогда у преступника есть хорошие шансы не попасться в руки полиции.

Канаи настолько заинтересовался этими преступлениями, что даже придумал для убийцы имя. Кайшаку. Очень искусный палач. Деккер-сан все поймет. Но станет ли он действовать? Заставит ли он действовать других, пока не произошло очередное убийство женщины?

Канаи, как и все японцы, ужасался высочайшему уровню преступности в Америке. Если бы погибла его единственная дочь Йоко от такого кайшаку, Канаи не пережил бы этого.

Японец выбрал три газетных материала об убийстве Алана Бакстеда, присоединил к ним информацию об убийстве в Эушен-Сити и положил все это в карман своего пиджака.

Теперь Канаи спрашивал себя: а удастся ли Деккеру или какому-нибудь другому полицейскому справиться с этим убийцей?..

В то самое время, когда Уширо Канаи готовился покинуть место своей работы и отправиться в галерею «Кливленд», куда его пригласили на выставку, Поль Молиз как раз тоже выходил из своего офиса на Парк Авеню, открывая дверь-"вертушку" при помощи кейса, в темный и морозный декабрьский вечер. Постояв на крыльце с несколько секунд неподвижно, он зажал под рукой последний номер «Уолл-стрит Джорнал», а другой решительно поднял воротник своего пальто. Ссутулив плечи, он присоединился к массе прохожих, спешащих на угол улицы к светофору. Он направлялся к ожидавшему его лимузину. Затянувшийся допоздна рабочий день и то обстоятельство, что Поль Молиз не успел ничего перехватить после полуденного ленча, только усугубили его раздражение и гнев на то, что стряслось сегодня возле арены. Конни Пангалос... Саль Бускаглия... Оба мерзавцы и скоты!..

Альдо, молодой крепыш, исполнявший у Поля Молиза одновременно функции шофера и телохранителя, выскочил из темного и уютного салона машины на мороз, обежал вокруг нее и предупредительно открыл заднюю дверцу для своего шефа. Ему не нужно было говорить о том, что Поль Молиз находится в дерьмовом расположении духа: настроение начальства Альдо давно уже научился распознавать по походке. Шофер был здравомыслящим и благоразумным человеком. Он решил молчать, ехать осторожно и молился о том, чтобы не схватить штраф за нарушение правил дорожного движения по пути в Нью-Джерси.

Приближаясь к ожидавшей его машине, Молиз нервно постукивал себя по ляжке сложенным в трубку номером газеты. Вся эта заваруха, которая стряслась сегодня на Лонг-Айленде при участии сотрудника федеральной оперативной группы и охранников Бускаглии, была не просто чем-то «неадекватным»... Это можно было квалифицировать только как непростительную, непроходимую тупость! Молизу было ясно, что не Бускаглия все это придумал. Он просто старался исполнить то, что ему было приказано. Пи больше, ни меньше. Он любит только грузовики взрывать да следить за блондинками, у которых титьки, как дирижабли. Вот это его! Это ему нравится. Это он делать умеет...

Козел!..

Что же касается Ливингстона Кворрелса, то, скорее всего, он тут также играл далеко не первую скрипку. Он вообще не любит воевать. Последней его самой ожесточенной схваткой была попытка затолкнуть свою жену в «Джуниор Лиг». А предпоследней – скандал с дочерью. Кворрелс вышел там победителем: дочурке пришлось удовольствоваться только двумя личными скаковыми лошадьми вместо задуманных трех.

Сегодняшняя неприятность на Лонг-Айленде произошла благодаря исключительно Константину Пангалосу, который наложил в штаны при мысли о том, что ему, может быть, придется в скором времени лепить лицензированные тарелки в какой-нибудь федеральной тюряге. Придурок! Уж кто-кто, а Пангалос-то должен был знать, как вывернуться из затруднения, возникшего по милости Деккера.

А что теперь? Теперь у Деккера в кармане лежит план вместимости арены. Ну и что? Молиз понимал, что пока еще есть кое-какие шансы справиться с неприятностью. Собственно, для таких случаев и существовал Спарроухоук со своей «Менеджмент Системс Консалтантс». Пусть пощупают правоохранительные и правораспорядительные органы. На предмет нахождения человечка, которому бы понравилась идея получить после выхода на пенсию высокооплачиваемую работу в частной охранной фирме.

С такими людьми, как Манни Деккер, работает только один метод борьбы. Его необходимо перехитрить. Длительное время ты даешь ему повод думать, что он выигрывает, а под конец ясно показываешь: всю гонку он прокрутил колесами на одном месте. Чтобы весь этот план сработал, нужно задействовать деньги, связи, наконец, умные мозги.

Именно такой реакции от Константина Пангалоса ожидал Поль Молиз. Вместо этого грек наложил в штаны, в результате чего Деккер отвез к себе на Федерал Плаза и план вместимости, и беднягу Бускаглию. Все попало в волосатые лапы амбициозного Чарльза Ле Клера.

Неприятность, приключившаяся на арене, стала поводом для экстренной сходки в клубе на Малберри-стрит в Маленькой Италии «большой тройки», состоявшей из Поля Молиза, его отца, дона мафии, и Джованни Гран Сассо (его еще называли Джонни Сассом), который был приглашен в качестве консиглиере, советчика.

Присутствовал и весь изнервничавшийся Константин Пангалос. Он принужден был смирно сидеть в совершенно голой, как карцер, комнате и мог только прислушиваться к долетавшим до него голосам трех сицилийцев, которые говорили между собой по-итальянски и в данный момент обсуждали дальнейшую судьбу проштрафившегося подчиненного.

После того, как итальянцы закончили совещаться между собой, они пригласили к себе Пангалоса, объявили ему, что он поступил в рассматриваемой ситуации, как последний дурак, что доверие к нему пошатнулось и что отныне он должен прикинуться деревом и молчать до тех пор, пока ему не разрешат пошевелить рукой или сказать хоть слово.

Насчет Бускаглии особых тревог не было. Все знали, что ему лучше проглотить свой язык, что он, скорее всего, и сделает. Те четверо охранников, которых Деккер свалил с ног на парковочной стоянке, выдвинут против детектива контробвинения... В результате Бускаглию предпочтут отпустить и не связываться.

– Когда ты спишь, то спишь исключительно на себя, – выговаривал Пангалосу Джонни Сасс. – Когда же ты работаешь, то работаешь на нас. Самый хороший совет может дать человек, который зубами закрыл дорогу своему языку. Это итальянская поговорка. Она означает: если будешь молчать, никогда не совершишь ошибки.

Что же касается вопроса о том, кто должен будет взять на себя ответственность за фальшивый план вместимости, то было решено остановиться на кандидатурах Пангалоса и Кворрелса, ибо именно грек и еврей были главными виновниками случившегося. Им было обещано, что в случае суда их дело попадет к «нужному» судье. Компрометирующие материалы будут выкрадены, уничтожены или в них будут незаметно внесены изменения, которые помогут им перейти из разряда аргументов обвинения в разряд аргументов защиты.

Все это было поручено сделать Спарроухоуку и «Менеджмент Системс».

Джонни Сасс наклонился к Пангалосу так близко, что их носы почти соприкоснулись, и веско предупредил о том, чтобы грек больше не становился причиной неприятностей. Это устрашающее предупреждение было подкреплено устрашающим взглядом дона Молиза старшего. Пангалос имел такой вид, будто только что его заставили съесть дохлую крысу. Он не выдержал такого напряжения и отвернулся в сторону. Он понял, что ему вынесен приговор и что смерть уже не за горами. Джонни Сасс всегда недолюбливал Пангалоса и никогда не скрывал этого. Ведь тот, в бытность свою федеральным прокурором, вынес немало приговоров его дружкам, а за другими устроил настоящую охоту. Консиглиере не любил долго ходить в должниках.

На углу улицы, недалеко от лимузина Молиза, на тротуаре стоял Санта-Клаус. Он настойчиво позвякивал в свой колокольчик и приглашал тем самым прохожих кинуть монетку в металлическую кастрюлю, установленную перед ним на длинном деревянном треножнике. В другой руке он держал магнитофон, откуда доносились дребезжащие звуки веселых рождественских гимнов. Этот металлический звон действовал Молизу на нервы. У него было такое впечатление, что он отливает в металлическую кастрюлю.

Господи, всего-то первая неделя декабря, а Санта-Клаус уже выходит на улицы и забирается своей рукой к тебе в карман! Что же будет дальше?.. Не успеешь оглянуться, а уже июль... И опять эти идиотские песенки вместе с идиотским колокольчиком.

Поль Молиз сел на свое место. Альдо ловко и с оттяжечкой захлопнул за ним дверцу и стал обходить машину, чтобы добраться до своего сиденья и баранки. Молиз стал решать, что делать. То ли хорошо поужинать, то ли плюнуть на ужин и отправиться в школу к дочери, где он встретится и с женой. Девочка сегодня дает сольное танцевальное представление. Он, пожалуй, успел бы на вторую часть. Подумав о дочери, он в который раз спросил себя: а вдруг Триша вырастет в настоящую балерину? Профессиональную танцовщицу? Это интересно...

Эти мысли способствовали его расслаблению. Нервы потихоньку стали отпускать. Он с наслаждением закрыл глаза и откинулся на спинку своего сиденья.

Он не видел, как умер его шофер и телохранитель Альдо...

Внезапно из массы прохожих, спешивших в стороне от лимузина к светофору, показалась стройная фигурка в темном одеянии. Лицо было скрыто сверху висящими широкими полями шляпки и черными очками, снизу – шарфом. Руки были спрятаны в широких рукавах меховой шубы. Эта фигурка, выделившись из толпы людей, пересекла неширокую здесь улицу и быстро направилась к припаркованному у тротуара лимузину. Она подошла к самому открытому окошку со стороны места шофера. Убедившись в том, что никто не смотрит в ее сторону, незнакомка вытянула одну руку из рукава шубы. В ней был нож. Она спокойно просунула руку в открытое окошко машины и аккуратно перерезала Альдо горло.

Это был непростой нож. Кай-кен.

Быстрый и легкий удар. Его оказалось достаточно. Не произнеся ни звука, умирающий шофер съехал со своего сиденья вниз и исчез из лобового стекла.

«Всем слушать: поет герольд! Слава! Родился новый король!»

Незнакомка вытащила руку с окровавленным ножом из окошка машины и вновь спрятала ее в широком рукаве шубы. Она оглянулась по сторонам. Никому не было до нее дела.

Молиз все еще блаженствовал с закрытыми глазами. Вдруг по его лицу пробежал холодок. Кто-то открыл дверцу с его стороны и юркнул в машину. Что за черт?!.. Он нахмурился. Куда смотрит Альдо? Глаза потерял?

Мичи сдвинула шарф вниз, давая ему возможность увидеть ее лицо. Затем она сняла свою шляпу с широкими, свисающими полями, и Поль Молиз увидел хачимаки, головную повязку с аббревиатурой Джинраи Бугаи и красным кружком, символизирующим восходящее солнце. Эта головная повязка когда-то принадлежала ее отцу.

Молиз проговорил:

– Послушайте, я очень спешу домой. Что вы хотите? Чем объяснить это странное и неожиданное вторжение? Вас сюда послал Дориан? Это так?

Мичи ответила коротко:

– Катаки-учи.

– Леди, вы думаете, я понимаю, что вы там говорите? Катаки... как?

– Кто отмерял полной мерой, тому будет отмеряно полной мерой же. Возмездие.

Молиз наклонился вперед.

– Эй, Альдо, помоги-ка мне избавиться от этой сумасшедшей сучки. У меня нет ни секунды свободного времени, и я не собираюсь...

Мичи, – она сидела слева от Молиза, – изо всех сил ударила Молиза подъемом своего башмачка в лодыжку. Мафиози сдавленно вскрикнул от жестокой боли и инстинктивно полез рукой к ушибленному месту. Воспользовавшись тем, что он наклонился, Мичи привстала, подалась в его сторону, занесла над головой согнутую руку и в следующую секунду нанесла мощный удар локтем Молизу в шею около уха. Мафиози повалился на пол машины.

Боль стальными обручами сковала его череп. Чем это она так ударила, так ее мать?!. Чувствуя, что теряет сознание, он попытался стряхнуть с себя затягивающуюся мутную пленку, подняться, хотя бы ухватиться за край сиденья и принять сидячее положение. Но у него ничего не получилось.

Теперь японка уже взгромоздилась ему на грудь. Ее колени давили ему на бицепсы. Поль Молиз был похож сейчас на лягушку, которую собираются препарировать.

Бешеная сука! Что он ей сделал?!

Бог и грешники помирятся...

Никто из тех многочисленных прохожих, которые проходили совсем рядом с лимузином, не остановился и не попытался заглянуть через затемненные окна в салон. Но так или иначе Мичи и Молиз возились на полу машины и снаружи их невозможно было рассмотреть. К тому же в салоне было темно... Молиз приказал Альдо не включать свет. Он хотел дать своим натруженным за день глазам отдых...

Катаки-учи. Правосудие. Месть. От ее руки. Американское правосудие, которое представлял Манни, ни в малой степени не удовлетворило бы ее предков...

Дотянувшись до своего башмачка, Мичи вытащила из-за голенища стальную спицу. Она была длиной в четыре с половиной дюйма и настолько остра, что можно было пораниться от простого прикосновения к ее кончику. Сжав спицу двумя руками, японка поднесла ее к подбородку Молиза. Поколебавшись лишь секунду-другую, она резко ударила под подбородок, пробила нижнюю челюсть, пронзила язык мафиози и воткнула спицу в основание гортани.

По всему телу итальянца прошла судорога боли и ужаса, он застонал в нос и попытался еще раз скинуть с себя страшную женщину, но это ему опять не удалось.

О, боже, какая боль!.. Он боролся, но она была ловчее его и продолжала крепко держаться на нем. Удар под ухо сильно ослабил его, а боль во рту парализовала мозг. Сами действия мстительницы поражали своей жестокостью и повергали Молиза почти в суеверный ужас.

Спица... Один звук – и его язык развалится напополам. Он это хорошо понимал.

Вдруг в ее руке появилась еще одна спица. Она держала ее перед самым его лицом, чтобы он мог ее видеть. Затем она быстро ударила этим жутким оружием его в правый глаз. Стальной кончик спицы прошел внутрь черепа и увяз в мозге. Молиз не издал ни единого звука. Но кровь хлынула у него изо рта.

Он понимал, что должен прежде всего сбросить ее с себя, но в глазах стало темно. Отказывали последние силы. Его рот наполнился теплой кровью. Чтобы не подавиться ею, он должен был ее проглотить, но не мог этого сделать, ибо это означало шевельнуть языком и вызвать новый приступ дикой боли от спицы, застрявшей у него в горле.

Он уже не увидел третьей спицы, но зато хорошо ее почувствовал.

Она пробила его левый глаз и тоже вошла в мозг. Он застонал, весь напрягся, тело пробила еще одна судорога...

А затем он расслабился и обмяк.

Умер...

Мичи вытащила из трупа все три спицы и, не обращая внимания на то, что они были окровавленными, положила их прямо в карман своей меховой шубы. Затем она вновь села на заднее сиденье, не спуская глаз с Поля Молиза.

Она неподвижно сидела, выпрямив спину, и что-то еле слышно шептала. Называла имена отца, матери, сестры... Потом она закрыла глаза и опустила голову, отдаваясь воспоминаниям. Ей пришло на память утверждение о том, что человек не может жить под одним небом и ходить по одной земле с тем, кто является убийцей его близких и родных, кто нанес ему самое страшное, что только может быть в мире, – бесчестие.

Рэн-чи-шин. Ощущение висящего на тебе позора может исчезнуть только после того, как исчезнет с лица земли тот, кто опозорил тебя. Кровь отмывается только кровью.

Она надела свою шляпку, снова закрыла лицо шарфом, вышла из лимузина на тротуар и через пару мгновений уже окончательно затерялась в толпе.

* * *

Деккер легонько дунул в шакуха-чи, особую деревянную флейту, которую ему дала Мичи. Они стояли в Японском саду, который являлся частью пятидесятиакрового бруклинского ботанического сада. Любимая прижималась к нему всем телом. Они сейчас находились перед Каскадами. Это были пять небольших водопадов. За водной пеленой просматривались черные дыры пещер, которые были пробиты в скале специально для того, чтобы усилить звук падающей воды, создать неповторимое эхо. Вокруг водопадов и миниатюрного ландшафта поднимались сосны, – нормальные, не карликовые, – невысокие холмы и узкое озерцо. Озеро было выполнено в такой форме, чтобы отражать тени и красоту нивы, японского ландшафтного сада.

Японский сад был сконструирован в 1914 году известным японским «ландшафтным архитектором» Такео Шиота. Это был настоящий маленький рай, который называли «зеркалом природы».

Деккер часто бывал здесь. Сегодня он хотел поделиться своей радостью и чувством покоя, которые он всегда обретал здесь, с Мичи. Завтра она должна была отправиться в деловую поездку в Европу. Лондон, Амстердам, Париж... Она будет покупать алмазы, встречаться с перспективными покупателями и вернется в Нью-Йорк ориентировочно дней через десять.

Она еще не уехала, но Деккер уже почувствовал, что начинает скучать по ней.

Покинув место резонирующих водопадов в таинственном молчании, они направились на Мост Барабан. Это был не просто горбатый мостик. Он был спроектирован так хитро, что, отбрасывая свое отражение в воду, создавал круг, действительно напоминающий барабан. В воде были выложены белые и серые камни. Рисунком своим они походили на косяк улетающих диких гусей.

В следующий раз они остановились перед торий. Два бревна были горизонтально положены на две стойки. Эта импровизированная арка говорила о том, что впереди стоит синтоистский храм. Сооружение пряталось в небольшой сосновой рощице на возвышении. Храм был сделан из красного дерева и был собран без единого гвоздя, которые были, впрочем, заменены деревянными костылями.

Деккер прежде никогда не заходил внутрь. Но он бывал в подобных местах с Мичи в Токио и знал, что изнутри храм представляет собой очень простое и пустынное помещение. Это отвечало аскетическим требованиям синтоизма.

Он перестал играть на флейте и взглянул на Мичи. Ее взгляд неподвижно замкнулся на храме. Он знал, что она погружена в молитву своей древней религии. Синтоизм был религией природы. Его ками, богами, были не только люди, предки, императоры, но и животные, скалы, горы, камни, деревья, реки и птицы. Синто значило также – очищение водой и ветром. Прежде чем войти внутрь храма, необходимо было омыть рот и руки. Это было символическое напоминание о старых временах, когда в храм не пускали тех, кто не окунался в реку или море.

Деккер уже хотел вновь заиграть на флейте, но вдруг почувствовал, что помешает этим мыслям Мичи. Было видно, что она еще несколько минут хочет предаться медитации. Поэтому он положил флейту в карман и стал подле нее в почтительном молчании. Пусть ничто не нарушит течения ее молитвы о погибших близких.

Он стал вспоминать то, о чем ему говорил Канаи несколькими днями раньше на выставке в галерее «Кливленд».

– Вы, люди Запада, боитесь того, что ваш бог уличит вас в греховности. Однако это не мешает вам допускать грех. Мы же, японцы, сами заботимся о том, чтобы избежать греха позора или искупить его. Это означает, что каждый из нас должен жить так, как хочет, чтобы жили другие. Мы не имеем права жить только для себя. Вот, в частности, поэтому-то мы и работаем так много в бизнесе. Это тоже путь избежать позора.

Избежать позора...

Деккер размышлял над этим, когда Канаи сказал ему:

– Если верить вашим газетам, что убийство Алана Бакстеда до сих пор остается нераскрытым.

– Мне кажется, это работа высокопрофессионального убийцы. К сожалению, должен сказать вам следующее. Если в течение первых семидесяти двух часов преступление остается нераскрытым, это означает, что оно, скорее всего, и не раскроется никогда. Это означает, что у полиции так и не нашлось ни свидетелей, ни мотивов, ни ключей к разгадке, ни вещдоков. А если всего этого нет в первые трое суток, то, видимо, уже и не будет.

– На теле господина Бакстеда было найдено несколько пятидесятидолларовых банкнот, каждая из которых была разорвана напополам.

– Это символичный знак. Видимо, он хотел взять то, что ему не полагалось.

– В последние дни я только и делаю, что получаю письма и телефонные звонки от представителей «Мерибел Корпорейшн». Мне передают, что я могу наконец взглянуть на секретный список самых крупных игроков. То, что вы называете «голубиным» списком.

Теперь пришла очередь Деккера говорить.

В галерее было довольно много народа. Детектив и японский бизнесмен стояли в сторонке от остальных, перед заключенной в красивую рамку акварелью, выполненной, конечно же, супругом Эллен Спайсленд.

Ле Клер строго-настрого запретил Деккеру рассказывать что-либо японцу о Бакстеде, «Золотом Горизонте» или убийстве младшего Молиза.

Деккеру не нужно было намекать Канаи на связь Молиза с «Мерибел Корпорейшн», так как этот вопрос уже был практически прояснен на обеде в «Фурине», который состоялся месяц назад.

Канаи ждал. Ему хотелось, чтобы Деккер назвал ему причину этих двух убийств и дал свою рекомендацию относительно вложения капитала, – или его невложения, – в «Золотой Горизонт».

Но Деккер пока не придумал, как сказать Канаи то, что ему было запрещено рассказывать...

Детектив сделал глоток шампанского из пластикового стаканчика. Фу, теплое... И сказал:

– Официально я не имею права комментировать эту информацию, Канаи-сан. Прошу вас меня понять правильно.

– Хай. Это ваш долг, и вы должны его соблюдать, Деккер-сан. Прошу вас извинить мне это. Я, конечно, не могу просить от вас передать мне сведения, которые составляют служебную тайну и которые вы можете сообщить только своему начальству. Но, как говорят японцы... Расскажите свой секрет ветру, а тот донесет его до деревьев.

Деккер понял, что японец не успокоился и не сдался. Канаи был хитрым и умным человеком. Своим метафорическим выражением он попросил Деккера все-таки изобрести способ передать ему нужную информацию, не ломая при этом правил официальной игры.

Детектив долго колебался, но потом он вспомнил о том, что сотворил Ле Клер с Бенитезом и Де Мейном. Он вспомнил о том, с каким презрением отзывался Ле Клер о достойных людях, которые провинились только тем, что не захотели его подпирать на его пути вверх по служебной лестнице.

Деккер пожал плечами. Он решил поучаствовать в предлагаемой ему игре.

Он сказал:

– Канаи-сан, вы собираетесь купить какую-нибудь картину господина Джуриота?

– Я признаю в нем немалый талант. Сильное чувство цвета... Может быть, даже слишком сильное. Но я могу понять, что карибские художники придают большое значение цвету. Одна работа произвела на меня глубокое впечатление. Я, пожалуй, куплю ее, чтобы ободрить молодого человека.

Детектив глянул Канаи прямо в глаза.

– Нынче люди покупают произведения искусства не ради них самих, а поскольку видят в этом выгодное вложение капитала. Хорошая защита от инфляции. Покупают и другое... Но, видите ли, в чем дело... С этим, с другим, порой надо быть очень осторожным.

Он сделал еще глоток из своего стаканчика и добавил:

– Я бы, к примеру, очень серьезно задумался, прежде чем делать вложение капитала в размере... Ну, скажем, двух миллионов или более того.

Он чуть склонил голову набок и подвел окончательный итог:

– Такай десу. Хай, такай десу. Слишком большие затраты.

Деккер оглянулся на Канаи как раз вовремя и увидел, как тот едва заметно кивнул ему. Едва заметно, но детектив все же заметил.

– Домо аригато гоцаи машите, Деккер-сан.

Детектив кивнул в ответ. Очень сдержанно и спокойно. Так же, как и японец.

То, что Деккер сейчас сделал для Канаи, было отнюдь не пустяковой услугой, и оба знали это. Детектив чувствовал, что в будущем может рассчитывать на то, что Канаи вернет ему эту любезность, это одолжение в адекватной форме. Его чувство чести и собственного достоинства заставит сделать это.

Стоя перед торий в Японском саду с закрытыми глазами, Мичи поклонилась от пояса, затем открыла глаза и улыбнулась Деккеру. Он легко поцеловал ее в губы, и на этом их остановка была закончена.

Они еще долго гуляли по аллеям парка, наслаждаясь свежестью дня и чистотой морозного воздуха. Когда они задержались вблизи «Дома Ожидания», – здесь, согласно японской традиции, гости дожидались того, когда хозяин позовет их на церемонию чаепития, – она сказала:

– Я молилась за отца, мать и сестру...

– Эх, жаль, мне не пришло в голову помолиться, – хлопнул себя ладонью по ноге Деккер. – Мне есть о чем попросить бога... Чтобы ты вернулась ко мне из Европы.

Она сжала его руку.

– Тебе не нужно было молиться за это. Я и так вернусь к тебе. Обещаю.

– Дай мне знать, каким самолетом ты прилетишь. Я постараюсь как-нибудь развязаться с делами и встретить тебя. Кстати, какому ты богу воздавала свои молитвы? Или это тайна?

Она рассмеялась.

– Нет, что ты. Тут нет никакой тайны. Я молилась местному ками. Тому богу, который живет в том храме, где мы только что были. У каждой деревни, у каждого города есть свой бог. Поэтому я молилась богу Бруклина...

Деккер не смог скрыть ироничной улыбки.

– Кому-кому?

Мичи сделала вид, что не заметила его шутливого тона, и продолжала со всей серьезностью:

– Я попросила бога Бруклина о том, чтобы он оказал мне свою поддержку и защиту в моих начинаниях, помог мне преодолеть все препятствия на пути к цели и не дал уклониться от исполнения долга. Я попросила у него дать мне сил, чтобы служить божественной воле... Ну, и, конечно, как это у нас принято, я воздала ему хвалу.

Деккер глянул в небо.

– Бог Бруклина! – торжественно проговорил он. – В этом городе пять крупных районов. Твои слова следует понимать так, что в каждом имеется собственное божество?

Она кивнула серьезно и сказала:

– Своего бога имеет не только каждый из этих районов, но и каждый из микрорайонов, которые есть в этих районах. Даже каждый квартал. В каждой территориальной частице есть свой поднебесный заступник.

– Ловлю тебя на слове.

– Я молилась также за тебя. Чтобы ты избежал опасности в своей работе. Чтобы с тобой не приключилась никакая беда.

Он притянул ее к себе и прижал к груди.

– Все, о чем я хотел бы попросить бога Бруклина, так это о том, чтобы он обеспечил безопасность двух самолетных рейсов. В Европу и обратно. Об остальном я позабочусь и сам.

Она опустила глаза.

– Тебе стало легче после смерти Поля Молиза?

Они пошли дальше.

Он покачал головой.

– Если бы... К сожалению, все запутано. Пожалуй, с этой смертью все стало еще запутаннее... Вся эта банда, – одни и те же лица, за исключением с недавних пор Поля Молиза, – приговорена к смерти кем-то, кого мы не знаем. Кем-то, чьи повадки нам совершенно неизвестны. Чьи действия непонятны. Как можно скорее... Понимаешь? Как можно скорее нам необходимо раскусить этот орешек, если мы хотим иметь против него хоть один шанс. В принципе, все придется начинать сначала. Эта смерть не принесла облегчения. Семейка Молизов продолжает обделывать свои делишки. «Менеджмент Системс Консалтантс» продолжает мухлевать по-крупному и по-мелкому. Да, я согласен, один из принципиальных игроков выведен из игры. Но ему быстро найдут замену и поезд покатится дальше.

Он вздохнул.

– Видишь ли, Мичи, мы уже брали этого Поля Молиза младшего за шиворот. Пангалос помог бы нам взять его, но Молиз всех обманул. Он был убит. Пангалосу теперь не позавидуешь. Соломинка, за которую он хватался, сама обломилась. Но нам-то не лучше. А то и хуже. Молиз нам нужен был живьем. Его гибель была для меня ударом поддых. Мне и так-то не сладко работается с Ле Клером, а тут вот еще... Словом, неудача.

В это самое время сам Ле Клер находился в Вашингтоне. Министр юстиции созвал экстренное совещание, на котором обсуждался один вопрос: каковы будут последствия убийства Поля Молиза младшего? Не есть ли это искра, которая разбудит пожар полномасштабной мафиозной войны? Ле Клер не располагал ответом на этот вопрос. Он мог только важно хмурить лоб и делать невразумительные догадки. Не знал ответа и Деккер. Он знал только одно: если убийство Поля – это разборки между своими, то война между всеми пятью крупнейшими кланами организованной преступности непременно вспыхнет.

Телохранителю Молиза перерезали глотку. Ничего примечательного в его смерти не было. Молиз – другое дело. Причиной смерти стали удары, нанесенные каким-то остро отточенным металлическим инструментом. Это было что-то длинное, тонкое и острое, как жало. Это страшное оружие пронзило плоть под подбородком, вошло в рот, разрубило язык надвое и оцарапало основание гортани. Были также выколоты глаза. Однако судебно-медицинский эксперт не был уверен в том, что все три раны были нанесены одним и тем же предметом.

Деккеру было ясно одно, – вне зависимости от оружия, фигурировавшего в преступлении, – злоумышленник отличался большой наглостью и действовал хладнокровно и изощренно.

Что означало убийство Молиза? Просто злодейство, замкнутое именно на Поле, или предупреждение для кого-то еще? Кто его наказал? Мафия?

Деккеру было известно о том, что отец Молиза поклялся своим именем жестоко отомстить тому, кто лишил жизни его любимого сына. Деккер не завидовал участи преступника. Хорошо ли он подумал о своей безопасности перед тем, как покончить с Поли? Детективу много чего было ведомо о темных делах Поля Молиза старшего. Однажды, – это было еще до Кастро, – старик оторвал ухо человеку, который предал его, затем привязал его к канату за кормой рыболовного катера и с открытой раной выпустил в море с кубинского побережья. Он смотрел, как акулы разрывают окровавленного беднягу на части, и довольно улыбался.

Гуляя по Японскому саду, Деккер и Мичи остановились, чтобы полюбоваться на высокий фонарь Касуга. Он был выбит из камня в виде миниатюрной пагоды. На нем были высечены знаки зодиака. Находясь на этом месте, нельзя было думать о насилии и жестокости, но... было очень трудно не думать об этом. Во время разговора с Канаи в галерее «Кливленд» тот упомянул перед Деккером и Эллен Спайсленд о кайшаку. Каратека, который насилует и убивает. Эллен слушала японца очень внимательно, накапливая в уме информацию. Деккер видел это по ее лицу. Он чувствовал, что она решила совершить кое-какие следственно-розыскные действия в отношении этого заинтриговавшего ее кайшаку.

В настоящее время у самого Деккера собственных забот было невпроворот. Ле Клер. Оперативная группа. Обычная полицейская работа с Эллен: от попыток совершения развратных действий с малолетними до вооруженных налетов на магазины и дома, от драк до изнасилований в местных школах. И потом, ему не стоило забывать еще и о том, что он информатор для департамента полиции.

Кайшаку.

Когда они уже направлялись к выходу из бруклинского ботанического сада, Деккер обронил в разговоре с Мичи это слово – кайшаку. При этом она сжала его руку сильнее. И продолжала внимательно слушать.

Когда он закончил, она задумчиво проговорила:

– Это очень похоже на почерк действий некоторых ваших солдат во Вьетнаме.

Деккер внезапно остановился.

– Черт возьми, точно! Ты права! Их называли «двойными ветеранами». А кайшаку, насколько я понял, это немножко другое?

Они возобновили движение к выходу из парка.

– Да, – ответила она. – Он, если можно так выразиться, страховщик того, кто решился на сеппуку. Для самурая сеппуку – это самая почетная смерть. Это одна из форм самонаказания, и только очень уважаемым людям позволено прибегать к ней. У человека, который собирается совершить сеппуку, должен быть кайшаку, друг, умеющий обращаться с мечом. Во время процедуры он стоит за спиной самоубийцы, и если тот начинает испытывать излишние страдания от боли, он избавляет его от них. Ты ведь знаешь, как делается сеппуку?

– Да. Нож вонзается глубоко в левой стороне живота, затем перемещается через весь живот направо и потом вверх.

– Это очень болезненная процедура, – тихо сказала она. – Иногда человек не выдерживает... Вернее, у него не выдерживают нервы и он не может сделать то, что должно быть доведено до конца во имя спасения его чести. Иногда люди даже пытаются убежать. Чтобы избавить их от боли и бесчестия, кайшаку при помощи своего меча обезглавливает их. Мы, японцы, считаем это проявлением высшей степени милосердия относительно сеппуку. Женщины сводят счеты с жизнью иначе.

– Как?

Она остановилась и обернулась назад, чтобы взглянуть на храм, стоявший на холме и видный даже с большого расстояния. Слова ей давались с большим трудом, это было видно.

– В артерию. Сюда. – Она показала на своей шее какое-то место.

Мичи взглянула на Деккера, и тот увидел в ее глазах слезы.

– Это почетная смерть для уважаемых людей. Когда ты не хочешь, чтобы тебя обесчестили, опозорили враги...

Она не могла продолжать. Деккер нежно обнял ее. Таким, как Мичи и ее сестра, с детства должны были быть известны правила сеппуку. С самого детства!.. Теперь Мичи была взрослой. Мысль о сеппуку уже не должна была так потрясать ее.

Значит... Сеппуку сыграло какую-то черную роль в жизни Мичи? В течение последних шести лет, что они находились в разлуке?

Деккер хотел получить ответы на свои вопросы. Но он просто продолжал прижимать ее к себе и молчал.

Несмотря на то, что дочь Канаи наконец покинула Америку и ей не грозила никакая опасность, японец очень хотел, чтобы кайшаку был обезврежен.

– Я являюсь одним из почетных устроителей турнира на приз суибин, который пройдет в Париже в следующем январе, – сказал он Деккеру в галерее.

– Я этого не знал, – ответил детектив. – Это наверняка выльется в грандиозное шоу.

– Хай. Для меня будет великим позором, если этот кайшаку окажется среди участников. Я боюсь делать такое предположение, но, по-моему, вполне вероятно, что так все и случится. Ведь он, судя по всему, является опытным и искусным каратекой... Такие, как он, всегда принимают вызовы к бою, а последних на этом турнире будет предостаточно.

– Не представляю себе, каким образом вы сможете «отсеять» его. Ведь не станете же вы выяснять всю подноготную каждого участника? Туда съедутся сотни каратистов со всего мира.

– Вы оказали бы очень большую услугу нам и самой идее боевых искусств, если бы арестовали его. Или... – он глубоко вздохнул, – избавились бы от него до начала турнира. Я понимаю, что остановить его непросто... Но это должно быть сделано.

«Только без меня, – подумал с досадой Деккер. – Мне хватает своих забот с Ле Клером».

Деккер и Мичи вошли в центральный корпус ботанического сада. Тут и там проходили занятия «кружков по интересам»: кого-то учили восточной живописи, кого-то фотографии, других – сажать орхидеи, разводить цветники, изучать мировую флору.

После долгих уговоров со стороны своего друга Мичи согласилась зайти в один класс и показать людям, как из бумаги можно делать животных. Инструктор и класс притихли, внимательно наблюдая за ее руками, которые спокойно и ловко превращали листы желтой, синей, зеленой, розовой и оранжевой бумаги в маленьких оленей, птиц, медведей, орлов... Мичи работала споро и была погружена в себя так, как будто находилась в комнате совершенно одна.

То, что она творила, казалось настоящим чудом, волшебством.

Только закончив, Мичи подняла глаза, увидела, какое внимание обращено на нее, и смутилась. К ней подошла инструктор, – это была седовласая женщина, носившая очки в толстенной оправе и опиравшаяся на палку, – и взяла со стола бумажного оленя. В ее глазах блестели слезы восторга, когда она тихо проговорила:

– Я... Я никогда еще не видела в жизни ничего подобного! Неужели красоту можно создать так легко и быстро?..

От полноты чувств она наклонилась вперед и поцеловала Мичи. Класс зааплодировал.

Инструктор так трепетно держала в своих руках бумажного олененка, как будто он был живой.

– Прошу прощения, мисс... Можно мне это оставить здесь?

Мичи оглянулась на Деккера.

– Асама, – представилась она. – Мишель Асама.

– Мисс Асама.

– Да, конечно.

Все присутствующие тут же поднялись со своих мест и окружили стол, на котором были расставлены изумительные поделки.

Деккер так гордился своей любимой, так гордился!.. Он взял со стола несколько листочков цветной бумаги и опустил их в карман ее меховой шубы. Она его учила делать из бумаги цветы и животных еще в Сайгоне, но, посмотрев на то, что она сделала сейчас, детектив понял, что он ничему не научился. Но хочет научиться.

В Манхэттен они вернулись на «Мерседесе», который был временно записан на Деккера. Это был подарок от федеральной оперативной группы. Они проехали в бруклинском туннеле «Баттери Таннел» и взяли курс на южную оконечность Манхэттена. Остановились на обед в Гринвич-Вилидж. Здесь был один примечательный ресторанчик, где официанты исполняли оперные арии и где беременная собака владельца ресторана лениво бродила между столов, клянча то тут, то там.

Официант опустился перед Мичи на одно колено, исполнил арию из «Богемы» и поцеловал ей руку. Деккер смотрел на нее, видел на ее лице выражение радости, счастья... Он решил не допытываться у нее, – по крайней мере сейчас, – о том, кто же из членов ее семьи в свое время совершил сеппуку? Он понимал, что своими расспросами только испортит вечер. Если бы это все-таки произошло, он бы никогда себе этого не простил.

В ее квартире они занимались любовью. Мичи была так горяча и энергична, что это изумило Деккера. Это больше походило на сражение или поединок, чем на любовь. В ее глазах светилась такая же решимость, какая была тогда, когда она заговорила о сеппуку!

Но вскоре Деккер был окончательно захвачен страстью и уже не мог ни о чем думать. Он мог только чувствовать. Испытывать...

Они занимались любовью в ванной. Она ополоснула его тело в обжигающе-горячей воде. Сказала, что это очищение. Синто. А потом, когда они оба с головы до ног намылились желтым ароматным мылом, она попросила его перейти на пол. Положив его животом на мат около самой ванны, она стала делать ему массаж.

Сначала она просто лежала на нем сверху и терлась о его скользкое от мыла тело, двигаясь взад-вперед, очень медленно и с большой амплитудой... Деккер возбудился до крайней степени, но она не разрешила ему войти в нее.

– Подожди же, – шептала она. – Подожди.

Она встала ногами на его плечи и прошлась вниз по всему телу. По позвоночнику, ягодицам, ляжкам и икрам... Потом она развернулась и двинулась обратно, закончив путь опять на его плечах. Затем она опустилась на колени и проделала то же самое. Наслаждение было очень острым. На грани боли. Деккер тихо постанывал. Он не думал раньше, что боль может быть такой приятной.

При помощи своего намыленного колена она потерла его ягодицы, затем скользнула вниз, стала тереться об это же место своими намыленными грудями.

А, к черту!.. Деккер чувствовал, что больше терпеть уже не может. Он весь напрягся, несколько раз качнулся взад-вперед на скользком мате и кончил.

Мичи тем временем продолжала. Сидя на его ногах, которые были все в желтой пене, она терлась своими маленькими ягодицами о его скользкое тело. Потом подхватила одну его ногу, согнула ее в колене и потерла его пятку о свои груди, тихонько постанывая.

Деккер почувствовал, что возбуждение возвращается к нему.

Мичи приказала ему перевернуться на спину. Когда он это сделал, она опять легла на него и стала тереться и скользить по нему вверх-вниз, закрыв от удовольствия глаза. Потом она села и стала постукивать по нему тыльной стороной ладони, затем сжала ее в кулак. Удары стали сильнее. Они распространялись по всему его телу, от плеч до ног. Он чувствовал боль, но она возбуждала его.

Потом он не мог вспомнить, кончил ли он тогда во второй раз или ему это просто почудилось. Он находился в таком состоянии, что уже ни за что не мог поручиться.

Она подвела его к воде, и они одновременно скользнули в ванну. Когда мыльная пена была смыта, они поменяли воду, затем улеглись в ванне и снова занялись любовью. Уже более традиционно. Она сидела наверху и ритмично покачивалась на нем. Взад-вперед, взад-вперед... Он крепко держал ее за бедра и принимал любовь с закрытыми глазами. Из колонок, установленных под самым потолком, неслась мягкая музыка тринадцатиструнной кото.

Деккер любил. Он был счастлив. Невыразимо счастлив. Он был ее пленником и полностью подчинялся ей.

Через час глаза его стали слипаться. Во всем теле наступило утомленное расслабление. Его стало клонить в сон. Целовался с ней он уже в полубессознательном состоянии. Она случайно своими зубами поранила ему язык. Он почувствовал, что она стала слизывать его кровь. Затем его язык встретился с ее языком и вкус крови смешался с нежностью ее рта... Он знал, что до тех пор, пока Мичи любит его, он будет подчиняться всему, о чем она ни попросит. Он сдался на ее милость и в любви чувствовал себя ее рабом.

– Ты... – прошептала она.

И в этом коротком слове было все, что она хотела сказать, все, что он понял, все, что он мог ей отдать и отдавал.

* * *

Эллен Спайсленд вошла в свою квартиру на цыпочках и неслышно затворила за собой входную дверь. Она осторожно открыла створки шкафа, повесила туда свою кожаную куртку, шляпку и связанный вручную свитер. Затем она сняла туфли, поломала с несколько секунд замерзшие пальцы, потом неслышно перебежала в кухню, держа туфли в руке. Ее «Смит и Вессон-38» лежал в кобуре, которая была привязана к широкому ремню из шкуры аллигатора с гаитянской пряжкой из красного дерева. Это был подарок к ее недавнему дню рождения от мужа Генри. Пистолет она снимала только в спальне, когда отходила ко сну. Она клала его в тапочек, который лежал на полу у изголовья кровати. В любую секунду она могла выхватить оттуда свое оружие и разобраться с непрошеными гостями.

У них была двухспальная квартира в верхнем Манхэттене. На холмистых, так называемых Вашингтонских Высотах. Улицы здесь были извилистыми, как лесные ручейки. Постоянно ныряли вниз или взлетали вверх. Из окон квартиры открывался прекрасный вид на Генри Гудзон Ривер и на возвышавшиеся на противоположном берегу Базальтовые Столбы Нью-Джерси: пурпурного оттенка утесы над покинутыми и заброшенными заводами.

До Генри Эллен никогда не посещала музеев. Искусство, культура и литература были в ее понимании занятиями «белых задниц».

У нее была совсем иная жизнь. С самой ранней юности она хорошо усвоила, что жизнь – это череда непрерывных сражений. Это борьба. Для того, чтобы выиграть, победить в этой борьбе, она покинула родной дом и Гарлем в возрасте восемнадцати лет. Переехала в центр города. Работала сразу в трех местах, чтобы поддержать в себе силы окончить колледж. В департаменте полиции она отличилась, когда речь зашла о расизме и дискриминации по половому признаку. Между тем, у нее было два брака и один выкидыш. Это ей стоило нервов! Месяц больницы и сообщение о том, что у нее больше никогда не будет детей. Но она выжила. Она не сломалась.

В нежном Генри, – стройный, красивый гаитянец был старше ее на двадцать лет, – она нашла как раз такого человека, во имя которого стоит быть сильной. Такого человека, который нуждается в том, чтобы кто-то защищал его от жестокостей внешнего мира.

Впрочем, и сам Генри, – правда, по-своему, – платил ей тем же. Его интеллигентность, ум, чувствительность и талант были для нее настоящим бальзамом на душу после тяжелого рабочего дня, после преступлений и риска, после общения с враждебной средой. Эллен была тонким человеком и очень сильно переживала все увиденное. На улицах она часто наблюдала страшную, ужасающую нищету. Когда она это видела, ее все время охватывало отчаяние, ощущение своей бесполезности, беспомощности.

Что ей помогало выжить в таких экстремальных условиях? Внешняя бесстрастность, юмор, алкоголь, наркотики. Но на первом месте был, конечно, Генри.

Она неслышно двигалась по кухне в одних чулках. Включила печку, открыла заслонку и поставила перед огнем свои туфли. Сушиться. Она села на корточки перед печкой и подставила ей свои холодные руки. Согрев их, повернулась к печке спиной. Хорошо!

Ей пришло сейчас в голову мысль о кайшаку. Это дело так захватило ее! Каким же образом ей убрать этого подонка с мирных улиц?

Манни был слишком занят в своей оперативной группе, чтобы оказать ей действенную помощь в этом, а остальным ребятам было наплевать...

Канаи, – он, между прочим, выкупил три картины Генри, да хранит его бог! – сказал, что все эти убийства сделал один человек. Он говорил это с такой уверенностью... Эллен спрашивала себя: почему он так убежден в своих догадках? Впрочем, ведь он был японец, а карате – это японская борьба.

Основная проблема, по мнению Эллен, на данном этапе заключалась в том, что убийца переезжал из города в город для совершения своих злодейств. Как его сцапаешь в таких условиях?.. Это все равно что искать иголку в стоге сена.

Она решила посоветоваться с Манни. Ведь он сам каратист.

Зазвонил телефон на стене около холодильника. Эллен мгновенно сняла трубку. Ей не хотелось будить Генри. Когда-то же надо человеку отдохнуть?..

– Але?

– Эллен? Манни.

– Легок на помине! С тобой-то мне и надо поболтать. Ну, сначала расскажи, как у тебя там?

– Ребята Бускаглии подают на меня в суд. Мне за это столько сегодня вставили на разных совещаниях! Ле Клер говорит, чтобы я не терял на это время и плюнул. Словом, похоже, все движется к тому, что обе стороны снимут свои обвинения. Я – в том, что на меня было нападение. Они – в том, что я их повалял на снежке. Остается план вместимости. Мы можем использовать его против Пангалоса и Кворрелса. На бумажке есть их росписи.

Эллен зажала трубку между щекой и приподнятым плечом и стала собирать по кухне то, что требовалось для приготовления чашки свежего кофе.

– Что-нибудь новое по делу Молиза?

– Полный ноль. На улице не затевается никакой войны. Никто ничего не знает о гастролере из другого города, который мог бы решиться на такое. Внутри семейки Молизов тоже, вроде, не было предпосылок. Выглядит все достаточно глупо: какой-то сумасшедший бродил по улицам, залез в первый же попавшийся по пути лимузин и зарезал беднягу. Возможно, Молиз и его телохранитель просто оказались не в том месте и не в то время.

Эллен аккуратно пересыпала кофейные зерна из жестянки в кофемолку.

– Кто займет место Поли?

– Пока неясно. На сегодняшний день все дела мафии принял Гран Сассо. Джонни Сасс. Старший Молиз все еще убит горем и мало что соображает. Кто бы ни занял место Поли, первой его задачей будет выяснение личности убийцы. Как там с Раулем и его леди?

Рауль был тем самым доминиканцем-сутенером, который пырнул ножом Йоши Тада. Сегодня Эллен должна была показаться в суде, где проходили предварительные слушания, решались вопросы освобождения под залог и выдвижение обвинений.

– Квалифицировано как непредумышленное убийство второй категории, – сказала Эллен.

– Это что, шутка? Ага, понятно... Стоило нам задницу рвать и арестовывать этих клоунов! Ох, судьи, судьи... Ослиные задницы!

– Какие уж тут шутки! Бамби, – проститутка Рауля, – имеет по крайней мере две венерические болезни. Так что, если бы господин Тада не умер тогда, то всю оставшуюся жизнь страдал от сифилиса или по меньшей мере от лишая. Такие дела.

– Как сажа бела, – хохотнул Манни.

– Просто думала, что такому извращенцу, как ты, это покажется занимательным.

– Все остришь? Ну, правильно. Это-то нам и помогает пока выжить. Твои слоновьи остроты.

– Ага. И еще любовь, да? И твои тупые прибаутки о жизни, да? Ладно, Манни, на минутку возьми себя в руки, будь серьезен. Я об этом кайшаку...

Он простонал в трубку:

– Я так и знал! Нет, я так и знал!

– Я же не могу это вот так просто выкинуть из головы и забыть.

– Понятно. Когда не можешь, принимай слабительное. Ну, о'кей, выкладывай.

Она пожала плечами, хотя Манни не мог этого видеть.

– Скажи, как мне до него добраться?

– Ни фига себе! Только это, и больше тебе ничего не нужно? Всего-то! Как добраться до психопата, который разъезжает по стране, насилует женщин, а потом забивает их до смерти голыми руками? Я тебе вот что скажу... А ты слушай. Предположим, все догадки Канаи – мякина. Предположим, это не один кровавый маньяк, а просто цепь совпадений.

Она закончила молоть зерна, переложила трубку к другому уху и высыпала кофе через ситечко в чашку из тонкостенного просвечивающегося фарфора. Добавив туда кипящей воды, она проговорила:

– Слушай, Манни, не надо меня водить за нос, понял? Мы оба хорошо знаем, что Канаи ни за что не позволит выставить себя перед кем-нибудь дураком. Когда он что-то говорит, то это не для того, чтобы кого-нибудь позабавить, а серьезно. Давай поэтому исходить из того, что он прав, хорошо?

– Черт с тобой. Возможно, все так и есть. Канаи действительно не дурачок. Но я звонил тебе вовсе не за этим. Хотел просто узнать, как сегодня прошли дела в суде, и на этом закончить. Так что, может, ты перестанешь доставать меня с этим недоноском? Она помешала ложкой сахар в чашке.

– Прошу тебя. Манни.

Он вздохнул.

– Давай дальше. Только не тяни.

– Как мне выследить этого парня? С чего следует начать? Он может оказаться где угодно. К тому же, как мы видим, не сидит на месте, а постоянно перемещается на большие расстояния. Я переговорила об этом деле с капитаном, тот долго морщил свой нос, а потом заявил, что разрешает мне сделать несколько телефонных звонков, но только из-за того, что: а) одна из женщин была убита маньяком в Нью-Йорке и б) потому что я сама женщина и он не хочет, чтобы я достала его воплями о дискриминации по половому признаку.

– Значит, шантаж?

Она пригубила кофе.

– Пока работает. Но я прекрасно чувствую, что вечно не смогу выезжать на шантаже. Если я в ближайшее время не представлю ему что-нибудь убедительное... Прощай, кайшаку, твори свои дела спокойно, а я должна вернуться в реальный мир.

– Канаи сказал две основные вещи относительно этого парня. Во-первых, то, что он каратист, типа меня. Во-вторых, что он переезжает из города в город. Подумай в этом направлении. Возможно, это коммивояжер... Хотя Канаи говорит, что это очень опытный и высококлассный боец... Нет, коммивояжер отпадает.

– Почему?

Деккер сказал:

– Работа коммивояжера не оставляла бы ему достаточно времени для тренировок. Если он действительно так хорош, как его малюет Канаи, значит, парнишка разминается постоянно и регулярно. Это единственный способ для спортсмена удержаться в форме. И все же... Единственное, что приходит в голову логичного, так это то, что его работа требует разъездов. Вот над этим поразмышляй и попытайся что-нибудь сделать. Поработай с теми городами, о которых упоминал Канаи...

Она поставила чашку на стол и прошла к стене, где рядом с телефонной точкой висел блокнот и ручка. При помощи магнитов они держались на металлической плашке, которая была прибита к стене.

Она сказала:

– Это Нью-Йорк, Атлантик-Сити, Даллас, Сан-Франциско... Хотя, подожди... Нет, это был не Атлантик-Сити, а какой-то задрипанный городишко неподалеку от него. Ну, какой-то совсем маленький. Не вспомню сейчас, как он называется, но у меня на работе где-то записано.

– Хорошо. Кстати, вчера один мой друг напомнил мне о «двойных ветеранах». Джи-Ай, которые насиловали вьетнамок перед тем, как убить их.

– Что только не узнаешь о наших доблестных солдатах.

– Да, ты права. Это отбросы. Хуже них во Вьетнаме никого не было. Так, так, так... Значит, постарайся сделать для начала вот что. Списки всех доджо в тех городах. Ну, это клубы по изучению карате. Если получится, то хватай списки членов этих клубов... Впрочем, это будет не так легко сделать. Да к тому же тебе придется перерывать потом целую тонну имен... Только в нашем заведении сто двадцать членов.

– О, боже...

Она перестала делать записи.

– Манни, ты сказал: клубы по изучению карате. А как насчет дзюдо, например?

– Это не надо. Судя по технике, которой пользовался преступник для убийства своих жертв, он действительно каратист. В дзюдо все по-другому. А этот парень настоящий воин. Работает руками. Постой, постой...

– Что такое?

– Ничего... Я просто вспомнил, что еще говорил Канаи. Он сказал, что не хотел бы видеть этого гада среди участников мирового турнира... Он сказал, что класс этого кайшаку вполне позволит ему подать заявку на участие... Турнир! Боже, где была моя башка раньше?

– А что?

– Боец, который переезжает из города в город. Турниры! Соревнования! Матчи! Вот откуда тебе надо начинать!

В глазах Эллен блеснули огоньки.

– Слушай, Манни, ты просто золото! Ты даже не понял, небось, что сказал только что! Это чудесно! Это просто прелестно! Правда, не знаю еще, с какой стороны зацепить всю эту каратистскую кашу... Я ведь в этом ничего не смыслю. Полный ноль. Знаю только то, что перед боем вы надеваете эти смешные пижамы...

– Это называется ги, растыка!

– Как тебе больше нравится. Значит, ты думаешь, что наш общий друг переезжает из города в город потому, что занят в турнирах?

Он счел нужным предупредить ее:

– Не горячись особенно. Не дай своим надеждам разрастись без меры. Это только предположение. Догадка, не больше.

– Догадка? А чем это, интересно, мы с тобой занимаемся всю жизнь на полицейской работе? Мы только и делаем, что строим догадки и делаем предположения.

– Ладно, помолчи хоть секунду. Я хочу, чтобы ты сделала следующее. Узнай, проходили ли турниры по карате во всех этих городах. Ориентируйся примерно на то время, как было совершено убийство. Для этого тебе надо позвонить в издания, специализирующиеся по боевым искусствам.

Он тут же с ходу дал ей названия восьми главных журналов, три из которых имели штаб-квартиры в Лос-Анджелесе.

– И списки участников турниров? – проговорила Эллен, делая очередную запись.

– Слушай, какая ты все-таки проницательная!

– Ладно, не язви. Ты молодец у нас. И как это тебе только в голову пришла такая блестящая идея? Мне мысль насчет турниров очень понравилась. Пожалуй, тут можно будет что-нибудь вытянуть...

– Я уже и сам заинтересовался, черт возьми! Когда получишь имена, передай их мне на ознакомление. Кто знает, может, у меня зашевелится в голове какая-нибудь оригинальная мыслишка, когда я пробегусь по спискам взглядом? Кое-кого я знаю...

– Манни, мне плевать на то, что некоторые говорят про тебя, но ты мне нравишься. Кстати, как у тебя на личном фронте? Без проблем?

Он рассказал ей о Мичи. Не все. Далеко не все. Только то, что теперь в его жизни появилась дорогая женщина. Он ее знал раньше, но потом потерял из виду на несколько лет, а теперь они опять соединились. И что налаживают новые отношения медленно, осторожно, стараясь не спугнуть друг друга и не потерять надежды, которая так неожиданно вспыхнула.

– Хорошо-то хорошо, – закончил он. – Да вот уехала в деловую поездку. Обещала вернуться.

– Пусть только попробует этого не сделать. Если она обманет тебя, я ее разыщу и хорошенько надеру ее белую задницу!

– Она японка, Эллен.

– А мне плевать. Короче... Спасибо тебе, Манни. Действительно очень помог.

– Меня благодарить нечего. Ты права, эта свинья, кем бы он ни оказался, заслуживает смерти. По крайней мере, если нам повезет, мы сможем убрать его с мирных улиц. Если повезет.

Эллен сказала:

– Беда может случиться с каждым из нас, Манни. Ты-то каратист, но много ли таких, как ты? А я? А твоя леди? Вполне возможно...

Деккер прикусил губу и промолчал.

Эллен продолжила:

– Да, да, вполне возможно, Манни. Вот поэтому нам уже надо начинать чесаться насчет этого петушка. И знаешь что? Если мне повезет встретиться с ним, я его убью. Клянусь перед Господом, я его убью! Не важно, кто он такой, где прячется и сколько у меня уйдет времени на его поимку. Я его поймаю и убью, вот увидишь!

* * *

Тревор Спарроухоук с удовольствием наблюдал за природой из окна своего дома в Коннектикуте.

Вот из зарослей клена на открытую местность опасливо выскочила молоденькая самочка оленя. За ней осторожно ступал ее друг. Олениха осмотрелась кругом и затем легко побежала на своих длинных тонких ногах по неглубокому снегу к картонному ящику, куда англичанин набросал шпината, капусты и соломы.

После каждого проглоченного куска пищи олениха настороженно вскидывала голову и старалась высмотреть вдали своих врагов, настоящих или вымышленных.

Спарроухоук смотрел на нее, маленькими глотками пил чай с молоком из фарфоровой чашки «Веджвуд» и напоминал себе о том, что волков бояться – в лес не ходить. Нельзя дать страху возможности возобладать над тобой. Вообще никому и ничему нельзя давать возможности вставать над тобой. А он вынужден был это сделать и посадить себе на шею Джованни Гран Сассо и Альфонса Джулию, который был племянником дона Молиза.

Несколько дней назад, сразу же после церемонии вечного успокоения Поля Молиза младшего на кладбище Лонг-Айленда, состоялось короткое совещание. Совещались Гран Сассо и Джулия. Оба макаронника удобно устроились на заднем сиденье роскошного лимузина, который возвращался с кладбища в Манхэттен. Спарроухоука также пригласили поучаствовать в разговоре. До сих пор англичанин имел дела только с Полем Молизом младшим, который, несмотря на такую черту своего характера, как несгибаемое упрямство, все-таки был человеком, с которым можно было нормально побеседовать и в чем-то уговорить. Его можно было заставить прислушаться к доводам разума. Иначе обстояло дело с прочими твердолобыми членами преступной семейки Молизов.

Со смертью Поли пришло ощущение, что старый порядок сломан и будет заменен на новый. А с новым порядком, как уже начинал опасаться Спарроухоук, сжиться будет ему сложнее.

Гран Сассо и Джулия были еще той парочкой! Оба требовательные, как сержант в учебном подразделении. Оба не знают, что такое компромисс.

Гран Сассо, – Джонни Сасс, – было за шестьдесят. Далеко за шестьдесят. Это был седовласый, помятый старичок, который восторгался Муссолини, у которого на галстуке всегда оставались крошки еды и который обожал, – а главное, умел, – обманывать людей и располагать их к себе за несколько минут до того, как стереть их с лица земли. Такая у него была слабость. Интеллект, несомненно, выше среднего. Хитрость и коварство необычайные! Он специализировался по вопросам коррупции, подкупал судей, судебных исполнителей, политиков и полицейских. Это был единственный член клана Молизов, которого Спарроухоук ставил наравне с собой по потенциалу. В чем-то старик даже превосходил англичанина, что последний признавал втайне. Гран Сассо состоял на неофициальной должности консиглиере. Спарроухоук боялся этого человека, как никого другого.

Альфонсу Джулии, по прозвищу Родственничек, было за сорок. Мужчина был мускулистый и лысеющий, с сальной черной бородкой и лицом, частично обесцвеченным в многочисленных «трудовых спорах» молодых времен. Он контролировал наркотические интересы семьи Молизов, умело балансировал на тонком канате взаимоотношений с колумбийцами, которые являлись хозяевами торговли кокаином в Нью-Йорке, с чернокожими из Гарлема, которые нуждались в заокеанских связях итальяшек по поводу тех же наркотиков, а также с «вести», ирландскими головорезами с Манхэттенского Вест-Сайда. Эти ребята специализировались на самом грязном деле: заказных убийствах и ограблениях. «Вести» ходили в шляпах с висящими полями, которые были модны в двадцатых годах, в таких же допотопных полосатых костюмах и отличались очень крутым нравом. Убить или запытать кого-нибудь им ничего не стоило. Даже итальянцы боялись их.

Познакомившись с Родственничком, Спарроухоук довольно скоро обнаружил, что это заурядный пьяница, мрачный человек, отличающийся полным отсутствием такта в речи и манерах, а также параноидальной подозрительностью. Для прикрытия он обзавелся пекарней в Астории. Говорили, что он прячет там в каком-то шкафчике полмиллиона долларов наличными на тот случай, если вдруг придется спешно «рвать когти». И будто бы этот ящик круглосуточно охраняет кровожадный доберман. Это был скупердяй, какого свет не видывал. Едва по помойкам не шатался. Денег жене на одежду не давал совсем. Бедняжка вынуждена была обшивать себя сама.

Макаронники никогда не славились особенной дипломатичностью. После смерти Поли они тут же постарались до всех довести о том, что боссы по-прежнему они и другим лучше не высовываться. Спарроухоук быстро уразумел, что либо он будет играть по их правилам, либо на нем можно будет ставить крест.

Гран Сассо выглянул из затемненного окна машины на стадион, мимо которого они проезжали, и сказал:

– Ты должен сделать для всех нас одну вещь, англичанин: помочь узнать, кто пришил Поли. Только не надо мне говорить в очередной раз о том, что ты не мараешь руки о такие грязные дела, что хочешь оставить свою контору чистенькой. О своей компании пока можешь смело забыть. Тебя сейчас должна беспокоить одна проблема: смерть Поли.

– Поли был хорошим мальчиком, – тоненьким голоском пропищал Родственничек. – Сейчас все должны отложить свои дела в сторону и сосредоточиться на поимке того засранца, который его укокошил. Выходи, на кого хочешь, и бери информацию. А потом передавай ее нам. Ничего, мы возьмем за воротник это дерьмо! А когда сделаем это, он пожалеет о том, что вообще родился на свет.

Спарроухоук тщательно расправил складки на своем черном костюме, который он надел по случаю траура.

– А вы отдаете себе отчет в том, что нам совершенно не за что сейчас зацепиться? Никаких следов. Никаких мотивов. Никакого ключа к разгадке.

В его голове вновь всплыл образ Мишель Асамы. Было бы, разумеется, настоящим безумием упоминать сейчас это имя перед макаронниками. Они обязательно спросят, почему им ничего не было сказано о ней раньше. Принимая во внимание ту гнусно-мрачную атмосферу, которая сейчас установилась на заднем сиденье лимузина, это разоблачение со стороны Спарроухоука грозило наказанием не только Асаме, но и самому англичанину.

У Спарроухоука имелись кое-какие подозрения относительно этой леди, но сначала они требовали проверки.

Предположим на минутку, что мисс Асама как-то была связана с зловещим Джорджем Чихарой? В этом случае ее появление в Нью-Йорке должно было стать причиной головной боли у тех людей, которые были повинны в гибели японца. Такими людьми являлись Робби, Дориан, Спарроухоук и Поль Молиз. Поли убит...

Неужели эта женщина столь опасна?

Мысль о том, что его собственная жизнь находится под угрозой, конечно же, не прибавила Спарроухоуку хорошего настроения.

Слоноподобный Гран Сассо нажал на кнопочку в подлокотнике своего сиденья, и тут же вверх поехал пластмассовый щиток, который отделил водителя от совещавшихся. На всякий случай. Наклонившись к Спарроухоуку, Гран Сассо сказал ему небрежно:

– Ты хочешь узнать, с чего следует начинать поиск? У меня есть для тебя совет. А начни-ка ты поиск с Сайгона. С самого Сайгона.

Спарроухоук почесал свой живот и философски подумал о том, что перспектива достичь старческого возраста у него становится все туманнее и туманнее.

* * *

Вдруг Спарроухоук заметил, как олениха вскинула голову от картонного ящика с едой. Ее уши навострились. Ноздри трепетали и были обращены куда-то в сторону. Она к чему-то прислушивалась. Затем она внезапно толкнула боком оленя и оттащила его от кормушки. Оба животных галопом умчались в кленовую рощу.

Машина появилась на дороге только через две минуты. Спарроухоук был потрясен и находился под глубоким впечатлением. Вот какая охранная система не помешала бы его компании и, кто знает, может быть, ему самому. Возможно даже, что он пожалеет об ее отсутствии раньше, чем думает.

Спарроухоук пересек свой забитый книгами кабинет и открыл дверь.

– Юнити, дорогая, они приехали. Принеси, пожалуйста, ко мне сыр и бисквиты. Кофе для Дориана, а для Робби, как обычно.

– Минутку, дорогой!

Дом, в котором Спарроухоук жил с женой и дочерью, когда-то был, – точнее, в семнадцатом веке, – английским амбаром. Потребовалось потратить целое небольшое состояние, чтобы привести это сооружение в жилой вид. Он был расположен неподалеку от Уотербери (штат Коннектикут), имел плавательный бассейн, домик для гостей, теннисный корт, а также прекрасный внутренний дворик «патио».

Внутри дом был обставлен, словно для викторианского джентльмена девятнадцатого века. Обшитые панелями комнаты, длинные и темные холлы из полированного дерева, гобелены на стенах. Персидские ковры и средневековое оружие, изящные цветные стекла окон.

Но больше всего Спарроухоук гордился своей коллекцией редких книг. Он был счастливым обладателем первых изданий Байрона, Теннисона, Карлайла... Все книги были английскими. Спарроухоук их так специально подбирал. И вообще он любил Англию и поклялся однажды вернуться туда.

Все эти богатства надежно охранялись беспроволочной охранной сигнализацией по всему периметру дома. В случае отключения центрального электричества свет в доме Спарроухоука не погас бы и все приборы продолжали бы работать, – в том числе и охранная система, – так как у англичанина была автономная аккумуляторная подстанция. Была у Спарроухоука в доме также особая охранная система, чутко реагирующая на постороннее движение. Случись кто чужой – по дому немедленно разнеслись бы звуки сигнализации. В совмещенный с телефоном магнитофон была вставлена кассета, на которую заранее было записано послание о тревоге. В случае взлома и проникновения в дом чужих срабатывала программа телефона и он автоматически бы набирал номер местного полицейского участка и включал магнитофон с кассетой. Кроме того, в телефоне имелась особая система под названием «захват линии». В случае обрыва линии звучала тревога. Затем линии открывались, – даже если они заняты, – для входящих звонков.

Отношения у Спарроухоука с местной полицией были просто великолепными. Его великодушие не знало границ. Каждый полицейский, отправляющийся на пенсию, мог рассчитывать на получение высокооплачиваемой работы в частной охранной фирме. У Спарроухоука существовала с участком договоренность: если его подолгу нет дома, пусть кто-нибудь из патрульных время от времени заезжает к нему дважды в день или хотя бы звонит.

По земельному участку англичанина постоянно шлялись три тренированных восточно-европейских овчарки. Из заряженных стволов, запрятанных в «Стратегических точках» по всему дому, самым разрушительным был лазерный автомат-180 американского производства, который выстреливал по тридцать патронов двадцать второго калибра в секунду. Огневая мощь была вполне достаточной для того, чтобы проделывать дыры в кирпичной стене или валить деревья.

На тот случай, если все вышеописанное не окажется способным защитить семью англичанина, была предусмотрена комната безопасности. Она находилась в подвале и закрывалась на непробиваемую стальную дверь. Спарроухоук рекомендовал делать такие помещения-крепости всем своим клиентам, у которых были основания опасаться за свою жизнь. В таких комнатах безопасности имелся запас еды, рация, по которой можно было принимать и передавать сообщения, телефон, оружие и, конечно, вода. При необходимости кучка людей могла держаться в этом помещении несколько суток.

Достигнув возраста двадцати и одного года, дочь Спарроухоука Валерия стала красивой женщиной, умной и дисциплинированной, с развитым чувством юмора и способностью самостоятельно мыслить и делать независимые оценки. Она была высока ростом, – хотя не дотягивала до матери, – у нее были белокурые волосы, голубые глаза и нежная чистая кожа. Она одинаково хорошо владела обеими руками, была прекрасной студенткой и училась на последнем, выпускном курсе Йельского университета.

Но больше всего Спарроухоук восторгался таким качеством в своей дочери, как недостаток самоосознания своей красоты и счастливой звезды. Она всерьез ожидала от жизни только того, что была способна заработать собственными силами. Для Спарроухоука это было самое ценное качество в человеке.

– Пап?

Она стояла на пороге его кабинета. Босоногая, в обрезанных джинсах, университетском «балахоне», и прижимала к груди гору книг. Бодичеа, – ее любимая прирученная обезьянка, – спокойно сидела на плече. Обезьянка питалась какао, апельсиновыми дольками, не брезговала и насекомыми. Спарроухоук ее недолюбливал.

– Нужно подготовиться к зачетам, – сказала Валерия. В ее голосе лишь с трудом можно было угадать что-то от английского акцента. Она была привезена в Америку шесть лет назад, по сути, будучи еще совсем ребенком. – Судьбу западной цивилизации я тебя очень прошу попытаться решить со своей компанией без моего участия.

Ей было плевать как на Дориана, так и на Робби. По ее мнению, такие люди, как Дориан, достойны в жизни только презрения окружающих. Она его и презирала. О Робби она говорила совсем мало. Признавалась только в том, что при виде его ощущает непроизвольное пробегание мурашек по телу. Она сама не могла этого себе объяснить. Когда-то Спарроухоук питал надежды на то, что молодые люди сойдутся поближе, полюбят друг друга, а там и до свадьбы недалеко. Но у Валерии на этот счет имелось иное мнение. Кроме «добрый день» и «до свидания», этим двум нечего было сказать друг другу.

Юнити наконец сказала своему мужу:

– Он ей не нравится, пойми! И никогда уже не понравится. Некоторым женщинам брак нужен только для того, чтобы достичь какой-то корыстной цели. Валерия другая. Она полюбит, когда найдет человека, который был бы достоин ее. Но не раньше. Робби во всяком случае не является этим человеком. Тревор... По-моему, мы оба прекрасно это понимаем.

Конечно, Юнити была права. И дело не в том, что у Валерии не хватало поклонников. Их-то было как раз хоть отбавляй. Особенно ребят из университета. Все на одно лицо. С румяными щеками, хорошими зубами, развитой мускулатурой и недоразвитыми мозгами. То же самое можно было сказать и о некоторых университетских преподавателях, которые смотрели на Валерию не только, – и даже не столько, – как на прекрасную студентку. Наконец был самый богатый человек во всем Уотербери. Старик под семьдесят, большой чудак. Он предлагал Валерии пятьдесят акров великолепной земли в Коннектикуте с домом, если она выйдет за него замуж. Но дочери Спарроухоука не нужны были ни сокурсники, ни преподаватели, ни старик-чудак.

Она помахала Спарроухоуку рукой и покинула его кабинет.

«Жаль, что у нее ничего не вышло с Робби», – подумал англичанин с досадой.

Но, с другой стороны, нельзя же ей приказать. Сердцу не прикажешь. А убедить молодую леди невозможно. Особенно с таким независимым мышлением.

Спарроухоуку было очень интересно узнать, кто же станет счастливчиком, который завоюет ее расположение, а может быть, и любовь.

* * *

Спарроухоук оперся о край своего английского дубового стола и буравил внимательным взглядом Дориана и Робби, которые сидели на черном кожаном диване.

– Ну, так вот, ребята... Как вам, вероятно, хорошо известно, у наших итальянских друзей по поводу смерти Поли слегка поехала крыша. Но вы не знаете одного... Дело в том, что в своей безграничной мудрости Гран Сассо и Альфонс Родственничек распорядились о том, чтобы наша «Менеджмент Системс» сыграла главную роль в розыске злодея-убийцы.

Дориан отставил свой кофе в сторону.

– Глупость! Мы назначили встречу сегодня у тебя, ибо здесь безопасно. Ибо в настоящий момент полицейские и оперативная группа топчутся вокруг каждого человека из клана Молизов, вынюхивая и подсматривая. Засекают также всех контакторов.

Когда им станет известно о том, что ты копаешь дело Поли... Это будет равносильно признанию того, что «Менеджмент Системс» – мафия.

Спарроухоук достал из кармана своего смокинга пачку турецких сигарет.

– Ты даже не представляешь себе, как я с тобой согласен, – проговорил он, закуривая. – Я пытался, как всегда, отмазать «Менеджмент Системс» от чернухи, но мне это не удалось. Я же не могу назначить досрочные выборы и, победив в них, возглавить клан Молизов!.. Если бы я мог, тогда это поменяло бы все дело, но я не могу. Кстати, учтите, что, скорее всего, за нами установлено наблюдение. В полиции и оперативной группе подумали, что смерть Поли – это месть конкурента, который хочет взобраться на его место. Они хотят знать, кто этот конкурент. Не удивлюсь, если узнаю о том, что эта информация уже валяется на улице, и нужно только нагнуться, чтобы подобрать ее.

– После Поли верх возьмут Родственничек и Джонни Сасс, – проговорил спокойно Робби. Он допил свой сок из моркови и шпината и поставил бокал на край стола, возле которого сидел. – У Родственничка меньше шансов. Он слишком много светится. Есть у него одна подружка в Лонг-Айленд-Сити... Кубинка. Он к ней не приезжает. Даже в мотель ее не везет. Боится, что кто-нибудь нападет. Его подозрительность давно уже стала притчей во языцех. Знаете, где он ее трахает? На заднем сиденье какого-то драндулета, который приобрел по дешевке специально для этих целей. Каждый раз, когда Родственничек уезжает из своей пекарни не на «Форде», а на этой телеге, это значит, что он едет перепихнуться со своей девчонкой. Последняя собака знает про это.

Спарроухоук выдохнул дым в сторону настольной лампы и поправил большим пальцем один навощенный ус.

– Кто сказал, что романтики перевелись? Дориан прав, когда говорит, что нас очень легко могут сейчас замести. Установлена действительно повсеместная, тотальная слежка. А что я могу сделать? Мне сказано – действовать. Вот должен раскопать сайгонские деньки Поля Молиза младшего. Альфонс Родственничек и господин Гран Сассо хотят получить подробнейшую информацию на этот счет. Чем занимался, с кем водился...

Дориан пожал плечами.

– Сайгон? Почему бы и нет? С чего-то надо ведь начинать... Какие-нибудь конкретные мысли?

Спарроухоук долго и внимательно разглядывал его сквозь медленно рассасывающееся кольцо сигаретного дыма.

– Да пока что ничего особенного... «Менеджмент Системс» работает в этом направлении. Сайгон. Гонконг. Макао. Камбоджа. Таиланд. Про это тоже не будем забывать. – Он с силой вдавил окурок сигареты в пепельницу, лежавшую у него на столе. – Токио.

Он взглянул на Дориана еще раз.

– Вот какой широкий охват тех мест, где Поли занимался своим делишками. А уж со сколькими людьми он стыковался по различным деловым вопросам!..

– А как насчет Кайманов? – спросил Дориан. – У Поля имелись зарегистрированные там компании. И в Делавере. И в Нью-Джерси. Может, убийцу следует искать среди всех людей, с которыми он там общался. Может, они, получая у него денежки, думали о нем всего лишь как о вонючем, носатом придурке?..

Спарроухоук вскинул брови.

– Как точно подмечено, мальчик мой... – задумчиво проговорил он. – Знаешь что... У нас в полиции есть, конечно, свои источники информации, но я тебя все-таки прошу: сообщай мне обо всем, что услышишь в участке или за его пределами.

– Согласен, Птица.

– Хорошо. И еще одна вещь. Макаронники считают, что Пангалос и Кворрелс, возможно, начнут колоться. Было предварительно решено дать, как говорится, всем сестрам по серьгам.

– Двойной удар? – спросил Дориан.

Спарроухоук подлил себе чайку.

– Гран Сассо рассуждает вполне логично. Он говорит, что никому неохота садиться в тюрьму. Я с этим лично где-то согласен. У Пангалоса уже состоялось два свидания с Ле Клером по поводу того злосчастного плана вместимости. Я уверен, что черный прокурор хорошенько и умело припугнул его. Вы хоть понимаете, во что может превратиться жизнь человека за решеткой, если он «в миру» был прокурором? Да еще федеральным?

Англичанин глотнул чаю и подбавил в него молока.

– В смерть. Заключенные просто разорвут его на части. Убьют, как пить дать! Что касается Кворрелса, то это серьезный юрист, но слабый человек. Его позвоночник сделан из сдобного теста. Гибель Поли, к великому для них сожалению, их обоих оставила без защитников. Например, Гран Сассо всегда недолюбливал Пангалоса. Он терпел его исключительно из-за Поли. А, вернее, из-за того влияния, которое имел Поли на дона Молиза. На Пангалосе сегодня ставится крест. То же самое, похоже, и с Кворрелсом. И все благодаря этому сраному плану вместимости.

Робби сказал:

– Благодарите Деккера.

– И да, и нет. О, конечно, это его волосатая рука сцапала документ! Этого никто не будет отрицать. Но кто-нибудь задумывался из вас хоть раз: а откуда он прознал об этом плане?

Дориан и Робби притихли.

Спарроухоук тоже молчал, попивая чай маленькими глотками.

Наконец детектив Дориан не выдержал:

– План, не план... Я думаю, сейчас не самое удачное время для того, чтобы копать эту историю и подозревать людей. Ты сам сказал, что поручено заниматься Поли.

– Да, согласен. Но спросим себя: а почему греку и еврею подписан приговор? Смотрите. После гибели Поли трон опустел. Гран Сассо и Альфонс Родственничек желают поскорее занять его. Им нужно утвердить свою власть. Какой самый лучший для этого способ? Сделать так, чтобы оба юриста протянули ноги, не так ли? Поль, конечно, сделал бы все иначе, но Поля с нами уже нет.

Дориан фыркнул.

– Короче, я так понял, это тоже хотят повесить на меня.

– Похоже на то, мой мальчик. Я понимаю хорошо, что тебе не хочется лезть головой в это дерьмо, но, увы... Ты ничего не докажешь Родственничку и Гран Сассо. Старики уперлись на своем, как бараны. Остается козырнуть и сделать все в соответствии с полученным приказом. Я скажу тебе, когда именно.

Дориан проговорил.

– Надо будет сделать так, чтобы оба оказались в одном месте и в одно время. Я не собираюсь разбрасываться на два приема. Черт возьми, и кому вообще пришла в голову эта тупая мысль?!

Спарроухоук уткнул в него указательный палец.

– Не ной! Гран Сассо решил избавиться от Пангалоса и Кворрелса. Окончательно. И дело тут не только в плане. Тем самым он хочет обезопасить уважаемого сенатора Теренса Дента. Господин Сассо очень не хочет, чтобы наш парламентарий влип в эту дерьмовую кашу, связанную с планом вместимости. А он может влипнуть, так как имеет свой скрытый финансовый интерес в проекте. Дент нужен Молизу. Это очень важный помощник. Не каждый день мафия вербует к себе в подручные сенатора Соединенных Штатов, согласитесь.

Дориан также устремил свой указательный палец в сторону Спарроухоука.

– Ты скажешь этому обосранному Джонни Сассу, что я требую за такую работу самую высокую оплату! По самой верхней планочке, понял? Он хочет, чтобы я избавил его от двух нехороших парней? Изволь, только это очень дорого ему обойдется. Я в дерьмо полезу только за большие баксы! Черт, как подумаю об этом, так сразу в животе худо становится. Где тут у нас сегодня туалет?

– Там же, где был и вчера. В конце коридора налево. Только не трогай, пожалуйста, там зеркало, ладно? Эта вещица обошлась мне в целое состояние. И пусть уж она лучше останется такой, какая есть. Без твоих художественных добавок.

Когда Дориан вышел из кабинета, Спарроухоук плотно притворил за ним дверь и, стоя у нее, обернулся к Робби. Он поднял руку, привлекая его внимание.

– Робби, приятель, слушай меня очень внимательно. Вполне возможно, что Дориан окажется для нас такой же большой проблемой, как и Пангалос. Я имею сейчас в виду эту его подружку-леди, молодую японку. Как ее?.. Мисс Асама. Кто знает, но может статься так, что она каким-то образом связана с Джорджем Чихарой. Возможно, что это даже его родственница. Я пока не уверен.

– Только не это...

– Только не это, только не это, а вдруг это?! Дориану об этом ни слова, ясно? Ни единого слова! Надеюсь на понимание с твоей стороны.

– Эй, майор, можно было мне этого и не говорить.

– Хорошо. Я мобилизую «Менеджмент Системс». Пусть ее прощупают со всех сторон. Происхождение, ее алмазную контору, спонсоров, совет директоров. Словом, все. Я не планирую передавать всю эту информацию итальяшкам. Пока не планирую, а там будет видно. Ну, ты сейчас сам все поймешь... У меня нет никаких доказательств того, что она связана с Чихарой. Только догадка. Черт, никак не могу достать этого засранца Найела Хиндса. То он в Африке, то на Среднем Востоке. Теперь вот, вроде, в Аргентине или еще где, черт его знает! Продает оружие, которое побросала ваша доблестная американская армия, когда драпала из Вьетнама. Хиндс кинул мне один намек относительно мисс Асамы. Он сказал, что в последние годы жизни Чихары ему помогала, – вернее, безуспешно пыталась помочь, – одна молодая японка. Хотела освободить из вьетконговского плена. Наивная! Так вот, я думаю, что это была наша дорогая мисс Асама.

У Робби запершило в горле. Он прокашлялся.

– Думаешь, это она завалила Поли? Классная работа, если это так. Одна женщина против двух мужиков? Ну, знаешь ли... Эта девочка высоко котируется.

– Если это мисс Асама, то она делает чересчур большие шаги. Еще вчера она отдолбила двух полупьяных молодчиков в женской комнате арены, одному сломав ногу, другому руку... А сегодня она уже перерезала горло знаменитому мафиози. Неплохо для начала. Она это или нет, черт возьми! Ты даже представить себе не можешь, мой мальчик, как жестоко я мучаюсь этим вопросом! Она или не она?! Если предположить, что она, то... Значит, она приехала в Америку с большими планами... – Он показал на Робби пальцем. – Относительно тебя и меня. И Дориана тоже.

Робби молчал с минуту, усваивая информацию. Затем фыркнул:

– Если она всерьез задумала приблизиться ко мне, то очень пожалеет об этом.

Спарроухоук подошел к нему, положил ему на плечо свою тяжелую руку и взглянул ему прямо в глаза.

– Только когда я тебе скажу. Не раньше. Хорошо?

– Ты заказываешь музыку, майор. А вдруг Дориан с ней заодно?

– Нет. Он был с нами, когда мы добрались до Чихары. Если она самурай, то все равно ему не будет прощения. Дориану придется платить за свой грех так же, как и нам. Но не унывай, ведь это только наше смелое предположение, что она является мстительным ангелом. В настоящее время она улетела в Европу в деловую поездку. За это время я собираюсь прочесать ее нью-йоркскую квартиру сверху донизу самыми лучшими своими гребенками. Я также распорядился, чтобы за ней приглядывали за границей. Фиксировали все передвижения, все контакты. Если есть помощник – пришить к нему хвост. Если любовник – то же самое. Мы не можем недооценивать убийцу Поли. Мы также не можем недооценивать человека, который может оказаться этим убийцей.

– Майор, предположим на минутку, что это она действительно прикончила Молиза. Что дальше? Вот мы выяснили это, а что дальше? Вы собираетесь передать ее в руки Джонни Сасса? Видите ли... Он наверняка захочет провести кое-какую связь от нее к нам. Он очень расстроится и спросит: почему мы до последнего скрывали от него эту информацию? К тому же ведь мы работали с Чихарой во Вьетнаме, а она, допустим, окажется его близкой родственницей?

– О, да, те времена мне никогда не забыть, мой мальчик.

– Знаете, майор, чем это для нас пахнет?

Спарроухоук оглянулся на закрытую дверь кабинета, затем повернулся опять к Робби.

– Я уже предугадал возможность того, что Родственничку и Гран Сассу во всем этом привидится нечто вроде тайного заговора против них. Для того, чтобы с нами все было чисто и чтобы мы не имели дело с наемными убийцами итальяшек, я предлагаю передать им мисс Асаму вместе с Дорианом.

– Что-то не совсем понимаю, майор.

– Ну как же? Слушай внимательно. Я буду краток, потому что наш друг скоро вернется. Мишель Асаму и Дориана ведь не так уж трудно представить большими и близкими друзьями, не так ли?

– Вы имеете в виду то, что он ее трахает?

– Да. Он ее трахает. Используя эту информацию, мы сможем, пожалуй, убедить итальяшек в том, что он является ее помощником и защитником. Почему бы нам не сказать Родственничку и Гран Сассу, что Дориан заранее знал о зловещих планах мисс Асамы и помогал ей скрывать их от нас? И вообще оказывал ей некоторую поддержку и обеспечивал прикрытие под видом невинной подружки? Понял? Дориан мешал моему расследованию, запутывал его. И все из-за любви к японочке. Ну, бывает... Тогда мы выйдем сухими из воды. Мы не могли до сих раскрыть заговор, потому что Дориан всячески противодействовал этому.

Робби подумал, пожал плечами и сказал:

– А что? Почему бы и нет? Но все это не будет иметь никакого смысла, если окажется, что она вовсе не та, за кем мы охотимся.

– Дорогой мой! Я многие годы был охотником и многие годы был загоняемым зверем. Насчет людей у меня выработалась устойчивая интуиция. Инстинкт, если хочешь. Я чувствую селезенкой, что мисс Асама либо сама является искомым злодеем, либо знает, кто этот злодей. От нее за версту несет интригой!

Спарроухоук придвинулся ближе к своему собеседнику.

– Но у меня наготове и альтернативный план. Может так получиться, что нам придется самим избавиться от мисс Асамы. И буд