Book: Последние Каролинги - 2



Наталья Навина

Последние Каролинги – 2

Предуведомление

Этот роман является продолжением романа Александра Говорова «Последние Каролинги» и в нем действуют следующие персонажи, созданные а.Говоровым:


ЭД, в настоящее время – король Западно-Франкского государства. Считается незаконным сыном принцессы Аделаиды из рода Каролингов и герцога Роберта Сильного. В действительности – сын колдуньи и интриганки Лалиевры по прозванию Заячья Губа, и неизвестного отца.

АЗАРИКА, по прозвищу Оборотень. Приемная дочь чернокнижника Одвина. Родители неизвестны. Под именем Озрика училась в монастырской школе св. Эриберта, затем служила в дружине Эда в качестве его оруженосца, получила рыцарское звание.

РОБЕРТ, младший, законный сын Аделаиды и Роберта Сильного. Учился в школе св. Эриберта.

ФОРТУНАТ, каноник в монастыре св. Эриберта. Духовный отец Эда, бывший капеллан Роберта Сильного.

РИКАРДА, вдова императора Карла III Толстого, свергнутого Эдом.

ФУЛЬК, архиепископ и канцлер Нейстрии, главный враг Эда. Опекун Карла Простоватого.

КАРЛ, по прозвищу Простоватый – главный претендент по праву происхождения на западно-франкский престол. Слабоумен от рождения.

ГОРНУЛЬФ из Стампаниссы, по прозвищу Авель – бывший ученик школы св. Эриберта, затем дружинник Эда. Пользовался покровительством Гоцеллина, епископа Парижского, после смерти последнего стал бродягой.

АЛЬБЕРИК, сеньер Верринский – один из наиболее верных вассалов Эда. Учился в школе вместе с Азарикой, Робертом и Авелем.

ГИСЛА, его жена, бывшая монахиня.

ФАРИСЕЙ (прозвище), соученик Азарики, Роберта и прочих, затем дружинник Эда. Изувечен в сражении у замка Барсучий Горб.

НАНУС и КРОКОДАВЛ – уроды, бродячие комедианты и шпионы на службе у Заячьей Губы.

ЭТТИНГИ – род свободных франков, уничтоженный в ходе восстания

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЕВА!

…ты все мне теперь – и отец, и любезная матерь,

Ты и брат мой единственный, ты и супруг мой прекрасный.

Гомер, «Илиада», песнь шестая

О сестра, о жена, о единая женщина в мире…

Овидий, «Метаморфозы», I, 35.

Страшно, когда в стране два короля. Ничем не лучше, когда нет ни одного. И уж совсем плохо, когда невозможно определить, что, собственно, установилось в стране – двоевластие или безвластие.

Еще два, даже полтора месяца назад все казалось простым, и, если уж не благолепным, по понятным.

Слабый и безвольный император Карл Толстый был смещен с престола Западно-Франкского королевства, а место его занял Эд, граф Парижский. Права его на престол были не весьма бесспорны – он принадлежал к правящей династии Каролингов лишь с материнской стороны и вдобавок был побочным сыном. Слыл он человеком жестоким, даже бессердечным, однако успел прославить себя как выдающийся полководец, единственный, кто сумел переломить силу полчищ норманнов, опустошавших Нейстрию, и многие склонны были тогда не проклинать, но благословлять его, повторяя, что сейчас именно сильная рука нужна государству. Что верно, то верно. Рука у Эда была железная. Едва короновавшись, он безжалостно расправился как с поднявшими мятеж крестьянами, так и с непокорными вассалами, вновь озадачив людей, не знавших, кем считать его – героем или чудовищем. Утвердившись на троне сам, он утвердил также и репутацию свою как правителя не только решительного, но и расчетливого, вступив в брак с Аолой, дочерью владетельного герцога Трисского.

Далее началось невообразимое.

Даже и не все обитателям королевской резиденции – Компендия, не говоря уж о прочем люде, были известны подробности раскрытия заговора, имевшем целью отравление короля не более не менее как руками новобрачной, заговора, закончившегося полным крахом и страшной гибелью несостоявшейся убивицы и королевы. Говорили, что за спиной заговорщиков стоял Фульк, архиепископ Реймский, канцлер королевства, всегда ненавидевший Эда и в последнее время примирившийся с ним – но лишь для видимости. Втихомолку же называлось имя Роберта, младшего брата короля, и как добавлялось еще более пониженным тоном, любовника Аолы. Однако именно Роберт избежал всякого наказания, отделавшись почетной ссылкой в свой город Париж. Остальных же Эд не щадил. Не пощадил бы он и Фулька, но архиепископ успел бежать, предоставив сообщников их судьбе – прямо скажем, незавидной.

Ветер смерти пронесся над Лаооном и Компьенем.

А канцлер Фульк, объявившись в Бургундии и войдя в связь с тамошним герцогом Рихардом, именующим себя Справедливым, провозгласил Эда узурпатором, законным же королем – слабоумного принца Карла, последнего убогого потомка некогда славной династии, и послал войска на Нейстрию.

Что же сделал Эд, этот прославленный воин, этот олицетворенный гнев божий, это воплощение действия, перед угрозой иноплеменного нашествия и гражданской войны?

Он исчез.

Под словом «исчез» не следует понимать, будто король растворился в воздухе или провалился под землю, хоть и толковали упорно, что Эд якшается с нечистой силой или хотя бы с людьми, отмеченными дьявольским клеймом. Нет, он ускакал куда-то с малой свитой, спеша, как безумный. Но с равным успехом он мог бы и провалиться сквозь землю. Потому что более месяца от него не поступало никаких известий. Неизвестно даже было, жив ли он. Посему обитатели столицы и королевской резиденции пребывали в полнейшей растерянности. Непосредственная опасность им пока не угрожала, верный Эду войска удерживали бургундов. Но такое не могло продолжаться до бесконечности. И когда однажды сумрачным осенним полуднем человек с сигнумом королевского гоныа постучал рукоятью меча в ворота Компьенского замка, Альбоин, комендант, вздохнул с облегчением. Лучше любое известие, чем эта неустойчивость. Альбоину поневоле приходилось исполнять обязанности коннетабля после бесславной гибели Готфрида, графа Каталаунского, одного из главных заговорщиков, и груз, легший на его плечи, был чрезмерно тяжел.

– Он возвращается – сообщил гонец, хлопая выцветшими ремницами над опухшими с недосыпу глазами. – Король, то есть.

– Когда?

– Дня через три… едут они медленно, а гонцов выслали вперед.

Альбоин был озадачен. Эд даже во главе огромного войска не передвигался медленно, что же случилось с ним теперь? И что значит «они»? Чтобы скрыть замешательство, он кликнул слугу и велел подать гонцу пива.

– На, промочи глотку. И докладывай, что там еще.

Гонец осушил кружку в один глоток, не поперхнувшись, и промямлил: – Да что еще… Велено передать только – «Встречайте свою будущую повелительницу».

Тут уж поперхнуться готов был Альбоин:

– Что, что ты мелешь? Какую повелительницу? Хотя… погоди…

Фраза, переданная гонцом могла означать только одно – король решил взять себе новую жену… еще земля, можно сказать, не успела высохнуть на могиле первой… правда, трудно было ожидать, что Эд станет соблюдать траур по отравительнице… да она и женой-то ему, по сути, стать не успела…

И тут есть две вероятности.

Взгляд Альбоина стал жестким. Либо Эд, известный своими порывами безудержной ярости, назло всем и судьбе в особенности, подхватил где-то первую попавшуюся девку. Либо… либо его долгое отсутствие объясняется тем, что Эд сумел приискать достаточно выгодную партию, способную уравновесить возможную потерю герцогства Трисского. А в зависимости от того, какое он принял решение, многое, очень многое может измениться.

– Кто она? Ну, говори, кто?

Гонец отшатнулся. Ему показалось, что мощные ладони Альбоина сейчас сомкнутся на его горле.

– Не знаю… – забормотал он. – Я ведь и не видел их… Я только от ближайшей подставы… Что мне передали, то и я…

– Проваливай, – буркнул Альбоин. На душе у него было смутно. Он предпочел бы сейчас оказаться перед сотней вооруженный бургундов, чем управлять королевской резиденцией. По крайней мере, там было бы все ясно. Так или иначе, следовало немедленно подготовиться ко встрече. Ну что, скажите на милость, можно сделать за два дня? Даже за три? Особенно когда слуги разболтались, а теперь, одурев от страха, могут только бессмысленно бегать туда-сюда да все ронять с перепугу? Особы познатнее, отметил про себя Альбоин, конечно, по замку не бегают, но хвосты тоже поприжали. А ну как король с ходу начнет творить суд и расправу? Он это любит, и никакая женитьба ему в том не помеха. Скорее наоборот.

Они приехали через два дня, и когда прискакал высланный заранее на дорогу вестовой, Альбоин понял, что оправдываются его худшие опасения. Вестовой сообщал, что король возвращается с той же малой охраной, с которой уезжал, и никакой дополнительной свиты при нем не замечено. Добавилась только пара носильщиков с паланкином – там, стало быть, и находится королевская невеста. Потому и движутся медленно. Значит, эта корова и верхом ездить не умеет, решил Альбоин. Он уже заранее ненавидел свою будущую повелительницу, кем бы она ни оказалась. Но деваться некуда, вскорости они будут здесь.

Альбоин отдал приказ почетной страже размещаться во дворе. Она должна была следить за порядком, чтобы не было толкотни, давки и прочих безобразий. А давка могла быть преизряднейшая. Предыдущее царствование приучило придворных – от графов и герцогов до последних судомоек к зрелищам пышных въездов и процессий, и нынешний правитель, судя по всему, не собирался от обычая этого отказываться. Однако теперь всем им – и герцогам, и судомойкам – предстояло испытать крепкое разочарование. Нынешний въезд мало чем напоминал победоносное появление Эда после разгрома норманнов, когда он и стал королем. И даже до его первого появления в Лаоне при получении в лен графства Парижского было здесь далеко. И сам человек, въехавший в ворота замка под сиплое пение рогов во главе всего лишь дюжины дружинников, не было похож на божией милостью короля Западно-Франкского королевства, защитника веры Эда I Робертина, поражавшего двор роскошью одежды и доспехов. Этого человека на высоком вером коне, при полном вооружении и в кольчуге поверх охотничьей рубажи (в которой он два месяца назад и уехал), но без шлема, в красном плаще – вряд ли даже аскет обвинил бы в стремлении к роскоши. Но и на аскета, конечно, он тоже не был похож. Его убийственная гордыня явно оставалась при нем, как и готовностью в любое мгновение поставить на кон свою или чужую жизнь.

А похож он был на себя самого в те времена, когда, оставя разбой на больших дорогах, принял на себя командование разбитым ополчением Гугона и в считанные дни превратил его в боеспособную армию. И не только тем, что одежда его поизносилась и поистрепалась, а неизменный красный плащ выцвел на солнце – и взглядом был похож, и повадкой. Это все не преминули отметить. Но как только увидели женщину, ехавшую с ним рядом, все внимание обратилось на нее.

Поначалу ее не заметили, не выделив из числа охранников. Теперь же ее вид поверг всех в оцепенение. Королевская невеста должна была выглядеть как угодно, только не так. И не потому, что ей не хватало царственности осанки, или она плохо сидела в седле. Нет, в седле она держалась гордо и одновременно непринужденно, бросив поводья и твердо разместив ноги в стременах. Только ноги эти были обуты в поношенные воинские сапоги, а платье и плащ на ней могли принадлежать дочери зажиточного землепашца или небогатого торговца, да, вероятно, первоначально таковой и принадлежали, потому что были ей коротки и широки. Платье было стянуто кожаным ремнем, на котором висел меч^скрамасакс в потертых ножнах. Ни единого украшения. Ничем не сдерживаемая грива черных волос свободно падала на шею и смуглое лицо. Само же это лицо…

Весь двор замер не потому, что оно было здесь незнакомо. Напротив, это лицо знали здесь слишком даже хорошо.

– Оборотень! – сипло выдохнул кто-то в задних рядах.

– Приветствуйте свою королеву! – разнесся над головами собравшихся резкий голос Эда.

– Это… королева? – у Альбоина пересохло в горле.

– До венчания она будет носить титул принцессы Туронской.

– Венчания? – Альбоин был в ужасе. Как бы ни прозывали Эда – «дьяволом во плоти», «извергом», «стервятником», никто не ожидал от него, что он решится провозгласить королевой ведьму, оборотня, существо, относительно принадлежности коего к роду человеческому высказывались сильные сомнения. Альбоин предусмотрел две возможности нового королевского брака. Но такого он не мог представить себе даже в самых страшных кошмарах. И ужас придал ему храбрости. – Венчания?! Оно навлечет проклятие на королевство! И во всей Нейстрии не найдется клирика, который совершил бы столь кощунственный обряд!

– Найдется, – раздался голос, прежде чем Эд успле что-либо ответить. Из-за спин охранников показался старый священник. Именно он помещался в паланкине, который несли пешие слуги, и, пока все потрясенно таращились на королевскую невесту, успел из него выбраться. Самый облик говорившего отвергал всякую мысль о кощунстве. Напротив, именно такими – седыми, светлоглазыми, с добрыми морщинистыми ликами – простонародье привыкло представлять себе святых. Альбоин никогда прежде его не видел, но знал, кто это – каноник Фортунат, духовник короля.

Воспользовавшись общим замешательством, священник приблизился к женщине на лошади. Сняв с шеи костяное распятие, он поднял его перед королевской невестой, как щит.

– От имени святой матери нашей церкви, каковую я здесь представляю, провозглашаю – нет в этой девушке ни проклятия, ни злого духа! Истинно говорю вам – с ней на землю Нейстрии снизойдет благословение!

Он говорил с уверенностью пророка. Или опасного еретика. И будь здесь архиепископ Фульк, он не преминул бы напомнить о последнем. Ибо вдь и сам сатана, сказал бы он, принимает облик ангела света. Но архиепископ был объявлен в пределах Нейстрии вне закона, другие же клирики были слишком напуганы, чтобы возразить Фортунату. Люди заколебались. И это колебание опытным глазом уловил король.

– На колени! – рыкнул он. – На колени перед своей повелительницей!

Альбоину стоило лишь мимолетно глянуть на короля, и он первым опустился на колени. Он понял, что участь его решена.

Остальные последовали его примеру, не дожидаясь, пока верные Эду дружинники начнут рубить всех подряд. Тот же хищно следил, не посмел ли кто ослушаться приказа.

Вскоре во дворе на ногах остался один Фортунат – который со вздохом опустил затекшую руку с распятием.

– Хвала Господу, обошлось без кровопролития, – прошептал он.

Лицо будущей королевы и принцессы Туронской – она же Азарика, она же Озрик-Оборотень, на протяжении всей этой сцены оставалось холодным и бесстрастным, словно каменная маска. Никто из собравшихся не догадывался, чего стоит это бесстрастие. Точнее, никто из собравшихся мужчин.


Он ввсенародно осмелился перечить королю и теперь должен умереть. Альбоин прекрасно понимал это. Многие умирали за меньшее. Странно даже, что его не схватили сразу. Возможно, Эд со свойственной ему жестокостью нарочно предоставил жертве последние часы свободы, чтобы потом неожиданнее поразить. Так или иначе, Альбоин решил не пользоваться этой отсрочкой и не бежать. Он совершил глупость, но не усугубит ее трусостью. Он умрет достойно.

Однако ночные часы проходили, а никто не ломился в дверь, не слышалось звона оружия и топота сапог. Какая изощренная пытка последует за эой пыткой ожиданием? Альбоин сидел на постели, не раздеваясь, и ждал. Он хотел быть готов в любое мгновение.

– Ты думаешь, она и в самом деле ведьма?

Голос его жены Нантосвельты оторвал Альбоина от мрачных мыслей. Нантосвельта лежала в постели, закинув полную руку за голову. Лунный свет отбеливал ее лицо.

– Ведьма ли она? – Альбоин был близок к тому, чтобы сорваться. – Да стоит на глаза ее посмотреть, на лицо, на космы эти черные…

– Угу. Добрая христианка должна иметь золотые волосы, голубые глаза и румянец во всю щеку.

Сама Нантосвельта выглядела именно так, однако в голосе ее что-то не слышалось самодовольства, напротив, чудилась в нем некая насмешка над собой.

– При чем здесь это?

– А при том. Почему считается, что ведьма – это всегда плохо? Если все вокруг так ужасно, как говорят, не лучше ли, если на троне будет женщина, владеющая тайными науками, а не просто красивая дурища?

– Прекрати болтать! – Вот уж верно, бабий ум… Мужа того и гляди казнят, а она валяется и рассуждает о вещах, ее пониманию недоступных. Он подпер подбородок кулаками и уселся поудобней в твердой решимости ждать смерти.

Которой так и не дождался.

С рассветом он встал, со стоном размял затекшую спину и, не выдержав ожидания, сам понес повинную голову куда следует. У двери в Зал Приемов заспанный оруженосец сообщил ему, что король поднялся задолго до света и теперь занят делами. Несмотря на ранний час, в зале толпился народ, входили прибывшие за ночь гонцы, управляющие дворцовыми службами дышали друг дружке в затылок, писцы чиркали перьями, сидя прямо на полу. На свинцовых ногах Альбоин приблизился к Эду.



– Долго дрыхнешь, комендант! – обратился тот к нему. – Давай докладывай!

Альбоин был уже готов взмолиться, чтобы прекратилось издевательство, но, приглядевшись, понял, что король и не думает издеваться.

Ринувшись на войско дел, накопившихся за два месяца отсутствия, он просто забыл о вчерашнем случае во дворе. Одной из причин, по которой окружающие так боялись Эда, была абсолютная непредсказуемость его действий. Он мог убить за малейший проступок или даже без оного, а мог простить прямое оскорбление или даже предательство. Кажется, в этот раз засветило последнее.

Со свистом выдохнув, Альбоин начал излагать то, что входило в его обязанности. Поначалу еле слышно, а под конец осмелел настолько, что спросил, когда королю будет угодно сыграть свадьбу.

– Когда будут закончены все приготовления, – отвечал тот.

Альбоин уже сожалел, что спросил. Пригвоздив его к месту безжалостным оком, Эд продолжал:

– Я желаю, чтобы новая королевская свадьба своей пышностью превзошла прежнюю. Никто не посмеет сказать, будто королева Нейстрии пошла к алтарю в обносках отравительницы!

Альбоин попятился к двери.

Фраза про «обноски отравительницы», разумеется, пошла гулять по Компендию и его корестностям, что усилило предубеждение против королевской невесты. Несмотря на явную вину Аолы, люди сочувствовали ей и оплакивали ее смерть – ведь она была так хороша! Сущий ангел! Из подобных ручек и яд-то принять в удовольствие. Нынешнюю же королеву молва называла не ангелом, но Оборотнем, чтобы там ни говорил королевский духовник, руки ее были привыны к рукояти меча (кое-кто помнил об этом лично), и поэтому любой ее поступок заведомо обрекался на осуждение. Короля же вслух никто осуждать не решался, хоть шепотом и передавали, что вот, мол, дьявол во плоти нашел себе достойную пару. И тем не менее Эд понимал, что верные люди ему сейчас понадобятся.

Первым делом гонец направился к Альберику, сеньеру Верринскому. Не в том дело, что Альберик был одним из преданнейших вассалов Эда, что и доказал во время последних войн. У Эда были и другие верные вассалы. А в том, что в свое время он тоже вступил в брак, кощунственный по отношению как к церкви, так и своему сословию. Наследник знатного, но разорившегося рода, Альберик мог бы поправить свои обстоятельства выгодной женитьбой, однако ж не нашел ничего лучшего, как похитить из монастыря святой Колумбы монахиню (вдобавок, девицу самого низкого происхождения) и обвенчаться с ней. В оны дни Эд сам попрекал Альберика бессмысленностью его женитьбы, не принесшей тому ни денег, ни земель, ни почета. Теперь он посылал за ним. Он знал – тот примет его сторону.

Вместе с Альбериком должна была приехать его жена Гисла. Это присоветовал каноник Фортунат. И не только потому, что Азарике тоже нужны были верные люди. В данном случае Фортунату важдно было не то, что Гисла – беглая монахиня, нарушившая обет, а то, что она – жена и мать. Ей предстояло позаботиться о Винифриде – младенце-сироте из Туронского леса, которого Азарика упорно желала усыновить. Все-таки в своей безграничной доброте, думал Фортунат, Азарика бывала порой совершенно безжалостна. Ради заботы об этом младенце она покинула монастырь, не потрудившись поставить в известность своего старого учителя, и предоставив последнему гадать – жива ли она, убита мятежиками, прячущимися по лесам либо похищена язычниками-бретонцами. А потом настаивала на том, чтобы взять Винифрида с собой ко двору – и Эд, на диво, не возражал. Возражал Фортунат. Ему с трудом удалось убедить ее, что это лишь осложнит и без того сложную ситуацию. Они окрестили младенца и оставили его в семье одного из монастырских крестьян, которому Фортунат ог доверять. Но лишь временно. Из того, что Фортунат знал о Гисле, она могла бы пока принять заботу о ребенке на себя.

А в целом жернова были вновь запущены, дела со скрипом, но начали двигаться, и вновь, как прежде, Эд был занят с утра до вечера, готовя свадьбу и войну одновременно, вынужден был думать обо всем и вся, и за всеми учениями, советами, приемами послов и тосу подобным так и не вспомнил спросить, где похоронена та, что умерла, спасая ему жизнь, и, как знал на сем свете только он один – эту жизнь ему дала.

Такая вот каша варилась вокруг новоявленной принцессы Туронской («Он бы еще принцессой Лесной меня назвал», – заметила она Фортунату), королевской невесты. Кстати, этот титул также порождал различные толки и домыслы, так как звание графа Андегавского и Туронского носил один из братьев покойного Роберта Сильного, также уже почивший. Сама же королевская невеста при этом на людях совсем не показывалась. Вплотную к ее покоям помещался королевский духовник, и ходили слухи, будто престарелый каноник денно и нощно занят тем, что изгоняет из нее дьявола и исповедует во грехах. На деле, конечно, все обстояло не так. Разумеется, Фортунат постоянно беседовал с Азарикой, но разговоры их практически не отличались от монастырских. Она не стала с ним откровеннее, чем прежде – видимо, считала, что он и без того знает ее лучше всех живущих. И уж, конечно, не просила исповедовать ее. Никогда. И это заставило его призадуматься. В самом деле. В прошлые времена все в монастыре думали, что раз Озрик неотлучно состоит при Фортунате, то ему, естественно, и приносит исповедь. Но такого никогда не бывало. И что было в те месяцы и годы, что он не видел ее? Он же знал, что ни одному священнику, кроме него, она не доверяет. А это значит – либо она, пойдя на исповедь к другому священнику, лгала о себе, либо не исповедовалась вовсе. Первую возможность он в корне отвергал – не в ее характере, да и слишком уж смахивает на житийные легенды о грешницах, переодетых в мужскую одежду, являвшихся насмехаться над невинными отшельниками из Фиваиды. Что до второй – это невольно заставляло завадаться вопросом – исповедовалась ли Азарика хоть когда-нибудь в жизни? Воззрения Фортуната на религию весьма отличались от канонических, но тут он был смущен. Ну, пусть он ее встретил еще в том возрасте, когда, бывает, к первому причастию ведут… но дальше-то? Ведь ей наверняка было в чем каяться. Да, Фортунат считал Азарику самым светлым и благородным существом, какое встречал в жизни, «ангел-хранитель», – сказал он о ней Эду. Но помнил он и невероятное озлобление, и страсть к мятежу, которая, может, и отступала порой, но никогда не умирала в ее душе. Он никогда не спрашивал ее о судьбе послушника Протея и приора Балдуина – но, по крайней мере, об этих он знал. Несомненно были на ее совести и другие. Но и о них она молчала.

Не только это беспокоило Фортуната. Его собственный духовный сын также пренебрегал исповедью. Его, казалось бы, можно извинить – слишком занят был, и с невестой-то виделся редко, но у чуткого Фортуната создалось впечталение, будто Эд не хочет исповедоваться. А такого не бывало никогда. Эд не боялся сознаться ни в каких грехах. Другое дело, что отпущению их он не придавал никакого значения – отпустить – хорошо, не отпустишь – тоже не жалко, и сама исповедь бывала для него лишь предлогом поговорить со своим духовным отцом. Последний раз Эд исповедовался у него… когда? Да, перед тем, как отправился снимать осаду с Парижа, и тогда Фортунат не заметил никаких перемен в его характере. Но с тех пор прошло много времени и еще больше событий… кто знает, что с ним могло случиться? А что случилось нечто, Фортунат был уверен. Жизнь научила его читать в людских душах не хуже, чем по писаному. И теперь он видел – Эд что-то скрывает. Казалось бы, он совершенно счастлив. Он достиг верховной власти, а надвигающаяся война для такого человека скорее развлечение. Он женится на девушке, которую любит (в этом Фортунат не сомневался) и которая любит его (в последнем, считал Фортунат, мог усомнится только законченный болван). И все-таки… что-то его грызет. И уж, конечно, не муки совести по убиенной Аоле. В этом, разумеется. тоже немешао бы покаяться, но убийство – не тот грех, который Эд стал бы утаивать от исповедника. Может быть, неявное предательство Роберта? Так Роберту в данном случае и надлежит мучаться…

Вот тож странный случай – Роберт. До последнего времени Фортунат не знал за ним ни одного постыдного поступка – да и последний не доказан. И все же Фортунат никогда не любил его – этого доброго, честного и благолепного юношу. Он любил Эда и Азарику – лиходеев, убийц и нераскаянных грешников. А почему его сердце прикипело именно к ним – это уж, полагал Фортунат, вопрос в компетенции не богослова, но самого Бога. Во всяком случае, у короля он ничего спрашивать не стал, знал – если тот не хочет говорить, так под пытками слова не вытащишь. А вот с Азарикой побеседовать решил, и спросил ее как-то, почему бы ей, вместо того, чтобы в десятый раз перечитывать Григория Турского («Историю франков» Фортунат прихватил с собой из монастыря, в Компендии библиблиотеки не было) не сходить на исповедь?

– Исповедь, причащение, отпевание… и все великие таинства церковные… – она сумрачно посмотрела на него из-под жестких ресниц. – Тебя удивляет, отец, мое непочтительное к ним отношение? Что делать, так получилось. Известно ли тебе, что до того, как я постучалась в ворота св.Эриберта, я вообще ни разу не бывала в церкви, не слышала мессы, не принимала причастия… тебя это пугает? Я скажу тебе больше, отец, – я не знаю, крещена ли я!

Это действительно пугало Фортуната, и он сказал несколько суше, чем ожидал от себя: – Уж одно-то из церковных таинств тебе придется в ближайшее время признать. Таинство брака. – Исповедь я тоже признаю, – возразила она. – Но предсмертную. При жизни же переваливать собственные грехи на другого человека представляется мне делом недостойным и, мягко говоря, стыдным.

– Сейчас нас никто не слышит, дитя… и слова мои не могут быть использованы тебе во вред… так вот – меня часто называют еретиком, но то, что говоришь ты – это уж ересь явная!

– Успокойся, отец. Клятвенно обещаю – когда буду умирать – не позову на исповедь никого, кроме тебя.

Он рассмеялся дробным старческим смешком.

– Тебе сколько лет, дитя мое? Полагаю – нет и двадцати. А мне – семьдесят четыре. Ты называешь меня «отец», хотя на деле я гожусь тебе в деды. И ты полагаешь умереть раньше меня?

– Моя предшественница была моложе меня. – Огромные черные глаза в упор посмотрели в лицо Фортунату. – И, однако ж, умерла. И как раз без покаяния.

Тут Фортунату и в самом деле стало страшно. Так вот что у нее на уме! И ведь не без оснований…

Отринув сомнения, он выбрался из своих покоев и отправился разыскивать Эда. Отловив его на плацу, изложил свои соображения. Тот поначалу отнесся к ним с недоверием.

– Азарика боится? Отец, ты должен бы давно понять, что она не боится никого и ничего!

– Ну, может быть, я неверно выразился. Может быть, она не боится смерти. Но она совершенно к ней готова.

Эд резко повернулся к Фортунату.

– А ты сам как считаешь? Покушение на ее жизнь возможно?

Старик покачал головой.

– Ты прекрасно знаешь, что тебя многие ненавидят. И это уже достаточная причина. Так вот – ее ненавидят не меньше. И она тоже это знает.

Кулаки Эда сжались.

– Я прикажу охранять ее, как никого и никогда еще не охраняли в этом проклятом королевстве… пробовать все, что она ест и пьет… и при малейшей небрежности буду сам пытать виновного. И вешать – то, что останется после пыток – на воротах замка. Чтобы каждый, кто приходит сюда, знал, как исполнять мои приказы!


– Ты меня любишь?

За минувший месяц Азарика слышала этот вопрос не менее полусотни раз. Задавался он по-разному – небрежно, умоляюще, с насмешкой, тоном приказа. Но задавался неизменно.

Странное дело – ведь это ей подобало бы спрашивать, сомневаться, пестовать столь внезапно, казалось бы, вспыхнувшую любовь. А уж он-то за минувшие годы в незыблемости ее любви обязан был убедиться. Но все происходило наоборот. Когда вокруг человека рушится мир, он должен выбирать прочную оборону, чтобы заново его отстроить. И сейчас такой единственной опорой для Эда была ее любовь. И ему необходимо было постоянно, час от часу убеждаться, что любовь эта существует. Только напоминать. И получив на свой вопрос ответ – «Да», он тут же успокаивался и мог говорить о других делах без всякого замешательства, как монах, отчитавший ежеутреннюю молитву, или воин, проверивший перед боем свое вооружение.

– Теперь еще и лотаринги, – сказал он. – Фульк знает, что с одними бургундами ему со мной не справиться. И с лотарингами, впрочем, тоже. Но чтобы добраться до мышиного щелкопера, понадобится время. Да здесь же замешалась и Рикарда – этот ублюдок Бальдур сознался под пытками. Ничего, ни один из заговорщиков – что бы он там ни носил – рясу, латы или юбку, – не уйдет от расправы!

– И Роберт? – тихо спросила она.

Глаза его полыхнули дьявольским светом. Затем он отвернулся, сдавленным голосом произнес:

– Не упоминай при мне его имени… не доводи до худого, не упоминай!

– Придется упоминать, – она говорила так же тихо, медленно, взвешивая каждое слово. – Нам не забыть о его существовании. Ведь он твой брат.

– Он… – Эд прикусил губу. Здесь был положен предел, который он поклялся не переступать. Не говорить ей, если она сама не спросит, и не спрашивать, если она сама не расскажет. – Он, если и не участвовал в заговоре, то знал о нем. И что я, по-твоему, должен делать?

Здесь ей нужно было быть еще осторожнее в словах. Если бы она рассказала, что ей с самого начала было известно о связи Роберта с Аолой, это еще ухудшило бы дело. Но ведь она сама преступила все законы божеские и человеческие ради любви, а разве Роберт не сделал то же самое? Ради Аолы, которую Азарика так и не сумела по-настоящему возненавидеть. Раньше, в своей гордыне Оборотня, она, считавшая герцогскую дочь недалекой лицемеркой, презирала ее. Теперь же просто жалела. Так она и сказала:

– Простить его. Пожалеть.

– Сколько я тебя знаю, ты все время уговариваешь меня смилостивиться, простить, пожалеть кого-то.

Честно говоря, это не всегда было правдой. Но она не стала уточныть. Другое спросила:

– Когда-то ты говорил Фортунату, что ничто и никогда не погасит твоей ненависти. Это и теперь так?

Он подумал. Помотал светлой головой. Снова поднял на нее глаза.

– Нет. И в основном – благодаря тебе. Но ты не должна ожидать, что ненависть во мне умрет совсем. Слишком многое ее питает… все прошлое… плен, рабство, пытки, каменный мешок… Да что я говорю, разве ты не хлебнула того же хотя бы отчасти? Уж не в один ли и тот же каменный мешок нас бросали поочередно?

– Да, – сухо сказала она. – Вместе с Робертом.

Могла воспоследовать вспышка яврости. Но он лишь усмехнулся.

– Я помню, как он мне рассказывал, как после вашей гулянки у святой Колумбы приор его одного хотел освободить от наказания, но он добровольно отправился в заключение… с другом Озриком! Кстати… – неожиданно полюбопытствовал он. – Если вы сидели в одном каменном мешке, как он не распознал, кто ты?

– Ну, – она пожала плечами, – там ведь было темно… и он вскоре заболел… почти сразу. Он же не привык голодать.

– Да, – в голосе его вновь послышались опасные ноты. – Об этом он мне тоже рассказывал… со слезами на глазах – как Озрик отдавал ему, больному, ослабевшему, последнюю корку хлеба и глоток воды… и добился, чтобы его выпустили… Его выпустили, а тебя оставили! Из-за того, что моему братцу захотелось сделать благородный жест, на который у него не достало ни сил, ни опыта, ты могла умереть с голоду!

Похоже, все ее попытки защитить Роберта приводили к прямо противоположному результату.

– И где он был во время осады Парижа? Когда все взялись за оружие, даже старики? Даже те, кого я считал дураками и подонками? Путался со своей Аолой?

– Помнится, в те времена ты называл это: «Защищал интересы брата перед родителями его невесты».

– Ты ничего не забываешь.

– Да… – почти беззвучно произнесла она. – Ничего… – И тут же продолжала: – Все не так просто. Мне известно, сколько тебе пришлось перенести. Но ведь и он страдал. Он искал смерти в тот день у Барсучьего Горба, я точно знаю.

– Искал смерти он, а жизнью пришлось рисковать тебе… и не в первый раз… – Он вдруг посмотрел ей в глаза, лицо его внезапно смягчилось, стало совсем молодым. – И все же я прощу его. И совсем не по тем причинам, о которых ты говоришь. Просто именно он нас с тобой свел. Помнишь нашу первую встречу в келье у Фортуната?

«Мы встретились гораздо раньше», – едва не сорвалось с ее губ, но она сдержалась. Ибо здесь был положен предел, который она поклялась не переступать. Не говорить ему, если он сам не спросит, и не спрашивать, если сам не расскажет. Разумеется, она не знала о подобной же клятве Эда. О том, что каждый из них мог сказать другому: «Я боюсь открыть тебе всю правду, ибо она заставит тебя страдать. И ты начнешь презирать меня, а себя возненавидишь.» Нет, ничего такого она не знала. И просто сказала: – Разве я могу это забыть…




Женщина, метавшаяся в лихорадочном сне, внезапно открыла глаза. И увидела над собой беленый сводчатый потолок. Воздух был чист и отдавал свежими белилами, уксусом и какими-то травами – совсем не такой, к какому, казалось ей, она привыкла в последнее время. И постель… полотно грубое, но свежее, не прелая солома, не вонючая рогожа перед очагом с дымящимся торфом. Она скосила глаза – и увидела на беленой стене распятие. Сама же она лежала на узкой постели, укрытая одеялом до подбородка. Она выпростала из-под одеяла руку. Рука – исхудалая, бледная, с длинными пальцами – и обломанными ногтями, дрожала от слабости. Ей припомнилось, что когда она в последний раз смотрела на свою руку, та тоже дрожала. Но совсем по другой причине… совсем по другой. Она снова закрыла глаза, и странные видения нахлынули на нее.


Потные, грязные, небритые рожи, скалящие в ухмылках гнилые зубы… Блеск алмазного шитья на золотой парче… Вонючие, осклизлые лохмотья… Клубы благоухающего ладана под озаренными свечами мозаичными сводами… Полусгнившие, расклеванные воронами трупы, раскачивающиеся на виселицах… Потом из этого хаоса стали формироваться фигуры. Толстый мужчина средних лет с меланхолически опущенными щеками. Тщедушный клирик с лицом аскета и руками душителя. Страшная старуха выступила из тьмы, щерясь беззубым ртом. За ней – так же, во тьме – еще одно лицо – она так и не поняла, мужское или женское – в тусклом отблеске панциря: черные огромные глаза, угрюмо сжатые губы. И за всеми ними – еще один облик, только один, и его она не могла, не хотела, не позволяла себе видеть!

Она закричала. Кто-то тронул ее за плечо.

– Тебе что-нибудь нужно, дочь моя?

Перед ней стояла немолодая женщина, высокая, костлявая, с грубым лицом под монашеским покрывалом.

– Где я? – прошептала она и не узнала своего голоса. Ее голос не должен быть таким слабым и хриплым.

– В монастыре святой Урсулы в городе Анделауме, – ответила женщина.

Теперь она вспомнила, кто она – Рикарда, императрица Италии, Нейстрии и Австразии. Супруг ее Карл III лишился всех трех своих корон и умер… а потом… потом было что-то еще, о чем она не дозволяла себе думать, отталкивая все поползновения рассудка, ибо желала его сохранить.

Она бессильно откинулась на подушки. Смутно заметила, что костлявая женщина в келье не одна – были там еще монах-бенедиктинец и смуглый старик в чужеземной одежде. Они переговаривались между собой и с женщиной, свободно передвигались по келье, но ей это было все равно.

– Выпейте, госпожа, – старик поднес к ее губам чашку дымящегося отвара с запахом мяты. – Вам станет легче. Вы будете спать спокойно… без сновидений.

Именно этого она сейчас хотела – сна без сновидений, без воспоминаний. Даже если это означало смерть. Она выпила, и веки ее тотчас отяжелели.

– Она выживет? – резко спросила мать Мехтхильда, настоятельница монастыря, у лекаря-еврея, присланного сюда графом Анделаусским.

– Непременно выживет… необходим только покой. Покой и тщательный уход.

– Я все же побуду здесь, – сказал брат Ремигий, монастырский исповедник. – На случай, если понадобятся мои услуги.

– Хорошо, отец мой. Я пришлю кого-нибудь вам в помощь.

Выпроводив лекаря, мать Мехтхильда своей солдатской походкой направилась сначала в сад, поняблюдать за трудами послушниц, а затем – обойти дворовые службы.

Покой и уход! Ее губы сжались в струну. Еще терпи тут этого нехристя… раз его высокопреосвященство настаивает, чтоб эта развратница выздоровела! А иначе как развратницей бывшую императрицу она про себя не называла. Эту пропащую женщину, которая довела мужа до смерти, и до того пустилась во все тяжкие, что в считанные месяца допилась до белой горячки. Стоило только послушать, что она несла в бреду! И подумать только, что именно их мирную обитель его высокопреосвященство архиепископ и канцлер Фульк избрал прибежищем для подобного Богом оставленного создания! И если бы его высокопреосвященство не был так щедр… а обитель так не оскудела средствами…

За своими размышлениями мать Мехтхильда не заметила, как приблизилась к воротам монастыря, где ее вернул к действительности голос привратника.

– Пошла, пошла вон отсюда! Мы нынче не подаем!

Скрюченный горбатый калека гнал клюкой от ворот молодую истощенную женщину в грязных отрепьях. И грязная же тряпица пересекала ее лицо, скрывая одну пустую глазницу.

Завидев настоятельницу, нищенка рухнула на колени.

– Матушка настоятельница! Примите меня в вашу обитель! Христом-Богом прошу!

По-аллемански она говорила с сильным западно-франкским акцентом.

– Ступай! – губы матери Мехтхильды брезгливо покривились. – Завели себе обычай – предлагать в невесты Христовы убогих да калек. Небось оба глаза были бы целы – не о небесном женихе бы думала – о земном!

– Матушка! – Нищенка заломила руки. – Не в невесты Христовы прошусь, в служанки. В крепостные запродамся, если нужно, на себе землю пахать, на золе спать готова, только не гоните!

Настоятельница была женщиной практичной, несмотря на все свое благочестие, а может, и благодаря последнему. Она вновь оглядела пришелицу. Несмотря на худобу, та казалась довольно крепкой, а по рукам видно, что привыкла к тяжелой работе.

– Что ты умеешь делать?

– Все, матушка! И в поле, и в огороде, и шить, и стирать, и готовить…

– За больными ходить умеешь?

– Приучена…

– Хорошо. Как звать?

– Деделла…

Мать Мехтхильда подозвала послушницу, велела проводить пришлую в баню, выдать одежду и покормить. Она уже решила приставить Деделлу к Рикарду. Нечего ее невинным овечкам слушать откровения бывшей императрицы. А этой приблудной девке они вряд ли будут внове.

Недели и месяцы Деделла брела, одержимая только одной мыслью – скрыться как можно дальше от проклятых мест. Ей мерещилось, что каратели Эда неотступно следуют за ней по пятам. После разгрома мятежа она осталась совсем одна. Братья были убиты, мать умерла от голода и лихорадки, когда она выбирались из Туронского леса, и Деделла даже не смела задержаться похоронить ее. Беременная Агата, невестка, сгинула куда-то, надо думать, навсегда. Из Эттингов в живых оставалась она одна. И хотела остаться в живых. После того, как она пересекла границы Нейстрии, карателей можно было не опасаться. Но нужно было как-то существовать, и Деделла брела дальше и дальше, добывая себе пропитание нищенством, воровством, а то и расплачиваясь за кусок хлеба собственным телм – у тех, кто не брезговал убогой.

Однако так не могло продолжаться до бесконечности. Нужно было за что-то зацепиться. Деделла потеряла все и всяю Заботиться о ней было некому. И ясно было, что замуж ее никто не возьмет. Выход оставался один – монастырь.

И теперь, когда она вымылась, переоделась в чистую холщовую рубаху и получила иа поварне миску постной похлебки, монастырь казался ей почти что раем. Ужас и отчаяние последних месяцев отступили. И она могла только молить Бога, чтобы так продолжалось подольше. А работы она не боялась. Ее проводили к женщине, за которой ей было велено ходить. И назвали ее имя, но оно ничего не говорило Деделле. Она не слышала имени жены Карла Толстого прежде, а ежели и слышала, не запомнила. И ей неведомо было, что именно Рикарда впервые столкнула тот камешек, что увлек за собой лавину, погубившую и род Эттингов, и ее саму.

Деделла спокойно смотрела на спящую. Лицо ее, некогда красивое, преждевременно увяло и подурнело. Под глазами были мешки, в углах рта залегли глубокие морщины. Волосы, прежде огненно-рыжие, теперь утратили свой блеск, и назвать их можно было скорее сивыми. Рикарда не выходила из глубокого забыться, и Деделла, от нечего делать, прикорнула на скамейке. Скоро две женщины, две жертвы одного человека, бывшая крестьянка и бывшая императрица, мирно спали. Будущее было скрыто от них, так же, как и прошлое.

Гисла с шумом ворвалась в покои королевской невесты, расшугала служанок, распахнула ставни и сочно расцеловала Азарику в обе щеки, как любимую сестру, по которой истосковалась за годы разлуки. Была она пышная, румяная, белокожая, и смотреть на нее было чрезвычайно приятно.

– А я всегда тебя любила, – без обиняков заявила она. – Еще с монастырских времен.

Азарику несколько смутило столь бесцеременное заявление.

– Вот врать-то не надо, – проворчала она. – Мы и виделись всего три раза. А уж в монастырские времена ты и вовсе на меня не смотрела. Ежели ты на кого и смотрела, так на тутора банды нашей школярской.

Гисла же и не думала смущаться.

– Ну, вру. Так это ж я от чистого сердца! – Она расхохоталась. – Вообще-то я правда на тебя не смотрела. Но это не значит, что там не было кому на тебя смотреть! Была там у нас такая Агата – ты ее не помнишь, наверное, она вечно перед школярами чужими красивыми именами представлялась. Так она с ходу втюрилась в «благородного Озрика». Только что и нудела об этом. А уж какие слезы лила, когда ее замуж отдавали! Не переживу, говорит, разлуки! Смех! – Она снова расхохоталась, но смолкла, увидев, как закаменело лицо королевской невесты.

– Агата умерла, – жестко сказала Азарика.

Она коротко рассказала Гисле об обстоятельствах смерти Агаты и о том, зачем, собственно, Гислу сюда пригласили.

Та кивнула: – Конечно, я возьму этого ребенка. И сама его выкормлю – я ведь недавно родила – ты не знала? Девочку.

– Это ведь уже третий твой ребенок?

– Четвертый – во второй раз была двойня. Я давно уже хотела девочку – после трех-то мальчишек! А теперь у нее будет молочный брат. – Она снова улыбнулась. – По мне, чем в доме больше детей, тем лучше. Ну, сама поймешь это, когда у тебя появятся собственные дети.

Азарика опустила глаза.

– Возможно, у меня никогда не будет своих детей.

– Это по какой такой причине?

Голова Азарики склонилась, почти касаясь подбородком груди. Еще ни с кем она не осмеливалась говорить на подобную тему.

– Я слышала, как служанки шептались между собой… Они говорили, что такие тощие, как я… не могут рожать.

– Они дуры! – Гисла возмущенно уперла руки в бока. – Прикажи их высечь! Принцессы ты или нет? Или лучше – плюнь на них. Собственная дурость будет им наказанием. Посмотри на меня! Разве я была толстухой, когда выходила замуж? Еще худее тебя была! Правда, та худоба была скорее от скупости матушки настоятельницы, чем прирожденной. – Она вдруг стала серьезной, положила свои большие теплые руки на плечи Азарики. А если тебе еще какие-то мысли покоя не дают – выкинь их из головы! Если уж меня, монашку беглую, грешницу нераскаянную, Господь простил и послал детей красивых и здоровых – тебя и подавно простит.

Потом она ушла – ей нужно было переговорить с мужем. Но Азарике показалось, что в темнице ее одиночества, куда допускались только Эд и Фортунат, появился еще один человек.

– Во время венчания? – равнодушно произнесла Рикарда. – Я знала, что Аола не блещет умом, но что она настолько глупа, даже не догадывалась.

– Ей не терпелось избавиться от мужа… но ведь, ваше бывшее величество, вам тоже в свое время этого хотелось!

Его высокопреосвященство архиепископ и канцлер Фульк, инкогнито прибывший в монастырь святой Урсулы, был в ярости. Во благовременьи он без всяких сожалений позволил спихнуть с престола свою благодетельницу, но при нынешнем раскладе сил посчитал, что она сможет быть ему полезна, а посему велел разыскать ее и вылечить. Он рассчитывал на ее неизбывную ненависть к Эду, на ненависть, родившуюся из обманутых надежд. Но он ошибся. Рикарда, казалось, потеряла интерес не только к мести, но и вообще ко всему на свете. Она, как ему докладывали, большей частью спала либо просто лежала, уставясь в потолок, и не задавала никаких вопросов. Весть о провале заговора до нее еще не дошла, и когда она услышала об этом от Фулька, то отнеслась к ней на диво безразлично. Что стало с этой женщиной, всегда отличавшейся столь бешеным темпераментом? Где страсть, где истерики, где вкус к интригам и сплетням? Где честолюбие, наконец?

– Но позвольте, это и вашей жизни угрожает! Не думаю, чтобы ваш Бальдер молчал на допросе, кто передал ему яд, а у Эда лапы длинные!

– Отстань от меня, Фульк, болотная курочка. Я хочу мира и покоя. Тишины хочу.

– Не будет вам мира и покоя! Вы должны нанести ответный удар!

– Это как же – без денег, без армии, без единого верного слуги?

Может быть, имя Эда все же вызвало у нее желанный всплеск ненависти? Может быть, его старания были не напрасны?

– Вас доставят в Аахен на собрание знатнейших сеньеров Австразии. Там вы должны будете заявить, что Эд подослал убийц к супругу вашему Карлу… отравил его! Тевтонские сеньеры должны прийти на помощь законному наследнику династии в его праведной борьбе за престол!

Рикарда села в постели. Глаза ее были по-прежнему тусклы и безжизненны.

– Слушай меня, канцлер. Ни одна собака в империи этому не поверит. То есть все охотно поверят, что Эд приказал кого-то перевешать, сжечь или порубить, и даже сделал это собственноручно. Но только не подослал отравителей. Это не его методы. Скорее твои… или наши!

Фульк и сам видел изъяны в своем плане и нервно хрустел суставами пальцев под длинными рукавами рясы.

– Я же говорю тебе, – продолжала Рикарда, – оставь меня в покое. Почему ты так спешишь, болотная курочка?

Он злобно блеснул взглядом в ее сторону.

– Потому что, пока ваше бывшее величество изволило пьянствовать в придорожных кабаках и путаться с бродягами, в Нейстрии произошли еще кое-какие изменения! Эд собрался жениться снова!

Но и оскорбление не пробило равнодушия Рикарды.

– Кто же эта несчастная? – без любопытства спросила она. – Чьи родители поведут жертву на заклание?

– О, вы ее знаете, ваше бывшее величество. Одно время она подвизалась при вашем дворе.

– Кто же? Гертруда? Сунильда? – Рикарда называла имена своих былых фрейлин.

– О, нет. Вряд ли вы помните ее настоящее имя, да, скорее всего, и не слыхали его никогда. При вашем дворе, помнится, ее называли «младшая чародейка». Но больше она известна под кличкой Оборотень, и…

Фульк добился своего. И даже перестарался. Голова Рикарды упала на подушку, глаза закатилась, всякая краска исчезла с лица.

Фульк толкнул дверь кельи.

– Эй, девка, где ты? Госпоже твоей дурно!

Но за дверью никого не было.


Деделла, собственно, не собиралась подслушивать. Но когда ей послышалось имя Эда, она прилипла ухом к двери. Разговор шел по^аллемански, но она уже довольно свободно изъяснялась на этом языке и поняла почти все. В то мгновение, когда Рикарда лишилась чувств, Деделла, задыхаясь от ярости, бежала по лестнице в монастырский сад. Вся ненависть, словно замерзшая за предыдущие спокойные недели, теперь прорвалась наружу, как вода в половодье. И если бы Деделла не убежала, она бы с воем принялась биться об стены.

Если Деделла и ненавидела кого-то в мире, так это Эда. Эд, разбойник, бандит и убийца, опустошавший Туронский лес, а затем каким-то невообразимым попущением господним поднявшийся до вершин власти. Эд, изуродовавший ее, Деделлу, отнявший у нее землю и уничтоживший всю ее семью. Эд, дьявол во плоти. И эта проклятая девка, Оборотень с дурным глазом – права была матушка, утверждавшая с первого же дня, когда увидела ее, что сатанинское отродье принесет Эттингам несчастье! Она никогда раньше не испытывала никаких особенных чувств к Азарике, но теперь ей казалось, что она всегда ненавидела ту не меньше, чем Эда.

Деделла посмотрела в серое небо, тщась разглядеть хоть что-нибудь за низкими тучами над массивной крышей монастыря.

– Сдохнете оба! – прошипела она, сжимая кулаки. – Богом клянусь, страшной смертью издохнете!


На сей раз король застал свою невесту у открытого окна, в которое лился серебристый свет осеннего утра. Азарика стояла у высокого пюпитра, где лежала толстенная книга. Отложив перо, Азарика сказала без всяких приветствий:

– Когда-то единственным моим достоинством, из-за которого приор Балдуин терпел меня в монастыре, был хороший почерк. А теперь я так отвыкла писать, что не могу вывести двух ровных строк.

– Чем ты занимаешься?

– Переписываю для себя Хронику Фортуната. Но без особого успеха.

– Зачем тебе это? – Он взял ее за руку, отвел к столу и усадил перед собой. – Проследила бы лучше, как платья к свадьбе шьют, выбрала бы эти… как их… наряды.

– Это делает Гисла. У нее все равно лучше получится. Она и со служанками лучше управляется, чем я. Я ведь с женщинами-то никогда в жизни близко не общалась… кроме, конечно, Заячьей Губы.

Он не случайно усадил ее против света. Ему хотелось посмотреть на нее. За все эти годы он должен был привыкнуть к ее лицу, но теперь оно каждый раз представало для него новым. Черные, глубоко сидящие глаза в тени длинных ресниц, нос с горбинкой, крупный, четко вырезанный рот – не каждый бы нашел это лицо красивым, но было в нем то благородство черт, что выше красоты.

– Заячья Губа… Наверное, она тебя очень любила?

– Любила? – Нехорошая усмешка искривила губы, только что казавшиеся безупречно благородными, и почудилось Эду в этой усмешке что-то смутно знакомое. – Она меня ненавидела! Впрочем, как и я ее. Грех, конечно, такое говорить, ведь она спасла тебе жизнь, да и мне тоже. Хотя… хотя под конец мне казалось, что она меня ненавидит и любит одновременно. Она говорила мне: «Своему бы сыну я лучшей жены не желала. Но Эд – другое дело…»

Его взгляд впился в ее лицо.

– Почему это я – другое дело?

– Ну, она считала, что Оборотень – не пара королю…

– Я что – сам бы не разобрался, кто мне пара, а кто нет? – мрачно осведомился он.

Она не стала спорить.

– Ей, наверное, казалось, что она хорошо меня знает. Во всяком случае, давно.

– Она давно тебя знала… А прежняя моя банда – кто-нибудь из них – знал?

– Да уж знал кое-кто… Кочерыжка знал – мы же с ним земляки, можно сказать… Тьерри знал…

– Ну, дружки, ну, дружиннички мои… Что ж из них мне никто не сказал?

Она высвободила руку, откинулась назад в кресле. Нехорошая усмешка стала явственнее.

– У них были на меня свои виды… определенные. Кочерыжка, например, пытался меня изнасиловать – тогда-то и пришлось мне его убить. Это было в тот день, когда на тебя напали люди Фулька. Ты, кстати, никогда не задавался вопросом, где шлялся оруженосец твой Озрик в тот час, когда он был больше всего нужен своему господину?

– Нет, не задавался. Тогда я был уверен, что тебя убили. А потом Фульк проговорился, что они потеряли твой след, и я просто обрадовался.

– Ну вот, теперь ты знаешь, где… А Тьерри – тот вообще ко мне сватался, выгодной невестой я ему показалась…

– И что ты ему сказала?

– В таких случаях не говорят, а бьют… – Она оскалилась с некоторым даже удовольствием. – Ладно, хватит о покойниках.

Это выражение на ее лице могли бы припомнить послушник Протей и Тьерри-Красавчик на Барсучьем Горбу – но они уже не в состоянии были никому об этом рассказать. Эд не видел его никогда, но теперь он знал, кого напоминает ему этот жесткий оскал, это сумрачное веселье во взгляде, эта надменно откинутая голова.

Его самого.

– Значит, они знали. Кто еще знал?

– Многие, – она махнула рукой. – Почитай, что все, кроме тебя. Ты один ничего не знал.

– Это не совсем так, – медленно сказал он.

– Что? – она невольно дернулась, усилием рассудка принуждая себя к спокойствию.

– Я не то чтобы не знал. Я… не хотел знать. Отказывался знать. У меня была груда доносов на тебя… с первого же дня твоего пребывания в Париже. И… некоторые из них я даже проверял. Но не хотел верить.

– Почему?

– Потому что до тебя… до Озрика… у меня не было друзей. Дружки были. Сообщники. Собутыльники. Друга – не было. И я не хотел отказываться от единственного друга.

У нее перехватило горло. И это его она когда-то жалела за наивность! За прошедшие годы ей казалось, что душа Эда перед ней все равно что раскрытая книга, а сейчас в ней раскрывались такие провалы, о которых она понятия не имела. Чтобы скрыть замешательство, она попробовала свести все к шутке.

– «Единственный друг»! Что же ты тогда, после взятия Самура, всю нашу компанию уволок за собой – всех, даже Иова, бедолагу, упокой, Господи, его душу, кроме меня!

– Это просто, – тут же ответил он, – я все время ждал, что ты меня об этом попросишь. Все ведь просили. Все! Кроме тебя. А я ведь уже дважды обращался к тебе с просьбой в те дни – просил, не приказывал – сначала оставить Фортуната, а потом пойти в тыл к норманнам. Просить тебя в третий раз мне не позволяла гордость. И я подумал, что ты предпочитаешь вернуться к Фортунату. И потом, весной ты все равно приехала ко мне в Париж. Что изменилось бы от того, что ты присоединилась бы к нам на полгода раньше?

– Все, – сказала она. – Или ничего…

Взгляд ее снова потемнел, и она снова замкнулась в себе, как человек, полностью поглощенный борьбой с каким-то жестоким воспоминанием.

По-своему истолковав это, он продолжал: – Я знаю, о чем ты думаешь. В конце концов я все же отказался от Озрика. Если называть вещь своими именами, я просто выгнал тебя с этой почетной отставкой. Но, видишь ли, к тому времени я уже стал королем. А у королей друзей быть не может. И тут, Оборотень, твое «превращение» оказалось как нельзя более кстати. Потому что, если друзей у короля нет и быть не может, жена у него не только может, но и должна быть!

Она не сразу ответила. Ей было не по себе. И смущали ее не собственно рассуждения Эда, а сама его способность логически мыслить, которой она раньше за ним никогда не замечала. А может, ее и не было, способности этой?

Она кивнула и положила свою ладонь поверх его руки. Тихо заметила:

– Иногда ты меня удивляешь.

– Ты меня любишь? – спросил он.


Фортунат уже и не чаял дождаться визита своего духовного сына, после того, как в последний раз вынужден был сам искать его. Впрочем, Эд пришел с той же целью – поговорить об Азарике.

– Ты все еще опасаешься покушений?

– Нет. Похоже, я все предусмотрел.

– Так что же тебя беспокоит?

– С чего ты взял, будто меня что-то беспокоит? Хотя… да. Знаешь, нет на свете более несхожих людей, чем она и я – ни в чем. Но иногда она смотрит, как я, смеется, как я, говорит, как я…

Старик печально улыбнулся.

– А чего ты ждал? В течение трех лет именно ты лепил ее душу. И мне остается только благодарить Господа за то, что у нее хватило сил не стать твоим отражением.

Эд обдумал услышанное. Ухмыльнулся.

– Да, двоих таких, как я, мир бы точно не выдержал!

– А мне казалось, что ты сумел совладать со своей гордыней. Или просто на время забыл о ней.

– Может быть… Гордыня… Что бы вы, кроткие, делали без нас, гордых? Когда-то ты сам толкнул меня на службу Нейстрии, иначе я, возможно, до сих пор разбойничал бы в Туронском лесу.

– Как давно… – пробормотал Фортунат. – Три года… а кажется, не одно поколение миновало. Как мы все изменились…

– Ты-то не изменился ничуть. И я этому рад. Но в одном ты прав – и изменились, и научились многому. Например, что дела государства должны вершить воины, а не попы, как это пытался делать Гугон, гори огнем в аду его проклятая душа!

– Ты богохульствуешь, сын мой.

– Должен понять – мало добра я видел от святой матери нашей церкви. Один Фульк чего стоит! А Балдуин? Перечислять – пальцев на обеих руках не хватит. Только ты и Гоцеллин примиряли меня с церковью, да много ли таких, как вы!

– Да, Гоцеллин, – Фортунат осенил себя крестом, – мир праху его, святой души был человек.

– Не знаю, был ли он святым, а храбрым и верным был. Я к нему был привязан, и он ко мне – тоже. Говорят, он звал меня перед смертью, но я не успел. Когда я пришел, он был уже мертв. А ведь он ждал меня, и… – Эд вдруг замер и почти без голоса договорил, – и я теперь, понял, почему… Он же был исповедником… – Эд снова осекся, – принцессы Аделаиды.

От Фортуната не укрылось ни изменение в поведении Эда, ни то, что он опустил слова «моей матери» перед именем принцессы. Ему было известно, конечно, о более чем холодных отношениях между Эдом и его матерью, но здесь, кажется, было что-то другое.

– Ты уверен, сын мой, что тебе более нечего мне сказать?

Эд резко повернулся и пошел к двери. Но лишь для того, чтобы проверить, нет ли за ней кого, и поплотнее ее захлопнуть. Затем он вернулся к Фортунату и опустился перед ним на колени. Причем даже в таком состоянии его голова оказалась вровень с лицом сидящего старика.

– Отец мой, душа моя больна…

– Я устал от твоих богохульных шуток. Стар я уже для них.

– Я не шучу, отец. Я в самом деле собираюсь исповедаться. И приготовься слушать внимательно – исповедь будет долгая.

Исповедь и в самом деле продолжалась долго и закончилась почти под утро. На восьмом десятке Фортунат считал, что давно утратил способность удивляться изломам человеческих судеб, но здесь открывалось такое, что потрясло и его. Сколько крови было пролито, сколько страданий принято, сколько ненависти истрачено, и все зря! А какой удар для пресловутой гордыни Эда, столько мстившего… за кого? Совершенно чужого человека.

И правда, всем чужой. Немудрено, что принцесса Аделаида так не любила Эда, – за что ей было любить навязанного ей чужого сына – и почему она согласилась на обман? Все, кто знал об этом, мертвы… или не все? Немудрено также, что для Эда так важна Азарика. Ведь теперь он считает себя еще большим изгоем, чем во времена рабства и нищеты. Тогда у него была гордость за принадлежность к герцогскому и королевскому роду. Теперь – только она. И это еще не все…

После того, как Эд умолк, Фортунат не сразу нашелся со словами. Потом спросил:

– Ты скажешь ей о своих подозрениях?

– Нет.

– А если они – я уверен, что ты ошибаешься, но предположим – окажутся правдой?

– Я с этим смирюсь.

И это добило Фортуната окончательно. Надо было знать Эда с младенчества, чтобы понять, насколько невозможно в его устах было слово «смирюсь». Да, Эда страшно изменился. Или слово «страшно» здесь не подходит?

Эд поднялся, стряхнул пыль с занемевших колен, и направился к выходу. У дверей его догнал голос Фортуната.

– А твой отец… ты так и не догадываешься, кто он был?

– Нет. – Эд обернулся, держась за дверной косяк, – но я это узнаю.

Только после его ухода Фортунат осознал, что забыл отпустить королю грехи.


– Да не хмурься ты так! Это со всеми происходит! Свободы жа-алко. У меня вот в девичестве ничего хорошего не было – и впереди не светило. А все равно перед свадьбой слезами обливалась.

– Помню.

– Ах, да, ты же была там. Вот ведь как здорово – ты на моей свадьбе, я не твоей. А ты вообще-то плачешь когда-нибудь?

– Бывает.

– Вот и поплачь. Потом уже некогда будет.

– Не хочу.

– Ты меня уморишь!

Гисла одевала Азарику к свадьбе, не доверив этого ритуала ни одной из служанок. Тут же присутствовала и Нантосвельта. В последнее время она довольно много времени проводила в обществе Азарики, наблюдая, в основном, за служанками. Ей это явно поручили, но она делала это не без собственного желания, убеждая себя, что эта страшная ведьма вовсе не так страшна, как о ней говорят. Так или иначе, она была второй из дам, которые должны были повести невесту к алтарю, за отсутствием у последней какой-либо родни.

Гисла поправила последнюю складку и отступила, щурясь. Платье шилось под ее присмотром, и она сама подбирала к нему украшения. Но, кажется, она была не всем довольна. На Азарике было платье из тяжелой серебряной парчи, сплошь покрытое серебряным же шитьем. Густые черные волосы невесты были схвачены жемчужной сеткой. На груди – оплечье из серебра: цепь из розеток тонкой работы, в каждую из которых были оправлены рубины.

– Ты бы хоть посмотрела на себя.

– Хорошо, дай мне зеркало.

Гисла шагнула было к столу, но Нантосвельта ревниво опередила ее и подала Азарике зеркало – между прочим, свое собственное. Азарика мельком взглянула на себя и вернула зеркало Нантосвельте. Меньше всего она напоминала сейчас счастливую невесту. А напоминала она юного воина, с ног до головы закованного в серебряный панцирь с каплями крови на груди. Не самое лучшее сравнение. Но она и в самом деле чувствовала себя воином перед сражением. И сражение будет похлеще, чем битва у Соколиной Горы, когда она несла знамя Нейстрии. Ведь сейчас у нее за плечами армии не будет.

– Неси давай покрывало, – обратилась Гисла к Нантосвельте.

Как обычно, когда чувствовала себя особенно неуверенно, Азарика надменно вскинула голову.

– Все равно – жить или умереть, – пробормотала она.

– Что ты сказала? – переспросила Гисла.

Азарика не ответила.


– Берешь ли ты, Эд, в жены Азарику?

Казалось бы, совсем недавно он стоял на этом же месте и повторял за священником те же самые слова. Но тогда рядом с ним была другая женщина, а в голове – совсем другие мысли. На новобрачную он не смотрел. Он чувствовал себя среди врагов, и ощущение это было ему привычно. И так же привычно он прикидывал – от кого ждать удара, кто прикроет в случае чего. На хорах церкви расположились стрелки, Альберик и Альбоин поручились за своих жен головой, и все же… Что до Азарики – одного только взгляда на нее, когда она отбросила покрывало с лица, было достаточно, чтобы понять – Фортунат был прав, она совершенно готова к смерти. Эд знал – если сейчас здесь действительно что-то заварится – мишенью будет не он. Мельком он подумал, что Азарике следовало был надеть кольчугу под венчальное платье, но отогнал эту мысль как совершенно нелепую.

Между тем церемония продолжалась.

– …в горе и в радости…

– …в горе и в радости…

– …в богатстве и в бедности…

– …в богатстве и в бедности…

– Пока смерть не разлучит вас.

– И даже смерть не разлучит нас! – резко произнес Эд и, не обращая внимания на шум, пробежавший по толпе придворных, надел кольцо на палец невесте.

Потрясенные таким вопиющим нарушением приличий люди, собравшиеся при венчании, загудели, зашептались, и ответов невесты почти не было слышно. Кажется, она и сама растерялась, и произнесла все, что полагалось, честь по чести, ничего не изменив.

Представление, однако, на этом не закончилось. Наступала заключительная его часть, та самая, во время которой разыгрался кошмар предыдущей свадьбы – передача «кубка любви» от невесты жениху. Азарика подошла по проходу к Гисле, державшей поднос с драгоценным кубком, и Альберику, которому передали чеканный кувшин с вином. Напряжение церкви достигло наивысшего предела. У всех, должно быть, было одно и то же ощущение – как все повторяется! Другой кубок (другой? А может, тот же самый?), другой виночерпий и другая невеста… а все равно… Фортунат, только что объявивший Эда и Азарику мужем и женой, много что мог бы сказать по этому поводу, но был так же захвачен общим напряжением, как и все остальные. Альберик наполнил кубок вином. Гисла повернулась, чтобы передать поднос Азарике. И тут произошло нечто совсем неожиданное. Вместо того, чтобы принять поднос, Азарика протянула руку и взяла золотой кубок. И поднесла его к губам.

Единый вздох пронесся по толпе. Неподобно пискнув, смолк орган. Все поняли, что молодая сделала так отнюдь не по незнанию ритуала. Ужасная ситуация с отравлением на королевской свадьбе повторялась в чудовищно перевернутом виде. Неужели «младшая чародейка» последует за старшей? У Эда остановилось сердце. Ему казалось, что он предусмотрел все возможности покушения… кроме той, что уже была!

Отпив из кубка, Азарика несколько мгновений держала его в руках, словно бы в задумчивости, затем улыбнулась – впервые за весь день. Кивнула – дескать, все хорошо. Вернула кубок на место и теперь уже, сообразно обычаю, двинулась к мужу с подносом в руках.

Что-то неуловимо изменилось в церкви. Исчезла ли тяжесть, давившая на всех, ожидание чего-то невообразимо ужасного? Или что-то еще произошло, переломившее проклятую судьбу, обратившее сердца от злобы к радости?

Слабое, неуверенное восклицание раздалось в толпе:

– Да здравствует королева!

И нестройный хор подхватил его, эхом прокатившись по капелле:

– Да здравствует королева!

Церемония двинулась своим чередом. Грянул орган. Из-за внезапной слабости Фортунат вынужден был опереться на руку служки. «Господи, – подумал он, – если я сейчас умру, то не буду в обиде. Все хорошо, Господи.»

Но слабость так же внезапно отпустила. Он выпрямился. Гисла и Нантосвельта сомкнулись за спиной новобрачных.

– Она первой выпила из кубка, – заметила Гисла, приличия ради почти не размыкая губ.

Нантосвельта удивленно покосилась на нее.

– Она же испытывала, нет ли там яда!

Забыв о приличиях, Гисла заговорила во весь голос:

– Дура! О приметах ничего не знаешь?


Теперь светало поздно, и солнце еще не пробивалось сквозь ставни.

– Прости меня, – неожиданно услышала голос мужа.

– За что? – спросила она, и сердце у нее внезапно замерло. Неужели он все узнал и хочет сейчас говорить об отце… об Одвине?

Но ответил он нечто совершенно другое.

– Я думал, что этот младенец… Винифрид… твой ребенок.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду. Но он уже не мог остановиться.

– Когда я встретил тебя в лесу и увидел ребенка… я подумал… в тот день, когда ты попала к мятежниками и тебя избили до полусмерти, могло быть не только это… и ты спряталась от людей в лесу, чтобы родить.

Азарика смотрела в потолок, осваиваясь с услышанным. Это было трудно. Хотя – а что другое он мог подумать? Она ведь и сама говорила Ивару, что ребенок – ее. Но Эд ведь ни словом, ни намеком…

– И ты молчал все это время?

– Не хотел говорить. Думал, тебе будет больно. Ведь ты была бы ни в чем не виновата.

«Неужели ты думаешь, что я могла бы солгать тебе?» – собиралась сказать она, но укорила себя за лицемерие. В каком-то смысле она все эти годы лгала ему. Она и сейчас не говорила всей правды.

– А почему ты сейчас решил сказать об этом?

– Потому что понял, что ошибался.

Азарика в задумчивости смотрела перед собой. В комнате было уже почти светло.

– Не так уж ты ошибался. Мать Винифрида на смертном одре взяла с меня обещание не оставить его. Я его выходила, выпестовала и окрестила. Так что ты прав. Ребенок этот – мой.

Она почувствовала, как пальцы Эда до боли стиснули ее ладонь. Азарика повернулась и встретилась с его взглядом.

– Хорошо, пусть это будет твой сын. И я буду во всем ему покровительствовать. Но только ради тебя. Потому что он мне не нужен. Мне нужен другой ребенок. Наш.


Наступавшие морозы неумолимо приближали приутихшие было с осенними дождями военные действия. С внутренней стены укреплений Компендия Азарика смотрела, как строятся войска, уходившие в Лаон к месту общего сбора. Ничего не поделаешь, Эд и без того слишком много времени потерял, обустраивая собственную жизнь. Она заикнулась было, чтобы он взял ее с собой в поход, но он и слышать об этом не хотел: «Ты свое отвоевала». Она возразила, что не привыкла сидеть без дела. «У тебя есть дело, – сказал он, – сидеть дома и ждать меня. Такова судьба всех жен, а ты – не просто жена, а королева. К этому придется привыкнуть. С врагами я управлюсь собственным мечом, – она смутно отметила, что в последнее время он перестал поминать столь любимый им раньше «меч моего отца» или «меч Робертинов», – а ты будь спокойна и думай о нашем будущем ребенке». О ребенке думать было еще рано, в этом она была пока уверена, однако Эд твердил о нем постоянно, как будто ему уже предстояло появиться на свет. Он хотел – едва ли не требовал, чтобы она родила как можно скорее. И тут она понимала – это говорит не столько мужчина, сколько король. Нужен наследник, продолжатель династии…

Азарика вздохнула и двинулась по лестнице вниз. Она направлялась в дворцовую церковь – слушать мессу. Теперь она не пренебрегала и этой обязанностью. Из дам ее сопровождала одна лишь Нантосвельта. Гисла уехала к себе в Веррин, к детям, сделав по дороге крюк до святого Эриберта, чтобы прихватить крестника королевы. Зато позади следовал усиленный вооруженный эскорт. Приказ Эда по-прежнему выполнялся, и Азарику охраняли, как сокровища короны, хот никто, кажется, уже не ожидал покушения. Отношение к ней начало заметно меняться. Говорили, будто молодая королева одна умеет смягчить гнев господина своего и повелителя, что она – истинная заступница сирых и убогих… Азарика не знала, кому она обязана подобной славой – Фортунату или Гисле. О том, что слава эта может быть следствием и собственных поступков, она не думала. Когда она ступила на мощеные камни двора, придерживая рукой длинные складки тяжелого платья и отороченного мехом плаща, раздался истошный вопль:

– Ваше величество! Ваше ве… – надрывался голос. Он вопил, как сатана в аду. Вопил… как сатана в аду… нехорошее воспоминание не успело еще всплыть со дна памяти. Стража вокруг нее ощетинилась мечами и копьями, а к ногам ее толкнули двух человек, и они так и остались лежать – карлик с бочкообразным пузом и крохотной головкой, и длинный, тощий, словно лишенный костей малый.

Этих двоих Азарика предпочла бы сейчас видеть меньше всего в жизни. Крокодавл и Нанус. Бродячие комедианты, уроды, клевреты и шпионы Заячьей Губы, а одно время – ее, Азарики, тюремщики.

– Ваше величество! Эти двое пробрались сюда в обход внешней охраны. («Это они умеют» – подумала Азарика.) Прикажете убить их?

– Светлая королева! Только в ножки пасть… Милости попросить… – басил Крокодавл.

– Отойдите, – сказала Азарика охране. – Я переговорю с этими людьми.

Охранники расступились, шепчась о невероятном милосердии молодой королевы. Крокодавл пополз брюхом по камням, пытаясь поцеловать подол ее платья. Азарика брезгливо отстранилась. Он поднял голову.

– О, королева! Мы верой и правдой служили госпоже нашей Лалиевре, а теперь, когда покровительница наша покинула нас, желали бы столь же преданно служить тебе…

– Покровительства, значит, ищете? – спросила Азарика со в точности скопированной у супруга усмешкой.

– Как бы по наследству… Мы могли бы сослужить хорошую службу…

«Повесить их, что ли?» – меланхолически размышляла Азарика. Правда, подорвется ее свежая репутация доброй и милосердной правительницы, так ведь польза… По шпионской должности своей слишком много знали они, в том числе и про нее, Азарику. Наверняка знали и про клетку, коль скоро в эту подлую историю была замешана Заячья Губа. Или плюнуть, как посоветовала бы Гисла, и просто выгнать в три шеи из Компендия?

– Мы твои, королева! – надрывался Крокодавл.

Нанус тоже поднял голову и, прочитав по лицу Азарики, что милости она, скорее всего, не дождутся, тихо сказал:

– Мы не за себя ведь просим, королева. За одного друга… нашего… и вашего…

– Что-то не припомню у нас общих друзей!

Голос Азарики был холоднее, чем иней на стенах Компендия.

– Есть такой… Авель…

– Авель? Он-то к вам какое имеет отношение? Он же в Париже, в аббатстве святого Германа!

– Он сбежал оттуда… и стал бродить с нами по дорогам…


Азарика искренне рассмеялась.

– И что же случилось с этой грудой жира и глупости? Грабил придорожную харчевню и застрял в дверях кладовки?

– Он в тюрьме, королева. В башне сеньера Бодинского, что под городом Тулем, в лотарингской земле.

Под городом Тулем – это значит, на вражеской территории. Хотя для бродяг не существует границ…

– Что он такого натворил? Действительно ограбил кого-нибудь?

Когда Авель хотел жрать – законов для него не существовало, это Азарике было известно.

– О, нет, королева. Иначе мы бы не осмелились просить за него… просто в Туле он пошел на рынок… без нас пошел… а там набирали армию для короля… то есть для принца Карла. И ему сказали, что такой могучий детина обязан послужить королю… то есть принцу Карлу. А он вроде бы ответил, что такого придурка, как Карл, свет не видел, и лучше уже служить королю Эду. Тут люди сеньера Бодинского – он ведь канцлеру Фульку союзник – на него бросились, а он, сами понимаете…

– Понимаю. Проломил пяток голов и поломал десяток ног. Дальше.

– Дальше его все-таки связали и уволокли в башню Бодин. Сказали – будешь сидеть, пока не сгниешь. Мы ничего не смогли поделать…

Азарика задумалась. С Авелем у нее не было связано приятных воспоминаний, скорее напротив… в конце концов именно из-за его глупости она оказалась в каменном мешке. Ответить бы – пусть и он хлебнет того же… хотя уже хлебнул, пусть и не полной мерой. Но нельзя. Ибо Авель был единственным человеком, кроме нее, который не предал Эда по время отлучения. Пусть по тупости, по недомыслию, по приказу Гоцеллина, если угодно, – но не предал. И уж вовсе единственным оставался с ним, когда ее, сильно умную, черт унес в библиотеку… и один дрался за него. Проклятье, он и при осаде Парижа прекрасно себя показал! «Все – даже те, кого я считал дураками и подонками», – сказал Эд. Дурак – это, стало быть, Авель. Азарика подозвала нчальника стражи.

– Пусть этих людей проводят на поварню и накормят. И пусть ждут. Возможно, с ними будет говорить король.

Эд выслушал Азарику с неожиданным для нее вниманием.

– Еще бы я забыл этого парня! Выпал, значит, из-под церковного крыла… и куда его занесло! Что ж, у меня перед ним долг.

– У меня тоже, – отозвалась Азарика.

Он угадал ее мысли.

– Не терзай себя этим. Если бы ты в тот день не ушла, тебя бы точно убили, и теперь и я, и Авель, возможно, были бы уже мертвецами. Я постараюсь выручить его… И уроды Заячьей Губы, говоришь? Их я тоже помню.

– Таких захочешь – не забудешь. – Азарике весьма не хотелось разговаривать об этих двоих, однако Эд продолжал:

– Они ведь давно служили ей?

– Надо полагать. Я впервые увидела их в Самуре…

Азарика внезапно вомрачнела. Нанус в тот день явился к ней связником от Заячьей Губы, а ведь Азарика – еще не Оборотень! – тогда была никому не известна… это значит, что за ней следили давно, еще до того, как она вошла в окружение Эда… еще в монастыре, может быть, еще в Туронском лесу – ведь Лалиевра же призналась, что хорошо знала отца? Но с какой целью? И насколько широко раскидывала сети старая интриганка?

– Знаешь что? – неожиданно сказал Эд. – Они заявляют, будто они – твое наследство, но тебя, по-моему, такое наследство не слишком радует. Отдай их лучше мне. Они шпионы – и пусть ими и остаются. На войне они мне пригодятся. И довольно о них. Я не собираюсь последние часы с женой проводить за разговорами о делах.

– Последние?

– Да. У нас совсем мало времени, чтобы побыть вдвоем. И попрощаемся мы с тобой тоже наедине. Я не хочу, чтобы на нас глазели, как на зверей в клетках.

Она побледнела и отступила на шаг. И он тут же пожалел о сказанном – она и без того глубоко переживает предстоящую разлуку, а он еще обидел ее грубым словом.

Но он ошибался. Это была не обида, а воспоминание. Которое не раз, казалось, умирало, но неминуемо оживало и причиняло невыносимую боль. Так что же – разве жизнь не приучила ее к невыносимой боли?


«Это ад, – померещилось ему. – Я в аду». К чудовищной боли, разъедавшей тело, добавился еще и дым… Он точно был мертв, потому что человек не может так страдать. С тех пор, как он заболел, ему, кажется, ни разу не приносили поесть, и он умер… от болезни или голода. Но как больно, Господи! Вот ведь как плохо показалось ему в монастыре, голодно – а теперь угодил в преисподнюю – самый глухой ее закут. Лихорадочный жар, мучавший его все эти дни, спал, и теперь его трясло от холода и слабости.


Дым повалил явственнее. Он закашлялся. И тут подумалось ему – соображал он всегда туго, но все же – мертвецы ведь не кашляют? И холодно им не бывает. Значит, он все еще жив? Он попытался приподняться с гнилой соломы, на которой валялся. Припомнилось, что раньше его держали связанным, но теперь веревки с него сняли – видно, решили, что сдохнет и так. Ему послышался треск за дверями. Знакомый треск… Он знал, что это такое.

– Люди… – просипел он. – Помогите! Пожар!

Никто не отозвался. И с пронзительной ясностью, какой не переживал он за всю свою не такую уж долгую жизнь, осознал – никто и не откликнется. Его бросили.

– Люди… – еще раз каркнул он сорванным голосом в полнейшем отчаянии, зная, что ответа не получит. Но он не хотел умирать, как он не хотел умирать, Господи…

– Господи… – повторил он и страшным усилием заставил свое огромное тело, все в коросте от грязи и гноя, подняться на ноги. Его мотало из стороны в сторону, но чудовищная жажда жизни, самое сильное и самое неосознанное из чувств, вело его вперед.


– Господи, помоги! – воззвал он. Господня ли сила, либо чудовищная сила отчаяния помогла ему оторвать косяк от двери, а потом ударить по ней. Мечом он владел плохо, стрелять не умел, зато бить, ломать, крушить – это было ему привычно. Дверь выпала наружу, и он, увлеченный силой инерции, выпал в коридор вслед за ней. И в самом деле оказался в пекле.


В морозном воздухе ощутимо тянуло дымком.

– Что-то поздно поля выжигать, – сказал один из королевских ратников.

– Может, лотаринги деревни жгут?

– Испугался? – хмыкнул предводитель отряда. – Бодин где-то в той стороне. Король велел доставить в Компендий одного этого Авеля, значит, все остальное будет нам…

Тут вернулся разведчик и доложил, что впереди на дороге обнаружена засека, но лотарингов нигде не видать.

Командир смачно выругался и веле двигать вперед в полной боевой готовности. Дорога за ближайшим поворотом и вправду оказалась перегорожена. У завала сидели два зверовидных мужика и увлеченно жевали мякинный хлеб. Никаких активных действий при виде подъезжающих франков они не предпринимали.

– Мужичье! – заорал предводитель отряда. – А ну, разобрать завал!

– Разобрать, конечно, можно, – сказал старший из мужиков, отрываясь от краюхи. – И поезжайте себе с Богом, ежели, конечно. жизнь не дорога…

– Лотарингами, быдло, пугаешь? Били мы их в любом бою и будем бить!

= – А там нет лотарингов, – сообщил младший. – Там никого нет. Черная смерть…

По королевскому отряду, не страшившемуся никакого живого врага, прошел ропот ужаса.

– Чума?

– А, почитай что чума. Черная оспа, – охотно делились известиями мужики. – Целые деревни вымирают. Да что деревни! Замки, монастыри… И по приказу его милости маркграфа все места, где зараза, выжигают. А мы, значит, при дороге сидим, упреждаем…

– А что Бодин? – спросил предводитель отряда. Для очистки совести спросил. Понимал, что если и захочет даже, никого из своих людей в этот Бодин не загонит.

– Что Бодин? Люди его милости маркграфа и поджигали. Хорошо горел! – оживленно заметил младший. Очевидно, зрелище горящего баронского замка оставило у него самые приятные воспоминания. – Вымерли все в вашем Бодине. Никого не осталось.

– Ладно, поворачивай! – предводитель махнул рукой. Страшновато, конечно, будет сознаться перед королем в неудаче, но тут уж он не виноват. Король предполагает, а Бог располагает.

На обратном пути они услышали приближающийся из-за деревьев хруст валежника. Ни один враг не стал бы ходить столь неосторожно, а друзей в этих краях у них не было.

«Лось или оголодавший кабан», – подумал предводитель отряда и кивнул ближайшему стрелку. Тот уже накладывал стрелу на тетиву, когда на дорогу выползло… они вначале даже не могли определить, что это такое.

– Поесть, – жалобно простонало существо, протягивая к ним трясущиеся руки. – Поесть дайте…

Дружинники во все глаза таращились на скорченные на дороге человеческие обломки.

– Не бойтесь, – произнесли эти обломки, – я не заразный… Я переболел уже…

– И в самом деле, – сказал один из воинов, – свежие – это не язвы на нем, это ожоги…

Предводитель сглотнул и спросил:

– Ты кто такой?

– Авель, – выдохнул тот и ткнулся лицом в дорожную грязь.

– «Влеки меня, мы побежим за тобою; – царь ввел меня в чертоги свои, – будем мы восхищаться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино; достойно любят тебя! – читала Азарика. – Дщери Иерусалимские! черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы. Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня…»

Она отодвинула книгу. Интересно, фортунат нарочно оставил сегодня Библию открытой именно на этой странице? Она оглянулась. Рядом Нантосвельта сидела за пяльцами. Склонив голову к плечу, Азарика посмотрела, как та увлеченно орудует иголкой. Сама Азарика прекрасно умела шить, но в чисто прикладных целях, поскольку во времена ее отшельничества и последующих скитаний ей приходилось починять и латать одежду троих мужчин, с которыми была связана ее жизнь – отца, Фортуната и Эда. Премудрости же рукоделия оставались ей чужды.

Вошла служанка и прощебетала («Когда они выучатся говорить человеческим голосом?» – подумала Азарика) и сообщила о визите начальника ее личной королевской охраны. А тот, в свою очередь, доложил, что в распоряжение ее королевского величества доставлен человек по имени Авель.

– Та-ак, – сказала королева. – Давайте его сюда.

Опустила голову, чтобы скрыть усмешку. Все школьные счета между ними давно уже были сведены, но сейчас ей непременно хотелось сказать Авелю какую-нибудь колкость. Правда, вряд ли до него дойдет… так и надо выразиться подоходчивее!

В дверях послышались шаги – тяжелые, шаркающие. Азарика подняла голову. И замерла. В первое мгновение ей показалось, что произошло какое-то недоразумение – она не ззнала этого человека. И только потом…

Нантосвельта сдавленно взвизгнула. И правда – облик вошедшего был ужасен. Рябое лицо было сплошь покрыто свежими багровыми рубцами и шрамами. Ни волос, ни бровей, ни ресниц у него не было – начисто сгорели. А главное – он был худой. Отощавший Авель, это и в самом диком кошмаре не приснится! Азарика вцепилась в подлокотники кресла. Высокий человек в грубой хламиде опустился на колени и пополз к ей. Ей пришло в голову – она не узнала его, а он-то ее узнает? Кого он видит в ней – бывшего собрата по школе и дворцовой гвардии или королеву Нейстрии? Может быть, от того, что с ним случилось, он вообще помешался?

Он подполз ближе. Она увидела его глаза, и это было хуже всего. У Авеля не могло быть таких глаз! У Авеля были тупые, сонные гляделки, загоравшиеся только при виде жратвы, а эти…

– Озрик… – тихо произнес изуродованный человек на коленях.

Королева протянула руку и коснулась облысевшей головы – осторожно, чтобы не причинить боли.

И тогда Горнульф из Стампаниссы, прозываемый Авель, заплакал.


Милосердный Фортунату взял Авеля под свое попечение. Впрочем, он и бездомного пса пожалел бы, не только ученика, пусть и самого нерадивого из всех, что у него бывали. Под его руководством Авель готовился к пострижению. Он твердо уверился, что раз Господь избавил его от язвы смертной и пещи огненной, то оставшуюся жизнь он обязан посвятить Ему. Господня ли помощь была тому причастна или несокрушимое здоровье бывшего палатина, однако чин ангельский, от которого Авель дважды давал деру, готов было осенить его. Три раза судьбу не искушают. На глаза Азарике он показывался редко – был занят. О своих злоключениях после побега из Парижа он ей поведал, но у него хватило ума не рассказывать о своей дурацкой связи с Рикардой (хотя Азарика, скорее всего, пожалела бы его – ведь в этой истории он был пострадавшей стороной), Фортунат же тайны исповеди не раскрывал.

Зато Фортунат сообщил ей нечто совершенно невероятное: Авель учился читать! Со страшным, правда, скрипом, но то, чего монахи не могли от него добиться ни ежедневной поркой, ни содержанием на хлебе и воде, ныне медленно, но верно продвигалось само собой.

События за пределами Компендия тоже шли чередом. В марте из-за внезапного паводка военные действия за Реймсом были приостановлены. Воспользовавшись этой передышкой, Эд вырвался в Компендий повидаться с женой. Кого-нибудь другого попрекнули бы за подобное небрежение своими королевскими обязанностями, но знавшие Эда отлично понимали – он не оставил бы войска, если бы Нейстрии действительно грозила опасность. К тому же при королевской армии, стоявшей на Эне, оставался Альберик Верринский. Так что появление Эда вызвало больше радости, чем страха. Правда, самого Эда ожидало некоторое разочарование – он не услышал чаемого известия о беременности королевы. Но этого было недостаточно, чтобы омрачить радость встречи.

Хотя эти несколько дней, что выпали им после трехмесячной разлуки, супруги почти не расставались, у Эда нашлось время и для своего духовного отца. Тогда-то Фортунат и поведал ему об испытаниях, постигших Авеля, и переломе в судьбе бывшего школяра и бывшего же палатина.

– Господи всемилостивый, как меняются люди, – вздыхал он, забыв, что уже говорил Эду об этом. На что Эд ответил, как и прежде:

– Ты один неизменен в этом мире. – И добавил: – Может, если бы я переболел черной оспой, тоже бы обучился грамоте.

Фортунат осенил себя крестным знамением. Ему эта шутка не понравилась. Он знал, что Эд не испытывает присущего всему военному сословию презрения к образованию и не получил оного не по лени или скудоумию, но исключительно в силу жизненных обстоятельств. И все равно, не понравилась ему эта шутка.

После Пасхи Авель принял постриг – ведь послушание он отбыл уже давно, – и перебрался в аббатство святого Медарда, что на окраине Лаона. Приор Габунд, зная, что этому монаху покровительствует королевская чета, принял его весьма радушно и самолично провел по монастырскому подворью.

– Обитель наша, брат Горнульф, хвала Господу, не бедствует, – повествовал он. – Вот справа от храма – дермиторий и поварня. Слева же – кузня и скотные дворы. А прямо перед тобой – лечебница для увечных воинов, которых мы здесь содержим…

В прежние времена Авель бы сразу устремился в кухню. Однако сейчас он просто стоял и смотрел.

– Здорово, Авель! – крикнул кто-то. Авель вздрогнул. Голос показался ему смутно знаком. Он присмотрелся. Невдалеке обретался человек на костылях.

– Наслышан я о тебе от братьев, что в Компендий ходят, – заявил он. – И вот стою здесь, таращусь и глазам поверить не могу – ты ли это, такой тощий да рябой?

Он был ровесником Авелю – чуть больше двадцати, крепок, недурен собой, вот только ноги ниже колен у него болтались, как неживые.

– Смиреннее себя надо вести, Фридеберт, сын мой, – укорил его приор. – Не в кабаке все-таки и не в казарме.

Тот лишь усмехнулся в бороду. Тут Авель его и признал.

– Простите, отец мой, – сказал он. – Я знаю этого человека.

Приор, сообразив, что у него назрели какие-то неотложные дела, поспешил ретироваться. Авель подошел к калеке.

– Привет, Фарисей.

– Я теперь Фридеберт. Как от рожденья звали.

– Так ведь и я теперь Горнульф – и в крещении, и в монашестве…

– Извини, обнять тебя не могу – костыли выпущу – свалюсь.

– Ты здесь монах?

– Нет. Ты же знаешь – калек не постригают. Я, – он снова усмехнулся, – увечный воин.

– Я думал, тебя убили…

– Я тоже вначале думал, что убили…

– Где ж это тебя?

– При Барсучьем Горбу… не помнишь? – Склонив голову, он искоса посмотрел на монаха. – Да, здорово нас жизнь разбросала. Были мы все вместе. А теперь одни короны носят, королевские либо графские, другие – рясы, как ты и Протей…

– Протей умер, – машинально пробормотал Авель. Ему об этом сказал Фортунат, не уточнив, правда, как тот умер.

– …а третьи в земле сырой, как Иов, бедняга… и Протей, значит. А я вот – здесь.

– Что ж ты к себе в поместье не уехал?

Фарисей расхохотался.

– Дураком ты был, брат школяр, таким и остался. Какое у меня поместье? Я же из безземельных. Потому в монастырскую школу и подался, что другого пути не было. А как мы все в графскую дружину попали – обрадовался. Наживу, думал, мечом лен себе, титул, замок… Вот и нажил – пару костылей.

– Как же это ты… – пробормотал Авель.

– А вот так. Пока служил, и у самого слуги были. А как обезножел, так разбежались и порастаскали, что могли. Остался я таким же нищим, как в начале был. И даже хуже – тогда хоть ноги были целы. Поначалу сильно бедствовал, даже побирался, а потом сюда прибрел. Приняли. Здесь жить не так уж плохо. Не голодаем. Король нам покровительствует, а королева – в особенности. И в самом деле – он пожал плечами, – что ей не помочь старым товарищам по оружию?

Уродливое лицо Авеля побагровело под оспинами:

– Ты про королеву… дурного не моги!

– А что я дурного сказал? Все к тому же – одним повезло, другим – нет. Так о чем я… Значит, живу я здесь не голодно, песен дурацких играть не заставляют, Фарисеем никто не обзывает… Но ты можешь звать. Ладно, стоять долго мне тяжело. Пошли на поварню, посидим, перехватим чего-нибудь…

– Пошли. Только я есть не хочу. Я лучше тебя послушаю.

– Ты не хочешь есть? – Фарисей едва не выронил костыли. – Конец света!

По пути монах спросил калеку:

– А может… это… попросить каноника Фортуната? Он слово замолвит перед королевой, она – перед королем… и дадут тебе лен в самом деле…

Фарисей сделал движение, словно хотел махнуть рукой – только руки у него были заняты.

– Зачем? Земля нужна, когда семья есть… или будет. А для меня жениться все равно, что военная служба – заказана. Кому я нужен, безногий? Пусть уж так. Вот ты бы еще мог – хоть и с рябой рожей. И мечом помахать, и жениться.

– Нет. Я теперь – смиренный слуга Господень.

– Ладно, смиренный слуга… Поварня – вон там.

– Проклята гордость от века

Горше, чем горькая горечь.

В темной душе ни просвета

Те, кто познал тебя, гордость.

Крокодавл пел, и даже его неописуемый голос не мог убить странной красоты мелодии. Вернее сказать, не пел он, а напевал, сидя на пороге королевского шатра. Напевал и затачивал кинжал о подошву сапога.

– Ангел им путь преграждает

В горнюю божью обитель.

Только к смиренным склоняет

Слух наш Предвечный Родитель.

Стражник, стоявший рядом, знал, конечно, что этот шут – на королевской службе. Иначе не преминул бы прогнать от палатки урода с кинжалом в руках. Да и что за кинжальчик – короткий, деревянная рукоять без гарды – так, игрушка… Стражник понятия не имел, насколько опасна может быть такая игрушка в опытных руках.

– Ждать до суда нам недолго,

Кротким – уделом награда.

Боже, прости меня, волка,

А не простишь – и не надо.

– Ни разу не слыхал этой песни, – сказал Эд, вырастая за его спиной. – Сам сочинил?

– Как можно? – Если бродячий комедиант и умел смущаться, по роже его это было совершенно незаметно. Только поспешное движение, которым он запихнул кинжал в сапог, несколько выдавало его. – Как можно! Такую песню… Это какой-то мятежник сочинил, из прежних, не то Черный Гвидо, не то Одвин-бретонец, не помню уж, который из них… Песню-то в доме госпожи нашей Лалиевры, бывало, певали, вот и вспомнилось чего-то.

– Зайди в палатку, – приказал Эд.

Весенний поход 889 года закончился удачно. Бургундов оттеснили к самой границе. Правда, покончить с гражданской войной раз и навсегда не удалось, но пока что король Эд удерживал события в руках. Армия возвращалась, большая часть свободного ополчения была уже распущена. До Компендия оставалось два перехода.

Крокодавл с опаской вошел вслед за королем в шатер. С вечным сотоварищем Нанусом пришлось ему теперь расстаться. Того Эд послал в Аллеманию приглядывать за тамошними Вельфами. Крокодавл же был отправлен на юг, откуда недавно и вернулся. Похоже, сейчас король Нейстрии намерен дать ему новое поручение… если только песня его не разгневала.

Король уселся на груду волчьих шкур, служивших ему постелью, и взмахом руки указал комедианту на место против себя. Первый го вопрос подтвердил худшие опасения Крокодавла.

– Значит, песню пели в доме госпожи Лалиевры? – и не дав ответить, добавил: – И долго ты при ней состоял?

– При ком? – урод был несколько выбит из равновесия.

– При Лалиевре.

Тот задумался, загибая пальцы.

– Не могу сказать точно, не считал, я ведь и сколько мне самому лет, в точности не знаю… а верных двадцать будет. Двадцать пять – так вернее.

– Большой срок. И тяжелая служба.

– Да. Так ведь как оно было? – рот комедианта расплылся в улыбке, обнажая редкие зубы. – Если б не госпожа Лалиевра, от меня бы сейчас и костей-то в земле не осталось. Потому как совсем собрались кидать меня в костер. В городе Реймсе это произошло. Темный люди, по злому навету некоего монаха… (Крокодавл знал о не слишком приязненном отношении короля к служителям церкви и мог бы выразиться и повольнее – но не стал). Мне ведь как-то гадалка в Аахене имперском предсказала – помрешь непременно на костре! А меня ведь раз уже хотели сжечь – после рождения – думали, подменыш. А после передумали, сказывали мне, и продали гистрионам. Ну, как поволокли меня на костер, – тут, решил я, предсказание и исполнится. Но, видать, ошиблась гадалка. Подъехала госпожа Лалиевра, распорядилась, и освободили меня. В большой она тогда была силе, к самому Карлу Лысому, говорят, свободно, захаживала, не только что к матушке вашей, ее высочеству принцессе Аделаиде…

– У королей гостевала, а в доме бунтарские песни пела?

– Это не моего ума дело, – быстро сказал Крокодавл. – Мое дело – подсмотреть, сообщить, услужить…

– Или нож кому под ребро…

– А это уж как хозяева мной распорядятся. Я хоть и прыгал, и скакал на площадях для людей увеселения, умом высоко не залетал никогда. Госпожа Лалиевра – другое. Та высокого полета была птица, за что во дворцы и звана была. Но меня в свои высокие замыслы она не посвящала. Я и не спрашивал. Я ей был раб, и раб добровольный. Так же, как все, кто ей служили. Не из денег, нет. Одни, как я и Нанус – из благодарности, другие, числом наибольшим – из страха, а кто другой – из любви.

– Из любви?

– Пусть ваше величество не изволит смеяться! Вы-то ее уже старухой встречали, сморщенную, беззубую, но тогда, четверть века назад, она была хороша. В летах уже, но хороша. Не для таких уродов, как я… Утомил я ваше величество болтовней своей?

– Нет. Ты меня развлекаешь. Выпей вина. И мне налей заодно. Если не отравишь, конечно.

Крокодавл вежливо посмеялся королевской шутке. И приказание исполнил с готовностью. Потому что воспоминания пробудили в нем жажду – хоть и говорят, что у них горький вкус. Он опорожнил большой кубок вина, завезенного сюда из солнечных итальянский краев, не обращая внимания на то, что венценосный его собеседник к этому благословенному напитку почти не притронулся.

– О чем бишь я?

– О красоте госпожи Лалиевры, повелительницы уродов. О том, что она была не для таких, как ты. Для каких же?

– Ну, для чего тревожить память бедной женщины. Злословить о той, чье тело лежит в сырой земле, а душа неизвестно где обретается. – Видно было, что Крокодавл возражает лишь ради приличий, а самому куда как охота посплетничать.

– Отчего же нет? Может, ей самой на том свете приятно, что о ней так вспоминают?

– Ну, если так посмотреть на дело… – Крокодавл осмелел настолько, что самочинно налил себе еще вина. Эд не возражал. – А говорят, что привечала она многих. Отчего же нет – если Бог дал красоту, пусть люди пользуются. Ведь под венец она никого не тащила, верно? И святой никогда не прикидывалась. Знатные сеньеры к ней похаживали, тогдашний герцог Орлеанский, к примеру…

– Дядя Роберта Сильного?

– Вашего отца, верно… Или граф Пуатье. Но и колдунов, разбойников и бунтовщиков тоже не отталкивала. Старого Морольфа вот… Да, великие были замыслы, высокие… Или Одвин-бретонец. Про Морольфа мне горбун Бернард рассказывал, а Одвина я сам видел. Его госпожа любила больше всех, у них, говорят, и сын был, только помер во младенчестве. Это опять-таки Бернард-горбун рассказывал, до меня дело было.

– И где он сейчас, твой горбун? – очень спокойно спросил король.

– А помер давно. В Суассоне на кол посадили… Да и где все они – эти герцоги, колдуны, разбойники, сама госпожа Лалиевра? Там же, где колдун Бернард и младенец этот незажившийся. Впрочем, младенца, может быть, никакого и не было. А Одвин был. Из самых что ни на есть простых был, а учен, учен… И язык, как говорится, без костей. Только не впрок пошла ему ученость, чернокнижник он был законченный, с каббалистами знался, а потом и с бунтовщиками снюхался. Тоже, надо думать, высокие были замыслы. Госпожа Лалиевра этого не одобряла. Оттого, может быть, и пробежала между ними черная кошка. – Урод задумался, подливая себе вина. – Да, Одвин… я его помню. Высокий он был, и беловолосый, как все бретонцы, хотя о ту пору большей частью уже и седой. А видел я его в последний раз… когда же это было? Незадолго до мятежа Черного Гвидо, аккурат двадцать лет назад. Был он в этом мятеже замешан, попался, но как-то выкрутился и с тех пор от людей хоронился. Слышал я, что был он потом мельником в Туронском лесу…

– Где? – вопрос был задан почти беззвучно, но Крокодавл его услышал.

– В Туронском лесу, – повторил он.

– И он… жив?

Странно, что короля волновала судьба старого мятежника. А может, не так уж волновала – он даже не смотрел на комедианта. Крокодавл потер рукой переносицу.

– Жив ли… Не знаю. Хотя нет, припоминаю… госпожа Лалиевра года три назад или около того упомянула вроде, что он умер. А как – мне неведомо. Старик ведь уже был…

Эд ничего не ответил. Сидел, отвернувшись. Молчание угрожающе затягивалось, и кому другому могло показаться, что король задремал. Но не Крокодавлу. Он был комедиантом и даже подвыпивши отлично умел определять, когда человек расслабляется, а когда нет. Наконец он осмелился спросить:

– Я хорошо развлек ваше величество?

Эд так и не посмотрел на него. Его ладонь, стиснутая в кулак, разжалась и сделала движение в сторону выхода.


– Да, – сквозь зубы проговорил он. – Ты хорошо меня развлек.


«Имя его тебе ничего не скажет», – произнесла на смертном одре старая ведьма, отказавшись назвать имя его настоящего отца. Он не понял тогда, почему, – ведь она уже крепко подкосила его гордость, выдав, что он родом простолюдин, а не герцогский сын, – что уж может быть хуже?

Теперь он знал, что. И знал, почему она промолчала. Ей было все известно. И она, охранявшая и оберегавшая его всю жизнь, предпочла унести тайну с собой в могилу, чем открыть своему сыну, что он – отцеубийца.

Дружина двигалась к Компендию. Он спешил, не щадя ни людей, ни лошадей, словно хотел преодолеть два перехода до замка одним броском. Бесполезно. От себя не убежишь.

Один Бог – а может, дьявол, знал, чего ему стоило не задушить комедианта тут же, голыми руками. Но он удержался и оставил урода жить. Возможно, как напоминание о собственной вине.

В вине же своей Эд не сомневался. Слишком уж все сходилось. И не могло сбить с толку даже утверждение, будто сын госпожи Лалиевры и Одвина умер. Заячья Губа и должна была утверждать так, дабы ничто не связывало бастарда Робертинов, правнука Карла Великого, и колдунью из урочища Морольфа. Она своего добилась… так добилась, что лучше не думать.

С тех самых пор, как он выучился держать в руках оружие, Эд посвящал свою жизнь мести за убийство Роберта Сильного. Как прекрасно, как благородно, как рыцарственно – сын мстит за убийство отважного воина, преданного трусливыми соратниками на расправу жестоким врагам. И напрасно мстил. Роберт Сильный не был его отцом. Отважный воин? «Туп, как пробка, и жесток, как кабан», – вот, значит, каким его считали. Только в одном он не ошибся – отец его действительно был жестоко и подло убит. Только мстить некому. Кроме себя самого.

Даже хуже все было. Проще, грубее и унизительнее. Он, так много сил тративший на месть за отца, убил этого самого отца – прикончил беспомощного старика, который даже не мог защитить себя, за то, что по его вине невольно был причинен вред любимой собаке.

Отца – за собаку…

За год, минувший с того дня, когда он впервые узнал, что не принадлежит ни к Каролингам, ни к Робертинам, Эд не только успел свыкнуться с этим, но даже вменил себе в заслугу – не желает он иметь таких родичей, как эти – безмозглые и лицемерные. Это счастье – что у него нет с Робертом ни капли общей крови, он один и сам по себе. Но такое узнать, такое… Кто там на небе или в преисподней вечно заливается хохотом, когда судьба, преподнеся очередную победу, тут же готовит пытки и костры?

Отцеубийца.

Убил – и забыл, мало ли кого он уничтожал и за меньшее? Он бы и на исповеди не счел нужным в этом покаяться, если бы Фортунат не напомнил. Да, об убийстве мельника в Туронском лесу напомнил ему Фортунат…

И сразу же появился Озрик.

Вот почему он запомнил этот разговор в келье Фортуната. Не из-за обычной и ни к чему не обязывающей исповеди, а из-за встречи с Озриком^школяром, лучшим другом младшего брата, будущим ангелом-хранителем. И теперь он понимал, почему так спешит в Компендий. Он хотел как можно скорее увидеть жену. Ангел-хранитель – верно сказал Фортунат. Много раз она спасала его, и не только от врагов, но и от самого себя. Хотя был ли у него враг худший, чем он сам?

Он решил рассказать ей все. Не Фортунату, а ей. Она одна способна понять, ибо Фортунат, при всей своей доброте, всегда вел жизнь затворника, и о ярости, злобе и бешенстве мира знал только понаслышке. Азарика – иное дело, она видела и знает все сама.

Она спасет его и на этот раз.


Но торопился он напрасно. То есть теперь именно поспешность подвела его. В Компендии никто не ждал, что королевские отряды так быстро продвинутся от Эны. В замке Эда ожидало известие, что королева около трех недель назад приняла приглашение сеньеры Гислы и выехала в Веррин.


Он ходил по комнате, как зверь по клетке, безостановочно, вперед и назад. Теперь он был даже рад, что Азарика уехала. Он не ребенок, плачущий, уткнувшись в юбку матери. Может быть, когда она приедет, она сумеет успокоиться, собраться с мыслями и найти в себе силы для правильного разговора.


Но успокоение не приходило. Одно-единственное имя не уходило из памяти, разъедало мозг, как кислота, отдавалось в такт шагам. Одвин. Одвин-бретонец… Одвин. Одвин.

«Имя его тебе ничего не скажет».

Она была не права. Где-то он слышал это имя.

Мерещится, должно быть. Так нельзя, так можно сойти с ума… Он попытался отогнать от себя неотвязное воспоминание. Ведь в те темные года он творил не только преступления. Его звали не только дьяволом во плоти, но и спасителем Нейстрии. Его не только проклинали, но и целовали грязь под копытами его коня. Были славные походы, были победы…

– Были победы… – прошептал он пересохшими губами.

Он вспомнил, откуда ему знакомо имя Одвина. Он сам выкрикнул его во всеуслышание во дворе только что захваченного замка Барсучий Горб. Меч его касался плеча сумрачного юноши, преклонившего перед ним колено, дружина орала боевой клич в честь героя нынешнего сражения, а сам он, милостью императора Карла III граф Парижский, провозглашал, что Озрик, храбрый сын Одвина, посвящается в благородные всадники, сиречь рыцари, отныне и навсегда.

Одвином звали отца Азарики.

Он схватился за голову. Нет! Этого не может быть! Случайное совпадение… Разве на свете жил один только Одвин? Их сотни в Западно-Франкском королевстве.

И неожиданно услышал голос Азарики, так явственно, что показалось ему, будто она здесь же с ним в комнате, и он оглянулся, но никого не увидел.

«Кочерыжка знал, – произнес голос. – Мы же с ним, можно сказать, земляки…»

Кочерыжка, в бытность свою аббатом, служил при церкви святого Вааста в Туронском лесу. Он примкнул к их шайке в самый день убийства мельника… и еще надсадно требовал себе добро убитого.

– Нет, – повторял он. – Нет…

Уйдя по тропе, ведущей в прошлое, он обнаружил там страшное преступление. И когда попытался убежать от него, за ним встало преступление еще более страшное.

Его жена оказалась его сестрой.

Боль в груди стала невыносимой. Все равно этого не может быть! Родная мать на смертном одре завещала ему, даже велела жениться на Азарике. А ведь она знала все обо всех! И какой бы хитрой и подлой она ни была, сколько бы грехов ни совершила, ему она всегда желала только добра… Она не приказала бы своему сыну жениться на сестре!

Но она никогда и не приказывала. Она приказала ему найти Азарику. О женитьбе не было сказано ни слова. А он услышал то, что хотел услышать.

Свежий ветер ударил ему в лицо, и он внезапно осознал, что незаметно для себя вышел из замка и стоит на лестнице, ведущей к казармам. И что ноги сами привычно принесли его туда, где он бывал каждый день – поэтому никто особо не обратил на него внимания, – часовые были на местах, патрульные в карауле, остальные спали, чистили амуницию, резались в кости, несколько человек сгрудились у костра, где, потягивая пиво, слушали певца, тренькавшего на самодельной арфе, и эта мирная картина несколько охладила разгоряченный мозг, уняла сердцебиение – до тех пор, пока он не прислушался к песне.

А песня была старая, длинная и заунывная – геста о папе Григории.

Род человеческий грешен, и слаб, и несчастен. Грешны мы все, но иные грешат тяжелее. В некоем царстве такое свершилось злодейство, Память людская доныне о том говорит. Правили царством, его восприяв по наследству, Брат и сестра, в христианском рожденные браке. Слушайте, люди, сколь дьявол хитер и коварен, И неспособна соблазну противиться плоть! Божьи с людскими законы поправ своевольно, Брат, как жену, сестру свою принял на ложе. И в нечестивом союзе они наслаждались, Но поразил их раскаяньем Грозный Судия! Сын народился у них. Но раскаянье было сильнее. Брат на войну устремился, и принял там смерть от неверных, А королева, отрекшись младенца, зачатого в блуде, Милости Божьей и волнам морским предала колыбель…

– тянул пропитой, надтреснутый голос. Эд хорошо знал, чем кончается песня. И он не стал ждать продолжения рассказа о том, как выросший младенец, став воином, отправился странствовать, и женился на собственной матери, не зная, что это его мать, и как открылась правда, и о страшном покаянии, коему предавался будущий папа Римский, а развернулся и направился к конюшням. Каким-то образом он сумел сдержаться и не бежать, и затребовать коня, не сбиваясь на крик, добавив, что едет на охоту. Он хотел одного – вырваться из Компендия, никого здесь не видеть. А кругом в лесах полно волков, которые ждут не дождутся, чтоб им перервали глотки. А может, ему повезет больше, и он встретит разбойников, которых убьет, или…

Да, он сумел сдержаться. Но стражник, открывавший ему ворота и успевший заглянуть ему в лицо, потом долго крестился, и на всякий случай помянул еще старых языческих богов.


Ему не повезло. Стояло лето, и волки не нападали на людей, а, напротив, прятались от них. Разбойников же он сам в течение последнего года преследовал так беспощадно, что они зареклись появляться вблизи Компендия.

Он брел пешком. Куда делся конь – не помнил. Должно быть, загнал. А может, просто бросил, когда углубился в чащу и продолжать путь верхом стало невозможно.

Несколько раз принимался идти дождь, а однажды – правда, ненадолго, – разразилась настоящая гроза. Но он шел, увязая в грязи, спотыкаясь о корни, торчащие из мха. Когда тело отказывалось повиноваться ему, он падал на землю и засыпал. А потом поднимался и снова брел – без цели и направления.

Но он не сошел с ума. Будь так, все стало бы гораздо проще. Но за исключением того, что сейчас происходило с его телом, которое хлестали ветки и струи дождя, он отлично помнил и сознавал все.

Год назад он тоже носился по этому самому лесу, ища, на ком сорвать накипевшую ярость. Это была только ярость, тогда он еще не знал, что такое страх. У него, видите ли, случилось тогда несчастье – предали жена и брат. Ну, потерял он жену и брата. И взамен их нашел жену и сестру. И в этом все и заключалось – жена и сестра оказались одной и той же женщиной.

«Иногда она смотрит, как я, говорит, как я, смеется, как я…»

«Брат, как жену, сестру свою принял на ложе…» Он хрипло рассмеялся. Ну нет, куда до него какому-то там папе Григорию, которого, может, и не было на свете никогда!

Отцеубийца и кровосмеситель! Все грехи мои, ни на чью долю уже не достанется! Я и в аду буду королем. И некому, некому, некому отпустить подобные грехи. Нет такого священника, перед которым можно было бы обнажить душу. Фортунат? Да старик умрет от потрясения, когда узнает правду.

Или ты, ни за что убивший родного отца, жалеешь отца духовного? Или просто страшно… страшно, что, если старик сумеет это пережить, он поступит, как поступил бы любой священник, и сделает все, чтобы расторгнуть брак, который сам благословил? Потребует от него навсегда расстаться с Азарикой? А именно так Фортунат и должен поступить. Каким бы он ни был другом, Фортунат все-таки монах. У всякой терпимости есть пределы. Он вспомнил вдруг, как о прошлом годе, когда Азарика крестила своего приемыша, он, чтобы поддержать ее, тоже хотел принять участие в этом обряде. Но Фортунат строго воспротивился. Крестным родителям, сказал он, нельзя вступать в брак, церковь это возбраняет. Если бы у него были силы, он бы посмеялся над этим утверждением. Крестным – нельзя. А брату и сестре – можно? Что здесь скажет церковь? Известно что…

Но он не может на это пойти! Если у него не хватает решимости расстаться с женой, так по крайней мене ее достаточно, чтобы это признать. Не стоит обманывать себя. Никогда в жизни он не сможет увидеть в Азарике сестру. Нет в его чувствах ничего братского. «И в нечестивом союзе они наслаждались»? Да нет, все называется гораздо проще. Он не может без нее жить. Без нее – нет жизни. Так что же тогда – не жить вообще? Не подходит. Трусость. Бегство с поля битвы. Такого он себе и рабом не позволял. Королем – тем более. Оставить государство без защиты, бросить страну, которую собирал своими руками, чтобы его тут же расклевали Вельфы, Арнульфинги, итальянские и германские Каролинги, даны, арабы, мадьяры, ну, кто там еще, подходите! Поднявшись на вершину, он принял на себя непомерно большой долг. Такой, как он полагал, только он и сможет нести. Теперь этот долг может сломать ему хребет.

Но и это не самое страшное, что может его ждать.

Что, если Азарика носит ребенка?

При этой мысли он едва не завыл, ухватившись, чтобы не свалиться, за ствол ближайшего дерева. Он не видел ее около друх месяцев, и первое, о чем собирался спросить по возвращении – об этом.

Что, если она скажет: «Да»?

Как он этого ждал… Сын (он почему-то и мысли не допускал, что у него может быть дочь)… Наследник престола. Продолжатель династии. Выродок и позор рода человеческого.

Будь же ты проклята, мать, ради своей жажды власти и желания видеть сына на престоле сотворившая с ним такое!

Но это проклятие не было искренним. Потому что та же жажда власти и желание видеть своего сына (если он у него будет) на престоле была у него в крови и двигала всеми его поступками. Все связалось в единый узел – преступления, власть, родство, любовь, проклятие – и развязать его было невозможнго. А разрубить его он не мог. Не хотел. В том-то все и дело – привыкши жить по закону своего своеволия, он и здесь не хотел покориться судьбе.

И что же? Покаяться перед Азарикой, рассказать, что у них был общий отец, и он этого отца так, походя, прикончил – как она поступит тогда? Не знаешь. Вот оно что. Не знаешь. «И королева, отрекшись младенца, зачатого в блуде…» Нет, она, конечно, не отречется. Но ясно одно – жизнь ее будет сломана навеки. А ведь она и без того уже вынесла больше тягот и страданий, чем иной женщине выпадет и за сотню лет. И что, если тогда… Давным-давно она сказала, что не переживет его смерти. А то, что случилось, хуже, чем смерть. Гораздо хуже. Значит, такой остается выбор – или расстаться с ней, или обречь ее на смерть.

И даже смерть не разлучит нас.

Да.

Потому что, несмотря на все муки, в сердце его не было раскаяния. Он мог раскаиваться в отцеубийстве (о котором сейчас думал гораздо меньше), но не в своем браке. Он всегда сам избирал свою судьбу (ложная посылка, свойственная большинству людей, мужчин в особенности), изберет ее и на этот раз. Не сдастся.

А это значит: мой грех, мне за него и отвечать. Одному. Слышите, вы, там, на небе и в преисподней, никто не виноват, один я! Никто из людей не знает, никто и не узнает. Обо мне и моих детях не будут петь пьяные солдаты у костров. Буду молчать до самой смерти, а что будет после смерти, это уж мое дело. Пусть проклятие падет на меня. Пусть я его заслужил. Но я сумею нести его и не взвалю на плечи своих близких. Пусть они живут, не зная горя.

Это решение одновременно и придавало силы, и отнимало их. И не ему было судить, сколько в нем было от любви и самопожертвования, а сколько от гордыни и себялюбия. Даже если бы он не был так измучен, как сейчас. И кроме того, где-то в самых глухих тайниках его души крылось сомнение, сможет ли он выдержать избранный свой жребий – никому никогда ничего не говорить, Азарике же в особенности – до конца. Сдержанностью он никогда не отличался. Но он так решил. А собственное решение всегда являло для него последнюю истину.

Пора было возвращаться. В лесу он провел, должно быть, несколько дней – он не знал точно. Должно быть, что-то ел, раз до сих пор в состоянии идти. Дожди миновали, вновь ударила липкая жара, а когда он выбрался на дорогу, ведущую в Компендий, засохшая глина хрустела под грязными сапогами.

Встреченному на пути конному разъезду, отправленному, кстати сказать, Альбоином на его поиски, он сказал, что упал с коня и вывихнул ногу, оттого и задержался. Коня ему дали свежего, а вскоре после полудня он добрался до замка. Первое, что ему там сообщили – что накануне вернулась королева.

Она, однако, не вышла ему навстречу, как бывало прежде. Почему? Что случилось? Что еще могло случиться?

Но не было видно и Фортуната. Неужели старик почуял что-то недоброе, когда он сразу по возвращении из похода не зашел повидаться с ним? Почувствавал… и поделился с Азарикой. А ведь Фортунату многое известно. Он единственный, кто знает.. Но Фортунат не может нарушить тайну исповеди. Или… в исключительном случае может?

Впрочем, первый вопрос разрешился тут же. Подбежал Гонвальд, стремянный Альбоина, и передал что королева слушает мессу в замковой капелле вместе со своими дамами и своим крестником, он же, Альбоин, спрашивает, не будет ли каких распоряжений.

Распоряжений не было. Значит, она слушает мессу. А Фортунат, надо полагать, эту мессу служит. Неужто Азарика стала так набожна, что даже известие о возвращении мужа после столь долгой разлуки не заставило ее прервать молитву?

Он боялся встречи с ней, как не боялся никого и никогда. Потому что отцеубийство, как бы ни было тяжко это преступление, уже совершилось. Это прошло. Грех же кровосмешения все еще длился, он был сейчас… и мог длиться до конца жизни. Но знал, что нельзя оттягивать неизбежное. Чем скорее, тем лучше.

Тем временем, неслышной кошачьей походкой к королю приблизился невысокий человек в просторных зеленых одеждах, с оливковой кожей, казавшейся еще темнее из-за белого тюрбана, и с черно, изрядно битой сединой бородой. Это был Сулейман, ученый врач из Кордовы, приглашенный в Нейстрию еще Карлом Толстым, а затем, когда стремительно взошла звезда Эда, перебравшийся ко двору нового правителя. Он кланялся и прижимал руки к груди, не решаясь вступить в разговор первым.

– Тебя тоже прислал Альбоин? – резко спросил Эд, припомнив свою ложь о вывихнутой ноге.

– Нет. – Сулейман снова поклонился. – Я пришел сам, чтобы первым сообщить королю радостную весть.

– Радостную?

– Королева прибыла вчера вечером… и сразу же призвала даму Нантосвельту… и меня, недостойного. Ей нужен был совет сведущих людей, дабы убедиться, что чаемое не есть пустая надежда.

– О чем ты? – Манера Сулеймана витиевато плести слова, обычно забавлявшая Эда, на сей раз могла снова раздуть искру ярости, казалось, заглушенную отчаянием. – Говори просто!

– Королева в тягости.

– Что?! – Последняя надежда, за которую он еще цеплялся, рушилась в прах. – И… нет никаких сомнений?

– Никаких. – Сулейман улыбался. Желание короля поскорее обзавестись наследником не осталось тайной для его ближайшего окружения, и потрясение, читавшееся в лице Эда, врач счел проявлением благоприятным. – Королева заподозрила это еще в Веррине, а потому поспешила домой. Услышав же от меня подтверждение своей правоты, сегодня она направилась вознести благодарственную молитву Богу за его милость.


– Хорошо, ступай!

Сулейман отошел, огорченно качая головой. Все-таки эти франки были убийственно грубы.

Благодарственную молитву Богу…

Эд озирался, как зверь. Стены замка, которые он сам построил, казались стенами ловушки, куда загнала его неумолимая судьба.

Потом он увидел Азарику. Она возвращалась из церкви. Ноги словно приросли к земле. Он не мог сдвинуться с места. Все равно. Встречи не избежать. Чем хуже, тем лучше. Он ждал ее приближения. Его поразило удивительное спокойствие и уверенность в себе, исходившие от ее, как убийственный укор ее собственному смятению. Охрана от нее непозволительно отстала, что прежде привело бы его в гнев. Но теперь он этого даже не заметил. Он смотрел, как она идет к нему.

Его жена.

Его сестра. С его ребенком под сердцем.

Рядом с ней, прочно ухватившись за ее руку, топал маленький мальчик, круглолицый, розовощекий, белобрысый. Ни малейшего сходства со своей смуглой (она к тому же и заново загорела во время поездки) и черноглазой крестной. Эд с ненавистью перевел взгляд на этого ребенка. Он никогда не увидит своих родителей, но те умерли чистой смертью, и сам он не отмечен печатью проклятия… в отличие от того, который должен родиться.

Азарика приблизилась к мужу. Глаза ее расширились от удивления. Он выглядел ненамногим лучше, чем после заключения у святого Эриберта. Но она напомнила себе: «Не задавать вопросов».

– Я приветствую тебя.

– Как съездила?

– Все хорошо. Забрала у Гислы крестника. Он не должен забывать своей крестной матери. – Она с нежностью посмотрела на мальчика, и Эд задохнулся от бешенства.

– Для чего ты так привязалась к этому отродью?

– Не называй его так!

Он протянул руку, чтобы отшвырнуть ребенка от Азарики. Но не успел. Уже давно Азарика не видела своего мужа таким, а со времени их свадьбы – ни разу. Но она хорошо знала эти приступы безудержной ярости, когда он был способен на все – как у Барсучьего Горба, когда изувечил ту бедную девушку. И тогда Азарика не колебалась, и теперь. Она шагнула вперед, загородила собой маленького Винифрида.

И твердо сказала:

– Я дала обет – как меня удочерили, так и я возьму себе чужого ребенка. И ничто не заставит меня отступить от этого обета!

Рука Эда упала.

– Так Одвин не был тебе родным отцом? – хрипло выдохнул он.

Она даже не успела удивиться.

– Нет. Приемным.

От неожиданной слабости он привалился к стене. Весь этот ад, в котором он жил последние дни… все эти мучения… Он расхохотался жутким безумным смехом, сотрясавшим все тело. Голос Азарики вернул его к действительности.

– Что с тобой?

Он утер рукавом лицо.

– Ничего. Ты права – все хорошо.

Она внимательно посмотрела ему в лицо. Затем кивнула, словно сообразуясь со своими мыслями.

– Ты устал. Отдохни. Я отведу крестника к нянькам и вернусь к тебе.


Азарика мельком отметила – по тому, как рано стемнело и как стало душно – ночью, наверное, опять будет гроза. Когда она вошла к мужу, он сидел, откинувшись назад в кресле, как будто с плеч его спала огромная тяжесть. При звуке ее шагов он поднял голову.

– Как твой крестник?

– Я уложила его спать.

Теперь она знала – разговор этот неизбежен. Обошла стол, встала перед мужем.

– А теперь скажи – что ты от меня скрываешь?

Он вскочил, словно изготовившись к драке. Нет, не к драке – к казни.

– Ничего.

– Раньше ты никогда не лгал.

Он отступил назад.

– Тебе нельзя… в твоем положении…

Она опустила глаза.

– Ты уже знаешь? Сулейман проболтался?

– Да…

– Жаль, я сама хотела рассказать тебе… Говори, я выдержу.

– Все равно, я не могу сказать тебе…

Она выпрямилась.

– Ты боишься признаться в том, что именно ты убил моего отца? – Наконец это было произнесено. – Я всегда знала об этом. Ведь я там была.


Из-за духоты все окна были распахнуты, и комнату лишь изредка освещали сполохи зарниц, пробегавших по небу. Только они. Свечей так и не зажгли.

Они сидели в темноте – она в кресле, он на полу, спиной и затылком прислонившись к ее ногам. Он хотел быть как можно ближе к ней, но смотреть ей в лицо – даже во мраке – не мог.

– Та девочка у мельницы… была ты?

– Да.

– Я… мог убить тебя…

– Ты и собирался это сделать… но не успел.

Он застонал, прикусив губу.

– Как ты должна меня ненавидеть!

Ее голос был так же ровен и спокоен.

– У меня гораздо больше оснований для ненависти, чем ты думаешь.

– Какая… еще?

– Гермольд.

– Кто? А… этот бывший дружинник… Он-то здесь при чем?

– Помнишь того мальчишку, за которого вы собирались приняться, после того, как пытали Гермольда?

– Нет.

– Припомни. Это снова была я. Гермольд прежде был дружен с моим отцом… с Одвином. Он спрятал меня, а потом пришли вы… и мучали его… и я не спаслась бы, если бы Винифрид Эттинг не поднял ложную тревогу… это, кстати, одна из причин, по которой я забочусь о его сыне.

– Значит, я мог убить тебя дважды… в течение одного дня… – сознание этого было невыносимо, и он быстро спросил: – Я не понимаю, как ты сумела не возненавидеть меня?

– А я тебя ненавидела. Ты даже представить не можешь, как. – В голосе ее появились странные мечтательные ноты. – Бывали времена, когда выжить мне помогала только надежда убить тебя.

– Тогда почему… ты этого не сделала?

– Потому что я любила тебя. И ничего не могла с этим поделать. Любовь и ненависть рвали пополам мою душу, но любовь оказалась сильнее.

Они помолчали. Он просто физически ощущал покой и умиротворение, исходящее от ее тела.

Она продолжала:

– Ты говорил мне: «Не жди, чтобы ненависть моя умерла». Я расскажу тебе, как умерла моя ненависть. Это было перед взятием Самура. Когда нужно было переправляться через Лигер. Мой конь боялся воды. Ты подъехал, протянул руку и сказал: «Садись ко мне. Мы поедем вместе». Тогда был сильный туман. Я сидела в седле позади тебя и могла бы свободно ударить тебя мечом в спину и ускакать незамеченной. И тогда я поняла, что никогда и ни за что не смогу причинить тебе боли.

– И ты больше никогда не испытывала ненависти?

– К тебе – нет. Но к другим… Слишком многие ненавидели меня и пытались убить… и получали в ответ то, чего желали мне. Но постепенно… все это стало слабеть… и сходить на нет. И кончилось в тот день, когда я попала к бунтовщикам. Они избивали меня, а я думала только об одном: «Господи, прости их, ибо не ведают, что творят».

Он пытался уложить все это в сознании. Но безуспешно.

– Возможно, – тихо сказал он, – тебе следовало бы на той переправе вонзить меч мне в спину. И все было бы гораздо проще.

– Значит, ты ничего не понял из того, что я сказала. Ненависть – это болезнь. Авель переболел оспой, и никогда уже снова ею не заболеет. А я переболела ненавистью.

Теперь он позволил себе повернуться к ней и взять ее руки в свои. Но разговор был еще далеко не закончен.

– Ты всегда знала, что Одвин тебе не родня?

– Нет. Мне рассказала об этом Заячья Губа.

«Снова ты, матушка. И здесь ты приложила свою руку.»

– Что еще она тебе рассказала?

– Что не знает имен моих родителей. Они будто бы были крестьяне, и их повесили за участие в мятеже. А Одвин из милости подобрал меня в канаве.

– И ты ей поверила?

– А почему бы мне было ей не поверить? Она, конечно, лгала постоянно, а когда не лгала, то не говорила всей правды…

– Это верно, – подтвердил он, ничего, впрочем, не уточнив.

– Но это согласовывалось с тем, что сказал Гермольд.

– А что он сказал?

– Будто бы за пятнадцать лет до… до своей смерти Одвин объявился в Туронском лесу со следами тяжелых пыток и с младенцем-девочкой. Он полагал Одвина моим отцом, но никогда в глаза не видел моей матери. А потом они с Одвином рассорились.

– Из-за чего?

– Гермольд считал, что Одвин владеет какой-то важной тайной. И хотел, чтобы Одвин ею с ним поделился. Но тот наотрез отказался.

– Какой тайной?

– Гермольд и меня спрашивал об этом. И я могу ответить тебе лишь то, что и ему. Отец говорил мне только: «Подожди чуть-чуть, и ты выйдешь отсюда царицей мира…»

– А ты сама как думаешь – существовала тайна или нет?

– Одно время я была твердо уверена, что ничего не было – только слухи, суеверия, туман в глаза… Но порой у меня возникают сомнения.

– Но ведь было же что-то, что Одвин предпочел скрыть даже от старого друга!

– А может, он ничего не сказал Гермольду, потому что сказать было нечего?

– Возможно… Но если все же тайна существовала, к чему она относилась?

– Гермольд был уверен, что к магии… Но я, откровенно говоря, походив в подручных у Заячьей Губы, в магию просто не верю. И отец меня магии никогда не учил.

– А чему он тебя учил?

– Многому. Естественным наукам. Языкам. Истории. Философии… – Она слабо рассмеялась. – Уверена, что редкая принцесса в империи получила образование, равное моему… и это при том, что мне не разрешалось даже выйти в соседнюю деревню!

Он снова тяжело задумался, и она это заметила.

– Зачем тебе все это нужно знать?

– Нужно. Если бы я знал все это раньше, возможно, мы оба меньше мучались.

– А может, это было необходимо?

– Как могут мучения быть необходимы? Хотя… Все равно, я хочу узнать как можно больше.

– А я хочу родить здорового ребенка.

– О, Господи! – Он откинул голову. – С первого дня после свадьбы я изводил тебя разговорами о ребенке, а теперь, когда он должен родиться, не сказал о нем ни слова!

– Ты хочешь говорить о нем?

– А ты?

– Если можно, завтра. То есть уже сегодня. Но позже. Что-то я устала.

– Да. Это была тяжелая ночь. Я всегда был безжалостен к тебе. Даже теперь. Особенно теперь. Тебе бы давно спать нужно… Не вставай, я тебя донесу.

– Я еще не дошла…

– Не спорь! Он легко подхватил ее на руки (вчера еще он не знал, решится ли когда-нибудь дотронуться до нее), донес до постели, помог раздеться и укрыл одеялом. Она уснула почти сразу же. Но Эд, несмотря на все напряжение последних дней, спать не хотел. Он сидел на кровати, смотрел на жену и думал – хорошо, что он не сказал ей всей правды. Ни о том, кем ему приходился Одвин, ни об истинных причинах своих мучений. Это уж слишком для беременной женщины, какое бы крепкое здоровье у нее ни было. И, кроме того, в том, что рассказала Азарика, он услышал нечто крайне важное. Что бы там ни было, склад ума у него было практический. Разумеется, существуют младенцы, подобранные в канаве из милости. Маленький Винифрид, к примеру. Только Азарика, судя по тому, что он узнал, к числу таковых никак не принадлежала. А это означало еще одну тропу, ведущую в прошлое. И он пройдет по этой тропе до конца.


Наутро он, однако ж, вызвал сначала Сулеймана и подробно расспросил его о состоянии здоровья королевы и обо всем, что может угрожать ей в ее положении. Сама королева сочла это излишним.

– Я совершенно здорова. – Она копалась в своем ларце с лекарственными травами, который значительно обогатился после поездки в Веррин. – Повредить мне может разве что стрела в горло либо лошадиная доза яда.

– Никогда не говори так, – резко сказал он. – Даже в шутку. – И, опасаясь, чтобы его слова не прозвучали грубостью, тут же добавил: – Хвалишься здоровьем, а сама роешься в лекарствах.

– Потому что я в них разбираюсь не хуже твоего Сулеймана. Это женское дело – лечить. А травы я ищу не для себя, а для Нантосвельты.

– Вот уж кто здоровее всех в замке, так это твоя Нантосвельта.

– Это с виду. Тебе же она не пожалуется на свои хвори. По-моему, у нее почки не в порядке. Ага, что у нас там: тысячелистник, череда, шиповник, хвощ, толокнянка…

– Откуда Одвин знал Гермольда? – неожиданно спросил Эд.

Она оставила ларец. Черные глаза взглянули на него, и внезапно колыхнулась в них завеса такого непроницаемого мрака, что он пожалел о своем вопросе. Но она уже отвечала.

– Они вместе учились в школе у святого Эриберта при Рабане Мавре. Отец, Гермольд и Фортунат.

– И Фортунат сюда же замешан?

– Замешан – это сильно сказано. Он, кажется, не в одно время с ними учился, он ведь старше. А потом, ни Гермольд, ни отец там не задержались.

Последовала пауза. Эд помнил, куда подевался после монастыря Гермольд. Но говорить ему об этом не хотелось, равно как и вспоминать все, связанное с именем Роберта Сильного. И он спросил:

– Почему… Одвин не задержался в монастыре?

– Бежал от обвинений в ереси… за хранение каких-то книг… халдейских, так говорил Гермольд. Хотя кто знает… впрочем, были у него манускрипты, на неизвестном мне языке писаные…

Были, подумал он. В доме, который я уничтожил. Ей, видимо, тоже были тяжелы эти воспоминания, поэтому она заговорила о другом.

– Поэтому, когда я пришла в монастырь, я сказала, что мой отец – Гермольд. Понимала, что имя Одвина здесь называть небезопасно. А Гермольд перед церковью был чист. Не знаю, насколько поверил Фортунат в эту сказку. По-моему, ни на грош. Но мы об этом никогда не говорили. Спроси его сам. Если хочешь. Но лучше не надо.

– Я и тебя больше не буду спрашивать. Будь спокойна, ни о чем не думай, лечи свою Нантосвельту. Если хочешь…

Он и в самом деле решил до поры не беспокоить Фортуната. Но что ж это за место такое, к которому сходятся все дороги, узел, из которого тянутся все нити – монастырь святого Эриберта? Или это не нити – паутина, в которую вплетены жизни его самого, Азарики, Фортуната, а теперь, значит, и… Одвина (он никак не мог назвать убитого отцом). И что еще за тайны он, возможно, хранит в себе?

Фортуната не стоит пока расспрашивать. Но есть еще один человек, не столь хрупкого здоровья, которого расспросить должно.


Рикарда уже меньше времени проводила в постели и больше – в церкви. Хотя здоровье ее так и не восстановилось окончательно, она посещала почти все службы. Сопровождала ее только Деделла, ибо монахини, соответственно настроенные настоятельницей, сторонились ее, как зачумленной. Но она этого не замечала. Она молилась и слушала мессу, и так уходила от себя и своих воспоминаний. Однако, когда ее снова посетил канцлер Фульк, ей опять захотелось стать больной, ничего не чувствовать, не сознавать, и просто иметь возможность натянуть на голову одеяло.

– Мне потребно ваше участие в борьбе против наших общих врагов, – заявил архипастырь без обиняков.

– Какое? Арнульф Каринтийский и тевтонские сеньеры помочь тебе отказались, и мое лжесвидетельство никому не нужно. Разве что ты попросишь меня встать во главе твоего битого воинства, ибо полководцем ты всегда был никудышным, что в очередной раз и доказал. Но этого я, к сожалению, сделать не могу, даже если бы и захотела. А я не хочу.

– Нет, на сей раз я не собираюсь прибегать к военным действиям…

– Собираешься вернуться на привычную стезю интриг, обмана и убийств из-за угла? Кого ты намерен отравить на этот раз?

– Ну, зачем же так грубо… Вам, бывшая повелительница, очевидно, не докладывают о ликовании, которое царит в Лаоне и Компендии. На башнях флаги, вино льется рекой и милостыню раздают мешками…

– Празднуют победу над твоими союзниками?

– Не только это. Нынешняя королева в тягости.

Фульк пристально вгляделся в лицо бывшей императрицы. Если он дожидался той же реакции, что при прошлогоднем известии о королевской свадьбе, то не дождался. Зато ему не пришло в голову оглянуться на одноглазую служанку, которую он привык считать слабоумной. Та, до этого прикорнувшая на скамеечке, подалась от стены. Лицо ее стало меловым, единственный голубой глаз безумно расширился.

Рикарда сделала неопределенный жест.

– Ну, Бог им в помощь… – На мгновение по ее лицу прошло оживление, но не то, которого добивался Фульк. – А тебя-то с чего это беспокоит? Ах, да… Самозванец основал династию, которая укрепит побочных Каролингов… а еще неизвестно, будут ли дети у бедного Карла…

– Ну, последнее-то как раз волнует меня меньше всего… для этого крепость ума вовсе не потребна… и всегда можно найти достаточно самоотверженную супругу, не правда ли? Но… этот ребенок еще не родился… а здоровье беременной женщины так хрупко… Позволю себе напомнить вам одну историю. Известно ли вам жизнеописание языческого кесаря Нерона, или ваше образование не простирается столь далеко? Очень поучительно. Нерон был великий злодей… и отличался крайней невоздержанностью нравов… однако, как сообщает хронист, он весьма любил свою жену… вторую жену… первую он приказал казнить… но и эту он убил, ударив ее во гневе, когда она носила во чреве младенца…

Улыбка заиграла на бескровных устах священнослужителя.

– Ты с пользой изучал историю, Фульк. И как ты собираешься подвигнуть Эда против его жены?

– Очень просто. Сообщив ему правду о ней.

– Ты думаешь, он ее не знает?

– Наверняка не все. Есть вещи, которые ни одна женщина, если она в здравом уме, своему мужу не расскажет – я слышал достаточно исповедей, чтобы это понять. А она в здравом уме, я в этом убежден. И столь же убежден, что она скрыла от мужа самую позорную страницу своей жизни – судилище в Лаоне и как ее в клетке выставляли на посмеяние черни. А Эд не из тех, кто прощает позор. Это может подхлестнуть его к таким действиям, что… – он умолк и отошел к окну. Попутно отметил блаженную улыбку на губах служанки. «Точно – слабоумная», – подумал он.

– А моя роль во всем этом какова?

– Вы – свидетельница, милостивая. Ведьму взяли под стражу в вашем присутствии и с вашего соизволения. Лучше всего, если бы вы обвинили ее открыто. Но можно и письменно. Если вам трудно сделать это, я сам напишу. Лишь позвольте использовать ваше имя, оно придаст обвинениям дополнительный вес…

Рикарда покачала головой. Вид у нее был несколько удивленный.

– Оказывается, у меня еще осталось какое-то достоинство. Не ожидала. Я больше не хочу лезть в грязь… И не смей пользоваться моим именем, монах, я от всего отрекусь.

– Вот как? Вы решили стать праведницей? Прощать ненавидящих вас? Не поздновато ли? Или, скажем так, вы просто жалеете ее? Как женщина женщину? А она вас пожалела, когда захватила все, что по праву принадлежало вам? – Он возвысил голос. – Эта женщина родит ребенка, а тебе этого никогда не было дано, и уже не будет – годы не те. Ее дети будут носить корону, а ты зачахнешь здесь, как бесплодная смоковница, проклятая Господом!

Рикарда подняла к нему бледное увядшее лицо.

– Здесь, в монастыре, нам часто рассказывают, как дьявол искушает женщин, удалившихся от мира. Теперь, наконец, я поняла, каков из себя дьявол – ибо он так же мерзостен, подл и назойлив, как ты, Фульк. Ступай прочь, монах, я не буду тебе помогать.

– Но и мешать также не будете, милостивая, верно? – ощерился в улыбке канцлер. Сравнение с дьяволом отнюдь не оскорбило его. Напротив, оно даже льстило его самолюбию. С дьяволом часто сравнивали Эда, и теперь Фульк мог хоть в этом с ним быть равноправен. – А вашей помощи мне особенно и не нужно. У меня и без того достаточно свидетелей.

Фульк лгал – и не лгал. Не лгал он в том, что не особенно нуждался в помощи Рикарды. Ему доставляло извращенное удовольствие раскрывать свои планы перед этой сломленной жизнью женщиной, которая некогда походя попирала его гордость. Вот зачем он ездил сюда, а вовсе не для того, чтобы действительно заручиться поддержкой бывшей императрицы. Лгал он в другом – свидетелей у него не было. Кочерыжка мертв. Тьерри Красавчик мертв. Заячья Губа – хоть тут младшая ведьма и ни при чем – тоже мертва. Остальные – ничтожества, мелкая сошка – не в счет.

Отсутствие свидетелей не означало, при том, отсутствие доказательств. О, этих было сколько угодно. Допросные листы дела ведьмы Азарики. Показания аббата церкви святого Вааста. Копия решения трибунала об отсылке ведьмы под юрисдикцию графа Парижского. Запись показаний участников конвоя о побеге последней, осуществленном при несомненном участии темных сил… Особая прелесть в том, что все подлинное, это придаст дополнительный вкус интриге. Разумеется, точно так же он мог бы сочинить и показания Рикарды, и какие угодно другие – что за разница, если вся эта публика все равно не в ладах с грамотой? Беда в том, что точно так же обстоит дело с тем, кому потребно эти доказательства представить. Будь прокляты все эти безграмотные рубаки! А все представители образованного сословия, окружающие ныне Эда, настроены к Фульку враждебно… и в первую очередь та, против кого направлены интрига!

Остается единственный выход – послать человека, способного войти в доверие к Эду, в нужный момент представить ему доказательства и подтвердить их собственным рассказом.

Такой человек – хоть посылать его было и крайне рискованно – у канцлера имелся.


Но был еще человек, помимо Фортуната, который мог предоставить некоторые сведения, и это, конечно, был Крокодавл. На сей раз Эд не стал наводить его исподволь, а спросил прямо:

– Мне нужно, чтобы ты рассказал все, что знаешь об Одвине-бретонце. Мне, например, известно, что он побывал в руках палача…

– Я не водил дружбы с Одвином! – перепугался комедиант. – Я только видел его несколько раз!

– Я тебя и не обвиняю. Я хочу знать, за что его пытали. За колдовство?

– Нет… Я ведь уже говорил – он был дружен с Черным Гвидо…

Крокодавл действительно упоминал прежде это имя, но мысли Эда тогда были заняты другим, и он не обратил на него внимания. Теперь пришлось обратить.

– Кто такой Черный Гвидо?

– Это было такой мятежник и преступник против королевской власти. Его повесили.

– Никогда не слыхал про такого.

– Так ведь это когда было… Лет двадцать назад… или девятнадцать? Примерно так. Да и быстро его величество Карл мятеж этот задавил, он человек был решительный…

Насчет решительности Карла Лысого Эду и самому было многое известно. Кроме того, прозвище «Черный» вызывало у него не самые приятные воспоминания о Черном Конраде. Поэтому он спросил:

– А почему его Черным звали? В черное одевался или нрава был мрачного?

– Нет. Просто внешность у него была такая – волосы черные, глаза черные, с лица смуглый… В наших краях такое нечасто увидишь, вот и прозвали. А вообще он красивый был парень – стройный, сухощавый, сильный, хоть и росту небольшого…

– Выходит, ты и его знал?

– Видел! Видел только! Вместе с Одвином. Я же говорил – они были друзья. Хотя Одвин был много старше. А потом Черный Гвидо учинил мятеж против короля – на юге было дело, возле Пуатье, и его повесили. И жену его – тоже.

– И Одвин участвовал в мятеже?

– Вроде бы нет. Но как-то замешан он был, иначе зачем бы после казни Черного его схватили и привели к допросу?

– И он бежал?

– Нет. Его отпустили. Его величество сказал, что от него нет никакой пользы.

– Откуда ты знаешь? Ты что, был там?

– При допросе, конечно, не был. А при дворе был, развлекал благородных господ, шутил и представлял.

– Так просто – шутил и представлял? Или тебя послали?

– Меня послала госпожа Лалиевра. И она велела слушать, не скажут ли в свите чего об Одвине. Так я узнал, что его выпустили из пыточной. Но это было предпоследнее, что я о нем слышал. А последнее – что он поселился в Туронском лесу.

– Ладно. Ступай.

Черного Гвидо и его жену повесили. А Одвина, выходит, отпустили. Отпустили после пыток. Если он мятежник, почему его не вздернули тоже? Никто не церемонится с мятежниками, особенно с простолюдинами. А Одвин был простолюдином… С мятежниками не возятся… разве что они представляют особую ценность. Король Карл Лысый присутствовал, судя по всему, при допросе. И нашел Одвина бесполезным. Не значит ли это, что чернокнижник выдал свою тайну? И стал более не нужен? И прятался в лесу только от пережитого страха? Или, как настаивала Азарика, вся тайна заключалась в том, что никакой тайны не было, и король это понял? Тогда зачем вообще было прятаться?

Если только…

Стоял яркий, полный жизненных сил день. Компьень еще не снял праздничного убранства. Лето задалось, и, если не случится войны, это будет щедрый и урожайный год.

Но война непременно случится.

Черный Гвидо… сухощавый, смуглый, черные волосы и глаза. Очень сходное описание, с поправкой на мужской род.

«Она сказала, что мои родители были крестьянами, и их повесили. А Одвин подобрал меня из милости в канаве.»

О, эта проклятая привычка преподносить правду под видом лжи и ложь под видом правды!

И все-таки какой-то смысл в этом брезжил. Хотя и смутно.


Находясь хоть и на окраине, но все же в пределах нынешней столицы Нейстрии, обитель святого Медарда была не так уж замкнута от мира, как большинство монастырей, и посетители здесь случались почитай что ежедневно. Торговцы, предлагающие редкие ткани и драгоценности ради украшения монастырской церкви, крестьяне, поставляющие все потребное для пропитания братии, странники – монахи и миряне из разных пределов населенного мира – большей частью приплывавшие из Ирландии и Англии, прибредавшие порой из германских краев, а изредка из самого Рима. Но паломника, возвращавшегося от Иерусалима, от Гроба Господня, на нынешней памяти не бывало никогда, и поглазеть на него, а заодно и послушать собрались едва ли не все насельники аббатства.

Паломник был крепким человеком средних лет, со светлыми волосами, обожженным солнцем лицом, изборожденным ранними морщинами, кустистыми бровями и жизнерадостной улыбкой. Одет он был в выцветшую и пропыленную хламиду, а из имущества у него, как и подобает паломнику, имелись только посох и котомка. Побывавши в столь святом и столь удаленном от привычных стран месте, он, однако, ничуть не зазнался. А говорил он, что имя его – Визигард, что он хорошего франкского рода и что на путешествие у него ушло ровным счетом пять лет, но он об затраченных годах не жалеет, ибо чудес и диковин навидался таких, что кому другому и за сотню жизней не повидать. Братия трепетно внимала. Визигард повествовал, как, перевалив Альпийские горы, он пересек италийские королевства и, отплыв из Неаполиса, посетив по пути острова Самос и Кипр, очутился в Святой Земле. Но до этого побывал он и в Карфагене, и в Египте, и прошел берегом Чермного моря. Неисчислимы были опасности, встречавшиеся на его пути, и диковинны населявшие orbis terrarum племена. О сарацинах, к примеру, слышали все. Но что вы скажете об эфиопах, чья кожа темнее самой черной сажи? А если углубиться в пустыню, то можно столкнуться с антропофагами – человекоядцами, у которых ноги подобны лошадиным, или кинокефалами с собачьими головами. Есть и племена не столь опасные, но настолько уродливые, что один их вид повергает в страх и трепет. У одних нет носа, они имеют лицо ровное и плоское. У других же лицо располагается на животе, и это поистине чудовищно. У иных же срослись уста в наказание за богохульство, но по неизреченному милосердию Господнему, дабы не умереть совсем, на лице оставлена маленькая дырка, сквозь которую они сосут еду через полый стебель колоса. А есть племя, где у людей всего лишь одна ступня, но зато такая большая, что в жаркие дни они отдыхают в ее тени…

Привлеченные скоплением народа вокруг паломника, подходили новые слушатели, среди них – сам приор Габунд. При виде столь почтенного лица Визигард не прервал рассказа, но переменил тему. Сняв с шеи серебряный плоский флакон-ампулу, он поведал, что получил его от отшельника, живущего близ Вифлеема. Ампула полна освященного масла и имеет чудесное свойство охранять того, кто ее носит, на суше и на море. Именно благодаря ей Визигард сумел безопасно преодолеть столько чужих стран. Теперь же, по возвращении в родную землю, его заветное желание – преподнести реликвию законному властителю Нейстрии – самому, или через посредство достойного мужа, предстоящего сей обителью, это уж как Бог позволит…

Тут ничего не оставалось приору как взять слово и пообещать паломнику приют, стол и покровительство аббатства. В своем гостеприимстве он зашел так далеко, что предложил паломнику свои личные покои, но тот скромно отказался, сказав, что предпочтет странноприимный дом. Тогда Габунд заверил паломника, что при первой же возможности постарается представить его королю. А пока – близится вечерня, и всем нам надлежит вознести хвалу Господу за его чудеса и милость к нам, грешным. С этими словами приор последовал в церковь, сопровождаемый паломником, а за ними, словно стадо за пастырем, вся братия, послушники и большинство мирян, обитавших в монастыре.

Кроме монаха, втиснувшегося в нишу у портала главного входа. Почти невидимый в тени, он, будто оцепенев, наблюдал за паломником, пока тот не скрылся в храме. Из этого состояния его не вывел даже скрип костылей за спиной.

– Эй, Авель, что такой кислый? Съел что-нибудь не то?

Монах обернулся, и от его взгляда у Фарисея сразу пропала охота острить. Лицо Авеля больше, чем когда-либо, напоминало уродливую маску.

– Он все врет, – сипло прошептал монах.

– А… ты из-за этого? Ну, я тоже слышал эти байки. От Озрика – он их в книжках вычитал, чего и не скрывал. Но я в таких случаях врать не мешаю.

Авель помотал головой.

– Я его видел… в Париже… тогда…

– Ну, значит, точно врет, и не был он ни в какой Святой Земле… Но знаешь, Авель, каждый добывает пропитание как может…

Потрясение, пережитое Авелем, видимо, было из разряда сильнейших, потому что не слишком красноречивого монаха на сей раз хватило на целую речь.

– Это было в Париже… когда Эда отлучили от церкви… тебя уже не было с нами. Я охранял графа по приказу епископа Гоцеллина. Мы несли стражу по очереди – я и Озрик. Был мой черед, когда на нас напали люди Фулька.

Фарисей, в общем, уже знал от Авеля эту историю, но все равно слушал внимательно.

– Там… была бойня. Их было много… но они долго не могли нас взять… Потом меня достали мечом… и Эд дрался один против всех. А этот… он прятался за колонной, и подобрался сзади… У меня горлом шла кровь, я не мог кричать… Он ударил Эда кистенем и оглушил его. И, когда Эда поволокли прочь, он подошел ко мне, взял у слуги факел и посмотрел… потом сказал: «Этот боров уже истек кровью до смерти», пнул меня ногой и ушел.

– Ты уверен, что это был именно он? Не перепутал?

– Нет. Я его до смерти буду помнить… Он тогда улыбался… как сейчас…

– Значит, Эд его не видел. Если он ударил сзади… А сейчас он прорывается к королю… Храбрая, однако, сволочь… или просто наглая? Погоди… когда Эд был графом, Фульк мог, с попустительства Карла III, заточить его. А теперь Эд сам стал королем… и, если это человек Фулька…

Они посмотрели друг на друга. Потом Авель сказал:

– Это убийца.

– Верно.

– Нужно предупредить короля! Бежать в Компендий!

– Погоди… Он тебя видел?

– Нет. Я спрятался.

– Ладно. А если и видел, думаю, беда невелика. Прости, друг, но ты сейчас таков, что и мать родная не узнала бы… Хорошо, что ты сразу не поднял шума…

– Ты что, не хочешь спасти короля?

– Именно этого я и хочу. Только зачем нам суд, следствие, волокита всяческая… Мы все сделаем быстрее и чище.

– Не понял.

– Правосудием будем мы сами. Не станем мешать других в это дело.

До Авеля, наконец, дошло.

– Но я не могу… – забормотал он. – Я монах… я принес обеты…

– Я не приносил обетов, – резко ответил Фарисей.

Авель вздохнул. Его сознания смутно коснулась мысль, что Фарисей, так рано ставший калекой, был слишком давно лишен обычных мужских радостей – в том числе и радости убивать.


Визигард действительно был превосходным рассказчиком. Слушая его увлекательное повествование о том, как огромное чудище – морской кракен – своими щупальцами, каждое из которых было толще лошадиной ноги и гибче пастушьего хлыста, стащил с палубы галеры, плывшей с Кипра, пятерых матросов, пастор Габунд едва не забыл о монастырском уставе. Второй уже день, внимая Визигарду и глядя в его открытое лицо, иссеченное суровыми морщинами, и с такой ясной улыбкой, приор не переставал дивиться, какой это замечательный человек.

– Ах, добрый брат, какие опасности пришлось тебе преодолеть, дабы сподобиться лицезрения Святых мест! Король непременно должен услышать об этом. Быть может, это способствует… – приор не кончил фразы. Недостойно дурно отзываться о своем благодетеле, пусть даже тот и не самый примерный сын церкви. Но, может быть, он станет не столь часто нарушать церковные установления…

Заметив задумчивость приора, Визигард поднялся на ноги.

– Уже поздний час, святой отец, и я утомил тебя. Позволь пожелать тебе доброй ночи и откланяться.

– Да, час поздний… а лестница, что ведет из моих покоев, узкая и крутая. Сейчас кликну кого-нибудь из братьев, чтобы посветили.

– Не стоит беспокоить братьев. Я хорошо вижу в темноте и в безопасности дойду до странноприимного дома.

– Прости, я, кажется, невольно оскорбил тебя. Человек, пешком ходивший к Иерусалиму, уж до странноприимного дома как-нибудь доберется. А завтра мы с тобой отправимся к королю.

Они оба были правы – и приор, и Визигард. Лестница была узкой и крутой, но лжепаломник темноты не страшился. Он сделал вперед несколько уверенных шагов, когда его схватили сзади так, что он не мог вырваться, а другой рукой запихнули кляп ему в рот. При этом Визигард успел укусить ладонь нападавшего – примерно с тем же успехом, что и конское копыто. Затем нападавший единым толчком отправил Визигарда считать ступеньки лестницы (человеку, пробившемуся во время осады к аббатству святого Германа и высадившему дверь темницы в башне Бодин, больше легкого толчка и не понадобилось). Однако крутая лестница стоила Визигарду сломанных ребер, но не жизни. Свалившись, он приподнялся на четвереньки, выплюнул кляп и уже готов был закричать, призывая на помощь, когда над головой его поднялся обитый бронзой костыль. Хрустнули шейные позвонки, и все было кончено.

Авель спустился по лестнице, держась за стену.

– Готов, – сообщил в темноте Фарисей.

– «Истребит Господь все уста лживые, язык велеречивый», – пробормотал Авель строку из псалма. Затем вынул из складок рясы огарок свечи, заранее припасенный, и кремень с кресалом. Выкресав огонь, отдал свечу Фарисею:

– Подержи.

Опустившись на колени, он обыскал труп лжепаломника и его котомку. Котомка мало что дала, а вот за пазухой страннического одеяния обнаружился целый сверток пергаментов. Авель вытащил их и в колеблющемся свете огарка с трудом сумел разобрать несколько имен.

– Я был прав – это человек Фулька.

– Отлично, – хладнокровно заметил Фарисей. – А то обидно было бы прикончить невиновного. Но ты забыл снять у него с шеи эту штуку… на цепочке. Наверное, там яд.

Замечание было дельное. С Фулька сталось бы поднести яд и в святом причастии. Авель сдернул с шеи лжепаломника ампулу и присовокупил к пергаментам.

Дальше действиями командовал Фарисей:

– Тащи его сюда. Положи на бок… и голову подверни, будто сам шею сломал. А теперь, – он задул огарок, – уходим. Я – к себе в богадельню, ты – в церковь к полунощнице. Когда его найдут – без разницы.

Стараясь не шуметь, они выбрались во двор.

– Флакончик-то лучше мне отдай, – присоветовал Фарисей. – Пергаментов этих никто не видел, а реликвию он всем под нос совал. А ну как начнут по кельям рыскать? Я ее спрячу, а в случае чего – закопаю.

Авель, поколебавшись, передал ампулу калеке. Выкатившаяся из-за туч луна покосилась на них мертвым глазом, осветила приземистый силуэт церкви, язвительное лицо Фарисея.

– Между прочим, – сказал он, сжимая ампулу в кулаке, – мне только что мысль пришла. Ты вот говорил, что тогда во всем Париже за Эда, кроме епископа Гоцеллина, было только два человека: ты и Озрик. А что делал в это время его светлость Роберт?

Авель не ответил.


Пока обитель и ее окрестности полнились слухами об ужасной и нелепой гибели паломника, избегнувшего тысяч опасностей в Палестине и свернувшего себе шею на темной лестнице, Авель разбирал пергаменты, найденные на трупе. Это стоило ему тяжелых трудов и мучений. Поначалу мучения было следствием трудов, а потом – следствием прочитанного. То, что он узнал, повергло его в ужас, тем более что это было для него совершенно внове. Если в его окружении в те лихие времена и ходили какие-то слухи о побеге ведьмы, арестованной в Лаоне, то он их всех пропускал мимо ушей. Его тогда гораздо больше заботили потребности собственного брюха, чем парижские сплетни. Но теперь, когда он узнал все обстоятельства… Он почему-то ни на миг не усомнился в том, что прочитал. Может быть, потому, что все его учителя наказывали ему верить каждому писаному слову. Он не понимал, зачем и для чего у подосланного убийцы оказались эти пергаменты, но чувствовал – здесь кроется какой-то подлый замысел. Те, кто послал лжепаломника, хотели опорочить королеву (хотя совместить королеву и «ведьму в клетке» стоило Авелю немало умственных усилий), без помощи и заботы которой кости Авеля давно валялись бы где-нибудь в лесу, обглоданные волками… И первое побуждение было – в огонь проклятые листы! Но выполнить его оказалось не так-то просто. В монашеской келье очаг не положен, сжечь же такое количество пергаментов на открытом огне, не привлекая к себе внимания, невозможно. И не так просто протащить и сжечь все это на поварне или в бане, где есть печи. Лучше уж вынести все за пределы обители, запалить костер и… Пока что выход виделся ему только один. Обустраиваясь в келье, Авель сооружил тайник в стене – без всякой цели, просто из подражания Фортунату – каноник рассказал ему, как прятал свою Хронику у святого Эриберта. А так как Авелю теперь чрезвычайно хотелось походить на Фортуната, как на зерцало истинного служителя церкви, он вытащил из кладки несколько кирпичей, хотя вовсе не собирался ни писать тайных летописей, ни хранить у себя запрещенных книг. Теперь тайник до времени мог пригодиться. А дальше – видно будет.

И во всяком случае – никому ни слова! Даже Фарисею. Друг-то он друг, но язык у него без костей, и королеве он ничем не обязан. Лучше, чтоб никто ничего не узнал.

Так он решил, спрятал пергаменты и положил больше не думать об этом.

Ни он, ни Фарисей не могли представить себе всех последствий своего поступка. Даже самых ближайших и простых – в церковной жизни города Лаона, что не слишком отличалась от жизни мирской в области козней, интриг и непримиримой вражды.


«В праздник Пятидесятницы прибыл король Эд в столицы свою Лугдунум Клаватум, по франкски же Лаон, дабы чинить свое правосудие. И было тогда среди иных тяжущихся Гунтрамн, настоятель монастыря во имя блаженного Авита. Ибо сей недостойный клирик исполнился зависти к милостям, которыми была осыпана обитель святого Медарда. И, побуждаемый постыдной страстью к стяжательству, он, не обращаясь к церковному суду, воззвал к суду королевскому , возглашая, что в аббатстве св. Медарда был убит некий паломник, с тем, чтобы не дать тому вручить королю реликвию, принесенную из Святой Земли, поскольку реликвия та бесследно исчезла. Так говорил он, желая очернить приора Габунда в глазах короля…»

(«Хроника» Фортуната, кн. 11)


Ему вовсе не хотелось заниматься этим делом. Лучше всего предоставить попам разбираться между собой. Тогда бы они быстро перервали друг другу глотки – и отлично. Но Гунтрамн поднял такой крик об убийстве в пределах королевской столицы и о том, как Габунд предает своего благодетеля, что он решил съездить туда и узнать на месте, что все-таки там произошло. Это было бы гораздо быстрее и проще, чем вызывать Габунда во дворец.

В сопровождении двух воинов он приехал к святому Медарду – и почти сразу же пожалел об этом. При всей растерянности приора Габунда было ясно – ну какой из этого старого дурака убийца? Он же курице свернуть башку неспособен, не то что человеку. Однако ж труп был налицо, а реликвия, как признавался сам Габунд, исчезла. И что же? Скорее всего, паломник действительно сверзился с лестницы, а реликвию прибрал к рукам кто-то из монахов. А до этого обстоятельства королю дела не было. Близилось время мессы, и король отпустил приора, но, покинув его покои, сам не спешил направиться в храм. По приезде в толпе, среди нищих и монастырской челяди, он заметил знакомое лицо. И теперь он хотел бы перемолвиться словом с Фарисеем. Ему было жаль парня – такой молодой и обезножел. Но – ничего не поделаешь – превратности войны. Кстати, в этом аббатстве обитал еще один его бывший палатин. Однако Авеля нигде не было видно.

Фарисей, как нарочно, тоже не вошел в церковь и обретался во дворе. Или… в самом деле нарочно?

– Здравствуй, Фарисей. Или тебя нынче «братом» величают?

– Никогда не набивался в братья королю. – Бывший дружинник держался свободно (если так можно сказать о человеке, стоявшем на костылях) и угодничества в нем не было ни тени. А ведь он, помнится, даже не из благородного рода.

– Ты теперь здесь живешь?

– Да, милостью приора.

– Почему меня о милости не просил?

– У тебя и без меня забот хватает… а мне и здесь неплохо, как я уже Авелю говорил.

– Авель не вышел сегодня меня встретить, – заметил Эд.

Подвижное лицо Фарисея изменилось.

– Оставь его, господин. Он и так уже разрывается между королем земным и царем небесным.

– Тебе что-то известно? – жестко спросил Эд.

Фарисей, казалось, не был испуган.

– Я готов отвечать перед тобой. Только, прости уж, лучше сидя. Тут есть скамья у колодца…

Эд сделал знак охране держаться поодаль и последовал за калекой к большому каменному колодцу, в стену которого была встроена скамья. Надо думать, для благочестивых размышлений. И обстановка располагала – от воды веяло сыростью, которая при нынешней жаре была даже приятна, по краям колодца разгуливали голуби, и они же жались в нишах между камнями. Только беседа предстояла, хоть и на благочестивые темы – о паломниках и реликвиях, совсем не благочестивая.

– Что ты знаешь об этом паломнике?

– Он был такой же паломник, как я – святой Медард.

– Кто же?

– Шпион Фулька. Авель его узнал. А я убил.

– Ты убил или вы с Авелем? – спросил Эд, пристально глядя на калеку.

Тот ответил не сразу – обдумывал слова. Потом произнес с нажимом:

– Убивал я.

Эд перевел взгляд на безжизненные ноги Фарисея. Последний усмехнулся.

– Руки-то у меня целы пока…

– Если это и вправду был шпион, Авель может и не бояться. Вас не казнить надо, а награждать.

– Ох, только не награждать! Чем меньше людей про это узнают, тем лучше.

– Так. А что за толки о какой-то реликвии?

– Вот она. – Фарисей высунул флакон из рукава.

– Зачем ты ее взял?

– Там внутри масло. Я думал, яд. Только никакой это оказался не яд.

– Ты так разбираешься в ядах?

– Нет. – Фарисей осклабился. – Я этого маслица собаке дал полизать. Ничего ей не было, собаке.

– Дай. – Эд взял ампулу у калеки. – Знаток! Яды, я слышал, разные бывают. А может, это и вправду реликвия. Собаке от этого, конечно, будет прятнее… И с чего вы вообще взяли, что это шпион?

Фарисей замер. Он мучительно прикидывал – сказать или не сказать о пергаментах, найденных на покойнике? И решил – не говорить. Если Авель не передал этих свидетельств королю и вообще спрятался, значит, у него на то есть причины. Коли Авелю надо, пусть он сам и рассказывает, черт возьми!

– Я же сказал – Авель узнал его. Он говорил, что этот человек заправлял всем, когда на тебя напали… в Париже.

И тут Фарисей испугался – такое бешенство при воспоминании об этом выразилось во взгляде короля. В конце концов Фридеберт, по школьному прозвищу Фарисей, хоть и многого хлебнул в жизни, но не пробовал вкуса предательства. Не представилось случая.

– Поторопились вы… – медленно произнес Эд, – прикончив его сразу. Нужно было отдать его мне. Он бы о многом рассказал… в руках палача! Фарисей опустил голову, широкие плечи его поникли, и Эду снова стало его жаль.

– Ладно. Оставим это. Вы хотели, как лучше.

Фарисей откашлялся. Чтобы смягчить неловкость, ему всегда потребно было рассказать какую-нибудь байку.

– Кстати о палачах… В нашей богадельне много разного зверья собралось, – начал он, – вот я и вляпался. У нас тут есть один старикан, полупаралитик, вечно сидит, как сыч, на солнышке греется и молчит. Хотя, правда, сычи на солнце не вылезают. Ну, мне его жалко стало – ползать ему еще хуже, чем мне, он весь скрюченный и одна рука не работает. Я ему, бывало, миску похлебки принесу по-братски или помогу до лежанки дотащиться. А тут на него как-то разговорчивость напала либо на старости лет уже не понимает, что несет и кому, – и он признался, что вовсе он не увечный воин, а палач. Да, да, доподлинный заплечных дел мастер. А когда его удар хватил, Карл Лысый веле его сюда определить. Здесь уж и позабыли, кто он был… Ну, никто так не вляпается, один я!

Но Эда это побасенка нисколько не развеселила. Он так уставился на Фарисея, что, казалось, взглядом снимает мясо с костей.

– Он был палачом при Карле Лысом? – спросил он.

– Ну да… – Фарисей растерялся. – Личным и бессменным, так он говорит.

– Ты можешь мне его показать?

– Конечно, могу. День сегодня жаркий, он наверняка на солнцепеке сидит, кости греет.

– Тогда идем, – Эд протянул руку и помог Фарисею встать с каменной скамьи. Тот заковылял по монастырскому двору, недоумевая, зачем королю понадобился старый душегуб, да еще так срочно. И дернул черт за язык! Однако нутром он чувствовал – это случайное упоминание о палаче оказалось для Эда важнее всей истории с лжепаломником, из-за которой он сюда прибыл.

Они обошли церковь слева. Эд вынужден был умерять свое нетерпение, примеряясь к походке калеки.

– Так где ты его будешь искать?

– А где обычно. На кладбище. У стены.

Вскоре они увидели могильные кресты. Кладбище, при всей величине и древности аббатства, было невелико, так как имел место обычай вторичного перезахоронения в церковных подземельях. Те же, чьи черепа еще не упокоились в каменных нишах, лежали в могилах. Одна могила была совсем свежей – земля еще не осела. При виде ее рот Фарисея снова покривила усмешка. Но Эд туда даже не взглянул.

А смотрел он на человека, скрючившегося на прогретой солнцем могильной плите с неразличимой уже надписью. Скрючился он не сейчас – жизнь его скрючила. Спина и правая рука у него были искорежены артритом, и просторный балахон, в который монастырь рядил своих нахлебников, не скрывал всего уродства этого ветхого тела. Старческий пух одевал лысую голову, глаза были прикрыты морщинистыми веками, лишенными ресниц.

Тот, без кого ни одно государство не обходится и с кем никто в этом государстве не желает иметь дела. У кого только одно братство – с жертвой.

Палач.

И пусть он давно уже не казнит, не пытает, это клеймо на нем останется навечно, глубже, чем на тех, на ком он выжигал его раскаленным железом. И не случайно сидит он на кладбище – неизвестно, попадет ли он сюда после смерти. Может, милосердные братья пожалеют его, а может, закопают за церковной оградой.

– Старик, – голос Фарисея прозвучал в прогретой солнцем тишине до странности резко, – перед тобой король. Он будет говорить с тобой.

– Король умер, – ответный голос был глух, точно его владелец отвык им пользоваться.

– Не дури, старик. Это твой король умер. Карл Лысый. И король Карломан. И император Карл III. Все они мертвы. Правит король Эд. И ты обязан отвечать ему.

– Я отвечу королю, – проскрежетал старик. – Я всегда верно служил Каролингам… – он сполз с могильной плиты, но и стоя оставался все таким же скрюченным. Он был безобразен и жалок. Эд мог убить его одним ударом… но что с того? Палач повинен перед ним гораздо меньше, чем он сам перед собой. И однажды он уже убил одним ударом немощного старика… Есть одно облегчение в сознании преступления такой тяжести. Его невозможно повторить.

– Иди, Фарисей. И запомни – я никогда не забуду того, что ты для меня сделал. – Слова его прозвучали угрозой, но он сейчас этого не осознавал.

Калека заковылял прочь. Он был по натуре любопытен и не прочь послушать, о чем здесь будут говорить, но и у его любопытства были пределы. Есть вещи, от которых лучше держаться подальше.

Он ушел, и король с палачом остались вдвоем среди крестов.

– Ты служил королю Карлу Лысому?

Старик задрал голову, веки поползли вверх, открывая мутные, со слезой, глаза.

– Служил… верно служил… пока был в силах.

– Тебе приходилось допрашивать человека по имени Одвин? Его еще называли Одвин-бретонец или Одвин-чернокнижник.

Старческие глаза, казалось, стали еще мутнее.

– А… мало ли их было… разных Одвинов, Эдвинов, Годвинов… всякие через мои руки прошли.

Предупреждал же Фарисей, что старик временами заговаривается! Хотелось схватить старую мразь за горло, тряхнуть, выбить правду! Но мешало отвращение… и что-то еще.

– Припомни («Припомни», – недавно сказала ему Азарика). Это было девятнадцать или двадцать лет назад. После мятежа Черного Гвидо. При допросе присутствовал сам король. Твой король.

– Ах, этот… колдун из Пуатье… Я допрашивал его как полагается… водой… потом огнем и раскаленным железом… но костей ему не дробил… Король велел отпустить его, сказал – «Пусть сдохнет на свободе».

Пот выступил у Эда на лбу.

– Он сознался?

– Он ни в чем не сознался.

Странная легкость на сердце. Как будто от того, что Одвин сумел устоять на допросе, что-то изменится…

Но палач тут же добавил:

– Да и не в чем ему было сознаваться…

– О чем же спрашивал его король?

В скрипучем голосе послышался смутный намек на удивление.

– О чем же, как не об отродье Черного Гвидо?

– Что?

– Ну да. Уже когда мятежника и жену его повесили, люди его под пытками сознались, что жена Гвидо незадолго до того разродилась, а младенец куда-то исчез. Не знали даже, был ли то мальчик или девочка. А этот… бретонец… был приятелем Черного Гвидо. И король думал, будто мятежник ему свое отродье и передал.

– И Одвин ничего не сказал?

– Говорю я, он ничего не знал! Нет бесстрашных людей, есть неумелые палачи… Я не был неумелым. Но, если б это был его ребенок, у него был бы смысл запираться. Кто будет терпеть муки из-за чужого? Они ведь были даже не в родстве… и король велел прекратить пытку…

Эд был уже готов повернуться и уйти. Но неожиданная мысль приковала его к месту.

– А зачем… Карлу Лысому было так важно знать про ребенка Черного Гвидо? Ведь мятежника он уже казнил… и что ему было в новорожденном младенце?

Сейчас глаза палача не были ни мутными, ни слезящимися. Жидко-голубые, с желтеющими белками, они светились превосходством. Он обладал знанием, которого стоящий перед ним молодой и сильный мужчина был лишен.

– Но ведь Черный Гвидо утверждал, что он – истинный Каролинг… и законный наследник престола Нейстрии. Иначе зачем ему было подымать мятеж?


«Редкая принцесса в империи получила образование, равное моему…»

Что за провидение стояло за этой фразой?

Если раньше и существовали сомнения в том, что Азарика – дочь Черного Гвидо, то теперь они отпадали. Но за разрешением одной загадки вставала другая, большая. Кто, когда слышал о таком претенденте на франкский престол? Мятеж был быстро подавлен, сказал Крокодавл. И участники наверняка казнены. Кроме Одвина. Который, как говорят, в мятеже не участвовал. Но был замешан…

В чем именно он был замешан? Предположим, Гвидо только называл сея Каролингом… хотя имя это в роду Каролингов не столь уж редкое… но даже если он был самозванцем, Одвин в его права на престол несомненно верил. Ради этого он терпел пытки и изгнание – не из упрямства, не из страха, не из злонравия колдуна. Ради верности. Верности кому? Или чему?

«Погоди чуть-чуть, и я сделаю тебя царицей мира…»

Но тогда получается, что в права Гвидо верил и король Карл? Ведь Одвина много в чем можно было упрекнуть – и в пособничестве мятежнику, в котором тот, несомненно, был повинен, и в чернокнижии, которым, как ни крути, Одвин занимался – сама Азарика подтвердила пресловутые «халдейские книги». Но Карл Лысый спрашивал его только об одном – где ребенок Черного Гвидо? И не случайно ему так важно было знать, мальчик это или девочка. Мальчик был ему опаснее… И, уверившись в том, что Одвин ничего не знает, выбросил его за ненадобностью. На все прочие, истинные или мнимые провинности бретонца, ему было наплевать…

А может, все это пустые домыслы, и не верил Карл Лысый вовсе, что кто-то может потеснить его на троне, а просто хотел вывести под корень всю семью мятежника – дело обычное? Опасался будущего себе мстителя…

Слишком зыбко все это было, слишком неопределенно. А неопределенности Эд не любил. И это его раздражало. Особенно потому, что он чувствовал – возможно, кое-что известно и Фортунату. Вряд ли он сам это сознает, но не исключено, что из своего прежнего знакомства с Одвином он мог вынести что-то такое, о чем потом, по прошествии многих лет, забыл или не придал значения… Но ведь он же имеет привычку все записывать… значит, может и вспомнить!

И все-таки что-то удерживало Эда от того, чтобы обратиться к Фортунату. Просьба ли Азарики, собственное нежелание тревожить старика… Из Крокодавла же он явно вытряс все, что тому было известно. Но у Крокодавла имелся напарник. И, когда по возвращении в Лаонский дворец королю сообщили, что объявился, наконец, Нанус, первая мысль была – вдруг этот что-нибудь знает? Но когда это помесь паука с ящерицей предстала перед королевские очи, Эду пришлось подавить в себе досаду – не мог тот ничего знать, годы не те. Ярмарочный мим был гораздо моложе его самого, и в дни мятежа Черного Гвидо он был еще малым ребенком… Нет, нужно отвлечься от навязчивой мысли и вернуться к тому, зачем непосредственно Нануса на север и посылали. Ему было предписано вызнать намерения германских Вельфов. Гибель их франкского сородича Готфрида, графа Каталаунского, от рук Эда могла подвигнуть Вельфов на участие в военных действиях против последнего. Но Вельфы, так же, как их сюзерен, новоизбранный король Австразии Арнульф, еще не приняли окончательного решения. Арнульф Каринтийский, разумеется, рад был бы подгрести Западно-Франкское королевство под свою руку, тем более что еще год назад Нейстрия и Австразия были объединены под властью одного монарха, и живы были еще люди, помнившие, как эти государства до Верденского раздела и в самом деле были едины. Да и слабоумный Карл в качестве игрушечного наместника Нейстрии был бы ему не в пример удобнее. Однако канцлер Фульк, теперь вовсю искавший поддержки австразийского короля, в свое время не менее усиленно интриговал против его избрания, Арнульф же был злопамятен. А Эд, против которого предполагалось выступить, приходился – или считался – Арнульфу довольно близким родственником (впрочем, как и Карл…). Конечно, ради выгоды властители забывают и более близкое родство, но пока что это служило удобным предлогом для того, чтобы выжидать.

Да, король Арнульф – а вместе с ним и Вельфы – выжидали, на чью сторону склонится чаша весов в предстоящей войне. Судя по всему, решение будет принято на обычном осеннем собре германской знати в Аахене, когда, возможно, определится победитель. Времена предстоят трудные. Во-первых, бургунды… И во-вторых, в тевтонских землях явно ожидают нового прорыва данов. Нет, точно Нанус не знал ничего, но ведь дыма без огня не бывает, верно? Вряд ли они ударят со всей силой в самое сердце страны, как при Сигурде, думал Эд, второго такого вождя, как старый волк, даны не скоро найдут, но в случае предательства одного из королевских ленников – Нанус опять не говорил об этом прямо, лишь обиняками… а предать могут многие… из мести, из жадности или просто по глупости, как тогда, в Самуре…

– В Самуре… – произнес он вслух. Нет, избавиться от навязчивой мысли не удавалось.

Нанус таращился на него во все глаза, озадаченный неожиданным замечанием.

«Впервые я встретилась с ними в Самуре», – ответила Азарика на его вопрос об уродах Заячьей Губы. И замолчала. Неужели ее тогда посетила та же мысль, что и его сейчас?

– Скажи мне, комедиант, – спросил он, – когда ты впервые увидел нынешнеюю королеву?

Зубы Нануса клацнули. Вопрос поверг его в полноге недоумение. И перепугал. А ведь мим не был трусом. Человек, который вел такую жизнь, просто не мог быть трусом. Правда, это была не та храбрость, что признавал Эд, но и такая существовала.

– Отвечай, мим. И не бойся. Я спрашиваю не для того, чтобы повредить тебе… или ей. Я просто хочу знать. Это было в Самуре? Или раньше?

Нанус наконец собрался с духом.

– Я видел ее раньше… дважды… издалека… и не разговаривал.

– Где?

– В монастыре святого Эриберта… По праздникам там раздавали нищим хлеб… и я приходил вместе с нищими… Я ничего дурного не делал, клянусь! Мне нужно было только проследить, не покинула ли молодая госпожа монастырь, и сообщить… – голос его почти сошел на нет.

– Кому?

– Госпоже Лалиевре… Это она описала мне, как выглядит… (после паузы, в которой Нанус, очевидно, никак не мог разобраться с именами, прозвищами и титулами) она… и велела проследить… Так что, когда мы встретились в Самуре, я уже знал ее в лицо.

– Зачем это было нужно твоей хозяйке?

– Не знаю. Она не делилась с нами своими планами… Но ведь у нее же был дар провидения, так? Она предвидела, что мне придется встретиться с госпожой, и сделала так, чтоб я мог ее узнать.

– Хорошо. Ты волен идти.

Дар провидения, как же! Скорее дар плести хитрые и безжалостные интриги. Высокие замыслы, сказал другой комедиант, великие и высокие. И еще он сказал, что Заячья Губа обреталась в кругах, близких к королевской семье. Впрочем, это Эду было известно и без Крокодавла. И то, что знал король, могла знать и старая ведьма – впрочем, в те поры еще молодая… То есть, если Черный Гвидо был не просто самозванцем, а обладал подлинными – пусть и шаткими правами на трон или хотя бы на удел в Нейстрии… скажем, как незаконнорожденный потомок королевского дома…

Знакомо все это. Слишком знакомо. Не так уж редко те, кого клеймят бастардами, обходили в борьбе за власть законных ее наследников, зажиревших от благополучной жизни, отупевших и выродившихся. Разве не из таких был Карл Великий? И сам Эд, и Арнульф Каринтийский. Только они выиграли, а Черный Гвидо – проиграл.

И все же старый душегуб говорил, что Гвидо провозгласил себя законным наследником трона. Это должно было вызывать особую ярость короля Карла – права его наследования неоднократно оспаривались. И тогда – под корень проклятого мятежника! И все семейство его! А где оно, его семейство? И что оно из себя представляло?

«Только не думай, что я расскажу тебе какую-нибудь царскую родословную…»

Тогда зачем тратили свое время, силы и, очевидно, жизни всякие Крокодавлы, Нанусы и прочие горбуны Бернарды – Бог знает, сколько их было, этих служителей высоких и великих планов?

Теперь уже невозможно узнать.

Проклятье, не бывает ничего невозможного!

Вот трижды мелькало в свидетельствах название города Пуатье. Крокодавл упоминал имя графа Пуатье среди любовников Заячьей Губы. Мятеж Черного Гвидо происходил вблизи Пуатье. И колдуном из Пуатье называл Одвина палач. Может быть, какие-то свидетельства сохранились в этом городе?

Но это вряд ли. Если там что-то и было, Карл Лысый перетряхнул весь город до основания, разыскивая слишком опасного для себя наследника. Он не знал – и не узнал, что это – наследница. Узнал бы, может, и успокоился, ведь женщины не наследуют короны.

А может быть, и нет.

Нет, неверный это след. Даже если в Пуатье что-то и знали, даже если король Карл не выжег это знание каленым железом, слишком давно все это было. Со смерти Черного Гвидо прошло почти двадцать лет.

А со дня смерти Одвина – всего четыре года.

Лучше об этом не думать.

Пока.


Выступление было назначено на день святого Симфориона. Это было неотвратимо. И на сей раз не могло быть и речи, чтобы отправиться с ним, теперь этого уже не нужно было ей объяснять, теперь она понимала сама. А ей так хотелось поделиться с ним покоем, осенившим ее душу! Она чувствовала, будто ступила на плот, и все брошенное на оставленном берегу – страшное, грязное. подлое, темное – исчезает, растворяется вдали, а сильное течение неотвратимо влечет ее к другому берегу, ясному, освещенному теплым солнечным сиянием… О том, что течение может перевернуть плот, она не хотела думать. Она – крепкая, она выплывет. А вот он… Бесплодные мечтания. Никогда не знать ему покоя, даже в самую счастливую пору жизни, и весть о будущем сыне наверняка связалась у него с сознанием страшной вины. Впрочем, теперь он допускал, что это может быть дочь, не объясняя, что повлияло на подобное изменение мыслей.

О том страшном, что затеняло их общее прошлое, он не говорил с ней больше, хотя – в этом она не стала себе лгать – не мог об этом не думать. Что делать? Если ее влечет будущее, его каким-то роковым образом притягивает прошлое. И, возможно, он так яростно устремляется в войну именно для того, чтобы забыть… а потом снова узнавать то, что потребуется забыть… Но между ними это теперь не стояло. Их разговоры были обычными разговорами молодой супружеской пары (Господи помилуй! Думала ли она, что они когда-нибудь смогут стать обычной супружеской парой!), ожидающей первенца.

В последний раз, когда он навестил ее в Компьене, она спросила, каким именем он хочет окрестить ребенка.

Он удивился:

– Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? Ты говорила – он родится не раньше конца ноября. Я вернусь гораздо раньше этого срока.

– Война может затянуться, а ты – задержаться. И в любом случае имя надо выбрать загодя.

– Да. – Он кивнул. – Фортунат говорит: «Имя – это знамение». Так вот – если родится девочка, право выбора за тобой. Если же сын – я хочу, чтобы его звали Гвидо… точнее, Ги – так более по франкски.

Она недоуменно подняла брови.

– Насколько мне известно, в роду Робертинов никто не носил имени Ги.

– Я хочу, чтобы мой сын его носил, – в голосе мужа она услышала хорошо знакомое упорство.

Азарика задумалась и решила, что у него есть свои резоны. Действительно, в роду Робертинов никого не именовали Ги, а первенца обычно называют именем деда. Однако Робертины могли предоставить на выбор только два имени: Эд и Роберт. Эд, похоже, не хочет, чтобы сына звали так же, как и его самого, а имя Роберта Сильного напоминает ему о младшем брате, о котором он до сих пор не желает ничего слышать. Так что с Робертинами все понятно. А вот среди Каролингов это имя не редко, вот и сейчас в итальянской земле, как говорят, тянет руки к оставшейся без хозяина императорской короне тамошний Каролинг Ги, герцог Сполето… Выходит, что этим именем Эд как бы заявляет о принадлежности своего наследника к дому Каролингов и неоспоримости его прав на престол.

Кроме того, возможна еще одна причина… Гвидо или Ги означает «лесной». Она вспомнила встречу в лесу прошлым летом, свою мрачноватую шутку о «принцессе Лесной», и улыбнулась.

Эд, безусловно, прав. Имя – это знамение.

Nomen est omen.


А ведь не ошибся проклятый мим насчет пересыльщиков от данов. Когда бургундов оттеснили за Оскару, среди немногочисленных пленных оказался оруженосец сеньера Каинонского, вассала Нейстрийской короны, к месту общего сбора в Лаон не явившегося. Он был оглушен в самом начале сражения, и потому не успел скрыться. Под пытками оруженосец сознался, что был послан своим господином к герцогу Бургундскому с предложением ударить по Нейстрии с Севера, когда он-де, сеньер Каинонский, приведет с Юга сильных союзников. Оставалось только договориться о времени, о чем оружносец и должен был сообщить своему господину.

Кто этим союзники, догадаться было нетрудно.

Король, оставив бургундов, резко развернул войско. Мгновенный бровок от Оскары к Юго-Восточной Галлии был бы почти невозможен, если бы не благоприятствовала погода. Начнись обычные в эту пору дожди – и армия увязла бы в грязи. Но удача пока что сопутствовала Эду. Каинон был сильной крепостью, но оказался захвачен врасплох, а его владелец был способен сопротивляться в еще меньшей степени, чем его замок. Подвешенный над раскаленным горном, он не только сознался в намерении открыть данам путь по Лигеру до Тура, Вьенна и Пуатье, но и назвал имена тех, кто был с ним в сговоре – сеньеров Новилака и Алингавенса, а также бароноа Кондатенского. Все это были по преимуществу мелкие сеньеры, державшие свои владения на Лигере и в Андегавах, и недовольные тем, что другие вырвали у Фортуны кусок пожирнее. Согласно их замыслам, викинги, в конце осени, до того, как станет лед, должны были высадиться у Нанта, и, не встретив сопротивления, подняться вверх по Лигеру. Тогда же герцог Бургундский должен был двинуться на город святого Ремигия. При общей кровавой неразберихе, которя неминуемо должна была тут возникнуть, все этим сеньеры Новилакские и прочая и намеревались вырвать свой сочный кусок добычи. Викинги, как правило, пресытившись грабежом, уходили из захваченных городов, королевская же и герцогская армии взаимно обескровят друг друга, и вот тогда богатейшие города Галлии, такие, как Тур, Вьенн, Лимовик, Пуатье, а может быть, и Орлеан, окажутся беззащитны перед каждым, кто сумел сохранить силы и наглость. Причины замыслов были несложны и отнюдь не строились на тонких политических расчетах – а просто: если один такой, раньше еще более нищий, чем мы, сумел стать королем, то мы чем хуже?

И запылали костры, деревья превратились в виселицы, а пруды – в общие могилы. Расправа была быстрой, но страшной. Эд не знал жалости к заговорщикам. Уничтожены были не только люди. Владения Новилака, Кондатенса и Алингавенса сравняли с землей. Этой судьбы избежала только крепость Каинон, украсившаяся над вратами головой своего бывшего сеньера – в силу удобства расположения и прочности укреплений. Эд объявил Каинон неотчуждаемой собственностью короны.

Однако, хотя гадюшник вокруг Лигера и был выжжен, опасность втрожения оставалась. Осторожность никак не принадлежала к добродетелям данов, а если уж их поманили добычей, то тут даже гром с ясного неба не мог их остановить, а на судьбу союзников им наверняка было в высшей степени наплевать, в самом деле, на кой черт нужны такие союзники?

Все оставалось на своих местах. Даны. Бургунды. Лотаринги. И лишь твердая рука удержит корабль Нейстрии в равновесии, когда ударит по нему очередная волна.

Оставив в Каиноне верный гарнизон, Эд повернул войско по замиренным областям обратно. Через Туронский лес.


– Но ведь здесь, похоже, была деревня? – Сидя в седле, щурясь в лучах заката, он оглядывал окрестность, пытаясь угадать в ней нечто знакомое.

– Была, – ответил кто-то из дружинников. – Только ее в прошлую войну даны подчистую сожгли. Если кто из здешних и уцелел тогда, все равно с голоду подохли или разбежались.

Передовой отряд выехал на берег Лигера. Перед ними расстилался пустырь, густо заросший тем неистребимым кустарником, который обычно побивает места пожарищ. Вдали шумел лес, подернутый желтой дымкой. Сентябрь подходил к концу, и в тех краях, что война обошла стороной, уже сняли урожай.

– Ладно. Становись лагерем. Ночевать будем здесь.

Солдаты с гомоном разбрелись по пустырю, выворачивая из развалин подходящие лесины для костров. Больше там ничего не искали – после данов грабить было нечего. Кое-кто примеривался бить рыбу с плеса. Все было как всегда… они хорошо запаслись продовольствием и вином из разграбленных домов вассалов-предателей и готовы были ночевать где угодно. Впрочем, окажись деревня на месте, они бы и свежатинкой не побрезговали… но ее здесь не было. Хотя Эду деревня была нужна только для одного. Он хотел спросить, где здесь похоронен мельник. И похоронен ли вообще. Он не стал спрашивать об этом Азарику, предвидя, что это будет ей слишком больно, но знать – хотел. Возможно, это сделали Эттинги… только единственный оставшийся в живых Эттинг сейчас шлепает по Компендию, цепляясь на королевин подол.

Теперь уже не узнать.

Он постоял, кусая губы. Затем подозвал Жерара, оруженосца, и велел седлать коня. И предупредить часовых, что он, Эд, уезжает до света в лес. Жерар, здоровенный детина, прижал к груди мощные кулачищи.

– Ночью? В лес? Одному? Да там же и нечистая сила, и волки, и мятежники бродят! Ваше величество, возьмите хоть меня с собой!

Эд зыркнул на него так, что Жерар проглотил язык и незамедлительно ринулся исполнять поручение. Правда, временами оглядывался и жалобно моргал – надеялся, что король передумает и позволит ехать с ним. Напрасно надеялся. Жерар, конечно, был человеком верным, но не настолько, чтобы Эд мог ему доверять. За всю жизнь у Эда был только один оруженосец, которому он полностью доверял. Доверял и теперь… только он… она уже не была его оружносцем.

Пока он огибал излучину реки, спустилась ночь. Но Эд хорошо видел в темноте – привык за время бродяжьей и разбойничьей жизни. Он искал… если бы он сам мог определить, что он искал! По крайней мере, он должен был увидеть то самое место.

Только по ивняку и зарослям бузины он его и узнал. Ничего здесь не осталось. Обломки плотины затянуло илом, занесло песком, пепел от мельницы и хижины его владельца давно разнес ветер.

И все же – он был уверен – именно здесь четыре года назад, может быть, день в день, прокатившись по лесу, остановилась императорская охота, чтобы найти себе новое развлечение. Все закрутилось перед глазами в дикой пляске – императрица с золотыми волосами, выпевающая свою злобную литанию, придворные, доезжачие, священники, старик с окровавленным лицом, девочка в посконной рубахе, мечущаяся у костра из горящих книг… нет. Нет. Сейчас не время для подобных воспоминаний. Это уже было. Потом.

Он спрыгнул с коня и повел его за собой в поводу. Внезапно что-то хрустнуло под ногой. Он нагнулся и отскочил, как ужаленный. Сапог его наступил на человеческий череп. Против воли он ощутил, как его колотит. Господи, неужели еще и это? Мало убить по незнанию родного отца, нужно еще и попрать ногой его кости? Усилием воли он подавил в себе дрожь и поднял череп, взглянул в его пустые глазницы. Кость была совершенно бела и уже покрывалась известковой коркой. Эд знал, что это значит. Череп был слишком стар и не мог принадлежать Одвину.

Потом он смутно вспомнил скелет, болтавшийся под потолком в хижине мельника, и который он сам же во время всеобщего погрома разнес на куски.

А это означало – хижина мельника была здесь. А также – никто после сюда не возвращался и ничего не трогал.

Он отбросил череп и вытащил из ножен меч.


Копал он долго. Хотя единственным свидетельством в пользу этих трудов были вопли Кочерыжки о том, что у мельника-колдуна имелся погреб, в котором наверняка было кое-что припрятано. И это при том, что усопший смертью неправедной аббат врал гораздо чаще, чем молился, а в доме мельника уж точно ни разу в жизни не бывал. Но он чувствовал какое-то злобное, ни с чем не сравнимое удовольствие от того, что благородное лезвие родового меча (чьего рода, кто объяснит?) заменяло простой заступ или лопату. Вытирал пот со лба и вновь вонзал Санктиль в сырую черную землю. Он действовал уже бездумно и мог бы работать так до самого рассвета, пока меч не ударился о что-то твердое.

Он соскреб полосу дерна, наросшую здесь за четыре года – обнаружились остатки обгорелых досок и оплавленная с них глина, расшвырял это, как в лихорадке. А под грудой мусора, в который превратились остатки жилья, некогда опрятного и уютного – крышка, – не такая, как пол, оттого, видно, и не сгорела – доски прочные, не иначе, дубовые, соединенные бронзовыми скрепами. Кольцо на крышке погреба, однако, проржавело вконец, и когда он схватился за него, отвалилось, осыпаясь рыжей трухой.

Тогда он подцепил крышку мечом, как рычагом, и нажал, что было сил. Крышка сначала подавалась неохотно, натужно, а потом отошла, и он отпихнул ее в сторону. Открылся черный провал, более темный, чем ночь, что обступала его.

Уж не в свою ли могилу заглядываешь, Эд, король Нейстрии? Если его и можно было чем-то запугать, то только не этим. Однако здесь на собственное зрение уже нельзя было полагаться. Он вернулся к ивняку, наломал сухих веток, выкресал огонь и поджег. И с этим самодельным факелом спустился вниз.

Каких бы ужасов он ни ожидал от тайника чернокнижника, всем этим ожиданиям не суждено было сбыться. Погреб был самый обычный, из тех, в которых рачительные хозяева хранят припасы на зиму. Конечно, воздух был затхлый, и деревянная лестница, которую годами не поновляли, подгнила, так что Эд едва не свалился с подломившейся ступеньки, однако ж ничего замогильного здесь не было. Простой деревенский подпол с полками по стенам. Но и мешков с просом и репой, окороков и связок лука на этих полках тоже не имелось. А стояли на них кувшины и корчаги с горлами, плотно замотанными тряпками, а кое-где и с запечатанными или залитыми свинцом. И находилось в этих кувшинах – Эд мог бы в этом покляться – что угодно, только не доброе мозельское вино и не деревенский сидр. Не знал он, что там такое было, и, честно говоря, знать не хотел. Возможно, Азарика сумела бы в этом разобраться, но…

Но в эти мгновение его внимание привлек какой-то предмет, цветом и формой отличавшийся от всего, что он здесь увидел. Придвинувшись, он разглядел в самой глубине, у стены, какой-то ларец. Пришлось бросить факел – все равно от него не было уже никакого толку, полностью прогорел – и попробовать сдвинуть ларец с места. Это оказалось неожиданно просто – на вес ларец был легче, чем представлялся. Под слоем пыли обнаружилось, что он костяной и полностью, от крышки до днища, покрыт замысловатой резьбой.

Держа ларец в руках, Эд взглянул вверх и увидел, что небо побледнело. Близился рассвет. Подхватив свою находку, он выбрался наружу, но возвращаться в лагерь не спешил. Даже если эта находка не значит ровно ничего, он не желал, чтоб ее кто-нибудь видел.

Для начала он рассмотрел сам ларец. Моржовая кость, а манера – бретонская либо ирландская. Что само по себе еще ничего не значит. Ларец был заперт на замое, и где находился ключ от замка, в настоящее время ведал один только Бог. Однако Эд и не собирался тратить время на его поиски (ключа, не Бога). Он сбил замое кинжалом и отжал крышку. И приступил к изучению содержимого ларца.

Самым большим предметом в ларце оказался вытянутый чеканный футляр из тусклого металла, судя по весу, серебряный. Против ожидания, у футляра оказалась отвинчивающаяся крышка, и когда Эд открыл ее, выяснилось, что футляр содержит толстенный свиток, плотно исписанный непонятными значками по телячьей коже. Сколько Эд ни вглядывался в тусклом рассветном сумраке, он не мог узнать ни одной знакомой буквы. В норманнском плену ему приходилось видеть руны, которые тамошние колдуны высекали на камнях или резали на кости для своих волхвований – но и руны эти значки ничуть не напоминали. Пресловутая «халдейская книга», с которой начались все несчастья Одвина? И почему он хранил ее отдельно – ведь другие книги были наверху, где и сгорели?

Он осторожно убрал свиток в футляр и закрыл его. Возможно, остальные предметы, хранящиеся в ларце, прояснят загадку…

Под футляром лежал сложенный лист пергамента, исписанный сверху донизу. На сей раз это была латынь – настолько-то у Эда знаний хватало. Правда, прочитать, что там написано, он уже не мог. Но он и не пытался. Нахмурив брови, он разглядывал гербы, нарисованные в верхних углах пергамента. Герб слева – всадник на белом коне – не слишком его заинтересовал, а вот справа… старательно выписанные три лилии на синем щите… герб Нейстрии… и без черной полосы! Если б он только мог прочитать, что здесь написано…

Этим, однако ж, содержимое ларца не исчерпывалось, хотя любителю писаного слова делать здесь больше было нечего. На дне ларца лежало еще три предмета – один побольше, два поменьше. Эд вынул, даже схватил больший, потому что среди всего найденного им это была самая близкая ему и понятная вещь.

Рукоять меча.

Сам же клинок был косо обрублен почти у самой рукояти, и страшен, верно, был удар, рассекший закаленное железо – на такое способна лишь дамасская сталь, либо тяжелый топор-франциска. И нанесен был удар давно – обрубок клинка уже обильно тронула ржавчина. Но вот рукоять меча осталась цела, и по ней было видно, что некогда это оружие было достойно короля… или императора. Рукоять была окована листовым железом, оплетенным витыми серебряными захватами. Эфес венчала голова орла с рубиновыми глазами, а поперечные пластины рукояти, защищавшие руку, были сделаны в виде крыльев орла и украшены сапфирами. У основания же эфеса, там, где у орла – рукояти должно было быть сердце, был вделан простой необработанный камень. Точно булыжник или обломок каменной ограды. Но, судя по тому, на каком почетном месте он находился, для былого владельца меча этот булыжник представлялся дороже окружающих его золота и драгоценных камней. Должно быть, он почитал его реликвией необычайной ценности и святости. Что ж, какой бы силой ни обладала реликвия, клинка она не уберегла… Но, может быть, сила была именно в рукояти, а не в клинке? Ведь меч может быть выкован снова, второй же такой реликвии может и не быть?

Эд отложил рукоять и выложил на ладонь то, что еще оставалось на дне ларца. То, что он увидел, заставило его озадачиться еще больше, хотя, казалось бы, он должен быть к этому подготовлен.

Круглая печать с теми же тремя лилиями, перешедшими по праву наследования от Меровингов к Каролингам, от потомков Хлодвига – к потомкам Карла Великого. Теперь она, как говорят, перешла к придурочному Карлу, и Фульк утверждает, что, будучи опекуном слабого духом и телом наследника Каролингов, распоряжается ею, как единственный и законный канцлер Нейстрии. Значит, либо Фульк врет по обыкновению, либо одна из этих печатей – поддельная…

И, наконец, первый луч выползавшего из-за верхушек деревьев солнца ударил слепящим бликом по лежавшему на ладони Эда массивному золотому перстню. На овальной печатке довольно искусно было отображено лицо худого носатого человека в короне. Изображение окружала надпись, и, хотя все буквы в ней были перевернуты, Эд сумел ее прочитать – уж настолько-то его хромающей на обе ноги грамотности хватило, да и видел он уже раньше подобные перстни. Человек в короне прозывался Ludovicus imperator. Ни больше, ни меньше.

Еще того не легче! Помимо государственной печати Каролингов в ларце мельника Одвина покоилась еще и личная печать императора Людовика Благочестивого… который, между прочим, отдал Богу душу, когда Одвин был еще совсем зеленым юнцом… почти полсотни лет назад. Людовик Благочестивый… император, человек, которого, не будь прошлогодней исповеди Заячьей Губы, Эд называл бы своим дедом… но при чем здесь Одвин? Откуда в погребе деревенского мельника, будь он хоть десять раз колдун, имперские регалии? Вот она, тайна, которую чернокнижник скрывал от всех, от друга юности и (может быть, до поры до времени) от приемной дочери.

Впрочем, все это лишь подтверждало уже поселившиеся в душе Эда подозрения, что чернокнижник имел отношение к делам Каролингов, и на самом высоком уровне. Но вот какие? И почему перстень, печать и рукоять хранились вместе с халдейской книгой, которая принадлежала самому Одвину? Не нашел он ответа также и на вопрос, кем был Черный Гвидо. Хотя, скорее, нашел. Черный Гвидо не был самозванцем. Одвин не зря веровал в его права на престол – вот они, доказательства! А вот откуда они взялись… Быть может, это прояснится из грамоты с гербом Нейстрии. Во всяком случае, сидя здесь, на краю развороченного погреба при свете наступающего дня, он истины не узнает. Не докопается. Все, до чего можно было докопаться, он уже выкопал – в прямом смысле слова. Эд сложил все найденное обратно в ларец, ларец перевязал ремнем, поскольку крышка была отломана, и убрал его в седельную сумку. Перед уходом он, однако, снова прикрыл погреб крышкой и, как мог, закидал его землей и досками. Хотя ему ничего здесь больше не надо было, ему не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел тайник Одвина. И снова вспомнил он о потревоженной могиле, и на сей раз не стал гнать от себя эту мысль. Пора было ехать в лагерь. Но по пути он дал себе слово – по возвращении в Компендий непременно поговорить с Фортунатом. В конце концов, уклоняться от разговора со стариком – это уже похоже на трусость.


Мысль послать за Гислой подала королеве Нантосвельта. Она не слишком обожала сеньеру Верринскую, считая ее особой шумной, не в меру говорливой и грубоватой. В сущности, это была ревность, и Нантосвельта, как женщина умная, отдавала себе в этом отчет. Но, будучи не только умной женщиной, но матерью многочисленного семейства, Нантосвельта отнюдь не разделяла благодушного настроения королевы насчет будущих родов. Слишком быстро забыла королева пересуды служанок. Здоровье – это еще не все. Сулейману же Нантосвельта не доверяла. Не доверяла – и все. Когда придет время, рядом с королевой должна быть опытная женщина. А лучше – две.

Но, хотя жизнерадостность Гислы всегда благотворно влияла на королеву, она не решалась послать за ней, не посоветовавшись с мужем. Не напомнит ли ему встреча с Гислой о том недавнем потрясении, пережитом летом? (Она так и не осмелилась спросить Эда, откуда он узнал… может, от кого-то из давних участников той проклятой охоты? Или от уродов?) И к тому же, у Гислы была своя жизнь, своя семья, дети, муж…

Однако, когда вся суматоха, связанная с возвращением Эда, улеглась немного, она намекнула о своем желании повидать Гислу. Он это приветствовал.

– Поусть приезжает, – сказал он, – хоть во всей своей оравой. Развлечет тебя, а заодно и повидается с мужем, когда я вызову его с лотарингской границы.

– А я думала, он в Суассоне…

– Почему в Суассоне?

Она смутилась.

– Так просто… одна мысль зацепилась за другую…

Это была правда. Альберик Верринский был столь же предан Эду, как и Генрих Суассонский, поэтому ее сознание на мгновение объединило их в единый образ. Но герцог Суассонский уже два года в могиле… как она могла так ошибиться!

Однако взгляд Эда был внимателен и пристален.

– Правильно мысли зацепились, – сказал он. – Я мог бы и сам об этом подумать. Ты считаешь, он был бы хорошей заменой?

– Но у герцога Суассонского, насколько я помню, осталось двое детей?

– Несовершеннолетних. И согласно закону и праву я взял их под свою опеку. Так же, как и город Суассон. Герцогиню же я лишил вдовьей доли и выслал в Трис.

Теперь она следила за ходом его рассужений. Ради памяти Генриха Суассонского Эд применил к его вдове далеко не самое суровое наказание, хотя все указывало на ее участие в заговоре и покушении на жизнь короля – ведь она была родной сестрой Аолы Трисской. Ее не ждали ни костер, ни даже монастырская келья. Но во владениях покойного мужа ей было показываться запрещено, равно как и пользоваться доходами с них. Герцогом Суассонским стал старший сын покойного, тоже Генрих, которому было всего десять лет, а столь важный в военном, торговом и политическом отношении город, как Суассон (одно время он даже был столицей Западно-Франкского косударства) требовал суровой охраны и умелого хозяйствования.

– Ты хочешь назначчить Альберика наместником в Суассоне?

– А ты?

– Какое это имеет значение?

– Имеет. Ты – королева.

Она не сразу ответила. Приказ графа Парижского Озрику-Оборотню не давать ему советов на людях отпечатался в сознании королевы, как резцом на каменной плите, и она по прошествии стольких лет все еще следовала ему. Но здесь – другое дело… они наедине, а советовать без посторонних он и тогда ей не только не запрещал, напротив – требовал. Правда, она долгое время и на это не решалась.

– Пожалуй, это будет наилучший выбор.

– Да. Удивляюсь, как жто мне самому в голову не пришло. Слишком занят был другим.

Она не поняла, что он имел в виду.

К счастью.


Фортунат был несколько удивлен – и, скорее, обрадован, когда король передал, что хочет встретиться с ним в его молельне. Честно говоря, старик скучал, как-то разом лишившись общества всех своих духовных детей. Эд все время, свободное от воинских походов и дел управления, проводил с женой – оно и понятно. Азарика полностью погрузилась в свои женские заботы. Некоторое отдохновение каноник находил в обществе простеца Авеля, но с тех пор, как в Компендии было объявлено о беременности королевы, брат Горнульф перестал появляться во дворце. Очевидно, боялся попасться на глаза королеве, полагая, как и большинство окружающих, что женщинам в тягости нельзя видеть перед собой уродов, пусть даже и облеченных монашеским саном.

Хотя Фортунат явился в молельню сразу после службы, Эд оказался там раньше него – и немудрено, при такой разнице лет! Каноника несколько озадачило следующее: раньше Эд ни в монастырской келье, ни здесь, и дворцовой молельне ни до чего не дотрагивался. Книжный и церковный обиход были ему одинаково чужды. Теперь же, в ожидании духовника, Эд снял с высокого пюпитра второй том Хроники, который Фортунат начал в прошлом году и не видел более необходимости прятать, перо и чернильницу, а на освободившемся месте разложил какие-то предметы.

– Это что, новая разновидность исповеди?

– Возможно, исповедь и будет. Но прежде всего – это просьба о совете. Взгляни, – Эд указал на пюпитр.

Фортунат обвел взглядом странное собрание и, насколько позволял возраст, устремился к свитку, выдвинутому из футляра. Ни рукоять, ни печать, ни перстень, ни грамота, казалось, не привлекли его внимания. А чего еще ожидать? Если бы не мрачное настроение, Эд бы усмехнулся. Красотка первым делом схватилась бы за украшения, воин – за оружие, а ученый грамотей – за книгу.

Фортунат долго вглядывался с свиток, щурясь и шевеля губами. Когда он поднял голову, его седые брови почти сошлись на переносице.

– Я думал, что после событий прошлого года утратил способность к изумлению. Напрасно, как выяснилось. Откуда у тебя Тора?

– Что такое «Тора»? – спросил Эд.

Вопрос остался без ответа. Фортунат тяжело вздохнул и опустился в кресло.

– Я чувствую, сын мой, что ты хочешь сказать мне нечто… и в то же время запрещаешь себе говорить. Неужели… это еще хуже, чем в прошлый раз?

Теперь не ответил уже Эд. Фортунат снова вздохнул и обратился к королю, как говаривал какому-нибудь монастырскому крестьянину, явившемуся в его келью со своими нуждами и окончательно запутавшемуся.

– Пожалуй, тебе лучше начать с самого начала…


История и в самом деле была пострашнее той, что Фортунату пришлось выслушать в прошлом годе, однако теперь он был уже в некотором роде подготовлен, и сердце его выдержало. Хотя он был глубоко удручен.

– Ужасный грех… один из ужаснейших… и ужаснее всего, что я уже отпустил тебе его. (Он вспомнил сумрак кельи, еще более мрачные глаза ученика и голос, прерывающийся от ненависти: – «Вы отпустили ему грехи?») Да, много мне придется молиться… за тебя… и за себя… – Он машинально коснулся четок у пояса. – Твоей жене об этом ничего не известно?

– Нет. Я не осмелился рассказать ей… сейчас. Она по-прежнему считает, будто все мои терзания из-за того, что я убил ее отца. Она всегда считала меня лучше, чем я есть, и в этом ее несчастье.

– Но жить с таким на душе…

– Речь сейчас не об этом.

– Ах да, ты же пришел ко мне не за духовным утешением, а за советом… Ты полагаешь, будто твоя супруга происходит от некоего претендента на трон Нейстрии, принадлежавшего к роду Каролингов. И твои находки, сделанные в тайнике Одвина, это подтверждают. Что же, исследуем их.

Теперь каноник долго разглядывал печать и перстень.

– Перстень императора Людовика… Этот благочестивейший монарх еще здравствовал, когда я затворился в монастыре, и он посещал академию Рабана Мавра. Мне кажется, я припоминаю этот перстень на его руке. В таком случае, и печать также должна быть подлинной. Но как они попали в тайник мельника? Быть может, грамота нам в этом что-то прояснит… Он поднес грамоту к глазам, водя взглядом по строчкам. Когда он опустил грамоту, казалось, его способность испытывать потрясения вновь подверглась тяжелому испытанию.

– Это запись о крещении, данная в день Преображения Господня в год от рождества Христова 870. Герберт, каноник церкви святого Илария в Пуатье, окрестил в этот день Теодераду, дитя, рожденное в браке между… слушай внимательно! Гвидо Каролингом, законным сыном императора Людовика Благочестивого, и Теодорой, девицей… как этот Герберт выразился, de militari ordini… «из военного сословия». Видимо, это означает, что отец ее был свободнорожденным воином, но не более… Дальше идут подписи восприемников и свидетелей, общим числом восемь человек, среди них – Одвин из Малой Британии.

– Теодерада… – Эд хмурился.

– Ах, с этим все ясно. Если карающая рука короля Карла Лысого добралась до этого священника Герберта или до кого-нибудь из свидетелей… спаси, Господи, их души… а такой возможности мы упускать не должны, имя ребенка стало бы королю известно. И Одвин не мог, не выдавая тайны, именовать свою воспитанницу Теодерадой. Он называл ее бретонским языческим именем – Азарика…

Фортунат не стал добавлять, что найденная запись принесла хотя бы одну благую весть – успокоила его сомнения насчет того, крещена ли Азарика.

– Итак, все разъяснилось, – тихо сказал Эд.

– Нет, ничего не разъяснилось! – старик в отчаянии всплеснул руками. – Ведь в грамоте оговорено, что Гвидо был законным сыном императора. Конечно, в этом качестве он был гораздо опаснее, и понятно, почему Карл Лысый столь ожесточенно преследовал его и его потомство. Но, если бы Черный Гвидо был побочным сыном, было бы хоть понятно, почему мы о нем не слыхали. Какое касательство имел к этому Одвин? И опять-таки, при чем здесь Тора?

– Ты так и не объяснил мне, что это такое.

– Просто Библия на еврейском языке. Пятикнижие Моисеево… В юности, в монастыре, мы все книги на непонятных языках по примеру старших наставников именовали халдейскими, но, став постарше, я побывал в Туре и Массилии, потолковал с тамошними раввинами и, хотя не преуспел в обращении их в истинную веру, по крайней мере, узнал, как выглядят буквы, которыми впервые было записано слово Божие, и могу отличить Тору от…

Он внезапно вскочил в кресла и схватился за виски.

– Халдейская книга… Одвин… Тора… О, мой Бог! Императрица Юдифь!

Эд помог ему сесть на место. Фортуната все еще трясло.

– Как я сразу не догадался! Как не связал в единый узел!

– О чем ты?

– Юдифь Баварская… Вторая супруга императора Людовика… Мать Карла Лысого… Я ни разу в жизни не видел ее, а ведь она умерла в монастыре святой Колумбы… не так далеко от святого Эриберта!

– Опять монастырь святого Эриберта. Я знал, что след опять поведет туда.

Фортунат не слушал его. Дрожь возбуждения от сделанного открытия не проходила.

– Боже мой, как давно все это было… целая жизнь… Императрица Юдифь… видеть я ее не сподобился, может быть, и к счастью, а слышал много… Дай мне сюда Хронику… Нет, не этот том, другой, толстый, в углу. Я зачитаю тебе из нее выдержки. Юдифь была, как говорили, самая прекрасная женщина в империи… и самая ненавидимая… самая умная… и самая коварная. Ее прозвище было «черная лиса».

– Опять «черная», – пробормотал Эд.

– «Судьба ходит неверными путями и уловляет в сети. Благочестивейший монарх среди всех христианских правителей влюбился в эту дочь народа Израилева и взял ее в жены. Все земные богатства были брошены к ее ногам. Но она была из тех женщин, что хотят только власти – не для себя, так для своих детей…»

– Тебе это ни о чем не напоминает? – с недоброй усмешкой спросил Эд.

Но Фортунат не слушал его, продолжая читать.

– «Пусть умру, лишь бы он царствовал», – как говорила Агриппина, мать ужасного Нерона. Таков девиз всех подобных матерей. Но Юдифь и в самом деле не раз рисковала жизнью. О рождении ее сына Карла ходили темные слухи, впрочем, может быть, и клеветнические… Однако она сумела связать старших сыновей Людовика клятвой помогать Карлу и оберегать его, когда он был мал, так что от них он был в безопасности. Но на саму Юдифь ополчились и знать, и церковь. Говорили, что правит не сам император, но императрица, что она самовластно перекраивает земли, раздает уделы и назначает наместников. И чем удачнее были начинания Людовика, тем больше их ставили в вину Юдифи, ибо такие способности у женщины могут быть вдохновлены лишь дьяволом.»

– И это я тоже слышал.

– «И сыновья Людовика от первого брака, не могущие повредить своему единокровному брату, сильно злоумышляли против Юдифи, и дважды захватывали ее силой войск, и заточали в монастырь. Император же, будучи от природы добр, но слаб и мягкосердечен, лишь проливал горькие слезы. И все равно Юдифи удавалось освободиться. Тогда собрались клирики и архипастыри империи, и обвинили императрицу в колдовстве, и в том, что она дьявольскими чарами подчинила себе ум и сердце правителя. Но Юдифь хитроумными речами отвела от себя все подозрения, и клир полностью оправдал ее, а император возвеличил пуще прежнего. Наконец, в 840 году от Воплощения Слова император Людавик скончался. До нас в монастыре доходили служи, что в том же году императрица родила еще одного сына, но тот умер вскоре после того. И, скорбя от потери мужа и ребенка, она удалилась в монастырь… святой Колумбы… где и умерла от чахотки, пережив своего мужа лишь на три года, хотя была более чем вдвое его моложе…»

– Так записано в Хронике?

– Так записано в Хронике.

– А что было на самом деле?

– Ох, недоверчив ты, сын мой… Все, в общем, так и было… за исключением того, что заточение Юдифи вовсе не было добровольным. Но на сей раз она ничего не могла поделать, потому что принц Карл, уже достигший совершенных лет, присоединился к своим братьям. Империя была разделена, в удел ему досталась Нейстрия, как его мать и добивалась, да только править он хотел без нее.

– «Пусть умру, лишь бы он царствовал»?

– Да, и она ведь и вправду вскоре умерла. Только знаешь, от кого я узнал эти подробности?

Эд угадал ответ прежде, чем Фортунат произнес его вслух:

– От Одвина.

– От кого же узнал их Одвин?

– Любому женскому монастырю положен исповедник. И в монастырь святой Колумбы был назначен от святого Эриберта монах, именем Нигелл. На протяжении двух лет, что Юдифь жила там, Нигелл наезжал в обитель святой Колумбы довольно часто. Времена же были беспокойные – впрочем, когда они спокойные, а Нигелл был слаб здоровьем, поэтому сопровождать Нигелла был отряжен самый сильный и смелый из учеников.

– Одвин.

– Он. На собственное несачстье, Одвин отличался неуемной страстью к знаниям, поспорить с которой могла лишь его страсть к справедливости… Ему всегда легко давались языки. Предполагаю, что Тора принадлежала Юдифи, и Одвин мог испросить книгу у нее, желая прочесть слово Божие так, как оно было написано изначально, но Юдифь умерла прежде, чем он вернул книгу.

– Это объясняет книгу, но не все остальное. Перстень и печать Одвин у нее тоже взял на подержание? И меч она хранила в женском монастыре?

– Не горячись. Как ты, верно, и сам догадываешься, младший сын Юдифи вовсе не умер.. и об этом стало известно и Одвину. Больше об этом мог бы знать его наставник Нигелл – ведь он был одновременно исповедьником Юдифи…

– Что же Нигелл?

– С Нигеллом получилось вот что. Когда Одвин бежал, и впервые прозвучало слово «чернокнижие», отвечать пришлось его наставнику – почто не уследил за душой ученика? Нигелла судил церковный суд. Имя Юдифи ни разу не прозвучало – ее ведь уже не было в живых, да и никто не додумался связать ее со скандалом в монастыре святого Эриберта. Нигелл, если что и знал, сохранил тайну исповеди…

– И что стало с Нигеллом?

– В общем, он довольно легко отделался. Его только перевели из обители святого Эриберта, издавна пользовавшейся королевскими милостями, в другой монастырь – во имя блаженного Агерика, что в Веридунуме.

– В Веридунуме? Это в Лотарингской земле?

– Опомнись, сын мой! В своих поисках ты готов перевернуть землю и небо! Нигелла наверняка уже нет в живых, ведь прошло уже более сорока лет, а он и тогда был человеком болезненным и старше меня годами.

– Тогда я посмотрю на его могилу.

– Опомнись, говорю я тебе! Неужели тебе недостаточно того, что ты узнал?

– Нет. Недостаточно. Может, во мне тоже заговорила неуемная страсть к знаниям. Я ведь тоже сын своего отца-колдуна и своей матери-ведьмы.

У Фортуната щемило сердце, но он не находил слов утешения и мог только спросить:

– Неужели ты покинешь Компендий сейчас, когда…

– Нет. Сейчас не покину.


Но – король предполагает, а Бог располагает. Королю не удалось провести осень в своей резиденции. Дождей по-прежнему не было, дороги все еще держались, продолжались военные действия. В октябре началось очередное наступление лотарингов.

Армия герцога Лотарингского Дидье, поначалу продвинувшаяся вглубь нейстрийской территории, затем откатилась обратно, к герцогской крепости Низиум, по пути столкнувшись с передовым королевским отрядом под командованием графа Амонского. Это произошло рядом с Виродунумом. Завязалось жестокое сражение, в ходе которог пострадал и город, и близлежащий монастырь блаженного Агерика. Когда прибыл король, добрая половина этой старинной обители выгорела начисто. Кто поджег монастырь – то ли отступавшие лотаринги, то ли нападающие в горячке боя, – так и осталось неизвестным.

Все же братии удалось кое-как справиться с пожаром. Сгорела сама церковь, аббатские покои и некоторые строения, примыкающие к ним, крипта была завалена обломками камня, однако часть жилых строений уцелела, в том числе кухня, и это было причиной, по которой их заняли, потеснив сирую братию, королевские дружинники.

По приезде Эда вокруг монастыря все еще стлались дымы, но рожденные уже не пожаром, а лагерными кострами. Ошеломленные, потерянные монахи слонялись между ними. Некоторые выпрашивали у воинов пищу, иногда получая оную, чаще же – тычки по шее. Другие, более крепкие телом и духом служители господни, ковырялись среди развалин, разгребая обломки камней и чая, видимо, этим кое-как залатать причиненный обители ущерб. По приказу Эда Жерар отловил одного такого трудолюбивого чернеца и приволок к королю. Монах явно слабо понимал, чего от него хотят, хотя сильно старался, затем объяснил, где можно найти аббата. Говорил он, как большинство местных жителей, с чудовищным аллеманским акцентом.

Аббат обнаружился в кухне, причем вовсе не принимал пищу и не указывал, как ее готовить, как можно бы предположить по месту его пребывания. Он просто сидел за дощатым столом, подперев голову руками – не старый еще, полнотелый человек, и совсем недавно, видимо, рыжий. По кухне шатался какой-то люд – солдаты, слуги, монахи, и они обращали на него внимания не больше, чем он на них. Несчастья обители, вероятно, совершенно сокрушили его душу. Только после того, как Жерар растолковал ему, кто находился здесь, аббат несколько высунулся из своей скорлупы. На вопрос, жив ли брат Нигелл, что некогда была переведен сюда из монастыря святого Эриберта, утвердительно кивнул.

– Так где же он?

– У себя в келье, – прокаркал аббат, все с тем же аллеманским выговором. – Он и раньше редко показывался, а теперь и вовсе не выходит. Очень старый…

– Он хоть в своем уме? – спросил Эд. Одного безумного старика на пути его поисков ему уже хватало.

Аббат не ответил, вновь уронив голову на руки и впав в прежнюю тоскливую прострацию.

Эд покинул кухню и, перейдя монастырский двор, подошел к уцелевшему зданию, где располагались жилые кельи. Жерару велел охранять вход.

Внутри царил сумрак, и шаги Эда отдались эхом в гулкой пустоте. Ему это не понравилось, он принудил себя ступать по возможности бесшумно и положил руку на рукоять меча, хотя нападать на него здесь вроде было некому. Заглядывая в одну келью за другой, он убеждался, что они пусты. В кельях было ненамного теплее, чем снаружи, и вряд ли кто из монахов, даже не занятый молитвами или трудами по восстановлению обители, стал бы искать здесь приюта. По мере того, как Эд углублялся внутрь, становилось все темнее. И Эд шел все более осторожно, когда внезапно до него донесся голос, старческий, но ясный, читающий:

– «Душа моя среди львов; я лежу среди дышащих пламенем, среди сынов человеческий, у которых зубы – копья и стрелы, и у которых язык – острый меч».

– Ты – Нигелл? – спросил Эд.

– Да. А ты – дьявол, пришедший за мной? Готово сердце мое, давно готово…

Эд протянул руку на звук голоса, наткнулся на дверь и потянул ее. В келье было еще темнее, чем в коридоре, единственное окошко было прикрыто ставней. Как старик мог читать в такой тьме?

– Я – не дьявол, я – король, – Попривыкнув немного к сумраку, Эд различил худую сутулую фигуру, сидящую на соломенной постели. – А ты – Нигелл из Галлии, что раньше жил в монастыре святого Эриберта и был духовником императрицы Юдифи, вдовы Людовика Благочестивого.

– Кто помнит об этом? Не осталось никого, кто мог бы возвестить тебе.

– Значит, осталось… Ты – тот самый духовник Юдифи?

– Стала царица одесную тебя, вся в золоте Офирском… Не от юноши сражен сей, но Юдифь расслабила его красотою лица своего…

– О какой Юдифи лепечешь ты, старик? Я спрашиваю тебя о Юдифи Баварской, прозванной «черной лисой».

– О, нет… на лису она не была похожа, хоть и черна… как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы…

– Оставь свои молитвы, хоть на миг. Отвечай – тебе было известно, что младший сын императора не умер, и что императрица хранит перстень и печать Каролингов?

– Ты же знаешь сам, хотя я не говорил тебе. А еще твердишь, что ты не дьявол…

– Проклятье! – Эд сорвал ставню с окна, и холодный осенний день ворвался в келью. Теперь он увидел лицо Нигелла. Тому было не меньше восьмидесяти. Он был худ до прозрачности, лыс и, по правде говоря, не нуждался в свете ни днем, ни ночью. Глаза его были открыты, но их затянули белые бельма.

– Нельзя слишком много смотреть на огонь, – сказал Нигелл, и голос его не был голосом безумца. – А я смотрел. И теперь не боюсь адского пламени… Ты, человек, называющий себя королем, спрашиваешь меня об Юдифи? Сорок пять лет никто не называл при мне ее имени. Я думал, что один на свете помню ее. Она жила у святой Колумбы… Жилище ее не было подобно узилищу, ибо она была вдовой императора и матерью короля, но дух деятельный, оторванный от возможности действовать, тяжко страдает и причиняет болезни телу. У нее открылось горловое кровотечение, и она умерла.

– Я спрашивал тебя об ее младшем сыне.

– О Гвидо? Он жив?

– Нет. Но, выходит, был жив тогда?

– Да, но укрыт от двора и знати… Вот как было, человек, вопрошающий меня о давно умерших. Император умер, и оный Гвидо был еще младенцем, когда старшие сыновья императора были уже взрослыми мужами. И они не хотели нового раздела империи, а он был бы неминуем, ибо после смерти самого старшего – Лотаря, остальные принцы – Пипин, Людовик и Карл разделили империю на три удела, и не желали делиться с младшим. К тому же их подстрекала сестра их Аделаида, ненавидевшая мачеху, которая приходилась ей почти ровесницей, и утверждавшая, что при малолетнем короле Юдифь будет править сама и сохранит всю прежнюю власть. Не желая впадать в Каинов грех, братья не убили Гвидо, но лишь объявили о его смерти, самого же отвезли в монастырь святого Вааста, где он должен был расти, не зная ни происхождения своего, ни звания, и впоследствии же принять монашеский сан.

– От кого ты узнал все это?

– От самой Юдифи, от кого же еще? Она не смирилась со своим заточением и была в гневе на неблагодарного сына своего Карла, и захотела отнять у него право первородства, подобно тому, как Ревекка отняла его у Исава. У нее были перстень и печать Каролингов – император сам передал их ей, ибо, по правде говоря, мало занимался делами государства, и никто не посмел отобрать их у нее, так как она не была отрешена от императорской короны. Но этого мало – после смерти Людовика она выкрала его меч Аквилант. Ты слышал, наверное, – у Карла Великого было три меча, и все они перешли разным наследникам. Людовику достался Аквилант, и он чрезвычайно дорожил им, считая символом своей власти, хотя вовсе не был воинствен… Когда Карл Великий отправлял послов в Иерусалим, те, по возвращении, среди прочих реликвий, принесли ему камень из стены Иерусалимского храма. Этот камень и был вправлен в рукоять Аквиланта – так рассказала мне императрица. Она спрятала его и укрыла.

– Где?

– Этого я так и не узнал… Потому что императрица, предвидя свою скорую смерть, не желала умереть не отомщенной. Убедившись, что я не предам ее, она стала требовать, чтобы я отыскал ее сына, рассказал ему тайну его рождения и передал свидетельства вего. Тогда бы она открыла мне, где спрятан королевский меч, чтобы Гвидо, войдя в возраст, мог поднять его и потребовать себе корону Нейстрии.

– И ты согласился.

– Я отказался. Я уже давно принес монашеские обеты, боялся покидать стены обители… боялся мирской жизни… Я просто испугался. И тогда Юдифь, не лишив меня, впрочем, совсем своей дружбы, отыскала себе другого помощника и мстителя.

– Твоего ученика. Одвина.

– Тебе и это известно? От него?

– Нет. Одвин тоже умер.

– Да… Этот юноша обладал умом, жадным до знаний, и блестящими способностями… и, к сожалению, это не привело его к добру. Было нечто, о чем он не мог говорить спокойно – справедливость, о, нет, я не Господню справедливость имею в виду, он хотел справедливости на земле. Вероятно, то, что сотворили с Юдифью и ее сыном, представлялось ему несправедливым. Я не знаю, о чем говорили они, но только после смерти Юдифи Одвин стал вести еще более безумные речи. Он говорил, что единственно достоин короны тот, кто провел свое детство среди бедных и незнатных, чтобы, взойдя на престол, воздать им милость – истинно справедливым королем… Царем Правды.

– А потом Одвин бежал, а тебя сослали.

– Истинно так. И с тех пор в моей жизни не случалось ничего, о чем стоило бы говорить больше времени, чем льется вода из разбитого кувшина. И мне оставалось только перебирать воспоминания, как зерна четок. И вот приходишь ты, неизвестно откуда, неизвестно кто, и ради радости вновь перебрать их, чернец нарушает самую страшную тайну из доверенных ему. Тайну исповеди, которую служитель христианской церкви не должен выдавать даже под угрозой собственной смерти, – ведь ты так подумал?

Ничего такого Эд не подумал. Но ему не понравилась то ли усмешка, то ли улыбка на губах слепца.

– Но ты уже никому не можешь повредить. Умерла не только Юдифь – мертвы и король Карл, и принцесса Аделаида, и Гвидо, и Одвин.

– Не в этом дело. – Теперь это была явно усмешка, печальная и горькая. – Не было никакой тайны исповеди. Детей своих Юдифь предназначала в правители христианских стран, и потому они были крещены и воспитывались в христианской вере. Сама же Юдифь сохраняла приверженность иудейской вере, и потому праведные таинства, обряды и учения нашей церкви были для нее ничто. Так она и умерла – не покаявшись, не исповедавшись и не причастившись. Ибо она не смирилась, и, побежденная в схватке с миром, не признала за ним этой победы. И никого не простила.

– Вот, значит, какова она была?

– Такова и более – коварна, хитра, вероломна, горда и злопамятна. И все это теперь – как прах, и денно и нощно десятки лет я молюсь за нее. И радуюсь, что ослеп после того, как увидел ее, но не раньше. Ибо она была прекрасна, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами. Кто эта, восходящая от пустыни, как бы столбы дыма, окуривая миррою и фимиамом…

Эд понял, что старик снова обратился к Писанию, и ничего больше он от него не услышит. Впрочем, чего уж больше… Он вышел из кельи, провожаемый голосом Нигелла, продолжавшим твердить:

– Спеши с вершин Амона… от логовищ львиных, от гор барсовых!

Столбы дыма стояли вокруг монастыря, но пахло от них отнюдь не миррою и фимиамом. Земля под ногами хрустела, схваченная неожиданными заморозками. Зима, подзадержавшаяся в этом году, наступала на осень.

Осень года, когда вновь была выиграна война, и без большого пролития крови.

Осень года, когда почти повсюду сумели собрать урожай, что означало – в ближайшее время стране не грозит голод, и люди вспомнили пророчество, что с новой королевой на землю Нейтрии придет благословение.

Осень года, когда родился наследник престола.


Король не успел вернуться в Компендий ко времени родов королевы, как желал. Оно, может быть, и к лучшему, что не успел. Роды были тяжелыми и долгими, измотавшими до полусмерти не только роженицу, но и всех окружающих. Нантосвельта и Гисла не чуяли под собой ног, а Сулейман, которого все же, несмотря на недоверие, пришлось призвать, пару раз мысленно примерял к своей шее удавку. Но все же мучения разрешились благополучно, и когда в неурочный час ударил колокол на башне замка, жители Компендия узнали, что у короны есть наследник.

Это был здоровый и крепкий мальчик, весьма крупный противу обычного, как уверяли и женщины, и лекарь. Со здоровьем же самой королевы дело обстояло несколько хуже, она была очень слаба, но все же никаких осложнений за этим не воспоследовало, и к началу рождественских праздников, совпавших с возвращением мужа, Азарика уже вставала с постели.


– Он сейчас проснется. Я уже знаю это движение. Они стояли рядом у колыбели, глядя на ребенка. На мгновение Азарике показалось, что муж ее не замечает, полностью обратив внимание на сына, но она ничуть не была этим обижена. Видит ли он необычайное сходство между собой и Ги – теперь, когда краснота и морщины, свойственные новорожденным, исчезли? Такие же светлые волосы – уже сейчас видно, какие они будут густые, такие же черты лица, пока что смягченные младенческой нежностью.

Ребенок открыл глаза. Эд ожидал, что они будут голубые, – ему приходилось слышать, что у новорожденных обычно бывают голубые глаза. Но у Ги глаза были черные. Черные, как ночь. Глаза императрицы Юдифи. Глаза Черного Гвидо. Глаза Азарики.

Младенец смотрел, казалось, осмысленным взглядом – и молчал.

– Почему он не плачет? – с тревогой спросил Эд. Этим, в общем, и исчерпывались его сведения о детях – что у них бывают голубые глаза, и что они должны часто плакать.

– Он вообще редко плачет. Только когда голоден.

Эд нагнулся над колыбелью. Младенец выпростал ручку из-под одеяла и сделал безуспешную попытку дотянуться до ножен на поясе отца.

– Смотри, он уже сейчас тянется к оружию! – радостно сообщил Эд. – Это настоящий воин – уже в колыбели!

Азарика хотела объяснить, что малыш ничего такого пока не понимает, что оружие для него – всего лишь блестящая игрушка…

Но промолчала.


– Да… «Нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое», но это было уже в веках…», – пробормотал Фортунат.

– Ты о чем?

– В свое время ты рассказал мне историю своей матери. Сегодня мне показалось, что я выслушал ее во второй раз.

– Когда я был в плену, то слышал от рабов из Британии историю о волшебнике Мерлине и короле Артуре, в которую они верили больше, чем в Святое Писание. Похоже, у колдунов и колдуний это просто болезнь – продвигать своих воспитанников на престол.

– Да, Юдифь ведь тоже обвиняли в колдовстве… А потом Одвин. И твоя мать.

– Причем Одвин, похоже, пытался дважды повторить эту попытку. Вначале он хотел сделать Царем Правды Черного Гвидо. А когда Гвидо понял, что дело его проиграно и мятеж его провалился, он вручил Одвину свою дочь и доказательства ее происхождения… а дальше мы знаем.

– И он укрылся с ней в Туронском лесу. Кто угадает теперь, каковы на деле были его помыслы, если он даже имя ей сменил с франкского на бретонское? Хотя… на бретонское ли? Если он почитывал это, – Фортунат дотронулся до книги на столе, – ему, вероятно, слышалось в этом имени и нечто иное. Я знаю по-еврейски всего несколько слов, но припоминаю нечто похожее. «Свет»… или нет, «сияние». Nomen est omen…

– Да, у моего сына хорошие предки – императоры, короли, мятежники, ведьмы, колдуны, иноверцы… – он сказал это без тени насмешки.

– И тебя не смущает то, что ты узнал о Юдифи?

– Смущает? Мне всегда по душе люди, которые борются до конца и умирают, не смирившись. Я доволен, что кровь этой женщины смешалась со слабеющей кровью Каролингов!

Фортунату не слишком нравилось нынешнее настроение Эда. Сказать по правде, оно его пугало. Конечно, все это можно отнести на счет радости и восторга из-за рождения сына…

– И теперь, если я правильно тебя понял, ты собираешься публично объявить о принадлежности своей жены к императорскому дому. О своем же истинном происхождении ты объявить не можешь.

– Так.

– Предвижу большие осложнения. Потому что в этом случае в глазах всех людей вы с женой окажетесь двоюродными братом и сестрой. А подобный брак может заключаться только с личного разрешения папы Римского. Которого у тебя нет. И Фульк сделает все, чтобы этот брак признали недействительным.

– С этим я сам как-нибудь разберусь.

– Однажды ты уже столкнулся с силой церкви. И чем это кончилось?

– Тогда я и понял, что с церковниками нельзя идти на уступки. Все равно обманут.

– Ты говоришь это мне, священнику?

Но Эд уже не слышал его. Видно было, что его ничем не собьешь.

– Ты слишком радуешься, – заметил Фортунат. – Это не к добру.

– Я радуюсь потому, что понял замысел Одвина. По нашим обычаям женщина не имеет права наследования, хотя может его передать. А Одвин явно хотел видеть свою приемную дочь на троне. Каким же образом он мог этого добиться? Только подыскав ей такого мужа, который мог бы ее право утвердить. Но ведь так в конце концов и получилось! Моя жена – королева не только по праву брака, но и по праву рождения! И кто усомнится в законности права Ги на корону Нейстрии? Слабоумный недоносок под крылышком Фулька ему не соперник. Как ни зла судьба, а справедлива. Все совершилось именно так, как должно было произойти.

Фортунат удрученно взглянул на своего духовного сына. Похоже, вс испытания минувшего года послужили лишь к укреплению его гордыни. Похоже, он забыл уже о недавних терзаниях, и раскаяние гораздо дальше от него, чем было прежде.

– Но ты понимаешь, что теперь тебе поневоле придется обо всем рассказать жене?

– Да. Я был неправ, пытаясь скрыть тайну. Конечно, ее и надо было скрыть, но не от нее. Достаточно лжи.

Фортунат молча осенил его крестом.


Разговор затянулся за полночь, и единственным его свидетелем был Ги, мирно спавший в своей колыбели. Азарике очень хотелось приоткрыть ставню и вдохнуть свежего воздуха, но она боялась, что сквозняк повредит ребенку.

– Ты мог бы открыть все это и раньше, – произнесла она наконец. – Выдержать такое одному…

– Я выдержал.

– Теперь я понимаю… – задумчиво произнесла она, – что… твоей матери было известно все… или почти все. И знание это она использовала как оружие против принцессы Аделаиды… а может быть, и короля Карла.

– И это все, что ты можешь сказать?

– А что я должна сказать?

– Но ведь все переменилось. Раньше я был Каролинг, а ты – нищая ведьма. А теперь оказалось, что я – безродный простолюдин, а ты – имперская принцесса… по прямой линии от Карла Великого!

– Что до меня, то ни кровь императорская, ни кровь еврейская ничего во мне не изменят. Я – это я.

– Отлично сказано, я мог бы повторить то же. Но теперь я понял – для власти одного лишь права меча недостаточно. Нужен еще и меч права. А в наших руках теперь и то, и другое. Каролингам конец, впрочем, как и Робертинам. На смену им пришла новая династия – Эвдинги. Тебя будут почитать как мать королей, как новую Берту или Клотильду. И это еще не все…

– Чего уж больше? – спросила она пересохшими губами.

– Многое. Я высоко поднялся, ничего не зная ни о прошлом, ни о настоящем, ни о смысле своей судьбы. Теперь, когда я все это знаю, я пойду дальше – и выше. И там, где другие потерпели поражение, я одержу победу. Потому что теперь мне есть ради кого побеждать. Сын мельника стал королем, сын короля станет императором!

Она все-таки решилась приоткрыть ставень. Струя морозного ветра скользнула по ее лицу. Снежинки с шорохом лепились по ставню и стене замка.

Она видела, как во мраке мелькают факелы, улавливала обрывки песен – жители Компендия праздновали Рождество.

– Тебе страшно? – услышала она голос мужа.

Прикрыв окно, она повернулась к нему.

– Когда-то ты сам посвятил меня в рыцари. А это звание дается отныне и навсегда…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«СЧАСТЛИВ ТВОЙ БОГ, РОБЕРТИН»

Видишь, сколько ты зла наделать можешь?

Ты и честен, и добр, и чист, но страшен.

Марк Валерий Марциал

Были у него когда-то старший брат и лучший друг. И он любил их больше всего на свете.

И не было теперь в мире людей, которых бы он сильнее ненавидел.

Как это получилось? Какой дьявольский поток подхватил их жизни, прибив к разным берегам? На это он не мог ответить. Одно он знал твердо – он этого не хотел. Он любил их всей душой, всем сердцем, совершенно искренне. Так же, как теперь ненавидел. И самое худшее – он не смел ни с кем поделиться этой ненавистью. Не имел права. Ибо был прощен, пощажен и помилован. Другие поплатились жизнью, а его просто выпроводили с напутствием: «Счастлив твой Бог, Робертин». Как нашкодившего щенка. Словно он не был повинен в соучастии в покушении на преступление, равно противное Богу и людям. Цареубийстве и братоубийстве.

Эд не пожелал его видеть тогда. Конечно, он и без того знал все. Аола наверняка рассказала… перед смертью. Иногда ему приходила мысль – может быть, Эд потому и убил ее, чтобы никто больше не узнал, насколько глубоко погряз в заговоре его младший брат. И тут же отгонял эту мысль, как не имеющую ни малейших оснований. Эд убил Аолу из злобы, из мстительности, потому, что ему нравилось убивать. Он – зверь, чудовище. Но даже звери, говорят, признают родство. Вот он и признал. Не убил. А как он хотел тогда умереть!

Нет. Он говорил себе так, но в глубине души Роберт знал – это неправда. Ничего он тогда не хотел. Страх и потрясение убили в нем все желания и парализовали волю. Он не сделал ни попытки спасти Аолу, ни открыто противостоять брату. Он тихо убрался в Париж и пребывал там в некоем оцепенении около трех месяцев. И понадобилось известие о новой женитьбе брата и о том, кто стала новой королевой, чтобы его из этого состояния вывести. Разумеется, к тому времени он уже знал, кем на самом деле является Озрик-Оборотень – канцлер Фульк озаботился его просветить. И, поскольку они не виделись около двух лет, за всеми своими переживаниями успел забыть о существовании этого… существа. И вот – явление из небытия. И тогда родилась эта ненависть, жуткая, темная, неизбывная.

Но страх не умер.

Первое время он ждал, что Эд переменит свое решение и каждый день предполагал приказ явиться в Компендий либо просто появление королевской дружины под стенами Парижа. Но ничего не происходило. Однако в любое мгновение могло произойти. И он жил, тая ненависть и страх, взращивая их в одиночестве. Вызывавший насмешки своей трусостью и страстью и интригам Фульк оказался храбрее его, развязав открытую гражданскую войну. А Роберт сидел в своем городе Париже и, обнажая воспоминания, как больной сдирает корку со струпа, затянувшего рану, постоянно возвращался к вопросу: как это получилось? Как получилось, что еще до встречи он связал воедино в своем сознании этих двоих – брата Эда, истинного героя, непобедимого воина, несправедливо лишенного прав, изгнанного и оклеветанного, и школяра Озрика, слабосильного подростка, травимого и обижаемого, но такого умного, образованного и великодушного? Какое такое сходство ему померещилось в их судьбах? А может, и не видел он никакого сходства. Просто он их любил и хотел видеть обоих рядом с собой. И это сбылось – чудесным, как ему мнилось тогда, образом – на будущий год. Тогда колесо судьбы каждого из них круто шло вверх. Эд уже не был изгоем, но графом Парижским, Озрика никто бы не посмел обижать – он теперь сам кого угодно мог обидеть, а главное – в жизнь Роберта уже прочно и непоправимо вошла Аола, но он не думал, что это обстоятельство повлияет на его привязанность к брату и другу. Он ошибался. Неожиданно он сделал для себя открытие – при всех своих достоинствах эти двое не способны любить. Ни Эд, скоро и споро сколачивающий под носом у разини-императора собственную державу и не брезгающий ради этого никакими средствами, ни Озрик, деливший все свое время между воинским плацем и библиотекой, и, кажется, делавший при дворе Эда завидную карьеру, – что они могли понять в любви, нежности, душевных метаниях, поэзии, наконец? Озрик, например, одолевший чертову уйму латинских и греческих поэм, сам, по собственному признанию, и пары строчек в рифму не сложил. А у него тогда стихи изливались из сердца. Нет, эти двое не могли его понять. И он ощутил некое над ними превосходство.

Но все-таки – это тогда еще не кончилось. Он слишком запутался в своих переживаниях, чтобы разобраться в них самому. И ему нужен был Озрик, которого он сделал единственным наперсником в своих отношениях с невестой брата. Честно говоря, он надеялся, что Озрик не только поймет его, но и найдет способ как-то разрешить все трудности. Но этого он от Озрика не дождался. Куда девалась тонкость чувств, душевная мягкость, цитаты из древних поэтов? С истинно казарменной прямотой тот заявил: «Расскажи обо все брату». Легко присоветовать – расскажи! Если на то пошло, мог бы и сам рассказать. Ведь не убил бы его Эд за это… Нет, Роберт не мог принять такое совет.

Отчаяние захлестнуло его. И тогда он решил умереть. Как христианин, он не мог наложить на себя руки. Достойная смерть в бою – вот чего жаждала его измученная душа.

В этот-то день все и кончилось. В день сражения у Барсучьего Горба, когда он так и не сумел погибнуть. Кончилось, потому что он понял для себя нечто важное: ни героем, ни мучеником ему быть не суждено.

Да, именно тогда он очутился по другую сторону пропасти. А вовсе не в тот день, когда он не решился последовать за братом, отлученным от церкви и проклятым. К тому времени все уже было предрешено. Ему не в чем было себя упрекнуть – Эд сам отказался принять его помощь. Помощь Озрика он, однако, принял не размышляя…

И эти двое ушли в свою сторону, а он – в свою.

Последующие два года были самыми счастливыми в его жизни. Кругом бушевала война, иноплеменное нашествие заливало страну, мор и голод косили людей и былые друзья и соратники барахтались в крови и грязи, а жизнь его в Трисе протекала словно в розовом саду любви. Они с Аолой забыли обо всем, да и что стоили пустые слова обещаний и узы родства перед тем, что их захватило? Поверенной их любви была теперь сестра Аолы герцогиня Суассонская, благоговевшая перед столь высоким чувством. К сожалению, кроме всего прочего, они забыли, что война всегда была родной стихией Эда. Низвергнутый, казалось, в бездну, он не только сумел подняться, но и стал героем всей Нейстрии, сняв осаду с Парижа и одержав неслыханную победу у Соколиной Горы, где полегло неисчислимое количество норманнов. Но героем он был отнюдь не бескорыстным. Он был в своем праве и требовал теперь своего. И в это «свое» входила Аола, невеста.

И тогда появился канцлер Фульк, которому со временем Роберт начинал доверять все больше и больше. Епископ многое знал о Силах Тьмы и преисподней, и сумел предоставить Роберту неоспоримые доказательства связи его брата с оными силами. Тогда он и раскрыл ему подлинное лицо Озрика-Азарики, адского порождения, демона, приносящего Эду удачу во всех его делах, но чутко сторожащему его душу, дабы в надлежащее время уволочь ее к дьяволу, истинному его хозяину. И, однако же, дело было не в Оборотне. Дело было в Эде.

Вопрос об убийстве встал не сразу. Все-таки страшное это было преступление, и братская привязанность еще не умерла в душе Роберта. Но Фульк исподволь и неуклонно вел его к этому решению. Уж если Бог судил, что Робертинам предстоит сменить на престоле Каролингов, не достойнее и справедливее ли будет, если трон займет законный представитель рода, а не побочный его отпрыск? И даже когда Эд уже объявил себя королем, довод этот сохранял смысл, тем более, что Эд сам подкрепил его основания, передав Роберту в лен графство Парижское, что было почти равносильно провозглашению его своим преемником.

Но более, чем Фульк, к решающему выбору Роберта подтолкнула Аола. Она рыдала, она ломала руки, разметав свои роскошные косы, и он не мог этого выдержать. Что поделаешь? Их с Робертом отношения давно перешли стадию платонических вздохов и робких поцелуев, а насколько далеко простирается равнодушие Эда – неизвестно. Поэтому она спешила упредить события. А если он, Роберт, боится греха, она примет его на себя, все, из любви к нему, сделает своими руками…

И он дал согласие. Видит Бог, скольких мучений, скольких бессонных ночей это ему стоил. Но отступить уже было невозможно.

Все рухнуло в одночасье. И настал этот ужас: нет Аолы, нет жизни, нет просвета.

А потом Эд вновь призвал из небытия своего демона – на сей раз в облике женщины. Казалось, он поставил себе целью проверять, как далеко он может зайти в нарушении дозволенного и как долго мир может это стерпеть.

Мир стерпел, брошенный окружающим вызов был проглочен. Роберт грыз себе руки от ненависти, но и он вынужден был терпеть. Он напоминал себе – демон, занявший место Аолы, может временно торжествовать победу, но наследником престола остается он, Роберт.

Ему не долго пришлось утешаться сознанием этого. У Эда родился сын, наследник. Роберт был отброшен от трона. Он пережил этот удар. Однако случившееся заставило его усомниться в том, что супруга Эда является демоном. По здравому размышлении он понял, что это просто женщина – ловкая, хитрая и безжалостная, как раз под стать своему мужу. Именно такая тварь оттеснила нежную Аолу!

А Эд все испытывал долготерпение, на сей раз уже не только подданных, но и окружающих властителей. Он объявил свою жену прямой и законной наследницей Каролингов, внучкой Людовика Благочестивого, и на этом основании предъявил свои претензии уже на императорский престол. Не иначе, королева Теодерада, как ее теперь приказано было именовать, внушила ему это. Не, похоже, в своих честолюбивых устремлениях она несколько просчиталась. Папских легат в Лаоне от имени святого престола заявил, что, поскольку король и королева являются близкими родственниками, брак этот должно считать незаконным, и он подлежит расторжению. На что Эд в самом надменном тоне ответил легату, что, ежели папа Римский будет настаивать на расторжении брака и вообще соваться в его дела, он откроет норманнам, которые, как ему хорошо известно, сейчас готовят новое наступление, прямой путь на Рим, и тогда – пусть твердит свою молитву «de furore normannorum libere nos, Domini», может, она его и спасет.

Неизвестно, как поступил бы Эд, если бы наступление северных варваров действительно развернулось в этом направлении. Однако в памяти норманнов было еще слишком свежо поражение у Соколиной Горы три года назад, и они двинулись через Австразию, по владениям Арнульфа Каринтийского. Выгоды это им не принесло. Арнульф теперь не мог оставаться сторонним зрителем, а полководцем он был смелым и удачливым, благодаря чему он (как и Эд) получил корону. В сражении под Луденом в 891 году Арнульф одержал полную победу над норманнами, и в последующие годы они оставили земли франков в покое, обратив свои взоры к берегам Альбиона. Это возродило надежды Роберта на папу. Напрасно. Итальянские сеньеры вели ожесточенную войну за все еще вакантную императорскую корону. Особенно яростно добивался ее правнук Карла Великого Гвидо из Сполето. В том же знаменательном 891 году он захватил Рим, и запертому в собственном городе наместнику святого Петра было совсем не до того, чтобы творить и расторгать брачные союзы в далекой Нейстрии.

Роберту оставалось только выжидать. И он выжидал. Это не означало, конечно, совершенного отшельничества. Он вершил дела графства, был милостив к подданным, покровительствовал клирикам и отстроил многие дома и церкви, разрушенные во время войны, за что парижане, поначалу относившиеся к нему с недоверием за то, что он не пришел к ним на помощь во время той достопамятной осады. прониклись к нему почтением и даже любовью. Здесь не осталось никого из его прежних соратников из дворцовой гвардии. Оно и к лучшему. Теперь ему служили новые люди, во всем преданные ему, Роберту.

Стихов он более не писал.

Ему шел двадцать восьмой год – как Эду в год сражения у Соколиной Горы, он был красив, полон сил – и не женат, хотя неоднократно мог бы составить выгодную партию, а многие женщины сами искали его общества, привлеченные как его внешностью, так и трагической историей, то же, что он до сих пор носил траур по Аоле, только разжигало их пыл. Но для него с любовью было покончено. Что же до женитьбы… он знал, что не женится, пока не отомстит. Сделает это в память об Аоле и лишь тогда будет считать себя свободным. Он еще не знал когда, не знал как, но ждал, когда враг оступится.

Все эти годы он ни разу не видел Эда. Странно – от Парижа до Компендия не более одного конного перехода, а словно в другом государстве живешь. Эд то ли забыл о нем, то ли слишком презирал, чтобы заботиться об его существовании. Но Роберт внимательно следил за всеми известиями из Лаона и Компендия. Наконец дело подошло к тому, чего уже многие ожидали. Эд не оставил своих имперских амбиций, они только выросли за последние годы, и теперь он готовился к большому походу в Италию, чтобы вступить в открытую борьбу с Гвидо Сполетским. Однако перед этим он задумал нечто беспримерное – решил помазать на царство своего сына Ги (по странному совпадению, наследник Эда носил то же имя, что и его главный соперник), едва достигшего пяти лет, и потребовал от своих вассалов принести Ги клятву верности, дабы в случае его, Эда, гибели, никто не смел притязать на права наследника. Каждый, кто отказался дать такую клятву, таким образом, открыто оказывался врагом короля. Это был новый вызов, и кто знает, что последует дальше?

Но теперь нельзя уже было просто отсиживаться в Париже и выжидать. Роберт не мог отказаться от вассальной клятвы – это означало бы признание явной вражды, новую гражданскую войну… Нет, время еще не настало. Но поедет в Лаон на коронацию. Пусть Эд нарушает все и всяческие пределы, пусть коронует сына, пусть назначает правительницей свою ведьму-жену (об этом тоже поговаривали). Пусть. В конечном счете – в этом Роберт был уверен – он одержит победу. Время работает на него. Ибо за все эти годы, проведенные в тени, Роберт понял: пусть он не герой и не мученик, он – нечто большее их.

Он – счастливец, человек удачи.

Мудрец, которого Роберт никогда не читал, мудрец, носивший корону, сказал некогда: «И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их».

– Ни один здравомыслящий человек в эти бредни о происхождении от Карла Великого не поверит. Но многие прикидываются, что верят, потому что боятся… или потому что это выгодно… или им хочется в это поверить!

Рикарда молча перебирала четки. Фульк расхаживал по камере. Деделла в углу пряла шерсть. Это был урок, который наложила на нее настоятельница – чтобы не сидела без дела. Как ни странно, ей действительно почти нечего было делать. Рикарда, некогда доводившая до изнеможения целый штат служанок и придворных дам, теперь стала до крайности нетребовательной хозяйкой.

– А может, и вы в это верите, благочестивейшая? Вам приятнее быть побежденной имперской принцессой, а не девкой без роду, без племени, осужденной за колдовство? Впрочем, я забыл, вы ведь и сами развлекались с запретными знаниями, однако ж, безуспешно. Удивляюсь, как это вы вовремя не нашли с ней общего языка? Теперь бы эта так называемая Теодерада оказала бы вам покровительство, приняв при своем дворе!

Молчание.

Фульк все еще не мог отказаться от посещений бывшей императрицы, хотя бы изредка. Он уже понимал, что никакой практической пользы из них не извлечет. Но они стали для него чем-то вроде наркотика. И когда ему удавалось пробить ее броню и заставить корчиться от боли, это доставляло ему ни с чем не сравнимое наслаждение. Однако это происходило все реже и реже. С каждым годом Рикарда становилась все безразличнее к мирским делам. Монахини восхваляли ее безукоризненную жизнь, и даже настоятельница при встречах с ней прекратила поджимать губы. Дойдет до того, думал Фульк, что эту рыжую шлюху объявят святой.

– Да, при дворе. Сейчас ведь там начнутся празднества – охоты, пиры, турниры. Мой человек в Лаоне обо всем мне доносит… Другие будут веселиться, пока вы гниете здесь!

Он усмехнулся про себя, представив возможное прибытие Рикарды ко двору. Она сильно раздалась, несмотря на то, что много постилась – сказывались отсутствие треволнений и малая подвижность. И, наверное, совсем поседела. Хотя волосы она теперь полностью забирает под вдовье покрывало, которое ее совсем не украшает.

– Почему вы не отвечаете?

– Я не слушаю тебя. Я молюсь.

– Но неужели вы позволите торжествовать этим ничтожествам, которых сами вытащили из грязи?

– В своей жизни я вытащила из грязи только одно ничтожество. Тебя, Фульк.

Ага! Все-таки слушает. Впору прибегнуть к более значимой теме. Вряд ли она спокойно будет выслушивать рассуждения о человеке, которого прежде так страстно любила, и потом столь же страстно ненавидела.

– А он? Слыханное ли дело? При одном самозваном короле еще и второй! Ну не смешно ли – Эд стремится обезопасить своего наследника! Раньше он не был столь осторожен. Стареет наверное, – Фульк был по меньшей мере лет на пятнадцать старше Эда, но это не имело значения – он словно родился без возраста. – Правда, если бы этот наследник был ненамного постарше, он, если хоть малую толику похож на своего родителя, не преминул бы тут же с полным основанием урвать у последнего власть. Впрочем, вряд ли Эд способен об этом подумать. Он же теперь, видимо, для разнообразия, решил быть милостивым. Хотя, если он решил облагодетельствовать всех, кого раньше обидел, очередь выстроилась бы до самого Рима, верно, милостивейшая? Взять хотя бы этого безродного мальчишку, так называемого «крестника королевы», которого он воспитывает вместе со своим сыном, так что он, по сообщению моего человека, больше времени проводит во дворце, чем в монастыре святого Медарда, к которому приписан. Как бишь его? Винифрид из каких-то Эттингов. У меня, помнится, Винифрид из Эттингов осуждался по какому-то делу, – из того же, верно, гнезда, что и это отродье…

Фульк еще что-то говорил, но Деделла не слышала больше ни единого слова. Она положила прялку на скамью и выскользнула из кельи. Он не обратил на это внимания – за все минувшие годы канцлер привык, что Деделла – даже меньше, чем говорящее орудие – орудие безмолвное. Она же научилась сдерживать свои чувства и не побежала, не закричала, но чинно направилась в сторону кладовой. Если бы кто-нибудь спросил ее о намерениях, она с ходу выдала бы какое-нибудь правдоподобное объяснение. Но, несмотря на внешнее безразличие, душа ее кричала. Винифрид из Эттингов! Не чаяла она снова когда-нибудь услышать имя старшего брата. Но Винифрид мертв… а это значит, что ребенок его и Агаты, еще не рожденный к тому времени, что Деделла бежала из Туронского леса, остался жив. Может быть, жива и Агата? И все это время Деделла ничего не знала…

С самого рождения он усвоила твердо – человек сам по себе – ничто, женщина в особенности. Она принадлежит семье, роду, и важна лишь как его частица. Потому так сильно было ее отчаяние, когда погибли ее родные. Виной была не только скорбь, но и потерянность. И вот теперь – неожиданная весть о том, что есть у нее родная кровь. Эттинги еще существуют на земле. Она не одна.

У лестницы, ведущей к кладовой, она задумалась, обдумывая то, что она скажет сестре-ключнице, а также свои дальнейшие поступки. Должно зайти в пекарню… и на сыроварню тоже. И вообще прикинуть, что может понадобиться в дороге.

Она, однако, ни мгновения не колебалась в главном. Хоть она никогда и не признавалась себе в этом, годы, проведенные в замкнутом монастырском мирке. тяготили ее, как никогда не тяготили годы тяжкого крестьянского труда в родительском доме. То, что когда-то представлялось ей раем – тишина, покой, каменные стены, защищающие от страшного мира, стало казаться тюрьмой. К Рикарде же ее не привязывали никакие теплые чувства. Если бы бывшая императрица нашла в своем сердце хоть одно ласковое слово для своей прислужницы, Деделла, может быть, и задумалась, стоит ли расставаться с ней. Но та, замкнувшись в себе, пусть и не считала Деделлу слабоумной, как Фульк, была к ней так же равнодушна, как и к остальным. Но в Деделле-то чувства вовсе не умерли! Они лишь спали, не находя выхода все эти годы, и теперь претворились в неколебимую решимость – увидеть племянника. Единственное родное существо на земле. О том, что может оказаться вовсе не нужна племяннику – ведь тот не бедствует, будучи крестником королевы, Деделла не думала. Не думала и о том, что «крестник королевы» – это все равно что крестник «дьявольского отродья» – подобные соображения были слишком сложны для нее, и, кроме того, если какая-то мысль завладевала ею целиком, для побочных соображений просто не оставалось места.

Но все-таки она достаточно изменилась, чтобы не срываться с места немедленно. Нет, она обстоятельно подготовит свой побег – впрочем, почему же побег, она ведь не монахиня – свой уход, запасется всем необходимым, а в пути пристроится к какому-нибудь шествию паломников – она достаточно наслышалась о разных святых местах, куда они могут направляться. Для нее же заветное место сейчас только одно – Лаон, монастырь святого Медарда. И тут ее никто не остановит.

Вздохнув, Деделла направилась по лестнице дальше, к кладовой.


Детский голос звенел под сводами собора.

– Я, король, клянусь судить без лицеприятия, защищать вдов, сирот и чужестранцев, наказывать злодеев…

Хотя присяга была очень длинной и в случаях помазания на царство малолетнего претендента произносил ее доверенный прелат, принц Ги выучил ее наизусть, и странно было слышать слова о благочестии и гордыне, суде и справедливости, испытаниях и невзгодах из уст пятилетнего мальчика. Впрочем, многое было странно на этой торжественной церемонии. Прежде всего, по традиции она должна была совершаться в священном городе Хлодвига – в Реймсе. Но Реймс, постоянно переходивший из рук в руки, мало подходил сейчас для празднеств подобного рода. Кроме того, там был коронован на управление Западно-Франкским королевством не признанный оным слабоумный Карл. А Эд, похоже, решил напомнить, что короли не только соблюдают традиции, но и устанавливают их. Сам она, а впоследствии его супруга, короновались в Лаоне, и здесь же он решил короновать своего сына, упрочив им же заведенный обычай, будто все франкские короли, начиная с Хлодвига, ему не указ. Далее, помазание на царство должен был совершать архиепископ Реймский. Но им в данный момент являлся не кто иной, как канцлер Фульк, которого здесь можно было представить разве что в горячечном бреду, и то не всяким больным. Нового же архиепископа Реймского клир не стал избирать, опасаясь разброда в церковных кругах и лишних неприятностей со стороны святого престола. Церемонию проводил новоизбранный архиепископ Лаонский – а именно Габунд, бывший приор святого Медарда – человек преклонных лет, кроткого нрава, не имевший личных амбиций и во всем покорный воле короля, а посему и заслуживший благосклонность последнего. Он, конечно же, не стал возражать против нового нарушения освященных веками обычаев. Да что он – папский легат и тот на сей раз не только не выступил с осуждением, но принял участие в коронации наряду с высшими членами лионского клира. Теперь Габунд стоял по правую руку от принца, по левую же – епископ Суассонский. Король, королева и их личная свита находились на помосте одесную от алтаря, ошую на таком же помосте – знатнейшие сеньеры королевства. Собор же был битком набит, но благодаря обилию стражи сохранялся порядок и не было неподобной толкотни.

Горнульф, новый приор святого Медарда, поднес епископу Габунду скляницу со священным миром. И пусть утверждалось, что то самое, ниспосланное с небес миро, единственно достойное франкских королей, хранится в Реймсе, здесь бы об этом никто не посмел заявить. Епископ окунул в сосуд золотую иглу и кончиком ее помазал принца Ги, как подобает, крестообразно. Священный елей коснулся лба, груди, правой и левой руки. Затем на мальчика, стоявшего в одной рубашке, начали надевать коронационные одежды, до этого лежавшие на алтаре. Один из знатнейших вассалов короля должен был привязать ему золотые шпоры. Это сделал, опустившись на колени, молодой герцог Суассонский, которого звали так же, как и отца, Генрихом, едва достигший восемнадцати лет и недавно посвященный в рыцари Эдом. Сим действием Генрих-младший как бы подтверждал свою готовность так же истово защищать права юного короля, как защищал его собственные права старший король. По этому поводу кое-кто припомнил, что, хотя королевский наместник и покинул Суассон, сложив свои полномочия, мать молодого герцога не была приглашена на коронацию. Тем временем Эд в сопровождении Альбоина спустился с помоста. Должна была состояться церемония передачи меча. Эд передал меч епископу, и тот благословил его.

Именно вид меча заставил Роберта очнуться от задумчивости. До этого он наблюдал церемонию, словно пребывая во сне. Этому чувству способствовал неверный переливающийся свет, заполнявший собор – сияние сотен свечей, отражавшихся в золоте и драгоценный каменьях на одеждах собравшихся (Роберт и сам по этому случаю вынужден был оставить привычную ему черную одежду и облачиться так, как подобает графу и брату короля). Но этот меч… Роберту был прекрасно знаком родовой меч – Санктиль, с которым короновался сам Эд, и было бы вполне в порядке вещей увидеть его на коронации нового властителя из Робертинов. Однако это был другой меч. Роберт был уверен, что ни разу его не видел.

Благословленный епископом меч перешел в руки Ги – жест и всегда бывший чисто символическим, а в данном случае – более, чем раньше, ибо руки ребенка были пока не в силах удерживать тяжесть меча. Ги передал его Альбоину, а тот вновь вернул Эду. Далее епископ должен был потребовать присяги новому миропомазаннику, но Эд опередил его, выступив вперед. Ладони его все еще сжимали рукоять меча.

– Люди Нейстрии и короля! Через краткое время я выступлю в поход. Многие из вас отправятся со мной. Но и те, кто пойдет, и те, кто останутся защищать франкскую землю от чужеземных набегов, принесут клятву на верность новому королю Ги, моему сыну и соправителю. Он будет царствовать над вами, пока я не восстановлю империю с Аквилантом – вновь выкованным мечом Карла Великого в руке. Когда же он достигнет совершеннолетия, то также поднимет меч Эвдингов и воссядет на императорский трон…

Фортунат не принимал участия в церемонии. Старческая слабость препятствовала ему в этом. И все же он непременно желал присутствовать. Он находился среди зрителей, поддерживаемый Эммерамом, крепким служкой, которого приставил к нему приор Горнульф. Руки и ноги каноника дрожали, от блеска свечей слезились глаза, от запаха фимиама ломило голову. И все же Фортунат улыбался.

– …изгонит сарацин и норманнов, распространит славу Империи на Испанию и земли славян и завоюет Святую землю…

Фортунат не знал, сказал ли это Эд на самом деле, или просто в его ушах эхом отдается восторженный шепот молодого монаха.

Роберт слушал, прикусив в кровь губу. Эвдинги! Бог свидетель, пусть Эд видит себя властелином империи. Но – отречься от отца, предать собственный род единственно ради себялюбия, желания слышать свое имя в прозвании династии… он стал еще худшим злодеем, чем раньше. Раньше он, по крайности, не отделял себя от Робертинов…

… Но то было еще до его женитьбы на этой…

Руки его сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

– А теперь присягайте!

Первым выступил молодой Генрих Суассонский.

– Я желаю, чтобы Ги Эвдинг царствовал над нами и присягаю ему! – звонко прокатился под сводами его юношеский голос.

– Я желаю, чтобы Ги Эвдинг царствовал над нами… – Альберик, сеньер Верринский, бывший наместник Суассона, ныне – ближайший соратник короля в будущем итальянском походе.

– Я желаю, чтобы Ги Эвдинг царствовал… – неожиданно Роберт понял, что это его собственный голос. Он, Роберт, граф Парижский, выступил из рядов знати и приносит вассальную присягу мальчишке, ставшему для него средоточием краха всех надежд, отобравшему у него престол и благорасположение брата. Ему показалось, что взгляды всех собравшихся в соборе обратились на него. Что они делают? Смеются? Злословят? Удивляются?

Ничего не понять.

И все же он довел клятву до конца. И вслед за ним принесли вассальную клятву герцоги и графы, сеньеры и бароны – знатнейшие из знатных, присутствующих здесь. Остальные же изъявили свою преданность общим кличем:

– Да здравствует король!

Шесть лет назад многие из собравшихся кричали в Компендии: «Да здравствует королева», когда на голову блистающей здесь золотом самых богатых одежд молодой женщины был возложен брачный венец. Впоследствии, после рождения наследника, она также была коронована в Лаонском соборе. Но тогда церемония была значительно менее пышной и многолюдной.

Упомянутая женщина также спустилась со своего возвышения. Тяжелые от драгоценного шитья одежды делали ее походку медленной и торжественной. Королева редко покидала Компендий, и многие сейчас с удовольствием бы на нее поглазели, но в нынешнем ритуале главным действующим лицом была не она.

Церемония продолжала свой ход. Приняв клятву верности от своих подданных, юный сюзерен должен был дать им ответную клятву на святом Евангелии, которое лежало раскрытым на алтаре. Взяв мальчика за руки, родители повели его к алтарю. Для окружающих сейчас эти трое – мужчина, женщина и ребенок – представлялись какими-то высшими существами, не принадлежавшими к жалкому и слабому роду человеческому, воочию воплощая утверждение, что всякая власть – от Бога. Ибо человеческое сознание устроено просто и видит проявление царственности в богатстве, пышности, силе и красоте. И это, быть может, не такая уж большая ошибка.

Почти никто уже не расслышал слов, которые произнес Ги, положив правую руку на Евангелие. Церемония близилась к завершению, и все напряглись, ожидая главного мгновения.

Вновь приблизились прелаты. Королева отступила в тень, пропуская епископа Габунда. В полумраке и мерцании свечей ее облитая золотом фигура казалась лишенной плоти, словно выступившей из сна.

– Коронуйте помазанника божьего! – провозгласил легат.

Корона была уже в руках епископа, который принял ее от маленького прислужника. И произнес самые главные слова нынешнего дня:

– Венчает тебя Господь.

Опустить корону на голову миропомазанника должен был высочайший по званию сеньер королевства. Но высочайшим из присутствующих был сам король. И Эд взял корону и сам венчал своего сына на царство.

Грянули певчие и колокола на соборной звоннице. Глаза Фортуната застилал туман. Он чувствовал себя, как Симеон во храме. Те, кого он любил, были сильны, счастливы и на вершине славы. Больше ему нечего было желать от жизни.

И среди радостных воплей, пения, органного грома и вакханалии колоколов стоял Эд – герой, победитель судьбы, триумфатор, король.

– Я его уничтожу, – шептал Роберт сквозь бурю этих звуков. – Я уничтожу его.


– Пошла прочь, потаскуха одноглазая! Это ж надо – такой наглости набраться – среди бела дня ломиться в мужскую обитель! Может, и есть такие развратные монастыри, куда девицы денно и нощно, как к себе домой, хаживают, только у нас здесь дом Божий и порядки строгие…

Но Деделла не уходила, только уворачивалась от взмахов посоха, которым пытался огреть ее привратник. Шесть лет назад другой привратник другого монастыря также гнал ее от ворот, куда ее прибило отчаяние. Сейчас отчаяние было побеждено упрямством – возможно, фамильной чертой Эттингов.

– Ты что орешь, Ансельм? Монахи уж и мессу петь перестали, все шеи посворачивали в сторону ворот…

Из калитки в запертых воротах, ловко орудуя костылями, появился мужчина на пару лет старше Деделлы. светловолосый, светлобородый, с карими глазами – одним словом, всем бы хорош, если б ноги были целы. Он окинул Деделлу совершенно однозначным взглядом, но это ее не смутило – в дороге она и не с таким сталкивалась.

– Не лезь, Фридеберт, – заявил привратник. – Это потаскушка… а может, помешанная. Пошла вон, говорю, а то приору пожалуюсь, и он прикажет тебя высечь!

– Я не уйду. Здесь у меня племянник, – твердо сказала Деделла.

– Знаем мы этих племянников – ростом с воротный столб, и рожа – на коне объезжать!

– Нет. Мой племянник маленький. Ему семь лет.

Колченогий Фридеберт, до этого слушавший перебранку без особого интереса, перестал обшаривать Деделлу взглядом и встрепенулся.

– Погоди! Как зовут твоего племянника?

– Винифрид… он из рода Эттингов… и я тоже.

– Малыш Винифрид и вправду живет здесь…

Деделла охнула и прижала руки к груди. Но Фридеберт хмурился.

– Только где ж ты раньше была, женщина? Нам было сказано, что Винифрид – круглый сирота, и все родные у него умерли.

– Я… была далеко. – Упрямство Деделлы как-то разом оборвалось, как натянутая струна, она готова была разрыдаться и признаться этому человеку во всем. Но – что-то удерживало ее от того, чтобы рассказать правду. – Я только недавно узнала о нем… и сразу поспешила сюда.

– Ясное дело! – снова вмешался привратник. – Хочет выдать себя за родственницу королевского крестника и подкормиться с этого дела. У, бессовестная!

– Я не лгу! Пропустите меня к нему! Пропустите, а то я буду стоять здесь, пока не врасту в землю!

– Успокойся, женщина, – сказал колченогий довольно доброжелательно. – Во-первых, тебя сюда не пустят. Во-вторых, твоего племянника сейчас все равно нет в монастыре…

– Куда вы его подевали? – Деделла заметалась на месте, как собака, потерявшая след, но готовая снова ринуться в бег.

Фридеберт внимательно посмотрел на нее, но теперь выражение его глаз было уже совершенно иным.

– Да… похоже, ты действительно была далеко. Хорошо. Тебя сюда не впустят, зато мне можно выходить – я не монах. Пошли отсюда, посидим, потолкуем.

– Ах вот оно что у тебя на уме! – взвился привратник. – «Посидим, потолкуем…» Думаешь, если у приора в приятелях, можно под монастырскими стенами непотребство творить? Ах ты. рожа наглая, недаром тебя Фарисеем прозывают!

– Фарисеем называть меня никому, кроме приора, не дозволено. – Колченогий говорил без всякой злобы, но с полной уверенностью в том, что собирается предпринять. – Так что вернусь – держись от меня подальше. Иначе зашибу костылем.

Они обошли монастырскую стену там, где она граничила с городской чертой. Дальше тропа уводила вниз, к подножию холма. Но Фарисей-Фридеберт спускаться не стал – очевидно, хромота давала себя знать. Он уселся на травянистом пригорке и сделал движение, приглашающее Деделлу сесть рядом.

– Как твое имя, женщина из Эттингов?

– Деделла.

После такого вступления она ожидала, что он расскажет ей что-нибудь о Винифриде, однако он неожиданно спросил:

– Скажи мне, Деделла, у тебя действительно нет глаза – или это так, чтобы милостыню просить?

– Я тебя убью! – заорала она, не выдержав насмешки.

Он ухмыльнулся.

– Не возражаю. Давненько меня не собирались убивать красивые женщины, хотя бы и одноглазые.

Она усилием воли пыталась подавить в себе гнев. Но безуспешно.

– Тебя мало убить. Я прошла сто дорог, надеясь увидеть племянника, а ты привел меня сюда, чтобы покуражиться над моим увечьем!

Он покачал головой, и она разобрала, что на самом деле усмешка у него грустная.

– Я не куражусь. Наоборот. Мы, увечные, должны помогать друг другу.

– Тогда куда вы девали Винифрида?

– Он во дворце.

– В каком дворце? Где?

– Здесь, в Лаоне, в королевском дворце.

– Что ему там делать?

– Да откуда ты свалилась, женщина? Ты что, не видела, что делается в Лаоне?

– Я не смотрела по сторонам. Я спешила сюда.

– Но что у нас коронация, ты хотя бы знаешь? Знаешь. А Винифрид крестник королевы. Кроме того, там приор Горнульф – опекун Винифрида. И к тому же принц Ги обещал Винифриду, что тот на церемонии будет держать корону перед епископом. Ну, и я думаю, после коронации он не сразу к нам вернется…

Короны, дворцы, принцы, епископы – все это было чересчур для бедной головы Деделлы. В ней что-то словно со звоном лопнуло, и долго сдерживаемые слезы хлынули ручьем. Она плакала так истово, что, казалось, все ее существо сейчас изойдет слезами.

Фарисей несколько растерялся. Ему давно уже не приходилось видеть столь отчаянных рыданий. Главное, он не мог понять, отчего женщина плачет: от горя или от радости.

Он осторожно положил руку ей на плечо. Она дернулась, но руки с плеча не сбросила.

– Знаешь что, – сказал он, – расскажи-ка ты мне все с самого начала…


Роберт не уехал сразу после коронации. И не только потому, что это подало бы повод к пересудам. Но ему не хотелось уезжать, не прояснив для себя… чего? Он и сам не знал. Кроме того, ему хотелось взглянуть вблизи на ту, которую называл когда-то «лучшим другом». Возможно, после этого он смог бы лучше понять, что ему делать. В соборе, где она представлялась лишь сияющей тенью, он ее не разглядел. Он думал, что это легко будет сделать на праздничной охоте, устроенной по случаю коронации. Но оказалось, что королева не любит охоту и никогда в ней не участвует. Об этом рассказали Роберту в Лаоне, восхваляя скромный образ жизни нынешней королевы, столь не похожей на ославившую свое имя Рикарду, которая, вдобавок ко всему прочему, была страстной охотницей. Она не случайно отошла тогда в тень, понял Роберт. Она все время держится в тени. Желает, чтобы люди забыли об ее преступном прошлом.

И они забыли.

И еще… Он представлял, что Эд сам может вызвать его к себе. «Брат, забудем прошлое и вспомним, что мы одна плоть и кровь…» Что ему стоит – теперь-то? И тогда… может быть, все изменится. Нет, про себя он твердо знал, что этого не будет, но сладко и упоительно было думать, что еще ничего не решено, что все еще может повернуться по-другому.

Но Эд по-прежнему не замечал его. Может быть, ему было просто некогда. Праздничные торжества мало занимали его. Теперь, когда он появлялся на людях, вокруг него были его главнейшие военачальники – ведь сразу после торжеств Эд отправлялся в итальянский поход, подготовка к которому шла уже давно. А может, он решил позабавиться, заставляя ждать? Не выйдет, дорогой братец, решил Роберт, и стиснув зубы, попросил через соответственных придворных чинов королевскую чету об аудиенции. В ответ явился тощий молодой человек, рыжий, носатый, веснушчатый, в темной одежде, отрекомендовался нотарием Феликсом и сообщил, что король и королева будут рады видеть графа Парижского завтра, в малом зале приемов.

Роберт попытался обдумать услышанное. Хорошо, что они откликнулись тут же. Но – в полдень? Когда дворец полон народу? И еще в зале приемов. Это значит, что никакой встречи наедине (чего он втайне опасался) не будет. Каждого, в том числе Роберта, должна сопровождать приличествующая свита. Разумеется, его свита не будет пышной, он не Эд, чтобы бросать людям вызов при каждом удобном случае…

Он позвал Ксавье, своего оруженосца, и отдал соответствующие распоряжения.


Когда-то эти двое уходили от него в предутренний туман по грязной парижской улице, навстречу своей неверной и страшной судьбе, а он плакал от любви к ним и от сознания собственного ничтожества. Теперь, когда туман рассеялся, они сидели перед ним на троне, а он стоял. коленопреклоненный, и в сердце у него не было места для любви.

Но – чувство собственного ничтожества?

Может быть…

Впрочем, «на троне» – это было не совсем верно. Скорее, это были два кресла на возвышении, за которыми, а также обок располагалась королевская свита.

Свита же Роберта оставалась у дверей. Сам он, как обычно, был в черном, а меч свой передал оруженосцу. Подойдя на положенное количество шагов, он преклонил колено и опустил голову, прижав руку к груди.

– Король и королева рады приветствовать у себя графа Парижского, – донеслось с заоблачных высот.

– Граф Парижский от всего сердца приносит свою преданность королю и королеве.

Роберт позволил себе чуть приподнять голову и сквозь опущенные ресницы взглянул на королевскую чету.

Эд изменился меньше, чем он ожидал. Разумеется, он стал старше, что называется, «заматерел», ведь ему было уже хорошо за тридцать, но в целом это был тот же человек, которого Роберт помнил по прежним бурным годам. Что же касается всей этой драгоценной чешуи, то и тогда уже королевские одежды помещались на его плечах столь же естественно, как кольчуга или рубище. Уже тогда льстецы шептались о нем «прирожденный король». Так что же?

Что до королевы, то он ее просто не узнал. Вернее, не узнал бы, если бы ему не сказали, кто это. Когда он ее видел в последний раз, ей было лет семнадцать, от силы восемнадцать – кожа, кости, мускулы и злость. Теперь перед ним была молодая женщина в расцвете здоровья и – что немало удивило Роберта, – красоты – ведь то лицо, что он ясно помнил, вовсе не было красивым. Одежда ее была менее роскошной, чем в соборе, но – у себя в Париже Роберту пришлось выучиться счету, – не менее дорогой. Во всяком случае, алый китайский шелк, из которого сшито ее платье, стоил не меньше, чем золотая парча. Покрывало, окутывающее ее голову, как подобает замужней женщине, было из тончайшего белого полотна, а венчала ее малая корона – чудо ювелирного искусства, такая изящная, что, казалось, устремилась бы вверх, если бы ее не удерживала подвеска с огромным рубином, спускающаяся на лоб.

Роберт покосился, ища близ матери наследника престола. Но его не было. Королеву окружало несколько разряженных придворных дам и девиц – этакий пестрый птичник. Рядом с креслом, опираясь на спинку, стояла высокая полная женщина. Роберту показывали ее на празднествах и называли имя – Гисла, сеньера Верринская. Говорили, что это лучшая подруга королевы. Роберт не помнил, чтобы где-нибудь встречал ее раньше. Наконец, он заметил, что подле возвышения, у ног королевы стоял табурет, на котором примостился монах с побитым оспой лицом – его Роберт видел в соборе рядом с епископом.

Обозрев все собравшееся общество, Роберт поднял голову и взглянул на короля и королеву прямо. Как, любопытно, они поведут себя теперь?

Никак.

Все те же лица-маски, надменно-благожелательные, равнодушно-милостивые.

Роберт сглотнул.

– Я также хотел бы осведомиться о здравии королевы.

Она повернула голову к мужу, словно прося соизволения на ответ. Тот слегка кивнул.

– Я в добром здравии, благодарю вас, граф, – раздался красивый звучный голос, совсем не похожий на тот, что он помнил.

«Боже мой! Может, это не та женщина? Озрик, это ты? Это с тобой мы валялись на нарах и гнили в темнице? А битву под Самуром помнишь?»

Но это движение души было короче вспышки молнии. Нет, он так не скажет. Столь этикетным поведением его явно ставят на место. Но он будет продолжать.

– А милый моему сердцу племянник? – здесь голос Роберта слегка дрогнул.

Голос Эда был так же бесстрастен.

– Мой соправитель вполне благополучен.

Неужели и так его не пронять? На скулах Роберта выступили алые пятна, словно он только что получил пощечину. Не вставая с колен, он повернулся к королю, устремив на него взгляд своих голубых глаз.

– Дорогой брат… забудем все прошлое… все то, что омрачало его… и вспомним, что мы – одна плоть и кровь, сыновья одних и тех же родителей…

Проклятье! Ведь это же Эд должен был сказать, а не он!

– Если память о нашей былой братской привязанности имеет цену в этом мире, то прошу принять от меня любую службу, которую я буду в состоянии оказать. И если моему брату угодно мое участие в итальянском походе…

На мгновение ему стало не по себе. А вдруг Эд согласится? Роберт вовсе не рвался в Италию. Кроме того, покосившись в сторону, он заметил, как покривилось лицо рябого монаха. Припадочный, что ли?

– Мы не требуем от вас подобной жертвы, граф, – раздался бесстрастный голос. – С нас достаточно той ленной службы, которую вы несете для нас в городе Париже.

Странно устроена душа человеческая: он ждал отказа, он хотел отказа, и все же этот отказ ранил его, как самое беспримерное предательство.

– Что ж, – сдавленно произнес Роберт, – если моему дражайшему брату не угодно, чтобы я сопровождал его, я остаюсь на том месте, которое он мне предназначил. И пусть новые победы, как всегда, сопутствуют мечу Робертинов…

– Мечу Эвдингов, – холодно поправил король.

– …чего я желаю от всего сердца, – с трудом закончил Роберт. Он ощутил, как неописуемо легкой становится голова, точно в преддверии припадка, к горлу подступает тошнота и трясутся руки. В таком состоянии люди готовы на все. Но он подавил в себе этот приступ гнева и отметил, что тот, кажется, остался незамеченным королем и королевой. Либо им было все равно?

Эд отпустил его, добавив несколько ничего не значащих слов. Роберт снова заверил короля в своей всегдашней преданности. И вышел на негнущихся ногах.

Никакого намека на братскую любовь! Что там любовь – на родственную привязанность! У Эда не сердце, а кусок льда. Недаром матушка всегда относилась к нему, как к чужому… Он защищен со всех сторон своим бесчувствием. Что ему род, семья, любовь – от всего он отречется ради своих великих целей, все кинет на костер своего безграничного самолюбия. Такого человека можно только убить. Иначе бороться с ним невозможно. Видит Бог, он предпочел бы другие методы. Но ему не оставлено выбора.

Задумавшись, он медленно направлялся к отведенным ему покоям по нижней наружной галерее дворца. От внутреннего двора ее отделяли лишь отделанные цветным мрамором колонны. Свита, возглавляемая Ксавье, следовала поодаль, так, чтобы не мешать размышлениям графа, но в случае необходимости оказаться рядом.

Выбежавшая из-за колонны молодая девица едва не столкнулась с Робертом, охнула, отскочила, при этом не удержала равновесия и едва не упала. Роберт протянул руку и помог ей удержаться на ногах. Еще не взглянув на ее лицо, он по одежде – на ней было атласное платье персикового цвета – понял, что это не простая прислужница.

– Прошу прощения, ваша светлость, я помешала вам…

– Ты меня знаешь, благородная девица?

– Мы только что виделись – в зале приемов. Я из придворных девиц королевы.

– Конечно. Теперь я тебя тоже узнал.

На самом деле в зале приемов он ее даже не заметил. Однако в Париже он приучил себя держаться любезно с людьми любого звания – это могло пригодиться впоследствии.

– Королева послала меня к вышивальщицам. Я хотела сократить дорогу и… – пыталась объяснить девица. В глазах ее, устремленных на высокого стройного красавца в черном, белокурого и печального, светился бессмысленный восторг. Скорее всего, поручение королевы, если оно вообще имело место, было всего лишь предлогом… Сама же она была вполне недурна собой – с пышными золотистыми волосами, нежной кожей, розовый румянец которой перекликался с цветом платья, и большими голубыми глазами, несколько выпуклыми – но это был их единственный недостаток, отметил Роберт. Хотя, конечно, до небесной прелести Аолы было ей далеко. Так же, впрочем, как и до сумрачной, замкнутой на себя красоты той, что он оставил только что в зале приемов.

– Не будет ли грубостью с моей стороны спросить имя благородной девицы?

– Меня зовут Ригунта, – с готовностью отвечала та. – Я из рода Гвонхеймингов из Амьена. В моих венах течет чистейшая франкская кровь.

– А ведь далеко не все при этом дворе могут похвастаться чистотой франкской крови, какое бы высокое положение они не занимали, – заметил Роберт.

Ригунта не сразу сообразила, о чем речь. Глаза ее округлились, а когда поняла, то прыснула, прикрывая рот ладошкой.

Роберту она была совершенно ясна: обычная горничная, несмотря на придворное звание, горничная, обожающая злословие о своей госпоже. Что ж, от лакейских пересудов тоже может быть толк.

– А скажи мне, благородная Ригунта, что за уродливый монах сидел там с королем и королевой?

– Это Горнульф, приор святого Медарда. Все говорят, что он будет королевским духовником.

– Но разве исповедник короля – не каноник Фортунат?

– Фортунат, но он уже стар, и говорят, что своим преемником он назначит этого Горнульфа. – Тема была явно неинтересна Ригунте, но она раза была показать свою осведомленность. – Только его все называют Авель…

– Авель! – Роберт едва не вздрогнул. Последнее, что он слышал о нем, было известие об его бегстве из монастыря святого Германа. С тех пор прошло немало лет, и Роберт давно не числил былого собрата по школе среди живых. Честно говоря, с некоторого времени он с подозрением относился к этим былым собратьям. И, судя по сегодняшнему поведению Авеля – взаимно. Если, конечно, это тот самый человек. Слишком уж непохож.

– Не тот ли это Авель, что служил нынешнему королю в бытность его графом Парижским?

– Ах, я не знаю. Это было так давно… А я всего год нахожусь при дворе, с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. – Ригунта сделала паузу, очевидно, ожидая, что Роберт о чем-то спросит. Но он не спросил, и она продолжала: – Я только слышала, будто он сидел в темнице в чужеземной стране, но королева сказала королю, и он послал дружину его освободить…

– Королева сказала, и он послал? – с недоверием переспросил Роберт.

Ригунта обиженно надула губы и пожала плечиками.

– Ах, да все знают, что она из него веревки вьет, особенно с тех пор, как родила наследника.

Роберт не поверил ни одному ее слову. Не такой человек был Эд, чтобы позволить вить из себя веревки кому угодно, даже самому близкому человеку, как только что показала аудиенция. Тем более – женщине. А все вышесказанное он отнес на счет очевидной недалекости Ригунты и придворных сплетен.

– Прошу прощения, благородная девица, я занял у тебя слишком много времени своими пустыми разговорами. Пора нам попрощаться, а то твоя госпожа будет бранить тебя за задержку.

– Она не будет бранить! Она…

Но Роберт уже уходил от нее прочь – высокий, стройный. белокурый, такой, какой он всю неделю, с тех пор, как она увидела его на коронации, снился ей по ночам.

Ригунта тяжело вздохнула. Неужели он так и уедет в Париж, не поговорив с ней более?

Роберт о Ригунте не думал. Он думал о брате. О своем бесчувственном, холодном, бесчеловечном брате.


Фарисей помог Деделле определиться на жительство в странноприимном доме при женском монастыре святой Агнессы – были у него там кое-какие знакомства. Однажды утром от него прибежал замурзанный мальчишка из монастырской дворни с сообщением, что вернулся приор. Но добавил также, что прибыл он один.

Когда она снова приблизилась к вратам обители святого Медарда, они были широко распахнуты. Но вовсе не в ее честь. Просто в этот день крестьяне с подвластных монастырю земель пригнали на подворье свиней и коз. У ворот монастыря Деделла заметила Фарисея, беседующего с высоким рябым монахом, опиравшимся на резной посох. Судя по слышанному ей описанию, это и был приор Горнульф. Он не заметил ее появления и продолжал повествовать Фарисею.

– …а капелланом берет с собою Коннала-ирландца с подворья святого Патрика, ты, может, знаешь его?

– Этого рыжего пьяницу? Знаю, конечно.

– Хороший он человек, только горяч не в меру, не дай Бог, забудет про чин ангельский и полезет в бой, и головы не сносит… И останется тогда король без капеллана…

– Где мальчик? – громко спросила Деделла, подойдя ближе.

Приор с изумлением воззрился на нее.

– Авель, – сказал Фарисей, – ты помнишь, я тебе утром про нее говорил? Эта девушка – родная тетка малыша Винифрида. Сестра его отца.

Взгляд приора стал тяжелым. Деделла вспомнила заверения Фридеберта, какой он хороший человек, и усомнилась в этом.

– Меня зовут Деделла, ваше преподобие. Он, – последовал кивок в сторону Фарисея, – наверное, рассказал вам, что я долгие годы не знала, что мой племянник остался в живых. Я очень хочу его видеть…

– Зачем? – спросил приор. – Мальчик ни в чем не нуждается. О нем заботятся, как должно заботиться о крестнике королевы. Монахи учат его всему, что положено знать отроку из благородной семьи. Сейчас он товарищ по играм принца Ги, а когда вырастет, станет его советником.

– И ничего не узнает ни о своем отце, ни матери, ни о всех своих предках! – с отчаянием выкрикнула Деделла. – Приор, у вас есть родные? Или вы, монахи, от них отрекаетесь?

– Послушай, Авель, что ты ломаешься? – сердито спросил Фарисей. – Тоже мне, ревнитель вертограда Божия… Тебе что, трудно попросить королеву? Или, если боишься, обратись к Фортунату, а королевы попросит он, и она примет Деделлу. Тем более, из того, что я слышал, королева должна Деделлу узнать.

– Этого я и боюсь, – тихо и безнадежно произнесла Деделла. – Что она меня узнает.

На лице приора выразилось недоумение.

– Что же тут страшного? Не надо бояться. От королевы здесь за все эти годы никто никакого зла не видал.

– А от короля? – еще более безнадежно спросила Деделла.

Последовало общее молчание. Нарушил его Фарисей.

– Послушай, Авель, по отбытию короля в поход, королева, наверное, вернется в Компендий?

– Конечно.

– И Винифрида она тоже возьмет с собой?

– Может быть…

– Тогда сделаем так. Дождемся отъезда королевы. И, в любом случае, вернет она мальчика в монастырь или возьмет с собой, мы проводим Деделлу в Компендий. Не век же ей по подворьям мыкаться, нужно позаботиться об ее пропитании. Просите с Фортунатом королеву, чтобы та дала ей какое-нибудь место при себе…

– Ой, нет, не надо! – воскликнула Деделла.

– …или выделила ей какое ни на есть пожалование. И позволила видеться с племянником.

– Это ты хорошо придумал, – медленно сказал приор. – Так, наверное, и нужно сделать.

– Тогда давайте дожидаться отъезда королевы. И как только узнаем, что она в Компендии – закладываем повозку – потому что мне пешком туда не дойти…

– Подожди, – Авель нахмурился от мучительных умственных усилий. – Деделле надо увидеть племянника. Мне нужно просить королеву за Деделлу. А ты-то что будешь делать?

– Охранять твою репутацию, милостивый приор! Представляешь, какую вонь среди клира поднимет святейший Гунтрамн, когда узнает, что ты ехал от Лаона до Компендия вдвоем с женщиной?

Авель только хмыкнул.

– Тогда я вернусь на подворье, ваше преподобие, – сказала Деделла, – и буду ждать, когда вы меня позовете.

Приор благословил ее, она поклонилась ему, улыбнулась Фарисею и заспешила прочь от монастыря. Фарисей долго смотрел ей вслед, пока не сообразил, что Авель о чем-то говорит ему:

– …есть, значит, такая притча. Шли вроде бы два монаха, молодой и старый. А навстречу им девица. Поздоровалась с чернецами и дальше пошла. Идут они, и захотелось старому монаху проверить, как там у молодого с мирскими мыслями. И говорит: «Хорошая девица». «Да», – говорит молодой. «Только жаль, что у нее такой изъян, « – говорит старый. «Какой?» – спрашивает молодой. «А у нее одного глаза нет». «Как это нет? – говорит молодой. – У нее два глаза, я ее хорошо разглядел». «Ах ты, грешник, ты еще на девиц засматриваешься!» – закричал старый и долго учил младшего, бия его по-отечески посохом нещадно.

– Это ты к чему рассказал? – угрожающе вопросил Фарисей.

– Так. Вспомнилось что-то. Понимаешь, хорошая девица, но одного глаза нет.

– Ах, это ты у нас, отец приор, шутить пытаешься? – протянул Фарисей. – В следующий раз не пытайся. Глупые у тебя шутки.


До начала похода оставались считанные дни, но Роберт все медлил с отъездом. Он и сам не знал, почему. Может быть, пребывание в этом городе доставляло ему мучительное наслаждение воспоминаний о днях, когда Аола была жива… О днях, когда от него, а не от кого иного зависело, будет ли перерезана нить жизни его брата.

Была весна, и Лаон Огражденный, Лугдунум Клаватум, названный в честь языческого божества всех ремесел, был прекрасен. Умри тогда Эд, сейчас это была бы его столица. Но даже если Эд погибнет в нынешнем походе или умрет от каких-либо других причин, Лаон Роберту не достанется. Он более не наследник. Бог мой, прозвище Огражденный более подходит не городу, а его сюзерену. И все же Роберт ощутил, что надежда когда-нибудь завладеть Лаоном в нем не умерла. Оттого, должно быть, он и бродил часами по его стенам, башням и укреплениям, один или в сопровождении Ксавье, и зачастую ноги снова приносили его ко дворцу.

Солнечным утром, почти таким же теплым, как летом, ему захотелось подняться на башню, в которой был заключен Большой зал приемов, именуемую вестверк. Ведь его-то принимали в малом зале. В тот день не было приемов послов, а празднества, связанные с коронацией, уже отгремели, поэтому дворец казался на удивление запустевшим. Огромного труда стоило втолковать начальнику дневной охраны, что он не злоумышленник, а родной брат короля и имеет полное право ходить по дворцу. Тот, наконец, со страшным скрипом согласился, с условием, что телохранители и Ксавье останутся внизу. Хорошо еще, что он не потребовал отдать оружие, – с него сталось бы, стража у Эда всегда было наглая и своевольная (Роберт это помнил, он и сам когда-то входил в его охрану), но тут, наверное, Роберт не стерпел бы и перерезал ему горло. Еще начальник сказал, что, поскольку Роберт собирается пройти по восточной галерее и спуститься оттуда, он, начальник, обязан предупредить о его намерениях часовых на постах, дабы его светлость ненароком не пристрелили, из-за чего последовала еще одна задержка. Но, может быть, унижение и стоило того. В Париже не было таких величественных залов, как этот – двухъярусный, с галереями над входами из боковых приделов, открывающимися арочными проемами, и высокими окнами. Все сооружение венчали круглые деревянные башни. Стены покрывали мозаики, прославляющие как подвиги ветхозаветных царей, так и каролингских полководцев, причем первые были совершенно неотличимы от вторых.

Подобный зал, объяснял ему когда-то канцлер Фульк, символизирует величие неба и земли, духовной и императорской власти. Ибо та власть – не власть, что не освящена церковью.

Фульк знал многое, очень многое… И сейчас Роберту был бы весьма потребен его совет. Но за все годы своего изгнания Фульк ни разу не сделал попытки связаться с ним, блюдя как свою, так и его безопасность. Впрочем, то же самое Роберт мог сказать и о себе.

Союз духовной и светской власти… Эд наверняка не признает такого союза. Но если он совершится… может быть, тогда сокровенный замысел зодчего обретет истинный смысл? Только кто тогда будет восседать в этом зале?

Обойдя молчаливого часового у верхней арки (очевидно, своевременно предупрежденного своим начальником), Роберт вышел на галерею, ведущую к восточной башне, подобную церковному трифорию. Между резными полуколоннами с обеих сторон коридора располагался ряд высоких и узких окон. Сегодня был солнечный день, и сумрак коридора словно пронизали десятки светлых прозрачных клинков. Почему ему пришло на ум подобное сравнение, ведь в этих полосах света пристало кружиться лишь ангелам да пыли?

Роберт прошел уже половину пути по галерее, когда услышал внизу голоса. Два голоса. И слишком далеко, чтобы разобрать слова. Он бросил единственный взгляд вниз, а затем, повинуясь какому-то неясному, но непреодолимому инстинкту, отступил назад и вжался в стену, стараясь полностью укрыться в тени полуколонны.

Внизу, держась за руки, шли мужчина и женщина. Вдвоем, в пустынном дворцовом переходе. Он сразу узнал их, хотя они были в обычной, не церемониальной одежде. Шли, рука в руке и, не отрываясь, глядя друг на друга. Роберт видел только затылок женщины, ее свитые в тугой черный жгут волосы. Но, когда они проходили мимо, Роберт увидел в перекрестье солнечных лучей лицо своего брата. Лицо человека, узнавшего полное, безграничное и разделенное счастье.

Одного взгляда было достаточно. Роберт закрыл глаза и еще более втиснулся в стену. Сердце бешено стучало, так, что, казалось, ребра заболят, волосы и ресницы слиплись от пота. Более всего он боялся, что они его заметят. Тогда с ним покончено.

Но они не заметили. Они были слишком поглощены друг другом. И, когда переход опустел, Роберт уже сумел справиться с собой. Медленно, однако уверенно он направился к выходу. Ему больше нечего было делать во дворце. Да и в Лаоне тоже.

Теперь он точно знал, кого он убьет.


Отговаривать его было бесполезно – в этом она убедилась много лет назад. Теперь она даже и не пыталась. Так было бы только хуже. Вопреки всему, что связывало их, решимость Эда восстановить империю для себя и своих наследников лишь крепла. И сердце ее сжималось. Разумеется, она привыкла к постоянным разлукам. Изнывать же в тоске ей было просто некогда. При муже, вечно занятом делами войны, все прочие дела королевства – суд, налоги, переговоры – постепенно и неуклонно переползали на ее плечи с молчаливого одобрения короля. «Быть тебе канцлером», – сказал он ей когда-то, и, в сущности, оказался прав. Но такой долгой разлуки, что предстояла теперь, в их жизни еще не было. Даже в случае самого удачного исхода – действия в Италии должны были занять не меньше года. А о другом исходе Эд не желал и думать. Однако, как ни тщательно скрывала она свою печаль, он ее, несомненно, чувствовал. И теперь, когда суматоха, связанная с коронацией несколько улеглась, они почти не расставались.

– Я рад, что ты берешь с собой Винифрида, – сказал он. – Когда Ги играет или дерется с ним, он становится похож на мальчишку своих лет. А то он слишком любит слушать твои ученые разговоры с Фортунатом. И читает! Слыханное ли дело – читает в пять лет!

– Люди бы сказали, что здесь не обошлось без нечистой силы, верно?

– Я не шучу. Ему предстоит стать воином и правителем, а не ученым монахом.

– Прости. Просто я не могу не думать о том, что вот еще год – и он уйдет из-под моей опеки…

– Такова судьба. Мальчик не может вечно оставаться среди женщин. Ты сама знаешь, как жесток этот мир, и чем раньше он научится защищать себя, тем лучше. Впрочем, для своих лет он уже неплохо ездит верхом. Даже лучше, чем неплохо. А когда я начну учить его владеть оружием…

– Но этот-то год у меня есть? Без тебя, но с ним.

– Ты выдержишь этот год, я знаю. Я не оставил бы тебя, если бы сомневался в твоей силе. Альбоин будет мечом в твоих руках. А советники тебе не нужны. Ты отлично умеешь без них обходиться. Только…

Она поняла, что при всех стараниях развеять ее печаль, что-то тревожит его самого.

– Только один совет я тебе все же дам. Остерегайся Роберта!

– Что?

– Я не верю ни одному его слову. Похоже, он выбрался сюда с единственной целью – проверить, что я сделаю: прикончу его или прижму к сердцу. Когда не случилось ни того, ни другого, он убрался. Не думаю, чтоб он решился открыто действовать против нас. Ведь он принес Ги вассальную клятву. Но теперь он может начать искать подходы к тебе. Ведь когда-то он был тебе лучшим другом, чем я…

Азарика взглянула на мужа с удивлением. Что это, ревность? Вот уж что ему было абсолютно несвойственно, и от чего она было всегда избавлена. Нет, тут что-то другое…

– И что же я должна делать?

– Не доверять ему. Не то, чтобы ты приказала страже стрелять, как только он окажется в пределах досягаемости. Посмотришь по обстоятельствам. Но я повторяю снова – не доверяй ему!

– Он странно вел себя на приеме. Был какой-то жалкий…

– Вот именно. А ты любишь жалеть убогих. Я не против – это свойство сильной души. Но помни – от таких и надо ждать предательства!

Азарика подумала: интересно, говорил бы так Эд, если бы по-прежнему считал Роберта своим родным братом. И поняла, что не может найти ответа на этот вопрос. Темна душа человеческая, даже самая близкая душа. И лишь кивнула в ответ.

Он говорил:

– Мы не можем держаться за то, что у нас уже есть. Это было бы неправильно и губительно для Нейстрии. Ты думаешь, мне так уж нужна императорская короны из рук папы, этого римского епископа? Все знают – Рим – это деревня, лежащая в развалинах. А рай – рай находится на острие меча. Но если мы замкнемся в Западно-Франкском королевстве, нам не видать господства на морях. И тогда не знать нам покоя ни от норманнов, ни от византийцев. А между тем бургунды преграждают мне путь к портам Средиземного моря. На севере ставят препоны Австразия и Лотарингия, а на юге все подгребает под себя этот жирный владетель Сполето. Я говорю с тобой, как ни с кем другим. Только ты можешь оценить все, что я задумал. Сделать империю не тряпичным одеялом, пошитым из рванья, какой она была при Карле Толстом, а могучей, единой и великолепной. И она будет у твоих ног, императрица!

– Пожалуйста, не называй меня так, – тихо попросила она.

– Почему? Разве твои предки не были императорами?

– Ну… предположим, были. Но они – это они, а я – это я. И пусть уж такой и останусь.

– Если бы ты не была такой, какая ты есть, разве стал бы я действовать так, как сейчас? Ты и я – одно. И не надо различать, где твоя сила, а где моя. Вдвоем мы победим всех.

– Но мы будем в разлуке.

– Она скоро кончится. Ты только дождись меня, и тогда ты узнаешь вкус настоящей победы!


В древнем Риме отцеубийц спервоначалу били розгами, а затем зашивали в мешок вместе со змеей, собакой и обезьяной, и так топили. Если же сделать это по каким-либо причинам было невозможно, отцеубийцу отдавали на съедение хищным зверям.


Сразу по возвращению с Париж Роберту доложили, что во дворце его дожидается гонец. После всего, что он навидался, Роберт мог ожидать чего угодно и велел немедленно привести гонца. Последний оказался босоногим монахом, передавшим Роберту пергамент с сигнумом Суассонского дома. Это насторожило графа Парижского. Никаких дел с молодым герцогом он не имел, и не имел также оснований полагать, что юный Генрих, только что получивший рыцарское звание из рук Эда и принесший вассальную присягу его сыну, пытается завязать интригу за спиной своего сюзерена. Или это ловушка?


Прежде, чем сломать печать, он отпустил всех приближенных. Усилия Азарики, некогда положившей столько времени, чтобы преподать ему основы грамоты, даром не пропали – теперь Роберт в чтецах не нуждался.

Однако письмо оказалось не от Генриха.

«Любезный брат! Да позволено мне будет поименовать вас так в память о дружбе, которой ваша светлость изволила дарить меня в те дни, когда я пребывала в довольстве и счастье. Ныне, скорбящая вдова, я влачу свои дни среди слез и воздыханий, ибо волею земного – но не небесного – правителя я оторвана от наследия своих близких. Убежищем мне служит мое родовое владение близ Рибемонта, на земле, которой распоряжается обитель святой Маргариты. Здесь я, хоть и не приняв монашеского сана, зачастую провожу дни в построенных моим иждивением отдельных покоях. Единственной отрадой служат мне воспоминания о дорогих усопших, а единственными гостями – те, кто в полной мере мог бы разделить горечь утраты. Любезный брат мой и друг! Я была бы рада видеть вас у себя в гостях, дабы вместе оплакать моего возлюбленного супруга и мою несчастную сестру, которых мы так безвременно лишились, и, может быть, иные нечаянные встречи могли бы утешить нас среди моря скорбей.


Ортруда,

вдовствующая герцогиня Суассонская.»

Роберт смял письмо. Герцогиня Суассонская, как же! Эта добрая женщина при всех своих достоинствах была столь глупа, что сроду бы не сумела продиктовать – не говоря уж о том, чтоб написать – столь связное и красноречивое письмо. Письмо, изъясняющееся одними намеками.

У Рибемонта… вблизи спорных территорий… и Реймской епархии! Ну, конечно же, Фульк. Это его слог – ускользающий, любезный, ни о чем не говорящий ясно.

А герцогиня? Письмо, безусловно, написано с ее ведома и согласия. Она обижена Эдом, лишена состояния в пользу сыновей, а главное – она сестра Аолы. Она не может не желать мести.

Однако же! Стоило Роберту подумать о Фульке… лишь мысленно обмолвиться о возможности заново связаться с ним – как вот оно, письмо. Это должно считать не иначе, как знамением Господним. А знамениями пренебрегать не следует.


Ясным майским утром Азарика сидела в своих компьенских покоях, полных книг, которые для нее скупали в обедневших монастырях, а также отыскивали в разрушающихся патрицианских виллах, и карт, кои она, совершенствуя умение, приобретенное еще в юности, вычерчивала сама. Похоже, в ближайшее время ей придется основательно изучить карты италийских земель…

Совета сегодня не намечалось, поэтому королева была одета по-домашнему – в простое свободное платье из золотисто-коричневой ткани, волосы скручены в узел. Перед ней лежала книга – «Хроника Каролингов и Эвдингов». Этот свой новый труд Фортунат начал более шести лет назад, но дело идет к тому, что заканчивать его придется ей. Однако сейчас она писать не собиралась. Вульфгунда, нянька, должна была привести детей. Дети теперь, в отсутствие мужа, оставались единственной отрадой Азарики. Во всем остальном она, пожалуй, даже более одинока, чем в первые свои дни во дворце. Фортунат, хоть и сохранял ясность ума, стал скорее пациентом, чем другом. Нантосвельта умерла год назад – отказали почки во время поздних родов. Но еще раньше распрощался с этим миром не пользовавшийся доверием старшей придворной дамы лекарь Сулейман. Отправившись как-то в Лаон, он повстречал на узкой улице некоего не в меру выпившего ревнителя благочестия, который, не желая видеть в христианском городе поганых мусульман, зарубил на месте мирного лекаря. Эд затем повесил оного благочестивца, однако жизни Сулейману это не вернуло. Из друзей оставалась одна Гисла, но она после коронации вернулась к себе в Веррин.

За дверью послышались голоса, и Вульфгунда ввела, чинно держа за руки, двух мальчиков. Впрочем, они тут же вырвались от нее и бросились к королеве. На первый взгляд они казались похожи – оба примерно одного роста, крепкие, светловолосые. Но лишь на первый взгляд. На самом деле сходство было самое поверхностное. Винифрид был белокож и румян, с круглым добродушным лицом, широкой улыбкой, голубыми глазами под светлыми ресницами, и крепким загривком. Ги, не уступавший своему названому брату в росте – хотя между ними и были разница почти в два года, – казался суше и тоньше в кости, правда, хрупким его никто не назвал бы. Черты лица его отличались правильностью, и, не будь они чертами ребенка, их можно было бы назвать резкими, а взгляд черных глаз из-под черных же жестких ресниц настораживал бы своей пристальностью, если бы не ясная и открытая улыбка – в этом, может быть, и проявлялось его главное сходство с Винифридом. Впрочем, это улыбка всех детей, растущих в любви и заботе.

Азарика положила руки на головы детей. Она старалась никак не проявлять разницы в обращении между родным сыном и приемным, хотя сердце ее говорило иное. Стыдно признаться, но иногда она была рада, что после Ги у нее не было детей – казалось невыносимым отдавать другому ребенку часть той любви, что по праву принадлежала Ги. Стыдно перед собой и Винифридом. Но Винифрид пока что этого не понимал – он был тугодум, да и Ги был с ним очень добр и терпелив, хотя вообще характер у него был не сахар. И сейчас мальчик жаловался, что няньки не отпускают их купаться – как будто стоят лютые морозы. Он, как и мать, страшно любил плавать, но у нее, к сожалению, не всегда находилось время самой проследить за этим.

Вошла Ригунта, младшая из придворных девиц, присела, прощебетала (уж сколько лет прошло, и сколько их сменилось, а они все щебечут):

– Прибыл приор Горнульф, госпожа.

Азарика была удивлена. Она не ждала Авеля так скоро после своего отъезда из Лаона. Кроме того, Ригунта чего-то явно не договаривала. Увидела нечто, о чем ей не велено говорить?

– Пусть войдет. А вы, дети, пока поиграйте.

Мальчики тут же откатились в дальний конец покоев, где немедленно учудили возню, перемежающуюся с весьма солидными тумаками.

У возникшего Авеля был смущенный вид. Хотя, правда, он часто смущался, когда с ней разговаривал, но здесь смущение шло выше обычного. Он даже не благословил ее, войдя.

– Что случилось, Авель?

– Случилось, госпожа моя… – похоже, он не знал, с чего начать. Потом взгляд его остановился на играющих детях и за них зацепился. – Дело в том, что к нам пришла одна женщина… она… она говорит, что она из рода Эттингов… сестра отца…

– Что? – Азарика поднялась с кресла. У Винифрида Эттинга было, помнится, две сестры, и Азарика не могла припомнить, слышала ли она когда-нибудь их имена. Но даже и без имен одну из них она запомнила хорошо. Она неосознанным жестом поднесла ладонь к лицу. – У нее нет… одного глаза?

– Да…

– Где она? Я хочу ее видеть! Доставь ее в Компендий!

– Она… Деделла… здесь. Я оставил ее в людской. Я не знал, захочет ли королева ее принять…

– Немедленно веди ее сюда!

Он вышел. Азарика прижала кулаки ко лбу. Деделла жива! Судьба Эттингов была страшной, незаживающей раной на совести Азарики. Сколько лет минуло, а она все слышала жуткий предсмертный шепот Агаты: «Все из-за тебя, проклятый Оборотень!». Она могла бы утешаться мыслью, что это неправда, двойная неправда – Эттингов сгубило их участие в мятеже, она же, напротив, пыталась их спасти, и был жив тогда новорожденный, некрещеный еще Винифрид… Но она знала точно – по воле судьбы, не по собственной, она стала проклятием этого рода. Если бы в тот страшный день императорской охоты их пути не пересеклись, тот день, возможно, стал бы последним в жизни Азарики, а Эттинги, столь же возможно, жили бы до сих пор. А теперь, выходит, и Деделла жива… Зачем она пришла? Повидать племянника? Просить о помощи? Или бросить ей в лицо то же обвинение, что и Агата?

Все равно. В любом случае она сделает для нее все, что сможет. Попытается исправить то вольное или невольное зло, которое та из-за нее вынесла. Ибо судьба может быть милосердна к отчаявшимся. Это она знала по себе.

Деделла, продвигаемая Авелем за локоть, шла на негнущихся ногах. Ее решимость, словно на крыльях урагана доставившая из Аллемании в Нейстрию, тем же ураганом и была снесена. Она боялась, панически боялась, несмотря на успокоительное бормотание приора, что королева добра и никогда, никому не делает зла, что сейчас она увидит своего племянника, а короля не увидит ни за что…

Этого-то она и боялась – увидеть короля. Хотя ей было отлично известно, что его нет в Компендии, и вообще, вероятно, он уже у границ Нейстрии… Но она ничего не могла с собой поделать. Ожили все прежние, пропитавшие существо страхи, не изгоняемые никакими разумными объяснениями. Ужас затравленной дичи перед охотником, жертвы перед палачом.

И, когда Авель просто силой втолкнул ее в королевские покои, Азарика поняла, что эта женщина, растрепанная, с дрожащими губами, ни проклинать, ни обвинять ее не будет. Ее единственный глаз уставился в сторону играющих детей. Она сделала еще несколько неверных шагов.

– Ты простила меня? – спросила Азарика.

– Простила? – бессмысленно повторила Деделла.

И протянула навстречу ей дрожащие руки. Азарика сжала их в своих, и Деделла почувствовала, что руки королевы, хотя и лишенные мозолей, сильнее и тверже ее грубых крестьянских рук. Азарика же подумала, что этот жест до странности напоминает вассальную присягу. И что она снова начинает мыслить категориями воинскими и государственными, что сейчас неуместно. Не выпуская рук Деделлы, она окликнула:

– Винифрид!

– Да, крестная? – мальчик встал с пола и подошел к ней, отряхивая одежду.

– Поздоровайся со своей тетей, крестник.

– Моя тетя – сеньера Гисла.

– Госпожа Гисла только вскормила тебя. А это твоя родная тетка, сестра твоего отца. Ее зовут Деделла… – терпеливо объясняла Азарика.

Вырвавшись от королевы, Деделла кинулась к ребенку, бросилась перед ним на колени и обняла.

– Мой мальчик! Как давно я мечтала увидеть тебя, даже не надеясь на это! Ты – моя родная кровь, ближе тебя у меня никого нет…

Мальчик, набычившись, отстранился от нее и посмотрел на королеву:

– Крестная хочет отказаться от меня?

Тут уж смутилась Азарика. Они с Деделлой переглянулись, ища друг у друга помощи, а потом, как по команде, взглянули на Авеля, но тот лишь глубже натянул на лицо капюшон.

Неловкость разбил Ги, все это время внимательно наблюдавший за происходящим. Он подошел к своему названому брату и положил руку ему на плечо:

– Винифрид! Я забыл показать тебе новорожденных жеребят. С утра я уже был на конюшне, а ты еще спал. Можно, мама?

Азарика с облегчением кивнула. Кликнула Вульфгунду и сказала:

– Позови Гонвальда и Гуго из стражи. Пусть проводят мальчиков в конюшню…

Когда дети ушли, Азарика успокаивающе сказала:

– Ему потребуется время, чтобы привыкнуть к тебе…

– Значит, ты не будешь запрещать мне видеть его?

– Ну конечно, нет. Почему?

– Он растет, как принц, а я простая крестьянка…

– Принцам надо побольше знать о простых крестьянах, и тогда в мире будет меньше бед.

Рассуждение это было непонятно Деделле.

– Он такой большой! И так похож на моего брата…

Королеву вовсе не тянуло к воспоминаниям подобного рода, и она перебила Деделлу:

– Расскажи мне лучше о себе. Где ты живешь, как устроена, есть ли у тебя какое-нибудь достояние?

Попутно она распорядилась, чтобы Ригунта принесла ее гостям чего-нибудь освежиться. Сама она редко пила что-нибудь, кроме ключевой воды, но Деделла нуждалась в успокоении.

Услышав о ее житье-бытье на подворье святой Агнессы, Азарика сказала:

– Там ты, конечно, оставаться не можешь. Хочешь, я дам тебе место при себе?

Прежний испуг вновь вернулся к Деделле, и она ответил привычной фразой:

– Как можно? Я простая крестьянка…

Азарика уловила в этом некую фальшь и заметила довольно жестко:

– Я была меньше, чем простой крестьянкой, когда стала королевой. Так в чем дело?

Деделла опустила голову. Потом снова подняла, и ее голубой глаз уставился в глаза Азарики.

– Дело в том… что я боюсь короля.

Азарике нечего было ей ответить. Именно ей. Как могла объяснить она, никогда не знавшая материнской ласки, что впервые в жизни изведала, что значат настоящие нежность и забота рядом с этим человеком – Деделле, чью семью великие цели Эда просто стерли с лица земли, а сама Деделла смотрит на мир одним глазом только потому, что подвернулась Эду под руку в недобрую минуту. Она бы не поняла. Никто бы не понял. Азарика и сама этого не понимала.

– Так что же нам делать?

Деделла посмотрела на Авеля, поскольку лучше было бы начать ему, но, видимо, его мысли не поспевали за ходом разговора.

– Так поскольку я крестьянка, я бы ей и осталась. Лишь бы мне было позволено жить неподалеку и порой видеть племянника.

– Да! – Авель, наконец, вспомнил, что ему втолковывал Фарисей. – Деделла могла бы что-нибудь поставлять монастырю… если бы у нее была своя земля.

– Что ж вы сразу не сказали? Ты просишь земельного пожалования?

– О, совсем небольшого, моя госпожа! – воскликнула Деделла, вспомнив мытарства матери и брата у принцессы Аделаиды. – Достаточно, чтобы могла прокормиться я одна.

– Ну, это значит – дом, пастбище, корова – а лучше несколько… Ригунта! Позови Феликса. Пусть составит жалованную грамоту.

Явился нотарий Феликс со своими свитками и чернильницей, и, узнав, в чем суть дела, начал доказывать, что ни о каком аллодиальном дарении не может быть и речи, поскольку все королевские земли вокруг Компендия, если это, конечно, не лесные чащи или каменистые пустоши, уже имеют своих держателей, и смена таковых вызовет целый обвал неприятностей.

– Феликс, – сухо произнесла Азарика. – Я взяла тебя на службу, потому что ты показался мне лучшим из вашей братии. А ты запеваешь вечную вашу песню от сотворения мора. Я что, веду речь о городе с правом сезонной ярмарки? Или о горе, пригодной для замка? Или о клочке земли, на котором бедная женщина могла бы построить себе дом?

– Ну, вообще-то, – замялся Феликс, – клочок земли имеется. Там есть дом, сильно поврежденный, правда. И даже сыроварня. Но… там никто не хочет селиться.

– Почему?

– У этих мест дурная слава… собственно, даже не у этих мест, а у соседних… в общем, это долгая история…

– Нет уж, будь любезен, объясни.

– Милостивая королева! Вам, безусловно, известно селение под названием Аризенты.

– Знаю, это неподалеку от границ графства Парижского.

– Совершенно верно, а заброшенное владение, именуемое Кюиз, находится на самой границе названного графства.

– И что же здесь дурного?

– Ничего… источник предполагаемого зла находится как раз в графстве Парижском. Как раз по ту сторону границы, которая обозначена на картах общинным колодцем. Там стоит так называемая Вилла Фредегонды. Она и в самом деле принадлежала раньше этой королеве…

Деделле имя Фредегонды ничего не говорило. В отличие от Азарики.

– Вот как?

– Да. Говорят, что она имела обыкновение уединяться там, выехав из Парижа, чтобы замыслить и обдумать очередное преступление.

– Все это верно. Только, если мне не изменяет память, после смерти Фредегонды прошло почти триста лет.

– Однако, говорят, что дух злодеяний Фредегонды пропитал все камни виллы… что из-за этого проклята вся округа. Вы же знаете, как суеверны крестьяне.

– Я не верю в проклятия, – твердо произнесла Деделла. Может быть, более твердо, чем требовалось.

– В таком случае, так тому и быть.

– Это еще не все. При дарении земли во владении женщине желателен поручитель – муж или ближайший родственник мужского пола.

– Она не замужем. И ближайшему родственнику всего семь лет.

– Ну, какой-то близкий человек должен засвидетельствовать передаточную запись…

– Авель?

– Я… может быть, Фарисей сойдет за близкого человека?

– А он здесь при чем? – Азарика, разумеется, от мужа и от Авеля знала о судьбе Фарисея, но сама с ним не встречалась.

– Вообще-то это ему пришло в голову, чтоб мы с Деделлой обратились к королеве. Он и приехал с нами в повозке, но наверх подниматься не стал – он же хромой, и вообще…

– Конечно, сходи за ним! Он, безусловно, подходящий человек… и я просто рада буду его повидать. Мы напишем дарственную… но прежде пообедаем – все вместе. Ригунта! Надеюсь, дети уже насмотрелись на жеребят. Скажи Вульфгунде, чтобы умыла их и привела. И чтобы обед накрыли здесь.

– Я хочу рассказать моей госпоже еще кое о чем, – тихо произнесла Деделла, когда Авель и Ригунта вышли. – О том, что я узнала, когда жила в Аллемании.

– Хорошо. Мы еще поговорим с тобой.

Она обвела комнату взглядом. Тени прошлого воплощались в живых людей… словно она, как в той языческой поэме, напитала их живой кровью. Авель, Фарисей, Деделла… и Винифрид (пусть и не тот, что тогда). Десяти лет как не бывало. Почему-то сейчас это ее ничуть не огорчало.


– Прошли те времена, когда какая-нибудь безродная Фредегонда или Венеранда, сумев привлечь внимание короля, свободно именовалась королевой, будь она хоть только что из хлева. Теперь понадобилась родословная. Дело не в истинности ее, а в том, что она понадобилась…

Фульк и Роберт стояли на горбатом каменном мостике над речкой, что струилась через сад к монастырскому пруду. В прозрачных струях мелькали плавники карпов. Дул легкий ветерок, осыпая на плечи собеседников лепестки цветущих яблонь. Все это напоминало аллегорическую картину: «Молодость, внимающая умудренной старости над быстротекущими водами реки жизни».

Вдовствующая герцогиня, предоставив гостям достойные их звания покои, в их разговорах не участвовала, справедливо рассудив, что женщине от сугубо мужских дел лучше держаться подальше.

– …разумеется, это можно рассматривать, как лишний козырь в борьбе за императорский титул. Однако в этой игре сейчас столько участников, что победитель весьма гадателен. Конечно, главный претендент – Гвидо Сполетский… но, возможно, выиграет и Эд… если Арнульф Каринтийский не вмешается в борьбу… а такие намерения у него, по моим сведениям, есть… И все они, заметьте, связаны с Каролингами, хотя по большей части и по боковым линиям… Весьма сильно рвется к императорской короне также Бозон, граф Прованса. Но я посоветовал бы ему изыскивать союзников в Нейстрии… с кем-нибудь из видных франкских сеньеров.

После этого Фульк снова надолго смолк. Следует ли искать во всем вышесказанном особый смысл, размышлял Роберт, либо все это болтовня, долженствующая сбить собеседника с толку?

– Но я отвлекся… Я хотел сказать, что вся эта история с происхождением так называемой Теодерады из императорского рода может быть политической уловкой. А может служить попыткой защитить эту женщину. Дело в том, что данный брак, по большинству рассматриваемый государственными людьми как альянс двух хищников, в сущности, является чем-то совершенно иным… Вы когда-нибудь могли заподозрить своего брата в такой слабости, как любовь к женщине?

Роберт не шевельнулся, хотя пальцы его, сжимавшие перила моста, побелели. Черт побери, неужели он словом или жестом невольно выдал то, что знает? Нет, он тщательно следил за своими словами и поступками. И не собирался раньше времени открывать канцлеру все, что ему известно.

– У вас есть тому доказательства, ваше высокопреосвященство, – ровно спросил он, – либо это ваши домыслы?

– У меня есть некоторые свидетельства, – несколько надменно отвечал Фульк, – на основании которых я соответственно смог сделать неопровержимые выводы.

Он тоже не собирался рассказывать Роберту все, что знал. От Гунтрамна из Лаона ему было известно о гибели Визигарда, и о том, что это, по всей вероятности, было убийство, инспирированное королем. Item, есть все основания полагать, что свидетельства, имевшиеся при Визигарде, улики, убийственные для чести королевы, до Эда дошли. И если уж тот оказался способен проглотить такое… Что ж, жизнь Визигарда стоит того, чтобы вызнать уязвимое место Эда.

– У вас есть люди в Компендии? – неожиданно поинтересовался Роберт.

На губах епископа появилась слабая улыбка.

– В самом Компендии нет. Но в Лаоне – есть. Как видите, сын мой, я с вами достаточно откровенен.

Подобную откровенность он мог себе позволить. Роберт был способен и сам об этом догадаться.

– Так вот, эта женщина для него дорога… весьма дорога. Настолько, что он способен скрывать свои истинные чувства.

«Он что, мысли читает?»

– И что с этого? – на сей раз Роберт не смог совладать со своим голосом. Он прозвучал хрипло и почти визгливо.

– Прежде всего позвольте рассказать вам одну прелюбопытную историю из времен предыдущего царствования. Вас тогда еще не было в Лаоне… Тогдашняя императрица Рикарда изволила баловаться с запретными науками… составлением различных зелий… в том числе и ядов. Эта глупая женщина намеревалась избавиться от надоевшего мужа и женить на себе Эда. Кстати, ей не приходило в голову, что, если бы замысел ее удался, Эд взял бы в жены вдову своего двоюродного брата – ведь Карл III вам обоим приходился кузеном, – а такой брак святая церковь считает предосудительным. И вот ведь как забавно – когда события повернулись по-иному, и несчастный толстяк – простите, что я говорю так о вашем близком родиче – лишился сначала короны, а потом жизни, и Рикарда стала Эду вовсе не нужна, – Эд, если принять на веру императорскую версию происхождения его жены, оказался в браке со своей двоюродной сестрой, что с церковной точки зрения еще хуже. Воистину, порочный круг! Нет, только приняв обет безбрачия в лоне святой нашей матери церкви, можно уберечься от греха… Но я опять отвлекся. Итак, ради своих целей императрица пригласила во дворец всем известную ведьму и чародейку по прозванию Заячья Губа – к прискорбию моему вынужден напомнить о ней. У нее тогда была молодая помощница – вы догадываетесь, кто. Так вот, ведьмы держались наособицу – звание такое… а единственным существом, которому безоговорочно доверяла императрица, была ее прислужница, некая Берта. Я купил ее услуги… королевские прислужницы бывают порой очень полезны, запомните это. Она подсматривала и подслушивала разговоры императрицы с ведьмами о зельях, о ядах, о разных других интересных вещах… Во времена известных событий Берта предпочла предать свою госпожу. Вместе со своим любовником Ринальдо, секретарем императрицы – само собой, он тоже был у меня на жаловании, делал для меня некоторые записи, не зря же люди учат языки – они ограбили Рикарду и бежали. Глупцы, они полагали, что сумеют обмануть также и меня. Этого им не удалось.

Последовала новая пауза, самая продолжительная из всех. Фульк в задумчивости смотрел на легкие водовороты, на лепестки цветов, увлекаемые течением. Молчание длилось столь долго, что Роберт рискнул прервать его, заметив:

– Прекрасная погода сегодня…

– Ах, да… – Фульк снял с шеи чеканный ковчежец, наподобие тех, в каких хранятся мощи святых. Постучал желтым ногтем по крышке, не открывая ее. – Порошок, хранящийся внутри – смесь болиголова, aconitum napelles, и некоторых других, менее известных трав. Применяется как внутрь, что убыстряет действие, так и наружу, что ведет к ослаблению воздействия. Вкуса практически не имеет, поэтому может быть растворен в вине или в меду. Не рекомендуют, однако, добавлять его к пище, так как порой еда может сыграть роль противоядия…

– Я не безгрешен, – резко бросил Роберт, – но я – рыцарь. С чего вы взяли, будто я способен прибегнуть к такому средству?

– А кто сказал, что это вы обязаны к нему прибегать? – спокойно ответил Фульк. – Впрочем, вы можете проверить истинность моих слов. На собаке… или на рабе…

– А может, мне лучше способна объяснить это ваша Берта? – попытался съязвить Роберт.

– Берта, – назидательно заметил Фульк, – уже никому и ничего более не в состоянии объяснить. Так же, как и Ринальдо – прости его Господь, он вел записи, которые мне впоследствии весьма помогли. – Он снова улыбался.

«Вот так-то, мальчик, – увидел Роберт в его улыбке, – учись, учись у знатока.» И тут ему надоели эти обходные пути, и он решился пойти напрямую.

– Но ведь Нейстрия нужна вам для Карла? С чего вы взяли, что я не предъявлю свои права?

Углы рта Фулька растянулись, обнажая пожелтевшие зубы.

– А чего стоит Нейстрия, пока ею правит ведьма? А она – ведьма, в этом не может быть никаких сомнений. Я был убежден в этом с самого начала, и дальнейшие события лишь укрепили мою веру. Не заключи она договора с дьяволом, разве находилась бы она там, где пребывает теперь? И даже если ее императорская родословная не лжива – что это доказывает? Кто она такая в подобном случае? Внучка Юдифи! А Юдифь была не просто ведьмой, она была еврейской ведьмой, и это клеймо будут носить все ее потомки до скончания веков!

«А ведь он сумасшедший, – подумал Роберт, глядя в лицо Фулька. – Все считают его ловким интриганом, хитроумным политиком, а он просто-напросто безумец. Он что, забыл, что Карл, интересы которого он так рьяно защищает, в родстве с той же Юдифью?»

Голос Фулька то понижался до шепота, то поднимался до визга.

– Уже дважды она была в моих руках, дважды я мог ее уничтожить, и каждый раз ей удавалось непостижимым для человеческого разума способом уйти от возмездия! Больше этого повторяться не должно! Ради справедливого возмездия можно поступиться даже Нейстрией. Ведьма обязана быть уничтожена, и она… и ее отродье!

– Это отродье, – холодно произнес Роберт, – ныне именуется Ги Эвдинг, законный соправитель короля Нейстрии, и, между прочим, мой сюзерен, принявший от меня вассальную клятву.

Фульк как-то внезапно успокоился.

– Вот именно. А потому вам, как признанному вассалу оного Ги, открыты все пути, которые никогда не откроются для меня.

«Он хочет сделать меня своим орудием, – думал Роберт, – и готов ради этого на великие посулы. Но я сильнее. Ибо он не знает, что у меня есть собственные побуждения… а посулы – они могут стать истиной. И еще он прав – для меня, в отличие от него, путь свободен.»

Он принял ковчежец из рук Фулька.

– Вы назовете мне имена своих людей в Лаоне, ваше преосвященство? – спросил он.

– Нет, – Фульк был совершенно спокоен. – Они не принадлежат к тем кругам, в которых вращается ваша светлость… и, к тому же, я не спрашиваю вас о ваших людях! Чем меньше мы будет знать лишнего друг о друге, тем лучше.

Роберту оставалось гадать, кто здесь кого переиграл.

– Во всяком случае, – жестко сказал он, – я должен помнить, что речь идет о моей невестке и моем племяннике.

– Это то, о чем вы обязаны забыть! – Глаза Фулька снова расширились. – Ибо сказано – ведьмы в живых не оставляй! А если вас смущают незначащие земные узы, то помните, что я, волею Всевышнего, обладаю властью освобождать и разрешать от греха. И я, заметьте, ни к чему вас не принуждаю. Я предоставляю вас свободу выбора. Я высказал вам свои соображения, а решать вас придется самому. Но да свершится по слову апостола Павла: «Ибо если даже ангел с неба стал благовестовать вам не то, что мы благовестовали вам – да будет анафема!»


– Посмотри, как чудесно исполнена эта книга, – говорил Фортунат. – Монах, доставивший мне Псалтирь, рассказывал, что список был изготовлен в Туре и предназначался для Карла Лысого, но по каким-то причинам книга не дошла до заказчика. Мы не будем гадать, что это за причины, – ибо они всегда одни и те же – иноплеменные нашествия, народные волнения, отсутствие денег в казне – но полюбуемся лучше на самое книгу. Раскрой ее, дитя мое. Более трех десятилетий прошло, а она словно только что доставлена из скриптория. Как живы и ярки краски, как четок и в то же время легок почерк переписчика… не пробуждает ли он в тебе некую соревновательную ревность при сравнении с теми книгами, которые ты переписывала для… я забыл, как звали ту даму-заказчицу…

– Не имеет значения. Нет, не пробуждает. Эти времена давно прошли… и, кроме того, и тогда я не претендовала на дар миниатюриста.

– Да… – Фортунат, сидевший в кресле у окна, перелистал плотные страницы книги. Жестокие битвы и торжественные процессии, величественные храмы и диковинные животные, рожденные легкой кистью рисовальщика, буквально теснили текст. Рука его задержалась на заглавной миниатюре, изображавшей самого Псалмопевца в виде юного пастуха, играющего на арфе, сидя на лугу в окружении стада овец. Из расположенных неподалеку зарослей выглядывал лев, хищно выбирая себе жертву среди мирного стада и не чая того, что у ног пастыря в готовности лежит смертоносная праща, способная мгновенно поразить алчного зверя. – И все вместе, – словно бы объясняя урок, произнес Фортунат, – служит не только пояснением к истории юного Давида, но и может быть превосходной аллегорией всей нашей жизни. Однако! – он многозначительно поднял палец. – Глядя на изобилие этих миниатюр, мне невольно вспоминаются слова учителя моего Рабана Мавра: «Изображение радует лишь одно мгновение, обращается лишь к одному чувству и не является достойным веры, ибо искажает истинный смысл вещей. Только написанное может служить путеводной нитью». Что, скажешь, заболтался старик?

– А на самом деле ты тонко подводишь меня к мысли о важности твоей Хроники, которая может послужить для потомков единственной путеводной нитью в смуте нынешних времен?

Они засмеялись. Как и прежде, они превосходно понимали друг друга. Теперь, после возвращения в Компендий, Фортунат почти не покидал своих покоев, целыми днями просиживая в кресле. Поддерживал все тот же присланный Авелем послушник Эммерам. Азарика навещала каноника по возможности часто. Ее недаром учили врачеванию, и, хоть когда-то она и заверяла Фортуната, что тот переживет ее, не могла не видеть – старый друг тихо угасает. Впрочем, пока он держался бодро и разумом был ясен. В дверь постучали, и, в ответ на разрешение Азарики войти, на пороге, пригнувшись, появился Гонвальд – один из оруженосцев Альбоина. Значит, опять какое-то срочное дело.

– Ваше величество! Стража докладывает, что с малой свитой прибыл граф Парижский.

Азарика опустила голову, дабы Гонвальд не увидел растерянности в ее взгляде. Но Фортунат ее увидел и тихо произнес:

– Тебе придется его принять.

– Да. – Она снова выпрямилась. – А ты?

– А я, прости меня, останусь на своем месте. Может, пришла пора для меня перечитать эту святую книгу. Недаром же меня всю жизнь называли еретиком. Хотя я только следовал словам апостола Павла: «Где дух Господень – там свобода».

– Но я, к сожалению, не свободна в своих поступках.

Сопровождаемая благословляющим жестом Фортуната, она вместе с Гонвальдом вышла в коридор. Там же обреталась Ригунта, видимо, ожидая распоряжений королевы.

– Гонвальд! Пусть графа проводят в приемную. Относительно свиты пусть распоряжается Альбоин. Ригунта! Собери моих дам.

Она начинала раздражаться, хоть и старалась не выдать этого. Не думала она, что предсказание Эда относительно визита Роберта исполнится так скоро. И Фортунат советует его принять… Эд тоже говорил, что она должна действовать сообразно обстоятельствам. Вот еще незадача! В чем его принимать? Остаться как есть – это может показаться демонстративным пренебрежением, а появиться при полном параде – слишком много чести! Она вспомнила, как заводилась по сходным обстоятельствам императрица Рикарда, и разозлилась еще больше. Какого черта она должна ломать себе голову из-за подобных пустяков! И как ей сейчас не хватало Нантосвельты! Та бы уж точно что-нибудь присоветовала, да и вообще умела принять такой величественный вид, что одна стоила целой свиты.

В конце концов она решила не менять домашнего коричневого платья, только велела прислужнице уложить волосы под тонкое покрывало и закрепить на нем серебряную диадему с хризопразами, а на запястья надела парные серебряные браслеты. Пожалела, что оставила Псалтирь у Фортуната – это придало бы завершенность облику. Ничего, сойдет и так.

Когда появился Роберт, королева и дамы уже заняли свои обычные места. Он снова была в черном, и Азарике вспомнилось несколько пренебрежительное замечание мужа после аудиенции в Лаоне: «Он становится все больше похож на Конрада». Азарика плохо помнила Конрада Парижского, но ей показалось, что в Роберте и в самом деле проявилось сходство с его покойным сводным братом, которого он прежде так недолюбливал.

Он поклонился ей, и она ответила ему приветственным кивком.

– Желаю здравствовать моей королеве, и надеюсь, что она окажет мне честь своим вниманием.

– Приветствую графа Парижского, – отвечала она. – Прошу извинить за скромный прием. Теперь, в отсутствие супруга, я затворилась в своих покоях и никого не принимаю. Вы, как близкий родственник, составляете единственное исключение.

Он насторожился. Ему снова указали на место… «близкий родственник». Но к добру это или ко злу?

По своему рангу он мог сидеть в ее присутствии, тем более, что и кресло для него было уже поставлено, но он почему-то медлил.

Он чего-то от нее ждал. Внезапно она поняла, почему, несмотря на все раздражение, она так быстро согласилась его принять. В последние дни ей часто, слишком часто напоминали о прошлом. И где-то там в прошлом обретались два подростка, которые вместе, хоть и с разным успехом, одолевали монастырские премудрости, вместе влезали в разные опасные авантюры, вместе получили боевое крещение. И на мгновение ей захотелось снова их увидеть.

Тщетно. Вот он стоит, выжидает, и ничего от прежнего неразлучного друга в нем не осталось.

– Я прошу вас сесть. Ригунта, подай вина его светлости.

По долгу хозяйки она сама должна бы подать ему вина и поцеловать. Она не сделала ни того, ни другого. И снова это нельзя было трактовать однозначно. Мало того, что она выше его титулом. Но поцелуйный обряд приличен только в присутствии мужа, и она, можно сказать, соблюдает приличествующую скромность. А может, это напоминание о прошлом, когда дружеский удар по плечу был бы куда как уместнее?

– Пью за ваше здоровье, моя королева. – Он осушил кубок и только тут вспомнил, с какой целью он приехал сюда. Она была помощницей и ученицей Заячьей Губы – так ему сказал Фульк! Она – ведьма, это он тоже сказал! Что, если она опередила его?

Рука его замерла в воздухе, взгляд остекленел. Нет, уговаривал он себя, если Фульк сошел с ума, это еще не значит, что и я должен пойти по той же дороге. Усиленно сопротивляясь омерзительному страху, он не сразу заметил, что королева что-то говорит. Постепенно до него дошел смысл ее последних слов. Она спрашивала о цели его приезда. И это как-то сразу его успокоило. Тут у него ответ был готов.

– Я приехал спросить, нет ли у вам известий от короля, моего брата. – Отчего же, есть. Он движется по направлению к городу Сполето, где, очевидно, и произойдут главные события. Впрочем, это и так можно было предвидеть.

Действительно, Фульк о чем-то таком упоминал.

– Разумеется, это не единственная причина. Я приехал, чтобы повидать вас, моя королева. Ведь когда-то мы были так дружны…

Вот! Наконец-то! Бессознательно она все время ждала, произнесет ли он эти слова. И как он их произнесет.

Никак.

(Аудиенция в Лаоне, каменные лица королевской четы…)

Если бы она увидела ненависть в его глазах, ей, наверное, было бы легче. Но взгляд его был совершенно пуст.

Раньше он никогда не мог скрывать своих чувств.

О, Господи, Эд был совершенно прав. «Он начнет искать подходы к тебе…» Напрасно начинает.

– Я так сожалею, что наша дружба столь внезапно – и вовсе не по моей воле прервалась, – продолжал он. – И долгие годы я был лишен счастья видеть вас…

Он что-то еще говорил, но слова его не встречали никакого отклика в ее душе. Как-то все это было… неестественно. Если бы он закричал: «Как ты смеешь занимать место Аолы, ты, Оборотень! Почему ты жива, а она мертва?!» – она б его поняла. Что угодно поняла и приняла, кроме этих любезных разговоров.

– Я был бы также счастлив принимать ваше величество в своем городе Париже. Надеюсь, королева нанесет со своей свитой визит в Парижский замок…

– Вынуждена отказать вам, граф. – Она посмотрела на него в упор. Никогда бы в жизни он не подумал, что черные глаза способны источать такой ледяной холод.

– Как я уже говорила, в отсутствие супруга я предпочитаю затворническую жизнь и не покидаю Компендий. И, кроме того, в свое время я уже имела удовольствие изучить ваш город Париж.

Его бросило в дрожь от этого взгляда. Намек он прекрасно понял. О, Господи, неужели его до конца жизни будут попрекать этой проклятой осадой?

После этого оставалось только распрощаться, что и было сделано. Отпустив свиту, Азарика велела задержаться только Вульфгунде и Альбоину.

– Дама Вульфгунда! Отныне, если нас впредь посетит граф Парижский – я больна, или на молитве, или уехала на богомолье – короче, вы найдете, что сказать. Вы, Альбоин, поступите соответственно. И – вот еще что, – она жестом попросила его помедлить, когда Вульфгунда вышла. – Если появится кто-нибудь из уродов короля: Крокодавл или Нанус – немедленно пришлите их ко мне. У меня найдется для них поручение.

Деделла, спотыкаясь, невнятно, но довольно подробно рассказала ей о своей жизни в прислужницах у Рикарды. Бывшая императрица мало интересовала Азарику – все, что было между ними, вся вражда, все обиды – давно перегорели и стали золой. Другое дело Фульк. Деделла вспомнила, что он несколько раз ссылался на «своего человека в Лаоне». Кто этот человек? И есть ли какая-нибудь связь между ним и сегодняшним приездом Роберта? У нищего братства везде глаза и уши – и бродяги могли бы это прояснить. К сожалению (вот уж никогда бы не подумала, что придется об этом пожалеть), выйти на них она могла только через Нануса и Крокодавла. Авель наверняка все перезабыл, порвав с бродяжьим прошлым, да и прост он для подобного поручения. Так что остается надеяться, что какой-нибудь королевский приказ заведет Нануса или Крокодавла в Компендий. По крайней мере, после этого соображения хотелось думать, что утро не совсем потеряно даром.


Он ехал медленно, бросив поводья, и обдумывая произошедшее. Совершенно ясно, что королева ему не доверяет и не собирается доверять впредь. И он не мог ее в этом винить. Как ни странно, с тех пор как он решил ее убить, его ненависть к ней почти полностью исчезла. Как будто одно уравновесило другое. И еще – он был рад, что на встрече не присутствовал ребенок. Одно дело – видеть в нем соправителя короля, препятствие на пути к престолу, маленького идола в золотой короне, каким он был в соборе. И совсем другое дело, если бы в зал вдруг вбежал пятилетний мальчик. Он еще не успел распрощаться с этой мыслью, когда Ксавье предупреждающе свистнул. Роберт поднял голову и увидел успокоительный жест Ксавье – никакой опасности. На лугу, в пойме реки, мелькало что-то розовое… женское платье. Роберт совсем собрался было отвернуться, когда вспомнил, что видел девушку в розовом платье в свите королевы. И сегодня в замке она вроде бы тоже была. Да, точно. Она подавала ему вино. Но что она делает здесь? Неужели Азарика передумала и послала прислужницу вслед за ним? Через Ксавте он передал приказ свите отъехать вперед. А сам в сопровождении другого оруженосца выехал на луг.

Увидев его, она быстро повернулась. Видно было, что она бежала. Из-под жемчужной нити, охватывающей голову, выбивались потемневшие от пота завитки волос, она тяжело дышала, прижимая к груди пук неровно оборванных цветов.

– Добрый день, благородная девица! – он забыл ее имя. – Что ты делаешь здесь, вдали от своей госпожи?

– Я… собирала цветы… и случайно повстречала вас. – Явная ложь. Цветы рвались в невероятной спешке, многие стебли были обломаны.

– Но королева не хватится тебя?

Девушка смотрела на него. Цветы выпали у нее из рук, и на розовой ткани остались пятна зелени. Он вспомнил, как так же, будто бы случайно, она попалась навстречу ему в Лаоне… и с какой готовностью подставляла сегодня губы, когда подавала кубок с вином. Может быть, судьбы посылает ему именно то орудие, в котором он нуждается? «Королевские прислужницы бывают порой очень полезны», – сказал Фульк. Но следует быть осторожным… весьма осторожным, чтобы не попасть в ловушку.

– Королева не хватится тебя? – повторил он.

– Нет, не хватится! – с горячностью воскликнула она. – Сейчас у нее Феликс и Альбоин, они будут долго докладывать о делах, а потом будет суд, а потом придут просители, и так до вечера, а вечером королева будет заниматься с принцем какими-нибудь скучными науками, и так каждый день, и никакой разницы…

– Но ведь королева сказала, что она никого не принимает.

– Ну да! – ее пухлая нижняя губа обиженно оттопырилась. – Может, благородных людей она и не принимает. А всяческую чернь… Вечно толкутся разные монахи, один этот приор Горнульф рябой чего стоит, хорошо хоть он убрался, какие-то девки немытые, уроды, калеки всяческие…

– Это просители? («Или шпионы?» – добавил он про себя).

– Ну, наверное… – она пожала плечами. – Я их не слушаю.

– Значит, тебя, благородная девица, не очень радует жизнь при дворе?

– Ах, ваша светлость! – она всплеснула руками. – Может быть, дурно говорить об этом, но вы не представляете, как скучно жить в Компендии. Когда год назад родители отправили меня ко двору, я решила: «Боже, Ригунта, как тебе повезло!»

«Ригунта. Вот, значит, как ее зовут».

– Но все оказалось совсем не так… Я думала: может быть, когда король уйдет в поход… Но стало еще хуже. Королева совсем не любит и не умеет развлекаться. Вокруг нее только нудные чиновники, засушенные монахи и грубые солдаты. И занята она только делами, книгами да детьми. Разве можно так жить?

– Да, разумеется, это не жизнь для дамы благородной крови… – осторожно заметил Роберт. – Но ведь королева уже не так молода, не правда ли?

Ригунта улыбнулась. Он попал в точку. Для семнадцатилетней двадцатипятилетняя должна показаться чуть ли не старухой.

– Но так ведь вся жизнь пройдет, и не заметишь.

– Однако ж, высокородная Ригунта, случаются в твоей жизни и праздники. Вот коронация, например…

– Да, коронация… Это был и вправду праздник… самый большой в моей жизни… но не из-за самой коронации, и не охоты и пиров… а потому что… потому что…

Он мысленно закончил то, что она не решалась произнести. И улыбнулся в ответ.

– Я тоже не мог забыть нашей встречи, прекрасная Ригунта.

Она уже больше не улыбалась. Губы ее пересохли, глаза расширились. Если бы они и без того не были такими выпуклыми! Хотя… во всем остальном она была вполне недурна. По крайней мере, свежа. А он не в том положении, чтобы привередничать.

Он нагнулся к ней, не слезая с коня. Казалось. она ждет, что он вот-вот подхватит ее к себе в седло. Но он только говорил:

– Да, Ригунта, я не забывал о тебе. Может быть, я и приезжал сегодня, чтобы вновь увидеть тебя. Что мне королева с ее монахами и солдатами, когда я мог получить кубок с вином из твоих рук и поцелуй твоих уст, которые слаще вина…

«А хорошие я, должно быть, прежде складывал стихи. Придется вспомнить.»

– Но мы не можем так жить – от одной случайно встречи к другой, питаясь снами и надеждами.

– Нет, не можем…

– Однако ты видела – я нежеланный гость в замке. Королева не благоволит ко мне. Она пренебрегла долгом гостеприимной хозяйки, хоть я и брат ее мужа. И вряд ли мы можем рассчитывать на покровительство с ее стороны.

– Ах, ваша светлость, я готова…

– Нет, радость моя, я не опозорю тебя в глазаъ двора. Но мы можем видеться за пределами Компендия – тайно. Я найду способ это устроить. Дай мне на прощание что-нибудь, что могло бы служить условным знаком между нами.

– Вот! – она вытянула жемчужную нить из волос и протянула ему.

– Да, жди от меня вести о том, где мы сможем свидеться. И будь уверена, долго ждать тебе не придется!


Когда Деделла распахнула ворота, пропуская повозку, Фарисей от изумления присвистнул:

– Черт побери! Надо же! – Она помогла ему выбраться из повозки. – И подумать только, что когда мы в первый раз приезжали, тут были настоящие развалины.

– А вот посмотришь, как там внутри…

Он заковылял по усадьбе, восхищенно оглядываясь.

– Изгородь поставили, крышу починили… неужели ты это все сама осилила?

Она засмеялась.

– Могла бы и соврать, что сама… Но нет. На те деньги, что дала мне королева, я закупила лесины и наняла людей в Аризентах. Они и чинили.

– Что, меня не могла позвать? Думаешь, от колченогого какая польза?

– Я так не думаю, – осторожно начала она, но он продолжал сердиться.

– Ну, положим, на крышу я не взберусь, но с остальным как-нибдь бы управился. А то много у тебя осталось от королевиных денег?

– Но меня освободили от податей…

– Все равно. Пока не обживешься, любой грош надо держать за щекой.

Деделла поспешила сменить тему.

– Ты давно видел Винифрида?

– Перед тем, как выехать сюда. Авель опять приволок его в монастырь. Дабы, говорит, не совсем отстал от наук. Тоже мне, поборник книжной учености нашелся! Самому до двадцати с лишним годов ни одной буквы втолковать не могли, а мальчишке всего семь.

– Он, то есть приор, разрешит мне поставлять в монастырь масло и сыр?

– С чего бы ему не разрешить? Только лучше бы нам с тобой договориться, чтобы я приезжал за тобой. Тут места хоть и спокойные. а все же нехорошо тебе ездить одной.

– Ничего. – Она старалась говорить безразлично. – Я побольше концы одолевала… и в худшие времена.

– Я не сомневаюсь в твоей храбрости, – очень мягко сказал он, что было ему совершенно несвойственно. И тут же продолжал более резким тоном: – Ну, показывай, что у тебя еще есть.

– Вот хлев. У меня три коровы. Амбар. Сено придется запасать, но ничего, к этому мне не привыкать. А на том конце двора – сыроварня и маслобойня.

– Все-таки я не понимаю, как ты со всем этим одна справляешься.

– Честно говоря, я соскучилась по всему этому. Я не бездельничала эти семь лет, вовсе нет, но все было не то. Я работала не на себя и не на своей земле. А теперь я бываю еле жива от усталости. Но все равно довольна. И потом, я не совсем одна.

– Вот как? – настороженно спросил Фарисей.

– Да, я плачу одной вдове из деревни, она иногда приходит мне помогать.

Она могла бы ожидать от него шуточки вроде: «Ты уверена, что это вдова, а не вдовец?» – но ничего такого не последовало.

– А пахать как же? Я понимаю, что в нынешнем году уже поздно, но когда-то об этом думать придется? И – тоже одна?

– Ну что здесь такого? Всего одна гайда земли – неужели не справлюсь?

– Угу. И пахать, и косить, и коров на выпас гонять, и доить, и сыр варить… что еще? Ты надорвешься, даже с помощью этой твоей вдовы. Когда приор начнет тебе платить… а может, снова попросить у королевы… тебе следует купить себе рабыню. Или целую семью.

– Нет! – она как будто чего-то испугалась. – Нет, только не рабыню…

– В чем дело? Ты же упоминала, что твоя семья держала рабов – или уж одного раба, точно не помню.

– Да… Но я этого не хочу.

Фарисей понял, что снова невольно коснулся какого-то болезненного воспоминания, о котором она, казалось бы, столь открытая и простодушная, предпочитает умалчивать.

– Ладно. Тогда тебе придется нанять работников. Хотя это и обойдется дороже, и хлопот будет больше.

– Знаешь, пройдем лучше в дом. Я не успела приготовить обед, но это сделать недолго. – Деделла протянула ему руку, и они вместе вошли в дом, где пахло свежей известкой и струганым деревом, и еще хлебом, хотя огонь в очаге пока не был разведен.

Деделла кинулась было сразу к сложенным у очага поленьям, но Фарисей жестом остановил ее.

– Нет, погоди. Успеешь. Ты что-то сразу забеспокоилась, когда я упомянул о наемных работниках. В чем дело? Тебя кто-то обидел?

– Нет. – Дедела удрученно покачала головой. – Но еще в Компендии мне говорили, будто здешние верят, что на Кюизе лежит проклятие. И люди приходили сюда работать, потому что я им заплатила, но потом сразу ушли. И эта вдова здесь никогда не ночует. «Нехорошее место», – говорят в Аризентах. Знаешь, ко мне у них никакой злобы нет. Однако они говорят, что ко мне, может быть, здешнее проклятие и не пристанет. А они – другое дело. И поэтому здесь не останутся.

– А почему они считают тебя защищенной от здешнего проклятия?

– Не знаю…

Фарисей-Фридеберт задумался, прислонившись к тяжелому оструганному столу. От ирландца Коннала, того самого, что отправился с королем в поход, человека храброго, болтливого и отчаянно суеверного, он слышал, будто у него на родине существует поверье, что, ежели у человека не хватает одного глаза, или руки, или ноги, он либо связан с тайными силами, либо защищен от их воздействия. А уж колдуны и ведьмы – сплошь одноглазые. Интересно, мрачно усмехнулся он про себя, что ирландцы говорят о тех, у кого обе ноги покалечены? Но, должно быть, в Аризентах бытует схожее поверье. Однако, судя по всему, Деделлу они ведьмой не считают. Иначе она не говорила бы, что к ней относятся без злобы. Хотя он все равно не собирался делиться с ней своими догадками.

– Почему ты молчишь?

– Думаю, что тебе предпринять, если не удастся нанять работников. Похоже, тебе ничего не остается, кроме как выйти замуж.

– Ты опять надо мной издеваешься? – Она опустила руки. – Кто меня возьмет, урода такого?

– Никогда и ни за что я не стал бы над тобой издеваться. – Она внезапно почувствовала, что она говорит правду. – Кроме того, ты вовсе не урод. Урод – я.

В страшном смущении она готова была провалиться сквозь землю, точнее, сквозь глинобитный пол, но мычание коров вернуло ее к действительности.

– Ой, прости, пожалуйста! Какая я, право, хозяйка! Гость не кормлен, дом не теплен, коровы не доены…

– Но гость может подождать, а коровы – нет.

Фарисей снова усмехнулся.

Деделла поспешила в хлев. Там она тоже торопилась как могла, но, как бы ни ругала она себя дурной хозяйкой, хозяйкой она была хорошей и бросить дела на половине не могла. И подоить, и покормить – все своим чередом. Вытаскивая подойники, спохватилась – на кого я похожа! Потом решительно сказала себе – а, все равно лучше не стану. Но все же ополоснула руки в колоде с водой и отерла лицо рукавом. Мельком отметила – надо бы вычистить старый колодец у леса, тяжело, конечно, но все же лучше будет потом, чем воду таскать от реки.

Войдя в дом, она не сразу поняла, что изменилось. Потом сообразила: стол был накрыт, в очаге пылал огонь. Откуда? Как… ведь он не мог… Мог, оказывается. Фарисей развел огонь, пока она трудилась в коровнике, покопался в ее ларе с припасами – на столе стояла миска с хлебом и ломтем сыра от початого круга, кувшин с пивом и пара кружек, – а сейчас варил похлебку, сидя на полу и отложив свои костыли. Деделла посмотрела на котел, на очаг, на костыли, прислоненные к столу, и внезапно поняла, каких трудов ему это стоило. А потом и все остальное.

Она опустилась рядом с ним на колени, и, прежде чем он успел что-либо сказать, взяла его руку и поцеловала.


Когда Ксавье пинком сапога отпихнул мусор в сторону, оказалось, что пол украшен мозаикой. Пышнотелая красавица в развевающихся одеждах держала в руках большущий рог, явно не боевой и не предназначенный для питья, потому что из него сыпались розы. Оба глаза красавицы были выщерблены. Впрочем, это касалось не только глаз, отчего ее клубящееся платье, изначально пурпурное, было словно покрыто многочисленными прорехами. Над головой ее читалась надпись: «Fortuna».

– Это еще при язычниках сделано. До благости Христовой, – проскрипел Марсилий, дряхлый смотритель. – При старой королеве виллу, говорят, перестроили, а эту пакость оставили. Конечно, убрать бы надо прельщение дьявольское…

Они переходили из комнаты в комнату. Когда-то на вилле обитала самая страшная и прославленная из франкских королев, но сейчас здесь правили грязь и запустение. Марсилий, несомненно, даром ел свой хлеб, отметил Роберт. Между мраморными колоннами завесами тоньше восточного виссона протянулась паутина, и уже нельзя было разобрать, что там на колоннах – прожилки или потеки грязи. Крыша, кажется, была еще цела, хоть и обветшала. Но двери тут явно не имели привычки запирать – зачем? – и ветер заметал внутрь прелые листья и палые ветки, которые накапливались на полу годами. Груда камней, очевидно, раньше была фонтаном, но теперь определить это было уже невозможно. Впрочем, кое-что из обстановки сохранилось. Каменные скамьи вдоль стен, мраморный стол в трапезной и мраморная же купальня, заселенная мокрицами. Все остальное развалилось, сгнило или было просто украдено.

– Старая королева, она ведь как, – бормотал Марсилий, пробираясь вслед за ними, – сидит здесь и думает, кого бы из народа божьего извести. Одного знатного сеньера в колдовстве обвинили, так прямо сюда привезли – руки за спину, и на балке в большой комнате и подвесили, там, где эта бесстыдница. И так пытали, что сами палачи выдохлись. А кого по темницам разбросает – тем руки-ноги резали, уши и носы. Кого сразу порешат – считай, повезло. И никто ей ничего не мог сделать. Вот.

Марсилий мог беспрепятственно бранить давно усопшую смертью неправедной королеву – Робертины не были в родстве с Меровингами. К тому же Роберт и сам все это не раз слышал – истории об этой невероятной женщине, простой дворцовой прислужнице, обманом и жестокость устранившей сперва первую, а потом вторую жену короля Хильперика, и самой ставшей королевой, давно уже стали страшной сказкой. Правда, рассказчики обычно забывали добавить, что оный Хильперик отнюдь не был кроткой овечкой и принимал весьма деятельное участие в забавах своей кровожадной супруги, не говоря уж о злодеяниях, которые он совершил самолично, пользуясь данной ему королевской властью. Но то ли Фредегонда, хлебнув этой самой королевской власти, не пожелала ею делиться, то ли просто была уже не в силах остановиться – только Хильперик тоже дождался в свою пору двух ударов кинжалом – под ребро и в живот. «И тотчас, – написал современный тому хронист, – у него полилась обильная кровь изо рта и из ран, и он испустил свой злой дух».

– И никто ничего ей не мог сделать, – машинально повторил Роберт. Удивительно удачно выбрала старая королева убежище для своих злобных замыслов. До Компендия – рукой подать, а все же на земле графства Парижского. И пышнотелую красотку, что распростерлась там на полу – не кровь ли подвешенного на балке префекта Муммола выела ей глаза? – зовут Удача. Это хорошее место.

– Ксавье! Пригонишь сюда из Парижа пару подвод с некоторыми необходимыми вещами. Проследишь, чтобы этот богом обиженный все здесь вымыл и привел в порядок. И увезешь его отсюда в Париж. А сам вскорости поедешь в Компендий. Там надо будет кое-кого повидать и кое-что передать. Тайно.

Стояла глубокая ночь. На стенах Компендия перекликались часовые. В спальне королевы горела свеча – королева не могла уснуть, несмотря на усталость. А может, усталость всему и виной? Или беспокойство? Весь день – разбор судебных дел. Аббатство блаженной Радегунды предъявляет права на селение Бринакрия. Сеньер Бринакрии это право отрицает. Обвинение в укрывательстве беглого разбойника. Кровная месть между свойственниками. Без Феликса было бы трудно разобраться, все-таки дело свое он знает.

Днем прибыл очередной гонец от Эда. Сполето не удалось взять штурмом, город обложен кольцом. Осадная война – как это не похоже на Эда! О, Господи, я все понимаю, я нужна здесь, я не могу оставить Ги, но все же, Господи, почему меня там нет!

А Ги становится все более своевольным, от нянек удирает, слушается только ее – и хорошо, что пока слушается. Что ж дальше-то будет? Чтобы отвлечься, она попробовала вернуться к раскрытой книге – все то же, с юности любимое, «Утешение философией». Разумеется, не достопамятный список из дворцовой библиотеки, сыгравший такую заметную роль в ее жизни – тот безвозвратно погиб в Париже. А этот где-то раздобыл Фортунат. Он, кстати, Боэция не любил, хоть и сочувствовал трагическим превратностям жизни «последнего римлянина», но автором его считал сухим и рассудочным. «Любовь тройного происхождения, а именно – сострадание, дружба и просто любовь. В телах любовь существует лишь постольку, поскольку она телесна, в боге любовь существует только как начало интеллектуальное. В человеке любовь – и от начала телесного, и от начала интеллектуального», – с некоторой иронией цитировал он и добавлял, что подобное разграничение пристало скорее математику, чем философу, разумея, что среди трудов Боэция числилось также «Наставление к арифметике».

Связью единой скрепляет Все лишь любовь в этом мире, Правит землею и морем, И даже небом высоким. Если бразды же отпустит – Все, что слилось воедино, Сразу к борьбе устремится. Все, что рождает движенье В дружном согласии, мигом Гневным противником станет, Мир повергая в руины.

Азарика отложила книгу и подошла к столу. Из вороха карт ощупью вытащила нужную. Разгладила руками края, прищурилась на свечу, ища на пергаменте Сполето. Что все-таки там происходит?


– Не нужно говорить о ней. Зачем говорить о ней… сейчас?

– Потому что она может узнать, где ты была, и жестоко наказать.

– Она не наказывает…

– До сих пор. А позавидует твоей молодости, твоей красоте, и…

– О мой любимый, ради тебя я вынесу все, что угодно! И потом, ваша светлость, я готова остаться с вами и никогда к ней не возвращаться.

Такая решимость несколько напугала Роберта. Ну как дуреха и в самом деле удерет в Париж? А ведь она нужна ему в Компендии.

– Не в этом дело, – мягко сказал он. – А в том, что она вообще не имеет права тебя наказывать. Кто она такая? Мужичка с темным прошлым. Ниже последней рабыни.

– Но говорят, что ее дед был императором…

– Оставим это. Мой брат наверняка выдумал подобную сказку, чтобы оправдать свою женитьбу. Если бы он захотел жениться на тебе, ему бы ничего придумывать не понадобилось. Ты благородного рода.

– Любимый! Не надо ревновать! У меня с ним… никогда… ничего…

= – Глупая! (Это он сказал совершенно искренне). Ты ничего не поняла. Я только хотел сказать, что ты достойна была бы стать женой короля. Но я, к сожалению, не король. И королем уже не буду.

– Почему?

– Потому что королем будет Ги. Как ты думаешь, смогу я пережить его?

Вопрос привел Ригунту в полную растерянность.

– Ну конечно… – забормотала она. – Но ведь это столько ждать…

– Да, разумеется, – сказал Роберт и погладил ее по светлым волосам. Непонятливость Ригунты порой раздражала его, а порой приводила в умиление. Ему было ее искренне жаль.

А тех двоих – нет.

И тем временем, пока лето шло своим чередом, пока двое могущественных сеньеров Европы схватились в центре Италии за корон распавшейся империи, пока двое одиноких, увечных, оскорбленных жизнью людей не могли оторваться друг от друга в усадьбе на опушке леса, пока смуглая молодая женщина, сидя у детской постели, склонялась над картами и переносила в Хронику поступавшие с полей сражений донесения гонцов, на отмытой, подлатанной и кое-как обставленной Вилле Фредегонды происходили следующие диалоги:

– …конечно же, ведьма. Разве ты никогда не замечала за ней ничего… такого? Разве она ведет себя так, как положено?

– Но она ходит в церковь…

– Не в церковь, а в замковую часовню. А там всем заправляет Фортунат. Я Фортуната сызмальства знаю, он уже тогда был еретиком. А уж как попал под ее власть… Она и брата моего заколдовала, иначе как бы он женился на ней?

– Да… мне кажется… все эти книги… Никто на свете не читает столько книг…

– Вот. А что в этих книгах? От кого все эти знания? От кого еще женщина, да еще низкого рода, могла получить их?

– От дьявола… Может быть, сжечь книги?

– Не поможет. Зло уже свершилось. О, если бы я мог освободить брата от ее власти! Она сеет между нами рознь, она клевещет ему на меня, из-за нее я столько лет живу в опале, не видя родного брата! А теперь то, что я далек от двора, еще горше, потому что я узнал тебя. моя радость. Если бы не она, я мог бы появляться в замке открыто, и видеть тебя, не таясь.

– Но ведь я уже говорила… я готова бежать в Париж… жить там где угодно… лишь бы подле тебя… людские пересуды мне ничто…

– А я не приму от тебя подобной жертвы. Это недостойно тебя. И, кроме того, ты можешь гораздо больше помочь мне, если пока останешься в Компендии… мне и моему брату.

– Как я могу помочь… и королю к тому же… ведь его даже в Нейстрии сейчас нет.

– Это и хорошо, что его нет, что он далеко, в походе. Душа и ум его затуманены колдовством, он мог бы только помешать тебе.

– В чем?

– Я сказал тебе – более всего на свете я хотел бы освободить брата… от нее, от ведьмы. Но сам я этого сделать не могу – меня просто не пустят в замок, ты же знаешь. Не могу и ворваться в Компендий силой оружия – ведь это означало бы объявление войны родному брату. Поэтому все свои надежды я связываю с тобой.

– Со мной… я… освободить? Но как?

– Есть способы.


– Но она же ведьма… и обучена разным хитростям…

– Твое преданное сердце стоит всех этих колдовских хитростей. Ты говорила – она не замечает тебя, не обращает на тебя внимания. И это пренебрежение ей дорого обойдется.

Кажется, Ригунта начинала понимать. В сущности, убедить ее было не так уж трудно – сыграть на ее легкомыслии, легковерии и зависти к высокому положению, которое занимает не она, а другая, менее достойная. В самом деле, велика премудрость – натравить одну женщину на другую! Но ребенок… ребенок – другое дело. Здесь подобные уловки могут не сработать. Однако Роберт не собирался отступать.

– …а дурная кровь – хуже всего. Недаром колдунов всегда уничтожают семьями. Это не жестокость, просто иначе невозможно избавиться от дьявольской породы. Когда бьют волков, вместе с ними убивают и волчат, какими бы милыми и невинными те ни казались. Ведь, в конце концов, из детеныша, как ни старайся, все равно вырастет волк. Так и с ведьмами. Свое проклятие они передают по наследству своим отродьям. Сын ведьмы непременно вырастет колдуном, сын оборотня – оборотнем. А ты знаешь, как звали до замужества ту, которую нынче именуют королевой Теодерадой? Не знаешь, потому что была еще слишком мала и юна. Ее называли Оборотень.

– Оборотень?

– Да, и это правда. Об этом знают и каноник Фортунат, и приор Горнульф, и многие другие. Знают, но молчат. Чары действуют и на них.

– Но я уже год при ней, и ни разу не видела…

– Как она превращается? Думаю, что теперь она уже этого не может. Потому что она родила ребенка, и часть ее колдовских сил перешла к нему. Теперь оборотень – он. Подумай – будущий король Нейстрии – колдун, оборотень, запроданный дьяволу еще до рождения! Этого нельзя допустить!

Ригунта молчала, теребя пальцами ткань платья на коленях. Неужели, черт побери, он был недостаточно убедителен? Ведь нельзя же сказать: этот щенок стоит на моем пути к трону, нужно убрать его! А, собственно, почему нельзя? Если она так любит его, как клянется, пусть докажет. Правда, оставался еще «еврейский» довод. Но его Роберт приберегал напоследок, если другие не сработают. Он не верил в императорскую версию происхождения Азарики. Хотя он и в Оборотня больше не верил. А если это и правда, тем хуже. Она – его двоюродная сестра? Не страшно. Он переступил через большее, когда дал согласие на отравление Эда. Проклятие потомству ведьмы Юдифи, вечно встающему на пути потомков благородной Эрменгарды, бабки Роберта!

Но оказалось, что Ригунта обеспокоена совсем другим.

– Я хотела бы спасти Нейстрию… и тебя. Но я боюсь. Если король узнает… мне страшно даже подумать об этом…

– Когда чары спадут, он будет тебе только благодарен за то, что ты избавила его от ведьмы и ее отродья.

– А… если нет?

Но на это у Роберта был уже готов ответ: – Что ж, тогда тебе действительно придется сразу же бежать в Париж. Ведь причины, которые держат тебя в Компендии, к тому времени исчезнут. И если, не дай Бог, мой брат… ну, ты понимаешь… Ты будешь уже в Париже, обвенчана со мной и под моей защитой. Он не сможет причинить тебе зла. – Роберт засмеялся. – И, быть может… да что «быть может», наверняка по прошествии времени королевский титул, который теперь носит столь недостойная, перейдет к графине Парижской, моей супруге… тебе, моя радость. – Продолжая смеяться, он обнял ее. – Спасительница Нейстрии!

И, конечно, она согласилась. Как она могла не согласиться? Есть у женщин всех сословий пароль: «Я все сделаю для тебя, любимый!» – и он означает готовность пойти на великий подвиг и на тяжкое преступление, тратить молодость, красоту и здоровье в грязных, безнадежных и отупляющих трудах, отречься от родных и близких, стлаться под ноги и бросить на костер самую жизнь, чтобы он, этот любимый, мог погреть руки в холодный зимний день. И все за небрежную ласку, за мимолетно брошенное слово, за ничто. Можно называть эту готовность прекрасной, можно называть ее жалкой и рабской, можно вообще считать ее злостной выдумкой, но она существует. И та, что умерла в страшных муках в пыточной камере, и та, чья жизнь дотлевала огарком в монашеской келье в Анделауме, узнали это. А потому не следует обвинять мужчин в преступлениях, которые ради них совершили женщины. Они сами, по собственной воле, выбрали этот удел. И разве та, против которой и была нацелена интрига, женщина, уединившаяся в угловой башне Компендия, в покоях, где на столах лежали своды законов, и свернутые карты, и сочинения хронистов, и латинские поэмы, и короткий меч в потертых ножнах, покрываясь пылью, висел на стене – разве она не знала этого? О, лучше других. И когда меч этот был в ее руке, а на губах – боевой клич дружины, разве эхом его не отдавались все те же самые, извечные слова? И если бы она, Азарика, Оборотень, королева Теодерада, взглянула бы на Ригунту, она, словно в кривом зеркале, узнала бы жуткое отражение собственных помыслов, желаний и поступков – все для него, ничего для себя. И, может быть, сумела бы понять и простить. Может быть, потому что она, единственная из названных здесь женщин, пройдя через кровь и огонь, позор и боль, никогда не мечтала ощутить на своем лбу тяжкий холод короны.

И посему принуждена была ее носить.

– Я все сделаю для тебя, любимый, – сказала Ригунта. – Все – ради тебя.

– Ты сделаешь это для нас обоих, радость моя. И, клянусь моей любовью к тебе, тебя ждет такая награда, какой ты не можешь и представить.

– Да, да, да!

– Возьми же этот ковчежец. Постарайся, чтобы никто его у тебя не видел. Если же, не дай Бог, заметят и спросят, скажи, что там святые мощи…


Ригунта взяла ковчежец и надела цепочку на шею. В глазах у нее стояли слезы счастья.


«Где дух Господень, там свобода.»


«Ибо если бы даже ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы – да будет анафема».


Деделла нарочно выбрала день, когда Фридеберт уехал в монастырь – отвезти сыр и узнать новости о Винифриде. Мысль заняться колодцем приходила ей давно. Общинники из Аризент либо забыли о нем, либо махнули на него рукой. А ей пользоваться этим колодцем было бы выгодно и удобно. Но Фарисею она об этом не говорила ни слова. Сам бы он, конечно, вычистить колодец не сумел, а мысль, что он чего-то не сумеет сделать по хозяйству, была для его мужского самолюбия болезненна и оскорбительна. Поэтому Деделла помалкивала и выжидала. Теперь он уехал и вернется не скоро. Но непременно вернется – в этом она была уверена. Если приор чем-то и попрекал его во время его наездов в монастырь, он об этом тоже умалчивал. Но, скорее всего, ничем приор его не попрекал – Фридеберт не был даже послушником, и волен был в любое время уйти из монастыря и жить где угодно и как угодно. А она за это время справится. Когда Фридеберт вернется, все уже будет готово. Конечно, это будет нелегко. Но она справится. Я все сделаю для тебя, любимый!


Обрядившись во все самое худшее из того, что у нее было (Деделла счастливо засмеялась – бывали времена, когда она даже не могла себе представить, что будет выискивать «самое худшее»), обмотав ноги тряпками, а волосы тщательно упрятав под платок, она вооружилась лопатой, веревкой и ведром и направилась к старому колодцу. Было довольно прохладно – лето уже близилось к концу, но Деделла знала, что сегодня ей мерзнуть не придется.

Колодец, очевидно, был выстроен в те же времена, что и близлежащая вилла, был каменным, и строители, вероятно, предусматривали, что его временами будут чистить, потому что изнутри шел ряд металлических скоб, по которым удобно было спускаться вниз. Если бы колодец не высох, они бы, наверное, проржавев вконец от сырости, рассыпались в прах – а так кое-где еще держались. Деделла, подоткнув подол, открыв при этом крепкие ноги, подвязалась веревкой и полезла вниз. Оказалась она не в жидкой грязи, как все думали, а на груде камней. Может, колодец не пересох, как все думали, а был засыпан? Другая бы отступила, но Деделла засучила рукава и приступила к работе. Несколько раз она карабкалась наверх с полным ведром камней, костей и прочего мусора, опрастывала его и снова спускалась. Когда дно несколько очистилось, она взялась за лопату, отыскивая засыпанный источник. Но то ли его так прочно забило, то ли Деделла просто не могла его найти, труды ее не принесли особого успеха. Она отнюдь не склонна была признать свое поражение, просто выругала себя, что не догадалась прихватить с собой огня, понадеявшись на то, что в колодец будет проникать дневной свет. Вытерев рукавом с лица грязь и пот, она привалилась спиной к стене колодца, гадая – сходить ли ей в дом за факелом и мотыгой, от которой толку было бы больше, или сделать это завтра. Ей не хотелось откладывать работу на следующий день, но слишком уж она умаялась.

И вот так, отдыхая во тьме, пыли и прохладе, она услышала наверху человеческие голоса.

Деделла чуть было не окликнула их – этих людей, беседовавших наверху. Но что-то ее удержало. Крестьянская осторожность… инстинкт существа, на своей шкуре узнавшего, что такое травля. Вдобавок голоса были совершенно незнакомые – и мужские. Она могла доверять только одному мужчине на свете. Поэтому она задержала дыхание и затаилась, надеясь, что те, наверху, ее не заметят.

– …все эти дни я не буду здесь появляться. Я должен быть в Париже, и меня должны видеть. Поэтому тебе придется оставаться здесь и следить. Отсюда хорошо видна дорога, – говорил один.

– Но когда… – начал было другой.

– Надеюсь, что в ближайшие дни, – резко перебил его первый. – Но кто может знать точно? У нее не всякий день может быть случай подобраться.

– Тогда я буду настороже. Лошадь будет там, где договорились. И… она сразу же прискачет сюда?

– Лучше было бы, если б она задержалась. Меньше подозрений. Но она может себя выдать… или просто проболтаться. Поэтому ей желательно сразу уходить. И, – говоривший на некоторое время смолк, – и, если все случится быстро, тебе, может, и не придется высматривать. О смерти королевы известие разнесется быстро, а если к тому же… – он снова замолчал, будто слова жгли ему язык. – В любом случае ты будь готов исчезнуть. Из Компендия за ней может быть погоня.

– Я постараюсь ее перехватить.

– Верно. Ты должен ее встретить. Ну, и дальше ты знаешь… – голос стал удаляться, словно его обладатель двинулся прочь от колодца.

Деделла, сжавшись, не двигалась с места, не зная, остался ли у колодца второй собеседник или двинулся вслед за первым. Текли томительные минуты, но наверху ничего не было слышно. Деделла, обливаясь потом. дрожала на дне колодца. Наконец она рискнула. Цепляясь за скобы, она поднялась наверх и осторожно высунула голову, как улитка из домика. Никого не увидев, мгновенно перевалила через край колодца и бросилась прочь. Об оставленных внизу лопате и ведре она, разумеется, не вспоминала. И только выбравшись на тропинку, петлявшую вниз по склону, она осознала, о чем толковали эти люди.

«О смерти королевы известие разнесется быстро»! Они собирались убить королеву… и скоро… в ближайшие дни.

Деделла внезапно поняла, что бессмысленно топчется на месте, не в силах принять какое-либо решение. Если бы только Фридеберт был здесь! И надо же было ему уехать именно сегодня… и забрать лошадь с повозкой! Но что же делать? Может быть, пойти в Лаон, может, по дороге она нагонит Фридеберта и посоветуется с ним. Но… на это уйдет время, много времени. А они говорили – «в ближайшие дни»… а Деделла должна успеть предупредить королеву о том, что некая «она» замышляет ее убить, и какие-то чужаки ей помогают. Люди, должно быть, подумают, что Деделла спятила. Ну и пусть. Каким-то звериным чутьем Деделла понимала, что жизнь королевы – не просто единственная гарантия ее благополучия и благополучия ее племянника. От жизни королевы зависит ее собственная жизнь. Нужно бежать в Компендий.

Деделла оглядела себя – обноски, не годившиеся даже для работы в коровнике грязные руки и ноги… Может, забежать в Кюиз, умыться, переодеться? Нет, одернула она себя. Нет времени. Нужно подаваться прямиком в Компендий.

Этот выбор решил ее судьбу.

Роберт уже поднялся довольно далеко по тропе, когда осторожный Ксавье окликнул его:

– Гляньте, ваша светлость, какая-то женщина по склону бежит.

– Ну и что?

– Так ведь она вроде бы из лесу бежит. А мы никого не встретили.

Тут и Роберт оглянулся в седле.

– А бежит она в сторону дороги… Ах, черт, и у колодца этого камни какие-то валялись… Могла она там где-нибудь поблизости укрываться?

– Не знаю, господин.

– Вот что, Ксавье. Поезжай за ней. Посмотри, куда она бежит. И если к замку…

– Я понял, ваша светлость.

Когда на перекрестке между Компьенской дорогой и Аризентами нашли женщину, недавно ставшую хозяйкой Кюиза, с перерезанным горлом, жители деревни перекрестились и еще сильнее укрепились в своей вере в то, что Кюиз – место нехорошее. И селиться там нельзя ни за какие блага. Больше никаких мнений на этот счет высказано не было, и, к тому же, эта смерть была лишь прологом к последующей лавине несчастий. Впрочем, существовал человек, для которого смерть Деделлы стала не прологом к трагедии, а самой трагедией. Но всем тогда уже было не до него.


– Ваше величество! Скажите хоть вы свое слово! – Вульфгунда чуть не плакала. – Не успела я оглянуться, а он уже взобрался на Гонвальдова коня.. . – Мама, у Гонвальда лошадка смирная!

– А едва я успела подбежать, он спрыгнул с седла, и бегом. А на дворе дождь, а он прямо по лужам… Не успела я воду в купальне разогреть, а он уже опять сбежал и рвется на конюшню. Вы гляньте на него – перемазался, как чертенок! И это принц! Да что принц! Миропомазанный король!

Азарика вздохнула. Ги действительно отбивается от рук. Надо быть с ним построже.

– Ги, Вульфгунда сейчас тебя немедленно вымоет и переоденет. И никаких на сегодня конюшен.

Улыбка до ушей.

– А ты за это почитаешь мне про великого Александра?

Ну что тут поделаешь! Просто так ни за что не уступит… а, с другой стороны, она ведь и сама говорила, что это последний год, когда мальчик остается под ее опекой. А дальше начнут обучать его верховой езде, и фехтованию на мечах и топорах, и конному бою на копьях, и стрельбе… и охоте – будь она проклята, и умению командовать… впрочем, он уже сейчас ко всему этому тянется… Лучше уж, пока есть время, узнает побольше про книги.

– Конечно, почитаю.

– Тогда хорошо.

И Ги позволил Вульфгунде увести себя в купальню, из которой он недавно выскочил. Азарика еще задержалась на высоком крыльце, куда привлекли ее вопли Вульфгунды. Шел нудный мелкий дождь, но сюда, под каменную арку, он не доставал. Королева оглядела двор. Ворота были распахнуты – только что въехал большой обоз с припасами – урожай ведь недавно собрали. Стоя у первой повозки, Альбоин в плаще с капюшоном выслушивал отчет низкорослого человечка с трясущимся брюхом – очевидно, управляющего каким-то королевским владением. Отсюда она не видела лица Альбоина, но, судя по отчаянному виду человечка, оно было грозным. Рядом крутился Феликс со свитком в руках. Стало быть, чего-то недосчитались. Обычная история… Вообще во дворе обреталось довольно много народу, правда, никого посторонних, кроме обозных, она не заметила, но все же хорошо, что Вульфгунда увела Ги от этой толкотни…

Она повернулась и стала подниматься к себе в башню. Происшедшее отвлекло ее от работы над Хроникой. А это было не пустое времяпровождение. Она хотела свести воедино все донесения с итальянской войны. Идет месяц на месяцем, а перелома все не видно. Вскоре развезет дороги, а это означает, что Эду придется зимовать в Италии. А если к тому же будет длиться осада, что из этого воспоследует? Голод, мятежи, возможно, чума. Пусть не здесь, пусть за горным хребтом, но все же – воспоследует. А здесь, в Нейстрии, при отсутствии короля – новое наступление сторонников Карла… И лишь собрав воедино все сведения, она может строить свои дальнейшие действия… Она поднималась по лестнице мимо стражника, явно скучавшего, но все же отдавшего ей честь, гулко стукнув по полу копьем, и неосознанно ускоряла шаг.

В личных покоях королевы было пусто. Раскрытая Хроника лежала на пюпитре. Азарика повернулась было туда, но ощутила, что из-за быстрого подъема у нее пересохло горло. Она подошла к полке, на которой стояли чеканный серебряный кувшин и такой же кубок – византийская работа, трофей она уж не упомнила какого похода Эда. Азарика налила в кубок воды и выпила. «Служанки совсем распустились, – мелькнула мысль. – Воду не меняют. Затхлостью отдает». Поставив кубок на место, она подошла к пюпитру, протянула руку к чернильнице. И в это мгновение страшная судорога, прошедшая по всему телу, заставила ее согнуться пополам, а затем ноги ее подкосились, и она рухнула на ковер.

Она попыталась было крикнуть на помощь, но из горла вырвалось только слабое хриплое сипение. Связки и мышцы точно сковал паралич. Азарика почти не могла дышать. Она знала, что все это значит – судороги, удушье, онемение тела. Яд.

Из последний сил она попыталась доползти до стола, где стояла шкатулка с лекарствами. Среди лечебных трав были и противоядия. Азарика сделала несколько судорожных движений и снова обмякла. Из прикушенных губ текла кровь. Руки и ноги уже не действовали. Бесполезно. Она не дотянется до шкатулки. Вновь ужасающий приступ удушья. Но в то же время, пока тело корчилось от боли, голова сохраняла ужасающую ясность.

…Голова сохраняла ясность. И тогда сознанию: «Отравлена!» на смену пришло другое.

«Суд Божий!»

Потому что Бог всегда казнит клятвопреступников. А она преступила клятву вдвойне. Давным-давно она принесла самый страшный обет, какой может дать человек – отомстить убийце отца и Гермольда, предав его мучительной смерти. И предала свою клятву, влюбившись в убийцу. Она не умертвила его, а вышла за него замуж, и родила ему сына, и жила с ним счастливо… и тешила себя надеждой, что Бог простил ее. Но Бог ничего не простил. Господне правосудие надвигалось медленно, и, наконец, настигло ее. Она не раскаивалась в содеянном, она просто знала, что это так. За нарушенную клятву нужно платить. И она платит – душу за душу, кровь за кровь, жизнь за жизнь. И ничто ее не спасет. Суд свершился, и она уходит во тьму.

И тьма заполнила ее зрение, и удушье сдавило горло, и до слуха все доходило уже смутно, как сквозь плотную пелену. Ей показалось еще, что она слышит какой-то шум… может быть. колокол… и крик… и, напрягшись, она различила юный голос, ломкий и хриплый, который, перекрывая набат, выкрикнул три слова.

Свой собственный голос.

«Справедливость! Правда! Месть!»

То, чему она присягала. То, о чем она позабыла ради любви, жалости и милосердия.

«Бог покарал меня!»

С этой мыслью Азарика умерла.

На самом деле Господь был к ней милостив. Он позволил ей умереть, прежде, чем ее достигла весть, которая была бы для нее хуже смерти.

Когда прислужницы, бросив бесчувственную Вульфгунду, вбежали, голося и ломая руки, в покои королевы, чтобы сообщить ей, что в купальне маленького принца Ги неожиданно постигли судороги и удушье, и ничто не может вернуть его к жизни, они нашли королеву мертвой на полу.

И вой наполнил все переходы Компендия.

Фортунат очнулся оттого, что на звоннице ударили а неурочный час. Неужели пожар? Он слабо позвал Эммерама, но тот не отозвался. Приподнявшись на постели, каноник услышал крики – множество голосов, особенно женских. И топот. Тяжелый топот солдатских сапог, и звон амуниции. Значит, не пожар? Неожиданное нападение врага? Набег? Но как враги смогли подойти так близко к Компендию? Почему Азарика и Альбоин не приняли никаких мер? Неужели их никто не предупредил? Быть этого не может.

Фортунат сполз с постели и, опираясь на посох, заковылял к двери. Но не успел дойти. Дверь распахнулась, и ворвался Эммерам. Глаза у него были налиты кровью, по лицу струился пот, на губах, казалось, вот-вот выступит пена.

– Дьявол! – закричал он. – Дьявол в замке! Он проник сюда и убил и! Они мертвы! Мертва надежда, мертво спасение, мертво благословение наше!

– Что? Что ты бредишь? – Фортунат, выронив посох, вцепился в ворот его рясы.

– Королева и принц в одночасье скончались. Слышишь – люди мечутся, как в дни Вавилона, потому что их некому более защитить!

– Ты… сошел с ума! Не верю тебе!

– Говорю тебе, они мертвы! И мать, и сын! Это дьявол, больше некому, дьявол убил их…

– Пусти меня… к ним… – с неожиданной силой Фортунат оттолкнул Эммерама. Но на этом силы его иссякли. Он сделал несколько шагов, схватился за сердце и стал оседать. Эммерам едва успел подхватить его.

То, в чем заверяла Азарика своего духовного отца, сбылось. Он и в самом деле пережил ее.

Но едва ли на час.

Обещанная предсмертная исповедь так и не была принята.

Набат едва доносился до ушей Ригунты сквозь шум дождя. Разбрызгивая грязь, она скакала вверх по Компьенской дороге к лесу. Колокол означал: свершилось. Она убежала бы в любом случае, но теперь она знала – ей удалось сделать то, что она должна. Какое счастье, что ворота замка были открыты, а стража привыкла к ее частым отлучкам! Но набат означал также, что над ней самой также нависла смертельная угроза. Если смерть королевы… то есть ведьмы – уже обнаружилась, начнутся розыски. И, если к тому времени, когда ее найдут, она не будет под защитой Роберта… Ригунту передернуло от страха, и она едва удержалась в седле, а потом ударила в бока лошади пятками.

– Быстрей! Быстрей! – закричала она.

На ее груди под одеждой болтался на цепочке пустой ковчежец. Она не мудрствовала, когда сегодня представилась возможность – королева… то есть ведьмы, и принц… то есть отродье, и Вульфгунда были на крыльце, и она, хорошо зная переходы замка, быстро пробежалась по ним, опростав содержимое ковчежца наполовину в воду купальни, наполовину в кувшин на полке. Никто из стражи ни в чем не заподозрил ее – дворцовым прислужницам и положено бегать туда-сюда. Может быть, они и после бы не заподозрили ее… но она просто умерла бы от страха. Поэтому она сразу бросилась прочь. А главное – теперь она завоевала право быть со своим любимым. Он укроет ее, спасет и защитит от всякого зла, ибо он сам недоступен никакому злу. Он так прекрасен, чист и благороден… На мгновение гордость вытеснила из сердца Ригунты страх. Кто еще из женщин способен ради любви на такой подвиг!

Дорога поворачивала, а ей надо было подниматься вверх, по скользкой глинистой тропинке. Лошадь неожиданно забаловала. Ригунта соскользнула с седла, схватила кобылу за поводья и с силой потянула за собой. Медлить было нельзя. Лошадь зафыркала, но пошла следом. Мокрая трава хлестала по ногам Ригунты, дождь попадал за шиворот. Наконец, одолев крутой подъем, она ступила на опушку леса. И тотчас из темной тени деревьев по направлению к ней шагнул человек. Он ждал ее! Он пришел!

– Любимый! – Ригунта выпустила поводья и бросилась к нему. Но тут же остановилась. Хотя голову человека скрывал капюшон плаща, Ригунта заметила, что ростом он ниже Роберта и шире его в плечах.

– Ксавье? – недоуменно спросила она. – А где твой госпо… Она не договорила.

Жизнь стала хаосом, и Альбоин существовал, повинуясь законам этого хаоса, точнее, отсутствию в нем законов. Смерть – обычное дело, и даже королей она не минует. Но Альбоин растерялся. Он не знал, что делать. Потому что за все эти годы он отвык принимать решения. Формально управляя замком, он лишь следовал за мыслью королевы. И не только он один. Воля королевы была звеном, скрепляющим жизнь в этом замке и его окрестностях, и сейчас это звено было вырвано. И все это чувствовали. И женщины, голосящие в переходах, раздирая лицо ногтями и лохматя волосы. И толпы нищих и крестьян, собирающихся к стен замка и часами под дождем выжидающие – чего?

Если все и не развалилось окончательно, то лишь потому, что существовали привычки, вколоченные в здешних обитателей долгой муштрой. Солдаты не разбежались. Как-то само собой отправили гонца к Эду. И Альбоин старался не думать о том, что случится по прибытии гонца. Но не мог. Не мог он и не вспоминать о событиях достославного 888 года, и о том, что пережил тогда. Но здесь не могло быть никакого сравнения. Ни преданностью, ни обязательствами он не был связан с Аолой, и мог сохранять свободную волю. Но за эти годы он, как и большинство высших должностных лиц в Компендии, стал «человеком королевы». И со смертью королевы становился никем.

Но даже этот «никто» по-прежнему оставался живым человеком, на которого была возложена обязанность охранять королеву и наследника престола. А их убили. И убийцы не были найдены.

Альбоин был в отчаянии. На других «людей королевы» тоже надежда была плоха. Феликс, например, после перенесенного потрясения стал заикаться от любого шороха и даже без оного.

Единственным, кто сохранил какое-то присутствие духа, был Авель – хотя в данном случае его следовало бы именовать приором Горнульфом – отчасти потому, что у него, как у священнослужителя, было особое отношение к смерти, отчасти по отсутствию воображения. Он загнал обратно в обитель Эммерама, слегка повредившегося умом и бродившего по замку и округе с воплями: «Отошло благословение от Нейстрии!» – смущая тем самым и без того напуганный народ. Он же и принял на себя погребение усопших. Фортуната похоронили на кладбище близ Компендия. Относительно же места вечного упокоения королевы и принца была неясность – хоронить ли их в императорской усыпальне в Лаоне или в одном из монастырей. Спросить было не у кого, завещания не существовало. Горнульф припомнил, что королева в его присутствии как-то говорила Фортунату, что после смерти желала бы быть погребенной в монастыре святого Вааста, где в юности был заживо погребен Гвидо Каролинг. Возможно, это было сказано не всерьез. Но приор Горнульф шуток не понимал, мрачных в особенности.

Похороны состоялись в монастыре святого Вааста.

Примерно в это же время растерянный Горнульф сообщил Альбоину, что объявился Нанус. Альбоин вначале оторопел, а потом велел позвать мима. Ему давно хотелось вцепиться кому-нибудь в горло, а Нанус для этого превосходно подходил. Королева в свое время распорядилась, чтоб к ней доставили кого-нибудь из шпионов-комедиантов. Потом она пояснила Альбоину, зачем – надо отыскать человека Фулька в Лаоне. И если бы этот урод бескостный соизволил прибыть пораньше, королева и принц, может быть, остались бы в живых.

Альбоин некоторое время отводил душу, избивая Нануса и вопя: «Где ты шлялся, сукин сын? Где тебя носило, выродок?», а Нанус терпеливо сносил все это, словно и в самом деле был бескостный. Потом, когда Альбоин ненадолго оставил его, чтобы перевести дух, объяснил, плюясь кровью:

– Я в Бургундии был. Раньше никак не поспевал.

Альбоин был уже готов снова пнуть его в поддых, но передумал.

– Вставай, – сказал он. – Убил бы я тебя с наслаждением, но есть дело. Фульк, конечно, Фульк… Человек Фулька… Если ты не смог найти его, чтобы спасти королеву, найди, чтобы отомстить!


Роберт получил известие о смерти королевы и принца, когда провожал почетного гостя – Бозона, графа Прованса. Этот владетельный сеньер провел в Париже уже целую неделю, и Роберт принимал его как нельзя более пышно, устраивая в честь него пиры, охоты и потешный бои, хотя радость праздника несколько омрачала прочно установившаяся дурная погода. Поэтому графы и их приближенные большую часть времени проводили в пиршественном зале.

Услышав о страшной судьбе, постигшей его невестку и племянника, граф Парижский горько разрыдался. Роберт плакал, и слезы его не были притворны – он сам был потрясен искренностью своих слез. И еще он не знал, кого оплакивает: Озрика, друга юности? Королеву? Принца? Может быть, себя?

А слезы лились неостановимо.


Мысль связать исчезновение Ригунты с преступлением пришла в голову Альбоина только спустя несколько дней. Ригунту принялись старательно искать. Но не нашли. Никогда не нашли. Ее тело на дне старого высохшего колодца было завалено слоем камней, щебня и прочего мусора, который не так давно оставила здесь Деделла – как будто нарочно для того, чтобы Ксавье мог употребить его в дело.

Такова цена женской самоотверженности.


Фульк, все еще выжидавший по владениях вдовствующей герцогини Суассонской, узнал вести от гонца, посланного Гунтрамном из Лаона. И сразу же заторопился в путь. Некогда было даже порадоваться успеху предприятия. Нужно было действовать. Не так давно он говорил Роберту, что ради торжества справедливости готов даже поступиться Нейстрией. Но это было раньше. Роберт в качестве короля Francia Oscidentalis никак не устраивал Фулька. Он склонен к самостоятельности, неплохо соображает и слишком легко обучился лицемерию. Нет, королем должен быть Карл. И вообще Фульк мог рассматривать Роберта как союзника лишь временно. Предательство быстро входит в привычку – это Фульк знал по себе. А поэтому нужно было соединиться с герцогом Рихардом Бургундским и его войсками раньше, чем Роберт успеет предпринять какие-либо решительные действия – например, двинется на Лаон. Правда, в том случае, если Эд не сгинет в Италии и вернется с войском, всегда можно будет натравить его на Роберта, известив, что младший братец приложил руку к гибели жены и сына короля. Для этого даже гонцы не понадобятся. Для Эда будет достаточно слухов. Ну, а вдруг Гвидо Сполетский уничтожит Эда, и Роберт станет полновластным хозяином? Нет, этого нельзя допустить. Из-за нескончаемых дождей передвижение было затруднено, однако герцогиня выручила канцлера, предложив воспользоваться своими конными носилками. Это тяжелое и тряское, но прочное сооружение влекли четыре крепких мула, каждого из которых вел под уздцы погонщик. Прочая свита архиепископа передвигалась верхом на мулах и лошаках и вынуждена была мокнуть под дождем.

Резиденция герцога Бургундского находилась в городе Дивион, неприступной крепости, ничем не уступавшей лучшим цитаделям Нейстрии. Туда-то и поспешал канцлер. Поезд его немилосердно вяз в грязи, что доводило Фулька до бешенства. Ему казалось, что каждый час промедления добавляет сил его врагам.

Близилась переправа через Оскару. Посланный вперед управитель сообщил, что из-за непрестанных дождей река поднялась необычайно высоко для этого времени года, и переправа вброд невозможна. Надо искать мост. Это еще больше разозлило Фулька, и даже сообщение одного из погонщиков, ранее бывавшего в здешних местах, что мост есть, и неподалеку, в нескольких часах пути, не успокоило его. Он велел немедленно поворачивать к мосту. Свита слабо запротестовала, прося о том, чтобы немного согреться и обсушиться на ближайшем постоялом дворе. Погонщики с надеждой взирали на умоляющих свитских. Но Фульк ничего не хотел слушать.

– Поворачивай! – кричал он. – А если кто отстанет – пусть отстает! Вперед! Вперед!

Мулы епископа затрусили дальше, погонщики, задыхаясь и хлюпая глиной, бежали рядом. Свита и в самом деле заметно отстала. Дождь хлестал, не переставая. Но мост над разлившейся, бурлящей Оскарой все еще не был притоплен.

И мулы, и погонщики скользили по набухшим, осклизлым бревнам, и носилки почти не двигались. Разъяренный канцлер высунулся из носилок и с криком: «Торопитесь, скоты! Всех перевешаю!» – начал охаживать и людей, и животных епископским посохом. Те рванулись вперед.

Они были на самой середине моста, когда подгнившие бревна подломились и разъехались веером. Забились с переломанными ногами мулы, и накренившиеся носилки повисли над водой. Двое погонщиков уже барахтались в воде. Из носилок доносился тонкий, обезумевший вой. Один из погонщиков, зацепившийся за обломки моста, рубанул ножом по поводьям, и носилки полетели вниз, высвободив заднюю пару мулов, которым удалось подняться на ноги. Те же, что покалечились, рухнули в воду вместе с носилками.

Вой вскорости прекратился, лишь тонущие мулы еще несколько мгновений бились на поверхности.

Выбравшись на берег, погонщики молча переглянулись и, забыв об усталости, понеслись к ближайшему лесу.

Когда подоспела свита архиепископа, только круги расходились по темной холодной воде.

Весть о гибели Фулька, последовавшей почти сразу же за убийством королевы и принца, мгновенно разнеслась по всей Нейтрии. И не было человека, который не связал бы воедино эти события. Несомненно, это был суд Божий, опередивший людское правосудие. Все уверились, что Фульк был убийцей, и отмщение и воздаяние за убийство помазанника господня последовало незамедлительно. Рассказы о смерти Фулька обрастали многоразличными подробностями, к примеру, утверждалось, будто утонул он не в реке, а в болоте, хотя с чего бы канцлера понесло через топь? Здесь явно сыграло свою роль его имя. «Болотной курочке место в болоте, – злорадно говорили люди, – а гнили – среди гнили». Теперь никому бы и в голову не пришло искать другого виновника преступления и даже подозревать, что Фульк погиб по чистой случайности, было бы нелепо.

Потому что всегда легче верить, что за преступлением должно следовать воздаяние, и лучше всего, если это сделают горние силы. Ведь Господь есть мститель – разве не это говорят нам священники? А в том, что Господь отомстил именно недостойносу священнослужителю, чувствовалась какая-то высшая справедливость.

Один-единственный человек во всем королевстве, услышав, что десница Господня покарала канцлера Фулька, не обрадовался. Он, как и все, считал Фулька убийцей, но до поры предпочел бы видеть его живым. Это был Альбоин. Он слишком хорошо знал Эда, чтобы поверить, будто тот переуступит Богу право отомстить убийце жены и сына. К этому времени Нанус уже выследил шпиона Фулька в Лаоне – тот отправлял гонца, почти не скрываясь – и Гунтрамн сидел на цепи в подземелье Компендия. Правда, после первых допросов он подозревался только в связях с Фульком, но отрицал всякую причастность к убийству и знакомство с Ригунтой. Однако Альбоин был уверен, что тот вскоре перестанет запираться. Но все эти соображения меркли перед известием о возвращении Эда.

Гонец прибыл в середине зимы, мокрой, гнилой, бесснежной. Он сообщил, что король снял осаду со Сполето и споле краткого, но жестокого сражения повернул войско назад. Для Альбоина никаких распоряжений передано не было. Но он в них и не нуждался. Если Эд не стал воевать до последнего… если он отступает, не проиграв по-настоящему войну, это значит: у него одно желание – мстить.

А мстить – некому.

Гунтрамн? Он – мелкая сошка, его голова ничего не стоит. Ригунта – тварь еще более мелкая – сгинула бесследно. А значит, на кого обрушится вся ярость королевского гнева?

Он знал ответ. И ужас захлестнул его. И опять Альбоин не мог не вспоминать прошлое – и как он готовился к смерти. Тогда гроза пронеслась стороной. Но дважды такое чудно не повторяется. И потом… потом, тогда он был уверен, что ему не миновать казни за то только, что он непочтительно говорил с королем. Теперь же вина его был тысячекратно тяжелее. Ему были доверены жизни жены и сына короля… а он не уберег их. Накануне свядьбы Эд пообещал предать страшной смерти того, по вине которого может что-либо случиться с его невестой. Что же теперь сделает он, потеряв не только жену, но и единственного сына?

Альбоин слышал подобные истории. Виновных в нерадивости карали не менее безжалостно, чем самих убийц. Их подвергали тяжелейшим пыткам, и, если они не умирали при этом, иным отрубали руки и ноги, иных ослепляли, других ждали колесо или бичевание до смерти, или костер. Последнее время в Компендии и Лаоне не видели жестоких казней, потому что королева, единственная из всех людей, могла вступиться за осужденных и умилостивить сердце короля. Ее больше нет, и не будет ни защиты, ни милосердия.

Панический страх все больше затягивал Альбоина, лишая его способности соображать и действовать. Он мог бы скрыться, бежать в Бургундию или Аллеманию. Но Альбоин боялся не только мячений, он боялся позора. А бегство означало не только позорную трусость, но также косвенное признание соучастия в убийстве. Несмотря ни на что, Альбоин оставался рыцарем, слугой своего сюзерена. И христианином. Не сомневаясь в том, что Эд уничтожит его самого, он также был уверен, что расправа короля не падет на головы его близких. Старшие сыновья Альбоина уже несли военную службу, младшие, по смерти матери, были отправлены на воспитание к ее родным. А сам он… что ж, он достаточно пожил на свете.

И призвал тогда Альбоин Гонвальда, своего оруженосца, и спросил его:

– Скажи, Гонвальд, был ли я все годы твоей службы тебе хорошим господином?

– Истинно так.

– Было ли между нами согласие во всем?

– Да, господин.

– Чинил ли я тебе какие-нибудь несправедливые обиды и поношения?

– Нет, господин.

– Тогда поклянись своим оружием, а также именем Христовым, что исполнишь то, что я прикажу тебе.

И Гонвальд поклялся в том, что его хозяин от него требовал, и поцеловал также крест, который носил на шее, в знак своей верности.

– Слушай меня, Гонвальд. Бог запрещает нам посягать на собственную жизнь, а я послушен Богу. Не допусти, чтоб меня постигли позор и мучения. Достань свой меч и убей меня!


Авель находился в монастыре, когда до него дошла весть, что в Компендий прибыл Альберик Верринский, наряженный вести следствие об убийствах. Он прискакал, далеко обогнав возвращающееся войско, не заехал даже к себе в Веррин, и, как говорили, споро принялся за дело. Приор тут же приказал седлать крепкого лошака, накинул плащ и без промедлений въехал а замок. Альберик был именно тем человеком из ближайшего оуркжения короля, с которым приор мог переговорить о том, что случилось, и узнать, что может ожидать их впоследствии.

По прибытии Авеля сразу же проводили к сеньеру Верринскому, который занял в замке покои ушедшего Альбоина. Альберик сердечно обнял старого сотоварища и усадил его напротив себя. Вид у бывшего тутора школы святого Эриберта был умученный. Он отрастил клочковатую бороду, волосы его были взъерошены, веки воспалены, и он сильно спал с лица.

– Здравствуй, брат. Или тебя теперь нужно называть «отец», хоть ты и младше меня?

Даже такому тугодуму, как Авель, ясно было, что подобное приветствие – лишь уловка, с помощью которой Альберик пытается отогнать тяжкие мысли.

– Скажи мне, как было… там? – спросил приор.

Альберик тоже понял, что Авеля интересует вовсе не ход боевых действий. Он ответил не сразу:

– Плохо, брат. Когда мы узнали… долго боялись ему говорить. С неделю или больше. Сам знаешь… – Альберик неопределенно повел рукой. Но Авель действительно знал. – Потом вызвался Коннал-ирландец. Понадеялся, что монаха он, может быть, и не убьет. – Опять последовало долгое молчание. Авель не сводил с Альберика напряженного взгляда. Тот не выдержал и взорвался. – Ты ждешь от меня подробностей? Так не буду я говорить об этом! Не хочу, и все!

– А Коннал? – тихо спросил Авель, хорошо знавший отчаянного ирландца.

– Что Коннал? Нету Коннала.

– Он все же убил его…

– Нет, Коннал позже погиб, при отступлении. Нам еще много пришлось биться. Потому что едва ли не в тот же щень к владетелю Сполето подошло свежее подкрепление из Леополиса, есть такая крепость возле Рима, и нам оставалось только драться! Господи всемилостивый, что был за бой! Они пытались взять нас в клещи, эти лангобарды, называющие себя римлянами… Помнишь осаду Парижа? Теперь мы сами оказались на месте данов. Разница была в том, что мы все же разорвали эти клещи, и, хотя Сполето и не пал, не было перевеса ни на той, ни на другой стороне. Но король приказал отступать. Он сохранил армию – это все. А на обратном пути нам в спину ударили люди графа Прованского. Вот тогда-то Коннал и погиб. Я тебе чествно скажу – он сам на это нарывался. Может, он решил, что лучше умереть от меча, чем… – он облизнул пересохшие губы, – …от проклятия.

Поскольку Авель сохранял молчание, Альберик снова вскинулся.

– Ну, что ты хочешь от меня узнать? Полетят ли головы в Компендии? Будут ли казни? А я знаю?

– Он так их оплакивает?

Лицо Альберика дернулось.

– Оплакивает? Если бы он их оплакивал, все было бы не так уж плохо. Нет, брат, все гораздо хуже…

– «Нас некому защитить. Отошло благословение от Нейстрии, » – пробормотал Авель.

– Что?

– Так говорил один безумец. Я велел его запереть.

– Это ты правильно сделал. Только сумасшедших пророков нам сейчас и не хватает. Каждый делает, что может. И я делаю, что могу. А что толку? Все здесь перетрусили, суетятся, доносят друг на друга… Вот уже шепчутся, что и Фортунат был отравлен. А ты как полагаешь?

– Нет.

– Я тоже думаю, что нет. Много ли такому ветхому старцу было надо? А находятся и такие, что обвиняют няньку – а у нее, бедняги, у самой руки отнялись, или вот Альбоина, благо тот защитить себя уже не может, или его оруженосца – зарезал, мол, своего господина за плату, ничего будто тот ему не приказывал. Я-то Гонвальду верю. Он человек верный и поступил по клятве. Правда, я для вида велел схватить его и отвезти в дальнюю крепость, но в дороге тайно распорядился отпустить. Если наказывать за верность, то что со всеми нами будет? Нет, ни Альбоин, ни Вульфгунда, ни Гонвальд, ни Феликс – его тоже обвиняют – здесь ни при чем. Дело ясное. Гунтрамн по подсказке Фулька подкупил эту девку Ригунту. У родителей своих она не объявлялась, стало быть, либо прячется в каком-нибудь монастыре – я их еще перетряхну, будь верен, либо ее тоже прикоичили, чтоб не болтала. Гунтрам, конечно, поначалу от всего отрекался, но как стали с него шкуру по кусочкам снимать, признался во всем – и в государственной измене, и в убийстве… а заодно и в лжесвидетельстве, разврате и связях с дьяволом… но это уж по твоей части, не по моей. Теперь вся забота, чтоб он у меня до казни не подох.

Авель слушал, кивая. Он был совершенно согласен с тем, что говорил Альберик – верных слуг нужно миловать, а врагов короля и убийц – уничтожать без жалости и снисхождения. Но дальнейшие утверждения Альберика были для него темны.

– Что же до будущего… Ну, я не Альбоин, на меч не брошусь… Я мог бы сказать: «Если бы моя жена была здесь, этого бы не случилось». Или: «Если бы король не затеял поход в Италию, этого бы не случилось». Но это случилось, Авель, а я гаданием не занимаюсь. Что есть, то есть, и с этим надо жить. Только захочет ли король с этим согласиться, я не знаю.

– Если я тебе буду нужен, – произнес ничего не понявший Авель, – ты посылай за мной.

– Лучше оставайся пока здесь. Не разбредутся за это время твои монахи. А и разбредутся, не велика беда.


Король прибыл в Компендий в начале весны, такой же дождливой и угрюмой, как зима, и как нельзя более соответствующей состоянию тяжелого, гнетущего страха, в котором пребывало большинство местных обитателей. Если человек ради мести откадался от надежд на императорскую корону и прекратил войну, к которой была так привержена его душа, где скрыться нам, сирым? – думали они.

…Впервые он позвращался из похода не победителем, и впервые – по крайней мере с тех пор, как он покончил с прежним разбойным существованием, его не встречали толпы народа. Напротив, люди разбегались с его пути. Замечал ли он это? Неизвестно. И так же прятались и жались к стенам придворные и слуги в Компендии. И никто не осмелился взглянуть в лицо королю.

Единственным, кто во дворе замка решился выйти ему навстречу, был Авель. Все почему-то ждали, что он падет королю в ноги. Но он просто подошел к королю, когда тот спешился, и склонил голову. Эд бросил поводья и кратко спросил:

– Где?

Авель прекрасно осознал, о чем речь, и ответил:

– У святого Вааста.

Эд повернулся и, не говоря ни слова, направился в замок. Авель поплелся за ним. Он был здесь, пожалуй, единственным, кто смутно понимал, что произошло с Эдом. Человек, переживший страшные, почти непереносимые телесные страдания, поневоле составляет некоторое представление о страданиях души. Не умея выразить, что есть безнадежность или немое отчаяние, Авель инстинктивно чувствовал их присутствие, как дикарь или животное.

По пути к королю и монаху присоединился Альберик. Но, когда все трое вошли в королевские покои, последний отошел в сторону. Он догадывался, что будет лучше, если обо всем случившемся королю расскажет Авель.

Эд сел в кресло и так же молча уставился Авелю в лицо. И, под прицелом этого невыносимо тяжелого взгляда, приор начал свой рассказ. Изъясняться длинно он не умел, а потому говорил путано, сбивчиво и неоднократно повторяясь. Но Эд не перебивал его, хотя наверняка все, что он слышал, было ему уже известно. Завершил Авель свое повествование рассказом о смерти Фулька.

– Он умер грязной и позорной смертью. Так покарал его Бог.

– Бог? – произнес Эд лишенным всяческого выражения голосом. – Бог отнял у меня все. Даже месть.

Холод, прозвучавший в этих словах, поразил Авеля даже больше, чем их смысл, противный любому верующему христианину. До него внезапно дошло, что имел в виду Альберик, сказав, что если бы Эд оплакивал умерших, все было бы гораздо лучше.

Прочий же люд, узнав от тех, кто сопровождал Эда в похоже, что тот не проронил ни слезы по жене и сыну, подивился его бесчувственности. И невольно вспоминали, как горько, от всей души, плакал по ним граф Парижский. Поистине, у Эда было каменное сердце.

На следующий день Эд приказал Авелю разузнать, где похоронена старая колдунья по прозванию Заячья Губа. Это еще больше напугало приора. Уж не решился ли король прибегнуть к чародейству и некромантии? До него доходили туманные слухи, будто названная ведьма умела вызывать души умерших. Но – здесь он снова ничего не мог понять – может ли вызвать мертвых мертвая колдунья?

Нарушить волю короля Авель, однако, не решился. И это стоило ему немалых трудов. За минувшие годы в замке сменилось много слуг, и большинство из них никогда не слыхало о госпоже Лалиевре. Наконец, выяснилось, что, поскольку старуха погибла, спасая жизнь королю, ей не рискнули вовсе отказать в погребении, однако похоронили ее в неосвященной земле, вне стен компьенского кладбища, вблизи проезжей дороги.

Эд направился туда один, запретив Авелю следовать за собой (чем еще больше укрепил подозреия доброго приора). На том месте, которое ему описали, он нашел почти сравнявшийс с землей бугорок. Мельком подумалось, что с равным успехом это может быть еще чья-нибудь могила, из тех, кому не нашлось места на кладбище – разбойника, скомороха, язычника или самоубийцы. Отцепенца, такого же, как его мать.

Он опустился на землю, подперев голову руками. Могила перед ним поросла прошлогодним бурьяном, сквозь который уже пробивалась чахлая зелень нынешней весны. Он сидел и смотрел на могилу, которую впервые пришел навестить. За все эти годы он почти забыл ту, что дала ему жизнь, и, сколько хватало сил, оберегала ее, а если и вспоминал, то без доброты. Но сейчас он хотел бы поговрить с ней, завершить тот давний разговор, прерванный ее смертью. Тогда они так и остались чужими друг другу, душа его была не с ней, и даже ее самопожертвование не смогло разрушить стену непонимания.

«Кто полюбит меня?» – спросил он тогда, а она сказала: «И тут ты виден целиком. Ты не спросил: кого же буду любить я?»

– Теперь я могу ответить, мать, – произнес он вслух. – Никого.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ

Я пролился, как вода; все кости мои

рассыпались, сердце мое сделалось, как

воск, растаяло посреди внутренности

моей. Сила моя иссохла, как черепок;

язык мой прильпнул к гортани моей, и

Ты свел меня к персти смертной.

Псалом 21, 15-16

Над Битуриком вставал густой и жирный столб дыма. Чтобы не тратить времени на утомительную осаду, а людей – на штурм, мятежников приказано было «просто выжечь из этой норы». Может, те и возлагали какие-то надежды на ветер и ненастье, но обмотанные горящей паклей, смоченной в смоле, стрелы сделали свое дело, а внезапно изменивший свое направление ветер лишь раздул пожар. Не желая гибнуть в огне, воины мятежного сеньера Битурикского бросились к воротам, пытаясь прорваться сквозь осаждающих – но тщетно. Все, чего они добились своим отчаянным порывом и пролив немало вражеской крови – это разъярили противника. И сейчас верные королю дружинники методично избивали уцелевших, рассыпавшись по полю.

– Не всех! Не всех убивать! – кричал, врезаясь в гущу свалки, молодой всадник в богатом плаще. Голос у него был зычный, а золотые пластины на шлеме блестели даже в такой хмурый день. – Их сеньера взять живым! Где он? – отпихнув конем дружинника от его жертв, он схватил затянутой в кольчужную рукавицу рукой мятежника за шиворот. – Эй, скот! Отвечай, где твой господин?

– Бежал… – прохрипел тот. – На север поскакал…

Всадник выпустил его, и, не интересуясь более его судьбой, направил коня прочь.

– Альберик! – крикнул он. – Похоже, этот трус дал деру!

Подъехал другой всадник, много старше первого.

– Знаю, – произнес он. – Я уже отправил людей на перехват.

Несмотря на одержанную победу, Альберик, сеньер Верринский, совсем не имел вида триумфатора.

– Ну, поймают его, – бормотал он, – в колодки – и в Лаон, и все… А ведь там, у Соколиной Горы, мы бились плечом к плечу… хотя тебя там не было, ты мал был еще…

– Вечно ты об одном и том же! – Генрих, молодой герцог Суассонский, досадливо отмахнулся. – Соколиная Гора, Соколиная Гора… как будто других битв нет и не будет!

Альберик омрачился еще больше. Всего лишь десять лет прошло после величайшего сражения на памяти поколения… а о нем уже не хотят и слышать, как о надоевшей сказке. Словно тысячи и тысячи полегли зря. Сказал он, однако, совсем о другом.

– Ветер опять меняется… пожар, пожалуй, перекинется на поле.

– Наплевать, – ответствовал Генрих. – Все равно все погнило на корню, черт бы побрал эту непогодь!

Они поехали прочь прямо по пшеничному полю. Дружинники, усталые, злые от того, что не удалось пограбить сгоревший замок, обшаривали трупы. Пленных сегодня не брали. Зачем? Только утяжелять отряд.

Альберик стянул зубами перчатку, заткнул ее за пояс и сорвал пучок колосьев – пустых, точно изъеденных ржой. Затем отбросил его. Генрих прав – урожай в этом году не собрать… Снова не собрать. Голод будет пострашнее прошлогоднего.

– Что ты все хмуришься? – спросил Генрих. – Мятежу конец.

– Этому мятежу. А в Лемовике? А в Квизе? И, заметь, все сеньеры, графы, бароны! – Альберик впервые заговорил о том, что по-настоящему тревожило его. – Я понимаю – мужичье. Когда им нечего жрать, они всегда хватаются за вилы. Но когда на короля идут его вассалы… причем из самых верных, испытанных… Ведь он всегда защищал их земли и добро, как сторожевой пес – стадо овец!

– А может, он им больше нравился, когда был волком?

– Как… и ты? А ведь ты присягал ему, приносил вассальную клятву!

– Я присягал принцу Ги. А его, между прочим, нет в живых.

До Альберика постепенно начал доходить смысл сказанного. Генрих смотрел на него, подбоченившись в седле. Его молодое лицо, разрумянилось от ветра, на губах играла усмешка, но глаза не смеялись.

– Ты хочешь знать, почему вассалы бунтуют против короля? Изволь, я тебе объясню. Что обеспечивает прочность королевской власти? Продолжение династии. О чем должен в первую очередь заботиться правитель? О наследнике престола.

– Ораторствуешь, как на королевском совете, – буркнул Альберик, но герцог не обратил внимания на это замечание.

– Пошел уже третий год по смерти королевы и принца, а король все еще не взял себе новой жены. Все разумные сроки траура миновали. Убей меня Бог, да он просто приглашает вассалов к мятежу. Каждый думает – он умрет, не оставив наследника, начнутся свары и раздоры, перекройка земель и выборы нового короля, так почему не сейчас? А каждый сеньер познатнее, особливо имеющий сыновей, вдобавок думает: а почему не я? Почему не граф Роберт – у него ведь уже двое сыновей? Почему не ты – у тебя их сколько – пятеро? Семеро? А в самом деле, почему не я? Мой род достаточно знатен, и у меня есть сын, и дай Бог, будут еще.

Альберик открыл было рот, чтобы возразить, но Генрих не давал ему вставить слова.

– А чернь охотно идет за мятежными баронами, потому что закрома их пусты, земля не родит, и мор одинаково косит человека и скотину. А кто во всем этом виноват? Ты знаешь, во что они верят. Король, не имеющий наследника – не имеет права быть королем. Бездетный правитель всю землю делает увечной.

– И ты это говоришь? Ты, которого он взрастил под своей опекой, чье имущество он сохранил от разорения?

– Да, я это говорю! Потому что я ему верен, и от всей души желаю, чтобы Эд сохранил власть. Но я говорю это тебе, потому что я не так близок к нему, как ты, и от тебя он выслушает то, что не станет слушать от меня. Он еще не так стар, чтобы не иметь наследников от собственной плоти. Убеди его, что он должен снова жениться – хотя бы ради спокойствия в королевстве. А не то, если так будет продолжаться, я и сам взбунтуюсь, разрази меня Господь!

По тону, которым произносились эти слова, нельзя было определить, серьезно говорит Генрих или нет. Прежде, чем Альберик успел что-либо ответить, Генрих дал шпоры коню и поскакал по направлению к своим воинам, собиравшимся у стен горящего замка.

Они расстались у поворота на лаонскую дорогу. Люди из Суассона возвращались обратно. Прощание ничего не добавило к сказанному. Альберик не мог ни ответить, ни возразить герцогу. Хотя бы потому, что он выразил словами то, что уже не раз приходило на ум самому Альберику. До сих пор он старался гнать от себя подобные мысли. Но если уж об этом стали в открытую говорить такие мальчишки, как Генрих…

Он ехал в Лаон, в королевскую резиденцию. В Компендии больше не было двора. Теперь там располагался обычный воинский гарнизон. Впрочем, из-за постоянных мятежей в последние годы понятие «двор» стало довольно расплывчатым.

Они прибыли в Лаон во второй половине дня. Альберик осведомился у заставы близ главных ворот, в городе ли король, поскольку не получал еще никаких известий о событиях в Квизе. Оказалось, что король успел подавить мятеж, расправиться с зачинщиками и не далее как вчера вернулся в столицу. Альберик приказал свите отправляться на подворье, что у церкви Трех Королей, довольно богатое в недавнем прошлом, сам же поехал во дворец. Настала пора поговорить с Эдом. И нечего трусливо прятаться от этого разговора. Прежде его удерживали воспоминания юности и принадлежность к клану «людей королевы». Но в такой же мере он был и «человеком короля», и преданность живому королю имела для него больший вес, чем преданность памяти мертвой королевы. Ему было заранее не по себе, однако он понимал, что Генрих во всем прав. Это сатанинское совпадение бед, постигших страну в последние годы: неурожай, голод, мор, незатихающая война на окраинах и мятежи в сердце Нейстрии… многие ли поверят, что всему этому нет причины и не станут искать виновного? А не дай Бог, новое норманнское нашествие? Северяне, кажется, уже оправились от удара, нанесенного им Арнульфом Каринтийским. Кстати, вскоре после отступления Эда из Италии Арнульф провозгласил себя императором. Расчетливый германский Каролинг словно знал, что Эд не ответит на это действие. Он и не ответил, предоставив австразийскому королю и герцогу Сполето считаться ударами между собой. Императорская корона его более не привлекала. В самом деле, кому бы он мог ее передать? Альберику, у которого старший сын уже служил в оруженосцах при отце, а младший еще ползал у ног матери, и все, слава Богу, были здоровы, трудно было представить, каково это – потерять единственного, вымечтанного, богоданного, именно такого, как надо… Но что тут поделаешь? Надо смириться. А он не смирился.

Впрочем, оборвал себя Альберик, возможно, его опасения напрасны, и Эд, обложенный со всех сторон врагами, в борьбе с беспрерывным натиском вторжений и мятежей, просто не имел времени подумать о новой женитьбе и наследнике? Если бы так…

В подобных размышлениях он прибыл во дворец, более напоминавший в последние два года казарму. Его встретил Жерар и без лишних слов проводил к королю.

Погода, несмотря на то, что лето вроде бы еще не кончилось, стояла сырая и холодная, поэтому в королевских покоях жарко пылал очаг. Его пламя служило единственным освещением. У самого входа на низком табурете сидел Авель, после смерти Фортуната исполнявший должность королевского духовника. Хотя, по мнению Альберика, он скорее вернулся к своей прежней, правда, недолго исполняемой должности телохранителя Эда. Пользы от него было примерно столько же, сколько от большого верного пса – что само по себе уже немало. В руках у него Альберик приметил книгу, которую привык видеть при нем постоянно – Псалтирь, тоже наследство Фортуната. Он не читал ее, а просто сжимал в руках, точно книга могла послужить источником сил и спокойствия.

Эд сидел у огня и смотрел на огонь. На приветствие Альберика ответил молчаливым кивком.

Жерар принес вина, попробовал его – на последнем в свое время настоял сам Альберик, и тут же удалился. За ним, тяжело поднявшись со своего места, вышел и Авель, который, очевидно, почувствовал, что сеньер Верринский прибыл не просто для того, чтобы распить кубок вина со своим сюзереном. Вина Альберик, однако, выпил. Отчасти для того, чтобы согреться, отчасти, чтобы придать себе мужества. Ему было бы трудно в этом признаться, но с глазу на глаз с Эдом ему становилось не по себе. Не потому, что опасался тех приступов страшной ярости, которым был подвержен Эд. Напротив. Та бешеная вспышка под Сполето была самой страшной, но и самой последней. Ярость выгорела, и на смену ей пришел холод. Этот холод, леденящее безразличие – вот что пугало Альберика. Прежний Эд, как бы ни был он опасен, был ему гораздо понятнее. Не всякий заметил бы эту перемену, ее видели только близкие люди, а их всегда-то у Эда было мало, сейчас же осталось всего ничего. Для других Эд не стал ни менее решителен, ни менее деятелен, но Альберик видел, и страшно ему было видеть за этой решительностью и деятельностью холод там, где раньше был огонь.

… Говорят, будто норманны верят, что в преисподней царит вечная стужа. Что с них взять – темные люди, язычники…

Альберик вздохнул – и как в омут вниз головой – принялся излагать дело.

Эд слушал его, не перебивая. Такая у него привычка тоже образовалась: не вступать в разговор, предоставляя собеседнику говорить до тех пор, пока он не почувствует себя полным дураком. Чего он с успехом добился и на сей раз. Альберик мысленно проклял себя за то, что вообще начал этот разговор, но отступать было уже поздно. Он перечислил все доводы, приведенные Генрихом, а поскольку Эд по-прежнему не отвечал, принялся изыскивать дополнительные.

– Не было такого на человеческой памяти, – заявил он, – чтобы правитель доживал свой век в одиночестве. У Карла Великого только законных жен было девять…

Тут Эд, наконец, соизволил ответить.

– Если тебе охота искать примеры среди Каролингов, ты еще вспомни Гильома Тулузского…

У Альберика мгновенно захлопнулся рот. Гильом Тулузский, племянник Карла Великого и знаменитейший воитель своего времени, человек, в чьих руках империя была бы под гораздо более надежной защитой, чем под скипетром слабовольного Людовика Благочестивого, после смерти любимой жены постригся в монахи.

Эд в монастырь не ушел. И на том спасибо. Довольствуйтесь этим, болваны, и оставьте меня в покое – вероятно, именно так следовало истолковать его ответ. Альберик принялся лихорадочно искать контрдоводы.

– Она, говорят, к тому же и сарацинка была, – сам не понимая зачем, заявил он.

– Кто?

– Гильома Тулузского жена.

– Вот как.

До Альберика начало доходить, что он сморозил. Сарацинка… еврейка… тут черт знает до чего можно дойти. Поневоле пожалеешь об этой дуре Аоле, которая хотя бы была отпрыском истинно христианского семейства… и чья смерть не помешала Эду через пару месяцев жениться снова.

Сердце Альберика стало съезжать куда-то по направлению к сапогам. Он понял, что угадал самую суть. Дело не в том, что Эду некогда подумать о женитьбе, и не в том, что ему все так безразлично, а…

«И даже смерть не разлучит нас».

Ничего не оставалось, кроме как откланяться. Он спускался по лестнице в еще более подавленных чувствах, чем поднимался по ней. Разумеется, он помнил кощунственную клятву Эда во время венчания. Кощунство и вызов – именно так это и было всеми воспринято, потому и напугало. А что, если Эд и не думал никому бросать вызов? И слова эти и были тем, чем надлежало быть – торжественным обетом, произнесенным перед алтарем и который он собирался неукоснительно выполнять? И ведь выполняет же, спаси нас Господь и помилуй!

От этой догадки стало ему совсем худо. Позади затопали чьи-то тяжелые шаги. Альберик обернулся и увидел Авеля.

– Эй, приор! Ты куда это стопы свои направил?

– К себе в монастырь.

Альберик, прикинув дорогу до монастыря и побуждаемый желанием излить кому-то душу, предложил:

– Давай, я тебя провожу. Ночь уже, а обитель-то твоя на окраине… в одиночку ходить небезопасно!

Поначалу Альберик приказал было своему слуге спешиться, чтобы посадить Авеля на его коня, но приор отговорился привычкой ходить пешком и пристроился рядом со стременем сеньера Верринского. Альберик не сразу заговорил с ним. Глядя сверху вниз на тонзуру бывшего школяра, он впервые пожалел, что Авель таков, каков он есть. Если бы он был не просто псом короля, но и в самом деле, а не только по имени, его духовником! Если бы у него было хоть какое-нибудь влияние на Эда! Но понемногу язык у него развязался – слишком уж накипело – и он выложил Авелю все, что накопилось на душе. Авель внимал ему, вскинув голову, как будто от этого он мог лучше слышать. На его простодушной физиономии, белевшей в ночном сумраке, все больше проступало изумление.

– Послушай, брат, это же полное сумасшествие! Это… я даже не знаю, как сказать. Помнишь Альбоина? Так Эд поступает еще хуже. Эта посмертная верность доведет его до гибели, может, и не так быстро, как удар мечом, но гораздо вернее!

– «Что Бог соединил, люди да не разъединят», – пробормотал Авель.

– Да брось ты эти свои монашеские бредни! Пусть так говорится, но ты же, приор, живой человек, и должен понимать, что в жизни все по-другому! Разъединяют, за милую душу, и снова соединяют… Я сам человек семейный и утверждаю, что добрый христианский брак – это хорошо и угодно Богу, но это… это уже идолопоклонство какое-то!

Не умея возразить, Авель не ответил.

Альберик продолжал:

– Знаешь, что я тебе скажу? Только не пойми меня превратно… я был предан королеве не меньше твоего… а может, и побольше, если вспомнить наши школьные года – только скажи мне, что это не так! И уж конечно, не меньше твоего сожалел о ее гибели. Но сейчас я думаю: несчастье именно в том, что королева была умна, отважна и благородна… именно в ее безупречности! Если бы она была хуже, он бы не так по ней убивался. Или, скажем, так – после свадьбы ее жизнь была у всех на виду, и даже враги не могли сказать о ней худого. Но если бы в ее прошлом оказалось бы какое-нибудь темное пятно… нечто дурное, способное бросить тень на ее память… может, он нашел бы в себе силы отступиться от верности этой памяти!

Зубы Авеля клацнули, как у пса, ловящего муху. Альберик жестом предупредил готовые вырваться у приора проклятия.

– Да погоди ты! Если она сейчас на том свете меня слышит, то, уверен, кивает в знак согласия. Потому что понимает – я прав! Потому что – уж настолько-то я ее знал – она не захотела бы гибели ни мужу своему, ни королевству!

Неожиданный порыв Альберика быстро угас. А впереди уже выступали, темные во тьме, стены обители святого Медарда.

– Эх, да что гадать – «если бы, если бы»! Всегда я ругал такие разговоры, а тут сам заладил. Не было этого. Не было, и все, так нечего и придумывать. Ну ладно, доставил я тебя к братии твоей в целости и сохранности. Бывай здоров, приор, а я возвращаюсь на подворье. Напьюсь я сегодня, вот что.

Приор Горнульф воротился в монастырь как раз к повечерию, но служба прошла для него, как во сне. Он никак не мог заставить себя отойти умом от всего, что наговорил Альберик. Ибо в отличие от последнего, услышанное было для него совершенно внове. Будучи монахом, он никогда не заботился о таких делах, как вопрос престолонаследования, а уж о браке-то знал только то, что на сей счет сказано в Святом Писании. Наоборот, до сегодняшнего вечера он считал поведение Эда совершенно правильным, а отчего там происходят бунты и мятежи – не его ума дело. Его дело, как королевского духовника – молиться за короля и заботиться о спасении его души. А то, что душа Эда не окончательно погибла для церкви, получало свидетельство в щедрых вкладах и земельных пожалованиях монастырю, где были похоронены его «безвременно умершая возлюбленная супруга и единственный сын. Это свидетельствовало также и в пользу того, что Эд, каким бы грешником он ни был, все же верит в жизнь вечную и надеется после смерти встретиться с теми, кого потерял. А в остальном все просто. Как сказал апостол: «Соединен ли ты с женою? не ищи развода. Остался ли без жены? не ищи жены.»

Но оказалось, что все совсем не так просто, как он полагал. Альберик поломал привычную картину, и от этого было больно и неудобно. После службы он направился к себе. Фарисей не был в церкви – спал, наверное. В последний год он все чаще заменял вконец одряхлевшего привратника, но нынче вечером у ворот был старик. Оно и к лучшему. Сейчас Авелю не хотелось с ним разговаривать. В свое время, когда Фарисей вновь возвратился в монастырь, Авель попытался было повести с ним речь об ударе, постигшем короля, но в ответ получил лишь невразумительную фразу: «Ему Бог дал шесть лет, а мне – два месяца». И хотя Фарисей, несомненно, понимал в мирских делах лучше него, Авель решил, что советоваться с ним не будет. Да. Не будет.

Он вернулся к себе. Проживал он в той же келье, в которую вселился после пострижения, а не в приорских покоях, отданных им под новое помещение для лечебницы – старое сильно обветшало. Его тогда сильно восхваляли за скромность и благочестие, и это еще усиливало неловкость, а именно из-за этого чувства, и не по скромности, отказался он от приорских покоев. Он стал приором, будучи совсем молодым, и при всей своей простоте сознавал, что его избрали на этот пост не по личным заслугам, а потому как было известно, что он находится под покровительством королевской семьи. И уж тем паче негодно было требовать себе отдельных покоев теперь, когда он большею частью жил во дворце.

В темноте Авель добрел до постели, сел на соломенный тюфяк. Несмотря на то, что голова от тягостных мыслей по-прежнему шла кругом, он чувствовал, что вряд ли уснет сегодня. Нечто в услышанном грызло его, не давало покоя.

«Идолопоклонство», – сказал Альберик.

А написано: «Не будьте идолопоклонниками». А также: «Убегайте идолослужения».

Нет, дело не в этом. Что-то другое… более важное.

Он привычно вытащил из-за пазухи фортунатову Псалтирь – движение, не имеющее никакого практического смысла. Хотя теперь он не испытывал затруднения в чтении и книги у него водились, эта Псалтирь была для него скорее символом, да и главные богослужебные тексты от частого повторения он знал наизусть.

В темноте блеснул блик света. Перед ним стоял мальчик со светильником в руках.

– Отец приор! Покорно прошу прощения за то, что потревожил вас… Отец келарь послал меня зажигать свечи в церковь, я шел и увидел, что дверь открыта, а вы сидите во мраке с книгой…

– Ничего, сын мой. Я не читал. Я… размышлял.

Узкий колеблющийся язычок пламени высвечивал его круглое лицо и светлые волосы. На нем была ушитая по росту ряса послушника. Впрочем, скоро ушивать не придется – для своих десяти лет он было довольно высок.

– Зажги свечи, сын мой. И ступай.

Винифрид Эттинг теперь постоянно жил в монастыре, и во дворце не появлялся. Эд не желал его больше видеть – присутствие мальчика слишком напоминало ему об умершем сыне. Надо сказать, мальчик воспринял свое изгнание с должным пониманием, старательно учился и без ропота выполнял работы, которые переваливали на его плечи ученики и послушники постарше. Авель также был согласен с тем, что произошло. Он всегда был душевно привязан к мальчику и считал – пусть лучше Винифрид Эттинг станет монахом и проведет жизнь в стороне от мирских страстей, калечащих судьбы людей.

Мальчик зажег свечи и удалился, на сей раз плотно затворив за собой двери, дабы никто не потревожил размышлений отца приора до самой полунощной службы. Авель остался сидеть. Фитили свечей слабо потрескивали в полной тишине. И только теперь слухи и догадки, клубившиеся в сознании приора Горнульфа, начали приобретать ясные очертания. Свечи… Свет… Тьма… «Если бы в ее прошлом оказалось бы какоенибудь темное пятно…» Альберик бросил эти слова в порядке предположения. Он не думал, что это могло быть в действительности. «Ничего такого не было», – сказал он.

Но такое – было. И он, Авель, возможно, единственный, кто об этом знает.

Он бросился к тайнику в стене. Если за столько лет пергаменты не сгрызли мыши…

Не сгрызли, оказывается. Они по-прежнему лежали там, где он оставил их девять лет назад. Тогда, прочтя содержание, он пришел в ужас и спрятал их с единственным намерением – при первой возможности уничтожить. Но поначалу такой возможности никак не предоставлялось, а потом, устав думать о пергаментах, он просто о них забыл. Несомненно, забыл и Фарисей, поскольку не читал, а лишь видел мельком. Или думал, что Авель от них избавился.

Авель выгреб пергаменты из затянутого паутиной тайника. Их покрывал толстый слой пыли, но ее можно стереть. И тогда откроется…

…»нечто дурное, способное бросить тень на ее память».

Думать об этом ужасно. Но Альберик сказал, что королева сама бы одобрила такой поступок… даже если бы ее оклеветали… если бы это пошло на пользу королю и королевству.

Несомненно, в этом виден промысел Божий. Сперва Господь внушил ему сделать этот тайник, который ему совершенно не был нужен, затем – добыть эти пергаменты, а затем – забыть о них, чтобы он их не сжег и не закопал. С тем, чтобы со временем он снова мог взять их в руки… и тайное стало явным. Промысел… и испытание… чтобы он, так чтивший королеву, сумел отверзнуть уста и разоблачить позор ее прошлого… ведь недаром Господь вел его своими путями. И потом, уговаривал он себя, королева ведь умерла, давно умерла, ей не будет больно… и Альберик сказал, что это необходимо, а он в таких вещах гораздо лучше разбирается… и, в конечном счете, это послужит для общей пользы…

Он решился.

Но, приняв решение, следовало поторопиться. Неизвестно, сколько времени Эд пробудет в Лаоне, но, ясное дело, не задержится. И Авель не стал медлить. Поутру, приведя пергаменты в должный порядок, Авель направился во дворец. Ждать ему пришлось до самого вечера – Эд с рассвета был на учениях, потом выслушивал каких-то тяжущихся сеньеров, потом еще где-то был – Авель не знал. К счастью, охрана никогда не чинила ему преград, и все время до вечера Авель просто продремал на пороге королевских покоев, так что вернувшийся Эд едва о него не споткнулся. Он этому не удивился – во-первых, потому, что теперь его вряд ли что-нибудь могло удивить, а во-вторых, он не так уж редко находил по возвращении Авеля в таком состоянии. Обедал, он, видимо, где-то в другом месте, а ужинать, похоже, не собирался. Жерар и слуги развели огонь. Жерар снова, как вчера, принес вина, снова попробовал его и поставил не стол. Авель следил за всеми этими действиями пообвыкшимся полусонным взглядом. Потом дернулся, как будто его ударили: вспомнил, зачем пришел. Теперь нужно было выждать, пока все уйдут. То, что он собирался сказать, предназначено было для одного лишь короля и более ни для одной живой души.

Когда они остались вдвоем (точнее, это он полагал, что они остались вдвоем, Эд вряд ли замечал его присутствие), он подошел к столу и выложил то, что принес. Эд не повернул головы в его сторону, он, вероятно, решил, что Авель собирается прочесть молитву, и не обратил внимания, что в руках у Авеля вовсе не книга.

– Девять лет назад, – запинаясь, начал Авель, – к нам в монастырь явился человек, назвавшийся паломником из Святой Земли. Только это был не паломник. Это был шпион Фулька…

То, что Авель сам, по собственной воле, решился начать разговор, было уже достаточно из ряда вон. Но Эд по-прежнему не смотрел на него. Однако ж сказал:

– И вы с Фарисеем убили его. Если ты решил покаяться, то опоздал. Я знаю.

– Но это было не все. Я обыскал труп… и нашел вот это.

Наконец Эд повернулся и увидел свитки на столе.

Авель продолжал:

– Я их спрятал… и никогда, никому… даже Фарисей не знает.

Тягостный вопрос повис в воздухе, но не прозвучал.

– И теперь… я… решил… прочесть.

И, убоявшись, что Эд просит, почему он так решил – а говорить об этом Авель не хотел – он приступил к чтению. Начал он с допросных листов, поскольку все должно было идти по порядку. Хотя это был самый большой раздел, Эд ни разу не перебил его, и Авель перешел к показаниям аббата и остальных. Процесс чтения всегда отнимал у него массу сил, как физических, так и умственных, и он был полностью сосредоточен на нем, не в состоянии отвлечься ни на что другое, так как иначе бы он обязательно сбился. Однако его подкрепляла уверенность, что он способствует исполнению Божьего промысла. Поэтому, хотя чтение длилось долго – он сам не знал, сколько, но долго, и голос у него сел от непривычного напряжения, он ни разу не сбился и не потерялся. И только когда записи, совершенно неожиданно для него, внезапно кончились, Авель поднял голову. И увидел глаза Эда.

Пергаменты, которые он продолжал сжимать в руках, посыпались на стол. Ноги у Авеля подломились. Он понял, что сейчас умрет.

– Уйди, – почти беззвучно проговорил Эд.

Сам не зная как, Авель, пятясь, добрался до двери и выполз наружу. Его колотило, как в жестокую стужу. Привалившись к стене, чтобы не упасть, он стал спускаться – и всей тяжестью наехал на стоявшего под факелом часового. Тот, не разобравшись, схватил его за ворот рясы и встряхнул. Затем, разглядев в свете факела рябое лицо королевского исповедника, выпустил.

– Ты, святой отец, пьян, что ли? – спросил он.

Авель вдруг тоненько всхлипнул. Потом повернулся и, спотыкаясь, побежал к лестнице. На бегу он продолжал всхлипывать и, лишь когда ему удавалось набрать воздуху в легкие, повторял:

– Господи, прости меня! Господи, прости!


Он был убежден, что узнал уже все удары, перенес уже все, что возможно вынести, и отныне ничто на свете не способно его ранить. Он ошибался, как ошибался всегда. Судьба оказалась подобна наемному убийцу, способному долго выжидать в засаде.

…Почему-то болели руки. Он повернул их ладонями вверх и увидел, что они обожжены. Должно быть, это произошло, когда он жег пергаменты, заталкивал их в самую сердцевину пламени, чтобы изошли дымом, чтобы ни клочка от них не осталось… Тогда он не почувствовал, как пламя лижет его ладони. Теперь же ожоги дали о себе знать. Но что такое боль в обожженных руках!

Он вернулся к своему креслу, сел, закрыл глаза. Бесполезно. Пергаменты он сжег, но выжечь собственную память невозможно. Защищаясь от мыслей, которые нельзя было прогнать, подумал: если Авель никому не проговорился до сих пор, верно, не проговорится и теперь. Но если знает кто-нибудь еще, я его убью. Найду и убью. Чтобы никто, никогда…

Та часть его сознания, что способна была еще трезво мыслить, холодно отметила – вряд ли. Похоже, не осталось никого, кто помнил бы о столь давних событиях в Лаонском дворце и на парижской дороге. Старые слуги поразбежались, а мужичье, толпившееся на дороге вокруг клетки с ведьмой, либо повымерло, либо все перезабыло за давностью лет и потоком событий. Прочие мертвы. Фульк, Тьерри, аббат… Все, кто имел отношение к этой истории.

Кроме него самого.

Разумеется, он помнил историю про «ведьму в клетке», но считал ее полным вымыслом, интригой Фулька, провокацией, направленной против него, Эда. Как всегда, он думал лишь о себе. В последнем он, правда, не ошибся – была интрига, измыслил ее Фульк, и нацелена она была на него. Только ведьма существовала на самом деле.

Судьбы дважды попридержала удар – сначала когда Азарика сбежала от своих мучителей, потом когда посланец Фулька попался на глаза Авелю. Но не отвела руки теперь. Когда нельзя уже ни поправить ничего, ни отомстить.

Дьявол, какое же это мучение – не иметь живых врагов! Он почувствовал это еще тогда, когда гибель жены и сына превратила царствование в отбывание пожизненной каторги. Может, ему было бы легче, если бы он верил в колдовство, в магию, в воскрешение мертвых. Но он не верил. Мертвые – мертвы. Однако тогда он еще не знал этого…

А они знали – Фульк, Тьерри, аббат… И всю мерзость таскали с собой, приберегая для собственной выгоды. И, как по сговору, все они умерли не от его руки. Фульк… здесь все ясно. А остальные? Что заставляло их молчать – всегда быть рядом и молчать – главных соучастников? Страх, надежда на шантаж, похоть? Все вместе?

Они знали. А он не хотел знать.

Все муки, весь позор, всю грязь, в которую ее хотели втянуть, прежде, чем убить… все это его не касалось. Она должна была бороться сама. И победила – только он здесь был ни при чем.

А ведь всего этого могло не быть…

Когда-то давно, еще до свадьбы, она попрекнула его, что он не позвал ее с собой после победы под Самуром. Единственный упрек, слышанный им когда-либо от нее (поэтому и запомнил) – хотя повинен он был перед ней в гораздо более тяжких грехах. Он не задумывался, почему. А тогда беспечно ответил ей – из гордости, потому что она его не попросила. Да еще добавил – а что бы от этого изменилось?

Все изменилось бы. Все, если бы он не думал о своей проклятой гордости. Не было бы ни допросов, ни тюрьмы, ни позора, ни клетки. В конечном счете виновен был он, и стократ виновнее тех, других. Потому что они были врагами и поступали соответственно, а он…

До сих пор, в сознании своей вины он мог утешаться мыслью, что преступления его прошлого касались близких Азарики, но не ее. Были Одвин, Гермольд… но он никогда не причинял зла ей самой. И ошибался, как всегда. Вот почему она молчала. Не хотела говорить, что он, при желании, мог бы ее спасти, но не спас. Другие спасли… Знакомое имя промелькнуло в прочитанных показаниях. Имя мальчика, которому она дала приют и покровительство. Точнее, имя отца этого мальчика. «Подозреваемый в соучастии Винифрид Эттинг, ныне находящийся в заточении…»

«Вы пытали бы меня, если бы Винифрид Эттинг не поднял ложную тревогу. Это одна из причин, по которой я забочусь об его сыне…» Не напрасно, значит, Фульк его подозревал… Вот какова была вторая причина, которой она тогда не назвала, а он не спросил. Не только долг, но и вечное напоминание. Никогда она не забывала об этом и не хотела забывать. И, если бы он не был столь слеп и глух ко всему, чего не хотел знать, то понял бы.

Но почему этот Винифрид так упорно помогал ей? Может, он любил ее? Какая теперь разница… Он был женат на другой женщине, и он умер. Умер, как и прочие… Все равно, как он посмел! Только у него, у Эда, на всем белом свете было на это право. Только он мог ее любить.

Любить? Но разве любить – это отдавать на расправу? А именно так он все время и поступал с ней. Даже в самом конце, когда, уверившись в собственном благополучии, оставил ее беззащитной перед убийцами. Это – любовь?

Да, он любил ее. Но сказал ли ей об этом хоть раз? Нет. Никогда. «И здесь ты виден весь», – сказала бы матушка-ведьма. Потому что, держа свою любовь при себе, от нее требовал подтверждения постоянно – как признания на допросе. А теперь уже поздно.

…Как на допросе…

«Никогда и ни за что я не смогу причинить тебе боли».

Она тоже ошибалась. И, в конечном счете, она все же отомстила ему. Ценой собственной жизни. Кто из врагов измыслил бы подобную месть? И кто из врагов догадался бы найти уязвимое место в броне, прикрывающей кровоточащую рану?

Никто. Лишь верный друг и верный слуга. Из самых лучших побуждений, будь они прокляты!

Кого проклинать?

Если бы он позвал ее с собой после Самура…

Если бы Фульк не использовал суд над ведьмой в борьбе против него…

Но это было еще не все. Да, виной всему была его гордость. А питало эту гордость желание поквитаться со всем миром за то, как мир с ним поступил, уверенность в исключительности собственных страданий. Незаконный сын, норманнский пленник, раб на дракоре, разбойник, узник каменного мешка – кто в испытаниях был равен ему? И здесь он превзошел всех. Одного он не пробовал – пытки позором.

А девочка шестнадцати лет, истерзанная допросами, издевательствами и голодом, которую обнаженной выставляли на потеху черни, и, как зверя, таскали в клетке… хуже, чем зверя, потому что зверь своего унижения не разумеет… и не различает в окружающей клетку толпе ни потные похотливые рожи солдат, ни тупые мужицкие… и ни одного зверя не травят с такой злобой, как человека… Против нее действительно ополчился весь мир. И она не сошла с ума, не сломалась, не забилась в глушь, подальше от людских глаз… а пошла туда, где ее меньше всех ждали, где – она не могла не знать – снова встретится со своими мучителями, и бросила им вызов, и, насколько сумела, поквиталась с ними… Так кому на самом деле в жизни пришлось претерпеть худшие мучения? Или его испытания были лишь тенью того, что пережила она? И насколько эта девочка оказалась сильнее мужчины и воина?

Этот удар был не самым тяжким из всех, что он получил он сегодня, но он был последним. Вроде того, что наносит утомившийся палач, перед тем, как покинуть камеру пыток. И от этого последнего удара гордыня – то, что в нем еще оставалось от прежнего Эда – рассыпалась, и он оказался перед ее обломками.

Так что давний замысел Фулька, вымечтавшего себе убийство с помощью документов, в конце концов удался. Только старый интриган не предугадал, кто – или что – окажется его жертвой.


– Благородные господа. Мои верные советники и вассалы. Нас ожидают суровые испытания, – сказал он, и ему понравилось, как прозвучал его голос. Властно, жестко, но в то же время по-отечески. Голос зрелого государственного мужа. – Я знаю, что многие в душе осуждают меня за то, что я увеличил налоги и поборы. Но, благодаря этому, неурожай, снова поразивший Нейстрию, не будет губителен для Парижа. Первый караван с зерном, закупленным мною, уже прибыл. И вскоре начнется его продажа. Для самых неимущих я устрою раздачу хлеба. Нет, Париж более не узнает голода.

– Да благословит Господь нашего доброго графа! – возгласили собравшиеся. Даже те, кто искренне осуждал Роберта за то, что он говорит подобно купцу, а не рыцарю. И он знал, почему. За время своего правления он понял – даже по прошествии десятилетия здесь не могут забыть страшного голода времен осады. Он тогда чувствительно затронул даже высшую знать, а что уж говорить о тех, кто стоит ниже – и в самом низу? Нет, голод, конечно, будет, и раздача хлеба нищим – капля в море, но это запомнят. Граф Роберт милостив. Граф Роберт заботится о голодных.

Совет происходил в новоотстроенном зале парижского дворца. Примостившийся на низенькой скамеечке у стены монах старательно записывал речь графа и ответы вассалов, дабы занести это в хронику. Он, кстати, уже знал, что караван с зерном пришел – и откуда. Роберт закупил зерно в благословенном Провансе у своего тестя, графа Бозона. И все деньги останутся, можно сказать, в семье. Знал хронист и кое-что еще. Большая часть зерна будет продана по таким ценам, какие позволят графу Роберту полностью возместить издержки из казны. Но еще лучше он знал, что о подобных вещах в хрониках не пишут. А кто пишет – пусть пеняет на себя.

– Таким образом, достойные сеньеры, можно надеяться, что мы, благодаря нашему мужеству и предусмотрительности, с честью выйдем из испытаний, ниспосланных нам Господом, как и подобает благородным франкам, о которых недаром сказано в законе наших отцов: «Народ франков, сильный в оружии, непоколебимый в мирном договоре, мудрый в совете, благородный телом, неповрежденный в чистоте, превосходный в осанке, смелый, быстрый и неутомимый». – Произнеся это, он поднял голову и обвел собравшихся взором, ясно говорившим, что он сам и есть истое воплощение этого благороднейшего из народов. – А теперь, господа, воздав должное нашим обязанностям, обратимся к Богу. Время идти к мессе.

Он встал с кресла. За ним стали подниматься со своих мест и остальные. До Роберта долетали обрывки разговоров.

– …норманны опять в Уэссексе. А у меня там дочь замужем…

– Волки забегали в город и выли на улицах Парижа. Плохая примета – зима будет долгая и морозная.

Роберт спросил у барона Оржского, недавно вернувшегося из Лаона:

– Есть ли какие новости из столицы?

Тот покачал головой.

– Ничего нового. Говорят, король собирается в поход на север…

– Не думает ли мой брат, наконец, взять себе новую жену?

– Ничего такого я не слышал.

– Это не мудро. – Роберт возвысил голос так, чтобы его слышали остальные. – Похоже, он поступает сообразно пословице: «Жена бывает хороша лишь мертвая». – Кто-то в зале загоготал, однако Роберт оборвал смех резкой фразой: – Но я снова повторю – это не мудро!

Какая редкостная удача, думал Роберт по пути в базилику святой Женевьевы, где он обычно слушал мессу. Поистине он любимец судьбы. Осуществляя свою месть, он желал лишь мести, и вот оказалось, что, как в сказке, с одного удара поразил две цели. Нет не только прежней королевы, но и новой. А значит, единственный наследник…

Сам Роберт женился летом 896 года в соответствии с договором, который они заключили с Бозоном Провансальским, когда последний за год до того приезжал в Париж. О графине Базине мало кто мог сказать что-то определенное, в том числе и ее супруг. А еще римляне считали, что та жена, о которой никто не может ничего сказать – ни хорошего, ни плохого – самая лучшая. Тихая, не слишком красивая, однако ж и не уродливая, она ограничивала свой досуг рукоделием и церковью и никогда не вмешивалась в дела управления. Зато она отлично справлялась с тем делом, к коему ее предназначила природа, и за два года супружества успела подарить мужу уже двух сыновей – Гуго и Роберта.

А у Эда детей нет. Даже побочных. Он совершил непростительную ошибку, перепутав любовь с браком. Роберт даже в юности, будучи по уши влюбленным в Аолу, такого себе не позволял. А ведь зеленому юнцу подобная глупость еще простительна, сорокалетнему же мужчине – никогда. Ему и не прощают. Кто не слеп, видит, что творится в государстве. Разумеется, никогда не стоит сбрасывать со счетов возможность того, что Эд одумается (хотя слова «одумается», «образумится» вряд ли к нему применимы) и снова женится. Все равно, время работает против него и за Роберта.

Роберт верил в свою удачу, и пока что она его не подводила. И он уж сделает все от него зависящее, чтобы помочь своей удаче. Добрый, милостивый, благоразумный… словом, безупречный – таким он сделал себя в глазах людей. Таким его и запомнят. А Эда – забудут. Да, он герой. Точнее, был героем. Но что толку быть героем, если удача не за тебя?

И, к тому же, Эд сам виноват во всем. Так пусть теперь пожинает плоды…

Но, однако, великая вещь – общая кровь. Всячески осуждая Эда, Роберт в то же время чувствовал, что совершенно его понимает. Разве он сам не прошел через то же самое?

Все-таки мы с ним братья, сказал себе Роберт. Мы оба способны любить только раз в жизни, и оба убили возлюбленных друг друга. Только Эд убивал явно и тем же оставлял себя открытым для мести. А Роберт убил тайно, чужими руками, сделал все, чтобы не навлечь на себя подозрений. Но этого он даже себе не говорил.


Людям Альберика не удалось настичь сеньера Битурикского, и он бежал в Австразию, а оттуда, кружным путем, – в Бургундию. Именно там находился сейчас Карл, хоть и слабоумный, но по уверению многих как светских, так и церковных князей – законный король Нейстрии. Сам по себе он ничего не значил, да и происходил от Каролингов также по женской линии, но за ним было право законности рождения, и он был также коронован в Реймсе, и, вдобавок, он был ценен именно своей незначительностью. При слабом короле силу набирают вассалы, это и тупому ясно. Разве что за исключением полных идиотов. Таких, как Карл. Поэтому мятежные нейстрийские сеньеры – те, кому удалось избежать карающего меча Эда, собирались вокруг Карла Простоватого. Но именно те качества законного потомка Каролингов, от которых мятежники чаяли себе выгоды, удерживали армию вторжения от выступления. Карл мог служить предлогом, символом, марионеткой на троне, но уж никак не командовать армией. Тем паче против такого опытного и закаленного во многолетних войнах полководца, как Эд. Рихард, герцог Бургундский, сумел бы стать сильным командующим. Слишком даже сильным. Нейстрийские сеньеры опасались, что, возглавив их, он не удовольствуется ролью простого союзника Карла и отвоеванную власть оставит себе. Сменив же Эда на Рихарда, человека, может, и не очень умного (будь он слишком умен, это, скорее, вменили бы ему в недостаток), но упорного и воинственного, они бы не выиграли ничего. Выбрать командующего из своей среды? Это было бы самым разумным выходом, но не всегда самый разумный выход оказывается наиболее достижимым, да и не слишком-то они уважали разум, считая, что он необходим лишь слабыми и незнатным. Прийти же к соглашению им мешало то самое пресловутое «а почему не я?», что подтолкнуло их к мятежу. Никто в окружении Карла не пользовался достаточным влиянием, чтобы навязать свою волю остальным. Будь жив Фульк, он наверняка бы закрутил какую-нибудь сложную интригу, натравливая одних на других, нашептывая, намекая, обещая и, вероятно, получая от этих действий значительно больше удовольствия, чем от конечного результата. Но Фулька не было, и то, что происходило вокруг Карла, было не более, чем обычное собрание вояк, разгоряченных вином, бездельем и бахвальством. И хотя до настоящих раздоров дело тоже не доходило, но и согласия не было. Прошло лето, пришла осень, мятежники же, все увеличиваясь числом, по-прежнему не трогались с места.

Это не означало, впрочем, что Нейстрия жила в мире. Все уже давно забыли, какой он – мир. Ведь гражданская война, сразу же пришедшая на смену войне с норманнами, тянулась с перерывами уже десять лет, а до этого разве мало было войн, бунтов, переделов границ? Кроме того, в последние годы возникла еще одна напасть. Неожиданно напомнила о себе бесследно расточившаяся тень Карла III. Покойный император, не обзаведясь, как известно, наследниками от законной жены, имел, однако, в Ингельсгейме побочного сына. О бастарде этом в первые годы после кончины низвергнутого императора все забыли, и он проводил жизнь в бедности и ничтожестве, но как раз сейчас, когда он вошел в совершенный возраст, многие тевтонские сеньеры смекнули, что этот юноша, именуемый Бруно, может прийтись к месту. В самом деле, почему в империи должна главенствовать Нейстрия, а не Австразия? Оный Бруно столь же способен стать марионеткой в руках тевтонской знати, как бедный Карл – в руках нейстрийской, и к тому же он хотя бы не слабоумен, способен отличить рубаху от штанов и не пускать слюни на торжественных приемах. А уж по сравнению с Эдом прав на престол у него несоизмеримо больше. Он – внебрачный сын императора, в то время как Эд – всего лишь внебрачный сын имперской принцессы, а мужской линии в вопросах престолонаследования всегда отдается предпочтение. Что же до низкого происхождения его матери, то существует древнее положение франкского права, гласящее: «Наследником короля является всякий, рожденный от короля» (о том, что это положение меровингской эпохи не было подтверждено капитуляриями Каролингов, ибо служило причиной многих кровавый распрей и гражданских войн, не упоминалось).

Внушить все это незрелому юноше, а также указать ему на прямого виновника падения и гибели его отца, не составляло труда. (Собственно говоря, нынешний император Арнульф был столь же виновен в этом, как и Эд, ибо если Эд отобрал у Карла III Нейстрию, то Арнульф – Австразию, а затем завладел и императорской короной, но об этом опять-таки не говорилось). Бруно от природы не был честолюбив, но при подобных обстоятельствах закружилась бы и более крепкая голова, чем у сына коровницы из Ингельгейма.

Итак, осенью армия тевтонских баронов, имевших интересы в Западно-Франкском королевстве, беспрепятственно пройдя через Лотарингию, вторглась в Нейстрию. Бруно – бастард, формально возглавляющий ее, в действительности не имел никакой возможности влиять на ход событий. Император Арнульф, как обычно, занял выжидательную позицию. Для него, в конечном счете, был выгоден любой исход. Проиграет Эд – и Нейстрия перейдет под руку Австразии, выиграет – меньше будет горячих голов, а, следовательно, и меньше беспокойства императору в германских землях. Разумеется, передвижения армии претендента не остались тайной от короля франков. К тому времени, когда Бруно миновал Камбре, Эд со своими людьми уже подживал его к северу от Рибемонта. Впрочем, «поджидал» – неверное слово. Франки обрушились на германцев, когда те еще находились на марше. Сильной стороной тевтонов всегда была их сплоченность и умение выдерживать воинский строй, в то время как нейстрийцы зачастую забывали об этом, ища подвигов и поединков. Но фактор внезапности сыграл вою роль, и австразийцы не успели ни перестроиться, ни занять выгодную позицию. Если бы они спешились и попытались создать какие-либо преграды конным атакам нейстрийцев, это могло бы несколько улучшить их положение, но сражаться пешими благородные тевтоны сочли ниже своего достоинства. Нейстрийцы же, во главе с самим королем, стремясь закрепить успех, бросались в яростные безудержные атаки, и вскоре длинные мечи, тяжелые копья и франциски нападавших обратили сражение в бойню. Уцелевшие австразийцы бежали без оглядки. Их не преследовали.

Никто никогда больше не видел Бруно, сына Карла, ни живым, ни мертвым. Скорее всегда, юноша, не обученный военному ремеслу, был сбит с коня и затоптан при беспорядочном отступлении, так что его изуродованный труп не смогли опознать. Впрочем, австразийцам, мало ценившим своего ставленника при жизни, мертвым он и вовсе не был нужен, а нейстрийцам не было до него никакого дела.

Такова была первая и последняя битва в этой войне – одной из многих войн этого злосчастного года – столь многочисленных, что даже хронисты не заботились о том, чтобы отмечать их все.

Примерно о то же время скончалась проживавшая с известных пор в Рибемонте вдовствующая герцогиня Суассонская. Злые языки утверждали – от огорчения при известии об очередной победе короля. Нелепое, надо сказать, утверждение, ибо на стороне короля сражались оба ее сына. Правда, мать и сыновья давно уже не общались, что не такая уж редкость в нашем бренном мире.

И снова возвращение было победным, но безрадостным. Все больше пепелищ встречалось на пути – недавних и старых, остывших. Деревни, замки, мызы обращены в уголья. И неважно, что сжег их – мятежники, лотаринги, даны или сами же королевские войска, рыщущие по Нейстрии. Словно люди, обезумев, начали жечь собственные жилища, чтобы согреться. Холода, не по-осеннему, все лютели, но снег, способный милосердно укрыть исстрадавшуюся землю, не выпадал. Погорельцы умирали от голода и холода либо становились жертвой волков, заполонивших дороги – как четвероногих, так и тех, что на двух ногах. Уцелевшие перебирались в города, где их ждали скученность, грязь, болезни и снова голод.

Королевской дружине тоже приходилось туго. Пополнять припасы было негде. Охота не приносила удачи, а реквизировать еду или, проще говоря, грабить, было не у кого. Конечно, эти тяготы несравнимы были с лишениями крестьян, которые давно уже ели хлеб из коры – да и того не хватало. Утверждалось, что люди ели глину, добавляя в нее отрубей, и даже, по слухам, доходило до людоедства, убивая насыщения ради не только случайных спутников, но, потеряв рассудок от голода, своих жен и детей. Но все-таки королевские воины есть королевские воины. И если уж они начинают испытывать нужду…

Леса сменяли пустоши, но запустению не было конца. И победитель, отводивший дружину в свою огражденную каменными стенами столицу, не мог не задавать себе вопрос: ради чего? Зачем мы бьемся, когда все выморочно и мертво?

Но он молчал. А остальные не привыкли спрашивать у самих себя. Что-то в этом ведь есть от ереси. От колдовства.

Жерар, высланный вперед с разведчиками, согревался едино что собственным бешенством. Снова эти головешки… даже костра хорошего не разведешь. А уже темнеет, и поздно искать другого ночлега. Королю Нейстрии придется ночевать в поле в самые холода, точно изгою, точно отлученному! (И изгоем он был, и от «огня и воды» его отлучали, но Жерар сейчас об этом не думал.)

Внезапно у него вырвалось радостное восклицание. Пожар пощадил один из домов. Конечно, это была просто лачуга, но все же лучше, чем ничего. Хотя… это могла быть ловушка…

Он спешился. Обнажив меч, толкнул плечом скрипучую дверь. Закашлялся от пыли, в глаза попала какая-то труха. Однако лачуга была пуста. Очевидно, ее жители бежали от пожара или набега, побросав все свое имущество. На их жалкие пожитки Жерару было в высшей степени наплевать, с него хватало и того, что здесь имелся очаг, а также стол, скамья и даже довольно путная кровать, на которую была свалена груда овчин. Высунувшись наружу, он велел одному из разведчиков сообщить, что ночлег для короля найден. К приезду Эда Жерар успел уже развести огонь, без жалости изведя на растопку то, что нашел в доме (а чего жалеть-то? Все равно это барахло больше некому не понадобится), встряхнул овчины и сбросил одну на земляной пол – для себя.

Эд остался ночевать в лачуге. В прежние года он, может быть, и не ушел бы от своих воинов, из холода и мрака, где предстояло провести ночь. Но в последнее время он стал гораздо безразличнее как к людям, окружающим его, так и внешним обстоятельствам. Да и не поняли бы его, если б он отказался от лучшего, что могли ему предложить. Какой же он тогда король?

Жерар также ночевал под крышей, но – растянувшись у порога. Это была его обязанность – охранять короля… и, честно говоря, сегодня это была приятная обязанность. Потому что его стараниями лачуга была единственным местом в округе, где была тепло. Он крепко проспал всю ночь. Спал ли король, он не знал.

Утром он выступили снова. И снова потянулись голые поля, разбросанные хибары и набыченные замки, и вдоль дороги бродили звери, обнаглевшие, как люди, и люди, одичавшие, как звери. Злобная, дьявольская издевка над воспоминанием о том давнем возвращении в Париж – тоже в холода, тоже по заброшенным дорогам и диким деревням, когда из ворот святого Эриберта выехало два всадника, а к Парижу подошла армия – тогда тоже было голодно, и впереди ждала гибельная неизвестность, и они знали, что, даже если они победят, многие, может быть, все, до того сложат головы… но все были еще живы, все были молоды, близость опасности лишь возбуждала, и от мороза и голода веселей бежала по жилам кровь…

У Жерара сейчас кровь бежала по жилам если не веселее, то быстрей. Его постоянно лихорадило, и он то клацал зубами в ознобе, то прятал, надвинув поглубже шлем и опустив голову, пылающее в жару лицо. Он стыдился признаться товарищам в своем нездоровье. Такой позор – сильный воин, а мается простудой, как несмысленный малец! Ничего… Ничего… Он не раз видел, как люди терпели боль тяжелейших ран, так неужто станет жаловаться на легкую хворобу? Пройдет… само пройдет…

Но не проходило. С каждым днем становилось все хуже. Голова болела так, что следы выступали из глаз и замерзали на щеках, разламывало крестец, пересыхало во рту. Чтобы никто ничего не заметил, на привалах Жерар держался в стороне от остальных. Это было нетрудно, так как на привалах все заботились в основном о том, как раздобыть и поделить еду. Жерар же не мог проглотить ни куска. И, кажется, он преуспел, скрывая простуду. Но последний переход до Лаона он уже с трудом держался в седле.

В Лаон они вернулись в день Всех Святых. Били колокола на звонницах, и это единственно напоминало, что нынче праздник Небесных сил. Но люди не радовались празднику, наоборот, кое-кто припоминал, что в старые, языческие времена именно в этот день злые силы справляли свой шабаш.

Когда королевская свита въехала во внутренний дворцовый двор, Авель был уже там. Ему хотелось броситься перед королем на колени, испросить у него прощения… Эд то ли не замечал его, то ли не обращал внимания. Пока приор протискивался сквозь конюхов и обслугу, он молча, глядя перед собой, подымался по ступеням дворца.

Авель целеустремленно пробивался вперед. Будь люди по-другому настроены, они бы сразу пропустили королевского духовника, но сейчас они были слишком измучены. До него донесся грубый голос:

– Эй, что ты там разлегся, как девка?

Приор посмотрел в ту сторону и увидел Жерара, распростершегося на плитах двора. Какой-то конюх заметил:

– Он задыхается. Дай-ка я ему куртку-то расстегну, чтоб дышать полегче было.

Так он и сделал. Но, освободив ремни на кожаной, обшитой медными бляхами куртке Жерара и застежку на рубахе, он отшатнулся, увидев на шее и груди оруженосца налитые темной кровью и оттого казавшиеся черными волдыри.

Авель тоже их увидел.

– Отойдите все от него!

Он сам испугался звука собственного голоса. Другого – не испугался. Выбравшись в пустой круг, образовавшийся вокруг Жерара, Авель опустился рядом с ним на колени. Жерар дышал трудно, сипло хватая воздух ртом. Авель приподнял его голову и вгляделся повнимательнее. Да. Черная кровь набухала в пузырях на языке и небе Жерара, обильно высыпавших в его рту и не дававших ему вздохнуть.

Авель выпустил голову оруженосца и безотчетно поднес руку к своему покрытому грубыми рябинами лицу.

Ропот ужаса прошел по толпе.

– Черная оспа!

– Господи, спаси и помилуй нас!

Никто не сделал даже движения, чтобы помочь больному. Напротив, люди старались держаться как можно дальше. И отступали от дружинников, которые много дней были рядом с больным и, возможно, уже несли на себе клеймо заразы.

Авель молился на коленях рядом с Жераром. Ему одному не грозила здесь опасность, но страх поразил его не меньше остальных. Черная смерть вошла во дворец. Как хищник, алчущий добычи… или как жнец, чья коса сметет все жизни на пути, и уцелеют лишь немногие?

И на это скопище людей, плачущих, бранящихся, молящихся и богохульствующих, сверху смотрел Эд. Он понимал, что должен отдать приказ расчистить одно из казарменных зданий под барак для будущих больных и послать за лекарями – если они понадобятся. Но он не мог забыть, что только два человека ночевали в той лачуге, уцелевшей в выгоревшей деревне. Теперь он знал, почему деревню сожгли. А также знал, что означают озноб и невыносимая головная боль, уже вторые сутки досаждавшие ему.

Жерар умер три дня спустя. Эд был сильным человеком. Он слег только на пятый день по возвращении в Лаон.


Есть места, где жизнь не замирает даже в самые лютые холода, даже во времена бед и лишений. Злачные места. Одно такое заведение лепилось у городской стены, и первоначальным владельцем было гордо поименовано «У святого Виктора», ибо располагалось подле ворот, посвященных оному святому, благодарными же посетителями прозывалось просто Гнилой Хибарой. Собиралось же здесь погреться городское отребье – воры, нищие, калеки – подлинные и мнимые, гистрионы, шлюхи, беглые монахи и прочая шваль. Публика почище и места для возлияний выбирала почище. Поэтому за неделю до святого Мартина, поздно вечером, когда в Гнилую Хибару ввалился посетитель, явно принадлежавший к более чистой публике, кое-кто из здешних новичков подозрительно покосился в его сторону. Это был еще молодой мужчина, среднего роста, но с широченными плечами и длинными руками, в добротной одежде, при хорошем вооружении. Лицо он имел чистое, без рябин и шрамов, и зубы были все целы. Он был уже основательно пьян, и Гнилая Хибара, похоже, являлась лишь конечной пристанью в его странствии по питейным заведениям, а посему названные новички склонны были рассматривать его имущество как возможную законную добычу. Однако хозяин кабака, тощий, жилистый, носатый, не поддающегося определению возраста, кажется, знал новоприбывшего и не удивился его приходу, хотя и восторга не выказал. Без лишних слов он расчистил стол в самом темном углу зала, кого-то вышвырнув оттуда тычком, кого попросту спихнув под стол, и собственноручно приволок пред посетителя кувшин с вином и кружку. Приняв все это во внимание, излишне любопытные вернулись к своей выпивке, своим делам и своим разговорам.

В кабаке было темно. На плошки с горящим жиром хозяин не особенно тратился, а завсегдатаи его о дополнительном освещении не просили. Как-то привыкли обходиться без него. Дрова пылают в очаге – и ладно. Из-за тяжелого смрада немытых тел было почти невозможно дышать. Зато тепло, не то, что снаружи. Несколько раз хлопала дверь – после «чистого» заявились еще посетители – но никто не стремился ее придержать, чтобы остальные раздышались. Что касается чужака, то он, несомненно, поставил себе целью напиться до посинения, и двигался к этой цели решительно и не сворачивая. Кабатчик уже пару раз совершал рейды к его столу, заменяя кувшины с вином, но у того, видать, голова и желудок были крепки, он сидел, не падал, и не блевал, и продолжал пить. Единственное, в чем сказывалось опьянение – временами он начинал тыкать пальцами перед собой, точно в лицо воображаемого собеседника и что-то бормотать, но что – из-за общего гомона не было слышно. О нем, похоже, все забыли, только один, не в меру упорный по молодости лет член шляющегося братства поглядывал в его сторону с неодобрением. Должно быть, ему не нравилось, что в этом скопище язв, парши и рябин кто-то обходится без подобных украшений.

Когда кабатчик проходил мимо его стола, бродяга дернул его за рукав и выдал совершенно изумительный в его устах аргумент:

– А этот-то в углу – не платит!

Кабатчик окинул его мудрым взглядом старого мошенника и спокойно ответствовал:

– А он и не заплатит…

– Так что ж ты?…

Кабатчик вздохнул.

– Усвой, щенок, – от некоторых лучше убыток потерпеть, зато спать будешь спокойнее. Этот парень – оруженосец самого графа Роберта. Я знаю, что он за птица. С ним лучше не связываться.

И с тем пошел прочь. Бродяга же, по справедливости названный щенком, продолжал лупиться в угол. Граф Парижский по своей удаленности от здешнего круга занимал место рядом где-то с Господом Богом, и человек, приближенный к столь важной особе, вызывал у бродяги живейший интерес. Он рискнул даже перебраться за стол оруженосца, примостившись напротив. Тот не обратил на него никакого внимания, продолжая кому-то объяснять.

– Как что – так не сам, а другие. Ладно, он в своем праве…

– Это что ж ты, – соболезнующе сказал бродяга, – при самом графе состоишь, а в такой дыре пьешь. Не мог получше места найти, чтобы беса тешить?

Противу ожидания оруженосец ответил:

– Чем дальше от его графских глаз, тем лучше.

У него у самого глаза были налиты кровью и совершенно бессмысленные.

– С чего бы это так? Граф, говорят, милостив.

– Милостив-то милостив, а возьмет – и ребром на крюк.

Произнеся эту сентенцию, Ксавье вновь припал к кружке с вином и долго не мог оторваться от нее. Поэтому он не заметил, как его собеседника отключили умелым ударом сзади (он вообще вряд ли замечал, что у него был собеседник) и сбросили на пол, и что вместо одного человека напротив вроде бы стало двое.

Уставясь тупым взглядом перед собой, Ксавье продолжал:

– Потому что пить мне нельзя… а не пить я не могу… и потому как найдет это на меня, я всегда испрошусь из дворца – и куда подальше, чтоб он не знал… а как же мне не пить? На вилле Фредегонды кто сидел? Я.

Он смолк, водя кружкой по столу и не делая больше попыток заговорить, пока один из сидящих напротив, длинный, тощий, не спросил высоким сипловатым голосом:

– Это какой же такой Фредегонды? У которой заведение за сгоревшими банями?

– Мужичье! Темнота… Королеву не знаете…

– Королеву? Нет у нас сейчас королевы.

– Нету. – На лице пьяного появилась странная ухмылка, идиотская и в то же время жуткая. – А кто знает, почему ее нету? Тоже я. – Он залился лающим хохотом, сладострастным в своей самоупоенности. Так порой смеются сумасшедшие. – «Отошло благословение от Нейстрии», – с трудом выговорил он, все еще давясь смехом и утирая выступившие на глазах слезы и пот со лба. – Сил нет слушать. «Отошло»… Я вам скажу, кто его отвел… А сам-то! Рыдал, как младенец. А отраву-то кто вручил? Он. Он же все и задумал…

– Кто? – спросил второй, широкоплечий, с маленькой головой. – Граф Роберт?

Это довольно редкостное зрелище – когда совершенно пьяный человек мигом трезвеет, однако из-за сумрака посетителям кабака не пришлось вдосталь им насладиться. Однако они могли оценить последствия. Вроде бы вусмерть упившийся оруженосец вскочил на ноги и рванул меч из ножен. Но прежде, чем он успел его выхватить, обоих его собеседников сдуло с места, и они с редкостной прытью, обличавшей немалую привычку, понеслись к двери.

– Убью! – хрипел Ксавье.

Он пинком отшвырнул стол и бросился вдогонку. Прочие посетители – те, кто был в состоянии передвигаться – большей частью порскнули в стороны, но кое-кто начал заходить Ксавье за спину. Он успел заметить эти маневры и крутанул мечом вокруг себя, благо ни у кого из собравшихся здесь равного оружия не имелось. Хозяин, прижавшись к стене, блестел глазками на лезвие. Боялся он не столько меча, сколько возможных последствий драки. Не помочь оруженосцу самого графа – потом дерьма не расхлебать… а предать явно бродячее братство – от своих же не жить.

Но события не оставили ему времени на размышления. В своей ярости Ксавье зацепил мечом низкую балку, поддерживающую соломенную крышу. Балка была столь же трухлявой, как и все остальное, и одного удара оказалось достаточно. Она надломилась с каким-то хлюпающим треском, а затем рухнула, подмяв младшего из беглецов, который замешкался, споткнувшись о тело бродяги, в пьяной прострации валявшегося на полу. Удар пришелся ему по спине. Он свалился рядом с пьяным. Сверху посыпалась груда гнилой соломы, которую тут же взметнул ворвавшийся сквозь пролом леденящий ветер. Ксавье мельком бросил взгляд на тело, придавленное балкой, и ринулся вперед…

…чтобы наткнуться на нож, короткий, тяжелый, с деревянной ручкой без гарды – чтоб удобнее было бросать. Лезвие не перерезало – перерубило сонную артерию, но Ксавье упал не сразу. Конвульсивным движением он выдернул нож, и темная кровь забила из раны и полилась изо рта.

Захлебываясь ею, он пал сперва на колени, а потом на бок. Руки его возили и дергались среди окровавленной соломы. Потом замерли.

Человек, бросивший кинжал, уже успел выскочить за дверь и скрыться в темноте.

Крокодавл бежал по темной улице. Ноги его скользили по грязи, которую заморозки превратили в лед. Но ни грязь, ни тьма его не страшили. Наоборот, они были его союзниками. Нанусу уже не помочь. Вот ведь как – более молодой и ловкий не остерегся, а Крокодавл, которому уже давно перевалило за полсотни (неизвестно когда – он не лгал Эду, когда говорил, что не знает своих лет) – сумел. Что делать, судьба зла, а судьба шпиона – в особенности. По крайней мере, он успел поквитаться с убийцей Нануса. Крокодавл не думал об этом, просто знал, да и некогда была думать. Главное – уйти.

Все городские ворота давно были заперты на ночь, но в условленном месте, за стеной, с лошадьми ждал бельмастый Вигор, совсем мальчишка еще, недавно прибившийся к ним и обучавшийся двойному ремеслу гистриона и шпиона. А через стену Крокодавл надеялся перебраться. Если только… все громче до него доносился лай собак. В Париже пока не было такого голода, как в деревнях, и собак здесь не ели – брезговали, а вот кормить – не кормили. Злобные, почти одичалые псы носились по окраинам… а если добавить сюда еще и вечные рассказы о волках… Не должно этого быть. Но испытанный прием – подождать, пока тот, за кем следишь, упьется и начнет болтать, а в случае чего и разговорить – на этот раз дал сбой. Не всегда везет, как тогда с Рикардой…

Кажется, к собачьему лаю прибавилось еще что-то. Крики? Топот? О, черт, неужели патруль городской стражи… в последнее время граф Роберт чувствительно наводит порядок в своем городе… и не зря, как выяснилось. Но кто мог подумать, что эти мордовороты окажутся вблизи такой дыры, как Гнилая Хибара. А может… Ксавье ошибался, считая, что о его запойных прогулках никому не известно?

Некогда, некогда, некогда гадать! Крокодавл свернул за угол, укрылся в густой тени. Так и есть – прогромыхали мимо, целая орава, с факелами, при всей амуниции. Ну, дуйте себе, милые, с богом… пропустив их, он помчался дальше, хотя бег его постепенно сходил на нет. Все-таки годы давали себя знать, и сердце колотилось, почти выпрыгивая из горла. К счастью, выпрыгнуть не успело… вот и нужное место. Сверху стена просела – чинили, видимо, наспех после осады, а потом поправить руки так и не дошли… и часовые здесь ночью не ходят, боятся ноги поломать.

Крокодавл достал из-под рваной куртки веревку с крюком. Дышалось со свистом, добросил веревку до верху только с третьего раза. Лезть тоже было тяжело – старость проклятая, и брюхо мешает. Был бы Нанус, он бы и без веревки влез, и старика за собой втянул. Но все же руки были у него еще крепки, и он подтягивался на веревке, и заветная цель была уже близка, когда он снова услышал шум внизу. Погоня, сделав круг, возвращалась по своим следам. Ничего, ничего, он уже поднялся выше, чем достигает свет от факелов… его не заметят.

Но в это мгновение тучи, казалось бы, так плотно и надежно затянувшие небо, дали разрыв, и выкатилось луна, погубительница, солнце мертвых, ведьмина радость! Прокляв все на свете, Крокодавл поспешно пополз вверх. Поздно. Его уже заметили. Торжествующие голоса раскатились хором ругательств. Он не смотрел вниз, а если б и смотрел – что б это теперь изменило? Острая боль пронзила левую ногу. Стрела пробила ее насквозь. Крокодавл сделал еще несколько рывков и, наконец, ухватился за край стены и подтянулся на руках. Подлая луна сослужил хоть одну хорошую службу – отсюда ему были видны лошади и Вигор. Крокодавл попытался вскарабкаться наверх, чтобы перевалить на ту сторону. И понял, что не может. Слишком больно… и нет сил. Он снова повис на руках. Каменная крошка сыпалась из-под пальцев. Двинув занемевшей шеей, он покосился вниз и увидел, что лучники снова целятся в него. Ох, как больно-то… сейчас он свалится, или его застрелят – конец один. И тогда Крокодавл заорал во всю мощь своей некогда прославленной глотки:

– Вигор, беги! И скажи королю – это сделал Роберт! Убил Роберт!


Как ни странно, среди дружинников заболели очень немногие. Может быть, сказались принятые во благовременье меры предосторожности. Но королю они уже помочь были бессильны. Как бессильны пользовавшие хворых военные лекаря. Ученого же врача, мастерством подобного Сулейману, в то время в Лаоне не пришлось. Все, что могли сделать эти лекаря – окружить постель больного горящими жаровнями, в которых постоянно поддерживался огонь, дабы зараза не распространялась за пределы покоев, а заодно поддерживая там благодетельное тепло, унимая мучительный озноб – непременный спутник черной оспы.

Единственным, кому дозволялось нарушать огненную преграду, был Авель, дневавший и ночевавший во дворце. Его зараза не страшила, ибо каждому известно, что дважды оспой не болеют. Но ему все равно было страшно. Страшно в этом огромном, темном, нетопленом здании – если оно и до болезни Эда казалось запустевшим, то что говорить сейчас? Большинство слуг и придворных разбежалось или пряталось где-то по щелям, страшась заразы. Остались старые рабы, которым смерть была уже не страшна, и самые верные воины охраны. С ними можно было не опасаться нападения извне, однако тьма, заполонившая дворец, где, казалось, не было иного света, кроме огненного кольца, пылавшего вокруг Эда, пугала больше. Оставалось молиться милосердному Господу и просить о помощи святых заступников Галлии – Мартина, Медарда и Дионисия. Ибо Авель даже и в мыслях не мог допустить, что Эд умрет. Всем, кто мог его слышать, и самому себе он беспрестанно повторял, что пережил же он эту проклятую хворь – и ничего! Однако Авель был в те поры почти на двадцать лет моложе своего духовного сына, а главное – он отчаянно хотел выжить. А хотел ли жить Эд?

…Жить он не хотел. И последние месяцы не раз подкрадывалась к нему мысль, что смерть стала бы для него избавлением. А теперь, когда болезнь ломала его тело и отравляла кровь – тем более. Но и умирать так он не хотел. Как угодно – но не так. И он должен жить. Должен, должен, должен… Как он всегда ненавидел это слово, желая жить по собственной воле. И теперь цепляется за него, как за последнее, что у него осталось.

Перед кем же у него такой большой долг? Перед Нейстрией? Перед своей королевской короной? Или той самой волей, что была выше королевской? Что сделало из него – как давно, в незапамятные времена это было сказано – «несчастнейшего из людей»? Воля? Гордыня? Ненависть? Ничего этого уже не было. Было бы – может, и болезнь бы отступила. А так – приходится обороняться одним долгом. Неверное оружие, не годится даже для сильных рук. А если они ослабели? И чтобы победить врага, надобно его ненавидеть. Как можно ненавидеть болезнь? И поэтому она хуже надсмотрщика в рабстве, тюремщика в темнице.

В таких оковах его еще никогда не держали… а мало ли их было, оков? Хорошо, когда оковы зримы, чтобы их можно было разбить, враги живы, чтобы их можно было ненавидеть… а главное, пусть даже ты этого не знаешь, где-то по зимним дорогам едет на гнедом коне девушка в мужской одежде, и при ней два меча: один короткий – для себя, и длинный, двуручный, чтобы передать хозяину, которого она непременно разыщет…

Никакой Озрик не приедет к тебе теперь. Никто не поможет.

Голоса снаружи прорвались сквозь пелену боли.

– Что… там?

Из тьмы появился Авель – черная огромная фигура казалась призрачной в пламени жаровен.

– Прибыли сеньер Верринский и граф Вьеннский.

– Тогда почему кричат?

– И еще гонец из Парижа… прорывается сюда, а стража его не пускает.

– Пусть придет… гонец.

Авель передал часовому слова короля, и вскорости гонец появился – оборванный тщедушный мальчишка с бельмом на глазу. Он затравленно озирался по сторонам. Хотя такой парень явно должен был уже навидаться всяких видов, заметно было, что ему не по себе. Авель взял его за костлявое плечо, подвел к дверям опочивальни и начал привычно пояснять:

– Войдешь – стой на месте. Оттуда и говори. Через огонь не перейдешь – так и не заразишься.

Несколько успокоившись, бельмастый переступил порог.

– Я был в Париже… с Нанусом и Крокодавлом…

– Где… они?

– Их убили… кажется. Крокодавл успел крикнуть… Я в точности запомнил: «Скажи королю – это сделал Роберт. Убил Роберт.»

– Что? – хрипло вырвалось из-за огненной преграды.

– Убил Роберт, – повторил Вигор.

И стоило беспокоить короля из-за того, что граф Роберт убил его людей? – подумал Авель. А больше ничего не успел подумать, потому что Эд неожиданно рывком приподнялся в постели. До этого мгновения он оставался неразличим для Вигора, но теперь, когда он увидел, во что превратилось лицо короля, только охнул от ужаса.

– Пошел вон! – рявкнул на него Авель и потащил назад. – Нечего таращиться, пошел!

Пока Авель тычками выпроваживал Вигора, Эд, цепляясь за полог, поднялся на ноги. В отличие от монаха он прекрасно понял, что хотел передать ему комедиант. Послать шпионов присмотреть за графом Парижским Эд решил еще в конце лета, после того как они сообщили ему о передвижениях Бруно. Ему было подозрительно исключительно примерное поведение Роберта среди всеобщих мятежей и бунтов. Но вместо тайных заговоров шпионы открыли другое…

…Только взять меч и одежду. А там – собрать всех верных – и на Париж! Разве не брал он города с единого приступа? Как в старые времена – бить, резать, жечь, никому не давать пощады! А там… нет пытки мучительнее, нет казни позорнее, чем для убийцы его жены и сына! Сотни раз проклянет он час, когда родился на свет, и о смерти будет умолять, как о великой милости…

Темная безудержная ярость, казалось, столь прочно позабытая им, хлынула в душу, как река в знакомое, хоть и пересохшее русло, захлестнула, придала сил. Но сил этих хватило ненадолго. Новый приступ слабости перемог их. Шатаясь, Эд сделал еще несколько шагов и рухнул на пол, сбивая жаровни. На грохот вбежал Авель, подхватил неподвижное тело короля, подтащил его к постели, уложил. Потом бросился затаптывать горящие уголья, рассыпавшиеся по полу. Упредив пожар, снова вернулся к Эду.

– Не могу умереть… Нельзя умереть… – как заклинание, шептал тот. Сила ушла, но ярость оставалось. Ярость и отчаяние. Как желал он иметь живого врага, на котором бы выместил весь гнев полной мерой! И вот враг нашелся – не просто враг, истинный виновник всех его несчастий… а он так слаб, слабее новорожденного младенца, ибо даже не в силах пошевелиться.

– Нельзя умереть…

Именно сейчас, глядя на него, Авель начал понимать то, от чего упорно старался отгородиться умом – Эд умрет. Но он сказал:

– Господь милостив…

– Милостив? Бог посмеялся надо мной! Ты говорил – он мстит за меня… а он не мстил… и мне не дал отомстить! Будь он проклят, твой Бог!

Ему казалось, что он кричит во весь голос, но он лишь хрипло шептал. Однако Авель его услышал. И такого он не мог вынести даже от Эда.

– Не богохульствуй, господин мой! Король превыше всех людей, но всех королей превыше Бог! Нам не дано знать замыслов Его, но мы все в Его руке.

– Тогда пусть Бог скажет сам… пускай скажет.

Эд с трудом повернул голову вправо. За жаровней на высокой подставке лежала Библия, из которой Авель пытался читать королю, мучимому гибельной бессонницей.

Авель немного промедлил в нерешительности. Он понимал, о чем речь. Но христианин не должен гадать и вопрошать о своей судьбе… и Эд прежде никогда не обращался к гадателям и заклинателям… а, с другой стороны, Авель прекрасно знал, что большинство грамотных людей вопрошают судьбу по Святой Книге, и священнослужители – не составляют исключения.

Глубоко вздохнув, он подошел к пюпитру, раскрыл Библию и прочел первый стих, на который упал его взгляд:

«Я один не могу нести всего народа сего; потому что он тяжел для меня.

Когда Ты так поступаешь со мною, то лучше умертви меня, если я нашел милость перед очами Твоими, чтобы мне не видеть бедствия моего».

Довольно долго Эд лежал молча. Когда он, наконец, заговорил, голос его был настолько тверд и ровен, насколько это возможно было в его состоянии.

– Позови ко мне Альберика. И пусть придет Феликс. Скажи ему – я хочу составить завещание.


– Нет!

Авель вздрогнул, пробужденный от полудрему, в которую его погрузило утомление. Голос принадлежал Альберику, но его самого нигде не было видно. Значит, он еще там. Когда пришли Альберик с Феликсом, Авелю, после того как снова запалил огонь в жаровне, велено было уйти. Шагнув за порог, он уселся на пол и сам не заметил, как задремал.

– Это безумие! Я отказываюсь!

Снова говорил Альберик. Даже кричал.

Авель повел глазами и увидел, что Феликс стоит по другую сторону от дверного проема. Выходит, Альберик остался с Эдом один на один. Приор с тревогой смотрел на Феликса, ожидая, что скажет нотарий. Однако тот молчал. Возможно, он не в силах был что-либо произнести. Даже в сумраке видно было, что он страшно бледен, и лицо у него дергалось, как всегда, когда он волновался. Дрожала и рука, измазанная чернилами, в которой он сжимал какие-то свитки. Не дождавшись ничего от Феликса, Авель напряг слух, пытаясь понять, что говорит Эд. И снова безуспешно. Голос Эда звучал слишком глухо и тихо. Потом настала тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в жаровнях. Затем Альберик медленно, с трудом – точно это он был болен, сказал:

– Хорошо. Я это сделаю. Но так хочешь ты, не я.

На сей раз Авелю удалось разобрать, что произнес Эд. Всего одно слово.

– Поклянись.

– Клянусь. – Короткое молчание. – Клянусь своим мечом.

Хриплое, тяжелое, вымученное:

– Жизнью детей поклянись!

– Клянусь жизнью своих детей, что исполню твой приказ.

снова тишина. Звук шагов. Голос Эда.

– Нет. Не подходи. Твоя жизнь тебе еще нужна.

Альберик вышел из опочивальни. В руке он сжимал свиток наподобие того, что был у Феликса. Лицо же у него при этом было такое, что Авель не рискнул его ни о чем спрашивать. Альберик молча прошел мимо старого друга и стал спускаться вниз. По лестнице навстречу ему уже поднимался граф Вьеннский.


Нанусу и Крокодавлу не повезло вдвойне. Во-первых, патруль стражи вовсе не выслеживал Ксавье, а по чистой случайности оказался подле Гнилой Хибары во время завязавшейся заварухи. А во-вторых, после той заварухи они, хоть и были оба ранены, а у Нануса вдобавок и повреждена спина, они остались живы. И теперь им предстояло вдоволь вкусить от графских застенков. Для начала их подвергли бичеванию. А потом пришла очередь дыбы.

На вторые сутки на допрос убийц своего оруженосца явился сам граф Парижский. Он спустился по склизкой крутой лестнице, как раз когда Крокодавла снимали с дыбы. Бросив на него косой взгляд, граф брезгливо поморщился. Пытаемого, разумеется, раздели, а Крокодавл и полностью одетый никогда не являл собою привлекательного зрелища. Урода бросили на скамью, и подручный палача плеснул на него ведро воды. Ледяные струи смыли с лица гистриона кровь и грязь. Он приоткрыл глаза и хватанул ртом воздух.

– Где-то я видел эту рожу… – задумчиво сказал граф. Затем бросил одному из сопровождающих его воинов:

– А ну-ка, посвети!

Тот сунул факел к лицу Крокодавла, едва не опалив ему редкие, грязно-седые космы.

– Точно, видел, – Роберт прикусил губу. Что-то у него было связано в памяти с подобным уродом… маленькая голова, огромное брюхо… то ли говорили, то ли сам встречал… – Сатана! – Роберт хлопнул себя по лбу. – Правильно, Сатана! Ты изображал Сатану на представлении в Лаоне, когда Эд получал парижский лен! Вот уж правда – двенадцать лет прошло, а такого урода не позабудешь! И… – он снова задумался, – мои люди доносили, что похожий на него – а может, и этот самый появлялся во дворце уже при Эде… и при нем отирался еще один… и этих ведь тоже двое…

Он умолк, размышляя. Уже дважды на протяжении его речи урод связался с именем Эда. Оба урода… Шпионы? Ну и что ж здесь такого диковинного, дело обычное, Роберт сам держал шпионов в Лаоне, и не было бы ничего удивительного, если б Эд подослал своих людей понаблюдать за событиями в Париже… Но шпионы не должны разоблачать себя. А эти, убив Ксавье, по сути дела, так и сделали. К этому все и сводится. Зачем они убили Ксавье? Что они пронюхали? Что ж, это можно узнать.

Он склонился над лежащим.

– Ты убил Ксавье?

Крокодавл ответил не сразу, глядя на воздвигшееся перед ним лицо, оскорбительно красивое для сырой, чадной, воняющей кровью, паленым мясом и блевотиной камеры – с тонкими, но мужественными чертами, голубые глаза под сенью длинных ресниц в полумраке кажутся черными. Наконец он разлепил ссохшиеся губы:

– Да.

Отпираться было бесполезно. Наверняка уже кто-нибудь из бродяг и воров, которых похватали близ Гнилой Хибары, наплел все, что нужно для смертного приговора, и сверх того.

– Зачем ты его убил?

– Мы были пьяны… подрались… он на меня с мечом… я защищался…

– Врешь, урод! Ты – шпион Эда?

Крокодавл не ответил.

– Наверняка шпион. Для чего ты убил Ксавье? Что он тебе сказал?

– Не помню… пьяный был.

– Ври умнее. Ты что-то у него выведывал. Ведь ты шпион.

Молчание.

– Значит, не шпион? Может, ты и в Лаоне не был никогда? И Сатану не представлял?

– Представлял…

– Слушай меня, урод. – Роберт понизил голос. – Не прикидывайся глупее, чем ты есть. Тебе ведомо, что все равно тебе казни за убийство не избежать. Но если ты скажешь, что ты узнал такого, с чего кинулся его резать, я оставлю тебе жизнь.

Крокодавл не верил ни единому слову графа. В одном Роберт был прав – он прекрасно понимал, что от казни ему никак не уйти. А вот в то, что Роберт помилует его, если он расскажет то, что узнал – увольте. Как раз потому и не помилует. И как раз из-за того, что он узнал, Крокодавл ему и не верил. Граф Роберт способен на все, кроме милосердия. Однако Крокодавл надеялся – и это придавало ему сил, – что сумеет отомстить. Он заговорит – но не раньше, чем придет время. Когда его потащат на казнь, он крикнет так, чтоб все услышали, погромче крикнет, чем когда представлял Сатану, вопящего из ада – перед всеми откроет, из-за кого отошло благословение от Нейстрии, кто виновник всех несчастий, неурожаев, мятежей, голода и мора…

– Я был пьян… и ничего не помню…

– Так. – Роберт выпрямился. Похоже, старик не слишком дорого ценит свою жизнь… и без того, думает, скоро помирать… Может, тот, что помоложе, будет посговорчивее? Он повернулся к Нанусу. Спросил у палача:

– С чего это он скособочился?

– Спину повредили…

Благородные черты графа выразили неудовольствие.

– Это не мы, – начал оправдываться палач, защищая свое профессиональное достоинство. – Это еще там… когда брали…

– Ладно. Давай на дыбу его.

Палач с подручными сноровисто кинулись исполнять приказ. Когда Нануса начали вздергивать за выкрученные руки, он жутко завыл. Боль в позвоночнике не оставляла его ни на мгновение, но, пока он лежал неподвижно, ее еще можно было терпеть. Теперь же боль усилилась тысячекратно.

– А еще говорят про таких «без костей», – меланхолически заметил палач. – Есть у него кости, есть… и ломать их, значит, можно.

Роберт подошел поближе. Нанус продолжал кричать, по лицу его ручьем катились слезы.

– Ты слышал, что я говорил твоему дружку? Если ты расскажешь, зачем Эд подослал вас и почему вы убили Ксавье, тебя снимут и отдадут лекарю. Ты молодой, ты еще можешь выжить.

Нанус, кажется, не понимал. Однако Роберт в это не верил. Комедианты…

– С чего начнем? – осведомился палач. – Жаровню под ноги? Оно, пожалуй, всего вернее будет. Или сразу клещи?

– Лучше клещи, – решил Роберт.

Крики и рыдания вдруг прекратились. Неестественно блестящие от слез глаза акробата уставились в лицо Роберту.

– А я ведь тебе жизнь спас… – довольно отчетливо произнес Нанус. – Тогда, в Самуре… Если бы я не отыскал тебя у данов и не рассказал Озрику…

Роберт отступил на шаг в тень. Ох, не следовало Нанусу называть этого имени… и напоминать нынешнему графу о тех, кто не раз спасал его от смерти, а также миловал и прощал.

Если бы Нанус не отыскал его, и не рассказал Озрику, и Эд его не выручил, плыть бы Роберту вместе с другими пленниками данов вниз по Лигеру с перерезанным горлом…

– И что с того? – надменно сказал он. – Приступай, мастер.

И вновь вой наполнил камеру. Роберт снова вышел на свет, внимательно глядя, как палач терзает плоть Нануса. Ему это не доставляло ровно никакого удовольствия, и было даже противно, однако ничтожная тварь, возомнившая себя его, Роберта, спасителем, должна понять, что она, тварь, здесь ни при чем. Счастливая судьба бережет его, он всегда будет хозяином положения, и пусть жалкие людишки усвоят, кто он такой. И жалкая тварь на дыбе усвоила.

– Будь ты проклят, мясник! – прохрипел Нанус, захлебываясь слезами. – Мясник! Мясник!

В бешенстве Роберт потянулся, чтобы вырвать клещи у палача, но в это время с визгом приоткрылась входная дверь, и обрисовалась фигура часового.

– Ваша светлость! Барон Оржский просит выслушать его!

– Пусть подождет! – в раздражении бросил Роберт.

– Сеньер мой граф! – раздался голос самого барона. – Важные новости… из Лаона!

У Роберта на мгновение захолонуло сердце. Что, если Эд узнал… если эти уроды… нет, невозможно. Однако новости действительно важные, если барон примчался прямо сюда, в застенок…

Роберт тоже не поленился – поднялся вверх, чтобы поговорить с бароном без помех. Он не хотел – каковы бы ни были эти новости – чтобы они дошли до посторонних ушей.

Барон тяжело и часто дышал – видимо, торопился.

– Сеньер мой граф! Сегодня прискакал человек, оставленный мною в Лаоне… по вашему повелению. Все дороги из города перекрыты, ворота заперты, и открываются по особому указу лишь для тех, кто едет по делам короля. Поэтому мой человек не мог выбраться, но, наконец, ему повезло…

– Дальше. К делу, – прошептал Роберт.

– Это стараются скрыть… но в Лаоне уже знают…. Король тяжело болен… у него черная оспа.

– Давно?

– Кажется, уже больше двух недель. Говорят… говорят, будто он умирает…

Роберт, прижав руку к груди, низко опустил голову…

…чтобы барон не смог увидеть радости в его взгляде. Наконец-то! Услышаны мои молитвы. Он умирает, не может быть, чтоб он не умер… может, он уже сейчас мертв… и не будет больше страха возмездия… но будет – корона.

– Да смилуется Господь над его душой, – сказал он. Потом добавил: – Ступайте вперед, мой друг. Я сейчас присоединюсь к вам.

Да, оставалось еще одно незначительное дельце. Эти шпионы, поломанные игрушки, брошенные орудия, оставшиеся без хозяина… один из которых еще осмелился его оскорбить.

Спустившись на несколько ступеней, Роберт посмотрел на комедиантов. Перевел взгляд на Крокодавла на лавке.

– Сатану, говоришь, представлял? – звучно произнес он. – И, несомненно, приспешник его, как все актеры – семя и слуги дьявола. Повелеваю – сжечь их на костре, как прислужников Сатаны. А чтобы они кощунственными речами не смущали слух честных жителей моего города – перед тем урезать им языки!


Они приходили и уходили – те из вассалов короля Нейстрии, кто еще сохранил верность своему умирающему сюзерену, среди последних – Генрих Суассонский и его младший брат. Приходили. не вступая в спальню, переговаривались с королем через огненную преграду и тут же покидали дворец. Некоторым Феликс передавал какие-то свитки за королевской печатью. Они могли приходить днем, могли ночью – как только прибудут. Так распорядился король. Ему время суток было безразлично, он все равно не мог спать. А если б даже и мог, смена дня и ночи не имела теперь для Эда никакого значения. Кровавые оспины, покрывающие кожу, перекинулись в последние дни и на глаза и выжгли их. Он ослеп.

Но он продолжал жить, хотя по всем меркам должен был уже умереть, и временами это давало Авелю надежду на выздоровление, за что он горячо молился. Однако выздоровление и рядом не стояло с этой растянувшейся агонией. Прежняя сила и несокрушимое здоровье стали для Эда проклятием, преграждая ему путь к спасительному небытию. Болезнь слишком медленно пожирала его тело, уже отвергшее сон и пищу – то, что нужно живым. Ослепший, терзаемый чудовищными болями и лихорадкой, с ног до головы в язвах, перейдя все мыслимые границы человеческих мучений, он еще сохранял сознание, неподвижно лежа в своем дворце, при жизни ставшем для него гробницей. Дворец, темный, запустелый, холодный, и в самом деле напоминал огромную гробницу. И некому было оценить последнюю злобную издевку судьбы – величайший воин Нейстрии умирал не на поле боя, как ему пристало, не с мечом в руке, но от болезни, как последний из своих крестьян. Некому, кроме разве что самого Эда.

И только осознав, что более никто не придет к нему – верные ушли, неверные сбежали – и сделать в этой жизни он уже ничего не сумеет, Эд призвал к себе духовника, благо тот никогда не отходил далеко.

Холодной, нескончаемой зимней ночью приор Горнульф от святого Медарда принял от короля Эда его предсмертную исповедь и дал ему последнее елеосвящение. Затем начался бред. И более король в себя уже не приходил.


Он шел в тумане по мокрому песку, в котором глубоко увязали его сапоги. Идти было тяжело, туман забивал легкие. За его молочной завесой совсем рядом плескалась вода. Он знал, что это река Лигер, на берегу которой король данов Сигурд накануне нанес поражение разношерстному ополчению канцлера Гугона, и надо идти, собирать уцелевших, вести их против данов, форсировать реку, брать Самур… а он так устал!

Снова плеснула вода, на сей раз громче и совсем рядом. Из тумана выехал всадник на гнедом коне – юноша, даже подросток в одежде ополченца. Эд сразу узнал его. Это был Озрик, ученик каноника Фортуната.

– Мы поедем вместе, – произнес Озрик, прежде чем Эд успел что-то сказать, и протянул ему руку. – Садись ко мне.

«Что-то во всем этом не так. Ведь было же по-другому…» – скользнуло по задворкам сознания, но эта мысль была какой-то чужой, зыбкой и вдобавок совсем ненужной, а смуглая худая рука Озрика – подлинной, верной и надежной.

Эд ухватился за протянутую руку и с неожиданной для самого себя легкостью поднялся в седло. Озрик тронул поводья. Конь вошел в воду, и они въехали в застилающий реку туман.


– «Сила моя иссякла, как черепок; язык мой прильпнул к гортани моей, и Ты свел меня к персти смертной.»

Приор Горнульф вел заупокойную службу. В гулкой тишине собора звучали слова, тысячи лет назад написанные человеком, чья юность прошла среди пастухов, и который стал потом прославленным воином, отверженным изгоем и могучим правителем, узнал великие победы и жесточайшую скорбь.

– «Ибо псы окружили меня, скопища злых обступило меня, пронзили руки и ноги мои.»

Скопища не было. Почти никого не было. И огромные собор казался пустым. Не такими должны быть похороны короля. Служить должно было, по крайней мере, епископу. Но за последний месяц Авель, почти не отходивший от больного, ни разу не видел Габунда, и понятия не имел, в своей ли епархии старик и жив ли он вообще… Молчал орган. Даже свечи, заметил Авель, можно было счесть по пальцам. Обидно это было и унизительно. Нет, не такими должны быть похороны Эда. Но не такой должна быть и его смерть…

«Можно было бы перечесть все кости мои, а они смотрят и делают из меня зрелище».

Гроб был наглухо закрыт. Накануне вечером Авель собственноручно обмыл тело короля, одел и уложил в гроб. Повинуясь какому-то неясному порыву, перед тем, как закрыть крышку, он положил мертвому на грудь его меч. Королевский меч Аквилант, не приносивший счастья всем своим владельцам. Людовик Благочестивый, первый носивший его, потерпел поражение в войне со своими сыновьями. Он сломался в руках Черного Гвидо. Одвин-бретонец – не владелец, но хранитель его – погиб жестоко и бессмысленно. И даже заново перекованные по велению Эда, меч не принес тому удачи.

Авель не думал об этом. Просто, хотя смерть Эда была мирной, Авель не мог представить себе, что Эд уйдет в мир иной без меча. И был уверен, что поступил правильно.

Когда он закончил приготовления к похоронам, то понял, что не сможет вести службу в той одежде, которая на нем. Она был вся покрыта кровью и гноем. Ее следовало сжечь и переодеться в чистое. Несмотря на снедающую его усталость, Авель решил вернуться на ночь в монастырь. Сам не зная как, на негнущихся ногах добрел он до обители. Если бы по пути на него кто-нибудь напал, у него не достало бы сил обороняться. Правда, грабитель, напавший на него, совершил бы истинно последнюю глупость в своей жизни. Однако у рясы Авеля сейчас был такой вид, что даже если не брать во внимание распространяемую ею заразу, никто не нее не польстился.

Он крикнул привратнику, чтоб отошел подальше, предупредил, что пока подходить к нему нельзя и чтобы в баню принесли новую рясу. Тот, кто исполнил приказание, не потрудился запалить огня в печи, и Авелю пришлось делать это самому. Затем стащил с себя источающие заразу тряпки и проследил, чтобы они прогорели полностью. Тело его было ненамногим чище рясы, и, чтобы болезнь, бессильная перед ним самим, не перешла на других, нужно было как следует обмыться. Но набрать в котел воды, взгромоздить его на печь и подогреть – это уже Авель сделать был не в состоянии. На его счастье, одна из каменных купален была заполнена водой. Правда, она уже покрылась ледяной коркой. Но Авелю было все рано. Он, разбивая лед, влез в воду, взял с каменного края скребок и старательно смыл с себя присохший гной. Рассиживаться в такой холодной воде было невозможно, и он, трясясь в ознобе и стуча зубами, обмывшись, тут же выбрался из купальни и схватил лежащую у печи чистую рясу. Из-за того, что руки дрожали, ему не сразу удалось ее натянуть. Когда же, наконец, он оделся и согрелся у догоравшей печи, его тут же с неодолимой силой потянуло в сон. Ведь просто чудом было, что за последние дни он не надорвался. Заботы об умирающем – а затем о мертвом короле – поглощали все его время, ничего не оставляя для еды и сна. Поэтому теперь его просто валило с ног. В голове все плыло… мысли путались… а как же им не запутаться из-за того, что он так недавно увидел и пережил… а если прибавить сюда еще предсмертную исповедь Эда… исповедь, которая навсегда останется для всех тайной… но, Боже, как же хочется спать! Шатаясь, он выбрался из купальни. У входа его поджидал юный Винифрид. Приор оперся на его плечо и так побрел по направлению к жилым кельям.

– Распорядиться… чтоб вода… заразная… не мыться… – шептал он по пути.

Мальчик кивал и целеустремленно волок его дальше. У лестницы Авель едва не свалился – и свалился бы, если б не подоспел Фарисей, который, несмотря на поздний час, узнал как-то о возвращении приора. То, как мальчик и калека сумели взгромоздить засыпающего на ходу Авеля по лестнице, было поистине чудом Господним. Последнее, что помнил Авель более-менее отчетливо – Фарисей отослал Винифрида, сказав, что он сам присмотрит за отцом приором. Дальше все было смутно. Навалились кошмары. Ужасы всего минувшего месяца мешались с ужасами, рожденными последними признаниями Эда и собственными догадками. Авель метался между сном и явью, не понимая, где он и что с ним. Кажется, он пару раз вскрикнул: «Роберт! Убил Роберт!», потом бормотал еще что-то, но этого он уже не помнил. Затем нещадная усталость сделала доброе дело – Авель провалился в глубокий сон, где не было места никаким видениям. Когда на рассвете он открыл глаза, Фарисей все еще сидел в ногах постели, привалившись к стене и надвинув на лицо капюшон своей хламиды. Авель решил было, что он задремал, но стоило ему пошевелиться, как Фарисей поднял голову, и при бледном утреннем свете Авель почему-то догадался, что тот не спал вообще. Самого же Авеля несколько часов сна и покоя подкрепили настолько, что он чувствовал себя полностью в состоянии исполнить то, что от него требовал долг.

– Я должен поспешить на погребение – сказал он, поднимаясь на ноги.

– Верно, поспеши, – тихо согласился Фарисей. Капюшон он откинул, и взгляд его, обращенный на Авеля, был каким-то странным. В жизни он не припоминал у Фарисея такого взгляда, а уж он ли не знал брата-школяра. Словно он смотрит прямо на тебя – и не видит. Чем-то… чем-то этот взгляд напомнил Авелю Эда в его последние годы… При мысли об Эде приор ощутил явственный укор совести. Ему следовало бы провести эту ночь в молитвах над гробом короля, а не дрыхнуть в собственной келье. Но если бы он не выспался, он бы, вероятно, не смог бы сослужить королю последнюю службу…

И вот – служба исполнена. Тело усопшего препоручается гробнице, а душа – Богу.

«Ибо Он не презрел скорби страждущего, не скрыл от него лица Своего, но услышал его, когда тот обращался к Нему».

Четверо воинов подняли тяжелый гроб с возвышения и понесли его к усыпальнице – в самый дальний придел собора. Эд не удостоился даже отдельной гробницы – он сам высказал незадолго до смерти такое пожелание, понимая, что медлить с похоронами будет нельзя. Соборный служка уже отодвинул плиту, прикрывавшую лестницу, которая вела в крипту. Гроб снесли вниз, в склеп и установили его на широкой гранитной плите, одной из немногих пустующих, в затхлой темноте крипты. Затем живые вышли, плиту с тяжким грохотом задвинули, и короля франков Эда, первого и последнего этого имени, навсегда не стало на этой земле.

Авель осенил крипту крестным знамением. Опустил руку. И вздрогнул. Пока Эд был болен, а затем мертв, но не погребен, все помыслы Авеля без остатка принадлежали ему. А как же иначе? Ведь он был королевским духовником. Но теперь, когда Эда больше не было, он мог подумать и о себе. И потому именно, что он был королевским духовником, Авелю стало страшно. Слишком многое было ему теперь известно… о короле… о его происхождении… о его предсмертной воле… и о Роберте. Особенно о Роберте. А он скоро придет… непременно придет… яко скимен, рыкающ в ловитвах… Что ждет тогда королевского духовника?

Он шел по пустынной площади под пронизывающим ледяным ветром, но не ветер леденил его кости. Давно прошли те времена, когда он по-юношески безрассудно относился к смерти и, не сознавая опасности, рисковал жизнью из-за пустяков. Но и тогда он вовсе не жаждал мученического венца. И теперь тоже. Он уже знал муки. И он видел муки. И не хотел их. К тому же, если болезнь есть наказание Господне, то пытки и казни придумал человек.

– «Избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою», – невольно прошептал он строку из псалма, который читал на похоронах и который никак не выходил у него из памяти.

Роберт убил королеву, которой он не раз был обязан жизнью. Что он сделает с былым собратом по школе, которому он ничем не обязан? Скрыться? Но что будет с обителью, волей Провидения отданной под его руку? С маленьким Винифридом, его подопечным и духовным сыном?

Обуреваемый сомнениями, он подошел к вратам монастыря и с удивлением увидел подле них Фарисея и Винифрида. У их ног на земле стояли две объемистых набитых котомки, а мальчик, одетый тепло, как для пешей прогулки по морозу, держал в руках какой-то сверток.

– На, оденься, – сказал Фарисей в своей обычной манере. – А то посинел весь.

Сверток в руках Винифрида оказался меховым плащом. Авель принял его и закутался.

– Как только ты ушел, – продолжал Фарисей, – мы с малым все уложили. Здесь одежда, еда, какая на поварне нашлась, и там же прихватили ножи. И пара богослужебных книг. Все, что вам может понадобиться в дороге.

– Нам? – тупо переспросил Авель.

– Вам с Винифридом. Ты, конечно, и сам понимаешь, что должен бежать отсюда. Но и мальчику, если Роберт узнает, что тот крестник королевы – а он узнает, найдутся добрые люди, – не сдобровать.

Авель согласно кивнул, но тут же растерянно спросил:

– А братия?

– Большинство твоих монахов уже разбежалось, если ты еще не заметил… и другие разбегутся. Опасная вещь – королевское покровительство… А если кто останется… кстати, один из таких умников сегодня с утра замуровал дверь в баню. Черт его знает, может, он и прав. Но тебе до этого уже дела нет. Спасайся и спасай мальчишку.

Авель вздохнул. Возразить старому другу было нечего.

– Куда ты пойдешь?

Приор напряженно задумался.

– В Веррин, наверное… Оттуда уж не прогонят. И госпожа Гисла всегда любила Винифрида.

– Да, это ты, пожалуй, правильно надумал. Ступайте в Веррин.

– Постой, а как же ты? – спохватился Авель.

– Я? Я остаюсь.

– Но ты же сам сказал…

– Я сказал – вам нужно бежать. А я на вас буду висеть, как мельничный жернов на шее. И невместно мне бегать, безногому. – Лицо Фарисея было жестким и суровым, когда он произносил эти слова, но тут же на губах появилась знакомая издевательская усмешка. – Да и любопытно мне посмотреть, чем все это закончится.

Авель чувствовал, как глаза его наполняются слезами, а это было неприлично ни возрасту его, ни сану. Шагнув вперед, он обнял калеку и тихо произнес:

– Храни тебя Господь, Фридеберт.

– Прощай, брат школяр… отец приор.

Фарисей проводил их до ближайших городских ворот, которые более не запирались, и еще долго стоял, глядя, как Авель с Винифридом, подхватив котомки, спускаются по склону к дороге, за которой темнел безлиственный лес. Затем, тяжело навалившись на костыли, заковылял обратно к обители.


Войско Роберта заняло Лаон без всякого сопротивления. Мощные городские укрепления остались без гарнизона. Жители попрятались. Поначалу Роберт даже счел это возможной ловушкой, но посланные вперед лазутчики подтвердили – Лаон ждет нового хозяина. Так что единственное, что его страшило – возможность новой вспышки мора. Но с этим он как-нибудь справится. Он уже послал людей во дворец, чтобы, по обычаю, окурить его ароматами, дабы уничтожить остатки заразы. Лачуги же на окраинах можно просто сжечь. И, в любом случае, занятие Лаона – акт чисто символический. Этот город в качестве столицы его не устраивал. Пора вернуться к древним обычаям Нейстрии. Правда, в докаролинговские времена при переделах земель порой столица переносилась в Суассон. Но все же верховным городом был – и снова будет – город Хлодвига, а теперь его город.

Лошадиные копыта тупо гремели по смерзшейся земле улиц, а потом громко – по плитам мостовой. Слабо перезванивались колокола дальних церквей, но соборный колокол молчал. Ничего, скоро он ударит в полную силу.

Роберт с наслаждением вдыхал студеный воздух. Он не торопил коня. Зачем? Он знал, что это будет легко, но не представлял, что настолько. Ну, кто скажет теперь, что он не счастливец? И ему даже не пришлось прикладывать рук. Все свершилось само собой, нужно было только дать времени поспеть. Власть, как созревший плод, упала к его ногам, и он поднимет ее, единственный законный наследник своего брата. И ни один полководец Эда не решится оспаривать ее. Ни один. Иначе они не бросили бы город на произвол судьбы. Прекрасно. У короля Роберта есть собственные люди. Он знает, как завоевать и удержать их преданность. Роберт со своими телохранителями ехал по направлению к дворцу, где несколько лет назад он пережил страшное унижение, стоя на коленях перед Эдом, и где Эд недавно медленно умирал в страшных муках. Воистину, за все зло, причиненное им, ему воздалось сторицею. Но все это дела прошлые. Король прикажет отслужить мессу за душу усопшего брата. Может быть, даже несколько.

Люди Роберта уже заняли дворец, и там стоял уже позабытый угрюмым зданием гомон грубых осипших голосов – ибо на холоде надо согреваться, и многие согрелись наиболее общепринятым способом, и топот сапог. выискивали дворню, перетряхивали кладовые, но грабить пока опасались – ждали слова нового короля.

И он вошел – высокий, красивый, светловолосый, в синем плаще – королевский цвет. Свита шествовала за ним.

Проходя через оружейный зал, Роберт внезапно остановился. Взгляд его упал на меч, висевший на стене среди прочих трофеев. Санктиль, родовой меч Робертинов! Роберт ощутил странный прилив оскорбления и радости. Оскорбления от того, что прославленный Санктиль Роберта Сильного был оставлен Эдом, как ненужная игрушка, из-за безумной мечты о собственной династии и собственной империи, а радость – из-за того, что отцовский меч перешел к нему. Он не только наследник престола, он – глава рода Робертинов. Еще одна благая примета. Роберт велел новому оруженосцу, сменившему Ксавье, подать ему Санктиль, и приняв меч, вытащил его из ножен и высоко поднял над головой.

– Радуйтесь, благородные сеньеры! – воскликнул он. – Меч Робертинов снова в надежных руках!

– Аой! – отвечали благородные сеньеры.

Вновь убрав Санктиль в ножны, Роберт приказал оруженосцу снять с перевязи свой прежний меч и сменить его на родовой. А затем они продолжали свой путь по покорному дворцу. Но когда они достигли личных королевских покоев, Роберт вновь промедлил.

– Оставьте меня, – сказал он, оборотившись к свите. – Я хочу немного побыть один. – И перекрестился.

Шумно перешептываясь, сопровождающие вышли. Роберт неподвижно стоял среди приемной, где еще недавно коротал дни и ночи верный Авель. Дышать было трудно – здесь особенно густо накурили лекарственными благовониями, и запах этот смешивался с носившейся в воздухе пылью, что всегда скапливается в давно не убираемых помещениях, и теперь поднятой нежданными пришельцами. Роберт не сводил взгляда с двери, за которой мучался и умирал Эд. И не знал, войдет ли он. Он хотел войти, чтобы убедиться, что королевской ложе пусто, что победа его окончательна и сомнению не подлежит. Но ему было страшно. Вдруг зараза еще не окончательно выветрилась? Потому он и отослал свиту, дабы люди не могли увидеть, что он боится.

Все еще в нерешительности Роберт прошелся по комнате и с удивлением увидел на дубовой полке рядом с окном две толстые книги. Это потрясло его чуть ли не больше, чем Санктиль в оружейном зале. Книги? У Эда? Неужто он выучился грамоте? Или ему по ним кто-то читал? Во всяком случае, их давно никто не трогал – они покрыты пылью, как и все здесь. ИЗ любопытства он подошел ближе и рассмотрел. На титульном листе одной значилось «Хроника Каролингов», на другой – «Хроника Каролингов и Эвдингов». Рот его наполнился слюной. «Эвдинги»! Он приоткрыл книгу, листнул. Она была исписана лишь на треть и двумя разными почерками, и оба были Роберту знакомы. Он прочитал всего несколько строк и в ярости швырнул книгу на пол. Другая последовала за ней.

И в это мгновение он почувствовал, что не один в комнате. Резко развернувшись, обнаружил на пороге тощего человека в коричневой одежде клирика. Он был рыжим с проседью, бледное лицо болезненно дергалось. Почему, черт возьми, стража пропустила его?

– Кто ты такой?

– Феликс… к-королевский нотарий, – заикаясь, ответил тот.

Теперь Роберту показалось, что он узнает его – рыжий, молодой, наглый посланец Эда. Здорово же он перетрусил, что дошел до такого!

– Феликс, говоришь? – переспросил он. Еще одна удачная примета – имя нотария означало «счастливец».

– Ф-феликс… ваша светлость.

Брови Роберта сошлись у переносицы.

– Как ты меня назвал?

– Ваша светлость… граф Парижский…

– Привыкай называть меня королем, ничтожество!

– Я п-принес завещание п-покойного короля… – Только теперь Роберт разглядел пергамент у него в руке.

– Завещание?

– Да… прикажете прочесть?

– Я сам прочту!

Трясущейся рукой Феликс протянул свиток Роберту. Тот жадно выхватил его, развернул и вперился в чернеющие строки.

«Я, Эд, король Нейстрии, чувствуя приближение скорой смерти и не имея сыновей, дабы унаследовали мне, передаю трон свой и свою корону высокородному Карлу из дома Каролингов, и объявляю его своим единственным законным наследником. Своей королевской волей повелеваю всем моим вассалам принести присягу на верность Карлу Каролингу, чтобы прекратились тяжкие распри между франками и многолетняя война, терзающая Нейстрию.

С тем препоручаю королевство свое Карлу, а душу – Господу Богу.


Дано в Лаоне, в канун святого Мартина,

в год от Рождества Христова 898, в год

же от сотворения мира 6097.»

В ярости Роберт скомкал пергамент в руке, готовый бросить его и растоптать. Должно быть, Феликс угадал эти его намерения, потому что сипло проговорил:

– Это – одна из к-копий… Остальные разосланы герцогу Бургундскому… и герцогу Лотарингскому… императору Арнульфу… и в Рим, к святому престолу…

Диким усилием воли Роберт заставлял себя сдерживаться, но чувствовал себя, как будто сердце его сдавила рука в латной рукавице. Покойник нанес удар. И какой! Не только передать корону полудурку Карлу – разве может быть худшее оскорбление? – но и сделать своими душеприказчиками не друзей, но врагов, которые на законных основаниях набросятся теперь на Роберта. Ни за что на свете Роберт не стал бы ждать от Эда столь изощренного коварства – ведь тот всегда чуждался интриг и шел напролом…. А может, это был просто бред умирающего – пожалуй, так и стоит объявить, хотя вряд ли это поправит дело… Как-то отстраненно он подумал – а что, если действительно перед смертью Эд раскаялся в воинственности и властолюбии и возжелал мира… а рыба ходит посуху, солнце встает на западе и мужчины рожают детей… Нет, нет, это месть… месть, за которую уже невозможно поквитаться… ибо Эд уже мертв.

Он поднял глаза на Феликса.

– А вассалы Эда?

Рот нотария задергался под этим взглядом, но он ответил:

– Они присягнули Карлу и перешли под его руку.

Что же это значит? Из властителя и победителя он может вмиг превратиться в осажденного? Неужели удача на самом деле обманула его? Неправда! Он еще справится со всеми.

Легко шагнув вперед, он схватил Феликса за ворот рясы и тряхнул изо всех сил.

– Кто может знать об этом больше? Ну! Говори!

Рот Феликса задергался еще сильнее, так что слова едва можно было разобрать.

– Королевский исповедник… приор Горнульф от святого Медарда… известный под прозвищем Авель…

Авель? Эта скотина… вечно он со школьных лет путался под ногами и мешал… пока не прибился к Эду. Но этот жалкий Феликс прав… королевский исповедник может знать многое… многое, в том числе и то, что никому, кроме исповедника, недоступно. Роберт выпустил Феликса. Он еще успеет поквитаться с этой ничтожной тварью… а пока есть другие дела. Взгляд его снова упал на книги, брошенные на пол. Хроника Эвдингов? Нет и не будет никаких Эвдингов! Есть только Робертины, ныне, присно и во веки веков! Он крикнул, подзывая стражников, оставшихся на лестнице. И веско произнес:

– Все, что принадлежало покойному королю, вынести во двор и сжечь дотла. И это тоже. – Он пнул книги носком сапога. – Дабы избежать распространения заразы.

Добраться до обители святого Медарда было делом нетрудным. Значит, Авель. Выходит, преодолел природную тупость и приобщился священнического сана. Ах да, Роберт же мельком видел его при дворе… тогда. И книги, наверное, были его. Он, правда, не сумел продолжить эти хроники, но, возможно, в состоянии был их прочесть. Возможно также, что книги он бросил, как наименее важные свидетельства тайн, разведанных им, а что позначительнее – прихватил с собой. Ничего, мерзавец всегда был тяжел на подъем.

Привратник у входа бормотал что-то насчет того, что отца Горнульфа нет в монастыре, и никто не видел его уже несколько дней. Роберт, конечно, ему не поверил. Вечно одно и то же. Никогда не могут придумать ничего нового. Ладно, его охрана перетряхнет весь монастырь и отыщет этого урода.

Они сразу же двинулись по направлению к приорским покоям. Привратник крикнул им вслед, что отец Горнульф никогда не занимал этого здания и что там лечебница. Это сообщение тоже не вызвало доверия, но парочка монахов, осторожно жавшихся у портала храма, подтвердила его. Роберт все же велел охранникам обыскать лечебницу и богадельню, отправив с ними одного из монахов, другому же приказал служить проводником в келье Авеля. И, оказавшись там, понял, что привратник, очевидно, не солгал. Дверь кельи был нараспашку, и сама келья, хоть и покинутая, вероятно, совсем недавно, успела приобрести нежилой вид. Роберт велел монаху убираться и вошел. Первое, что он увидел – выемку в кирпичной кладке стены. Тайник! Открытый и пустой. Нет, не подвели предчувствия. Авель у себя что-то прятал. Но что? Уж верно, не еду с выпивкой – став приором, он был в состоянии обжираться в свое удовольствие. Безумие какое-то… доверять тайны двора тупице Авелю… а тот оказался достаточно умен, чтобы уволочь их с собой. А может быть, если он удирал в спешке, то не успел захватить всего? Роберт еще раз пошарил в тайнике, который от этого не заполнился. На табурете у постели лежали две книги – тоже две, что за странное совпадение! Роберт схватил их – это оказались Часослов и Бревиарий. Роберт лихорадочно перелистал их, встряхнул, постучал по переплетам, но ни единого постороннего листка не выпало из благочестивых книг. Где еще мог прятать тайные документы проклятый монах? За распятием, конечно же, за распятием… эти ханжи любят доверять свои делишки Богу! Он сорвал распятие со стены, но ничего за ним, кроме паутины, не обнаружил. Где еще он не смотрел? Он переворошил соломенное ложе приора, потревожив гнездо клопов, искромсал ножом грубое покрывало, но по-прежнему не находил ничего. Однако остановиться он уже не мог, равно как и допустить мысли, что Авель способен был не оставить у себя ничего скрытого. Он слишком лелеял надежду вызнать здесь новые опасные секреты, чтобы просто так от нее отказаться. Роберт метался по келье, тычась туда и сюда, переворачивал табурет, заглядывал под кровать. В его красивом лице не осталось сейчас ничего привлекательного. Он был похож на старого скрягу, рыщущего в поисках медного гроша. В своем возбуждении он даже не заметил стука костылей в коридоре, и лишь случайно, обернувшись, встретился взглядом с человеком, который уже некоторое время наблюдал за ним. Это был опиравшийся на пару костылей мужчина одних примерно с ним лет, светловолосый, светлобородый, кареглазый. Он не сводил взгляда с Роберта и совершенно откровенно над ним насмехался.

По этой усмешке Роберт его и узнал.

– Что, брат школяр? – произнес Фарисей. – Ищешь, где брат твой Авель?

Мокрые от пота руки Роберта сжались в кулаки. Но он не мог ударить Фарисея – эта издевательская усмешка были сильнее его, заставляла почувствовать себя жалким и приниженным. И слова эти, и усмешка откровенно свидетельствовали о том, что калека знает его таким, каким не знает никто. Глубоко вздохнув, Роберт вышел из кельи, тщательно обойдя стороной Фарисея, и наткнулся на одного из своих телохранителей, прибежавших доложить, что нигде в монастыре означенный приор Горнульф не был найден. Роберт кивнул в сторону кельи и произнес наиболее благостным тоном:

– Прекратить страдания калеки.

Это был именно тот ответ, которого Фарисей ожидал от графа Парижского.


Снег, хоть и позадержавшийся в этом году, все же выпал. Пока что не очень щедро, но белая крупа уже припорошила землю и сыпалась с хмурых небес, при порывах ветра залепляя глаза. Правда, в лесу ветер не слишком ощущался. Было тихо, и ноги, ступавшие по тонкому белому покрову, оставляли на нем четкие следы. Монах и мальчик довольно сноровисто двигались по лесу, согреваясь ходьбой.

Авель думал, как необычайно повезло им с Винифридом. На протяжении всего их пути от Лаона единственными их врагами были холод и голод – ощущавшийся, правда, теперь весьма сильно, ибо их заплечные мешки почти опустели. Но ведь они, в силу обстоятельств вынужденные держаться в стороне от торных дорог, могли столкнуться с гораздо худшими противниками. Разумеется, помимо ножа, которым снабдил его Фарисей, Авель вооружился также здоровой суковатой дубиной, выломав ее себе сразу же, как только они вошли в лес. И все же против волчьих стай и шаек озверевших мародеров это было вовсе не надежное оружие. Но – видно, Господь хранил в пути смиренных своих слуг, никаких хищников ни в человеческом образе, ни в зверовидном им не встретилось, хотя волчий вой слышали они не раз. Правда, путешествие их еще не кончилось, и всякое могло случиться, и замерзнуть они еще могли, и сбиться с пути… Авелю в прежние года дважды приходилось бывать в Веррине вместе с королевской свитой. Но тогда он ехал по дороге, верхом на крепком муле, под защитой надежной охраны. Так что нынешнее путешествие напоминало не те поездки, а давнюю пору, когда Авеля сорвало с места и понесло по городам и весям в компании Нануса и Крокодавла. Тогда-то он и узнал кое-что о тайных тропах через леса. И теперь эти воспоминания пробуждались, вытесняя страхи и тревоги последних месяцев, и Авель размашисто шагал, забросив на плечо свою дубину, и, несмотря на то, что мороз кусал нос и щеки, а желудок прилипал к позвоночнику, на душе у него было легко. Не видя опасности прямо перед собой и не ощущая ее, он не мог бояться.

Из этого состояния Авеля вывел голос Винифрида:

– Отец Горнульф, могу я спросить…

Авель кивнул. Он ожидал, что мальчик спросит о еде, или о том, далеко ли еще до Веррина, или что-то подобное, однако вопрос, заданный Винифридом, оказался совсем другого рода:

– Королева, моя крестная мать, и король – они в раю?

Авель остановился в недоумении. Причем в недоумение его повергло вовсе не то обстоятельство, что юный отрок задает подобный вопрос. Возрастая в монастыре и с малолетства привыкши подчинять жизнь его уставам, а также ежедневно слыша слова Святого Писания, Винифрид более склонен был помышлять о чудесах Господних и спасении души, чем об играх и драках, как прочие его сверстники. В будущем это предвещало в нем прилежного монаха, и Авель был чрезвычайно этому рад. Монашеская жизнь представлялась ему наилучшим жребием, дарованным человеку, хотя сам он в юности бегал от этого жребия, как черт от ладана. Нет, он вовсе не удивился, услышав от мальчика этот вопрос. Он просто не знал, что ему ответить. Королева, их с Винифридом благодетельница, разумеется, достойна была райского блаженства. Но, строго говоря, она скончалась без исповеди и покаяния, без отпущения грехов, не приняв святых даров – пусть и не по собственной воле, но именно так. А Эд… он-то умер как истинный христианин… однако то, что узнал Авель о делах покойного короля и его нраве, заставляло его смутно усомниться в том, что перед Эдом распахнутся небесные врата.

Но, если они не в раю, значит…

Нет, с этим он тоже не в состоянии примириться.

– Не знаю, – растерянно пробормотал Авель. – Не знаю… – А затем, неожиданно для себя, произнес слова, за которые, услышь он их еще совсем недавно от кого-нибудь из своей братии, наложил бы на виновника жестокую епитимью, а не то приказал бы и высечь, как за явную ересь. – Мне кажется, они не в раю и в аду… что они по-прежнему где-то на этой земле, и будут бродить по ней до тех пор, пока Предвечный судия не явится судить всех нас, грешных, по делам нашим…

Винифрид же, со свойственным всем детям – неважно, где они обитают – в хижине, дворце или монастыре – стремлением тут же применять услышанное к окружающим обстоятельствам, сразу задал следующий вопрос:

– А если так, то, может, они сейчас где-нибудь здесь?

– Может быть, – ответил Авель, и от этого предположения ему стало крепко не по себе, хотя бояться ему в данном случае вроде было нечего. Он поежился под своим теплым плащом, инстинктивно оглядевшись кругом, точно ожидая встретить потусторонний взгляд. И увидел за вершинами деревьев холм, а на холме – замок.

– Винифрид… похоже, мы добрались!

Они подошли к замку еще засветло. Веррин ничем не напоминал уже то поместье, которое Эд с Азарикой посетили когда-то по пути от святого Эриберта к Парижу. Он рос и перестраивался по мере того, как Альберик из нищего владетеля разоренного дома становился одним из самых могущественный сеньеров Западно-Франкского государства. Обширная цитадель с приземистыми квадратными башнями, крытыми черепицей, а не дранкой, и соединенными мощными стенами, сложенными из необработанных валунов, способна была внушить пришлецу скорее страх, однако Авелю, только сейчас в полной мере восчувствовавшему, насколько он голоден и устал с дороги, она представлялась едва ли не землей обетованной. Замковый мост был поднят, но ров, окружающий Веррин, успел замерзнуть, и путники перебрались к воротам по льду. Часовые на башне не могли не заметить их приближения, но Авель не услышал ни звука рога, ни удара о щит – очевидно, они с Винифридом не показались привратникам достойными того, чтобы поднимать тревогу среди замковой стражи. Задрав голову так, что капюшон рясы съехал на спину, Авель закричал:

– Эй, там, наверху!

Из бойницы высунулась голова в кожаной шапке, окованной железными полосами, и сиплый голос вопросил:

– Кто голосит?

– Горнульф, приор обители святого Медарда, и Винифрид, королевин крестник, просят приюта и заступничества у сеньера Верринского!

Голова в шапке скрылась, и настала томительная тишина. Авель и Винифрид терпеливо ждали, переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться – с тех пор, как они вышли из леса, холодный ветер стал гораздо ощутимее. Наконец внутри что-то заскрипело и заскрежетало, и ворота – нет, не открылись, слегка приотворились, но достаточно, чтобы два человека могли протиснуться внутрь.

Во дворе замка Веррин царила суета, но это была обычная повседневная суета богатого поместья, а не готовящейся к обороне крепости. И это радовало сердце Авеля после лаонского запустения. Домашние рабы, выстроившись в ряд, сгружали с телег тяжелые мешки и заносили их в амбары. Служанки носились между поварнями, кладовыми и прачечной. Караульные с францисками на плечах лениво прохаживались по стенам. Стайка белобрысых детей гоняла по двору хромую собаку. Все это напоминало Компендий в лучшие времена. В сердце всей этой суматохи, прикрикивая, урезонивая, отвешивая оплеухи и гладя и по головам, располагалась хозяйка поместья. Поверх платья на ней была накидка из лисьего меха, а небрежно наброшенное шерстяное покрывало удерживала чеканная серебряная фибула. Женщина эта сильно раздалась после многочисленных родов, но еще сохраняла былую привлекательность – слишком велика была жизненная сила, игравшая в каждом ее движении, зажигавшая, вместе с морозом, румянец на щеках.

Авель подошел к ней и поклонился. Сообразно его сану, именно ей подобало бы склоняться перед ним, но она была здесь хозяйкой, а он – смиренным просителем.

– Мир дому сему, госпожа Гисла.

– Здравствуй, отец Горнульф. Здравствуй и ты, малыш! Подойди сюда, я тебя обниму! И не стесняйся – ведь это я тебя выкормила!

Винифрид приблизился, хотя и взаправду со смущением – за годы в монастыре он отвык от общения с женщинами.

– Ты дашь нам приют, госпожа?

– Конечно! А то как я посмею взглянуть в глаза мужу, когда он вернется?

– А разве Альберик… я хочу сказать, сеньер Верринский не в замке? Где он?

Гисла как-то странно посмотрела на Авеля.

– Разве ты не узнал этого по пути?

– Мы старались держаться в стороне от дорог, госпожа.

Гисла выпрямилась, уперев руки в бока. Ледяной ветер трепал ее светлые волосы, выбившиеся из-под покрывала. И мрачное торжество прозвучало в ее голосе, когда она произнесла:

– Он ведет на Париж войска законного короля нашего Карла.

КОНЕЦ

7 марта 1994 года

Первый день Масленицы


home | my bookshelf | | Последние Каролинги - 2 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу