Book: Опальный принц



Опальный принц

Предисловие: В поисках «точки опоры»

Романы Мигеля Делибеса открывают нам малознакомую Испанию, лишенную привычного романтического ореола и роковых страстей, Испанию нищих деревень, которых как будто не коснулось движение истории, и маленьких провинциальных городков, где словно бы ничего не происходит и человек тихо угасает в пустоте и одиночестве, лишь на пороге смерти обнаружив, что жизнь ушла в никуда. Это мир «униженных и оскорбленных», которые, по слову Делибеса, «тщетно ждут здесь, на земле, какой-нибудь помощи от вечно немого бога и все более далекого ближнего». Героям Делибеса не на что надеяться, однако именно в этих простых, скромных людях с их почти инстинктивной человечностью автор находит основания для надежды.

Делибес шел к народу, ставшему впоследствии главным героем его произведений, трудным кружным путем. Сын преуспевающего адвоката, он принадлежал к привилегированному меньшинству и с юных лет впитал убеждения (и предубеждения) своей среды. Когда началась гражданская война, будущий писатель прямо со школьной скамьи пошел сражаться под знаменем мятежников — «спасать Испанию», как это представлялось 16-летнему волонтеру. Победа Франко быстро развеяла юношеские иллюзии Делибеса. Как скажет потом его друг и биограф Франсиско Умбраль, «Делибес не простил себе, что выиграл войну. Он дезертировал из победы».

Много лет спустя в романе «Пять часов с Марио» (1966) писатель покажет одного из таких «победителей», пронесшего через всю жизнь бремя вины за участие в неправом деле; расскажет о повседневном подвиге человека, который (если воспользоваться знаменитой чеховской формулой) «по капле выдавливал из себя раба», об изнурительной — на износ, до разрыва сердца — борьбе скромного испанского интеллигента, пытающегося сохранить человеческое достоинство и отстоять свободу мысли под двойным прессом — фашистской диктатуры и мещанской среды. В истории Марио, преподавателя коллежа и неудачливого писателя, автор как бы «проигрывает» возможный вариант своей собственной судьбы — какой она могла бы стать в условиях франкистского режима, если б не счастливый и, в сущности, случайный дар, доставшийся ему, — талант художника.

Делибес еще не был уверен в своем литературном призвании, когда опубликовал первый роман («Кипарис бросает длинную тень», 1949). Неожиданно для автора роман имел шумный успех и был отмечен крупнейшей в Испании литературной премией. Впоследствии он писал: «Мне дали премию, и я почувствовал себя обязанным стать романистом». Решив посвятить себя литературе, Делибес устраивается преподавателем в Высшую коммерческую школу: не потому, что не надеется заработать пером, но чтобы не быть вынужденным писать «на продажу». А также чтобы иметь возможность оглядеться вокруг и разобраться в себе. Успех настиг его в состоянии душевной смуты и отчаянья, о которых он и поведал со всей искренностью в своих первых книгах. Но писатель еще не был готов к тому, чтобы сказать свое слово.

Только в третьем романе Делибес нашел себя, свою тему и своих героев. «Дорога» (1950), рассказывающая о нищем, но вольном и счастливом детстве деревенского мальчика, явилась началом собственного пути Делибеса в литературе. Это, пожалуй, его единственная светлая книга, омраченная лишь неизбежностью расставанья героя со всем тем, к чему он прирос душой, — с домом, деревней, природой, родной почвой. И с детством — не просто лучшей порой жизни, но тем единственным, заповедным временем, когда человеку дано быть самим собой. Здесь обозначены опорные пункты этической системы Делибеса, на которых держится его художественный мир и которым писатель сохранил верность, как бы ни менялось в дальнейшем его отношение к действительности.

Объясняя свою позицию, Делибес писал: «Всю свою жизнь я искал какие-то устойчивые ценности… и до сих пор не нашел ничего более верного, чем природа. Поэтому и мое пристрастие к простым, примитивным людям вызвано не капризом. Для меня роман — это прежде всего образ человека, а человек в самых подлинных, в самых естественных его реакциях уже не попадается на высотах цивилизации, только в народе». Говоря «народ», писатель имеет в виду деревню с ее органическим бытием, укорененностью в природе и суровым трудом на земле. К городу, источнику цивилизации, несущей гибель исконным устоям народной жизни и отрывающей человека от корней, Делибес относится с опаской и неприязнью. Но талант художника постоянно вносит поправки в его умозрительные построения, не позволяя поступиться истиной в угоду концепции. За исключением несколько идиллической «Дороги», деревня изображается Делибесом без тени идеализации, а в «Крысах» (1960), навлекших на автора обвинения в «очернительстве», «идиотизм деревенской жизни», невежество и жестокость крестьян показаны с беспощадной правдивостью. В то же время в его романах о провинциальной жизни на фоне обезличенной толпы лицемерных и равнодушных обывателей мы увидим милых сердцу автора наивных и незадачливых чудаков, бессребреников, сохранивших тепло человечности, непосредственность и чистоту. Почти гротескный счастливый конец «Красного листка» (1959) многозначителен: одинокий старик Элой (уволенный на пенсию муниципальный служащий, посвятивший жизнь очистке города от мусора и выброшенный, как мусор, на улицу) и его служанка Деси, неказистая, туповатая и добрая деревенская девушка, потерявшая жениха, соединяют руки. В этом союзе обездоленных деревня и город, так сказать, уравнены в правах.

Постепенно горизонты художественного видения Делибеса раздвигаются, охватывая новые аспекты жизни, от прямолинейной критики цивилизации он переходит к исследованию социальной драмы ее носителей. В 60-е годы в круг привычных, освоенных автором персонажей вступает современный испанский интеллигент, человек с критическим направлением ума и мятущейся душой, чутко откликающийся на чужую боль и сознающий свою ответственность перед народом («Пять часов с Марио», «Парабола крушения»).

Однако центральной фигурой творчества Делибеса остается простой, не тронутый цивилизацией человек. В ряду этих любимых героев особое, можно сказать привилегированное, место занимают дети. Не только потому, что он любит и понимает детей, что ему интересно вникать в их мысли и чувства. Ребенок — «естественный человек» в чистом виде — ближе всего авторскому идеалу подлинной жизни. Ведь в детях инстинкт, то есть голос природы, преобладает над требованиями рассудка, над условностями и расчетами, господствующими в обществе. По убеждению Делибеса, «воспитание начинается с того, что ребенка учат притворяться, а кончается тем, что стригут всех под одну гребенку». Не потому ли с такой бережной нежностью вглядывается он в бесхитростные детские лица — словно торопясь запечатлеть неповторимые черты, пока жизнь не подогнала их под общий стандарт?..

В повести «Опальный принц» (1973) писатель снова обращается к теме детства, на этот раз городского, и рассказывает о самых первых открытиях, радостях и испытаниях, ожидающих маленького человека в мире взрослых. Трехлетний Кико, пятый ребенок в семье, привыкший на правах младшего быть в центре внимания, после рождения сестры теряет свои «королевские» преимущества — вот почему повесть называется «Опальный принц». Но в контексте всего творчества Делибеса понятие «опалы» приобретает более широкое значение: дитя и узник города, Кико отлучен от благодатного царства природы. Как бы невзначай подмечает автор то решетку грузового лифта, сквозь которую, «словно из тюремного окна», глядит мальчик, то кроватку с высокими бортами из палочек, напоминающую тюрьму. Дом населен агрессивной техникой: надрывается транзистор, рычит пылесос, гудит стиральная машина — вот привычная какофония звуков, которая заменяет Кико шум леса, пение птиц, журчание ручья. На каждом шагу грозный окрик «нельзя» настигает малыша: нельзя шуметь, играть в мяч и даже произносить слова, услышанные им от взрослых, — это «грех». Мать, замученная детьми и хозяйством, отмахивается от Кико, как от назойливой мухи, старшим братьям и сестрам не до него, и даже добрая нянька Вито, искренне привязанная к своему питомцу, постоянно стращает его адом, то есть «воспитывает».

Но малыш не унывает. Под взглядом Кико мир волшебно преображается: на книжных корешках вспыхивает веселая радуга, тюбик из-под зубной пасты по мере надобности превращается в пароход, грузовик или самолет, а посещение бакалейной лавки — в увлекательное путешествие. Но самое интересное начинается, когда шестилетний Хуан, снизойдя к мольбам Кико, отрывается от своих книжек: братья представляют сценки из комиксов, играют в футбол и в «папину войну».

Тема «папиной войны» настойчивым лейтмотивом проходит через всю повесть. Сеньор Инфанте, преуспевающий чиновник и образцовый верноподданный, старательно поддерживает легенду о своих боевых подвигах, раздувая в мальчишеских душах воинственный пыл. Но дух крамолы — наследие ненавистного тестя, которому вовремя не «заткнули рот», — живет в упрямой оппозиции сеньоры Инфанте, в робких сомнениях старшего сына Пабло. В споре, вспыхнувшем из-за его вступления в детскую фашистскую организацию, в бурных словесных баталиях супругов слышатся отголоски гражданской войны, некогда расколовшей страну и исподволь подтачивающей семейный мир. Четверть века спустя после победы Франко 16-летнему Пабло предстоит сделать все тот же выбор, решить, на чьей он стороне. Но юноша слишком слаб, чтобы бросить вызов режиму: склонив голову, он нехотя покоряется воле отца. Кико, молча присутствовавший при непонятном споре, радостно объявляет: «Пабло пойдет на папину войну». В произведениях Делибеса нередко случается, что истина глаголет устами младенца…

Писатель как-то сказал, что все свои надежды на здоровое общество он связывает с «новым человеком в новой социальной системе». Однако роман «Кому отдаст голос сеньор Кайо» (1978) — одна из первых в испанской литературе попыток показать «нового человека в новой социальной системе» — проникнут разочарованием и тревогой. С горькой иронией приглядывается Делибес к бойкой компании функционеров социалистической партии и агитаторов, спешащих занять вакантное место на подмостках истории. Их образы, написанные торопливым журналистским пером, едва намечены, но, вместе взятые, они оставляют впечатление человеческой незначительности, легковесности и самонадеянности. На этом фоне выделяется одна живая душа — это Виктор, антифашист, семь лет отсидевший в тюрьме, кандидат социалистической партии в парламент. В ходе предвыборной агитпоездки он попадает в заброшенное горное селение, где и происходит его встреча с тем самым народом, который он собирается «спасать». 80-летний крестьянин Кайо крепко стоит на земле, одарившей его своей силой и мудростью. Он знает и умеет все, что нужно для жизни. Что может предложить ему будущий депутат? «Слова, слова…» Виктор уезжает в смятении, сознавая, что не нужен простым людям и бессилен им помочь. Тоскуя об утраченной гармонии, Делибес, однако, не проповедует «возврат к природе»: он знает, что путь назад заказан. Но в поисках «точки опоры» сегодня, как и прежде, писатель обращает свой взгляд к народу, к простым и вечным ценностям, выработанным его историческим опытом, видя в них надежный нравственный ориентир на будущее.

М. Злобина



Вторник, 3 декабря 1963 года

10 часов утра

Он приоткрыл глаза и сразу же увидел, как из щели между неплотно задернутыми шторами пробивается в комнату яркий луч. На фоне окна темнели очертания лампы, которую можно было поднимать и опускать — в виде ангела-хранителя, взмахнувшего большими крыльями, — кресло, обтянутое цветастым винилом, и металлический стеллаж с книгами его старших братьев. Попав в солнечный луч, корешки книг переливались красными, синими, зелеными, желтыми искрами. Это было увлекательное зрелище, и на каникулах, когда он просыпался одновременно с братьями, Пабло говорил: «Смотри, Кико, там радуга». А он восторженно отвечал: «Ага, радуга. Правда, красиво?»

Теперь до его ушей доносилось жужжание пылесоса, скользящего по паркетному полу, и громкое беспорядочное чирикание воробья, усевшегося на оконном карнизе. Не отрывая затылка от подушки, он повернул светловолосую головку и в сумраке различил пустую, тщательно застланную постель старшего брата Пабло, а слева тоже пустую, но неприбранную — простыни комом, мятая пижама брошена в ногах — кровать второго брата, Маркоса. «Сегодня не воскресенье», — сказал он себе высоким, полусонным голоском, потянулся, растопырил пальцы, разглядывая сквозь них полоску света, потом сжал и разжал их несколько раз, улыбнулся и машинально промурлыкал: «Что за красота снаружи, что за вкуснота внутри». Вдруг в глубине квартиры смолк пылесос, наступила тишина, и он встрепенулся и закричал:

— Я уже не сплю-у-у!

Его голосок пробился сквозь двери, пролетел по длинному коридору, свернул налево, проник в кухню, и Мама, в эту секунду включавшая стиральную машину, подняла голову и сказала:

— Кажется, мальчик зовет.

Витора влетела в полутемную комнату точно вихрь и раздернула шторы на окнах.

— А ну-ка, а ну-ка поглядим, — сказала она, — кто это тут визжит.

Но Кико уже с головой спрятался под простынкой и тихонько сжался в комочек, с улыбкой предвкушая, как удивится Витора. И Витора сказала, глядя на его кроватку:

— Ох, а мальчика-то и нету. Да его, поди, украли?

Он подождал, пока Витора несколько раз обойдет комнату, повторяя: «Ах ты господи, куда же подевался этот ребенок?», а потом откинул простыню, и Витора, будто не веря своим глазам, подошла к нему и спросила:

— Негодник, да где же ты был?

И осыпала его поцелуями, а он довольно улыбался — больше глазами, чем губами, и, освободившись, спросил:

— Вито, ты думала, меня украли? А кто?

— Дядька с мешком, — ответила она.

Она откинула простыню и одеяльце, пощупала постель и воскликнула:

— Быть не может! Ты сухой?

— Да, Вито.

— Чтобы везде, везде сухо?!

Мальчик провел по пижаме — сперва одной рукой, потом другой.

— Потрогай, — сказал он. — Даже ни мокринки.

Витора завернула его в халат, так что выглядывали только босые ножки, и взяла на руки.

— Постой, Вито, — сказал мальчик. — Дай возьму эту штуку.

— Какую?

— Вот эту.

Он протянул маленькую ручку к книжным полкам, взял оттуда смятый тюбик от зубной пасты, неловко отвернул красный колпачок и приоткрыл в улыбке два широких передних зуба:

— Это грузовик.

Витора вошла в кухню, неся его на спине.

— Сеньора, — оповестила она, — наш Кико уже большой: он сегодня не написал в кроватку.

— Неужели правда? — сказала Мама.

Кико улыбался; длинная светлая челка закрывала ему лоб, спускалась на глаза; он неуклюже выпутался из халата и горделиво сказал, проводя руками по пижаме:

— Потрогай. Даже ни мокринки.

Витора усадила его на белый стул и открыла кран над белой ванной; стиральная машина гудела рядом; пока ванна наливалась, мальчик сосредоточенно отворачивал и заворачивал красный колпачок, чувствуя, как поблизости плавно движется халат в красных и зеленых цветах, и вдруг халат оказался рядом, он ощутил на щеках влажный и крепкий поцелуй, и голос Мамы сказал:

— Что это у тебя? Что за гадость?

Кико быстро вскинул голову:

— Это не гадость. Это грузовик.

Витора подняла его на воздух, а Мама стянула с него пижамные штанишки; коснувшись ногой воды, мальчик поджал пальцы, и Витора спросила:

— Жжется?

— Да, жжется, Вито, — отозвался он.

Вито открыла локтем холодный кран и через несколько секунд поставила Кико в ванну; он осмотрел себя и рассмеялся, заметив крохотный членик.

— Смотри, дудушка.

— Там не трогать, слышишь?

— Святая дудушка, — добавил мальчик, все еще держа в левой руке тюбик из-под пасты.

— Что это за глупости он говорит? — спросила Мама.

Кико водил тюбиком по поверхности воды, делая «буу-у, бу-у-у-у», потом сказал:

— Это пароход.

Витора ответила Маме:

— Да я почем знаю? Теперь твердит одно, как попугай.

— Наверное, его кто-то учит, — недовольно сказала Мама, опуская в стиральную машину пижаму Кико.

Витора так и залилась краской:

— Ну, что до меня… А я так думаю, это от молитвы. Он слышит «святой дух, святой дух» и повторяет на свой лад, ему все одно.

Она поставила мальчика на ноги и намылила ему ноги и попку. Потом сказала:

— Садись. Если не будешь хныкать, пока я помою лицо, пойдешь со мной за молоком к сеньору Авелино.

Мальчик крепко стиснул губы и веки, а Витора терла ему лицо губкой. Несколько секунд он удерживал дыхание, потом завизжал:

— Хватит, Вито, хватит!

Витора подхватила его под мышки, подняла, обернула в большое земляничного цвета полотенце и отнесла в кухню, и тогда Лорен, что жила у доньи Паулины, увидела его с площадки черного хода через застекленную дверь, помахала рукой и прокричала:

— Кико, соня! Только еще встаешь?

Вытирая его полотенцем, Витора тихонько приказала: «Скажи: доброе утро, Лорен». И мальчик закричал из-под полотенца:

— Доброе утро, Лорен!

А Лорен отозвалась:

— Доброе утро, сынок. А у нас кот подох! Смотри!

И показала ему что-то, похожее на черную мохнатую тряпку, а мальчик, глядя сквозь решетку грузового лифта, словно из тюремного окна, спросил:

— А почему он подох, Лорен?

Лорен откликнулась высоким, тонким голосом, проникавшим сквозь стекла, точно солнечный луч:

— Кто ж его знает почему? Просто пришел его час, и все тут.

Не выпуская тюбика из рук, мальчик вполголоса спросил у Виторы:

— Что она говорит?

Не обращая на него внимания, Витора сказала Лорен:

— Вот будет переживать твоя хозяйка.

— Ты представляешь.

Лорен бросила труп кота в мусорный бак.

— Его же надо похоронить, Лорен! — завопил Кико.

— Ты хочешь, чтобы мы хоронили эту мерзость?

— А как же, — ответил мальчик.

Мама входила и выходила. Кико вытянул ручонку с тюбиком и пожаловался Виторе:

— У меня замочилась пушка. Надо ее вытереть. Витора провела по тюбику полотенцем и спросила:

— А разве это не грузовик?

— Нет, — ответил Кико, отворачивая колпачок и показывая черную дырочку, — это пушка, ты что, не видишь?

— А на кой тебе пушка, скажи на милость?

— Чтобы идти на папину войну, — ответил мальчик.

В конце фразы он закашлялся, и халат в красных и зеленых цветах сказал маминым голосом:

— Ребенок простудился.

Мама тут же вышла, и от промелькнувшего мимо знакомого халата в воздухе словно остался ласкающий след. Надевая на Кико майку, Витора сказала:

— Если будешь кашлять, позовем Лонхиноса.

— Не надо!

— Ты не хочешь, чтоб пришел Лонхинос?

— Нет!

— А вот мне он раз сделал укол, и было ничуть не больно.

Она натянула на него голубенькую рубашечку, а сверху ярко-красный свитерок. Потом мягкие вельветовые штанишки. Кико стоял неподвижно, слегка сдвинув брови, словно размышляя. Наконец он сказал:

— Не хочу, чтоб приходил Лонхинос.

— Ну так не кашляй.

— Я сам не знаю, когда кашляю, — запротестовал Кико.

Закончив одевание, Витора поставила мальчика на пол, сложила земляничное полотенце, повесила его на спинку белого стула, прошла в ванную комнату и выдернула пробку из ванны, чтобы спустить воду. Потом взглянула на расстроенное личико Кико и сказала:

— Лонхинос добрый. Он приходит, когда ты болеешь, делает укол, и ты поправляешься.

Она говорила громко, стараясь перекрыть гул стиральной машины. Мальчик поднял голову, чтобы расширить поле зрения, до тех пор ограниченное подолом ее сине-полосатого халата.

— А тебя он куда уколол, Вито? В зад?

— Ясное дело. Только так не говорят, это грех.

— Грех?

— Да. За такие слова черти унесут тебя в ад.

Кико машинально отворачивал и заворачивал колпачок тюбика. Взгляд его голубых глаз был устремлен куда-то вдаль. Он сказал:

— Хуан говорит, что у чертей есть крылья. Это правда, Вито?

— Ну конечно.

— Как у ангелов?

— Ага.

— И они унесут Маврика в ад?

Витора взглянула на него с беглым сочувствием и сказала, обращаясь к самой себе: «Чего только не придумает этот мальчик». Потом повысила голос:

— И ад, и рай не для кошек, запомни хорошенько.

— Но Маврик же черный, — упрямо возразил мальчик.

— Хотя бы и черный. Для кошек — помойка, и дело с концом.

Вдруг Кико встал коленками на красные плитки пола — с маленькими белыми квадратиками внутри — и повез по ним тюбик, делая при этом «бу-у-у-у», а иногда «пи-и-и, пи-и-и». Тюбик наткнулся на черную пуговицу. Мальчик бросил тюбик, поднял пуговицу, повертел ее в руках, оглядывая с обеих сторон, улыбнулся и сказал себе: «Пластинка, это пластинка»; неуклюже сунул пуговицу в карман вельветовых штанишек, потом подобрал тюбик и тоже спрятал. Поднявшись на ноги, он схватил на лету краешек сине-полосатого халата:

— Идем за молоком, Вито.

— Постой.

— Ты же сказала: если я не буду плакать, ты меня возьмешь.

— Ох, мамочки, что за ребенок!

Мелькнув в коротком коридорчике, она скрылась в гладильной и тут же вернулась с пальтишком в клетку, шарфом и красным капорком. Все это она в одну минуту надела на мальчика; ее заметно скрюченные кисти рук так и летали в воздухе.

— Ну пошли.

— В тапочках? — усомнился мальчик.

Витора подхватила корзинку.

— Можно подумать, нам так далеко.

Спускаясь по лестнице, Кико ставил на ступеньку левую ногу и тут же подтягивал к ней правую, но делал это быстро, почти не глядя, стараясь не отставать от торопливо сбегающей вниз девушки. Лавка была за три дома от них, и мальчик, держа Витору за руку, шел, ведя безымянным пальцем по стенам зданий. В лавке пахло шоколадом, мылом, землей от картофеля. Авелино отпускал товары, укладывая их в корзины из алюминиевой проволоки. Кико обвел глазами полки, где в отдельных ящичках красовались артишоки, морковь, лук, картофель, салат, повыше — плитки шоколада, печенье, рожки, макароны в ярких упаковках, еще выше — бутылки с темным, красным и белым вином, а справа — банки с карамелью. Сеньор Авелино заметил еле видный над прилавком красный капорок.

— Долго же ты сегодня спал, а, Кико?

— Ага, — ответил мальчик.

Сеньора Делия вышла из задней комнаты и, увидев его, сказала:

— Как дела, малыш? Долго же ты спал.

Но Кико уже ничего не слышал. Присев на корточки, он протискивался среди ног покупателей, залезал под прилавок, под банки с карамелью, поглощенный поисками этикеток кока-колы, пепси-колы, воды «Кас»; подняв этикетку, он прятал ее в карман штанишек, рядом с пуговицей и тюбиком из-под зубной пасты. Витора спросила у сеньора Авелино:

— Где же ваш Сантинес?

Сеньор Авелино бросил беглый взгляд на часы в бледно-голубом корпусе:

— Сейчас подойдет, он ушел уже давно.

Витора вдруг занервничала:

— Я там совсем зашилась, дайте мне пока молоко, а потом пусть Сантинес забросит все остальное, — и протянула сеньору Авелино бумажку.

Худенькая девушка в коричневом пальто, стоявшая в конце прилавка, возмутилась.

— Вот нахалка! — раздался ее тоненький голосок. — Знаете, сеньор Авелино, все мы зашились, а я торчу здесь уже больше пятнадцати минут, слышите? Если каждая будет лезть без очереди…

Витора гневно повернулась к ней:

— Вольно ж тебе молчать, дуреха!

Кико вылез из-под ног покупателей и с испугом воззрился на кричащую Витору. Сеньор Авелино сказал:

— Тихо, тихо, хватит на всех, — и подмигнул Виторе. — Да, сразу заметно, что ты у нас остаешься вдовушкой, а?

Витора грустно улыбнулась.

— Завтра, — отозвалась она. — Уж лучше не напоминайте, сеньор Авелино, какой вы нехороший.

Кико был уже возле нее. Он потянул Витору за руку и шепотом спросил:

— Сеньор Авелино нехороший, правда, Вито?

— Замолчи сейчас же!

Сеньор Авелино шагнул к банкам с карамелью и протянул Кико леденец:

— На, возьми, малыш.

Витора поставила в корзину бутылки с молоком и в дверях сказала лавочнику:

— Так пускай Сантинес поторопится.

— Будь спокойна.

Держа за палочку круглый желтый леденец, Кико крутил и крутил его перед глазами, и, когда его взяли за подбородок и заставили поднять голову, он ощутил прилив раздражения и злости. Сверху глядела на него сеньора в мехах, улыбаясь сладко и глупо.

— Скажите-ка, — спросила она у Виторы, — это случайно не девочка сеньора Инфанте, директора «Тапьосы»?

— Да, сеньора, только это мальчик.

Сеньора улыбнулась еще шире.

— Ну разумеется, — сказала она, — в этом возрасте, да к тому же он такой беленький и с такими глазками…

Кико взглянул на нее с ненавистью.

— Я дядя, — сказал он.

Совсем развеселившись, она засмеялась в голос:

— Так, значит, ты дядя?

У Кико ныла шея, его раздражал ее рост, ее снисходительный смех. Внезапно взорвавшись, он пронзительно завизжал:

— Дерьмо, задница, какашки!..

Улыбка сеньоры погасла моментально, механически, точно выключенная лампочка.

— Это очень плохо. Хорошие дети так не говорят, — побранила она мальчика.

Витора посерьезнела и сильно тряхнула его за плечи.

— Не обращайте внимания, — сказала она сеньоре. — С тех пор как у него появилась сестричка, на него иногда нападает бог знает что.

Меховое пальто спросило:

— А этот какой по счету?

— Этот? Пятый. А еще говорят, пятый — самый удачный.

Позже, уже поднимаясь в грузовом лифте, Витора сердито выговаривала ему:

— Вот увидишь, я все расскажу твоей маме. Думаешь, так отвечают сеньорам? Вито просто слишком добрая, но когда-нибудь ей тоже надоест, и она тебя разлюбит.

Мальчик смотрел на нее снизу вверх серьезными, блестящими глазами.

— Это грех, Вито? — спросил он.

— Грех? Да еще какой! Сейчас только попадись чертям, они прямым ходом умчат тебя в ад.

Насупившись, Кико шагнул на свою площадку. Он покосился в сторону мусорного бака, где скорбно чернели среди отбросов останки Маврика. Витора дважды стукнула в стекло и сказала:

— Гляди, твоя мама уже купает Кристину.

Кико вошел в квартиру улыбаясь и победно держа над головой леденец на палочке. Вдруг он уставился на круглый гладкий животик сестренки и сказал:

— У Крис нету дудушки, правда, мама?

— Нету, — уклончиво отозвалась Мама.

— А у тебя? У тебя есть?

— Нет, это бывает только у мальчиков.

Голубые глаза Кико изумленно округлились.

— Значит, у папы тоже этого нет? — воскликнул он.

11 часов

— Смотри, Хуан, самолет, — сказал Кико.

Он кружился на месте, держа двумя пальцами тюбик из-под зубной пасты и подражая гудению мотора; через некоторое время он перестал кружиться, опустил тюбик на красную крышку плиты, протащил его вперед и остановил.

— Смотри, Хуан, — повторил он, — а теперь самолет сел.

Витора внимательно оглядела Хуана, он казался бледным, его глубокие, черные, сосредоточенные глаза были обведены синевой.

— Мальчик похудел, — вздохнула она. — Сразу заметно.

— Смотри, Хуан, он приземлился! — крикнул Кико. Заворачивая девочку в земляничное полотенце, Мама сказала:

— Завтра он пойдет в школу. Вчера у него уже не было температуры.

Кико схватил тюбик и снова закружился, подражая шуму мотора.

— Смотри, Хуан, как высоко он поднялся!

— Отстань, — буркнул Хуан.

Черные глаза Хуана не отрывались от страниц комикса, губы шевелились сами собой: «Войдя в одну из камер, наш герой получил удар по голове и свалился ничком». Кико положил тюбик в карман штанишек и почтительно приблизился к брату.

— Интересно? — спросил он.

— Ага, — автоматически сказал Хуан.

Кико вытянул палец и робко ткнул в страницу.

— Это кто? — спросил он.

— Зеленый Казак, — ответил Хуан.

— Он плохой?

— Нет, хороший.

— А это?

— Это Танг, самый плохой из всех. Он вожак пиратов.

Кико вытащил из кармана тюбик и отвернул колпачок.

— Я убью его из моей пушки.

— Иди отсюда, — сказал Хуан, не поднимая глаз и решительно отодвигая Кико ногой.

— Если он плохой, почему же ты не хочешь, чтобы я его убил?

Хуан не слушал его. Он жадно читал: «Только попробуй меня обмануть, я буду стрелять немедленно. Прикажи твоим людям бросить оружие!»

Витора наливала молоко в кастрюльку. Несколько капель упало на красное крыло плиты. Она поставила кастрюльку на огонь и тяжко вздохнула.

Мама спросила:

— А про Севе ничего не слышно?

— Ее матери, поди, не лучше, раз она не едет, — ответила Витора и вздохнула еще глубже.



— Что, уже? — спросила Мама.

— Да, завтра… Все одно к одному.

Кико вскарабкался на плетеное креслице и стал размазывать пальцем белые капли. Он склонял голову набок, как бы выискивая наилучшую перспективу, и наконец, начертив запутанный узор, радостно завопил:

— Вито, Хуан, это Сан-Себас!1

Хуан швырнул журнал на пол и неохотно подошел к плите. Сдвинув брови, он посмотрел на иероглифы и презрительно спросил:

— И это пляж?

Раскрасневшись от удовольствия, Кико громко пояснил:

— Смотри, вот эти сеньоры плавают, а этот загорает, а…

Хуан пожал плечами, и на его лице отразилось глубокое разочарование.

— Ничуточки не похоже, — сказал он.

Витора говорила Маме:

— Пятерых из каждой сотни посылают в Африку, и что вы скажете, обязательно должно было выпасть на него. Убиться можно.

— Ну посуди сама, — сказала Мама, — кому-то же надо ехать.

— Господи, и я так думаю, но почему это все шишки должны валиться на мою голову? Что, других людей мало?

— А как приятель Паки?

— Кто, Абелардо? Ну, этот-то не иначе в рубашке родился. Прямо не знаю, отчего этой девчонке вечно везет. В субботу идет и выигрывает в лотерею, а в понедельник тянут жребий, и жених остается при ней. Надо же так.

Малышка била в ладоши и повторяла:

— Атата, атата.

Кико подошел к ней, взял за ручки и стал хлопать ими посильнее, девочка залилась смехом, мальчик тоже засмеялся.

— Атата, атата, — твердила малышка.

Кико дернул за полу халата в красных и зеленых цветах:

— Она говорит «красота». Мама, Крис говорит «красота».

Мама продолжала говорить:

— … А кроме того, это не такая уж беда.

Витора рассердилась:

— Ну, еще как посмотреть. А Паки заладила теперь, что Фемио свяжется там с какой-нибудь черномазой.

— Вот глупости, — отозвалась Мама.

— Да неизвестно. И Абелардо тоже — мол, негры теперь такие, что от них любого можно ждать.

Кико снова дернул за мамин халат:

— Мама, а Крис сказала «красота».

Мама без церемоний отстранила его:

— Оставь меня, ради бога, ну что ты прицепился, не надоедай.

Витора налила молоко в фарфоровую кружку, а остальное разлила по двум тарелкам, открыла банку с изображением смеющегося младенца и положила в каждую тарелку по большой ложке с верхом желтого порошка.

— Завтракать, живо, — сказала она, поочередно размешивая содержимое обеих тарелок.

Она усадила Кико на белый стульчик, подвинула к столу другой стул — для Хуана, подхватила девочку и устроила ее у себя на коленях. Крис безропотно глотала кашу, и с каждой ложкой вокруг ее влажных губ росла желтая кромка. Хуан поставил перед собой журнал с похождениями капитана Труэно, оперев его о сахарницу, и, кроша булочку в какао, жадно поглощал комикс. «Вы дорого заплатите за свою дерзость». — «А-а-а-х!» — «Вперед, друзья, с этими уже покончено». — «Получай, каналья, пришел и твой черед!» А тем временем Кико ритмично постукивал ложкой по белому мрамору, и Витора сказала:

— Ну давай, Кико, ешь. Господи, что за ребенок!

Кико неуклюже сунул ложку в кашу и принялся водить ею по тарелке; там обозначились глубокие бороздки. Мальчик поглядел и снова помешал кашу.

— Ешь, у тебя все остынет.

Кико промурлыкал: «Что за красота снаружи, что за вкуснота внутри». Девочка уже заканчивала завтрак, и Вито встрепенулась:

— Кико, сейчас я позову твою маму!

Мальчик вяло поднес ложку ко рту и с отвращением пожевал кашу.

— Фу, какая гадость! — сказал он.

Глаза Хуана круглились, точно два блюдца. Он читал: «Но хватит болтовни. Сейчас ты умрешь!»

Витора спустила девочку на пол и отняла у Кико ложку:

— Дай сюда. Точно маленький.

— Я не маленький!

— Малявка, вот ты кто.

— Нет, не малявка!

— Ну так ешь. Тогда ты вырастешь и станешь большим, как твой папа, а если не будешь есть…

Кико открыл рот, закрыл глаза и проглотил, открыл рот, закрыл глаза и проглотил, открыл рот, закрыл глаза и проглотил — точь-в-точь индюк.

— Больше не надо, Вито, — наконец взмолился он со слезами на глазах.

Вито дважды провела слюнявчиком по его губам, схватила тарелку с остатками каши, счистила их в помойное ведро, а сверху аккуратно прикрыла картофельными очистками. Хуан сказал Кико:

— Отстань.

— А я сегодня встал сухой, Хуан, — сказал Кико. — Правда, Вито, я сегодня встал сухой?

— Правда, ты у нас уже вырос.

— Атато, — промолвила Крис.

— Она сказала «хорошо». Вито, а Крис сказала «хорошо»!

Витора взяла пылесос, щетку, пыльную тряпку и совок и шагнула в коридор.

— Сидите тихо, — сказала она, просунув в дверь растрепанную голову. — Не безобразничать.

Кико крутанулся на одной ножке, наслаждаясь независимостью. Потом подошел к угловому шкафчику возле плиты, дернул дверцу. Открываясь, замок щелкал «клип», а закрываясь — «клап», и Кико открыл и закрыл шкафчик раз двадцать пять, с улыбкой прислушиваясь к щелканью. Когда это ему надоело, он заглянул внутрь и увидел стопку клетчатых тряпочек — в красную и белую клетку, желтую и белую, белую и синюю, а повыше, на полочке — бутылки и банки с жидкостями для полировки и чистки и стиральные порошки. Он закрыл шкафчик, встал на колени и открыл маленькую дверцу под плитой.

— Это гараж, — сказал он.

Кристина, сидя под столом, подбирала с полу мелкие крошки хлеба и клала их в рот. Хуан, не шевелясь и не мигая, глотал страницу за страницей.

— Это гараж, Хуан! — крикнул Кико.

— Ага, — не отрываясь от журнала, отозвался Хуан.

На стене белела огромная нагревательная колонка — настоящая атомная бомба, а слева стояла электроплита, рядом с ней — плита с красной крышкой, еще левее поблескивала застекленная дверь черного хода, а рядом с дверью находилась вделанная в стену мойка для посуды, над ней — сушилка, чуть дальше раковина, за которой сразу же начинался короткий коридорчик — он вел в гладильную, и в него же открывались двери кладовой и ванной для прислуги. Из холодного крана раковины всегда капала вода — «тип», и через десять секунд опять «тип», но это было слышно лишь тогда, когда все, и дети и взрослые, молчали; иногда Кико подтаскивал к крану свой белый плетеный стульчик, усаживался и играл: он старался сказать «тип» вместе с краном, и всякий раз, когда их «тип» совпадали, так что получалось долгое «ти-ип», мальчик хлопал в ладоши, громко смеялся и звал Крис, чтобы и она послушала.

Против двери, ведущей на лестницу, стоял белый стол с белой мраморной столешницей, а над ним висел белый шкафчик, где Вито держала вазу с апельсинами, яблоками и бананами, сахарницу, солонку, сухой липовый цвет и сухие листья больдо2, настой из которых Папа пил вечером после ужина. А дальше, справа от двери, ведущей в остальные комнаты, высился котел отопления, покрытый бронзовой краской, со стеклянной палочкой наверху, усеянной мелкими черточками и цифрами, ярко-красная нить на которой сжималась и вытягивалась, точно дождевой червяк.

Кико встал на цыпочки, нажал на дверную ручку и вышел из кухни. Он шел, уставясь в пол, и вдруг присел, поднял кнопку с ржавым острием и зеленой головкой и побежал в детскую.

— Мама! — пронзительно закричал он. — Посмотри, что я нашел!

Мама, оглушенная гудением пылесоса, водила трубой по углам и не слышала его. Внезапно она заметила мальчика, стоящего в открытых дверях, на сквозняке, и крикнула:

— Уйди оттуда! Ты не понимаешь, что простудишься?

Кико протянул руку с зеленой кнопкой.

— На, — сказал он.

Мама выключила пылесос и подошла к нему. В правой руке она держала сигарету.

— Что тебе? — спросила она.

— Смотри, что я нашел.

Мама посмотрела на ржавую кнопку.

— Прекрасно, — сказала она. — Ты очень хороший мальчик. А теперь ступай.

— Не то ее могла бы проглотить Крис, правда, мама? — продолжал Кико, не трогаясь с места.

Мама зажала сигарету в зубах и снова взяла в обе руки трубу пылесоса.

— Конечно, — ласково сказала она. — Ну иди.

— И тогда она бы умерла, правда, мама?

— Да, да, — Мама повысила голос.

— Как Маврик, правда, мама?

Мама подскочила, словно подброшенная пружиной. Выхватив сигарету изо рта, она завизжала:

— Да уйдешь ли ты наконец?!

Кико вернулся на кухню насупившийся, хмурый, и девочка взглянула на него из-под стола и сказала: «Ата-атата», но мальчик, не обращая на нее внимания, направился в ванную для прислуги, с трудом приподнял штанину и пустил в унитаз тоненькую прозрачную струйку. Потом зашел в гладильную, пошарил в угловом шкафчике и вытащил из жестянки желтый леденец на палочке. Довольно улыбаясь, он вошел на кухню, снял с леденца бумажку и сказал Хуану:

— Смотри, что у меня есть!

Хуан читал, глухой ко всему на свете: «Ну а сейчас, приятель, я буду иметь счастье всадить тебе пулю в лоб».

— Хуан! — повторил Кико, торжествующе крутя леденец над головой. — Гляди!

Хуан поднял свои глубокие черные глаза, которые тут же засветились живейшим интересом.

— Это чей? — спросил он.

— Мой, — ответил Кико.

— Дай откусить.

— Не дам.

Девочка выползла из-под стола, словно собачка, чутко улавливающая, чем пахнет, и с трудом поднялась на ноги. Она ухватила Кико за свитерок и потянула вниз.

— Ай. Ай.

— Нет, — сказал Кико. — Нет, не дам.

— Ну дай же откусить, — повторил Хуан.

— Он мой, — сказал Кико.

Хуан сунул руку в карман штанов и вытащил оттуда грязный нейлоновый мешочек, развязал его и показал брату маленький огрызок красного карандаша, замусоленный кусочек ластика и две монеты по десять сентимо.

— Если дашь откусить, я подарю тебе карандаш, — пообещал он.

Но Кико уже сосал леденец и время от времени вытаскивал его изо рта, чтобы отколупать кусочек прозрачной обертки. Крис, устав дергать брата за свитер, принялась плакать.

— Я дам тебе и ластик в придачу, — продолжал убеждать Хуан.

Кико торжествующе улыбался; он снова поднял леденец над головой, точно знамя, и облизал липкие губы.

— Это мой леденец, — провозгласил он. — Мне дал его сеньор из лавки.

Хуан смотрел на брата, и горло его медленно подрагивало, словно он что-то глотал; вдруг он подскочил к Кико, выхватил леденец, куснул и сразу же отдал. Плоский прозрачный диск покрылся белыми трещинками, как ледышка, сбоку недоставало кусочка, и при виде этого Кико как бешеный кинулся на Хуана, колотя его, лягая, обливаясь злыми слезами. Девочка рядом с ним тоже ревела и тянула свои пухлые ручки к леденцу. И тут дверь внезапно распахнулась, на кухню ворвался ураган красных и зеленых цветов, и раздался грозный голос:

— Это что еще за скандал? Что здесь происходит?

Крис все еще стояла, подняв ручонки, а Кико и Хуан наперебой осыпали друг друга обвинениями, и наконец из рукава в красных и зеленых цветах протянулась рука, завладела леденцом, и мамин голос сказал:

— Раз так, значит, никому, и все довольны.

Когда дверь закрылась, на кухне воцарилась выжидательная тишина; через минуту Хуан, потирая руки, обратился к Кико:

— Ну, давай я буду стрелять.

Кико сорвался с места и бросился к гладильной с воплем:

— На помощь, убивают!

— Та-та-та-та, — прострочил Хуан, прицеливаясь из воображаемого автомата, а Кристина, глядя на Хуана, с неожиданным оживлением повторила:

— Ата-ата-ата.

Она улыбнулась, и на ее смуглых щечках появились две ямочки, такие же, как на локтях.

12 часов дня

Услышав, что на их этаже остановился грузовой лифт, Кико вылез из своего уголка между двумя красными шкафами и открыл стеклянную дверь как раз в тот миг, когда Сантинес тащил коробку с продуктами из лифта на площадку. Но вдруг коробка, зацепившись за выступающую плитку, вильнула в сторону, и два пальца Сантинеса оказались прижатыми к проволочной сетке. Мальчишка инстинктивно сунул в рот занывшие пальцы и сердито проворчал:

— Прищемила, падла.

Кико глядел на него, не спуская глаз, и его лицо так же перекосилось от боли, как лицо Сантинеса, а когда посыльный потер пальцы о свой серый передник, Кико едва заметно повторил его жест, потерев пальцы о мягкие бороздки вельветовых штанишек.

— Привет, — сказал он наконец.

— Твоя мама дома?

Кико кивнул. Хуан услышал их, открыл дверь в коридор и крикнул:

— Мама, из лавки пришли!

Но в кухню вошла Витора и недовольно спросила Сантинеса:

— Позже не мог прийти, бездельник? Погляди, который час.

— Я часов не ношу, — нахально ответил мальчишка, показывая голое запястье.

— Ах, не носишь? — парировала Вито. — Погоди, я скажу твоему хозяину, он их тебе вмиг купит, у него не заржавеет.

Мальчик подбоченился.

— Эй, — насмешливо сказал он, — ты, верно, забыла, что это не я послал кое-кого в Африку.

На секунду показалось, что Витора вот-вот лопнет от злости. Шагнув к нему вплотную, она подняла руку и прошипела:

— Заткнись сию же минуту, не то я так тебе влеплю, что до смерти будешь помнить!

Мальчик вскинул руку, чтобы защититься от удара, но, увидев, что Витора сдержалась, выпрямился и присвистнул:

— Ну и обстановочка, нечего сказать.

Крис, сидя на полу, рылась в коробке и выкладывала в один ряд луковицы и апельсины, а Кико и Хуан следили за ходом словесной дуэли, поворачивая головы то к одному, то к другому противнику, как на партии в теннис. Витора выгружала товары и складывала их на плиту с красным верхом. Сантинес смотрел, как проворно двигаются ее скрюченные, но тем не менее ловкие руки.

— Руки у тебя… — пробормотал он. — И бывают же такие руки…

Витора снова бросила на него рассерженный взгляд:

— А тебе-то что до моих рук?

Мальчик пожал плечами:

— У тебя пальцы крючком, вот и все.

— Хорошо, а тебя это волнует?

— Ничуточки.

— Ну и помалкивай.

Кико робко приближался к Сантинесу и наконец дернул его за край серой блузы.

— Знаешь, — сказал он, — а я сегодня встал сухой.

— Вот достижение!

— Правда, Вито, что я встал сухой?

— Правда, голубь.

Видя, что Сантинес все еще не желает до него снизойти, Кико снова дернул его за блузу и, когда мальчик взглянул на него, спросил:

— А ты не ходишь в школу?

Сантинес издал короткий смешок и ответил с оттенком суровости:

— Нет, малец, в школу я не хожу.

— Потому что ты плохо себя ведешь?

— Кто, я? — Сантинес постучал себе в грудь сложенными щепотью пальцами. — Да я веду себя лучше всех на свете.

Витора протянула ему коробку:

— Бери и проваливай, да поскорее.

Сантинес скорчил насмешливую гримасу:

— Так-то ты меня любишь?

Витора в сердцах захлопнула стеклянную дверь и крикнула ему вслед:

— Была нужда любить тебя, сопляк.

Закинув коробку за спину, Сантинес безнаказанно гримасничал, отделенный от Виторы дверью, тряс скрюченной левой рукой, передразнивая девушку, и нахально смеялся. Вито сердито проворчала:

— В один прекрасный день я расшибу ему морду или уж не знаю, что сделаю.

Она открыла дверцу под плитой, придвинула ведро и совком насыпала в него уголь.

— Будешь зажигать отопление, Вито? — спросил Кико.

Движения девушки были резкими, она еле сдерживала раздражение. Вдруг на кухню влетел халат в красных и зеленых цветах.

— А Доми еще нет?

— Сами видите.

— Разве еще нет двенадцати?

— Давно уже было.

Кико подошел к котлу отопления и попробовал его открыть. Дверца не поддавалась, тогда он ухватил защелку обеими руками и изо всех сил дернул вверх. Дверца отскочила и ударила его по пальцу. Кико сунул палец в рот и завизжал:

— Прищемила, падла!

Халат в красных и зеленых цветах неумолимо наклонился над ним.

— Что ты сказал? — спросил мамин голос. — Разве ты не знаешь, что такие слова не говорят, это большой грех?

Витора, сидя на корточках возле котла, взглянула на мальчика с лукавым сочувствием. Вслух она сказала:

— Вот ребенок! И где только он слышит такие гадости?

Халат в цветах выпрямился, а Кико жался у стола, рядом с Хуаном. Мама сказала:

— Это я и спрашиваю. Кто может учить его таким вещам?

Витора подняла свои покорные, сине-серые, чуть покрасневшие глаза.

— Если вы это про меня, — сказала она, — так вы ошибаетесь.

Хуан слегка пригнулся и шепнул Кико на ухо: «Ха, падла». Кико посмотрел на него заговорщицки, засмеялся и взял за руку сестренку, тоже подошедшую к котлу. Витора скомкала вчерашнюю газету, положила сверху несколько тонких полешек, потом, стараясь не приминать бумагу, сунула в нее лучинки, чиркнула спичкой и подожгла. Пламя взвилось вверх гудя, свиваясь в спирали, и Хуан сказал:

— Это ад.

Кико скептически взглянул на него.

— Вот это ад? — переспросил он.

Халат в красных и зеленых цветах вышел из кухни, и Витора сказала:

— Да, ад такой, только побольше. И ты туда попадешь, если будешь писаться или говорить плохие слова.

Кико нахмурился.

— Я попаду в ад, если буду говорить «падла»? — переспросил он.

— Вот-вот.

— И если буду писать в штаны?

— Конечно.

Мальчик наклонил голову, посмотрел на свои штанишки и провел по ним сперва одной рукой, потом другой.

— Потрогай, Вито, — сказал он. — Даже ни мокринки.

— Надолго ли, — отозвалась Вито.

Огонь разгорался и свистел; казалось, будто Витора старается загнать ураган в консервную банку.

— Черт! — вдруг закричал Хуан. — Видел черта, Кико?

— Нет, — разочарованно ответил Кико.

Трое детей точно завороженные не отрываясь смотрели в огонь. В зрачках Кико мерцал страх. Жалея его, Витора объяснила:

— Это был не черт. Это дым.

— А не Маврик? — с сомнением спросил Кико.

— При чем тут Маврик?

— Потому что он черный.

Витора зачерпнула совком уголь и бросила его на пламя, оно начало бледнеть и оседать, а угли краснели и распалялись. Интерес детей иссякал. Витора кончила загружать топку и закрыла дверцы. Кико спросил у Хуана:

— А у черта есть крылья, Хуан?

— А как же.

— И он летит быстро-быстро?

— Ага.

— И если я буду плохо себя вести, черт прилетит за мной и унесет в ад?

— Конечно.

— А у черта есть рога?

— Есть.

— А дудушка?

Хуан удивленно пожал плечами.

— Понятия не имею, — признался он.

Витора орудовала у плиты; на одной конфорке стояла алюминиевая кастрюля, из нее шел пар; Витора поставила на большую конфорку другую кастрюлю, и тут постучали в дверь. Вито слегка повернула голову.

— Открой, Кико, — сказала она. — Это Доми.

Хуан бросился к двери. Кико завопил:

— Мне сказали открыть!

Витора добавила:

— И скажи «добрый день, Доми».

Оба мальчика, отталкивая друг друга, возились у дверей, и, когда Доми, в пальто с поднятым воротником, наконец переступила порог, Кико поздоровался:

— Добрый день, Доми.

Старуха проворчала:

— А Севе еще нет?

— Ни слуху, ни духу, — откликнулась Витора.

— Устроила себе каникулы, — сердито пробормотала старуха и добавила: — Вот собачья погодка, чтоб ее…

Нос и скулы у нее покраснели. Она стянула с себя пальто. Кико дергал ее за платье и повторял:

— Собачья? Почему собачья? Где собака, Доми?

— Отстань ты от меня, — раздраженно сказала Доми. — Что за мальчишка! Слова при нем нельзя сказать.

Она прошла в гладильную, повесила пальто в один из красных шкафов и вернулась на кухню. Показав большим пальцем через плечо на дверь, ведущую в комнаты, она спросила у Виторы:

— Наша-то оса здесь?

— Спрашиваете.

Задрав белокурую головку к потолку и крутя ею по сторонам, Кико тут же встрял в разговор:

— Где, где оса, Доми?

— Да замолчишь ли ты наконец!

На кухню ворвался халат в красных и зеленых цветах. Доми тут же приняла удрученный вид; она изо всех сил зажмурилась, и в уголке каждого глаза навернулось по слезинке. Мамино лицо смягчилось.

— Что-нибудь случилось, Доми?

Старуха вздохнула:

— Что может случиться, сеньора? Все как обычно.

— Его забрали?

— Хотели, да места не оказалось.

— Нет мест?

— Верно говорит мой Пепе: нынче даже в сумасшедший дом можно попасть только по знакомству.

Она тяжело вздохнула, и слезинка наконец скатилась по ее щеке, застряла в уголке губ, и Доми смахнула ее тыльной стороной руки. Кико, стоявший рядом, поднял к ней лицо и сказал:

— Доми, а я сегодня встал сухой.

Доми приласкала его белокурую головку.

— Подумайте только, какой молодец!

Витора подхватила:

— Так оно и есть, сеньора Доми, мы не шутим: Кико сегодня встал сухой и днем тоже не описался.

Крис тянула к Доми ручки, и старуха наклонилась, подхватила девочку и осыпала ее личико звонкими, исступленными поцелуями. Мама сказала:

— Я поговорю с сеньором; может, он сумеет что-нибудь сделать.

Доми проговорила тихо, словно бормоча молитву: «Господь да вознаградит вас за все», а потом, как только халат скрылся за дверью, сказала Виторе уже совсем другим тоном:

— Давай поставь-ка немного молока на огонь.

Вито вздохнула. Вдруг, вспомнив что-то, она повернулась к белому шкафчику, открыла одну из дверок, достала транзистор в потертом табачного цвета чехле и включила его. Голос проговорил чуточку строго, гнусаво, скучновато: «Для Хенуино Альвареса, которому выпало служить в Африке, по просьбе он сам знает кого, мы передаем песню «Когда я уехал из дому». Песня звучала тоже чуточку строго, глухо, горьковато, но Витора поднесла руки к груди и сказала:

— Ах, господи, прямо за сердце берет.

Кико подошел к ней.

— Это Фемио, Вито?

— Где, сынок?

— Ну этот, который поет.

— Нет, милый, но будто и вправду он.

Доми поднялась и взяла из вазы банан. Она была вся в черном — черное платье, черные чулки и башмаки — и дома подвязывалась белым передником. Снова усевшись, она посадила девочку на колени и проговорила с полным ртом:

— Ну, мне-то похуже, чем тебе. Мой уже не вернется.

Витора заволновалась:

— Ой, сеньора Доми, для этого вы уже старая.

— Я старая?

— А то нет?

Кико подошел поближе. Хуан снова уткнулся в «Зеленого Казака». Кико сказал:

— Доми, ты старая и скоро умрешь?

— Пошел отсюда! Господи, что за мерзкий ребенок! В уборную не хочешь?

— Нет, Доми.

— Запомни, сделаешь хоть каплю в штаны — тут же отрежу тебе дудушку, понятно?

— Да, Доми.

Внезапно глаза Кико прояснились.

— Доми, ты знаешь, Маврик умер, — сказал он.

— Маврик? Кот, что ли?

— Ага.

Доми повернулась к Виторе:

— Ну, старая ведьма, поди, на стенку лезет.

— Это уж точно.

— Какая ведьма, где ведьма, Вито? — затараторил Кико.

— Ох, да уберешься ты наконец? Дыхнуть человеку не дает, — и снова повернулась к Виторе: — Представляю, что там делается.

Крис захныкала, и Доми стала подбрасывать ее на коленях, напевая в такт: «Цок-цок-цок, мой ослик, в Вифлеем бегом…» Девочка прислонилась к старухе и прикрыла глазки. Доми сказала:

— Совсем засыпает.

Радио говорило: «Эсекиэлину Гутьерресу от его папочки и мамочки в день его двухлетия, с любовью. Послушайте песню «Продавщица фиалок».

Витора сновала от плиты с красным верхом к электроплите, от электроплиты к сушилке для посуды, от сушилки к шкафу, от шкафа к кладовой, от кладовой к котлу, от котла опять к плите с красным верхом. Время от времени она вздыхала и говорила: «Ох, господи». А с той минуты, как она включила музыку, вздохи раздавались чаще и шумнее. Кико всякий раз взглядывал на нее и наконец сказал:

— Вито, а тетя Куки подарит мне пистолет.

— Пистолет?

Мальчик с улыбкой кивнул головой и прикусил нижнюю губу. Витора спросила:

— А для чего тебе пистолет?

— Чтобы всех убивать.

— Надо же! И Вито тоже?

Кико снова кивнул, покусывая нижнюю губу. Вмешалась Доми:

— Он тебя одной болтовней на тот свет отправит.

Кристина захныкала и забарахталась в руках Доми, пытаясь слезть на пол. Старуха встала, ворча: «Чертова девчонка, какого шута теперь ей надо?» Кико опять повернулся к Доми:

— Доми, а мы видели черта.

— Да неужели?

— Ага, в отоплении, правда, Вито?

Радио сказало: «Хулио Аргосу, который едет в Африку, от друзей из его ватаги. Слушайте песню «Птица чогуи».

Витора взяла транзистор и прибавила звук.

— Как услышу эту песню, так обмираю, — пояснила она. — А уж Фемио…

Доми открыла рот, чтобы ответить, но тут Кико просунул между ними свою беленькую головку и сказал:

— Да, Доми, черт был весь черный, с крыльями и рогами и…

Доми вспылила:

— Убирайся немедленно, не то я сейчас…

Открылась дверь, вошел халат в красных и зеленых цветах, и Доми улыбнулась, погладила мальчика по головке, поскольку рука и так была уже поднята, и сказала:

— Уж этот Кико, чего только не придумает. Теперь говорит, что видел черта. Нет, золотце, нет, черт сидит в аду и не трогает таких хороших деток, как ты.

Час дня

Комната стояла чистая, прибранная, пол блестел, как будто по нему никогда не ходили. Стеллаж с книгами разделял комнату пополам, возле окна стоял длинный стол, над которым висела лампа с абажуром — ангел-хранитель; здесь дети, вернувшись из школы, делали уроки. В глубине по углам находились кровати Пабло и Маркоса под кретоновыми покрывалами, между ними — широкая кроватка Кико с высокими бортами из палочек, точно тюрьма. Войдя в комнату, Мама предупредила:

— Захочешь в уборную — скажи.

Кико расставил ноги и посмотрел на свои штанишки, затем, словно осмотра было мало, провел по ним сперва левой, потом правой рукой и заключил:

— Потрогай — даже ни мокринки.

Доми задержалась на кухне, и тогда Хуан предложил:

— Хочешь, устроим радугу?

— Ага, давай, — ответил Кико.

Хуан прикрыл шторы, взял Кико за руку, они осторожно подошли к маленькой кроватке, и оба одновременно подняли головы к третьей полке. Луч света падал на корешки книг, которые вспыхивали разноцветными искрами, и Кико сказал:

— Красиво. Да, Хуан?

Хуан наклонял голову то к одному, то к другому плечу.

— Когда светит солнце, тогда еще красивее, — сказал он.

Вдруг Кико встрепенулся.

— Пусть ангел-хранитель полетает, а, Хуан? — попросил он.

— Погоди, — отозвался Хуан.

Кико улыбался, предвкушая новое развлечение, а тем временем Хуан взобрался на стул, оттянул абажур в сторону, насколько хватило руки, и разом отпустил. Абажур закачался, как маятник, описывая широкую дугу. Хуан спрыгнул со стула и присоединился к брату, а Кико с улыбкой посмотрел на него и снова на лампу и сказал:

— Какой красивый ангел, да, Хуан?

Хуан прищурился, чтобы подстегнуть воображение.

— Ух ты, — воскликнул он вдруг, — смотри получше, это же не ангел, это черт!

Кико прижался к нему.

— Нет, это не черт, Хуан, — просительно сказал он.

— Черт, — подтвердил Хуан. — Гляди, у него есть рога и крылья, и он несется как ветер.

Кико ухватил его за джемпер:

— Нет, не черт, правда, Хуан?

Хуан состроил страшную гримасу, чтобы подчеркнуть свои слова.

— Гляди получше, видишь, как он злится?

Кико прижался к нему еще теснее.

— Открой окно, Хуан, — попросил он дрожащим голосом. — Это черт. И ведьма тоже здесь. Так Доми сказала.

Но Хуан и не думал раздергивать шторы, наоборот, продолжал:

— Черт летит за тобой, он схватит тебя за волосы и унесет в ад, вон смотри на него, смотри!

Кико дрожал. Обхватив брата обеими руками, он простонал:

— Открой, Хуан, открой!

— А вот и ведьма, гляди! — пронзительно вскрикнул Хуан, показывая на тень от абажура, качавшуюся на стене.

Кико в ужасе затопал ногами и разразился рыданиями.

— Открой, открой, Хуан! — вопил он.

Вошла Доми, ведя девочку за руку.

— Чего это вы задернули окна для ваших дурацких игр? — вопросила она.

Кико бросился к ней:

— Тут черт и ведьма, Доми. И черт хотел схватить меня за волосы и унести в ад.

Свободной рукой Доми отдернула шторы.

— Не лезь ко мне опять со своими глупостями, — предупредила она. — Очень много чепухи болтаешь.

Хуан присел у нижней, закрытой полки, толкнул в сторону раздвижную дверцу, и его задумчивый взгляд утонул в разноцветном и бесформенном нагромождении игрушек. Сначала он вытащил яркий мяч и, не вставая, несколько раз ударил его об пол. Потом взял коробку с красками, с надтреснутой крышкой, и переложил на другое место. В глубине стоял форт с поломанной оградой, и Хуан подумал секунду, глядя на него, потом повернулся к Кико.

— Индейцев нет, Кико? — спросил он.

— Нету.

Кико медленно подходил к брату и, оказавшись возле него, пнул ногой яркий мяч.

— Гол! — крикнул он.

Хуан вскочил на ноги.

— Давай! Я Ди Стефано.

Хуан пинал мяч то одной, то другой ногой, и Кико неловко и безрезультатно пытался преградить ему дорогу. Он трусил за мячом безо всякой надежды на успех и иногда еле-еле успевал коснуться его ногой. Играя, они наталкивались на стулья, запутывались в красном трехколесном велосипеде, визжали. Доми поднесла девочку к окну и говорила ей: «Ну-ка посмотри, вон бегут машины. Ой, сколько машин!» И Крис отвечала, причмокивая пухлыми, всегда влажными губками: «А-та-та».

Возмущенный крик застиг их врасплох, и они замерли по стойке «смирно», ожидая, когда дверь распахнется настежь. Мама была уже не в халате в красных и зеленых цветах, а в шерстяной кофточке в белую и синюю полоску и серой юбке, в кожаных домашних туфлях без пятки; длинные и тонкие пальцы держали сигарету, от которой тянулась струйка голубоватого дыма. Но голос был все тот же.

— Я повторяла вам двадцать раз, что дома в мяч не играют.

Отчитав мальчиков, она повернулась к Доми:

— А вы здесь для чего?

— Но, сеньора, — сказала Доми, — вы думаете, они меня слушаются?

Мама наклонилась и сказала решительно и твердо:

— Чтобы больше этого не было, ясно? В следующий раз — останетесь без карманных денег.

Минут пять Кико бродил по углам, не зная, чем заняться. Хуан взял с полки книжку большого формата, на обложке которой стояло: «Покорение Дальнего Запада». Усевшись на стул, Хуан открыл книжку, его черные глаза впились в первый рисунок и, словно тонизирующее питье, проглотили первую подпись: «Лет сто тридцать тому назад слова «Дальний Запад» были окружены для белых людей ореолом тайны…»

Кико вскарабкался на красный трехколесный велосипед, проскрипел «тррын-тррын-тррын», ловко вертя педали в обратном направлении, дал задний ход и затем пулей вылетел в коридор. Перед дверью, ведущей на кухню, он перевернул руль и так, с рулем задом наперед, запедалил в комнату. Там он вытащил из шкафа форт с поломанной оградой, отыскал шнурок, привязал форт к сиденью, уселся на велосипед и бодро покатил по коридору. Форт подпрыгивал и стучал «так-так-так, та-а-а-к», переднее колесо, вращаясь на несмазанной оси, скрипело «гуи-гуиии-гуи», и Кико сказал про себя: «Красивая музыка». Он то и дело поворачивал улыбающееся, довольное личико, чтобы полюбоваться, как прыгает и громыхает привязанный форт, и наконец громко завопил:

— Хуан, грузовик с прицепом!

Вдруг в прихожей, за занавеской, он заметил пылесос, слез с велосипеда, взял резиновую трубу и снова забрался на сиденье. Вернувшись в комнату, он отвязал форт и сказал себе: «А теперь надо залить бензин», снова сел на велосипед и с трубой в руках въехал в розовую ванную. Там он слез, попытался вставить кран в трубу, но это ему не удалось, и тогда он открыл кран и прижал к отверстию конец трубы. Часть струи разлеталась веером, обрызгивая красный свитер, лицо и волосы, но Кико ничего не замечал: его глаза были прикованы к другому концу трубы, откуда лилась тоненькая струйка, падая на заднюю часть велосипеда.

— Бензоколонка, — упоенно сказал себе Кико.

Он еще трижды крутанул кран, отвернув его до отказа, но брызги воды, сильнее ударяя по лицу, заставили его зажмуриться, и он смеялся от их щекотки. Вдруг откуда ни возьмись в дверях появилось сердитое лицо Доми.

— Что-то ты притих. Интересно, чем это ты здесь занимаешься?

Кико поскорее завернул кран.

— Я только заправляю грузовик, Доми, — виновато сказал он.

Доми схватилась за голову.

— Ох, господи! Ну, пускай на тебя полюбуется твоя мама. Уж она тебя подзаправит, не волнуйся. — Доми повернула голову и закричала: — Сеньора!

Кико, стоя посреди лужи, похлопывал ладошки одна о другую, словно отряхивал от воды; из-под мокрой челочки, прилипшей ко лбу, глаза его с непередаваемой печалью глядели в коридор, ожидая появления Мамы. Он услышал, как открылась кухонная дверь, затем раздались торопливые шаги и голос Доми, говоривший все с большим пылом:

— Идите сюда, сеньора. За этим не углядишь. Только посмотрите, на кого он похож! А кругом-то что делается!..

Кико ощутил странную слабость в ногах, но продолжал отряхивать ладони, замерев посреди лужи и глядя на дверь умоляющими глазами; однако, увидев лицо Мамы, понял, что виноват, и опустил голову, а Мама закричала: «Что за наказанье с этими детьми! Видеть их не могу!» И, схватив его левой рукой, правой принялась колотить по попе так, что ей самой стало больно. Из-под ее руки Кико смотрел на Хуана, который, появившись в дверях, строил ему гримасы и целился из воображаемого автомата: «та-та-та-та». Наконец Мама отпустила его, и Кико побежал укрыться в щели между кроватью Маркоса и шкафом; когда из школы вернулась Мерче, она заметила его, подошла, потрепала по голове и сказала:

— Ну, как дела, гномик?

Он искоса поглядывал на сестру и вдруг заорал:

— Дерьмо, задница, какашки!

— Наш малыш сегодня не в духе, — снисходительно сказала девочка и повернулась к нему спиной.

— Мама меня побила, — наконец признался Кико.

Мерче положила портфель на одну из полок, потом скинула пальто и форменный берет и бросила их на кровать Маркоса. Ее движения были слегка нарочиты, неумело кокетливы. Хуан подошел поближе и сказал:

— Как ему попало — сдохнуть можно!

— Что, описался? — спросила Мерче.

— Нет, не за это, — ответил Хуан.

Кико вылез из угла и сказал:

— А я сегодня встал сухой, вот так.

Мерче недоверчиво улыбнулась.

— Ага, правда, — подтвердил Хуан. — Сегодня он встал сухой.

Из коридора доносился манящий запах стряпни. Вошел Маркос, подбросил портфель в воздух и схватил его на лету, точно вратарь — мяч.

— Маркос! — закричал Кико. — А у доньи Паулины умер кот!

— Да?

— Ага, и Лорен бросила его в помойку, а потом прилетел черт и унес его в ад, Хуан сам видел, а еще прилетала ведьма…

— Пабло еще не пришел? — спросила Мерче.

— Нет, — ответил Маркос.

Мерче вышла в коридор и столкнулась с Пабло, который как раз входил в дверь, и Мерче сказала ему, открывая книгу:

— Пабло, пожалуйста, объясни мне вот это, я тут не понимаю ни словечка.

Голос у Пабло был уже взрослый и суровый:

— Ой, девочка! Не даешь человеку в дом войти…

Кико подходил то к одному, то к другому, но едва только ему показалось, что он нашел отклик в Маркосе, как тот схватил «Покорение Дальнего Запада» и спросил у Хуана:

— У тебя еще есть?

— Три, — ответил Хуан. — Вот, гляди.

Кико побрел по коридору в кухню, где надрывался транзистор. Возвращение остальных всегда сопровождалось послаблением в домашней дисциплине. У двери кладовки он увидел Кристину, чуточку обеспокоенную, чуточку раскоряченную, и, подойдя к ней, ощутил запах, все понял и закричал так, что у него на лбу вздулась жила:

— Мама, Доми, Вито, сюда! Крис наложила в штаны!

Девочка смотрела на брата своими круглыми глазами недоуменно и внимательно и, когда он замолчал, пробормотала:

— Атата.

— Да, кака, кака, грязнуля, — сказал Кико.

Подошла Доми, и Кико ткнул пальцем Кристину.

— Она наложила в штаны, — сказал он.

— Ладно уж, — сурово отозвалась Доми. — А ты писаешься, неряха, так тебе никто ничего не говорит.

Кико поднял указательный палец и наставительно погрозил сестре:

— Почему ты не просишься, а?

— Хватит, замолчи, уж кому-кому, а тебе-то лучше помолчать, — оборвала его Доми.

Мальчик побежал в гладильную, где переодевалась Вито, привстал на цыпочки, нажал на ручку и вошел.

— Вито, а Крис наложила в штаны.

Витора застегивала на кнопку белую манжету.

— Видишь, какая грязнуля, — сказала она.

Но мальчик уже мчался по коридору и, добежав до конца, попытался открыть дверь в розовую ванную.

— Кто там? — спросила Мама изнутри.

Кико согнулся пополам, чтобы придать своему голосу больше выразительности:

— Мама, а Крис наложила в штаны!

— Жидко? — спросила Мама ласковым голосом, поставив его в тупик.

— Не знаю! — прокричал он.

— Ну хорошо, пойди скажи Доми.

Кико постоял под дверью еще несколько секунд и наконец отправился в кабинет, где Мерче и Пабло разговаривали об углах и биссектрисах; застыв на пороге, он громко возвестил, смутно чувствуя, что мешает:

— А Крис наложила в штаны.

— Ладно, ступай себе, ябеда, — сказала Мерче.

Он повернулся.

— И закрой дверь! — крикнул Пабло ему вслед.

Он встал на цыпочки, ухватился за ручку и хлопнул дверью. И тут, перекрывая голос Лолы Бельтран, распевавшей «Эй, Халиско, не бахвалься», по квартире разнесся пронзительный свисток, звучавший все громче и громче. Кико замер, а потом завопил:

— Кастрюля!

Вбежав на кухню, он увидел, как Витора снимала ее с огня, ухватив клетчатой тряпкой, и кастрюля понемногу успокаивалась и переставала свистеть. В углу Доми переодевала Кристину в чистые штанишки. Раздались два звонка, короткий и длинный. Витора сказала:

— Твой папа. Беги открой другую дверь и скажи: «Добрый день, папа».

Но Папа не дал ему времени, он сразу подхватил его под мышки, поцеловал и спросил:

— Ну, как живешь, старина?

Лицо у Папы было холодное, борода кололась. Пока он снимал пальто, Кико сообщил:

— А Крис наложила в штаны.

Папа сделал вид, что новость его заинтересовала:

— Вот как?

— Да, а я сегодня встал сухой и ни разу не описался, а Маврик умер, и его бросили в помойку, и черти унесли его в ад, у них были рога и…

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Папа, входя в гостиную. — У тебя столько новостей сразу, что мне их не переварить.

Он сел в кресло, откинулся на спинку и, положив ногу на ногу, принялся покачивать той, что была на весу. Вошла Мама с голубыми веками и красными губами, во рту поблескивали белоснежные зубы, и Папа посмотрел на Маму, а Мама на Папу, и Папа сказал:

— Не найдется ли в доме глотка виски для человека, умирающего от жажды?

Мама открыла бар, приготовила все в мгновение ока и поставила перед Папой на низеньком столике, а Папа вкрадчиво добавил:

— Лед, жена, будь уж доброй до конца.

2 часа

Папа вошел в желтую ванную и прижал дверь ногой. Едва он приступил, как услышал в коридоре возню Кико, который старался просунуть голову внутрь.

— Ступай отсюда! — сказал Папа.

Но мальчик изо всех сил пытался заглянуть в ванную, и Папа закрутил задом, чтобы ему помешать. Кико дергал отца за брюки и спрашивал:

— Папа, у тебя есть дудушка?

— Эй, убирайся отсюда! — закричал Папа.

Но Кико настойчиво протискивался вперед, и Папа вихлялся все быстрее и нелепее, чтобы не дать малышу войти, а его голос, поначалу сдержанно повелительный, гремел теперь, как у генерала на плацу:

— Уходи немедленно, ты что, не слышишь? Пошел вон!

Предвидя крушение своих планов, Кико сделал отчаянную попытку просунуть голову между папиными коленями, и тогда Папа стиснул ноги и застыл в дурацкой позе, словно собрался танцевать чарльстон, да вдруг передумал и все это время твердил не переставая: «Уйди! Уйди, слышишь!» — и наконец опять задергался, не разжимая ног, потому что Кико, столкнувшись с новым препятствием, решил сломить сопротивление противника, атаковав его с флангов. В конце концов Папе удалось застегнуться, и он обернулся к Кико:

— На это смотреть нельзя, понял?

Кико поднял голубые глаза, подернутые горьким разочарованием.

— У тебя нет дудушки? — спросил он.

— Детям это знать ни к чему, — ответил Папа.

— А мама говорит, что нет, — продолжил Кико.

— Что? Что такое?

Мама проходила по коридору, созывая всех к столу. Папа повысил голос:

— Что за глупости ты говоришь ребенку насчет того, есть у меня дудушка или нет?

Мама на секунду остановилась и сказала:

— Если бы ты запирался, ничего подобного с тобой бы не происходило.

Папа шел за ней по коридору и бубнил:

— И как только тебе вздумалось говорить такое ребенку? Надо же догадаться сказать подобную глупость!

А Кико, войдя в столовую следом за ним, увидел стол, накрытый синей вышитой скатертью, а на столе семь тарелок, семь стаканов, семь ложек, семь вилок, семь ножей и семь кусков хлеба и радостно захлопал в ладоши:

— Как у семи гномов!

— Беги принеси подушку с дивана, — сказала ему Мама.

А Папа, усаживаясь и разворачивая на коленях салфетку, все еще бормотал, недоуменно кривя губы:

— Нет, честное слово, у меня просто в голове не укладывается.

Маркос — прядь волос свисала над левым глазом, — садясь за стол, не отодвинул стул, а влез на него боком и сказал что-то о сбитом самолете, Хуан сделал «та-та-та» и спросил, собирался ли самолет сбросить атомную бомбу, а Пабло заметил, что священник говорил, будто тела у жертв атомной бомбардировки были точно из пробки, а Маркос возразил, что нет, точно из губки, и воззвал к Папе, а Папа сказал, что, по его представлениям, скорее как из пемзы, и тут Мама, которая в эту минуту накладывала на тарелку Кико макароны из блюда, поднесенного Виторой, спросила очень серьезно, не могли бы они переменить тему разговора, и, чтобы способствовать этому, сообщила Папе, что Дора Диосдадо выходит замуж, а Папа спросил: «За этого оборванца?», и Мама сказала: «Почему оборванца?», а Папа ответил: «У него ни гроша за душой», а Мама: «Они любят друг друга, этого довольно». Папа помолчал, словно ожидая продолжения, потом сказал:

— Знаешь, что говорил мой бедный отец?

— Что? — спросила Мама.

— Мой бедный отец говорил, что все женщины — точно куры, им даешь пшена, а они со всех ног бросаются клевать дерьмо.

Дети засмеялись, а Мама нахмурилась, и особенно ясно стали видны голубизна ее век, подкрашенные, загнутые вверх ресницы, серебристые чешуйки ногтей. Повернувшись к Кико, Мама сказала:

— Ешь!

— Мне не нравится, — ответил Кико.

Мама сердито вырвала вилку у него из руки, отрезала кусочек макаронины и сунула ему в рот. Кико принялся уныло жевать. Мама сказала:

— Как мне надоел этот ребенок.

— А в чем дело? — спросил Папа.

Маркос сказал Пабло:

— Нам задали написать сочинение о Конго и ООН.

Мама сказала Папе:

— Разве ты не видишь? Его не заставишь есть.

Мерче сказала:

— Ну и темочка!

— Сочинишь тут, — отозвался Маркос.

Папа сказал Маме:

— Оставь его в покое, зачем заставлять, проголодается — сам попросит.

Пабло объяснил:

— С Конго — как с папой и мамой: если деремся мы, нас разводят по углам, а если они — то пусть себе на здоровье.

Мама рассердилась на Папу:

— А если не проголодается, значит, пусть умирает, да? Удобная точка зрения. У вас, у мужчин, все так просто. — Она повернулась к Кико: — Ну глотай же наконец!

Кико проглотил, вытягивая шею, как индюк. Потом спросил, глядя на Пабло:

— А папа с мамой тоже дерутся?

Мерче и Маркос засмеялись. Наступила пауза. Кико обвел взглядом склонившиеся над тарелками бесстрастные лица и вдруг воскликнул, лучезарно улыбаясь:

— Дерьмо!

Мама пресекла смешки детей.

— Это нельзя говорить, понятно? — сердито сказала она.

Упиваясь сдавленным фырканьем Маркоса и Мерче, Кико улыбнулся, прикусив нижнюю губку, и повторил еще громче, вызывающе и дерзко:

— Дерьмо!!!

Мама подняла руку, но не ударила мальчика, увидев, как он втянул голову в плечи.

— Ты что, не слышал? Замолчи или получишь затрещину!

Витора, обнося всех по очереди блюдом с бифштексами, кидала на него пылкие сочувственные взгляды. Пока Мама резала его бифштекс на мелкие кусочки, Кико достал из кармана штанишек тюбик от зубной пасты и быстро открутил крышечку. Лицо его расплылось в довольной улыбке.

— Это телик, — сказал он.

— Оставь телики в покое и ешь, — велела Мама.

Тут Пабло упомянул Гильермито Ботина и сказал, что все девчонки по нему с ума сходят, и Мерче разом положила вилку на тарелку, прижала ладони к щекам и быстро проговорила:

— Какой кошмар, задается — сил нет, а сам-то: взглянешь — мороз по коже!

— Мороз по коже, когда нападают индейцы, — сказал Хуан.

Он сложил обе руки трубкой, приставил их к правому глазу, сделал «та-та-та».

Кико, подражая ему, поднес к глазу тюбик и тоже сделал «та-та-та». Мама сказала: «Ешь», и он принялся жевать крохотный кусочек мяса, перекатывая его от одной щеки к другой, все более сухой и невкусный, под внимательным и безнадежным взглядом Мамы, которая через несколько секунд сказала ему:

— Хорошо, выплюни, он у тебя уже скатался; пока этот ребенок что-нибудь проглотит, с ума сойдешь.

Кико выплюнул кусок — серый мочалистый шарик, перемятый, перетертый его челюстями. Мама положила ему в рот новый кусочек. Кико взглянул на нее, потом снова отвернул красный колпачок.

— Это телик, правда, мама?

— Да, телик; ешь.

— Ты не хочешь, чтобы у меня получался шарик, правда, мама?

— Не хочу. Ешь.

— Если я буду есть, я вырасту и пойду в школу, как Хуан, правда, мама?

Мама терпеливо вздохнула.

— И когда только это будет, — сказала она.

— А если я пойду в школу, у меня не будут больше получаться шарики, правда, мама?

— «Правда, мама, правда, мама», — гневно повторила Мама и дернула его за руку. — Ешь же наконец!

Кико поднял на нее умоляющие глаза, подернутые смутной грустью:

— Правда, мама, тебе не нравится, когда я говорю «правда, мама, правда, мама»?

У Мамы блестели глаза, словно она вот-вот заплачет. «Не знаю, что будет с этим ребенком», — пробормотала она. Положив маленькую вилку на тарелку сына, она сказала:

— Ну давай ешь сам.

Кико взял вилку в левую руку.

— Другой рукой, — бдительно поправила Мама.

Папа улыбнулся.

— Ты душишь его индивидуальность, — заметил он.

Мама нервничала:

— Да неужели? Почему бы тебе его не покормить, а?

— Знаешь, что говорил о левшах мой бедный отец? — спросил Папа.

— Не знаю и знать не хочу, — отрезала Мама.

Папа, словно не слыша ее, продолжал:

— Мой бедный отец говорил: левша потому левша, что сердце у него больше, чем у остальных, но люди поправляют его, ибо им завидно, что кто-то сердечнее их.

— Очень интересно, — сказала Мама.

— А священник говорит, — сказал Хуан, — что писать левой рукой — грех.

Кико округлил глаза:

— И тогда черти унесут меня в ад вместе с ведьмой и котом доньи Паулины?

Папа изящно чистил апельсин при помощи ножа и вилки, не дотрагиваясь до него пальцами. Маркос сказал:

— Так Маврик в аду или в помойке?

Кико задумался, потом ответил:

— Лорен кинула его в помойку, но Хуан видел, как из ада вылетел черт и схватил его, правда, Хуан?

В столовую вошла Доми с девочкой на руках. Она подняла Крис повыше: — Попрощайся с папой и мамой, золотце. Скажи им «до свидания».

Крис неловко пошевелила пальчиками правой руки. Кико сказал:

— Она делает рукой, как Вито, правда, мама?

Мама ткнула его головой в тарелку:

— Ешь и молчи. Боже, что за ребенок!

Вито беззлобно смеялась. Она сказала вполголоса:

— Ну и парнишка, все как есть замечает!

Теперь, когда она торопливо и смущенно меняла тарелки, руки ее кривились еще больше. Доми вынесла девочку из столовой, и Мама, чуть повысив голос, проговорила ей вслед:

— Доми, когда будете ее класть, не вынимайте подгузничка. Девочку немного слабит.

Внезапно Папа поднял голову и в упор поглядел на Пабло, словно пытаясь прочесть его мысли,

— В воскресенье вам прикалывают значки, — сказал он. — Не забудь: на стадионе, в одиннадцать. Это будет великолепная церемония3.

Пабло густо покраснел и пожал плечами. Папа добавил:

— Кажется, тебе это не по душе?

Пабло снова пожал плечами, теперь уже покорно. В разговор вмешалась Мама:

— А тебе не пришло в голову спросить, хочет ли он? Совпадают ли его взгляды с твоими? Пабло уже исполнилось шестнадцать лет.

На лице Пабло выражалось смятение. Папа смотрел на него все с большим раздражением.

— Взгляды? — переспросил он. — Полагаю, что его взгляды не отличаются от моих. А кроме того, это вопрос не столько взглядов, сколько интересов.

Он не спускал глаз со своего первенца, но Пабло не разжимал губ. Заговорил Маркос, и совсем некстати:

— Папа, расскажи нам о войне.

— Видишь? — сказал Папа. — Эти думают по-другому. А что бы тебе хотелось услышать о войне? Мы боролись за святое дело. — Он пристально и многозначительно взглянул на Маму. — Или нет?

— Тебе лучше знать, — ответила Мама. — Чаще всего эти вещи видишь такими, какими бы тебе хотелось их видеть.

— Война, — сказал Кико и отвернул крышечку у тюбика. — Это пушка. Бу-у-м!

Глаза Хуана округлились.

— А ты был на стороне хороших? — уточнил он.

— Ну конечно. Разве я плохой?

Хуан улыбнулся и облизал губы. Потом сказал:

— Я тоже хочу идти на войну.

— Ты не умеешь, — сказал Кико.

Папа усмехнулся.

— Это очень просто. На войне у тебя только две заботы: как бы убить и как бы тебя не убили.

— Очень поучительно, — сказала Мама и обратилась к Виторе: — Выжмите для мальчика сок из двух апельсинов.

Сделав скучающее лицо, Папа продолжал:

— Вот мир — это тоска: телефоны, биржа, препирательства с рабочими, визитеры, ответственность руководителя… — Его блуждающий взгляд вдруг снова сосредоточился, упав на Пабло. — А ты что думаешь обо всем этом? — сурово спросил он.

Пабло опять залился краской и пожал плечами. Он еще ниже склонил голову над тарелкой с десертом.

Папа вспыхнул:

— Да ты что, язык проглотил? Не можешь сказать да или нет, «это мне нравится» или «это мне не нравится»?

Хуан не мог уследить за сменой папиных настроений. Его мысли бежали в одном направлении. Он нетерпеливо спросил:

— Папа, а ты убил много плохих?

Папа спросил у Мамы, кивнув на Пабло:

— Конечно, без тебя тут не обошлось, да?

— Ну скажи, папа, — настаивал Хуан.

— Много, — ответил Папа, не глядя на него.

— Ты прекрасно знаешь, что я в это не вмешиваюсь, — возразила Мама. — Но мне думается: а вдруг Пабло считает, что гораздо благороднее положить уже конец состоянию войны?

— Больше ста? — спрашивал Хуан.

— Больше, — сказал Папа, продолжая смотреть на Маму. — Может быть, это ты так считаешь?

— Может быть, — сказала Мама.

Кико засмеялся и тоже сказал: «Может быть», глядя на Хуана, и еще раз повторил: «Может быть», и опять засмеялся, но тарелка, которую Папа швырнул поверх его головы, уже летела к дверям и, упав на пол, с грохотом раскололась на мелкие части. В этот грохот влился зычный папин голос.

— А, дьявол, поговори с этой бабой! — орал он. — Такого бы не было и в помине, если бы мы не цацкались с твоим папочкой, а вовремя заткнули бы ему рот.

3 часа пополудни

Мама села в кресло против Папы. Их разделял низенький столик с номером «Пари-матч» и зеленой пепельницей из Мурано, в толстом стекле которой стыл зимний пейзаж. Витора сметала в совок осколки разбитой тарелки, и в шорохе щетины, скользившей по натертому полу, было что-то успокаивающее. Один за другим входили в гостиную Мерче, Пабло и Маркос, в пальто, с портфелями в руке. Все они сперва целовали Маму — «До свидания, дети», потом Папу — «Всего вам хорошего», а Пабло, перед тем как выйти из комнаты, вытянулся и глухо сказал: «Я пойду в воскресенье», Папа ответил: «Хорошо», но не взглянул на него, Пабло ушел, и в комнате опять наступила тишина. Витора уже собрала осколки фарфора и вошла в комнату, неся на серебряном подносе две дымящиеся чашечки, между которыми стояли серебряные молочник и сахарница с ручками в виде изогнувшихся змей. «Джунгли», — сказал себе Кико почти беззвучно. Он смотрел, как Витора, наклонясь, ставила поднос на низенький столик, а потом перевел взгляд на Папу — тот сидел, задумчиво глядя поверх маминой головы на что-то, невидимое мальчику. Витора выпрямилась у маминого кресла, уронив вдоль боков руки с искривленными пальцами.

— Сеньора, — робко спросила она, — налить вам молока или унести назад?

— Без молока, спасибо, Витора, — ответила Мама.

Кико нахмурился, посмотрел на Витору, потом на Маму и наконец на Папу, который с деланным безразличием помешивал сахар крохотной серебряной ложечкой.

Мальчик качнул головой и подошел к матери.

— Мама…

— Что тебе?

— Витора сказала «зад», — произнес он едва слышно.

— В этом доме, — ответила Мама, — многие говорят неподходящие вещи. А потом мы удивляемся, почему дети произносят то, что не следует.

Кико прикусил нижнюю губу и посмотрел на Папу — тот подносил чашечку к губам, глядя поверх нее блуждающим взором.

— Папа, — спросил он. — Поставишь мне пластинку?

Папа стукнул чашечкой о блюдце. Быстро и привычно облизал губы. Кулаки его сжались.

— Еще пластинку? — сказал он. — Мало тебе было пластинок? Видишь ли, Кико, в этом мире у каждого есть своя пластинка, и если человек не будет ее крутить, он просто лопнет, понимаешь? Но это еще не беда, сынок. Беда, когда у тебя нет своей пластинки и ты повторяешь, как попугай, то, что всю жизнь слушал на чужой. Вот это беда, тебе ясно? Не быть личностью. Ты — Кико, а я — это я, но если Кико хочет быть мной, тогда Кико — пустое место, нуль, никто, бедняга без имени и без фамилии.

Кико широко раскрыл глаза. Папа вытащил золотой портсигар, трижды постучал сигаретой по низенькому столику, закурил и, наслаждаясь, откинул голову на спинку кресла. Кико посмотрел на мать. Она сказала ему непривычно ласково:

— Кико, сынок, если ты в жизни приучишься замечать соломинку в чужом глазу и не видеть бревна в своем, ты конченый человек. Прежде всего ты должен научиться быть беспристрастным. А потом — терпимым. Есть люди, считающие, что они — ходячая добродетель и все, что не соответствует их образу мыслей, заключает в себе посягательство на священные принципы. Мнения других — случайны и непостоянны; мнения их самих — неприкосновенны и неизменны. Если ты примешь их образ мыслей, ты станешь личностью; если же нет — окажешься ничтожеством, понимаешь?

Мама медленно прихлебывала кофе, и с каждым глотком у нее в горле что-то перекатывалось. Она поставила чашечку на низенький столик. Глаза у нее блестели. Из гладильной донесся вопль Хуана и «та-та-та» его автомата. Мама ногой нажала звонок, и через несколько секунд вошла Доми. Зажигая сигарету, Мама сказала:

— Передайте Хуану, чтобы он не кричал, а то разбудит девочку.

Когда Доми вышла, Кико снова подошел к отцу.

— Ты сердишься? — спросил он.

Папа попытался засмеяться, но у него вырвалось странное бульканье, точно он полоскал горло. Тем не менее он жестикулировал и раздувал ноздри, стараясь делать вид, что чувствует себя превосходно.

— Сержусь? — переспросил он. — С какой стати? Но что меня огорчает, так это… — он остановился. — Сколько тебе лет, Кико?

Кико согнул безымянный палец и мизинец на правой руке, а три поставил торчком.

— Три, — ответил он. — Но скоро мне будет четыре.

Лицо его расплылось в улыбке. Он спросил:

— А на день рождения ты подаришь мне танк?

— Да, конечно, обязательно, но сейчас послушай, Кико, что я скажу. Это очень важно, хоть пока ты всего и не поймешь. Мне очень неприятно, когда вот ты, скажем, человек абсолютно честный, и вдруг кто-то начинает сомневаться в твоей честности. Если я честен, то и мысли мои честны, не правда ли, Кико? И напротив, если я сам фальшив, тогда и мысли мои фальшивы, ты согласен? — Кико машинально кивал головой и не спускал с Папы голубых, бесконечно печальных глаз. Папа продолжал: — Ну хорошо, дело обстоит именно так, и этого ни кто не изменит, верно? Итак, ты глубоко прав, но тут является какой-то осел или какая-то ослица, что в данном случае одно и то же, и пытается поколебать твою правоту парочкой затасканных фраз, вбитых в ее голову в детстве. И что самое страшное, этого осла — или эту ослицу — невозможно убедить в том, что в голове у них вовсе не мысли, а одна труха, ты меня понял?

Кико улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Ты купишь мне танк на день рождения?

— Конечно, конечно, куплю. Правда, тут есть одна опасность: всегда найдутся люди, которые будут утверждать, что, даря тебе танк, я воспитываю в тебе воинственные настроения. Есть люди, предпочитающие делать из своих сыновей изнеженных цыпочек, вместо того чтобы те, как настоящие мужчины, держали в руках автомат.

Мама откашлялась.

— Кико, — сказала она, — слышишь глупые речи — затыкай уши.

Папа наклонился вперед. Ноздри его подрагивали, точно птичья гузка, однако смотрел он не на Маму, а на мальчика.

— Когда ты надумаешь жениться, Кико, самое главное, выбирай такую жену, которая не воображала бы, будто умеет мыслить.

— Есть на свете люди, — сказала Мама, и сигарета двигалась вместе с ее губами, как будто приросла к ним, — люди, поглощенные лишь собою, они считают, что только их собственные мысли и чувства заслуживают уважения. Беги от них, Кико, как от чумы.

Кико согласно кивал головой, переводя взгляд с одного собеседника на другого. Папа взорвался:

— Женщине место на кухне, Кико!

Окутанная облаком дыма, Мама слегка приподняла голову и сказала:

— Никогда не думай, что правота — исключительно твое достояние, Кико.

Папа уже не владел собой:

— Лучшую из женщин, полагающих, будто они умеют думать, следовало бы повесить, слышишь, Кико?

Руки Мамы теперь дрожали, как папины ноздри. Она сказала:

— Кико, сынок, городские улицы — не для животных.

Кико поднял округлившиеся глаза на Папу, который вставал на ноги. Увидев, что Папа берет из шкафа пальто и шляпу, мальчик подбежал к нему. Папа уже открывал дверь. Он наклонился к Кико. Лицо его исказилось.

—Кико, — сказал он, — пойди и скажи твоей матери, чтобы она шла на хрен. Окажи мне эту любезность, сынок.

Дверь хлопнула, как пушечный выстрел. Обернувшись, Кико увидел, что Мама плачет; наклонясь вперед, она содрогалась в рыданиях. Мальчик подошел к ней, Мама крепко обняла его и прижала к себе, и Кико почувствовал на щеке теплую влагу, такую же, какая текла по ногам всякий раз, когда ему случалось описаться. Мама повторяла: «Ах, дети, дети» — и прижимала его к груди. Кико машинально поглаживал ее и, заметив, что Мама немного успокоилась, спросил:

— Мама, ты идешь на хрен?

Мама звучно высморкалась в тоненький розовый платочек и сказала:

— Так нельзя говорить, сынок. Это грех.

Она встала с кресла и перед зеркалом, висевшим в прихожей, напудрила щеки, подправила глаза и губы. Кико зачарованно следил за ее движениями; потом Мама пошла на кухню, и Витора, которая мыла посуду в раковине, сказала ей с внезапной решительностью:

— В общем, сеньора, если вы не против, я спущусь или пусть он поднимется. Надо же нам проститься.

Транзистор расстроено исполнял музыку прошлых и последних лет. Мама, соглашаясь, чуть повысила голос:

— Хорошо, хорошо. Может, лучше ему подняться? У нас такая запарка. Эта Севе просто не знаю что себе думает.

Сквозь стеклянную дверь и сетку грузового лифта Кико увидел Лорен.

— Лорен! — закричал он. — Лорен! Правда, что черти унесли Маврика в ад?

Лорен всплеснула руками.

— Господи, чего только не придумает этот ребенок! — громко отозвалась она. — По-твоему, бедный Маврик был таким плохим?

Кико прокричал:

— А Хуан видел!

— Да неужто? Вот я покажу этому Хуану! Маврик отправился на небо, потому что он был хорошим котом и ловил мышей, понял?

— Та-та-та, — прострекотал Хуан за его спиной.

Кико обернулся улыбаясь:

— Стреляешь в мышей, Хуан?

— Нет, в индейцев. Покорение Дальнего Запада! — ответил Хуан.

Кико побежал по коридору впереди брата, то и дело поворачиваясь и говоря «та-та-та», а Хуан преследовал его и тоже стрелял «та-та-та», но, вбежав в комнату, Кико встал как вкопанный, боязливо поглядывая на лампу с широкими крыльями.

— Что случилось? — спросил брат.

— Это ангел-хранитель, правда, Хуан?

— Нет, это черт, который…

— Нет! — завопил Кико. — Это не черт!

— Ну конечно же, дурачок, разве ты не видишь, что это ангел?

Кико улыбнулся, прикусив нижнюю губу:

— Ага.

Вдруг он заметил, как оттопыривается у него карман, сунул туда руку и высыпал на пол наклейки от кока-колы и воды «Кас» и черную пуговицу. Подобрав пуговицу двумя пальчиками, он сказал брату:

— Смотри, Хуан, что у меня есть.

— Подумаешь, пуговица.

— Это не пуговица. Это пластинка.

— Ну конечно пластинка.

— Да, да, пластинка.

Хуан подошел к книжному шкафу и толкнул рукой раздвижную дверцу. Он пошарил среди хлама, и вдруг его глубокие черные глаза засветились: рука наткнулась на пробковое ружье без курка и предохранителя. Хуан приложил его к плечу, прицелился, зажмурив один глаз, и сделал «та-та-та», поводя ружьем по сторонам. Кико подошел сзади. Он положил пуговицу в карман; брови его вопросительно вздернулись.

— Хуан, — сказал он.

— Что тебе?

— Что такое хрен?

— Хрен?

— Ага.

Хуан сильно оттопырил нижнюю губу и втянул голову в плечи.

— Не знаю, — признался он.

— Мама говорит, что это грех.

Хуан немного подумал.

— Может быть, дудушка, — сказал он наконец.

— Дудушка? А дудушка — это грех, Хуан?

— Да, грех ее трогать.

— А если чешется? У меня чешется, когда я описаюсь.

— Ну уж не знаю, — ответил Хуан. Он снова поднял ружье, прижал приклад к плечу, прицелился в брата и дал очередь.

— Я индеец? — спросил Кико.

— Нет.

— Это не покорение Дальнего Запада?

— Нет. Это папина война.

Кико отбежал в сторону и спрятался за креслом, обтянутым винилом.

— Ты будешь отрядом плохих, — сказал Хуан.

Они обменялись десятком-другим выстрелов, и наконец Хуан запротестовал:

— Ты уже убит. Я должен убить больше ста плохих, как наш папа. Ну давай же умирай!

Кико неподвижно растянулся на полу, зажав в правой руке тюбик от зубной пасты; из-под опущенных век он следил за Хуаном. Хуан подошел ближе.

— А крови не видно, — разочарованно сказал он.

— Крови?

— Да, ты должен быть весь в крови.

— Маврик умер, а крови на нем не было.

— Так его же не убили на войне, — ответил Хуан.

Он подошел к книжному шкафу, выдвинул ящик, и перед его глазами предстал целый ряд бутылочек с тушью. Он быстро перебрал их одну за другой.

— А красной нет.

Но, не успев договорить, он уже умчался в ванную и вернулся оттуда с пузырьком фукорцина.

— Ложись, — приказал он сияя.

Набрав фукорцина в пипетку, он капнул красной жидкостью на лоб Кико, на руки и колени, для пущего эффекта сделал несколько пятен на полу и отступил, издали любуясь своей работой. Наконец он широко улыбнулся.

— Теперь ты и вправду похож на убитого на войне, — довольно признал он.

Но Кико уже надоело лежать, он зашевелился и при этом смазал штанишками свежие пятна на полу. Вскочив, он сказал:

— Я хочу в уборную.

— Ох, беги же скорее, — испуганно сказал Хуан.

Кико вошел в розовую ванную, повозился и наконец приподнял штанину. Делая свои дела, он улыбался — просто так — и беззаботно напевал: «Что за красота снаружи, что за вкуснота внутри». Покончив, он вернулся к брату. Хуан наставил на него ружье и закричал:

— Стой! Ну а сейчас, приятель, я буду иметь счастье всадить тебе пулю в лоб.

Кико улыбался, не понимая. Хуан добавил:

— Ты должен поднять руки, Кико.

Кико поднял руки.

— А теперь, — продолжал Хуан, — ты вытаскиваешь пистолет и стреляешь в меня.

Кико неловко пошарил в кармане, вытащил тюбик из-под пасты и навел его в сторону брата:

— Пум!

— Нет, — поправил его Хуан. — Сперва скажи: «Получай, каналья!»

— Получай, каналья, — сказал Кико.

— Нет, — настаивал Хуан. — Потом говори «пум!».

— Пум! — сказал Кико.

— Да нет же, — начал сердиться Хуан. — Сначала надо сказать: «Получай, каналья!»

— Получай, каналья.

— Не так! — закричал Хуан. — Говори: «Получай, каналья, пум!»

— Получай, каналья, пум! — повторил Кико.

Хуан, сжимая ружье, картинно растянулся на полу.

— Готово, — улыбнулся Кико. — Я тебя убил.

Хуан не спешил вставать. Он выпустил ружье и скрестил руки на животе. Кико сказал:

— Готово, вставай, Хуан.

Но Хуан не шевелился. Он закатил глаза и забормотал, словно читая заупокойную молитву:

— Я, Хуан, преставился вчера, причастившись святых даров и осененный благодатью…

— Нет, Хуан, — сказал Кико. — Вставай!

Хуан продолжал:

— Мои отец, мать, братья и сестры потрясены горькой утратой и возносят молитвы за упокой моей души.

— Вставай, Хуан, — повторил Кико.

Хуан приоткрыл глаза, взглянул на абажур с широкими крыльями и сказал загробным голосом:

— И черт с длинным хвостом и острыми рогами…

— Нет, Хуан, вставай! — завопил Кико.

Тут же послышался плач девочки. Хуан мигом вскочил.

— Крис проснулась, — сказал он.

Оба они вошли в комнату, где лежала девочка, повторяя «а-та-та»; Хуан раздвинул шторы, а девочка улыбалась им, надувая толстые щечки. Кико откинул одеяльце, потрогал ее задик и выбежал в коридор, крича:

— Доми, Крис написала в кроватку!

Потом он направился в гостиную и еще под дверьми прокричал свою новость. Мама сидела с тетей Куки, которая, поглядев на него, сказала «ох» и принялась смеяться, а Мама переполошилась:

— Боже мой, кто тебя так разукрасил?

Кико остановился посреди комнаты.

— Как? — спросил он.

— Как, как, — повторила Мама, вставая с места. Схватив его за руку, она резко крутанула его. — А это еще что такое? Господи, новые штаны, — и она дважды шлепнула его по попке. — Витора, Доми!

Вошла Витора и, увидев красные пятна на лбу, на руках, на коленях и сзади на штанишках, не на шутку испугалась.

— Господи, — сказала она. — Точно Христосик на кресте.

4 часа

Кико отмыли лицо, руки и колени, переменили штанишки, и теперь он отдыхал на коленях у тети Куки. Она была вся мягкая и удобная, точно пуховая подушка, и в ее руках он чувствовал себя совсем маленьким и укрытым от бед.

— Ты у нас такой хорошенький, малыш, хорошенький-прехорошенький.

Тетя Куки говорила тихо, словно напевая, и ее поцелуи ласкали, а не оглушительно чмокали возле уха, как поцелуи Виторы.

В гостиной царили чистота и порядок, стояла приятная тишина, и, поддаваясь ей — или, быть может, потому, что ему минуту назад помыли лицо, руки и колени, — Кико тоже говорил тихо, почти шепотом:

— А я сегодня встал сухой.

— Малыш у нас такой аккуратненький, да?

— Ага, а Крис обкакалась в штанишки.

— Даже обкакалась?

— Да, она неряха, она не просится на горшок.

— Она еще маленькая, понимаешь? Крис маленькая и не умеет проситься. Ты научишь ее проситься, правда, мой малыш?

— Правда.

Тетя Куки умела держать его на руках так, что ему не хотелось вырываться, не резали швы на штанишках, не было душно. Голос тети Куки успокаивал, убаюкивал его, навевал сон, ему хотелось стать хорошим-хорошим и всегда быть хорошим, во веки веков. В гостиную вошла Мама и взглянула на него, как обычно, нарочито сурово.

— Не надо любить его, тетя Куки, — сказала она. — Он нашалил.

Тетя Куки прижала его покрепче, как бы защищая.

— Он не шалун, нет, это вышло нечаянно.

— И я встал сухой, — сказал Кико.

— Ну конечно, малыш у нас встал сухой.

— А Крис обкакалась.

— Вот видишь, — сказала тетя Куки.

Кико поудобнее устроил голову на большой, широкой груди тети Куки. Он прикрыл глаза.

— Маврик умер, — вдруг сказал он.

— Маврик?

— Это кот Паулины, — сказала Мама, усаживаясь. И продолжила, зажигая сигарету и выпуская первое облачко дыма: — Я безумно устала. Продолжается частичный кризис. С прислугой каждый день все новые сложности.

— С приходящей? — спросила тетя Куки.

— С приходящей и с Севе. Уже неделя, как та уехала в деревню. Заявила, что матери плохо. Поди знай.

Голос тети Куки тек теплым ручейком, тоненько, тихо.

— Прямо не знаю, — говорила она, смеясь, — отчего это у прислуги матери непрерывно при смерти. Ты обращала внимание?

— А Маврик умер, — сказал Кико, выпрямляясь.

Тетя Куки прижала его к себе.

— Значит, умер бедный котик? Умер твой дружок? Бедняжка! Такой хороший, такой ласковый!

Мама вязала что-то из серой шерсти, быстро шевеля пальцами, и время от времени металлические спицы, ударяясь одна о другую, коротко позвякивали — так позвякивали ножницы Фабиана, когда он стриг Кико. Мамины глаза следили за работой; закончив ряд, она автоматически столкнула петли к головке спицы и взглянула на тетю Куки.

— Ты слишком с ним нежничаешь.

— Ну что ты говоришь! Этому мальчику нужна особая ласка, Мерче. Не забывай, что всего год назад он царил в этом доме, был центром вселенной. А теперь его свергли, развенчали, он в опале, опальный принц и больше ничего. Вчера он — все, сегодня — ничто. Согласись, такое трудно перенести.

Голос Мамы звучал негромко, но твердо.

— Глупости, — сказала она. — Я уже успела без особых церемоний развенчать четырех принцев, и все обошлось как нельзя лучше.

— Тебе просто повезло, вот и все. Но ты ведь слышала, что говорят психиатры.

— А что они говорят?

— Ну, всякие комплексы и тому подобное. Все это начинается в детстве. Сейчас что-то кажется тебе пустяком, а потом у взрослого вдруг возникает комплекс. Понять это не так-то просто, но вот, знаешь, Пепа Крус говорит, что лучше заболеть, чем заработать комплекс. Комплексы, детка, — очень опасная вещь.

Голос Мамы переплетался с металлическим позвякиванием спиц.

— Чушь, — сказала она и повторила: — Чушь. Если все время слушаться психиатров, то шагу нельзя ступить.

Тетя Куки понизила голос:

— А вот тебе пример, и далеко ходить не надо: мальчик Луисы Пелаес.

Звон спиц прекратился.

— А что такое?

— Что? А то, что Луиса вертелась перед ним голышом, пока ему не стукнуло пятнадцать, а теперь он женился, и жена его нисколечко не волнует. Они обратились в Рим за разводом.

— Это точно? — чуточку обеспокоено спросила Мама.

— Куда уж точнее.

Металлическое позвякивание возобновилось. На коленях у Мамы лежала длинная синтетическая сумка на молнии, куда она прятала вязанье. Когда тетя Куки говорила, ее грудь поднималась и опускалась, словно на рессорах, и голос гулко отдавался в ушах Кико, что еще больше убаюкивало мальчика.

— Они такие маленькие, — продолжала тетя Куки. — Бедняжечки, как о них не заботься, все мало… Я всегда так жалею этих малышек. У них столько переживаний. Нам этого не заметно, но они страдают. С ними надо обращаться с такой осторожностью. Вот взгляни на этого бедняжку. До вчерашнего дня — полный господин в доме, а сегодня — никто. Потихоньку, все надо делать потихоньку, особенно если тут замешаны комплексы. Только встань на его место, Мерче, вчера — всеобщий любимчик, все пляшут вокруг него, а сегодня — никто, просто пятый из шести детей, самый беззащитный.

Голос Мамы звучал холодно и обыденно:

— По-моему, ты преувеличиваешь, Куки.

Воцарилось молчание. Потом Мама и тетя Куки заговорили о родах, а затем перебрали последние светские новости. В конце концов завязался оживленный разговор на кулинарные темы, и то и дело слышалось: «Обязательно дай мне рецепт», «И ты говоришь, это вкусно?», «И знаешь, выходит гораздо дешевле, чем может показаться вначале».

Кико слушал, как голос тети Куки гудел в ее груди, но когда тетя Куки сказала Маме: «…А подавать это надо с хреном», мальчик встрепенулся:

— Тетя Куки, это значит «идти на хрен»?

— Что за чепуха! — сказала тетя Куки, а Мама вспыхнула до корней волос.

— Папа хочет, чтобы мама шла на хрен, — продолжал Кико.

— Что за чепуха, — повторила тетя Куки.

Мама торопливо проговорила:

— Не обращай на него внимания, это детские выдумки.

— Но папа так сказал, — робко возразил Кико.

Мама, секунду поколебавшись, вновь обрела свой уверенный тон.

— Не лги, папа не говорит таких вещей, — сказала она и обратилась к тете Куки: — Ума не приложу, откуда ребенок набирается этих слов.

Кико, съежившись на тетиных коленях, озадаченно смотрел на Маму изумленными голубыми глазами, светлая челка доходила ему до бровей. В этот миг раздался звон стекла и голоса Доми и Виторы. Мама стрелой вылетела из гостиной, Кико задергался, высвобождаясь из рук тети Куки, скользнул по ее платью на пол и побежал по коридору вслед за матерью. Когда он вбежал на кухню, Мама осыпала Хуана подзатыльниками и повторяла с каждым ударом:

— Я уже говорила тебе сто раз, что дома в мяч не играют! О карманных деньгах и не мечтай!

Самое верхнее стекло в двери черного хода было разбито. Доми сидела в углу и делала Крис «ладушки», а когда Мама сказала ей:

— А вы здесь для чего?

Доми ответила:

— Вы думаете, сеньора, что они меня слушают?

И Витора, стоя возле раковины, едва заметно улыбнулась. Тогда Мама сказала, что кухня — не место для детей, пусть все идут в детскую. И пока Доми с девочкой на руках, Хуан, а позади всех Кико брели в детскую, Мама подгоняла их; взмахивая обеими руками, и спрашивала Доми, неужели та не может занять их хотя бы на полчаса, и если она сама сумеет провести полчаса спокойно, без детей, и если они ничего за это время не выкинут, то это уже будет счастье, потому что дети надоели ей до смерти, и если так будет продолжаться, то ей прямая дорога в сумасшедший дом. Говоря это, она подталкивала Хуана и Кико, и мальчики ускоряли шаг. Наконец они очутились в комнате. Кико с опаской взглянул на лампу, а Хуан решительно шагнул к креслу и уселся в него, положив на колени «Покорение Дальнего Запада». Доми была сердита. Она раздраженно сказала Кико:

— А ну-ка ступай в туалет. Теперь только не хватает, чтобы ты написал в штаны, грязнуля.

Кико расставил ноги, провел обеими руками по штанишкам и сказал:

— Нет, Доми, потрогай, даже ни мокринки.

— Ступай.

— Кико пошел и вскоре вернулся.

— Не получается, — сказал он.

— У тебя получается только когда не нужно.

Доми потискала Крис и сказала ей: «Ах ты моя детка!», а потом взяла ее пухленькую ручку с ямочками там, где у взрослых косточки, и символически похлопала ею по девочкиной головке, приговаривая: «Шлепнем по головке, шлеп-шлеп-шлеп». Кико следил за ними, но эта игра сразу же наскучила ему, и он подошел к Хуану. Хуан поднял голову от книги и доверительно сказал:

— Убегу я из этого дома.

— Убежишь?

— Ага.

— Куда, Хуан?

— Туда, где меня не будут бить.

— Когда, Хуан?

— Сегодня ночью.

— Сегодня ночью ты убежишь из дому, Хуан?

— Ага.

— И найдешь себе новую маму?

— Конечно.

У Кико отнялся язык. Хуан добавил еще таинственнее и тише, показывая на кровати Пабло и Маркоса:

— Я сделаю веревки из простынь, свяжу их и уйду через балкон.

— Как волхвы?

— Да, как волхвы.

Кико поморгал и сказал, широко улыбаясь:

— Я хочу, чтобы волхвы подарили мне танк. А ты, Хуан?

— Вот еще! — сказал Хуан.

Доми посмотрела на них:

— Что это вы там шепчетесь?

— Ничего, — ответил Хуан.

Кико достал из кармана свой тюбик и, присев на корточки, стал возить его по полу, гудя, как мотор, и время от времени делая «бии-бии». Под кроватью Пабло что-то блестело. Подойдя ближе, Кико увидел, что это маленький сапожный гвоздик. Он подобрал гвоздь, посмотрел на Доми и сунул его в карман. Потом выпрямился, спрятал тюбик и подошел к Хуану.

— Мне скучно, — сказал он.

Хуан читал «Покорение Дальнего Запада». Кико увидел рисунок, на котором было много синего, схватил Доми за подол черного платья и заставил ее взглянуть

— Смотри, Доми, Сан-Себас.

— Да, да, — отозвалась Доми.

— Помнишь Марилоли?

— И Беа.

— И Беа тоже?

— Ну ясно, Беа тоже божья тварь, верно?

— Я хочу в Сан-Себас, Доми.

— Когда будет тепло. Сейчас холодно.

— В Сан-Себасе есть коровы, правда, Доми?

— Конечно есть.

Кико подумал несколько мгновений и вдруг сказал:

— Доми, спой нам про мальчика, который ел вместе с коровами, а?

Хуан закрыл книгу.

— Правда, Доми, спой, — поддержал он.

Доми посадила девочку на стол и следила, чтобы та не свалилась, девочка ползала по столу и говорила «а-та-та» или садилась и тыкала Доми в нос, в глаза, в уши.

— Молчи, Крис, — сказал Кико. — Доми будет петь.

— Садись на свой стул, — повелительно сказала Доми.

Кико подтащил плетеное креслице к ногам старухи и уселся. Оба мальчика, подняв личики, выжидательно смотрели на Доми. Доми откашлялась и наконец затянула:

Вы послушайте повесть

о преступном отце,

бессердечном и злом человеке:

в Вальдепеньяс он взял

и сынка своего

запер в хлев без еды и навеки.

Сумрачными каденциями и дрожащими тремоло Доми подчеркивала драматизм слов. Кико смотрел на черное отверстие в ряду нижних зубов; от этого темного проема ему становилось еще страшнее, по спине пробегал приятный холодок.

Что коровы едят,

то и он с ними ест:

где траву, где горох, где люцерну,

ведь другой-то еды

ему редко дают,

да и та уже с запахом скверным.

А отец все сильней

лупит палкой мальца,

да и мачеха тоже подбавит.

У бедняжки все тело

в крови и в рубцах,—

нет, людьми они зваться не вправе.

Доми перевела дыхание, посмотрела на них, и чуть потеплели на секунду ее зрачки, неподвижные и отливающие сталью, как у ястреба. Смягчив голос, она допела последний куплет:

Плачьте, матери, плачьте,

и у вас дети есть,—

этот изверг двадцатого века

заставляет ребенка

нести тяжкий крест

без еды, без воды и без света.

Кико и Хуан слушали, раскрыв рты. После последнего слова они несколько мгновений сидели неподвижно. Кико взглянул на Хуана и улыбнулся. Хуан спросил у Доми:

— И все?

— Все. За один сентимо больше не дают.

Кико вцепился в края своего плетеного креслица и ездил на нем по комнате, не переставая улыбаться.

— Красивая песня, правда, Хуан? — сказал он.

И сам кивал, подтверждая правильность своих слов. Вдруг он вскочил, схватил Доми за подол и требовательно произнес:

— Доми, спой про Роситу Энкарнаду, слышишь?

Лицо Хуана озарилось радостью:

— Ага, Доми, о двулезом кинжале.

Крис сказала «а-ти-та», и Кико так и расцвел: «Она сказала Росита, ты слышал, Хуан?» И, снова усаживаясь на стул, он смеялся и повторял: «Крис сказала Росита», и потом, взглянув на Доми: «Крис уже умеет говорить, правда, Доми?»

Доми оборвала его:

— Ну так петь или не петь?

— Пой, пой, Доми, — хором отозвались мальчики.

Доми опять прочистила горло, но все-таки ее голос звучал чуть гнусаво, чуть протяжно, как у слепых:

Мы вернулись с войны африканской,

разгорелась солдатская кровь.

Мы из Африки жаркой вернулись —

где ты, прежняя наша любовь?

Доми изменила тембр голоса. Всякий раз, когда она пела за Солдата, голос ее становился ниже и глуше, словно шел из-под земли:

Ты клялась мне, Роса Энкарнада,

ждать меня, за других не идти.

А теперь я вернулся, и что же? —

за другим уже замужем ты.

Старуха сделала многозначительную паузу и посмотрела на мальчиков, зачарованно глядевших ей в рот. Ее голос стал вдруг пронзительным и молящим:

Пощади ты меня, ради бога,

только жизнь сохрани мне сейчас,—

в поцелуях, что нынче ты просишь,

никогда не получишь отказ.

Хуан качнул головой. Он знал, что Солдат не станет ее целовать, и все же неизменно боялся: а вдруг он уступит и польстится на поцелуи. Кико взглянул на брата краешком глаза и тоже качнул головой, толком не зная отчего. Голос Доми напрягся и, чуть сгустившись, зазвучал живее и трагичнее:

Не хочу я твоих поцелуев,

я хочу только месть совершить.

И, доставши кинжал свой двулезый,

ее белую грудь он прошил.

Лица обоих мальчиков сияли. Собрав лоб в складки, Хуан сказал:

— Острый с двух сторон. Ой, Доми, сколько, наверное, крови было!

— Сам подумай, сынок, — ответила Доми. — Женщина молодая, в самом соку, откормленная что твоя телка.

Кико упрямо, сосредоточенно смотрел на старуху.

— Телка, — повторил он. — Спой нам еще раз про мальчика, который ел с коровами, а, Доми?

— Нет, — ответила Доми. — Хватит мне петь. Потом у меня воспалится горло и я не смогу заснуть.

Кико был так поглощен, так потрясен всем услышанным, что полностью забыл о своих естественных надобностях; ощутив горячую влагу между ног, он соскочил с места, бросился в розовую ванную, приподнял крышку, но было уже поздно.

5 часов

Кико шатался по комнате, прячась между кроватями и шкафом, и всякий раз, как Доми взглядывала на него, поспешно скрещивал ноги, чтобы скрыть предательское пятно. Доми играла с Кристиной, показывала ей автомобили, проносившиеся по проспекту, делала «шлеп-шлеп» по головке и только изредка спрашивала — исключительно для порядка:

— Что ты там делаешь, Кико?

— Ничего, — отвечал мальчик и передвигался по комнате, не разжимая ног, хотя штанишки больно терли ему кожу.

Хуан опять читал «Покорение Дальнего Запада», и все внимание Кико было теперь направлено на звуки, доносившиеся из-за дверей. Он трижды слышал, как звонил белый телефон, и трижды переводил дух, зная, что Мама будет говорить. Но он понимал, что час полдника близок, и понимал, что Маме хватит и десяти секунд, чтобы оценить ситуацию. Он постоял в уголке, обмахиваясь книгой, потом смирно посидел на краешке стола, но ничего не помогало, темное пятно, противное и позорное, как было, так и оставалось на штанишках. И когда Доми спрашивала: «Что ты там делаешь, Кико?», он вздрагивал и торопливо отвечал: «Ничего». Раз она спросила:

— В туалет тебе не надо, Кико?

И он ответил тускло и глухо, как жених Роситы Энкарнады:

— Нет.

Доми пожурила его:

— Нет, нет, а потом окажется, что да.

— Да нет же, Доми, — повторил Кико.

— Ну ладно, — сказала Доми, — сам смотри, но только, если описаешься, я отрежу тебе дудушку.

— Ага, — сказал Кико, прячась в углу между кроватью Маркоса и шкафом.

Но у Мамы был нюх собаки-ищейки; едва она вошла с полдником — хваля их за примерное поведение, — как тут же заметила притаившегося в углу Кико.

— Это мне что-то не нравится, — сказала она вполголоса и строго добавила: — Кико!

— Что?

— Иди сюда.

— Нет.

— Подойди сюда.

— Нет.

— Ты меня не слышишь?

— Нет.

— Какой непослушный ребенок! Подойди ко мне сию же минуту!

Кико продвинулся вперед на несколько сантиметров, сделав несколько прыжков, чтобы не разжимать ног, и крепко и вызывающе стиснул губы.

— Подошел, — сказал он.

— Ближе! — повелительно сказала Мама.

Кико подпрыгнул еще раз-другой. Хуан посмотрел на него и сказал:

— Наверняка описался. Точно.

— Быть не может, — сказала Доми. — Да он две минутки, как из туалета, верно, сынок?

— А я боюсь, что да, — рассерженно сказала Мама. — Кико, говорю тебе в последний раз!

Но поскольку Кико не спешил, Мама сама шагнула к нему, пощупала штанишки и трижды звонко шлепнула, повторяя: «Грязнуля, последний грязнуля, никаких денег не хватит тебе на штаны». Потом по привычке добавила: «О карманных деньгах и не мечтай» — и наконец раздраженно спросила у Доми, чего она смотрит, а Доми ответила: «Что я могу сделать, весь день держать его на горшке?», и тут Мама вспылила и сказала, что достаточно быть чуточку повнимательнее и что она платит Доми, чтобы та смотрела не только за Кристиной, но и за обоими малышами. Завязался оживленный спор, и Кико, воспользовавшись этим, ускользнул в коридор и бегом бросился на кухню. Витора вытирала губкой красную крышку плиты и при виде его спросила:

— Что случилось, Кико?

— Ничего.

Он прошел в гладильную и спрятался за занавеской, скрывавшей постель со шкафом. Витора шла за ним.

— Иди ко мне, Кико, — сказала она.

У Кико на лбу вздулась жила.

— Дерьмо, задница, какашки! — заорал он.

Витора подбоченилась, потом отдернула занавеску и наклонилась над ним:

— Ну вот, теперь ты и на Вито кричишь. Что сделала тебе бедная Вито?

Кико молчал. Витора добавила:

— Если Вито перестанет тебя любить, кому ты тогда будешь нужен? Разве Вито плохая? Ну, давай отвечай.

Кико молчал, плотно стиснув губы. Вито продолжала:

— Ты описался, да? Когда ты научишься ходить в уборную, как взрослый? Ну скажи, когда?

— Не знаю, — наконец ответил Кико, уныло потупившись.

Витора обтерла руки посудным полотенцем. Ее запястья никогда не распрямлялись, как у других. Открыв красный шкаф, она пошарила там, достала другие штанишки и села на низенький стульчик.

— Подойди ко мне, — сказала она.

Кико покорно приблизился. Она расстегнула бретельки.

— Мама нашлепала тебя, да?

— Да.

— По попке?

— Ага.

— Будешь еще писаться?

— Нет.

— Посмотрим.

Она вывела его на кухню и сказала:

— Жди здесь. Вито будет одеваться.

— Ты пойдешь гулять, Вито?

— Нет. Фемио поднимется сюда.

— А-а.

Он слушал, как она раздевается в гладильной, и вдруг крикнул:

— Вито!

— Что?

— Я отрежу себе дудушку.

Витора вылетела на кухню в комбинации, с вытаращенными от испуга глазами.

— Забудь об этом и не вспоминай никогда.

— Отрежу, — сказал Кико. — Отрежу папиным ножиком.

— Послушай меня, — сказала Вито. — Сделаешь это — сразу умрешь, так и знай.

Она вернулась в гладильную, но оставила дверь открытой. Время от времени она высовывалась и видела, что мальчик стоит неподвижно, спиной к ней, под неоновой лампой. Вошла Мама и протянула ему круглую булочку с куском ветчины внутри.

— Возьми, — сказала она ему, хмуря брови. Потом повернулась к полуоткрытой двери: — Витора, последите, чтобы он все съел.

— Не беспокойтесь, — ответила Витора.

Мама вышла. Кико куснул бутерброд. Когда Витора вернулась на кухню, с накрашенными губами и подсиненными веками, в своем выходном платье, Кико сказал:

— Как ты хорошо пахнешь, Вито.

— Вот видишь.

— Это чтобы тебя нюхал Фемио?

— Угадал.

Витора терпеливо докармливала его бутербродом, когда раздался робкий звонок: «ри-им».

— Это он, — встрепенулась Вито.

— Фемио?

— Фемио. Беги открой. — И она стряхнула крошки с колен.

Кико потрясенно уставился на военную форму. Он разглядывал рекрута с головы до ног. Тот явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Здесь живет?.. — начал он.

— Проходи, Фемио! — крикнула Вито изнутри.

Кико шел за ним по пятам, рассматривая армейские ботинки, фуражку, которую солдат нес в руке, складку на спине гимнастерки. Наконец он сказал:

— Ты будешь убивать Роситу Энкарнаду?

— Нет, ты только погляди на нее, — сказал Фемио. — Шустрая девчонка, однако.

Витора притворилась рассерженной.

— Это же мальчик, остолоп, — сказала она. — И потом, что может знать ребенок? Садись.

Фемио сел на белый стул и начал оправдываться:

— Да кто их там разберет, этих барчуков, по виду и за девочку сойдут.

Фемио говорил, а Кико смотрел ему в рот; слова Фемио лились тускло, монотонно. Витора напустилась на него:

— Слушай-ка, умник, ты хочешь, чтобы у четырехлетнего парня росли усы?

Солдат быстро пожал плечами три раза подряд, словно подпрыгивал в седле, не в силах совладать с конем.

— Да я ничего не говорю, провалиться мне на этом месте, — сказал он.

Кико не отрывал от него упоенных глаз. Он страдал оттого, что Фемио не уделял ему особого внимания, и потому переместился поближе.

— Я отрежу себе дудушку, — сказал он, расставляя ноги.

Фемио ткнул в него большим пальцем.

— Ай да молодчик! Сразу берет быка за рога. — И он состроил комичную гримасу. — Не думай, — добавил он, — может, это не такой уж плохой выход.

— Папиным ножиком, — продолжал Кико.

— Ты с ума сошел? Сразу же умрешь, — снова заволновалась Витора.

— Брось ты, — сказал Фемио. — Он хочет жить без проблем.

Витора встала перед ним подбоченясь.

— Если ты явился сюда дразнить ребенка, — сказала она, — то можешь немедленно убираться. Фемио поднял обе руки.

— Тихо, тихо, — сказал он. — Первым делом запомни вот что: коли я туда еду, так это вовсе не по своей охоте. И второе: если ты сегодня мечешь икру, так мне еще похуже твоего, ясно?

Витора наклонилась вперед. Она уже кричала:

— Ты мне давай не учи ребенка таким словам, слышишь? Ишь разговорился, как в кабаке!

Фемио замолчал. Витора, понемногу остывая, отступила к другому стулу и уселась, держась очень прямо. Кико следил за солдатом со все возрастающим вниманием. Вдруг он спросил:

— У тебя есть кинжал?

— Нет, паренек.

— И ты едешь в Африку?

— Что поделаешь!

— А когда вернешься, убьешь Вито?

Фемио заерзал на стуле.

— Вот постреленок, — сказал он. — Поглядишь, так у него только одно на уме: убивать да убивать.

Витора молчала. Фемио замурлыкал какую-то песенку, постукивая пальцами по пуговице, и сделал шаг к перемирию:

— И это самый младший?

— Это пятый, — ответила Витора.

— Надо же, как я!

— Я — как ты? — сразу же спросил Кико.

— Ну да.

— Но у меня нет костюма.

— Костюма? Какого костюма?

Мальчик вытянул палец и уважительно дотронулся до форменных штанов.

— Твое счастье, — отозвался Фемио и взглянул на Витору. — Ишь ты, рассуждает как взрослый. Разговорчивый какой. Так это самый младший?

— Младшая — девочка, — сказала Витора.

— Шестеро, — заключил Фемио и склонил голову набок. — Однако они не теряются.

— И еще один на подходе, — добавила Витора.

— Вот это да! Впрочем, что говорить, ему легче поднять две дюжины, чем мне одного.

— Да ты почем знаешь?

Большим пальцем Фемио указал на дверь в коридор.

— Начальник-то? — сказал он. — Да для него сто миллионов не деньги, разве не так?

— Нынче деньги, что вода.

Фемио развел руками.

— Пускай так, — сказал он. — Ну, а коли тебе нравится надрываться здесь за семь реалов, это уже другая песня.

Кико не шевелился, но когда Фемио замолчал, он спросил:

— А пистолета у тебя тоже нет?

— Нету.

— А мне обещала пистолет тетя Куки.

— Тебе легче.

Витора сидела как в воду опущенная. Поставив локти на стол, она подперла голову рукой:

— А что Абелардо?

— Он-то остается. Но с ним мы уже поговорили, я выложил ему все начистоту.

— Вы что, поцапались?

— Ну, не совсем, но кое-что было. Вышли мы с призывного пункта, он и говорит: «Ну и невезуха тебе, лопух», а я ему: «Постой, постой, у меня есть отец, есть мать, по пять пальцев на каждой руке и кое-что еще, так что смотри выбирай слова». Парень сразу же на попятный: «Да я… Да я не о том. Тебе вечно достается что погорячей». А я ему на это: «Знаешь, Абелардо, прежде чем говорить, надо подумать, не то вдруг тебя неверно поймут». Здорово, да?

Фемио поднял голову и стал обозревать кухню. Потом поднялся со стула. Он понемногу осваивался. Кико оглядывал его с ног до головы. Фемио расстегнул карман гимнастерки и вытащил из пачки сигарету «Сельта». Закурив, склонил голову набок и прикрыл глаза. После глубокой затяжки сказал:

— Занятно тут у тебя.

Оглядев плиту с красным верхом, он оперся на нее и ткнул сигаретой в сторону колонки:

— А это для чего?

— Чтобы мыть посуду горячей водой, — ответила Витора.

Фемио усмехнулся.

— Надо же, все удобства, — сказал он.

Кико робко потянул его за штанину.

— Фемио, — спросил он, — ты там убьешь много плохих?

— Нет, парень, — солдат наклонился к мальчику, — охота была.

— А папа убил сто плохих.

— Твой папаша везде поспел.

Вдруг безо всякого перехода Витора громко зарыдала, прикрыв глаза рукавом. Фемио шагнул к ней.

— Ну, не надо уж так, — сказал он.

Витора всхлипывала, икала, бормотала неразборчивые слова. Мальчик обнял ее ноги.

— Не плачь, Вито, — заныл он.

Фемио добавил:

— И чего это тебе вздумалось, скажи на милость? Там и женщин-то нет, так что можешь не беспокоиться.

Витора подняла залитое слезами лицо.

— А черные? — спросила она.

Фемио презрительно скривил губы:

— Черные — да разве это женщины?

Плач Виторы внезапно оборвался.

— Ну, положим, — сказала она, — для того, что вам надо, они еще как сгодятся.

Фемио обнял одной рукой ее спину, его пальцы скользнули за вырез платья.

— Мне по душе беленькое, сама знаешь, и чем белее, тем лучше.

Витора отвела его руку.

— Ну-ка брось, — сказала она и улыбнулась сквозь слезы. — Когда еще теперь мы проведем с тобой вечерок у сеньора Макарио…

— У сеньора Макарио? — переспросил Фемио. — Да меня туда после воскресного и на аркане не затянешь.

— Вот еще! Да он-то чем виноват?

— А тем, что надо все устраивать по-человечески, вот чем. По-твоему, это дело: драть с человека по восемь монет, чтобы потом ты целый вечер прыгал из окна всякий раз, как учуешь полицию?

— Ой, не говори, я чуть не напрудила со смеху.

Кико подошел к ней.

— Ты описалась, Вито? — спросил он.

Витора подскочила как ужаленная.

— Убери руку, живо!

Фемио бросил окурок на пол.

— Смотри-ка, малец не промах.

Витора смутилась.

— Не думай, он это не со зла, — сказала она.

Они стояли друг против друга.

— Я ничего не думаю. — И он обнял ее за талию.

Кико снова подергал его за штанину.

— Почему ты не останешься здесь ночевать, Фемио?

Витора отстранилась от солдата.

— Да у нас нету лишней кровати, голубь.

— Есть, — сказал Кико.

— Есть? Где же это?

Мальчик указал на гладильную.

— Пусть спит с тобой, на кровати Севе.

Витора прижала обе руки к лицу.

— Господь с тобой! — сказала она. — Придержи язык.

— Как папа и мама, — продолжал Кико.

Фемио смеялся, чтобы скрыть смущение.

— Знаешь, ты хоть и клоп, но у тебя водятся толковые мыслишки.

Он лукаво посмотрел на мальчика, потом вытащил еще одну сигарету и зажег ее, прикрыв глаза и защищая огонек рукой. Кико спросил:

— Фемио, а Африка далеко?

— Далеко.

— Дальше, чем пруд с утками?

— Дальше.

— Дальше, чем ярмарка?

— Дальше.

Кико призадумался на секунду.

— Даже дальше, чем Другой папин дом?

— Дальше, паренек.

Кико взмахнул правой рукой.

— Обалдеть! — сказал он.

Витора все еще была в смущении.

— Этому ребенку чего только не придет в голову, — сказала она.

— Ну, у него губа не дура, — и Фемио подошел к Виторе. — Значит, мир?

Витора нежно посмотрела на него:

— Что уж тут поделаешь.

— Плакать больше не будешь?

Витора покачала головой. Они стояли лицом к лицу, ничто их не разделяло, и он шагнул еще ближе, обнял ее за талию и поцеловал в губы. Рука Виторы цеплялась за спину солдата, возле складки на гимнастерке. И поскольку она не противилась, Фемио поцеловал ее еще раз, покрепче, охватив весь рот девушки приоткрытыми губами. Кико смотрел на них ошеломленными глазами и, видя, что поцелуй не кончается, заколотил Фемио по ноге, крича:

— Эй ты, не смей ее кусать!

Но ни Витора, ни Фемио не слышали его, и он продолжал бить и кричать:

— Ты, не смей ее кусать!

Фемио не обращал на него ни малейшего внимания. Тогда мальчик отскочил от солдата, привстал на цыпочки, открыл дверь и бросился в коридор, громко сзывая всех:

— Мама, Доми, Хуан, сюда! Фемио кусает Вито!

6 часов вечера

Когда Мама и следом за ней Доми вошли на кухню, Фемио стоял навытяжку — пятки вместе, носки врозь, — наклонив голову, словно больше всего на свете его интересовала фуражка, которую он крутил в руках. Витора, криво улыбаясь, стояла в трех метрах от него, у мраморного стола, и кожа вокруг ее губ покраснела так же ярко, как сами губы. Кико шел впереди и тянул Маму за руку, но увидев, что Витора и Фемио стоят в разных углах, застыл на месте.

— Уже нет, — протянул он разочарованно.

Мама сказала:

— Я так испугалась. Подумала, что вы ссоритесь.

Витора пыталась делать вид, что ничего не произошло, но ее выдавал каждый жест, каждое слово.

— Все штучки Кико, — сказала она с вымученным смешком.

Доми, держа девочку на руках, подмигнула ей и подхватила:

— Этот мальчик если чего не увидит, так выдумает.

Мама стояла посреди кухни неподвижно, точно пугало.

— Простите, — повторила она.

Витора вдруг шагнула вперед.

— Постойте, я ведь вас еще не познакомила, — сказала она. — Это — моя хозяйка. Это — он.

Мама протянула Фемио руку.

— Очень приятно, — сказала она.

— Сеньору Доми ты уже знаешь.

— Как живете, сеньора Доми? — спросил Фемио.

— Да что тебе сказать, сынок, — ответила Доми. — Как всегда.

Фемио продолжал крутить фуражку в руках. Мама сказала:

— Значит, уезжаете?

— Да, завтра.

Мама медленно качнула головой.

— Вы и не заметите, как уже вернетесь, — сказала она.— Время летит так быстро. — Она опять протянула ему руку.— Ну, хорошо, очень приятно было познакомиться, желаю удачи.

Подойдя к двери, она обернулась, взяла Кико за руку и вытащила из кухни, сказав тихо, но настойчиво:

— Идем! Вечно ты встреваешь в то, что тебя не касается,— и обратилась к Доми: — Уведите детей в комнату.

По вечерам мамины шаги звучали громче, чем по утрам, Витора часто говорила: «Что мне больше всего нравится в твоей маме, так это как она ходит». Быстро и твердо стуча каблуками, Мама прошла в гостиную. Кико подстроил свой шаг к шагам Хуана и промаршировал в детскую вслед за братом.

— Мы солдаты! — весело сказал он, сумев попасть в ногу.

Когда дети вошли в комнату, Доми осторожно прикрыла дверь и усадила Кико рядом с собой. Сощурив глаза, она спросила:

— Скажи, сынок, а куда кусал ее Фемио?

— Сюда.

— В рот?

— Ага.

— Ох, надо же! И сильно?

— Очень сильно и много.

— Долго?

— О-очень долго, — сказал Кико.

Хуан подошел к столу и тоже вступил в разговор:

— И у нее пошла кровь?

— Эй, помолчи, не видишь, я говорю? — И Доми опять повернулась к Кико: — Скажи, сынок, а что говорила Вито, что она говорила?

— Да как она могла говорить, Доми, если Фемио кусал ее в рот? — опять вмешался Хуан.

— Тебе сказано: молчи!

Кико уселся на пол, сложил стопкой наклейки кока-колы и воды «Кас» и объявил:

— Я продаю шины.

— Поди сюда, голубь, — позвала Доми.

Кико подошел к ней.

— Что тебе?

В каждой руке у него было по наклейке, и ему не терпелось вернуться к игре. Доми продолжала допрашивать:

— Скажи-ка, скажи-ка, сынок, а что говорила Вито перед тем, как Фемио ее поце… укусил?

— Я не помню, — ответил Кико.

— Не помнишь? А они не ссорились?

— Да нет же.

— Слушай, сынок, а когда он ее укусил, они были на кухне или… или в гладильной?

— Ничего я больше не знаю, отстань! — вдруг завизжал Кико.

Доми подняла руку.

— Так бы тебе и наподдала, — сказала она. — Когда захочешь, так трещишь как попугай.

Кико присел возле наклеек.

— Да я же тебе все сказал, Доми, — повторил он.

Глаза Доми теперь злорадно поблескивали.

— А в туалет не хочешь?

— Нет.

— Если снова описаешься, я отрежу тебе дудушку, так и знай.

Она качнула ногой, на которой сидела девочка, и пропела: «Цок-цок-цок, лошадка, в Вифлеем бегом, там Дева с Младенцем и волхвы кругом». Крис хлопала в ладоши.

Кико складывал наклейку на наклейку, и всякий раз, когда он клал седьмую, стопка рушилась. Он сердился, повторял: «Ай, ну ай же», но руки никак не подчинялись его желаниям. Вдруг под креслом, обтянутым винилом, он заметил карандаш. Бросив наклейки, он схватил карандаш, вскочил и стал рыться в шкафу. Не найдя бумаги, он взял книгу с полки и, недолго думая, вырвал первую страницу. Потом растянулся на полу и начал рисовать. С каждой линией губы его приоткрывались в довольной улыбке. По мере того как из-под его руки выходил рисунок, мальчик сопровождал его пояснениями:

— Это сеньор, а вот это идет поезд, у него много-много колес — тактак-тактак-так так-пи-и-и-и, — сеньор садится в поезд и едет к себе домой, а вот это машина, она сломалась, а тут другой сеньор…

Закончив рисунок, мальчик живо поднялся с пола и подошел к Хуану.

— Смотри, Хуан, — улыбаясь, сказал он.

Хуан внимательно всмотрелся в рисунок.

— Ничего не понимаю, — сказал он наконец.

— Не понимаешь?

— Нет, это что такое?

— Сеньор едет на поезде.

— А это?

— Это солнце, а это другой сеньор, с машиной.

Он вопросительно поглядывал на брата, ожидая восторженного одобрения, но Хуан повторил еще раз:

— Ничего не понимаю.

Доми дважды вставала со стула, приоткрывала дверь и прислушивалась. Все было тихо. Минут через десять она сказала Хуану:

— Хуанито, сынок, сбегай на кухню, посмотри, что делают Вито и Фемио.

— Да нууу, — протянул Хуан.

— Сбегай, голубок.

Хуан взялся за дверную ручку.

— Эй, — предупредила его Доми, — ты скажи, что пришел попить, не вздумай болтать, будто я тебя послала, понял?

— Ладно.

Пока Хуана не было, Доми походила по комнате, ведя девочку за руку. Крис останавливалась перед всем, что находила на полу, тянула вниз и говорила: «А-та-та». А Доми, чтобы не наклоняться, возражала: «Кака, кака. Мы не будем это трогать, верно, доченька?» Вернулся Хуан, и Доми жадно спросила:

— Ну что?

— Он ушел.

— Кто ушел?

— Фемио, кто же еще.

— Этот бесстыдник ушел и не сказал мне ни слова! Вот уж не ждала! Уйти вот так! Сколько раз он мне говорил: «Сеньора Доми, вы для меня как мать». Вот тебе и мать! — Она наклонилась к Хуану. — А Вито что делает, сынок?

— Плачет.

— Ну чего же ты еще хочешь.

— Да я ничего и не хочу, Доми, — внес ясность Хуан.

Доми передала ему Кристину.

— Посмотри немножко за девочкой, — сказала она. И вышла, предварительно включив свет.

Заметив, что стол образует угол с креслом, обтянутым цветастым винилом, Хуан подхватил два плетеных стульчика и положил их сверху.

— Смотри, Кико, — сказал он, — тюрьма «Ла Кабанья».

— Ага, — радостно подхватил Кико.

Хуан завел девочку внутрь.

— Мы будем стража, а Крис сидит в тюрьме.

Кико опрокинул большой стул и загородил им вход. Потом пролез в «тюрьму» между ножками. И сказал:

— Сюда входят другие разбойники, Хуан.

— Нет, — отозвался Хуан, — не показывай ей, как можно вылезти, не то она убежит.

Сидя в заключении, Крис улыбалась брату и все время повторяла: «А-та-та, а-та-та».

Хуан опустился на колени возле «тюрьмы», а Кико все ползал и ползал вокруг. Он задел стул.

— Ай! — сказала Крис.

— Видишь, ты ее прищемил.

Кико наклонился и посмотрел на девочку сквозь решетку сиденья.

— Крис! — окликнул он. — Я тебя вижу.

— А-та-та.

— Сидишь в тюрьме, Крис?

— А-та-та.

Девочка вертела в руках пластмассовую птичку, которую нашла на полу «тюрьмы». Кико сказал:

— Это моя птичка. Мне подарили ее на рождество, правда, Хуан?

Хуан стянул скатерть со стола и набросил ее на «тюрьму».

— Дом с крышей, — сказал он.

— Правда, дом с крышей!

— Только не двигай стул, а то крыша упадет.

Крис поползла на четвереньках между стулом и креслом. Кико завизжал:

— Разбойник убегает!

— Она уже не разбойник, — ответил Хуан.

Кико растерянно посмотрел на него, потом присел на корточки и залез внутрь. Он уселся на пол рядом с Крис и облокотился о лежащий стул.

— Смотри, Крис, это окошко.

— А-та-та.

— Я буду папа, а ты — мама.

— А-та-та.

— Что за красота снаружи, что за вкуснота внутри, — промурлыкал Кико, просовывая голову между ножек стула. — Гляди, Хуан, а я убежал!

Хуан уже уселся на кресло и положил на колени «Покорение Дальнего Запада».

— Я больше не играю, — объявил он, не поднимая глаз.

Кико отодвинул стул и вылез. Он протянул руку Кристине. Когда девочка выбралась наружу, он сказал ей:

— Захочешь пи-пи, скажешь, хорошо?

Крис смотрела на него, не понимая.

— Описаешься — нашлепаю. — Он наклонился, потрогал штанишки Крис и добавил: — Ну какая же хорошая у нас девочка! Хуан, Крис сухая.

— Ладно, отстань.

Кико обвел взглядом комнату и, не найдя ничего интересного, подошел к двери и вышел в коридор. Кристина неуклюже ковыляла за ним. Сквозь стеклянную фрамугу над дверью кабинета в коридор сочился сероватый свет. В доме стояла тишина, из кухни едва доносились приглушенные голоса Доми и Вито. Кико сказал страшным голосом:

— Там бука, Крис.

— А-та-та, — испуганно отозвалась девочка.

Кико зажег свет в розовой ванной и открыл дверцу лакированного шкафчика.

— Я тебя побрею, — сказал он. — Хочешь, я тебя побрею, Крис?

Он присел на корточки и порылся в шкафчике. Лицо его сияло от удовольствия. Первым делом он вытащил тюбик с зубной пастой.

— Еще одна пушка, — сказал он себе. — Только она заряжена.

В шкафчике были ножницы с загнутыми концами, щипчики, три губные помады, две пудреницы, дезинфицирующее полоскание для рта, пакет ваты, бутылочка со спиртом, шесть зубных щеток — белая, бесцветно-прозрачная, желтая, синяя, красная и светло-кофейная, — картоночка с заколками, клизма, пипетка, коробочка с болеутоляющими свечками, пилка для ногтей, пузырек с каплями от насморка, пульверизатор, две резиновые груши, мыло, два бинта, дюжина белых пластмассовых бигуди, щеточка для ногтей, щетка для волос, круглое зеркальце; тюбики с косметикой, бесцветный лак для ногтей, крем очищающий и крем питательный; одеколон, флакончики с фукорцином и фруктовыми солями; тушь для ресниц, две гребенки — черная и белая, лак, три карандаша для глаз — черный, зеленый и синий, термометр в металлическом футляре, блестящая коробочка с булавками и голубой тюбик с антигеморроидальной мазью.

У Кико разбежались глаза.

— Сколько тут всего, да, Крис?

Девочка перебралась к нему поближе. Она схватила валик бигуди и бросила его в унитаз.

— А-та-та, — сказала она.

Кико засмеялся. Ему было так хорошо в этом раю.

— Нет, Крис, — наставительно сказал он, — туда делают ка-ка.

— Ка-ка, — повторила Крис.

— Хочешь ка-ка? — рассеянно переспросил Кико.

Он раскрыл футляр термометра.

— Поди сюда, я тебе его поставлю, — сказал он.

Посадив Крис на пол, он сунул ей термометр между ножек. Тут же вынул и посмотрел на свет.

— Ты больна, — сказал он.

— А-та-та.

— Поставить тебе свечку?

Он спустил с девочки штанишки, взял болеутоляющую свечку и, усевшись на белую скамеечку, сунул свечку в попку Крис, но свечка выскакивала назад, как живая. Кико говорил:

— Нет, Крис, нет, не выталкивай ее.

Сидя на коленях брата, Крис махала коробочкой с булавками. Наконец Кико удалось вставить свечку.

— Ну вот, хорошая девочка, — сказал Кико, поднимая ей штанишки.

Он снова присел перед волшебным шкафчиком и едва услышал, как блестящая коробочка звякнула в унитазе. Он грустно покачал головой.

— Для бритья тут ничего нет, — сказал он.

Кристина тоже отрицательно качала головкой, и Кико добавил:

— Папа все это спрятал, правда?

Девочка серьезно следила за всеми его движениями. Кико взял карандаш для глаз и спросил:

— Покрасить тебя, как маму?

Девочка не говорила ни да, ни нет.

— Закрой глаза.

Кристина закрыла, и Кико начертил несколько закорючек на ее веках так неловко, что полоски протянулись через переносицу и до висков.

— А теперь рот, — сказал Кико.

Он взял губную помаду, подышал на нее и с силой провел по влажным и пухлым губкам девочки. Кристина высовывала язык и, причмокивая, слизывала помаду. Кико смеялся от души.

— Нет, Крис, нет, это не едят.

Красные полосы доходили девочке до ушей, и Кико сказал, окинув взглядом свою работу:

— Ты похожа на индейца из телика.

Вдруг вдали раздался звонкий стук маминых каблуков по паркету, и Кико испугался, захотел разом сунуть все в шкаф, но ударился локтем об пол. Мама повторяла: «Доми, Доми, почему это у детей так тихо?» Доми шла из кухни ей навстречу и говорила: «Они в комнате, сеньора, заигрались». И Мама: «А почему в ванной свет, Доми?» И Доми: «Не знаю, сеньора», но шаги неумолимо приближались, и Кико взял Кристину за руку и громко сказал:

— Так делать нельзя, Крис, мама нашлепает девочку.

Размалеванная Крис невозмутимо смотрела на него, и, нагнувшись к уху сестры, Кико шепотом добавил:

— Тебя бить не будут, Крис.

Но не успел он закончить, как Мама уже испуганно вскрикнула, а Кико смотрел на нее невинными глазами, говоря:

— Она сама.

Мама подхватила девочку на руки и повернулась к Доми:

— Ну скажите, как после этого оставлять на вас детей?

На пороге детской появился Хуан.

— Ничего себе, — сказал он. — Точно краснокожий.

А Доми говорила:

— Ну ведь на минутку отлучилась на кухню.

Тут Мама потеряла голову и закричала, что ей нечего делать на кухне, и что она ведет себя как нарочно, и что в один прекрасный день дети чем-нибудь отравятся, и как после этого оставлять на нее детей, и что ей нечего делать на кухне, и что она ведет себя как нарочно, и наконец Доми, устав ее слушать, сказала:

— В общем, сеньора, если вы мной недовольны, то смотрите.

Мама остановилась.

— Да, Доми, — сказала она. — Я вами недовольна. Так что решайте сами.

Держа Крис на руках, Мама застучала каблуками по коридору. Кико бежал за ней и спрашивал:

— Ты не будешь шлепать Крис?

И Мама ответила ему тем же тоном, каким только что говорила с Доми:

— Нет, она еще маленькая. Она не виновата. Если кого и шлепать, так других, тех, кто в этом виноват. А она еще маленькая и не понимает, что делает.

7 часов вечера

Глаза Доми распухли, она держала в руке белый платочек и казалась намного старше. Витора включила транзистор, чтобы развеять тяжелое молчание. У нее тоже были красные глаза, и она двигалась по кухне медленно и нехотя. Доми сказала:

— Да тут еще Фемио. Думаешь, я заслужила такое обращение? Сколько раз он говорил: «Сеньора Доми, вы для меня как мать». Сама видишь, какая мать! И ведь уехал-то не на день, не на два.

Витора остановилась перед ней:

— Ну довольно, сеньора Доми, хватит. Не приставайте ко мне. Я уже слышала это двадцать раз. Что вы теперь от меня хотите?

— Чего ты окрысилась? Я не сказала ничего такого, чтобы ты на меня шипела.

Низкий размеренный голос повествовал из транзистора: «А тем временем бедный подкидыш Мария Пьедад подросла и стала совсем взрослой, и вот холодным зимним утром она пришла наниматься на работу в дом сеньоры маркизы».

Витора кивнула на приемник:

— Вот увидите, окажется, что это ее дочка.

Кико, сидя на корточках, возил что-то по полу, и, когда снова воцарилась тишина, в которой слышался только сладкий, чуть гнусавый голосок Марии Пьедад, он встал на ноги и сказал Доми:

— Не уходи, Доми, я не хочу, чтобы ты уходила.

Доми оттолкнула его:

— Это ты виноват. Если я ухожу, так все из-за тебя, ясно?

— Нет, Доми.

— «Нет, Доми», «нет, Доми», а кто раскрасил Крис?

— Она сама.

— Сама, сама… Думаешь, Доми совсем без понятия, хлопает ушами?

— Я не хлопаю ушами, Доми.

— Ну вот, — сказала старуха. — Ты еще мне грубишь.

Глаза Кико погрустнели.

— Я не грублю, Доми, — сказал он. — Я просто с тобой разговариваю.

Транзистор вещал: «Сеньора маркиза уже не могла обойтись во дворце без юной Марии Пьедад. И вот однажды весенним вечером она сказала: «Мария Пьедад, ты девушка красивая и скромная…»

Кико вышел из кухни в глубокой печали; он закрыл дверь, и сеньора маркиза закрыла рот. В комнате направо было темно, и он повернул налево, в гостиную.

Мама сидела под лампой и вязала, вытягивая нитку из серого клубка, а позади нее, лежа на светло-зеленом ковре, Кристина играла большой серебряной зажигалкой. Хуан, держа на коленях «Покорение Дальнего Запада», сидел против Мамы. Мама нервничала, и казалось, будто ее волнение искрой слетает с конца спиц всякий раз, как они ударялись одна о другую. Кико подошел ближе. Не глядя на него, Мама сказала:

— Убери оттуда руки.

Кико убрал руки с подлокотников кресла и застыл, держа их на весу, не решаясь шевельнуться, чтобы не вызвать новую вспышку гнева. Он тихо сказал:

— Мама, я не хочу, чтобы Доми уходила.

— Пойди и скажи ей.

Кико подождал немного, потом продолжал:

— Если Доми уйдет, она больше никогда-никогда не вернется?

— Придет другая, — сказала Мама.

— Я не хочу другую.

Он присел на краешек кресла, вытащил из кармана гвоздик и тюбик из-под пасты и, зажав гвоздь двумя пальцами, стал его крутить.

— Что там у тебя? — спросила Мама.

— Гвоздик, — он протянул его Маме, — возьми, чтобы Крис не укололась.

Но Мама считала петли и пробормотала: «Минутку», и, пока Мама шептала, как шепчут старухи, молясь, Кико вдруг почувствовал, что ему надо в уборную, и крепко сжал ноги, весь покраснев от натуги; когда Мама сказала: «Давай сюда», он ответил: «Что?», и Мама подняла глаза и сказала:

— Гвоздь, куда ты его дел?

И увидела, что он сидит весь красный. Она повысила голос:

— Куда ты дел гвоздь? Ты его проглотил?

Боясь ей противоречить, Кико кивнул. Мама вскочила и обеими руками подняла его лицо:

— Ну говори же, ты вправду проглотил гвоздь?

— Ага, — робко сказал Кико.

— Вставай, вставай сейчас же! — завизжала Мама, и Хуан положил книжку на низенький столик и с завистью посмотрел на брата, а Мама шарила по столу, по креслу, по полу и повторяла: «Боже, боже мой, что за ребенок, за ним не углядишь». Она поднимала ковер и говорила Хуану: «Ну помоги же мне», и они вдвоем принялись переворачивать все вверх дном.

— Нету, нигде нету, — сказала Мама, — неужели правда?

Она поставила Кико перед собой, наклонилась и сжала обеими руками его бока.

— Ты его правда проглотил? Правда-правда?

Кико кивнул. Мама проговорила про себя: «Боже мой, какой кошмар» — и продолжала поиски — заглянула под кресло, осмотрела низенький столик.

— Ведь только секунду назад он был у него в руке. Мальчик держал его в руке и протягивал мне.

Мама готова была расплакаться. Кико пошел на кухню и, открывая дверь, услышал рыдающий голос сеньоры маркизы: «Дочь моя, дочь моя!»

Витора высморкалась.

— Что я говорила?

Доми поднесла платочек к глазам. Кико встал посреди кухни и объявил:

— Я проглотил гвоздь.

Следом вбежала Мама, несчастная и растерянная, и все, что было на ней чужого: тушь, румяна, помада на губах, розовый лак, покрывавший ногти, — все это ярко проступало на восковой бледности кожи. Доми вскочила со стула, схватила Кико за руку и дернула:

— Господи, что за напасть! Это правда, сеньора?

Мама едва могла говорить.

— Оставьте его, — прошептала она. — Я сама виновата.

— Пресвятая дева! — сказала Витора.

Мама кидалась из стороны в сторону, надела одну туфлю и побежала к телефону. Ничего не сказав, положила трубку. Хуан ходил за ней по пятам. Витора, наклонившись к Кико, спрашивала:

— Тебе колет?

— Ага.

— Где тебе колет, сынок?

— Здесь. — Кико показал на рот.

Мама отбежала от телефона. Она осторожно положила руку ему на живот.

— Там или здесь? — спросила она еле слышно.

Кико указал на живот, поверх маминой руки:

— Здесь.

— Боже мой, боже мой, — сказала Мама. Она снова схватила трубку. Обернулась к Доми: — Принесите мне туфли без каблуков, — и потом, — да… да… гвоздь… только что, Кико… довольно большой… нет, не ржавый… недосмотрели… да… да, да, говорит, что колет… я в панике, Эмилио… нет, нет, он ничего не знает… сейчас?.. Через две минуты… Спасибо, Эмилио, да, да… уже… немедленно… хорошо, хорошо… Спасибо, Эмилио.

Она повесила трубку. Кико смотрел на нее со счастливой улыбкой. Хуан смотрел на него, и Кико повернулся к брату и сказал:

— Хуан, а я проглотил гвоздь.

— Ну и ладно, — отозвался Хуан.

Мама бегала по комнатам и говорила: «Меховое пальто», и через минуту: «Витора, позвони сеньору, пусть пришлет машину», и через минуту: «Вымой мальчику руки и колени», и через минуту: «Тебе сильно колет, сынок?», и торопливо переходила из спальни в ванную, из ванной на кухню, из кухни в спальню, из спальни к телефону. Витора сказала:

— Сеньора, машину приведет Увенсеслао, сеньор не может приехать, у него заседание.

Доми, помыв Кико руки и колени и надев на него клетчатое пальтишко и красный капор, ходила по комнатам с Кристиной на руках. На кухне транзистор говорил: «Матушка, и подумать только, два года мы прожили под одной крышей и ни о чем не догадывались!», но его уже никто не слушал. Пальцы на руках Виторы крючились, точно птичьи лапы. Кико сказал ей, широко улыбаясь:

— Вито, а я проглотил гвоздь.

Она утерла тыльной стороной кисти покрасневший нос и сказала:

— Дай-то бог, чтобы нам ни о чем не пришлось горевать, — и, повернув голову в сторону спальни, повысила голос: — Я поведу его вниз, сеньора?

— Хорошо.

Мамино «хорошо» прозвучало драматично и почти неслышно. Стоя в подъезде, Кико с интересом следил за вереницей мотоциклов и автомобилей и каждый раз, как они замирали, говорил Вито:

— Зажегся красный, правда, Вито?

— Да, красный, сынок.

Люди быстрыми шагами проходили мимо, подняв воротники, сунув руки в карманы. Рядом с ними остановилась женщина с мальчиком лет пяти, который громко ревел.

— Погляди, Анхелин, — сказала она, — погляди, какая хорошенькая девочка.

— Это мальчик, — вспылила Витора, — неужели не видно!

Женщина пошла дальше, что-то бормоча, а Витора сказала:

— Смотри, а вон и Увенсеслао.

Она подвела Кико к машине. В эту минуту вышла Мама.

— К врачу, — сказала она. — Поскорее.

Мама хлопнула дверцей.

— А я проглотил гвоздь, — сказал Кико.

Увенсеслао слегка повернул голову:

— Ты проглотил гвоздь?

Мама нервничала:

— Почему вы остановились?

— Красный, сеньора.

На углу сидела продавщица каштанов, а на другом углу — Хулианильо в своем киоске, увешанном журналами и комиксами, у него Кико каждое воскресенье покупал пластмассовые игрушки, а чуть дальше просил милостыню безногий Черепок в тележке на колесиках; на Калье Майор народ толпился перед кассами театра Кеведо, где на огромной афише стояло: «Канун праздника Голубки». У прохожих изо рта шел пар, будто все они курили; машина внутри то вдруг ярко освещалась, то снова погружалась в темноту.

Врач ждал их, уже надев белый халат. Мама заплакала.

— Я в отчаянии, Эмилио, — сказала она. — И виновата только я одна.

Врач заботливо взял Маму за руку.

— Успокойся, глупышка, — сказал он. — Ничего не случится. Проходи.

— Ты думаешь?

— Сейчас посмотрим.

Все трое закрылись в крохотной комнатке, где в углу горела красная лампочка, а посреди стоял большой аппарат, поблескивающий металлом и стеклом. Кико сказал:

— А я проглотил гвоздь.

— Ты уверен? — спросил врач.

— Ага.

— Это точно, Эмилио, — вмешалась Мама, — я видела, как гвоздь был у него в руках, а через секунду взглянула снова — руки пустые, а он весь красный как рак. Я перевернула комнату вверх дном и ничего не нашла, от гвоздя и следа не осталось.

— Успокойся, — повторил врач. — Не тревожься. Ты позволишь мне закурить?

— Да ради бога, — Мама порылась в сумочке, вынула сигарету и наклонилась к врачу. — Дай и мне огня.

Врач поднес ей зажигалку.

— Ах, извини, — сказал он. — Сейчас я его посмотрю. Через две-три минуты не больше.

Кико оглядел белое привидение, освещенное красным огоньком, поднял глаза и увидел всю комнату в призрачном, зловещем полумраке.

— Это ад? — спросил он и схватил за руку Маму, стоявшую рядом.

— Нет, сынок.

— За этой штукой не прячутся черти? — Он указал на странное сооружение из металла и стекла.

— Здесь нет чертей, — ответила Мама.

Призрак внимательно наблюдал за мальчиком. Он затянулся сигаретой и спросил, выдыхая дым:

— У этого ребенка сильно развито воображение, правда?

Мама ответила с коротким смешком, как бы колеблясь:

— Не знаю… Не знаю, что тебе сказать. Думаю, более или менее как у всех.

Бело-красный Призрак сделал быстрое движение.

— Нет, не как у всех, — сказал он. — Он слишком впечатлителен и говорит слишком чисто для своего возраста — сколько ему?

— Три, — ответила Мама. — В апреле будет четыре.

— Вот видишь, — сказал Призрак.

Кико сжимал мамину руку, а Мама ритмично постукивала по полу носком туфли.

Призрак затянулся снова и спросил:

— Ты нервничаешь?

Мама опять коротко рассмеялась:

— Сказать тебе по правде, я просто выть готова.

— Какой это был гвоздь: пять сантиметров, четыре, три, еще меньше?

Мама подняла руку в красноватом сумраке:

— Примерно такой, наверное, сантиметра два с половиной, мне кажется.

Призрак бросил окурок в пепельницу, стоявшую в углу.

— Ну, посмотрим, — сказал он. — Раздень его. Это не нужно, достаточно поднять. Вот так. — Он толкнул мальчика за стекло, включил аппарат, и комната наполнилась жужжанием. — Посмотрим, — повторил он.

Кико сказал Маме:

— Дай мне руку.

Мама дышала часто и взволнованно. Призрак бормотал, то и дело замолкая: «Здесь ничего… ничего… ничего… Я делаю тебе больно, малыш? Хорошо… ничего, — он надавил ему на животик. — Хорошо… здесь тоже ничего… ничего… ничего не видно… А здесь… Повернись-ка. Тебе больно?.. Тоже ничего, и это, право же, странно: постороннее тело должно быть заметно сразу». Он опять повернул мальчика и наконец зажег свет. Уставившись на Кико очками в черной оправе, он сказал Маме:

— Единственное — если только гвоздь лежит горизонтально, острием ко мне, другого объяснения нет. Ничего не видно.

— Боже мой, — пробормотала Мама.

— Да нет же, глупышка, не беспокойся. Такие вещи проходят сами по себе. Пусть двигается поменьше, особенно избегает резких движений — футбол, прыжки, — он крутил в руках синюю шариковую ручку. — И потом, пусть ест спаржу, лук-порей, только целиком…

— С волокнами? — спросила Мама.

— Именно это я и хочу сказать. Волокна обернутся вокруг гвоздя и будут защищать желудок и стенки брюшной полости.

Мама растерянно покачивала головой.

— Я попытаюсь, Эмилио, — сказала она упавшим голосом. — Но очень сомневаюсь, что это мне удастся. Заставить этого ребенка что-нибудь проглотить — настоящая пытка.

— Это необходимо, — сказал Призрак.

Мама продолжала покачивать головой, а Призрак добавил:

— Ты говоришь, что ребенок глотает еду с трудом, но он не закашлялся, не подавился, не ощутил позыва к рвоте, когда…

— Нет, ничего такого не было, — решительно сказала Мама. — Когда я на него посмотрела, он был весь красный — но никаких позывов, никакого кашля.

Призрак постучал несколько раз концом ручки по зеленой клеенке стола.

— Странно, — сказал он и пристально, в упор посмотрел на Кико. — Этот мальчик — предпоследний, верно?

— Да.

— А сколько самому младшему?

— Младшая — девочка, Кристина.

— Все равно, сколько ей сейчас?

— Год.

Призрак чертил замысловатый рисунок на промокашке, и губы его приоткрылись в улыбке. Кико спросил:

— Ты рисуешь поезд?

— Вот именно, — ответил Призрак. — Это поезд.

И добавил:

— Таким образом, в течение двух с половиной лет этот был в семье всеобщим любимчиком, верно?

— Скажем, так.

Над головой Призрака была картинка с множеством отрезанных голов, и в углу надпись: «Медицинский факультет, 1939 — 1945». Левее — календарь, на котором была нарисована колыбель с младенцем, рядом стоял старик с бородой, а с другой стороны — задумчивый, коричневый в пятнах, пес. Призрак продолжал улыбаться. Мама спросила:

— Ты тоже будешь твердить мне об этих дурацких комплексах?

— Не в этом дело, но всем нам больно отходить на второй план, можешь не сомневаться.

— Опальный принц?

— Вот именно, — сказал Призрак. — Ты выразилась точно. И это не выдумки. Эта теория — не плод досужей фантазии. Ребенок, который в течение нескольких лет привык быть в центре внимания, утратив это положение, не может смириться, он борется, он пытается опять обратить внимание на себя.

Мама скептически прищурилась:

— И для этого глотает гвоздь?

— Или говорит, что проглотил.

Мама потеряла терпение:

— Слушай, Эмилио, мальчик был рядом со мной, и я уверяю тебя, что практически была свидетелем этой сцены. Можно сказать, я видела это собственными глазами.

Призрак улыбнулся.

— Глупышка, — сказал он и взял мамину руку в свои. — Из своего опыта мне известно, что бывают опальные принцы, которые притворяются хромыми, убегают из дому или вырываются от няни и мчатся через дорогу. А все для того, чтобы привлечь к себе внимание, которое несколько месяцев назад уделяли им безо всяких усилий с их стороны. Не скажу, что это психическое заболевание, но симптомы похожи. В таких случаях надо действовать с исключительным тактом, чтобы переход совершился незаметно. Не стану утверждать, будто мы столкнулись именно с таким случаем, но при просвечивании гвоздь не обнаруживается, и это крайне странно.

Мама приняла руку и поднялась, словно сердясь на Призрака.

— Знаешь, Эмилио, с тех пор как я вышла замуж, я только и делаю, что развенчиваю принцев, и впервые один из них мне в отместку решил проглотить гвоздь.

Призрак тоже встал и улыбался, блестя золотой коронкой.

— Ты нервничаешь, дурочка, и это понятно, — сказал он.— Прими меры предосторожности, о которых я говорил, следи за стулом и держи меня в курсе.

Мама спускалась по мраморной лестнице, твердо постукивая каблуками. Кико шел вниз, держась за ее руку и на каждой ступеньке приставляя одну ногу к другой. На первой площадке он остановился и поднял белокурую головку.

— Доктор вынул гвоздь у меня из животика? — спросил он.

— Конечно, — ответила Мама. — А теперь, чтобы совсем поправиться, ты должен есть спаржу.

Кико сдвинул брови.

— Спаржу? — переспросил он. — Фу, какая гадость!

Увенсеслао, скинув фуражку, открыл перед ними дверцу. Мама откинулась на спинку заднего сиденья и взяла мальчика на руки. На секунду лицо ее омрачилось. Она пощупала его штанишки.

— Ты описался, Кико, — сказала она, и глаза ее посуровели.

— Немножко, — испуганно признал мальчик.

Но Мама подавила недовольство и великодушно улыбнулась.

— Домой, — сказала она шоферу.

И потом добавила, прижав Кико к меховому пальто:

— Это от испуга, правда, малыш? Но ты больше не будешь. Теперь ты тихонько посидишь с мамой и завтра будешь здоров.

Кико прижался белокурой головкой к маминой груди и улыбнулся.

— Ага, — повторил он, — теперь я тихонько посижу и завтра буду здоров, правда, мама?

8 часов вечера

Мама с величавой небрежностью скинула пальто и отдала его Виторе, а та спросила:

— Что сказал доктор, сеньора?

— Что его не видно.

— Чего не видно?

— Какие ты глупости спрашиваешь! Гвоздя, чего же еще.

— Ой, да как же можно его увидеть, если мальчик его проглотил?

— При просвечивании, конечно.

Витора округлила глаза и рот, но ничего не сказала. Она повесила пальто в шкаф и вернулась к мальчику. Снимая с него пальтишко и капор, она приговаривала:

— Поди сюда, разбойник, да ты хуже любого разбойника, прямо наказание какое-то, боже, что за ребенок. С ним страху не оберешься.

Но Кико уже услышал музыку в задней комнате, бегом бросился по коридору и застыл в дверях, глядя, как Мерче и Тете дергали руками, приседали, крутили задом в такт громкой мелодии, лившейся из пущенного на полную мощность проигрывателя, а Маркос и Хуан, прислонясь к столу, смотрели на девочек; Мерче напевала:

Его танцуют нынче старики и молодежь,

это новый танец,

заменивший рок;

блондинка и брюнетка, давай, давай, давай,

единственное — помни:

такта не теряй.

Твист, твист, все танцуем твист,

твист, твист, наш любимый твист,

ритм, ритм в себе ты ощути,

и счастье ждет нас впереди…

Вдруг Мерче заметила его, подбежала, подхватила и закружила в воздухе:

— Ну что, карапуз? Это правда, что ты проглотил гвоздь?

Кико кивал головой. Все окружили его — Тете, Маркос и Хуан. Хуан сказал, растянув во всю длину большой и указательный пальцы:

— С ума сойти, вот такой длиннющий!

— Доктор мне его вытащил, — сказал Кико.

Проигрыватель гремел в полную силу. Вошла Доми с Кристиной на руках. Она поставила девочку на пол.

— Ну-ка, золотце, пойди спляши туис с Кико, — сказала она.

Девочка неохотно задвигала попкой, а Кико радостно пустился в пляс, он тряс руками, присаживался и поднимался, стараясь попадать в ритм. Доми ворчала:

— Прямо засыпает у меня на руках. И что это с ней, ничем не развлечь.

Все оцепенели, когда в комнату вихрем влетела Мама.

— Вы что, с ума все посходили? Не знаете, что мальчику нельзя двигаться? Кико, прекрати танцевать и иди со мной в гостиную, ты должен сидеть спокойно, слышишь?

Кико покорно пошел вслед за ней, туда же отправился и Хуан. Войдя в гостиную, Мама дала Кико гору открыток и усадила на стул под лампой.

— Посмотри их, — сказала она. — И чтобы ты сидел тихо, пока не пойдешь спать.

Хуан спросил:

— Это открытки, которые бедные рисуют ногами?

— Бедные и богатые, — сказала Мама. — Ногами рисуют те, у кого нет рук, — и вышла из комнаты.

Кико искоса посмотрел на брата.

— Ногами, Хуан, — повторил он и засмеялся.

Одну за другой Кико просматривал открытки, Хуан тоже смотрел, перегнувшись через его плечо. Закончив, Кико перетасовал их. Наверху оказалась открытка, изображающая узкую речушку и перекинутый через нее деревянный мостик. Лицо Кико прояснилось.

— Помнишь, Хуан, — спросил он, — как я свалился в речку и меня никто не укусил? Помнишь?

— Ага, — ответил Хуан.

Из задней комнаты доносились ритмы твиста, мэддисона и рока. Хуан схватил открытку и перевернул ее.

— Я напишу письмо Марилоли, — сказал он.

Кико, подражая брату, перевернул другую.

— Я тоже, — сказал он.

— Ты не умеешь.

— Умею.

— А вот и не умеешь.

— Умею!

— Не умеешь, потому что ты малявка.

— Я не малявка!

— Малявка!

— Нет! — захныкал Кико.

— Малявка, и в школу не ходишь, и никуда.

— Нет, нет!! — Кико разразился сердитым плачем. В дверях немедленно появилась встревоженная Мама.

— Что тут происходит?

Всхлипывая, Кико начал объяснять:

— Хуан говорит, что я малявка и не умею написать письмо Марилоли и что…

Недолго думая Мама отвесила Хуану две пощечины. После второй она замерла, подняв руку, и пробормотала: «Еще один опальный принц, — она покачала головой и недовольно добавила: — Не знаешь, что тут у нас — королевский дворец или сумасшедший дом». Она протянула Кико шариковую ручку.

— Возьми и пиши, — сказала она.

Розовая щечка Кико почти касалась открытки. Улыбаясь, он неуклюже вычерчивал палочки и загогулины под презрительным и придирчивым взглядом Хуана.

— Это О, — сказал он.

— И А? — спросил Хуан.

— Эту я не знаю.

— Гляди, если к О прибавить хвостик, получится А, вот так, — и он вернул ручку брату.

— Так, Хуан?

— Ага.

Кико начертил кривую вертикальную палочку и увенчал ее точкой.

— А это И, — сказал он.

Между буквами он изобразил несколько закорючек и с гордостью показал открытку входившей Маме.

— Письмо для Марилоли, — сказал он.

— Как хорошо! — сказала Мама. — Ты пишешь уже очень хорошо.

Она убрала открытки. И добавила дрогнувшим голосом, ставя тарелку на низенький столик:

— А теперь мой мальчик будет умницей и съест немножко спаржи, правда, родной?

Кико сердито насупился:

— Тогда пусть они замолчат!

— Кто замолчит? — терпеливо спросила Мама.

— Пусть они там не танцуют!

— Хуан, — сказала Мама, — пойди и скажи Мерче и ее подругам, чтобы они выключили проигрыватель.

— И пусть придет Вито! — добавил Кико.

— И скажи Вито, чтобы пришла сюда, — прокричала Мама вслед Хуану.

— И пусть… и пусть…

Мама пихнула ему в рот стебель спаржи. Кико укусил конец вилки. Мама мягко сказала:

— Так делают только маленькие дети, Кико. Ну, ешь.

Он долго не глотал. Вошла Вито. Музыка уже прекратилась.

— Ну, голубь, давай посмотрим, как ты съешь всю тарелку, точно взрослый, — сказала Вито.

Следом вошла Доми, неся Кристину, прижимавшуюся головкой к ее плечу, за ними шел Хуан.

— Сеньора, — сказала Доми, — прямо не знаю, что мне с ней делать, она засыпает на руках, ее не расшевелить.

У Крис тяжело закрывались веки, она никак не могла поднять темноволосую головку. Как только Доми пыталась посадить ее прямо, Крис тут же откидывалась на плечо старухи. Мама сказала:

— Дайте ей стакан молока и укладывайте. Она мало спала днем, верно?

Доми злопамятно указала на Кико:

— Да эти вечно ее будят.

Мама безостановочно понукала Кико, но мальчик гонял волокна от щеки к щеке, и при каждой попытке проглотить этот твердый комок кожа вокруг рта у него краснела, глаза наливались слезами, к горлу подступала тошнота.

— Мне это не нравится, — сказал он наконец.

— Нравится или не нравится, но тебе придется съесть, — нетерпеливо сказала Мама.

— А волокна затем, чтобы обмотать гвоздь? — спросил Хуан.

— Вот именно, — ответила Мама. — Ну глотай же.

Едва только шарик доходил до гортани, Кико сгибался в приступе тошноты и принимался судорожно кашлять; комок возвращался назад, и мальчик продолжал жевать, непрерывно двигая челюстями. Мама бормотала: «Боже, что за наказание», потом говорила: «Глотай же», и потом: «Кико, я дам тебе по песете за каждый кусок, который ты проглотишь». Но все было напрасно, и когда раздался звонок и в гостиную вошла тетя Куки, мальчик воспрял духом, чувствуя, что спасен, соскочил со стула и подбежал к ней.

— Тетя Куки, пистолет принесла? — спросил он.

Тетя Куки протянула руки ему навстречу, подхватила мальчика, обняла и запричитала:

— Бедный мой Кико, тетя Куки совсем забыла о пистолете, у тети Куки такая плохая память.

Она опустила мальчика на пол и поцеловала Маму: «Как дела, дорогая?», взглянула на Хуана: «А ты уже здоров?», а Кико тем временем рылся в кармане штанишек, говоря:

— Ничего, у меня есть другой пистолет, правда, тетя?

— Другой пистолет?

— Да, смотри.

Он извлек наконец тюбик из-под зубной пасты, вывернув карман наизнанку; на светло-зеленый ковер упал гвоздь, и Мама завизжала:

— Гвоздь!

Кико замер, как пойнтер перед добычей, уставившись на блестящий гвоздик, с шариком непроглоченной спаржи за щекой. Продолжая твердить: «Гвоздь, это гвоздь!», Мама наклонилась, схватила его и поднесла к глазам.

— Конечно, это тот самый гвоздь, — повторяла она, и тетя Куки спросила:

— Да что же такое с этим гвоздем?

И Хуан поспешно объяснил:

— Он говорил, что проглотил гвоздь, и его возили к врачу, а теперь все это неправда.

У Мамы странно дергалось лицо, она то улыбалась, то поджимала губы и наконец принялась яростно трясти Кико, говоря:

— Убить тебя мало. Ты не понимаешь, что напугал Маму до смерти?

Тетя Куки кротко улыбалась.

— Он еще маленький, — сказала она. — Он не понимает.

Хуан выбежал из гостиной и через несколько секунд вернулся в сопровождении Мерче, Тете, Маркоса и Виторы. Мерче спросила:

— Правда, что это неправда, что Кико проглотил гвоздь?

— Смотри, — сказала Мама, показывая гвоздик.

Кико продолжал неподвижно стоять в кругу под укоризненными взглядами домашних, и только ресницы, взлетая и опускаясь, жили на его лице.

— Ну и физиономия, сдохнуть можно! — сказал Маркос.

Витора встала на колени возле Кико и заглянула ему в глаза. Ее слова звучали лаской и упреком:

— Ох, что за ребенок! Почему же ты говоришь, что проглотил гвоздь, когда он у тебя в кармане? Отвечай!

Кико втянул голову в плечи и выпятил нижнюю губу в знак протеста. Он чувствовал, что попался.

— Доктор мне его вынул, Вито, — неуверенно объяснил он.

Тетя Куки засмеялась. Мерче сказала:

— Вот врунишка!

Вито тоже нервно хихикнула.

— У него на все есть ответ, — заключила она.

Кико, потупив глаза, крутил в руках тюбик из-под пасты. Тетя Куки положила конец этой сцене, протянув ему руку.

— Оставьте его, — сказала она. — Мальчик будет теперь вести себя хорошо. Правда, ты уже хороший, Кико?

Мама не помнила себя от радости, но притворялась рассерженной. Она сказала тете Куки:

— Знаешь, он напугал меня до смерти. Ты не можешь себе представить, что это был за вечер, и хуже всего — как мне говорить теперь с Эмилио, ведь я уверяла его, что ребенок проглотил гвоздь на моих глазах, — она повернулась к Мерче:— Позвони твоему отцу и скажи, что гвоздь нашелся, что это была ложная тревога.

Она уселась в кресло против тети Куки и добавила:

— Витора, унесите эту спаржу.

Кико умоляюще посмотрел на нее.

— Можно выплюнуть? — спросил он.

Мама подставила ему под подбородок серебряную пепельницу.

— Да, плюй.

Кико выплюнул комок. Тетя Куки спросила у Мамы, не вернулся ли Папа, и Мама ответила: «У него заседание», но видно было, что ей не по себе, будто тоже хотелось что-то выплюнуть, и наконец она сказала:

— Мы поссорились.

— Опять? — спросила тетя Куки.

У Мамы глаза налились влагой.

— Уверяю тебя, это невыносимо.

Тетя Куки несколько раз качнула головой.

— Я не могла бы прожить с братом и двух дней, — вздохнула она. — Готова признать, что у Пабло невозможный характер; Пабло бесит меня, доводит до белого каления.

Остальные уже вышли из комнаты. Кико смотрел на маленькие, нервные, безо всяких колец руки тети. В дверь просунулась голова Мерче, за ней маячили Тете и Маркос.

— Хорошо, — сказала она. — Папа ответил «хорошо». Можно нам теперь включить проигрыватель?

— Можно, — ответила Мама и, когда все выбежали, тихо добавила: — Он всегда бьет туда, где больнее. Одно дело, если бы мы просто спорили, но Пабло нарочно наносит удары ниже пояса, самые подлые и болезненные.

— Он всегда был такой, — согласилась тетя Куки. — Я не могла бы прожить с Пабло и двух дней.

Мама кашлянула. Казалось, ей все еще что-то мешало в горле. Она сказала тихо-тихо:

— У нас с ним уже давно все кончено. Но кругом вот эти,— она указала подбородком на Кико, — приходится притворяться. Вся моя жизнь — сплошная комедия.

Тетя Куки всколыхнулась.

— Нет, ты ошибаешься, — сказала она. — В браке участвуют две стороны. Вы достаточно долго живете вместе, чтобы узнать друг друга. Брак не может распасться, если одна сторона против. И раз ты все равно играешь комедию, почему бы тебе не брать повыше и не играть ее и с мужем?

Издалека приглушенно донесся голос Хейли Миллс, поющей "America the beautiful"4, и, услышав мелодию, Кико помчался в детскую. Маркос, Тете, Мерче и Хуан стояли вокруг проигрывателя, Тете отбивала такт ногой, а Хуан ковырял в носу. На столе, под ангелом-хранителем, лежали конверты от пластинок, и Кико перебрал их один за другим, потом вдруг остановился и ткнул черным ногтем в маленькую рамку с фигурой пса и надписью: «Голос его хозяина».

— Мерче! — вскрикнул он. — Чего эта собака сюда села? Ее же убьют!

— Ай, Кикин, — ответила Мерче, — ты с каждым днем становишься все меньше и все бестолковее. Смотри, это же не ружье, а труба допотопного граммофона.

Тете вытащила из конверта пластинку «Спиди Гонсалес» Эннио Санджусто и протянула ее Мерче.

— Поставь «Спиди», Мерче, — попросила она, — я от него просто балдею.

Вдруг Хуан вскочил на ноги.

— Который час?

— Половина девятого.

— Кико, Кролик! — завопил Хуан.

Они выбежали из комнаты, но Мама говорила по телефону и повторяла: «Да… да… да… опальный принц… да… выходит, ты прав… да, конечно… нет, так и не удалось… слава богу…»

— Мама, — прервал ее Кико, — можно нам подняться к тете Куки на телевизор посмотреть Кролика?

— Помолчи! — прикрикнула на него Мама и улыбнулась трубке. — Прости, тут ребенок, мне не слышно… вот именно… мне очень жаль… как ты скажешь… да… я ему передам… все хорошо, что хорошо кончается…

Кико и Хуан нетерпеливо переминались с ноги на ногу, дожидаясь, когда же Мама кончит говорить, а Мама теперь нервно хихикала, точно шестнадцатилетняя школьница, когда впервые кокетничает с мальчиком.

— Да… мы поговорим… я не решаюсь… в любом другом месте… да… да… конечно… да… согласна… договорились… они здесь, я сейчас не могу… мне тоже хочется… ты и сам знаешь… ты прекрасно это знаешь… хорошо… дурачок… договорились… до свидания.

Она повесила трубку, не переставая улыбаться, и Кико заторопился:

— Можно нам подняться посмотреть Кролика?

Мама не дала ему закончить.

— Идите, — сказала она и поспешно добавила, потому что Кико улепетывал со всей быстротой, на какую были способны его маленькие ножки: — Доктор говорит, чтобы мы больше его не пугали!

Дверь на лестницу захлопнулась. Хуан и Кико мчались наверх что было мочи. Хуан вопил:

— Упои-и-и-тельно! Прохлади-и-и-тельно!

А Кико подпевал:

— Что за красота снаружи, что за вкуснота внутри!

Им открыла Вален.

— Явились? — недовольно сказала она. — Тетя ушла, так что можете убираться.

Хуан умоляюще поднял на нее чернущие, обведенные темным глаза.

— Вален, — простонал он, — позволь нам посмотреть Кролика.

— Ну конечно, а потом пол после вас будет такой, что в обморок упадешь. А убирать кому? Опять Вален.

— Мы снимем тапочки, Вален. Ну пожалуйста.

Вален заколебалась и наконец сказала:

— Идите, но только чтобы разулись, ясно? Повторять не стану.

Мальчики скинули домашние туфли. Мебель в доме тети Куки сверкала, словно стеклянная. Медный абажур в прихожей блестел так, что больно было смотреть. Кругом царили чистота и порядок. В комнате, где стоял телевизор, паркет сиял, как золотой зуб Призрака. Оба мальчика робко уселись на пол, и Вален включила аппарат.

Экран ожил, и в рамке появился Кролик.

— Уже началось, — сказал Хуан.

Мордочка Кико расплылась в улыбке.

— Смотри, Хуан, Порки.

Кролик говорил поросенку Порки:

— Эти мошенники всегда нас опережают.

— Молчи, — сказал Хуан.

Кролик и Порки входили в кабинет Директора, и Директор говорил:

— Надо доставить пакет на улицу Кинкальерос.

Кико моргнул:

— Что такое пакет, Хуан?

— Молчи.

Кролик с пакетом под мышкой и Порки выскочили на улицу.

— Как он несется, сдохнуть можно, Хуан!

— Если он отвезет пакет быстрее чем за десять минут, ему дадут пять долларов, — объяснил Хуан.

— А что такое доллар?

— Песета.

— А-а.

Кролик схватил самокат и помчался по улице. Пакет был привязан к ручке. Порки следовал за ним, налегая на педали трехколесного велосипеда. Вдруг Кролик налетел на фонарный столб, пакет раскрылся, и по асфальту покатился шар с горящей веревочкой.

— Бомба, Порки! — закричал Кролик.

Хуан и Кико улыбались.

— Сейчас их убьет, — зловеще пробормотал Хуан.

И тут шар взорвался — бу-у-у-ум! — Кролик и Порки взлетели на воздух и приземлились на крыше и, поглядев друг на друга, увидели, что Порки оказался в кроличьей шкурке, а Кролик — в шкурке поросенка. Кико и Хуан покатывались со смеху, но прежде чем они насмеялись досыта, Вален, которая стояла в дверях позади них, словно жандарм, не тревожась за Кролика и Порки, сказала:

— Ну, теперь обувайтесь и бегите домой, вам пора спать.

9 часов вечера

Пабло зажег лампу, открыл книгу и облокотился о стол, подперев голову руками. Губы его не шевелились, он читал торопливо и жадно и переворачивал страницы с таким шумом, будто комкал газету. Кико молча глядел на него из дверей и, когда вошла Мама, проскочил в комнату вслед за ней и встал на цыпочки, чтобы посмотреть на Пабло поверх стола.

— Ты уже вернулся из школы, правда, Пабло?

— Сам видишь, — отозвался Пабло.

Кико улыбнулся, но, увидев, что брат хмурится, замолчал. Мама потрепала Пабло по голове.

— Ты не в духе? — спросила она.

Пабло хмыкнул.

— Со мной можешь не притворяться, — добавила Мама.

— А с чего мне быть не в духе? — сказал Пабло. — Тебе всегда надо знать, что у человека внутри.

Мама как будто не слышала его. Она отвечала не Пабло, а самой себе:

— Наберись смелости и скажи ему «нет».

Пабло поднял голову и глянул на нее в упор. Мама опустила глаза. Он сказал:

— Я обещал папе, что пойду, и я пойду, хотя бы только ради него.

Глаза Кико засверкали.

— Ты пойдешь на папину войну? — восторженно спросил он.

Пабло взглянул на него с удивлением.

— Вот именно, — ответил он подчеркнуто сурово, — на папину войну, именно это мне и предстоит. Как ты догадался?

Мама пристально разглядывала старшего сына.

— Тебя это не радует, правда?

Пабло внезапно откинулся на спинку стула.

— Не совсем так, просто я этого не понимаю, — ответил он и, казалось, собирался продолжать, но передумал.

Наконец он добавил после долгого молчания:

— Падре Льянос говорит, что общества ветеранов существуют везде, но в нашей стране они сумеют что-нибудь сделать, только если все мы объединимся — и те, и другие. Все вместе, понимаешь? Это единственный способ забыть старые обиды.

Мама кивнула.

— Так говорит священник? — переспросила она.

— Да, но падре Льянос из молодых.

Мама заговорила теперь печально, словно ей было сто лет:

— Молодые обычно видят лучше, если только старшие не сбивают их с толку. Наверняка падре Льянос прав.

Пабло поднял глаза на Маму:

— Ты ни в чем не уверена, правда, мама?

Мама ответила не сразу; она взяла Кико за руку и направилась к двери, но, сделав два шага, остановилась, повернулась к Пабло и сказала:

— Очень мало в чем, сынок. И с каждым днем все меньше.

И перед тем, как закрыть дверь, добавила:

— Поступай как считаешь нужным.

Мама отвела Кико на кухню. Транзистор Виторы передавал сводку погоды и рассказывал об антициклоне на Азорских островах. Кико спросил:

— Это очень большой зверь, большой-большой, да, Вито?

— Какой, голубь?

— Ну, о каком говорило радио. Мама ответила сама:

— Антициклон — это солнце, это когда… хорошая погода.

— Значит, — заключил Кико, — уже можно ехать в Сан-Себас, к Марилоли…

— Еще рано, — отозвалась Мама и обратилась к Виторе: — Дайте ему поужинать, но силой не заставляйте. И пожалуйста, кальций, а то днем я забыла.

Мама вышла из кухни, появился Хуан, и Кико сказал ему:

— Хуан, а Пабло идет на папину войну.

— Да?

— Да, он сам сказал.

— Вот здорово! — Черные глубокие глаза Хуана загорелись восторгом. — Когда я буду большой, я тоже пойду на папину войну и убью больше ста врагов. А ты, Кико?

Глаза Кико становились все меньше по мере того, как надвигалась ночь.

— Я… — сказал он, — когда я буду большой, я стану полицейским.

— Да? — сказал Хуан. — А если попадешь под машину?

— Тогда я убью того, кто ее ведет.

Хуан улыбнулся покровительственно, как взрослый:

— Да ведь ты уже будешь мертвый…

— А я первый его убью…

Витора переложила омлет со сковородки на тарелку и поставила тарелку на мраморный столик. Она пододвинула стул.

— Иди сюда.

Усевшись, она устроила Кико на коленях. Кико поглощал омлет сравнительно быстро.

— Это тебе нравится, а, хитрюга? — спросила Вито.

— От него не делается комков…

Радио пело теперь «Донью Франсискиту».

— Батюшки, какого петуха пустил!

Кико перестал жевать:

— Где петух, кто его выпустил, Вито?

— Давай ешь и молчи.

Вошла Доми, за ней Мама.

— Ну, как он ест?

— Хорошо, с яйцом хлопот не бывает.

Кико посмотрел на Маму.

— Правда, мама, что Пабло идет на папину войну, правда, мама?

— Завтра, — ответила Мама.

— Видишь? — торжествующе сказал Кико Хуану. — Я же говорил!

Доми ходила в гладильную и обратно. Наконец она решилась, встала перед Мамой и сказала:

— Ну, сеньора, так давайте расчет.

— Расчет? Какой расчет, Доми?

— Мой; сеньора, какой же еще?

Она моргала глазами, точно кукла Кристины, — вот-вот заплачет. И видя, что Мама смотрит на нее с недоумением, добавила:

— Я ухожу.

— Вы уходите?

— Ну да, сеньора, вы же меня рассчитали.

Взгляд Мамы прояснился. Она сказала:

— Доми, не переиначивайте все на свой лад, я вас не увольняла, я вас отчитала, а это другое дело, отчитала, потому что сочла нужным, но дети вас любят, я довольна вами, так что думайте сами.

Доми становилась все меньше и морщинистее, точно сухая изюминка. Она сказала еле слышным голоском Роситы Энкарнады:

— Ну, что до меня…

— Тогда не будем больше об этом говорить, — убедительно заключила Мама. — Вы уложили девочку?

— Уснула, как ангелочек, вы бы только посмотрели. Она же глаз открыть не могла.

Мама направилась в коридор. Выходя, она взглянула на Доми:

— А что касается вашего сына, напомните мне потом. Я поговорю с сеньором, может, он сумеет что-нибудь сделать.

Она закрыла дверь. Доми указала вслед большим пальцем.

— Видала? — сказала она. — Будто ничего и не было.

Витора встрепенулась.

— А вы-то! — гневно возразила она. — Только что на колени не встали. Конечно, в вашем возрасте, где вы найдете лучшее место?

— Ну, довольно, замолчи, — рассерженно ответила Доми.

Витора налила столовую ложку жидкости из большого белого флакона и поднесла ее ко рту Кико. Кико зажмурился и проглотил. Потом несколько раз с силой вытер рот рукавом.

— Фу, какая гадость! — сказал он.

Доми открыла дверцу под плитой, вынула обмылок и взглянула на Кико.

— В жизни не видела ребенка, который бы так противно ел, — сказала она и пошла в гладильную.

Витора бросила ложку в раковину и подбоченилась:

— Вот и мыла покупать не надо. Это у вас прямо болезнь.

Глаза Кико были теперь маленькие и потухшие. Он сунул руку в карман и вытащил пустой тюбик из-под пасты. Отвернул колпачок и улыбнулся далекой и слабой улыбкой.

— Гляди, Вито, пистолет.

— Да, голубь.

Доми вернулась на кухню.

— А этот Фемио, собака, так не уйдет…

— Помолчите! — оборвала ее Вито и повысила голос: — Что бы больше я об этом не слыхала!

Хуан вышел из кухни, Кико за ним. Он еле плелся по коридору. В комнате никого не было. Ее недавно проветрили, пахло влажным туманным холодом улицы. Кико внимательно взглянул на ангела-хранителя, затем взгляд его упал на маникюрные ножницы, лежащие на столе. Он спрятал тюбик и взял их в руки.

— Я Блас, — сказал он.

Хуан следил за ним сперва равнодушно, а затем с возрастающим интересом по мере того, как Кико подходил к штепселю и открывал ножницы пошире.

— Что ты будешь делать?

— Чинить свет, — ответил Кико. — Я Блас.

Он медленно подносил концы ножниц к дырочкам штепселя, и, когда коснулся отверстий, оттуда выскочило синее пламя, Кико вскрикнул: «Ай!», раздался звон ножниц о плитки пола и одновременно стало темно.

— Я обжегся, Хуан, — сказал Кико в потемках, и было слышно, как он трет руку об одежду. — Меня как будто защекотало.

Издалека донесся голос Мамы:

— Что случилось?

И потом голос Виторы:

— Ничего, сеньора, замыкание.

Но Хуан громко закричал:

— Это Кико, он сунул ножницы в штепсель!

Когда зажегся свет, из коридора, твердо стуча каблуками, уже шла Мама, а за ней Пабло, Маркос, Мерче, Доми и Витора. Кико сидел на полу, глядя на обгорелый штепсель и коварные ножницы, лежащие рядом, и тер руку о красный свитер. Голос Мамы был звучен и неумолим, как у генерала.

— Почему ребенок еще не спит? — Она подняла Кико, потянув его за руку, и Кико зажмурился и поджал попку в ожидании шлепка, но шлепка не последовало; Мама только потрясла его, крича: — В один прекрасный день тебя убьет! Кому это может прийти в голову сунуть ножницы в штепсель! Тебя ударило током, да?

Кико не отвечал. Он оглядел выжидающие лица домашних и почувствовал огромное облегчение, увидев, что Мерче подмигнула и улыбнулась ему. Потом все один за другим разочарованно потянулись в гостиную. Витора схватила его за руку.

— Пошли, сынок, — сказала она. — Скорее в кроватку.

Она вошла с ним в желтую ванную, подняла крышку унитаза и поставила на него мальчика.

— Ну, теперь пописай побольше, — сказала она, удерживая его за бока.

Уткнув подбородок в грудь, Кико следил за тоненькой прозрачной струйкой, так таинственно рождающейся из его тела. Когда он кончил, Витора спустила его на пол, потушила свет, и они направились в детскую. Там она подхватила его и поставила в кровать. Скрюченные руки Вито быстро стягивали с него красный свитер, штанишки, голубую рубашечку и трусики; все вещи она, аккуратно сложив, складывала на обтянутое винилом кресло.

Кико громко зевнул.

— На ногах не стоишь — так спать хочешь, верно?

Кико кивнул. Он смотрел на ангела-хранителя, на кресло в цветах, на металлический стеллаж, на пустые кровати братьев, на то место, где загоралась радуга. Витора села на кровать Маркоса, посадила Кико к себе на колени и сняла с него туфли и гольфы. Взяла желтую пижаму:

— Ну, надевай… нет, другую руку, вот так.

Она застегнула кофточку доверху и сказала:

— Смотри вставай сухим, как сегодня. Ты ведь уже большой.

Она откинула одеяло и положила мальчика между белыми простынями. Кико сказал:

— А если я встану сухим, я пойду в школу вместе с Хуаном.

— Пойдешь…

— Завтра?

— Очень-очень скоро. Ну начинай: «Милый, милый Иисусик…»

Кико опять зевнул, сглотнул несколько раз и продолжил: «… ты ребенок, как и я, оттого тебя люблю я, вот тебе душа моя».

— Твоя во веки веков, — сказала Вито.

— Нет, не моя, — ответил мальчик.

Витора по-матерински подоткнула ему одеяльце. И вдруг сказала:

— Мы не помолились за Фемио. Хочешь, помолимся за него немножко, Кико?

— Да, Вито, — ответил Кико в полусне. — Фемио идет на папину войну?

Витора глубоко вздохнула:

— Куда денешься. Ну, сложи ручки, вот так. «Милый…

— … милый Иисусик, ты ребенок, как и я, оттого тебя люблю я, вот тебе душа моя».

— Твоя во веки веков.

— Нет, не моя.

— Доброй дороги Фемио, удачно ему добраться, аминь, — закончила Витора.

Она снова подоткнула одеяльце так, что снаружи остались только глаза да светлая челка, и шумно поцеловала его в лоб:

— До завтра, и смотри не намочи постель.

Потушила свет и закрыла за собой дверь. Несколько секунд Кико лежал неподвижно и дремал, но, услышав щелканье двери, широко раскрыл глаза и, не шевелясь, стал водить ими по сторонам; фрамуга над дверью тускло светилась, и в полумраке он увидел угрожающе застывшего в воздухе ангела-хранителя, глаза, крылья и незамедлительно — рога и хвост и закричал изо всех сил:

— Вито!

Но никто не пришел, а черт начал шевелиться, и рядом, в ногах постели, вдруг возник мертвый Маврик, и Кико завопил что было мочи:

— Вито!!

Но вошла Доми.

— С чего это ты так раскричался? Что тебе надо, скажи на милость?

— Пить, — ответил Кико, сразу успокоившись, потому что при свете, в привычном присутствии Доми черт снова стал ангелом-хранителем, а Маврик — зеленым пластмассовым горшком, и когда Доми вернулась и сказала ему: «На, пей», он отхлебнул глоток и сказал: «Да, Доми», и Доми проворчала: «Больше не проси ни пить, ни чего другого, я не приду, так и знай», и он ответил: «Да, Доми», упал на постель и поскорее зажмурился, чтобы не видеть, как наступит темнота, но, услышав хлопок двери, приоткрыл один глаз и в полумраке различил Лонхиноса с огромным шприцем в руке, а позади Солдата — тот присел на корточки, сжимая кинжал: вот-вот кинется, — и, не в силах сдержаться, закричал снова:

— Вито!

Но при звуке его голоса Лонхинос начал двигаться, а Солдат выпрямляться, и Кико в ужасе натянул одеяло на голову и истерически заплакал, громко вскрикивая: «Вито, Вито, иди сюда», но в дверь снова вошла Доми, зажгла свет и встала возле кровати, скрестив руки на груди.

— Ну, объясни, что теперь тебе приспичило? — едко спросила она.

Лонхинос был уже не Лонхинос, даже отдаленно на него не походил — просто край стеллажа с кувшином наверху, а Солдат — тоже не Солдат, а кресло, обтянутое винилом, с его аккуратно сложенной одеждой, и Кико сказал:

— Хочу пи-пи.

— Да разве Вито тебя не ставила?

— Нет.

Доми подняла мальчика на ноги и поднесла зеленый пластмассовый горшок. Она терпеливо подождала.

— Сам видишь, — сказала она наконец, — две капли, вот и все. Главное, чтобы ты не намочил кровать, неряха.

Кико снова лег, зажмурился и закрыл лицо одеялом, но едва он успел это сделать, как услышал над собой грозное хлопанье крыльев, и снова закричал:

— Доми!

Доми приоткрыла дверь.

— Хорошенькое дело, — заворчала она. — Ну, что теперь?

Голос Кико звучал рассерженно:

— Не закрывай дверь!

Доми оставила дверь полуоткрытой, но, услышав ее шаги, Кико закричал опять:

— Доми!

— Что?

— Пусть ложится Пабло!

— Пабло надо поужинать, так что успокойся.

— Тогда… тогда… пусть придет мама!

— Твоя мама занята.

— А я хочу, чтобы она пришла!

— Спать. — И Доми закрыла дверь.

— Мама!!!

Вдали послышались мамины каблуки, и Доми открыла дверь. Ее голос звучал теперь слащаво, необычно ласково:

— Кико, сынок, дай же твоей маме поужинать.

Каблуки стучали уже по плиткам коридора. Раздался мамин голос:

— Что тут происходит?

— Да вот не спит, — ответила Доми.

Но Мама была уже рядом, она присела на кровать Маркоса и нежно говорила:

— Что с тобой, Кико? Тебе страшно?

— Да, — пробормотал Кико.

— Чего же боится мой мальчик?

Кико вытащил руку из-под одеяла и на ощупь поискал мамину. Мама взяла его ручку в свои ладони, и он ощутил их спасительное тепло.

— Когда тебя не было, прилетал черт и тащил меня за волосы в ад, и Маврика тоже, а потом Лонхинос делал мне укол, и Солдат хотел убить меня двулезым кинжалом, а Призрак…

— Ох, сколько историй. Кто тебе их рассказывает, Кико?

Голос Мамы успокаивал, убаюкивал его, и теперь все в полумраке выглядело по-обычному. Кико сказал:

— Доми.

— Уж эта Доми… — сказала Мама.

На него слетал сон, тяжелый, неодолимый, но он еще дважды сжал мамину руку, прежде чем пальчики его ослабели и дыхание стало глубоким и ровным. Мама посидела еще несколько минут возле него, потом осторожно выпрямилась, подсунула руку Кико под одеяло и на цыпочках вышла из комнаты. Когда она проходила мимо кухни, ей навстречу вышла Доми.

— Что ему было надо, сеньора?

— Мою руку, — сказала Мама.

— Вашу руку?

— Ему было страшно.

— А-а.

Доми смягчилась, и в ее глазах блеснула искорка нежности.

— Подумать, сколько значит для ребенка рука матери,— сказала она.

Лицо Мамы посуровело.

— Плохо бывает потом, — ответила она, — в день, когда мамы нет рядом или когда они вдруг поймут, что мама тоже боится, боится так же, как они. И хуже всего, что тогда это непоправимо.

Notes

1

Сан-Себастьян, курортный город на берегу Бискайского залива. (Здесь и далее — прим. перев.).

2

Чилийский кустарник, настой из листьев которого помогает при болях в желудке.

3

Речь идет о вступлении в детскую фашистскую организацию.

4

«Прекрасная Америка» (англ.).


home | my bookshelf | | Опальный принц |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу