Book: История Фрэнка



История Фрэнка

Эрик Нёхофф

ИСТОРИЯ ФРЭНКА


Перевод с французского Сергея Нечаева



Éric Neuhoff

Histoire de Frank

Copyright © Librairie Arthème Fayard, 2003

Перевод © С.Нечаев, 2005




Юберу и Гаспару, эстрадным певцам.




В конце концов, что такое успех? Убиваешь себя и убиваешь других, чтобы достичь вершины профессии, можно сказать, для того, чтобы в зрелом возрасте или немного позже остаться дома и в полном блаженстве обрабатывать свой сад: но в этот момент — поскольку изобретен новый тип ловушки для крыс, лучше предыдущих — через ваш сад пробегает толпа и вытаптывает все цветы. И зачем все это?

Джек Керуак. «Тщеславие Дулуоза»


Мне б новый «линкольн»

Мне б еще «мартини»

А хуже лучшего никак не подойдет

Фрэнк Синатра



Оранжевый. Его любимым цветом был оранжевый. Так в духе «sixties»[1], Палм-Спрингс, полистирола. Оранжевая — вот главным образом какова современность. Вместе с пластиком цвет как бы воплощал собой все шестидесятые. Тогда оранжевый был повсюду. Обивка мебели, рубашки, сок «Тропикана». Стулья из изогнутых трубок, кресла, набитые полистиреновыми шариками, плексигласовые лампы.

Кошмар с кондиционированным воздухом. В ту эпоху миллиардеры обставляли свои жилища, как приемные дантистов. В Лас-Вегасе фасад казино «Пески» был оштукатурен оранжевым. И мода соответствующая. Широченные клеши, длинные воротники в форме лопаток для торта, ботинки на «молниях», смокинги из черного велюра, рубашки с кружевными жабо, галстуки-бабочки размером с воздушный змей. Даже машины были оранжевыми. Жизнь, казалось, была сведена к самому минимуму. Наступал вечер, и Фрэнк Синатра натягивал свой оранжевый пуловер.

В его доме на ранчо «Мираж» в Калифорнии стены были оранжевыми. Посреди гостиной размещалась стойка бара. Там в пустыне даже закат был оранжевым.

Синатра любил оранжевый цвет, и что дальше? Кто бы осмелился заметить ему, что вполне можно было бы обойтись и без оранжевых галстуков с повышенной парусностью? Никто ничего не мог ему сказать. Этот тип делал все, что хотел, и точка. Я человек, способный на все. Никто не может меня остановить, о'кей? Маленький гнусный итальяшка с сортирными пристрастиями.

Оранжевый цвет доказывал, что Синатра всегда будет не от мира сего. Цвет демонстрировал его дерзость, его презрение к тому, что могут подумать. Он как бы говорил: «Я такой, какой есть. И пошли бы вы все!» Синатра сам устанавливал себе законы. Все, что касается моды, решительно отбрасывалось. А если кто не согласен — охранники всегда готовы переломать ему ноги, дабы немного вправить мозги. Эта страна переполнена белыми англосаксами-протестантами. Они еще увидят. Он сделает из них все, что захочет. Всего пара нот — и они у него в кармане. Америка голубая, как апельсин. В Палм-Спрингс песок походил на «текиловый рассвет». Даже смерть представлялась девицей морковного цвета.

Ближе к концу жизни он проводил три часа под душем и выходил из ванной в оранжевом халате. Его коллекция париков сушилась на пластиковой шторке душа. Барбара призывала его к осторожности. Он слишком пил. Да и курить следовало поменьше.

Он жрал все подряд. Это какой-то разврат — итальянская кухня, так напоминавшая мать, его ужасную Долли, нескончаемые семейные завтраки в Хобокене, когда ничего еще и не начиналось, а блюда никогда не заканчивались. В конце концов даже белки глаз у него становились оранжевыми.

И вся его жизнь — да — была оранжевой. Оранжевой, вызывающей, вульгарной и неисчислимой.


Синатра! Это надо было видеть своими глазами, хотя бы немного. Его имя всегда окружали восклицательные знаки. Тогда все мечтали походить на Синатру. Это сейчас все хотят жить, как призывает реклама. Это значит — опуститься на одну ступень. А тогда еще не наступила эпоха всеобщей рециркуляции. Все было в новинку. Все казалось дозволенным. А что пришло на смену? Эпоха грязи, с этим нескончаемым влечением к деньгам и утверждением, что коммерция — это гениально, а искусство — скучно. Главное — чтобы нам было хорошо.


По ту сторону Гудзона возвышался Манхэттен. Фрэнк поклялся, что он пересечет эту чертову реку и оставит Хобокен (Нью-Джерси) раз и навсегда. Позднее он сравнивал родной город со «сточной канавой». Настоящая история шоу-бизнеса делается именно так: парни из пригородов из кожи вон лезут, чтобы преуспеть, и они готовы на все, чтобы никогда не вернуться в родной квартал. И если уж говорить «все», то для Синатры это действительно было все… Ради славы он бы убил даже свою собаку. Он понимал, что если не будет готов на убийство, не стоит и рваться к известности. Это читалось в его взгляде. Слышалось в голосе. Это был инстинкт. Он хотел этого на двести процентов. В среднем. Будущее для него было сейфом, который требовалось взломать. Ведь у него не так много способов достичь успеха. Он был готов к тому, что его станут ненавидеть. Он никогда бы не попросил прощения.


Что бы Синатра подумал о катастрофе во Всемирном торговом центре? Он бы дал бесплатный концерт в «Карнеги-Холле», взял бы микрофон и крикнул: «Усама, пошел бы ты в задницу».


Позднее Синатра всегда стремился поддерживать версию о лихом парне, пробившемся кулаками. Не стоит преувеличивать. У семьи не то чтобы денег куры не клевали, но на Монро-стрит, 415, не нуждались ни в чем. Хитрая Долли умела выкручиваться, часто — на грани дозволенного. Она знала нужных людей. Что касается Фрэнка, он разносил газеты — так делали многие, — и, конечно же, был отъявленным проходимцем. Но вовсе не каким-то задирой в коротких штанишках: он был щуплым ребенком с оттопыренными ушами, все проблемы за него решали другие, а он избегал ударов, стараться не испортить хорошую одежду, купленную матерью. Совсем не детство а ля Скорсезе. Прошлое многих легендарных личностей часто слеплено кое-как. У маленького Фрэнка были и конфеты, и игрушки, и велосипеды. Тогда и развилась у него мания дарить подарки всему белому свету вокруг.

В школе он был никаким. Но это ничего. Он лишь сжимал кулаки. Его черед еще наступит. Он был злобным, взвинченным, нетерпеливым. Он никогда и ни по какому поводу не краснел.

В одиннадцать лет он решил стать певцом. «Ну да, еще бы, малыш!» — так в целом отреагировала мать. Отец же вообще ничего не сказал. У супругов Синатра, штаны, как говорится, носила Долли. Это от нее Фрэнку досталась железная хватка. Призванием может быть все, кроме ерунды. И для достижения цели он развернет сумасшедшую деятельность. Если уж Фрэнку что-то в голову втемяшивалось, трудно представить, чем это можно было оттуда выбить. Долли пожимала плечами: еще один способ бегать за девчонками. А Фрэнк был известным угодником. Девчонки ему были нужны все. Там, где он родился, успех у женщин считался в порядке вещей. И Фрэнк кидался на все, что двигалось — поддерживал репутацию. Когда какая-нибудь девочка утверждала, что беременна от него, и угрожала, нужно было видеть, как он от нее отделывался. Он знал, что ему нужно: стать богатым и знаменитым. Призвание в нем уже созрело. И не плаксам вставать у него на пути.

С малышкой Нэнси Барбато все было гораздо серьезнее. Подумайте сами — то была девушка, которую он летом 1935 года водил смотреть Бинга Кросби. А это вам не кто попало. Тем паче — для итальянцев. В день их бракосочетания он подарил ей пластинку «Наша любовь», которую записал накануне специально для этого случая. Такое внимание было трогательно. Нэнси надела белое платье своей сестры. Он был во фраке.

В отличие от начинающих писателей, которые для того, чтобы писать, прячутся, новички-певцы должны себя всем показывать. Звонить, предлагать образцы своего творчества, добиваться ангажементов на вечер. Нужно любой ценой делать себя, переносить грубые отказы, не обращать внимания на оскорбления, а когда выгоняют в дверь, возвращаться через окно. Фрэнки стучался во все двери. Он был неотразим, как липовый Даржелос, и ему открывали везде. Двадцатый век очень кстати дал миру долгоиграющую звукозапись. Слушайте меня все! Я обещаю вам, что стану величайшим певцом всех времен и народов.

Сначала Фрэнк был водителем ансамбля «Три вспышки», потом вошел в их состав, и ансамбль тут же превратился в «Четверку из Хобокена». Это была эпоха биг-бэндов. Трубач Гарри Джеймс взял его в свой оркестр. Дела стали набирать обороты. Однако Долли смотрела на проделки своего отпрыска иначе. 31 августа 1939 года он записал на студии «Коламбия» песню «Все или ничего». Это название до конца дней стало его девизом. На гребне успеха Фрэнк, конечно же, не будет довольствоваться крохами. Он всегда был повсюду. Автомобильные переезды, какие-то залы, номера в сомнительных мотелях. В самом начале Нэнси — маленький храбрый солдат — сопровождала его. Они бороздили Америку вместе с оркестром. Спали на скамейках, питались гамбургерами. Она завязывала ему бабочку.

Вдруг Нэнси заявила, что беременна. И должна остаться дома. Фрэнк облегченно вздохнул. Ему совсем не улыбалась перспектива во время поездок иметь под боком жену. При рождении дочери Нэнси 8 июня 1940 года его не было. Сценарий до мелочей повторился и при рождении сына Фрэнка в 1943-м. А вот когда в 1949 году родилась Тина — о, чудо! — он все-таки присутствовал. Ничто не могло встать у него на пути —даже роды.

Фрэнк Синатра окончательно пересек Гудзон. Но одного Манхэттена ему было мало. Больше он уже не остановится.


Свадебное путешествие в Нью-Йорк в 1991 году. Автострада пересекала Бронкс. Шофер лимузина повернулся к нам, обвел рукой окрестности и сказал:

— Мы в самом дерьме.

Вдруг из динамиков послышался голос Синатры. Голос шофера изменился:

— Фрэнки!

Я забыл название песни, но прекрасно помню то уважение, ту зачарованность, что сквозили в словах парня за рулем. В тот день я понял, что для американцев Синатра — не просто певец: он помогал им жить совсем другой жизнью.


Гарри Джеймс был хорошим игроком. Несмотря на контракт, он отпустил Фрэнка через полгода. Хозяин оркестра порвал бумаги и пожелал ему удачи. Стоя на тротуаре рядом со своим чемоданом, Фрэнк смотрел на уезжавший автомобиль. Для него это все же что-то значило. Слезы навертывались на глаза. Над рынком валил снег.

Фрэнк поступил в оркестр Томми Дорси — самый модный из биг-бэндов. Синатра сразу заметил, что Дорси играет на тромбоне так, будто никогда не набирает в грудь воздух. Как же ему это удается? Фрэнк не спускал с него глаз. На самом деле, Дорси вдыхал через маленькое отверстие, которое оставлял в уголке рта. Синатра стал делать то же самое со своим голосом. И жизнь его мгновенно изменилась. С пробитой барабанной перепонкой, не умея прочесть ни одной ноты, он стал пользоваться голосом, как инструментом. Ведь до этого еще нужно додуматься. Синатру пока не знали, а он учитывал все сразу.

Поскольку речь о дыхании, он стал ходить в бассейн. Чтобы разработать легкие, держать ноту как можно дольше, почти до предела возможности, Фрэнк начал тренироваться, словно олимпийский чемпион. Без устали он проплывал целый бассейн на одном вдохе. Затем еще раз, и еще, вот так. Легкие в его груди начали расти. Пение, согласно Синатре, не должно сильно отличаться от литературы по версии Фицджеральда: «Работа каждого хорошего писателя — это плавание под водой на одном дыхании». В этой дисциплине он стал непобедим. Никто не мог понять, зачем он проводит столько времени в парах хлорки. Без сомнения, всем готовился сюрприз. В себе же он находил столько сил, энергии и желания, что сам поражался.

Синатра был очень конкретным: ни один соперник ему и в подметки не годился. Но за всей видимой непринужденностью скрывались часы сумасшедшей работы и упрямой веры в свое предназначение. Репетиции следовали одна за другой. Ну, еще разок сначала! Фрэнк хотел все довести до совершенства. Еще раз. Обещаю, на этот раз — последний. Он стал тенью Томми Дорси. Он никому ничего не говорил, но уже решил стать лучшим. И он приложит к этому все свои силы. Они еще увидят.

Фрэнк следовал примеру Бинга Кросби. В обольщении он был неистов. Здоровался, улыбался, давал автографы. Иногда носил канотье. Не расставался с галстуком-бабочкой. И шлифовал свой полный очарования голос. У него был особенный диапазон. Между строк пробивалось его либидо. Его тексты не оставляли равнодушными, они флиртовали, ласкали, завоевывали. Его поклонницы не могли ошибиться. Сиденья кресел на балконах были мокрыми. Ностальгия в его песнях убивала на месте и раздирала душу, когда ничто больше не удается, и вы уже не можете поверить в то, что с вами происходит. Да что там песни; так, некое расплывчатое чувство, телефонный звонок издалека, опустошенное сердце. У него была непогрешимая техника: почти разрыдаться, но вовремя остановиться, чтобы плакали они. Он говорил с ними тоном человека, прожившего тысячу жизней, пережившего множество испытаний и вышедшего из них с военными почестями. Его ранами восхищались. Раны дополняли его образ. Но сам он не особо ими гордился. Его иллюзии растоптали ногами, но он никогда в этом бы не сознался. Лучше сдохнуть на месте. Он держался очень уверенно. И не настаивайте. Или вы хотите, чтобы я сломал вам берцовую кость? Выпустил вам пулю в коленную чашечку? Вы действительно этого хотите?

Вот увидите. Он непременно станет самым великим. Парнишка из Хобокена будет пожимать руки президентам, спать с самыми красивыми в мире звездами. Он будет делать все, что захочет. Паршивый итальяшка еще всех сделает.


Он обладал какой-то магией. Стоило только щелкнуть пальцами, и девчонки падали к его ногам. Не просто же так его прозвали «Swoonatra»[2]. Выходя из-за кулис, он взмахивал зажженной сигаретой, и начиналась истерия. В рядах между креслами пожарники подбирали упавших в обморок девчонок. Может возникнуть вопрос: а что все они понимали в Синатре? Ведь он обращался к мужчинам. Его песни были странными. В них обо всем говорилось лишь намеками. Но они обладали странной властью, вызывали желание отправиться в путешествие, подарить незнакомке браслет от «Тиффани», все бросить, начать с нуля, сесть на ближайший самолет, летящий неизвестно куда, сказав, что жизнь — достойный сожаления бордель. И в то же время песни его были сотканы из одиночества и отчаяния. Они звучали, как главы из романа «Ночь нежна». В них сквозили муки совести и беспокойство. Самый великолепный эстрадный певец всех времен был маньяком и мучился депрессиями. Его нужно слушать спокойно, «под бутылочку», когда дети уже легли спать, а жена смотрит в соседней комнате телевизор. К полуночи, когда отзвучит комплект из пяти компакт-дисков, а бутылка бурбона опустеет наполовину, вы уже не будете думать о том, что готовит вам завтрашний день. Просто вы заняты поиском смысла жизни. И если кто-нибудь способен помочь вам в этом деле, это может быть только Синатра, разве нет?


В каком-то смысле, хорошо, что мы не открыли Синатру раньше. Наша «гамма-ГТ»[3] тогда бы точно превысила среднюю величину, рекомендуемую медиками. В двадцать лет мы не способны вусмерть напиваться из-за Блондэна и Фицджеральда. Это значило бы выбрать легкий путь. Сначала опьянение — талант придет позже. Если бы Фрэнки присоединился к какой-нибудь банде, вот это были бы дела. Это как смешать «Джек Дэниэлс» с шампанским. К черту такие смеси. Поп-музыка, как минимум, избавила нас от этого. Нужно отдать ей за это должное.


Родившись с голосом ангела, он погрузился на самое дно общества, где голос приобрел гламурный блеск. Клёво, да-да, хлопать по плечу гангстеров. Клёво называть на «ты» крупных шишек из мафии. Здорово оказывать им мелкие услуги — из серии предложений, от которых нельзя отказаться: например, перевезти чемоданы, набитые деньгами, на Кубу или нанести визит Лаки Лучано. Стены казино обиты золотом. Тридцать пять градусов в тени. Женщины выставляют себя напоказ. Когда агенты ФБР спросили его, что он делал в Гаване, он ответил: «Я искал солнца». Очень хорошо, Фрэнки. Хороший мальчик. Лифт отправлен, можно не волноваться. А Фрэнк и не волновался. Только глаза его блестели все жестче и жестче.

Конечно же, все это не могло не волновать. Все это было не так просто. Различные проходимцы требовали, чтобы он появлялся в их клубах — как им отказать? Вы не знаете этих парней, их методы, эту их способность оставлять выбор и угрожать одновременно. Бррр. Все кабаре страны принадлежали им. Все — и Дин, и Джерри, все — выступали в «Клубе 500» Тощего д’Амато в Атлантик-Сити. Фрэнк вырос там. Вместе с Долли он прошел хорошую школу. Все эти шашли-машли, он к ним привык. Его научили не замечать происходящего вокруг. В конце концов, бесплатно петь для всех этих шишек — еще не конец света. Он делал это всю жизнь. Эту привычку он усвоил. По правде говоря, ему нравилось быть на них похожим. Водиться с подонками — значит, завоевывать новые привилегии. Контакты с опасными и влиятельными личностями невообразимо возбуждали его. С ними власть становилась чем-то осязаемым. Их мир — улучшенная версия внешнего мира. Они покупали молчание официальных лиц, отправляли эмиссаров на Багамы.



В их обществе Фрэнк выпячивал грудь. И это ему нравилось, да. Он любил себя показывать. 11 февраля 1947 года его сфотографировали в Гаване в компании Лаки Лучано и его приспешников. Это было тяжело. Что он на самом деле делал в отеле «Насьональ»? Действительно ли он таскал им чемодан с двумя миллионами долларов? Этот эпизод словно приклеится к нему. Хулители наперегонки ему об этом напоминали. Защита Синатры: Вы знаете, сколько это весит — два миллиона долларов мелкими купюрами? Вы полагаете, это можно унести в кейсе? Полицейские всегда ставили ему в вину мелкие технические детали. Вопросы лились дождем. Никакого желания разговаривать о работе с этими типами.

Похожий сценарий — и в апреле 1976 года. Фрэнка сфотографировали за кулисами театра «Вестчестер Премьер» в компании с Карло Гамбино, Полом Кастеллано, Джимми Фратиано и подобными им личностями. Заведение, финансировавшееся грязными деньгами, терпело убытки. Фрэнк прибыл на выручку. Себя не переделаешь.

Маленький человечек, он обожал Багси Сигеля, лас-вегасского набоба. Он имел свою долю в казино «Пески» (два процента, которые быстро выросли до девяти: неплохой пакет. Плюс наличные, которые пачками обменивались в кулуарах за блестящими дверями и сваливались в кучу на кроватях.) Здесь он познакомил Джона Кеннеди с Джудит Кэмпбелл, любовницей Джанканы. Это была большая ошибка, Джек, — делить девушку с подобным типом. Прослушивающие устройства ФБР заработали на полную катушку. О делишках Джанканы — с его фетровой шляпой, черными очками, гаванскими сигарами, розовыми «кадиллаками» и туфлями из крокодиловой кожи — ни у кого и не возникало сомнений. Чтобы представить себе его уровень, достаточно сказать, что он был преемником Аль Капоне в Чикаго. На мизинце носил розовый сапфир, подаренный Синатрой. Кроме того, совершенно не случайно Фрэнк заканчивал большинство своих выступлений песней «Чикаго — вот город по мне». Друзьям так или иначе пришлось записать ее. И конечно же, в Чикаго он не получал ни одного доллара гонорара. Ебаный Город Ветров.

Синатра не был сумасшедшим — он никогда не употреблял слово «мафия». Он говорил «парни» или «синдикат». Когда он предстал перед Большим Жюри, для защиты он нанял Сидни Коршака, адвоката отцов мафии. Клянусь, Ваша Честь.

В целом, он избегал грязной работы. Не ему приходилось пачкать руки. Для этого существовали особые люди. Одного движения бровей было достаточно, чтобы все волшебным образом улаживалось. Угрозы, запугивания, взятки. Амбалы в темных костюмах и галстуках стучали в дверь, и ваша жизнь вдруг начинала течь в другом направлении. Здравствуйте, мы пришли от господина Синатры. Но не всегда они так представлялись. Иногда то была смесь хитрости и грубости. Тогда имя Синатры, конечно же, не произносилось. Не было необходимости. Да, да, я согласен. Именно так, очень хорошо. И проблема решена. К этому больше не возвращались. Фрэнк был доволен. Это проходило всякий раз. Маленький мерзавец умел навести ужас.


Иногда случались осечки. В 1966 году в клубе «Поло Лаундж» он телефоном пробил череп одному клиенту. В тот вечер Дин Мартин праздновал свой день рождения. Фрэнк отвечал за развлекательную часть. Пострадавший забрал свою жалобу как по мановению волшебной палочки. Что ж, посмотрим.


Так должно быть всегда во всем мире. Есть песни, которые раз услышишь — и уже знаешь, что будешь их слушать всю жизнь. Иголка медленно ставится на виниловый диск, и чувства переполняют вас до самого горла. Музыка становится паролем для целого поколения. Своего рода сейсмограф биения наших сердец. Каждая песня напоминает, какими мы были, где и с кем. Это не может обмануть. Если однажды мои дети захотят узнать, каким был их отец, что его трогало или волновало, под что он танцевал в их возрасте, им достаточно будет вставить в проигрыватель компакт-диск с записями моих любимых мелодий. Песни имеют обыкновение рассказывать чужие истории, но они заменяют фразы, которые мы сами никогда бы не осмелились сказать тем, кого любим. Эта биография в словах и музыке стоит всех прочих. В ней будут только хиты (да, там будут «Хорошие вибрации», «Лихорадка субботнего вечера», «Я не влюблен», «Им интересно»). Много «Роллинг Стоунз» и музыки из фильмов («Таксист», «Какими мы были», «Кабаре», «Жюль и Джим», «Лифт на эшафот», «Освобождение», «Поём под дождем», «Пэт Гарретт и Билли-Кид», «Нью-Йорк, Нью-Йорк»). Французы: «Добрая Франция» Шарля Трене, «Просьба похоронить меня на пляже в Сете» Жоржа Брассенса, «Страдать из-за тебя» и «Земля Франции» Жюльена Клерка. Редкие вещи типа «Каникулы, я забываю все» или «33 оборота» Бижу. Удачи, запрятанные в тайниках времени: «Никакого молока сегодня», «Ха-ха, сказал клоун» Джона Ли Хукера. «Кровати горят» «Миднайт Ойл». «Болтает Джек» Дэйва Стюарта — дань уважения Джеку Николсону, и «Ты так тщеславен» Карли Саймон, в которой Джека Николсона разгромили по всем позициям. «Давай, Эйлин» «Дексиз Миднайт Раннерз». Патти Смит, конечно же. «Сцены в итальянском ресторане» Билли Джоэла. Выборка из «Пинк Флойд», «Стили Дэн» и «Супертрэмп». Серж Генсбур с его «Роком вокруг бункера» и «Я пришел сказать, что ухожу». «Повесьте трубку, вы ошиблись» Джейн Биркин. «Личное послание» и «Дачная жизнь» Франсуаз Арди. Лучшие вещи Жака Дютронка. Лючио Баттисти, у которого есть сингл, на обложке которого он бежит по какому-то болоту. «Сумасшедшая вода» Элтона Джона. Первый альбом Таниты Тикарам. «Лайла» «Дерека энд Доминос». «Эспаньол» Ната Кинга Коула, поскольку у меня тоже появились пристрастия возраста. Несколько классических вещей: начало «Седьмой симфонии» Бетховена, отрывок из Малера, который можно услышать в «Убийцах медовой луны», «Gnossiennes» Эрика Сати. Выбор в значительной степени падет на Синатру. Нужно предусмотреть место. Речь идет не о сборнике, а об управляемом путешествии по карьере Фрэнки. Тогда я скажу своим сыновьям: «Берите все без исключения. Смелее, ребята».


Нужно было ждать. В юности он был очень худым — просто адамово яблоко на проволочке. Располагаясь позади, оркестр Гарри Джеймса пожирал все пространство. Узел бабочки душил его. Он носил клетчатые пиджаки с надставленными плечами, широкие брюки, в которых еще больше походил на скелет, огромные костюмы с широкими лацканами, начищенные до блеска полуботинки. В том, что касается внешнего вида, он уже был вполне готов. На сцене он чувствовал себя так вольготно, что это было почти нечестно. Он всегда делал сухое быстрое движение — щелкал пальцами. Бесконечно вертелся, стараясь найти верный тон, ноту, что наиболее точно выражала бы страдания ушедшей любви. Цель одна: разбить вам сердце. Сказать, что он едва не поменял имя на Фрэнки Трента, а Гарри Джеймс хотел назвать его Фрэнки Атлас. И что потом?

Его имя появилось на афишах, оно становилось все крупнее и крупнее. В зале «девочки в гольфах» — на грани истерики. Он был на седьмом небе. Его цель — поставить мир на колени. И он добился своего. Схватил удачу за горло. И больше ее не отпустит. Послушайте крики этих дамочек. Посмотрите, как пресмыкаются перед ним за кулисами. Возбужденные девчонки осаждали его дом в Хэсбрук-Хайтс, оставляя следы помады на стенах. Зимой фанатки хранили в морозильниках следы его ботинок на снегу. Круглый год собирали пепел его сигарет, подбирали с пола в парикмахерской пряди его волос. Каждую неделю из почтового ящика вываливалось пять тысяч пламенных писем. В 1944 году Рузвельт сказал ему: «Знаете, мне казалось, что женщины потеряли способность падать в обморок: я счастлив, что вы вернули им вкус к этому». Разве это не победа? Фабрика грез начала набирать обороты.

Он наблюдал за Бингом Кросби, изучал его фильмы буквально с лупой в руках. Это не сложно, достаточно лишь подражать ему — остальное приходило само, как награда. И Перри Комо так начинал. И Дин Мартин. Все начинали так. Ученик Синатра так хорошо усваивал уроки, что быстро превзошел своего учителя. Вместе они сыграли в фильме «Высшее общество» с Грейс Келли. Восхищенный вздох Бинга Кросби: «Подобный талант можно встретить только раз в жизни. И нужно же было ему свалиться прямо на меня?»

Синатра стал новой религией Америки. Он дал клятву стать величайшим певцом в мире. Когда он выходил на сцену, от него исходило нечто сакральное. Он создал свой стиль. Его губы источали чудеса и ласки, слезы и колдовские чары, обманы и признания. Неуловимые вибрации, бесконечные мурашки по коже, прикосновения тайны, акценты ностальгии. Тембр голоса — невозможно было найти ничего совершеннее. Эта экспрессия, эта жадная страсть. С вами говорил типичный американский продукт. Хобокен, Лас-Вегас, Голливуд. Мафия, Белый дом и «Репрайз Рекордс». Ему хотелось, чтобы вы не просто слушали песню, — он как бы сажал вас за лучший стол, подавал лучший коктейль, знакомил с лучшей девушкой. Вот, какими были песни Синатры; такие образы дает иногда народное искусство, они похожи на разновидность любви. При этом Синатра был не просто совокупностью своих песен и побед, а чем-то гораздо больше. Его имя и вся его жизнь больше не принадлежали ему. В истории Синатры появилась грусть. Конечно же, его обожали. Он был ангелом нежности. Но еще о нем говорили: «сомнительный», «подозрительный», «печально известный», «спорный», «неясный». В его голосе звучала магия, благородство, чистота. А за этим скрывались насилие, шантаж, предательство, лжесвидетельство, коррупция. Настоящий сукин сын. Никогда и никому он не позволял увидеть в себе человека потерянного и уязвимого, каким, по всей видимости, и был. Вы не представляете, что значит быть постоянно на виду: это ад. В первой половине ХХ века в Соединенных Штатах он владел разными способами продавать себя. Просто лучше других умел выкручиваться — вот и все. Песня не имеет ничего общего с порядочностью. Кто-то может возразить против этого?


В двадцать лет я восхищался де Голлем и «Роллинг Стоунз».

В тридцать лет — все еще де Голлем. Что касается «Стоунз», мне уже приходилось себя заставлять.

В сорок лет я любил де Голля и Синатру. Мик Джаггер, я держался, сколько мог, но теперь глушу мотор. В конце концов, я предпочитаю старого беззубого Кита Ричардса с наждачным голосом, кольцами и банданой на голове. Де Голль больше не нуждался во мне: он уже и так небожитель. Рок — дурацкая вещь. Надменность и тотальное наплевательство — качества, как у йогурта: у них свой срок годности. С определенным возрастом неприятные физиономии должны исчезнуть. Перевожу: спрятаться или умереть — захлебнуться в рвоте, протаранить дерево, разбиться на самолете. При этом просто умереть недостаточно. Важен способ. Поэтому Элвис и прозевал свою остановку. Сердце не выдержало, слишком сильно разогнав драндулет: и это — рок-н-ролльный подход?

Не выходящий из моды Синатра держал удар.


Первый смокинг обошелся ему в двадцать долларов. У него было семь килограммов волос на голове. Сверху накладывался слой «гомины»[4]. Уши были огромны. Только их и было видно. Он был в отличной форме. Будущее — он слопает его сырым.

Посмотрите на него. Похож на человека, довольного тем, что может себе позволить одеваться, как милорд. Шляпа появится позже. За костюмом вскоре последует смокинг. Особо ревнивые будут подозревать, что он себе в ботинки вставляет прокладки. Видно, что он любил шмотки. Внимательно относился к тому, что носит. Что одежда могла рассказать нам о Синатре?

Никаких солнечных очков. Они для мафиози и светских дам. Этот аксессуар создали для того, чтобы скрывать слезы или фонарь под глазом, чтобы выделиться или не быть узнанным, замаскировать глаза, замутненные похмельем. Фрэнк смеялся над этим всем. Он никогда особо не плакал, и уж каким-то несчастным очкам нипочем не помешать людям узнать его. Алкоголь? Все его друзья подтвердили бы — алкоголь он переносил как никто другой. В драках за то, чтобы уберечь его от ударов, отвечали его сторожевые псы. Кому-то удастся украсить его синяком после дождичка в четверг. Он держал себя в форме.

Его знаменитая шляпа «кавано» стала его символом. Он в ней предстает на обложках практически всех своих дисков. Шляпа, чуть сдвинутая на затылок («эх ты, шляпа!» — стоит чуть-чуть ослабить внимание, и моим пером овладевает Раймон Бюссьер из «Золотой каски»), левая рука в кармане, развязанный галстук, он размахивает нотами.

В этом отношении обложка диска «Полетай со мной» — отличный образец стиля Синатры. Синий фон. В небе ни облачка. Справа можно различить трап и нос самолета. Стюардесса ждет наверху. На переднем плане Фрэнк сжимает пальцы женщины, которой вот-вот должен сказать «прощай». Другой рукой он делает такой жест, словно автостопщик останавливает машину. Это может означать: поверь, мне в самом деле нужно идти, — большой палец указывает на авиалайнер. Естественно, на нем головной убор. Зеленый галстук, красные пуговицы на манжетах.

Другие важные атрибуты: сложенный платок в нагрудном кармане, дужки очков, вставленные в клинообразный вырез пуловера, лавандовые ароматы «Ярдли».

Он менял кальсоны по десять раз в день.


Однако, я помню свое детское впечатление от Синатры: одутловатый тип в смокинге, которого слушают взрослые. Его парик был воистину смешон. Синатру можно было принять за одного из ресторанных пианистов, игравших «Чувства» под звон кусочков льда о стекло.


Он первым сделал это: стал обращаться с микрофоном, как с сообщником, «точно гейша играет своим веером», — а вовсе не как с обременительным аксессуаром. Он говорил с ним, ласкал его, шептал ему обещания. Он играл на чувствительных нитях. Его голос раскрашивал мир, в котором мы жили. Если искать аналогии в авиации, он был бы планером. Элегантность, точность, акробатика, рассчитанные до десятых долей миллиметра эффекты. Никакой другой певец не мог создать подобной алхимии. Музыка исходила из глубины его души. Казалось, на сцене он проживал свои истории. Для этих мягких жестов, для этих бархатных акцентов необходимо было мастерство. По позвоночнику пробегала священная дрожь. Всплывали эпизоды его собственной биографии. Стоило вспомнить что-то хорошее — приятная улыбка. Пропащая юность предъявляет иск завалившейся набок голове. Чтобы воскресить в памяти ночи одиночества, нужно аккуратно тряхнуть головой, закрыть глаза, сделать едва уловимый жест рукой. Все это очень определенно. И все самым необыкновенным образом связывается. В этом есть секреты и меланхолия, обещания счастья и мгновения, которые никогда больше не вернутся.

Его песни стали звучать по радио. Неслись из музыкальных автоматов. Играли в автомобилях. В машине было даже лучше. Покатый капот, друг друга не спеша сменяют пейзажи. Женщина вашей мечты уткнулась лбом вам в плечо. Мир принадлежит вам. В гостиных и спальнях, впрочем, тоже неплохо. Его диски позволили американцам затащить в свои постели целую кучу девчонок.


У него была одна цель: разбить вам сердце. Положить мир к своим ногам — и он всегда знал, как это сделать.

Его инстинкт был разрушителен. И он своему инстинкту доверял абсолютно. Синатрой быть не очень трудно: тому, кто умеет быть твердым, нужно лишь оставаться таким все время. Он был чрезвычайно знаменит. Песни, кино, производство, недвижимость, казино — этаж за этажом, он строил здание шоу-бизнеса. Он изобрел концептуальные альбомы. Его сорокапятки редко добирались до вершин хит-парадов, зато долгоиграющие диски месяцами держались на первых местах. С начала стороны «А» и до конца стороны «Б» песни шли, как новеллы. Его пластинки были фресками жизни человека в ХХ веке. Разорванные юбки, тихие вскрики, мокрые трусики — все это ради похотливого и возбужденного шалуна, который мотался по простыням Америки. Мужской эротизм обрел своего свидетеля, свою жертву, своего хроникера. Он прочесывал переулки разочарования, толкал двери одиночества, шагал по комнатам сожалений, погружался в волны грусти. Это был мир измотанных холостяков, электрических девочек по вызову, снисходительных барменов («Еще по маленькой на посошок, мистер Фрэнк?»), вдохновенных адвокатов, непостоянных любовниц. Синатра промотал все, чем мучились западные самцы: нестабильный, чувствительный, противоречивый, мстительный, ненасытный, требовательный. Он конкурировал с лучшими романистами эпохи, смеялся на Апдайком, обходил сбоку Филипа Рота, низвергал Мейлера. Он знал, что сердце — одинокий охотник. В любви пули всегда попадают в того, кто стреляет. Тоска воспламеняла его голос, покрывала его своего рода подшерстком. Его рефрены акцентировались угрызениями и меланхолией.

Он поклялся стать лучшим. Ничто его не остановит. Свои контракты он делал на скорую руку. Томми Дорси на этом обогатился. В один прекрасный день Синатра включил в контракт руководителя оркестра. Последний ему этого никогда не простит. Нужно сказать, Фрэнк подписывал невесть что: та бумага обязывала его пожизненно отдавать Дорси 43% доходов. Когда вы молоды и неизвестны, такого рода деталям обычно не придаешь значения. Подписываешь, не глядя. Когда же становишься богатым и модным, вещи начинают выглядеть совсем иначе. У Дорси на этот счет было другое мнение. Он приветствовал Фрэнка на свой лад: «Я надеюсь, ты встанешь на ноги». Их ссора будет долгой. Легенда гласит, что Синатра сделал ему предложение, от которого невозможно было отказаться. Так было сказано. Но молве было бы интереснее, если бы Синатра подослал к нему костоломов. Дорси с дулом револьвера во рту принимает требования своего певца.




Более знаменитым стать было невозможно. Две тысячи фан-клубов следовали за ним повсюду. Его называли «Голос». И что ему оставалось? Деньги? Но у него было столько долларов, что он уже не знал, что с ними делать. Тогда, может быть, власть? Власть — это хорошо. Но настоящая власть, без всяких там шишек с фамилиями, заканчивающимися на гласную, перед которыми приходилось петь бесплатно. Типы эти владели всеми клубами в стране. Они обожали приглашать его за свой столик, фотографироваться с ним. Это стоило ему дорого, стоило его фантазий. Нет, власть была у других. Кеннеди — вот это солидно, это гарантированное будущее. Оп — малыш из Хобокена встречается с великими мира сего. Эстрадный певец с душком почтил своим присутствием заведение. ДФК восхищен. Его блестящая улыбка, его вкус к красивым женщинам, его манера засовывать руки в карманы пиджака, выставляя большие пальцы. Фрэнки любил детали такого рода. К счастью, его старый друг Питер Лофорд женился на Патрисии Кеннеди, сестре Джека и Боба. Синатра тут же назвал его Питером Инлофордом[5]. Лофорд был актером умелым, но всегда на вторых ролях. Вяловатый британец был для Фрэнка недостаточно мужественным, но свадьба подкорректировала такую точку зрения. В день свадьбы Джозеф Кеннеди высказался о своем зяте: «Есть вещь и похуже, чем дочь замужем за актером, — это дочь замужем за английским актером». Добро пожаловать в семью, Питер!


Ищите женщину. В данном случае, речь идет о матери. Он ее обожал. Она его боготворила. Он ее уважал. Она его терроризировала. Нужно сказать, что Долли Синатра — это было нечто. В момент рождения, 12 декабря 1915 года, Фрэнк весил более шести килограммов. Потребовались акушерские щипцы, которые оставили шрам у него на черепе и повредили барабанную перепонку (это, кстати, впоследствии позволило ему избежать службы в армии). Она никогда больше не могла иметь детей. Фрэнк так и остался ее единственным сыном. Единственным для своей матери. Будучи убежденной демократкой, сына Долли назвала Фрэнком — в честь президента Рузвельта. Долли была крутая. В своем квартале в Хобокене эта крупная женщина в очках устанавливала законы. С ней были шутки плохи. Она ругалась, как ломовой извозчик. «Сукин сын» было ее любимым выражением. Она держала полицейских в ежовых рукавицах. Муж, мягкий и кроткий Марти, перед ней всегда тушевался. Ремесло матери: повитуха. Перевод: производитель ангелов. Девочки, имевшие проблемы, шептали друг другу адресок: Монро-стрит, дом 415. Долли даже посещала публичный дом — делала там подпольные аборты. Но у этой дамы были длинные руки. Фрэнк этим воспользуется. Иметь такую мать — значит иметь козырь, который нельзя игнорировать. Как и Дин Мартин, Синатра мог сказать: «Есть только два человека, которые по-настоящему верят в меня: моя мать и я сам». Долли показала ему жизнь такой, какую стоит прожить. Если в ней кто и был, то, без сомнения, она, «розовый бутон» Фрэнка Синатры[6].


Слава: в мультфильмах Текса Эвери его персонаж — настолько худой, что его не видно из-за микрофонной стойки. Торчит лишь галстук-бабочка. Он пел «Все или ничего». Это могло быть его девизом, его трубным зовом. Все или ничего? Будет все. А вы сомневаетесь?


Вспоминая детство, я вижу отца — вот он выходит из машины и объявляет матери:

— Ни за что не догадаешься, кто сейчас номер один в хит-параде? — Хлопает дверцей. — Синатра!

По дороге он слушал радио. Мать очень удивилась. Моим родителям Синатра тоже должен был казаться каким-то совершенно забытым стариком.

В то лето 1966 года песня «Странники в ночи» наголову разбила остальные песни. Старик вернулся. Уже давно хотел он показать им, всем этим юнцам, кто настоящий хозяин, — и вот. В хит-парадах «Странники в ночи» обошла битловского «Сочинителя книжек». В то же время сам Синатра этот шлягер не выносил. «Если вам нравится эта песня, вы должны быть без ума от йогуртов с ананасом».

Дуби-дубиду. И кто написал это дерьмо?


В своем жанре он был полным чемпионом. Певец — тут уже ничего не нужно было доказывать. Кино — здесь он тоже быстро завоевал признание. Подписал контракт со студией «МГМ». На одном студийном приеме он повстречал Питера Лофорда (начало истории). Ему доверяли вести телевизионные шоу. Спонсорами выпусков были сигареты «Олд Голд», мыло «Люкс» и «Честерфилд», часы «Таймекс» или «Булова». Ни одна минута больше не принадлежала ему. Он обосновался в Лос-Анджелесе. Его жене акклиматизация далась с большим трудом. Но она была замужем за электробатарейкой. Долгоиграющей.


В фильме Барри Левинсона «Высоты свободы» один из подростков отказывался выйти из машины, когда по радио пел Синатра, а песня еще не закончилась. Выйти — значило бы не уважать певца. Отец его подруги, который подвозил их, вынужден был дослушать «Молодых сердцем» до последней ноты.

Нам бы тоже хотелось, чтобы путешествие было бесконечным, а песни перетекали одна в другую. Почему жизнь обычно не имеет ничего общего со стандартом Синатры? Время уходить всегда наступает слишком рано. И каждый раз приходится возвращаться домой.


Спать с ними всеми — с матерями, дочками, сестрами, кузинами и женами. А что еще оставалось? Все они все были согласны. Черт возьми, он же Бог! Матери мечтали проснуться в его объятиях. Их дочки грезили, чтобы он лишил их девственности. Слушать это было выше всяких сил. Они испускали сладострастные и полные безутешной тоски вздохи. От Фрэнка исходил сильный и пьянящий аромат знаменитости. Его кожа, должно быть, выделяла какое-то лихорадочное тепло. Фрэнк, о, Фрэнки! Лишь они одни могли его понять. Они одни знали, как его защитить. Они извивались на своих диванах, прикрывая ладошками телефонные трубки. Черт, они могут нас услышать («они» — это родители, мужья). Они готовы были отдать жизнь за несколько часов с ним. А ночь — о ней и мечтать не смели. Пообещай мне, что ты не скажешь так больше никому. Обещаешь, а? Что за глупые кудахтанья. Они размахивали руками и кричали, как ненормальные. Они уже больше не были правильными дамами. Желание наполняло их сверху донизу. Их животы готовы были взорваться. Для начала он зажигал сигарету с улыбкой, которая их заранее убивала наповал. Это для него наносили они макияж, часами делали завивку в ванной, разорялись на покупках косметики и виниловых дисков. Скажи, Фрэнк, тебе нравится моя губная помада? Прошу тебя, скажи, что ты меня любишь. Они закрывали глаза и представляли, что будет, если его обнять. Мой бог, зачем вообще это надо? Но они погибали от скуки в своих аккуратных пригородах. Их дыхание ускорялось. Кровь билась в венах. Они нервно давили окурок. Они говорили сами с собой, тихими голосами, как актрисы в кино, эти бесчисленные девчонки, с которыми Фрэнк спал. Этим-то повезло. А они даже не отдавали себе в этом отчета. Они произносили его имя такими плаксивыми голосами, что становилось почти неловко. Фрэнк Синатра: они имели о нем какое-то неопределенное представление. Они выходят замуж — а для него это был лишь маленький глоток. Сотни, тысячи раз они были готовы к чуду. А его единственное прикосновение их парализовывало. Вот перед ними такая сцена: они стоят перед ним в гостиничном номере, онемевшие, взволнованные, насмерть перепуганные, в лифчиках и маленьких трусиках, ноги сжаты. Орет телевизор. И ни слова, ни одного из тех обещаний, что произносились вечером для них, только для них. Безобидные и недоверчивые, они задыхались от страха. Их красота казалась чем-то светлым и неумелым. Простым жестом он приказывал им полностью раздеться. Они хихикали нервно. Он любил слушать, как смеются женщины — особенно те, кому он за это не платил. Их нерешительность его забавляла. Так было. Они не могли в это поверить. Порыв желания и вины сжимал им горло. Они соскальзывали на простыни. Он приближался. Так действительно было. Я в постели Фрэнка Синатры. Именно там. Уууууууххх. Так случалось не раз. Пытка была слишком сильна. Они могли, да, пожертвовать ему свои семьи, репутации, распродать за бесценок свою невинность. Руки Фрэнка Синатры. Рот Фрэнка Синатры. Бедра Фрэнка Синатры. Его тело, сухое и мускулистое. Он называл их дорогушами. Он называл их бэби. Он говорил это голосом Фрэнка Синатры, своим настоящим голосом, который тонул в поцелуе. Их ребра под кожей вздымались. Они чувствовали, как его дыхание обжигает огнем их лица. Его волосы касались их щек. Они ласкали его пальцы. На лбу у него проступал пот. Пристальный взгляд голубых глаз. Они говорили «да» в ответ на все. Ночь уносила их слова. Их захватывала бесконечная радость. Они хотели его спасти. Такой они видели свою миссию. Они обещали ничего никому не говорить. Сдержать это обещание было труднее всего на свете. Эх, если бы они хоть что-нибудь знали о жизни, которую он вел. Но они ничего не желали знать о том, что он химичил. Такова правда. Они предпочитали об этом не думать. Иначе бы они тотчас утонули в потоках слез. Иначе они никогда бы не оставили свое жалкое счастье и вели банальную жизнь до конца своих дней.


С одной стороны — непревзойденный певец, бравый тип, верный в дружбе, приятель президентов, заслуженный отец семейства.

С другой сторон — человек с трудным характером, мафиози, неотесанный проходимец.

Его мягкость была обманчива. Его сладкий голос был производным от всех демонов, что сидели у него внутри. Его улыбка могла дарить самые противоречивые обещания. Его голубые глаза говорили женщинам, что он готов их защитить. В то же время женщины могли в них прочесть его желание отыметь их по полной программе. Рука об руку с ним всегда шло насилие. Тех, кто его оскорблял, по пути на стоянку за машиной таинственным образом избивали неизвестные. Жертвы этих подвигов, как по мановению волшебной палочки, забирали свои жалобы. Не забывайте, что мать этого комка нервов делала подпольные аборты еще во времена, когда ни одна женщина не имела права выходить на улицу с обнаженными руками.

Неизвестно было, как себя вести с Синатрой. Человек, выступавший с «Голливудским Квартетом», — тот же, кто плел махинации с Сэмом Джанканой. На сцене стоял некто трогательный, чудесный, его вы отдали бы Господу Богу без всякой исповеди (что было бы неправильно). Однако всегда найдется такой, кто скажет: Да, но...

Он делал щедрые подарки различным ассоциациям. Иногда в ход шли наличные. Они предназначались на самые малопохвальные цели. Секунда — и он вас радует душераздирающей балладой, которую сопровождает его ни с чем не сравнимая улыбочка. Следующая — и он приказывает своим охранникам отметелить охотника за автографами. Улыбка превращается в оскал. Прелестный принц становится злодеем из второсортного кино.

Его старый сообщник, композитор Джимми Ван Хёзен, говорил: «Если я напишу о нем книгу, он попадет в тюрьму на тысячу лет».

Хороший сын? Без сомнения: Нэнси его выдрессировала, и он стал кротким.

Хороший отец? Совсем не очевидно. Он занимался своими детьми, но издалека. Его стиль был таков: не мешкая подписывать чеки, но чтобы со всем остальным его не доставали. Он безумно баловал двух своих дочерей (преимущество отдавалось Нэнси, Тина была не самая любимая), но игнорировал сына. Первых он засыпал мехами и драгоценностями. Второй на Новый Год довольствовался подтяжками. Фрэнк-младший просто грыз удила.

Отвратительный супруг, само собой. Нэнси плакала на кухне. Она терпела выходки мужа и согласилась на развод лишь через много лет. Ава ушла от него, хлопнув дверью перед носом: Да пошел ты, Фрэнки! Миа вытерпела тысячу и одно оскорбление. Барбара глотала обиду с горькой уверенностью, что ее никто никогда не заменит. Четыре свадьбы и одни похороны.


За войну Фрэнк изменился. Барабанная перепонка — из-за нее его приняли за уклониста. А это плохая реклама. Синатра не упускал из виду такие детали. Он совершал турне по солдатским столовым, пел для войск повсюду, наскоро угощал концертами призывников. Неплохо, по сути: барабанная перепонка не мешала ему быть самым популярным певцом свого времени и в то же время позволила ему избежать мясорубки. Бог о нем заботился. Фрэнк мог сказать спасибо акушерским щипцам того врача, что руководил его рождением. Доктор, скажите, ребенок, по крайней мере, кричал правильно?


В жизни он избежал службы в армии, но на экране ему случалось напяливать военную форму. Белая морская шла ему больше всего. В фильме «Один день в Нью-Йорке» (1949) они с Джином Келли получили увольнительную на сутки. Они прыгают от радости, ступив на набережные Бэттери-парка. Город слишком велик для них. Этот день будет наполнен до отказа. Надо обойти все достопримечательности. Они одновременно повсюду. Катаются на лошадях, ездят в метро, ходят по Рокфеллер-центру. У Синатры оказался старый путеводитель 1905 года, в котором все адреса давно устарели. Ипподрома, который ему советовал посетить отец, больше не существует. С ним заигрывает таксистка. Джин Келли влюбляется в афишу, на которой изображена миниатюрная блондинка: Айви Смит, «Мисс Турникет». Поиски ее на Манхэттене — вот что станет для них основным занятием. В Музее естественной истории они разбивают на кусочки скелет динозавра. Полиция гонится за ними по пятам. Встреча на вершине Эмпайр-стейт-билдинга, как в фильме «Она и он». Они танцуют, поют, они созданы для этого. Все на седьмом небе. Музыка Леонарда Бернстайна. «Нью-Йорк, Нью-Йорк», «Какой прекрасный городок!» Мы целиком и полностью согласны с ними. Хэппи-энд на ярмарочном празднике на Кони-Айленде, где они переоделись в восточных танцовщиц, чтобы спрятаться от преследователей. Но скоро шесть утра. Пора возвращаться на корабль. Хотя они отлично провели время. Они не стесняли себя ни в чем.

Кино похоже на военную службу в Швейцарии. Сверхсрочная продлевается по несколько раз. Другие случаи, когда Фрэнк оказывался на голливудской военной службе: «Отныне и навек», «Дьяволы солнца», «И подбежали они», «Так мало никогда», «Манчжурский кандидат», «Только храбрецы», «Экспресс полковника фон Райана». Для офицера запаса лучше и не придумать.


Синатра не был способен оставаться один, но в Палм-Спрингс на его половике было написано «Уходите». В саду бассейн имел форму пианино. На стенах были развешаны картины Пикассо, Дюфи, Коро, Будена. Все комнаты заполняла коллекция примитивного индейского искусства. Каждое утро он поднимал американский флаг перед своим домом. Он был демократом, поддержал ФДР, Трумана в 1943-м, Стивенсона в 1952-м и 1956-м. Потом все изменится: он станет голосовать за Никсона и Рейгана. На приеме в честь Никиты Хрущева на студии «Фокс» 19 сентября 1959 года ему довелось быть церемониймейстером. Службы безопасности помешали ему увезти мадам Хрущеву в «Диснейленд»[7]. Он встречался с Брежневым. Он встречался с Бегином. Он встречался с Садатом. Он пел у подножия Пирамид. Он пел перед Королевой Англии. Норман Рокуэлл написал его портрет (кстати, не такой и ужасный). Он хранил в кармане ключ, который открывал двери всех его резиденций. С собой он носил только стодолларовые купюры. Никакого бумажника: пачки купюр были скреплены золотой скрепкой (никаких кредитных карт, естественно). Он всюду оставлял невероятные чаевые, которые часто превышали сумму самих счетов, — как если бы деньги служили только для того, чтобы их тратить, приносить в жертву судьбе. А еще у него была мания наполнять стаканы всех и вся, при этом говоря: «Не надо бояться отдыхать каждый миг!» В его шкафах хранились сотни костюмов и пятьдесят пар обуви. Он всегда был против наркотиков. Какие нагоняи он устраивал Дэвису, когда тот погружался в свой кокаин! Он пил шампанское с кусочками льда (еще большая деревенщина Дин Мартин мешал его с пивом). Он любил пиццу и пироги с черникой, не забывая про пироги с лимоном и безе, его любимый десерт. На Новый год он всегда выбирал самую уродливую елку. Он был крестным отцом одной из дочерей Орсона Уэллса. Страдая головокружениями, он всегда заказывал комнаты в отелях на первом или на самых нижних этажах.

Этот Стрелец был маниакально-депрессивным типом (так говорят). В 1954 году он условился о встрече с Ральфом Гринбаумом, психиатром Мэрилин. Сеансы длились три месяца. Он прекратил их, получив «Оскара»: «Я никогда не верил всем этим глупостям». Диваны предназначены совсем не для того, чтобы рассказывать о своем детстве какому-то шарлатану.


Дела с прессой у него не ладились никогда. Он совершенно не умел поставить себя, как Дин Мартин, который даже не читал того, что о нем писали, и имел репутацию человека, в жизни открывавшего лишь одну книгу — «Черного жеребца». Фрэнк Синатра не любил того, что писали о нем. Он не любил, чтобы писали о нем. Пусть они проваливают, все! Пусть деньги текут, фанатки хлопают дверьми его гримерной, а остальное никого не касается. Малейший укол заставлял его ощетиниться. Легкая оговорка — и вот он уже вне себя. Послушать его, так он милый итало-американец, которому нравятся спагетти, приготовленные его мамочкой, обычный парень — an average guy, — который заботится об окружающих, делает свою работу как можно лучше, и для него семья — это святое. Наиболее развращенные знаменитости уже давно привыкли к подобным проделкам. Его самая большая проблема: он не умел контролировать свой язык. Молчание не относилось к достоинствам его родного Хобокена. И действительно, чтобы заставить его замолчать, следовало вызвать его в суд и принудить давать показания под присягой. В этих случаях, он говорил крайне мало и вдруг становился подозрительным. А достаточно было неожиданно столкнуться с тем, кого он не мог вспомнить, — и начинались низкопробные оскорбления, язык извозчиков. Прощай бархатный голос и нашептанные клятвы. Во всем этом не было ни грамма гламура. Синатре вовсе не требовались сценаристы «Клана Сопрано», чтобы уснащать речь матюками. Человек, певший песню «Однажды», мог осыпать незнакомца какими угодно словами, забросать ужасными расистскими оскорблениями, смешать с грязью неосторожного беднягу, имевшего несчастье подвернуться в неподходящий момент. Скандалы набирали обороты.

Для него любая правда черным по белому была недостаточно хороша. Имела место тенденция смешивать журналистику и рекламу, интервью и полицейские новости. Все началось с Эльзы Максвелл в 1943 году. Видимо, «девочки в гольфах» не нравились светской хроникерше, эти «неуравновешенные создания щеголяли без всякого стыда голыми, чтобы услышать сладкие и отупляющие песни человека, похожего на второразрядного баскетболиста». Она стала первой в длинном списке. У Синатры все было просто: мужчинам он угрожал переломать ноги бейсбольной битой, а с женщинами ограничивался тем, что обзывал их проститутками.

В 1946 году Клуб женской прессы Голливуда избрал его «наименее контактной звездой», и Луэлла Парсонс[8] распространила слух о его распрях с «МГМ» в киносъемочном павильоне фильма «Это случилось в Бруклине». Ответ не заставил себя ждать. Дама получила очень сухую телеграмму от Фрэнка, который настаивал на том, чтобы опубликовать ее в колонке влиятельной критикессы. Она остереглась делать это. Лишь телеграмма, без оскорблений: учитывая манеры Фрэнка, это можно было счесть едва ли не милостью. Светский хроникер Ли Мортимер не принял этого во внимание, и 8 апреля 1947 года Фрэнк избил его перед клубом «Сиро», предварительно назвав «ёбаным гомосексуалистом» и обвинив, помимо всего прочего, в плеоназме. А после смерти Мортимера, напившись однажды вечером, он пошел и пописал на его могилу.

Хамфри Богарт позже скажет: «Рай для Синатры — это место, где есть только женщины и совсем нет журналистов».

Одним из противников Фрэнка была Дороти Килгаллен, хроникерша издательского концерна Хёрста. Она отыскала новый адрес Синатры в Нью-Йорке, когда он переехал. Серия статей «Настоящая история Фрэнка Синатры» в 1957 году подбросила в огонь пороха. Однажды в ночном клубе Фрэнк столкнулся с журналисткой, всегда носившей черные очки. Он остановился перед ее столиком и сунул в ее кофейную чашку однодолларовую купюру. «А я всегда думал, что она слепая». Несколькими годами раньше, Килгаллен получила миниатюрный надгробный камень с выгравированным на нем своим именем. Великолепно. На концертах между песнями Фрэнк взял обыкновение пускаться в ненужные отступления от темы, касающиеся ее внешнего вида. В 1961 году он посвятил этому двадцать минут своего шоу. Он докатился до того, что критики сплотились вокруг Килгаллен и напомнили ему, что и сам Фрэнк далеко не эталон красоты.

Другая его жертва: Максин Чешайр. Ей он тоже не давал прохода. 19 января 1973 года в зале отеля «Фэрфакс» в Вашингтоне он назвал ее «двухдолларовой киской». Немного позже он согласился принести извинения прямо на сцене. Вот, как он это сделал: «Я переборщил, и я извиняюсь. На самом деле, эта проститутка стоит не больше доллара».

В 1974 году он отменил турне по Германии из-за того, что местные газеты намекнули на его тесные связи с воровским миром. В ответ Фрэнк им напомнил их нацистское прошлое. Ситуация повторилась в еще худшем варианте во время его австралийского турне в том же году. В Сиднее он отказался отвечать на вопросы прессы. А на концерте бросился в атаку: «Это сборище тупиц и паразитов, которые никогда ничего не делали своими руками». Чтобы приправить соус, он назвал их еще и «педиками». Женщины-журналистки были удостоены ритуального определения — «проститутки за два с половиной доллара». Как видим, тарифы менялись в зависимости от настроения и географического местоположения. Разразился скандал общенационального масштаба. Милашка Фрэнки, видимо, подзабыл, что он не в США. Австралийцы не привыкли к распущенности эстрадного певца. На него ополчилась вся страна. Синатру заблокировали в номере. Гостиничная служба не отвечала. О том, чтобы носильщики несли его чемоданы, не могло быть и речи. Все служащие лишь складывали руки на груди, когда он обращался к ним за чем-либо. Его личный самолет остался прикованным к земле — в него не залили горючего. Пришлось вмешаться правительству. Лишь после этого нашли решение, устроившее обе стороны. Синатра издал пространное коммюнике с сожалениями и бежал, как вор. Ноги его больше не будет в этой Австралии.

В восьмидесятые годы он продолжил в том же духе, мишенями выбирая в основном журналисток. Реплика Лиз Смит была резкой: «Почему бы этой зверюге не заткнуться и не довольствоваться одним пением?» В ответ хроникерша получила определения «коротышка», «жирная» и «уродливая бабеха». Банально.

1982 год был очень удачным: он оскорбил Дэна Рэзера и обозвал Барбару Уолтерс «занозой в заднице»[9]. Его ярость достигла вершины, когда он прознал о проекте Китти Келли. Та готовила его неавторизованную биографию. Фрэнк тут же вызвал ее в суд, дабы застопорить все дело. Он заявил, что это — покушение на частную жизнь, а подобное, по его мнению, в качестве возмещения ущерба стоит два миллиона долларов. Суд отказал ему в иске. Фрэнку это не понравилось. Он вообще не любил терять, но в особенности — если речь шла о лице. Когда Келли дала понять, что он будет иметь «дело» с Нэнси Рейган, его реакция оказалась адекватной его типажу: «Надеюсь, в следующий раз, когда она будет переходить улицу, появится машина с четырьмя слепыми за рулем». В 1977 году он уже просил Элвиса Пресли воспользоваться своим весом и блокировать выход грязной биографии. Тот отказался. Ему было чем заняться: через месяц он умер.

Вы думаете, Синатра остепенился? Сомнительно. Глубоко опечаленный он заплатил почетный штраф: «Я хотел бы принести извинения всем проституткам, этим вечерним мадоннам, за то, что сравнил их с женщинами-журналистками. Те дамы продают свою душу. Да и кто, впрочем, захочет их тела?» Гейм, сет и матч. В этом был весь он. Этот тип был неисправим.


Это не помешало ему воплотить образ журналиста в фильме «Высшее общество», ленивом римейке «Опрометчивых шагов». Синатра влез в шкуру Майка Коннора, работавшего на скандальный печатный листок «Шпион». Грейс Келли, настоящая белая англо-саксонская протестантка, едет повторно выходить замуж в Ньюпорт, и Коннору поручено освещать это событие. Он прибывает в великолепное имение на такси вместе со своим фотографом, блондинкой в облегающем костюме. На нем черная шляпа с белой лентой, и он тут же начинает строить планы в отношении Грейс Келли, которая водит свой «мерседес»-кабриолет, выжимая газ до отказа. Дело происходит среди настоящих богатеев. Разглядывая вместе с фотографом подарки, собранные в специально выделенной для этого комнате, Синатра пускается в свою знаменитую «Кто хочет стать миллионером?».

В соседнем доме грызет удила Бинг Кросби. Это бывший муж Грейс Келли. Он организует джазовый фестиваль, главной звездой которого должен стать Луи Aрмстронг с его трубой и неизменным белым платком. Кросби дарит Грейс Келли копию «Настоящей любви», яхты, на которой они провели свой медовый месяц. Этот выбор наглядно демонстрирует чувства, которые он к ней еще испытывает. По этому случаю, Грейс Келли придумала прилагательное «yar», означающее «тонкий» или «породистый». Ведь кино сделано для того, чтобы обогащать наш лексикон. Yar.

Накануне церемонии будущая новобрачная выпивает с Синатрой слишком много шампанского. Фрэнк поет ей песню «Ты потрясающа». Они дважды обнимаются, принимают ванну в полночь, немного теряют голову. Он шепчет ей на ушко «Ты не возражаешь, если мы займемся любовью?», что в субтитрах стыдливо перевели как «Вам не будет скучно, если я заговорю с вами о любви?» Фрэнк забывает свои часы в покоренной им постели. Утром, вставая, Грейс Келли наступает на них. У нее самое красивое похмелье на всем Восточном побережье. Yar.


Вот прозвища, которыми его награждали: «Голос», «Человек с золотым голосом», «Председатель Совета директоров», «Старина-голубоглазка». В Голливуде — точно в цель — его звали просто-напросто «Член». К этому переводу не требуется рисунок. Синатра имел репутацию самца в самых что ни на есть легендарных пропорциях.


В кино требовалось только это. Но «Голос» также имел и лицо. В 1943 году он подписал семилетний контракт со студией «РКО». Он снимался с Мишель Морган в фильме «Выше и выше». На студии «МГМ» он прикрепил к двери своей гримерной список актрис, которых он хотел бы соблазнить. Вычеркивал имя за именем, когда дело было сделано, как наемный убийца вырезает насечку на рукоятке своего револьвера после каждой новой жертвы.

На экране он был готов делать все. Психопат в «Я должен убить», пианист в «Молодых сердцем», хирург в «Для чего живут мужчины», импресарио в «Нежной ловушке», хозяин игрового зала в «Белых голубках и гадких господах», джазовый барабанщик-наркоман в «Человеке с золотой рукой», моряк в «Остановке в Голливуде» с Джином Келли. На съемочной площадке «Высшего общества» его называли «Декседрином».

В 1955 году фильм «Карусель» хотели снимать одновременно двумя камерами — на 35 мм и 55 мм. Фрэнк не захотел об этом и слушать: «Я не играю в двух фильмах за одну цену». Откланялся и удалился. Студии пришлось заменить его Гордоном Макрэем.

В 1958 году продюсер Рауль Леви задумал снять его вместе с Брижит Бардо в «Париже ночью», маловероятной музыкальной комедии. Сценарий должен был написать Стейнбек. Но проект развалился. Синатра наотрез отказался покинуть США, а Б.Б. ни на секунду не допускала и мысли о поездке в Голливуд.

В фильме «Блондинка и рыжая» он так влюбился в свой темно-синий костюм, что отказался надевать поверх него пальто. Именно поэтому он там все время носит его на плече. Их связь так и осталась мифической.


Он выходит из поезда. В Сан-Франциско никто не хочет дать ему работу. В фильме «Блондинка и рыжая» (1957) Синатра был певцом. В первой версии сценария у него была роль танцора, но Фрэнк потребовал, чтобы все изменили. Танцор? А может, еще и балетную пачку надеть? Он даже разорвал ангажемент на Пиратском берегу. Рита Хейуорт играла роль миссис Симпсон, миллиардерши. Фрэнк ее узнал: раньше ее звали Вера Ванесса, и она пела в кабаках. Богатый брак изменил ее статус. Она старалась стереть из памяти прошлое. Фрэнк пел ей песню «Леди — бродяга». С помощью денег рыжей Фрэнк открывает свой собственный клуб «У Джои», но тут влюбляется в блондинку Ким Новак, хоть и притворяется, что никак не может запомнить ее имя: «Мисс... Инглиш». Подобную оплошность совершал и настоящий Синатра, не имевший обыкновения вспоминать имена девушек, с которыми у него возникало желание переспать. Для чего? Исчезни, кукла.


В 1964 году он совершил большую ошибку, взявшись за съемки фильма «Только храбрецы», где сам же выступал и как режиссер. Он возненавидит своего спасителя. Сказать спасибо — от этого он сорвал бы горло.

Под конец жизни он будет вновь и вновь смотреть на себя в фильме «И подбежали они», до тошноты, один или с друзьями. А что ему еще оставалось делать?


«Техниколор» бьет по глазам. В «грейхаунде», идущем из Чикаго, уткнувшись щекой в стекло, спит солдат. Это Синатра в песочно-бежевой униформе, галстуке и пилотке. Совершенно пьяный, он попросил Ширли Маклейн сопровождать его. Обратно на исходную позицию: он возвращается в родной город. Пока он предпочитает остановиться в гостинице. Он всегда обещал себе, что возьмет лучший номер, если когда-нибудь вернется. Просит дежурного принести ему две бутылки виски, «неважно, какой марки» (в жизни Синатра был более придирчив: пил только «Джек Дэниэлс»). В кармане у него — аккредитив на пять с половиной тысяч долларов. В его сумке цвета хаки лежат томики Фолкнера, Стейнбека, Хемингуэя, Фицджеральда и Томаса Вулфа. А еще там завернута в рубашку незаконченная рукопись. Дэйв Хирш — писатель. Он опубликовал роман о своей семье. Сначала успех, а потом что-то случилось с вдохновением. Шестнадцать лет его не было видно в этих местах.

В одном из баров Дин Мартин предлагает ему выпить. «Я умею пить, ты умеешь писать». Такого представления оказалось достаточно. В фильме «И подбежали они» (1958) Дин Мартин не расстается со своей шляпой, даже когда бреется. Фрэнк оставляет официанту чаевые со словами: «Берите, купите себе загородный дом». Он возвращается к себе и очень быстро понимает, почему отсюда уехал.

В небольшом ювелирном магазинчике брата он говорит, глядя на секретаршу: «У тебя тут есть красивые вещицы». Одной из своих читательниц отвечает: «Часто мной восхищаются до того, как меня узнают». Трезвость взглядов служит ему паспортом: «Немного таланта у автора стоит примерно так же, как немного таланта у специалиста по черепной хирургии». Он играет в покер, волочится за преподавательницей по «творческому письму», проводит ночь в участке после драки, женится вопреки всему на этой дуре Маклейн. Фильм был сделан по роману Джеймса Джонса, автора, принесшего Синатре удачу.


В июле 1951 года в американских книжных магазинах появилась «Сердечная ловушка». Фрэнк не читал ее. Да и зачем? Юность он хотел забыть. Он уже был героем романа. Ничего общего с мальчиком, теряющим время на то, чтобы узнать, куда улетают утки из Центрального парка, когда озеро замерзает зимой. В возрасте Холдена Колфилда он думал лишь о том, как бы снять девчонку.


Эти двое были созданы для того, чтобы встретиться друг с другом. Она станет его Зельдой. Впервые он увидел ее в апреле 1945 года в «Могамбо» на Сансет-стрип. Она была замужем за Микки Руни. Они флиртовали только на словах. Посреди всеобщего шума Фрэнк нашептал ей на ушко: «Как обидно, что я не появился раньше Микки! Тогда я бы на вас женился».

Молния ударила на премьере фильма «Джентльмены предпочитают блондинок» 8 декабря 1949 года на Бродвее. Она и он спелись. Она была брюнеткой. Она словно вышла из новеллы Фицджеральда, «вертихвостка» во всем своем великолепии. Та еще горлопанка. Ее лексикон был столь же непристоен, как и лексикон Фрэнка. Рядом с ней он походил на волка Текса Эвери. Она делала с ним, что хотела. «Господи, если бы я только мог забыть тебя». Он поймал себя на том, что говорит ей такое, чего никогда не говорил никакой другой женщине. В таком темпе он стал опасаться, как бы не сказать лишнее. Он знал истины, которые берег от всего остального мира. Но она отразила его наскоки, послала куда подальше. Приятели Фрэнка никогда такого не видели. Он преобразился, их старый приятель. Они не верили своим глазам.

Она была красива. Она была богата. Ей сопутствовал успех. Эта девушка из Северной Каролины бежала с табачных плантаций, чтобы никогда туда больше не возвращаться. Ее звали Ава Гарднер. Продюсеры лежали у ее ног. Когда ее спрашивали: «Сколько у вас было мужей?», она отвечала: «Вы хотите сказать, включая моих?» Чертова женщина. Она крутила роман с Робертом Тэйлором, когда тот был женат на Барбаре Стэнвик, а также была женой руководителя оркестра Арти Шоу. Первый раз в жизни Фрэнк сложил оружие. Он нашел ту, кто была ему под стать. Она не делала ему подарков, опускала его ниже плинтуса, не выносила его друзей из мафии. Она вынудила Фрэнка избавиться от Джорджа Эванса, многие годы занимавшегося его рекламой (это он гонял вопящих фанов на первых концертах Синатры). А он был влюблен, он ревновал, пребывал в трансе. Она снималась в «Пандоре» в Испании. В то время Тоссу-де-Мар еще не заняли немцы в кожаных куртках. Она не стала отказывать себе в любовном приключении с матадором Марио Кабре. Не раз и не два Фрэнк прыгал в самолет и летел в Коста-Брава. Авa приходила в бешенство. Зачем он сюда явился? Она его ни о чем не просила. Пусть он даст ей спокойно работать. Разве она вылезала на сцену, когда он пел где-нибудь в Лас-Вегасе? У Авы был взрывной темперамент, отлично подходивший к ее роли. В крикливо-ярком фильме были и гонки болидов по пляжу, и яхта таинственного Хендрика ван дер Зее, и коррида. Синатра лишь насмехался над этой историей о Летучем Голландце. Ему не очень нравилось, что ее снимали в такой ерунде. На съемочной площадке он топал ногами. Извините, мистер Синатра, вы мешаете всем (рабочим сцены). Авa испепеляла его молниями своих зеленых глаз. Водка с тоником в одной руке, сигарета в другой, она мерила его взглядом, пуская кольца дыма. Чтобы успокоить, он подарил ей ожерелье за 10 000 долларов. Она смеялась, откинув голову назад, и можно было подумать, что смех обращен ее к звездам.

Фрэнк оказался на дне пропасти. «Коламбия» не возобновила контракт с ним. Си-би-эс прервала его телевизионное шоу, а еще его выгнали с «MГM» из-за неуместного замечания в адрес Джинни Симмс, любовницы Луиса Б. Майера. «Никакого чувства юмора», — сделал вывод Синатра. Его карьера дышала на ладан. На афишах фильма «Один день в Нью-Йорке» его имя поставили ниже имени Джина Келли. В апреле 1950 года он потерял голос на сцене «Копакабаны». Диагноз: внутреннее кровоизлияние в голосовых связках. Когда он появился на афишах «Парамаунта», публика едва заполнила балконы. На Таймс-сквер больше никто не узнавал того, огромные очереди на чьи концерты совсем недавно перекрывали движение. В ресторанах ему больше не удавалось получить столик. Дело пахло полным разгромом. Будущее взирало на него со злобой. В своих самых ужасных кошмарах Фрэнк Синатра не мог себе и представить, что станет героем вчерашних дней. Он не мог себе позволить больше не быть боссом, одному жесту или взгляду которого подчиняются все вокруг. Наступит время, и он вернется, пока же не было никаких сомнений: он на мели, в полных дураках, 36 ниже нуля.


Из них двоих звездой была она. Фрэнк к такому не привык. Ведь раньше было как: мистер Синатра тут, мистер Синатра там. Теперь все осталось только для Авы. Улыбка на фотографиях у нее за плечом стала для него повседневной работой. Он этого не оценил. Он умел за себя постоять.

Короче, это не преувеличение. Из-за нее он совершил несколько попыток самоубийства. Первая была ерундой: выстрел посреди ночи в его квартире в Хэмпшир-Хаусе в Нью-Йорке. На самом деле, он выстрелил в подушку, чтобы лишь напугать Аву на другом конце телефонного провода. В «Кал Нева Лодж»[10] он проглотил упаковку снотворного. В другой раз он открыл газ в квартире своего друга Мэни Сакса, вице-президента «РСА». Не стоит забывать и тот день, когда он попытался вскрыть себе вены на запястье у Джимми Ван Хёзена. Ава управляла им жестко. Она водила его за нос. Они постоянно ругались. Однако все же поженились 7 ноября 1951 года (накануне Ава чуть все не отменила из-за того, что Фрэнк оскорбительно приударил за какой-то незнакомкой прямо у нее на глазах). Один журналист написал об этом событии: «Что вы подарите друг другу? Боксерские перчатки?» Свадебное путешествие на Кубу. Пресса их назвала «Воюющими Синатрами». Ава философствовала: «У нас не было никаких проблем в спальне. Мы прекрасно ладили в постели. Проблемы начинались, как только мы выходили в ванную». Они ссорились, затем снова мирились. Большое примирение произошло в Африке на съемках фильма «Могамбо» 25 декабря 1952 года в тридцатилетие Авы. Там в титрах фигурировал Жерар Блэн. Молодая поросль фабрики звезд, он сболтнул во время интервью: «Ава Гарднер пахнет ногами». Джон Форд как-то спросил Аву: что ей так нравится в «этом 60-килограммовом карлике, за которого она вышла замуж?» Ответ актрисы был таков: «Все очень просто: это 5 кило Фрэнка и 55 кило его члена». И все это было сказано перед британским губернатором.

Фрэнк не мог отказать себе в измене ей. Авa сказала: «Его оправдания могли бы потянуть на номинацию на “Оскара”». Она выбросила обручальное кольцо в окно. Он не простил ей этого: так не поступают с итальянцем — срывать все без предупреждения. В то же время, только благодаря ей ему удалось снова выдвинуться на первый план. Авa убедила Гарри Кона, хозяина «Коламбии», дать Фрэнку сыграть роль Маггио в фильме «Отныне и навек». Сначала эта роль отводилась Эли Уоллаху. Фрэнк получал за нее 10 000 долларов в неделю — смехотворный тариф по сравнению с тем, что он привык зарабатывать. «Я сделал это бесплатно. Эта роль была создана для меня». Бытовали и другие версии. Версия Авы отличалась романтизмом. А еще была версия «Крестного отца». Там Коппола снял сцену, в которой голливудский продюсер, проигнорировавший предупреждения мафии, проснувшись, находил у себя в постели отрезанную голову любимого чистокровного рысака. Как иногда полезно иметь убедительных друзей. Синатра всегда уверял, что не имеет ничего общего с Джонни Фонтэном, эстрадным певцом из этого фильма, который бросил жену и двух детей ради актрисы. Фонтэн пел на свадьбе дочери Корлеоне. В кабинете Брандо он хныкал о своей несчастной судьбе. Кино его больше не хочет. Продажи дисков ничтожны. Его голос уже не таков, как раньше. Он хотел бы возобновить актерскую карьеру, но владелец студии отказывается даже говорить об этом. Фонтэн кончит тем, что получит искомую роль, а заодно и «Оскара». Чтобы объяснить столь крутой поворот, Дон Корлеоне скажет о продюсере: «Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться». На самом деле, у Гарри Кона никогда не было скаковой лошади, но «Оскар» за роль второго плана все же достался Синатре за его Маггио. Что за это нужно сказать? Спасибо, Авa.

После выхода романа «Крестный отец» возмущенный Синатра хотел было подать в суд на Марио Пьюзо. Адвокаты его разубедили. Их представили друг другу на вечере в «Чейзен», ресторане в Беверли-Хиллз. Глупая инициатива: не соизволив даже поднять глаза от тарелки, Синатра заорал на Пьюзо, угрожая избиением. Он этого не сделал, как он сам сказал, лишь из уважения к возрасту писателя. Действительно, Марио Пьюзо был на пять лет младше его. Старый добрый Фрэнки. Тебя не изменить.

На съемочной площадке фильма «Отныне и навек» режиссер Фред Циннеманн рвал на себе волосы. Берт Ланкастер бесконечно спорил по пустякам, а Монтгомери Клифт такую манеру поведения презирал. По сравнению с ними, с Синатрой было работать легко («90% времени», — уточнял однако режиссер). Клифт всегда был готов делать дубли. Фрэнк же никогда не возвращался. По вечерам они напивались вместе в компании Джеймса Джонса, по бестселлеру которого снимали фильм. Фрэнк пробовал звонить Аве. У него ни разу не получилось. Гавайи и Испания — подумайте, насколько такая связь в то время была доступна.

Фильм «Отныне и навек» имел феноменальный успех[11]. В день премьеры в театре «Кэпитол» на Бродвее очереди выстроились такие, что директору пришлось добавить сеанс в час ночи, чтобы толпа его не линчевала. Впоследствии фильм будет демонстрироваться круглые сутки.

Короче, он снова был в седле. Он опроверг поговорку Фитцджеральда, согласно которой «в жизни американца не бывает второго акта». Все меняется быстро. Он снова стал отвратительным. В 1953 году с ним было все кончено, а в 1954-м у него был свой «Оскар» в кармане, и «Молодые сердцем» стояли на первом месте в хит-параде. Ава отошла на второй план. Даже при том, что на нее имел виды Говард Хьюз, она не могла быть уверена в себе, с южным-то акцентом. «Я, блядь, самозванка», — призналась она, сомневаясь в своих актерских талантах. А вот у Фрэнка не было подобных сомнений. Он снова отправился навстречу красивой жизни. Выступал с аншлагами в лас-вегасских «Песках». Авa позвонила ему в три часа ночи. В трубке она смогла различить женский голос. Подруга подала ей мысль, что там могла оказаться горничная. Усмешка заинтересованного лица: «В три часа ночи горничная могла бы оказаться только у него между ног. Я знаю своего мужа, сукиного сына». Он изменил ей с девчонкой из бара «Копа». Аву это привело в раздражение: «Если бы речь шла о какой-то важной звезде, очень хорошо. Я смогла бы смириться. Но не хористка — при том, что у него есть я!»

В Мадриде Ава влюбилась в тореро Луиса Домингина. Когда Фрэнк прибыл в Рим, где она снималась в «Графине-босоножке», чтобы отпраздновать ее тридцать первый день рождения (ему самому было тридцать восемь), Авa проявляла все что угодно, кроме радости. Фрэнк пережил кризис, выбросил телевизор в окно, разбил об стены лампы. Время, отведенное им как паре, закончилось. Аве все это смертельно надоело. Занавес. Фрэнк утешился с Мэрилин Монро, которая, со своей стороны, только что потеряла Димаджио. Но Авa Гарднер останется любовью всей его жизни. Она никогда больше не выйдет замуж. «MГM» сделала Фрэнку подарок — статую Авы, которую сделали для фильма «Графиня-босоножка». Он аккуратно поставит ее у себя в саду как реликвию. Когда он женится на Мие Фэрроу — девушке с короткой стрижкой, — Ава прокомментирует: «Я всегда знала, что Фрэнк закончит в постели с мальчиком».


Один из его дисков назван «Фрэнк Синатра поет только для одиноких». И это так. В жизни он не мог оставаться один более пяти минут. Он не выносил, когда комната была пустой. Он делал все, чтобы этому помешать. Ему был нужен тот, кто принес бы ему стакан, еще кто-нибудь, чтобы зажечь ему сигарету. Синатра был человеком для людей. В его личной системе ценностей женщины появлялись в конце забега. Их никто не собирался принимать всерьез, делать их темой для разговора. Одна мужская дружба была настоящей. Его ценили за порывы и благородство; его опасались за ярость и прихоти. Дружить с Фрэнком — часто это значило держать гранату с выдернутой чекой. Часто у него бывало отвратительное настроение. Лучше было спрятаться. Вокруг него люди смотрели друг на друга так, будто сами удивлялись, что еще живы.

Для него никогда не бывало поздно. После полуночи, гости становились его заложниками. Он страдал бессонницей, а потому окружал себя исключительно алкоголиками. «Я за то, что помогает пережить ночь, будь то молитвы, транквилизаторы или бутылка “Джека Дэниэлса”». На множестве фотографий он запечатлен со стаканом в руке. Кабацкие песни нравились больше. «Пустые столы», «За мою малышку» — неплохо, но когда наконец поймут, что он — всего лишь певец будуара? Четыре часа утра. Другие, утомившись, начинали совать руки в рукава пальто. «Останьтесь!» Его тон был угрожающим. Фрэнк наливал себе бурбон. Женщина ставила «супер-сорокопятку» на проигрыватель. Фрэнк хлопал старых приятелей по спинам. Снаружи они уже видели день, который никак не решался начаться. Выходить каждый вечер, возвращаться на рассвете со следами помады на воротнике рубашки. Чёрт, можно подумать, что этот тип никогда не спит.


В пятидесятые годы он зарабатывал четыре миллиона долларов в год. Его слава летела со скоростью звука. В австралийском турне 1959 года он публично сожалел, что не прибыл раньше: «Но меня задержали в одном баре в Гонолулу».

Он жил в отелях и самолетах. Лимузин парковался на взлетной полосе. Шофер открывал дверцу, и его компания выходила. Их ждал его самолет. Один за другим они взбирались по трапу. С Фрэнком никто никогда не знал, куда предстоит ехать. Он считал, что ему все дозволено. Он не ограничивал себя гражданским состоянием. Он никогда не спал. Суточный ритм организма сбивался постоянно.

В ресторане он оплачивал счета. Никому не позволял это делать. Все его друзья были ему должны. Когда присутствовала его дочь Нэнси, это ее крайне раздражало. Настоящие отцы так себя не ведут. Отцы не воют от хохота со стаканом в руке вместе с собутыльниками. Отцы не мнут кучи долларов на белых скатертях. Отцы читают дочерям перед сном сказки. Сказки помогают девочкам забывать отсутствие, одиночество. Заставляют страх отступить. А про Фрэнка рассказывали только одни сказки, и те красовались в таблоидах. Тушите свет. Спокойной ночи, милая принцесса.

Дети всегда готовы к тому, чтобы вы были отцом, а вы — совсем другое дело: мираж.


Синатра принадлежал к категории актеров, которые считают. Он обеспечивал сборы. Его фильмографии хватало на то, чтобы попить и поесть. Несколько серьезных клоунад, не бог весть что, худшее и (почти) лучшее. Он сам знал это, садился в заведение и, краснея, демонстрировал фрагменты «Целующегося бандита». Он сохранил старую нежность к сериалу «Тони Роум»: в форме яхтсмена (белые штаны и фуражка с голубым полупрозрачным козырьком) он в очередной раз изображал светского персонажа а-ля Богарт. Неубедительно, но себя не бесчестя. Особо стоит упомянуть «Высшее общество», римейк «Опрометчивых шагов». Фрэнк находил, что его интерпретация «Человека с золотой рукой» превосходила все, что он сделал помимо того.

С ним на съемочной площадке не было ни минуты отдыха. Он хотел всеми командовать. Всех вокруг лихорадило. Он высказывался. Это было что-то. Относительно дублей — пусть на него не рассчитывают. Для чего? Первый же должен быть хорошим. После этого он смывался. И его невозможно было догнать. Если нет — возьмите и посмотрите. Этот «пофигизм» особенно очевиден в фильмах производства «Крысиной стаи». Нужно только проявить пленку и баста. Фрэнк по этому поводу выражался недвусмысленно: «Очевидно, что это не шедевр. Но цель и не стояла снова сделать “Гамлета” или “Унесенных ветром”». Разные люди всего-навсего произносят свои реплики и возвращаются к себе в трейлеры печатать пригласительные билеты, отсыпаться после виски на диванах. На одной съемке режиссер не мог обращаться непосредственно к мистеру Синатре — только через помощников. Нужно было соблюдать бесконечные предосторожности. Обязательная осторожность. Одной искрой можно было спалить всю равнину. Все были начеку. Как там Фрэнк сегодня утром?

Для постановщиков — это не жизнь. Синатра, такой профессиональный в студии звукозаписи, перед камерами валял дурака. Этой техникой он никак не мог овладеть. Все эти ракурсы, наложение звука, все эти метки из клейкой ленты на полу. Мы здесь для того, чтобы делать бабки, да или нет? Искусство? Жопу вам, ага. Синатра был согласен с Майком Николсом, который говорил, что «пытаться делать искусство из кино — то же самое, что играть Баха на гармошке». Станиславский? А что это такое? Новая марка водки? И не надо усыплять его теорией, рассуждениями а-ля Ли Страсберг. Для него единственная манера поведения — это гарантированная расслабуха. Какая-то «Актерская Студия», увольте. Этот вздор годился для Maрлона Брандо. Но с ним взаимопонимание так и не стало сердечным. Фрэнк хотел бы сыграть Терри Маллоя в фильме «В потру». Из-за Брандо эта роль ушла у него из-под носа. Первый зубовный скрежет. В фильме «Парни и куколки» он хотел бы играть персонажа Брандо, петь в роли Ская Мастерсона, а не Натана Детройта. Он всегда считал, что этот фильм Манкевича стал бы лучше, распределись там иначе роли. Нежно напевающий Брандо — кто отважился на эту ахинею? На съемках они были с ним на ножах.

На концертах, когда Синатра пел «Даме повезет» — песню Брандо из фильма, — он не упускал случая отдать ироническую дань почтения «этому чудесному баритону», каковым был его партнер. Игра на зрителя: он вскидывал сжатый кулак, словно собирается бросить на зеленый ковер игральные кости.

Впоследствии тот факт, что Брандо снялся в «Крестном отце», не наладил им отношения. Синатра называл Брандо «самым переоцененным актером в мире». Эй, Фрэнк, спокойнее. Ты что, видишь себя в «Последнем танго в Париже»? Ты представляешь себя рядом с Марией Шнайдер? Или в «Апокалипсисе сегодня» — с бритым черепом, снятым Копполой против света? Ужас. Далеко не сумасшедший, Билли Уайлдер, считавшийся другом, всегда отказывался снимать его: «Я боюсь, что он удерет после первой же сцены». Этот режиссер уже получил свое с Мэрилин. В то время студии хотели навязать ему Фрэнка для фильма «Некоторые любят погорячее». Они даже назначили друг с другом встречу. Но Фрэнк так и не появился в ресторане. Уайлдер испугался. Синатра в роли Жозефины? У всех свои недостатки, но есть же какие-то границы.


В 1956 году в его постели сменяли друг друга Джуди Гарланд, Ким Новак и Лорен Бэколл. Последней он предложил женитьбу (она: «Мне следовало посомневаться по крайней мере тридцать секунд»), но потом исчез из виду, ибо она проболталась об этом проекте хроникерше Луэлле Парсонс. Бэколл стала ему поперек горла: начала подписываться «Бетти Синатра». Шесть лет ссоры.


У него все было хорошо. Подавляющее превосходство. Одни диски и фильмы. Жизнь, которую он вел, добавляла ему популярности. Словно размахивать чеком в миллион долларов, говоря: «Вот, что я называю карманными деньгами». Фрэнк был настоящим мачо. Женщины служили ему только для одного — угадайте для чего. Фрэнку нужен был двор, партнеры для игры в покер, компаньоны для пьянок. Он любил, когда его окружали приятели, рядом был кто-то, чтобы выпить стаканчик, дать пригласительный билет или отвадить особо назойливых. Его единственный сын, уже взрослый, искал общества братьев, которых у него не было. Тогда с Дином и Сэмми они стали приглашать друг друга в телевизионные шоу, тайно играя в того, кто меньше от этого устанет.


12 мая 1960 года Фрэнк в своей передаче встретился с Элвисом Пресли. Оба были в смокингах. Элвис вернулся с военной службы и был без мундира. «Голос» пел «Люби меня нежно», «Король» — «Колдовство», каждый свой куплет по очереди. Чувствовалось, что обоим непросто. Фрэнк всегда презирал рок-н-ролл. Когда дети ставили диск «Битлз» или «Роллинг Стоунз», он хватал его и ломал об колено. Он был такой, Синатра: везде как у себя дома.


В 1961 году он записал первый альбом на своем личном лейбле «Репрайз» — «Ринг-а динг-динг».


То, что с ним произошло, было невероятным. Свое место в мире, он не уступил бы его ни за что на свете. Зачем? Империя — он ее имел: фирма грамзаписи, продюсерская компания, отели, казино, три самолета (один назывался «Эль Даго»[12], другой — «Тина», по имени одной из дочерей). Власть и доллары для подавления. А как бонус — популярность, какой просто не должно было существовать. Излишество для него составляло своего рода эталонный метр. Все или ничего. В конце концов, возможно, и целого мира мало.

Он сделал себе каменное сердце. Чертежи нарисовала Ава. После нее чувства его окаменели. Больше не приходили. Пусть только попробуют — их сразу пустят в дело.


В шестидесятые годы Фрэнк встречался в своем «Таймекс-Шоу» с Элеанорой Рузвельт. Джулиет Праус танцевала ча-ча-ча. Ночью она делала другие упражнения (она была одной из штатных любовниц Фрэнки). Лена Хорн пела с ним дуэтом. Фрэнк не ломал себе голову. Он лишь позволил себе натянуть смокинг. У него была привычка трогать мочку правого уха пальцами левой руки (у Жана д’Oрмессона было то же самое — у всех «Голубоглазок» нечто подобное имелось). В рекламных паузах демонстратор совал часы «Таймекс» в стиральную машину, чтобы показать, что они водонепроницаемы. Что могло быть большим китчем?


Вместе. В этом заключалась вся штука: не расставаться. Работать вместе. Делать глупости вместе. Вместе зашибать деньги. Участвовать в оргиях. Лас-Вегас был местом их отдыха, сексодромом номер один. «Блэкджек» и крашеные блондинки. Вульгарные бабехи и однорукие бандиты. В казино у них был нелимитированный кредит. Жетоны дождем сыпались на столы. Время от времени крупье морщились. Да, они были королями. Все было им позволено. Неоновые огни — откровение.

Был, конечно, Фрэнк. Был Дин Мартин. Был Сэмми Дэвис-младший. Добавьте в список Питера Лофорда и Джои Бишопа, комика второго плана: вот у вас и замечательная «Крысиная стая» в полном комплекте. Эти крысы были на «ты» с двумя типичными американцами — Славой и Роскошью. Они правили бал в «Песках». У них были серо-голубые флуоресцентные костюмы, похожие на шкуру акул. У Дина, индифферентного красавчика лицо всегда было помятым, словно его только что разбудили, и он спрашивает себя, не лучше ли заснуть снова. Он держал двумя пальцами свой стакан и спрашивал аудиторию: «Что делают все эти люди в моей комнате?» Восхищенная публика прыскала со смеху. Она имела это за свои деньги. Слышно было, как гоготали жены. Мужья фыркали в свои мятные джулепы. Переспрашивали. Гибкий как эластик, Сэмми выделывал па новейших модных танцев. Чемпионы крупной шутки и мужественного товарищества. Типа — оставить отпечатки своих половых органов в цементе тротуара перед «Китайским театром Граумана». Они развлекались и думали только об этом, поплевывая на остальное. И кто им мог помешать? Вся страна пыталась заказать место в «Копа-Баре». Их линия поведения не осложнялась разборчивостью. Обязательно было курить («Кэмел» с фильтром для Фрэнка). Алкоголь настоятельно рекомендовался. Каждый вечер вытаскивали на сцену бар на колесиках, уставленный звякающими бутылками. Они щелкали пальцами в вечном настоящем, здесь и сейчас в красках ночи. В зале — битники, их ровесники, которые никогда не будут такими, как они, и готовы от подобного желания лопнуть. «Крысиная стая» воплощала нечто дьявольски мужское. Иметь всех девушек и праздновать с приятелями — вот мечта всех активных западных самцов.

Фрэнк и компания появлялись дважды за вечер — в восемь и в полночь: шоу длилось полтора часа, и ни минуты больше. Днем они снимали «Неизвестного из Лас-Вегаса» под руководством Льюиса Майлстона (руководство — слишком громко сказано: они все делали от балды). В шоу песни чередовались со скетчами. Джои Бишоп писал тексты. Импровизация текла рекой. Приколы следовали один за другим. Нередко раздавался безумный смех. Все зависело от количества проглоченного виски. Еще один стаканчик. Сэмми разражался смехом, хлопая себя по бедрам. Дин поднимал его на руки и говорил: «Я хочу поблагодарить Ассоциацию защиты цветных за этот чудесный трофей». Сэмми часто играл роль козла отпущения. Он прекрасно знал, что его старые приятели на самом деле не расисты, а благодаря Фрэнку он стал одним из самых популярных чернокожих в Соединенных Штатах. Это Фрэнк позаботился, чтобы он получал такой же гонорар, как и белые артисты, и это Фрэнк оплатил больничные расходы, когда Сэмми потерял в автомобильной аварии левый глаз. Тогда он, сжав зубы, вошел в несколько боковых заносов. Они могли звать его «дымчатый малыш», бросать: «Не слишком ли темно здесь?», а Сэмми брал зрителей в свидетели: «Они ужасно милы, не так ли? И это мои лучшие друзья!» В действительности, они хватали через край. На него все можно было свалить. Фрэнк ободрял его: «Я хочу петь с тобой, пить с тобой, делать покупки с тобой, играть в гольф с тобой — но не трогай меня!» Лофорд стоял немного в стороне. Он не был прирожденным исполнителем. Выучил какие-то элементарные вещи, мог исполнить простейшую чечетку, что-то напевал, когда было надо. Это не мешало англичанину выходить из-за кулис в кальсонах и носках. Своеобразный школьный юмор.

Это было счастье. Вечера премьер. Радостная публика. В темноте бил барабан и слышалось: «“Пески” имеют честь представить вам, прямо напротив бара...» Снова барабанная дробь. Балет прожекторов. Музыка. Крутящаяся вихрем толпа. Дин прогулочным шагом выходил на сцену, мурлыкая «Я люблю Вегас летом» на мотив «Я люблю Париж». По случаю слова слегка изменили: «Я люблю Вегас, потому, что здесь мои деньги». И дальше: «Потому, что здесь моя кровь». Вот это было ясно. Дин не трудился разглагольствовать. Раньше, во время их расцвета, когда они были самыми высокооплачиваемыми конферансье в США, он давал своему приятелю Джерри Льюису оборвать себя посреди куплета. Теперь, когда они поссорились, и их дуэт отошел в прошлое, Дин очень хорошо делал это один, обозначал длинную ироническую паузу, имитируя провал в памяти, влезал в шкуру симпатичного и вялого пьянчуги, эдакого хмельного Обломова. В припеве он спрашивал себя: «Сколько времени я уже здесь?» Зачем от такого отказываться? Это проходило на ура всегда. Он продолжал свой бросок: «Я люблю Вегас, как Синатра любит “Джек Дэниэлс”», а потом добавлял еще: «Я люблю Вегас, когда пьян и когда нет». И пусть это воспринимают именно так. Они любили Лас-Вегас. Они обожали это место, буквально созданное для них. Здесь они у себя дома. И пусть это будет ясно без всяких околичностей. Дин поднимал руку, макал губы в стакан, пытаясь не проронить ни капли. Цокал языком и обращался к оркестру: «Как называется эта песня? Я забыл». Исступленный смех публики. Он начинал заново. Снова останавливался. Опять спрашивал у музыкантов: «Вы уверены, что все играют?» Снова полный стакан со следующими комментариями: «Если бы я пил так, как вы думаете, я умер бы пятнадцать лет тому назад. Впрочем, я больше не пью спиртного. Я его замораживаю и ем, как эскимо». Он был на седьмом небе. Враг любых усилий, он никогда в жизни не работал. Вот в чем весь секрет. Гладить сценический костюм и стараться не опрокинуть реквизит. И сейчас вовсе не тот момент, чтобы начинать ломать себе голову. Не надо об этом думать. Иначе — погибель. Это не мешало Дину молиться каждый вечер. Господи, сделай так, чтобы мы зарабатывали все больше и больше денег, чтобы мы спали с девушками все красивее и красивее. Самое ужасное, что Господь его слушал. Он с ним говорил, как равный с равным. Время от времени, однако, Дин выкидывал полотенце, прогуливал третий тайм, изобретал какие-то галантные встречи и удирал к себе в комнату, чтобы посмотреть по телевизору вестерн. Секс ему не перестал нравиться, но по сути подлинной страстью у него был гольф.

Если в зале находилась какая-нибудь знаменитость, они представляли ее со сцены. Свет направлялся на нее, кто бы это ни был — Люсилль Болл или Мэрилин Монро в первом ряду. Через два дня после выдвижения своей кандидатуры на место в Белом доме пришел Джон Кеннеди. Он не просто присутствовал на спектакле. Агенты службы безопасности тоже постарались. Пришла Mэй, женщина Сэмми, светловолосая, вся такая шведская и улыбчивая. Сенсация состояла в том, что Сэмми собирался на этом нордическом манекене жениться: Обезьяна и Викинг. Дженни, женщина Дина, хлопала в ладоши. Были видны ее сверкающие белые зубы. Силуэты приветствовали друг друга, извиваясь, как в театре теней. Были Нэнси и Томми Сэндс, «моя дочь и мой зять», как подчеркивал Фрэнк. Дино вернулся к своей излюбленной теме и начал цитировать Джои Льюиса: «Вы не пьяны, если можете лежать на земле, ни за что не держась». Потом лениво выдавался кусочек итальянского романса «Воларе, это аморе». Игра состояла в том, чтобы поменять слова, добавить фразы своего изготовления. За кем остаются авторские права в таких случаях?

Старина Дин. Несмотря на постоянные просьбы Фрэнка, не могло быть и речи, чтобы он поддержал Кеннеди. И никого другого. Его это не касается. Политика — нет, но вы его видели?

Оцените результат. Такой особый зверинец. Четверо или пятеро парней не промах собрались на сцене Невады. Неясная канва. Избитые шуточки. Несколько песенок через равные промежутки времени. Небольшая доза импровизации. Крики «браво». Много долларов каждый вечер. Лимузины прибывали, доставляли клиентов, снова отправились искать других. Все хотели там быть.

Когда пел Фрэнк, ноты как бы сами собой возвращались в конюшню. У него во рту они чувствовали себя, как дома. Фрэнкиииии... Никаких сомнений — он стоял у руля. Это чувствовалось. Это было видно. Остальные даже не возникали. Старая лиса. Он не спускал с них глаз. Только Дин мог поднять его на смех. И момента не упускал. Синатра всегда ему все прощал. Когда Фрэнк начинал «То был очень хороший год», знаете: «Когда мне было семнадцать...», — Дин из-за кулис кричал: «Ты был жопой с ручкой!» Обстановочка. Они начинали бредовый дуэт, вдохновленный «Марией» из «Вестсайдской истории». Эй, а кто будет Натали Вуд? Дин подавал мысль выпить. Фрэнк его резко одергивал: «Последний раз, когда ты приготовил мне стаканчик, я был болен всю неделю».

Иногда многочисленные обязанности призывали Фрэнка в другое место. В этом случае афиша провозглашала: «Просим прощения! Фрэнка Синатры на этом представлении не будет». Раздавался «Оoooххххх» разочарования. Попасть на вечер без Синатры — полная неудача. Лица жен вытягивались. На шесть футов. Снаружи над входом в «Пески» случалось читать (черные буквы скромно провозглашали: «Место под солнцем»):


ДИН МАРТИН

ВОЗМОЖНО ФРЭНК ВОЗМОЖНО СЭММИ


Они не питали отвращения к игре на напряженном ожидании, готовили неожиданности. Не будем забывать: они были на завоеванной территории... Они скрытно высадились в Лас-Вегасе. Даже Сэмми был избавлен от сегрегации, правившей повсюду в стране. Когда наступала его очередь петь, он мог подхватить «Весь путь» с акцентом Ната Кинга Коула, Тони Беннетта или Джерри Льюиса (Фрэнк: «Джерри кого?»). Дин Мартин оправдывался перед публикой так: «Мы лишь пытаемся немного повеселиться, толпа, не более!» После полудня они собирались в сауне, чтобы вывести токсины, впитанные накануне.

В два часа ночи они выходили на последний поклон. Дин бросал разгулявшимся клиентам, требовавшим еще немного счастья: «Я спел бы вам много других песен, но мне повезло, что я смог вспомнить хотя бы эти». Фрэнк давал сигнал на выход. Они покидали зал один за другим. Люди стояли между столами. Аплодировали до боли в ладонях. Они никогда не видели ничего подобного. И они не увидят такого больше никогда.

Вот теперь могла начаться попойка. Они забирались на последний этаж отеля. В огромном номере их ждали пять девушек легкого поведения. Фрэнк их всех отымеет по очереди. Если останется доволен, предложит их остальным. После. Ниагары выпивки захлестывали перенапряженные организмы. Лас-Вегас был одной гигантской спальней. Свора неотразимых пьянчуг пользовалась этим по максимуму. Грязный секс, всеобщий галдеж, скопление задранных вверх ног. Джои всегда шел ложиться первым. Обалдев от их глупостей.

Ночь приближалась, и они готовились к этому, как к военной операции. Этап № 1: униформа — строгий смокинг (слово «tuxedo» звучит еще лучше). Этап № 2: коктейли. Горячат кровь, смазывают артерии. Вот они на стартовой площадке. Пристегните ремни и желудки. С ними алкоголь был прожорлив. Они практиковали пьянки на пять звездочек.


«Крысиная стая». Изначально этот термин обозначал группу, созданную Хамфри Богартом и его друзьями. Джуди Гарланд была там вице-президентом, а агент Свифти Лазар — секретарем. Сам Богарт занимался связями с общественностью. В группу также входили Дэвид Нивен, ресторатор Майк Романофф, композитор Джимми Ван Хёзен с его гавайскими рубашками. В их уставе декларировалось: «Облегчение скуки и защита независимости. Восхищение самими собой и безразличие к другим». Уильям Холден, не всегда бывший таким ханжой, находил их поведение скандальным.

Фрэнк восхищался Богартом. Правда, мимоходом он переспал с Лорен Бэколл практически на глазах Боги, заболевшего раком. Но после его смерти, 14 января 1952 года, он отменил два своих следующих концерта, заменив себя Сэмми Дэвисом и Джерри Льюисом.

Фрэнк возобновил деятельность «Крысиной стаи», модернизовал девиз: «Иметь на три стакана больше, чем у всего остального мира». А что там печень: пригодна! Синатра уточнял: «Это банда миллионеров с общими интересами, которая собирается, чтобы немного развлечься». Миссия выполнена. Они идут, чтобы насладиться вволю. Они на одной волне. Эта их вечеринка затянется на несколько лет. В общем и целом — от смерти Богарта до смерти Кеннеди. Не нужно никаких членских карт. Допускались только две девушки —Ширли Маклейн и Энджи Дикинсон. Некоторые наблюдатели говорили о «Клане». Им такое не очень нравилось. На это у них были свои вполне очевидные резоны. «Вы меня представляете членом известной организации, именуемой Кланом?» — протестовал Сэмми. Джои Бишоп отвергал этот термин с присущим ему блеском: «Клан! Клан! Клан! Мне надоело слышать про Клан. Все только потому, что некоторые из нас собираются раз в неделю с капюшонами на головах...»

Когда у них был ангажемент в «Песках», во всем Лас-Вегасе не оставалось ни одного свободного номера. В этом месте нужно было быть. Люди прибывали отовсюду, город бурлил без всякого предварительного заказа. Приезжали на поездах, машинах, самолетах. Спали, где придется — на задних сиденьях машин, в залах ожидания, в холлах отелей, теша себя надеждой получить, если не номер, то хотя бы столик в «Копа-Баре». Или совсем не спали. Они так боялись пропустить малейший кусочек Рая. Они были счастливы и оглушены. Им не терпелось вернуться к себе и рассказать о том, что увидели. Город буквально светился от их восхищения. Через несколько лет они смогут рассказать своим внукам, что они были там в тот момент, когда это происходило.

Весь земной шар перемещался, чтобы их послушать. Служащие разбивали копилки. Maфиози заказывали лучшие столики (спиной к стене, разумеется). В зале собирались будущие президенты, главы компаний, заправилы преступных синдикатов, звезды экрана. Люди должны были бы их презирать, ревновать. А вместо этого их обожали. Пойди пойми. Простофили жертвовали своими банковскими счетами, лишь бы побывать на их концерте. Начинали готовиться за несколько месяцев, а их жены вдруг объявляли им, что они ничтожества, и отказывались возвращаться с ними в Кливленд или Миннеаполис. Все бедняки того времени жалели, что у них не хватит денег, чтобы оказаться там. Богачи же следующих поколений жалели, что родились слишком поздно, чтобы воспользоваться своими деньгами. Что им оставалось? Принц или Maдонна? Да вы смеетесь.

Сделать им нужно было только одно: показать себя, сильно похлопать друг друга по плечу, выдать два-три анекдота, а потом немного попеть. Публика, покоренная заранее, и не требовала от них большего. Посмотрите же на них: Сэмми с его недружелюбной физиономией, невозмутимый Бишоп — и бровью не ведет от того, что его реплики регулярно критикуют, Лофорд — себе на уме, недовольный тем, что посвящен в рыцари королем Фрэнком, и Дин, которого вечно шатает в роли пьяницы. Его каждый раз представляли таким образом: «Непосредственно из бара».

Потрясающая деталь: иногда Дин Мартин пил яблочный сок. Из-за его цвета, чтобы окружающие думали, что это виски. У Дина это был отработанный прием: иметь пьяный вид, даже если он вовсе и не пьян. Этот трюк имел свои преимущества. Если он действительно был пьян, все думали, что он притворяется. Полнейшая выгода. В любом случае, хозяином положения оставался он. Эти парни были настоящими профи. Уж не думаете ли вы иначе? Они получали удовольствие, и это бросалось в глаза. Их номера были подогнаны до миллиметра. Именно это давало возможность отклоняться от сценария, облегчало пробуксовки, допускало фантазии. Своего рода, сообщничество. Они пускались в весьма приблизительные имитации. Дин с его мягким голосом подражал Кэри Гранту и Кларку Гейблу. Сэмми выбрал для себя Богарта. Фрэнк был Кэгни. Больше они не могли. Они говорили себе, что это невозможно. Они до помешательства любили Лас-Вегас.

И не говорите мне, что не считаете это гениальным.

Почему все приходили посмотреть на них во плоти и крови, когда гораздо проще было бы купить их диски? На дисках, как минимум, они допевали песни до конца. Да, но зато здесь, когда Фрэнк хватал микрофон и начинал «Я вижу только тебя» или «Буду жить, пока не умру», шум голосов замолкал. Не слышался ни единый смешок. Никто даже не шевелился. Никакого звона кусочков льда. Никто и не помышлял о том, чтобы допить стакан. Воцарялась почтительная тишина. Соборная сосредоточенность. Фрэнк был их Богом. Голос царствовал. Карл Коэн, управляющий казино, закрывал глаза на их шалости, терпел все их экстравагантные выходки. Шутовство Фрэнка и компании двигало торговлю. Они собирали толпы. Игроки собирались на них, делали ставки, как сумасшедшие, разорялись перед игровыми автоматами. «Пески» вздували должников. Фактически без них, Лас-Вегас не походил бы ни на что. «Это мир Фрэнка, — доверительно говорил Дин Мартин. — Нам просто выпал шанс в нем жить».

Они продолжали делать то, что мужчины, которым уже за тридцать, делать не должны: слишком громко смеяться на публике, оставлять сногсшибательные чаевые, щипать официанток за задницы, устраивать потасовки в ночных клубах, ходить в ночные клубы, употреблять жаргонные слова, упиваться вмертвую, падать, где попало, придумывать всем прозвища, слишком трусить, чтобы открыто рвать отношения, спать до полудня, думать только об этом. Они буквально следовали финальной реплике из «Унесенных ветром»: «Честно говоря, дорогуша, мне совершенно плевать».

У них были свои пароли, свой закодированный язык. «Птичка», например, означала половой член. «Большой Б» — это был Бог. Они говорили не «Джек Дэниэлс», а «горючее». Девушки у них были «телками», «куколками», «бабешками». «Небольшой хей-хей» означал «немного развлечься». Словом «Клайд» они обозначали Элвиса Пресли. Впрочем, этот термин быстро распространился на всех, кто им не нравился. «Клайд» — эквивалент пентюха, ничтожества, тупицы.

И был этот опьяняющий запах серы и мерзости, что они распространяли вокруг, этот кортеж гангстеров с цветистыми именами, девочек по вызову, предпочитавших не открывать рот, громил, следящих за тем, чтобы все было хорошо. Не приближайтесь слишком к Фрэнки, пожалуйста. Весело проводить время — это лучший реванш. За что? Над кем? Над теми, кто считал его Итальяшкой из Хобокена?

Они держали мир в кулаке. Они вели разгульную жизнь, никогда не спали. Фрэнк ни за что не желал идти в постель. Однако наступал час, когда все бары один за другим закрывались, и выпить на посошок становилось предприятием все более рискованным. Они орали, хохотали без причины. Узлы их бабочек развязывались, брюки мялись. Они целовались с девушками, у которых даже не спрашивали имен. Сэмми садился на край тротуара. Лофорд зажигал сигарету. Фрэнк осыпал всех бранью, уже не помня, за что. Дина рвало прямо на начищенные ботинки. Ему было наплевать. Или он ничего не замечал. Ах да, хорошо. Уткнув кулаки в бока, он хотел быть уверен, что речь о нем. Эх, Дин, какая жалость. Поздно. Всем остальным уже достаточно. Кроме Фрэнка. Он всегда куда-то звал. Ну что, идем, да? Идем? Все остальные уже изнемогали. Засовывали руки поглубже в карманы. Это все, друзья! Скоро не останется ничего, кроме холода и темноты.


Черт возьми, в этот раз получилось: Джек стал президентом. Синатра только этого и ждал. Белый дом стал его домом. Ему поручили организовать гала-концерт по поводу инаугурации (Кеннеди ему любезно дали понять, что лучше будет обойтись без Сэмми Дэвиса). Над Вашингтоном шел снег, и все прибыли с большим опозданием. Фрэнк поменял слова «Эта старая черная магия» на «Это старая магия Джека».

Запах власти ударил ему в голову. Он уже видел себя кем-то важным, послом в Италии[13] или на каком-либо подобном посту. Эй, Фрэнк, спустись на землю. Ты всего лишь жалкий тип из Хобокена, никогда не забывай об этом, и даже если они на тебя похожи, они этого не забудут. Семейство Кеннеди вовремя запустит маятник часов.

Питер Лофорд, сидевший в первых ложах, имел на этот счет более трезвое суждение: «Скажем просто, что Кеннеди интересовались живым искусством, а Синатра был наиболее живым из всех искусств».


Синатра недолго будет желанным гостем в Вашингтоне. Джеки не слишком стремилась принимать его. Она не желала, чтобы Белый дом превратился в придаток «Песков». Загулы ее собственного мужа — о них она была определенного мнения. Похождения же его голливудских дружков — совсем другое дело. Очень развратные, очень разложившиеся. Подобного она действительно не любила, особенно этого Фрэнка, который считал, что ему все позволено, и пялился на нее с престранным видом. Он был не очень хорошо образован. И потом — все эти его истории с девушками, проститутками, актрисами, официантками, старлетками, стюардессами, уборщицами. Определенно, он плохо влияет на Джека. Президент не нуждается в этом. Однако в 1963 году после истории с похищением Фрэнка-младшего она отправила ему милую поздравительную открытку. Свежеиспеченная вдова, казалось, смягчила свои претензии.

Когда Первая Леди отсутствовала, эстрадный певец входил через заднюю дверь (у него не было права на честь входа через официальный портал). Не прятаться же ему в мусорные мешки, чтобы повстречаться с Джеком в Овальном кабинете? Ни разу он не летал на президентском самолете и не был приглашен в Кэмп-Дэвид. Фрэнк не должен был думать, что все это потому, что они с Джоном делили одних женщин, Джон спал с Джуди Кэмпбелл, которая также была любовницей Сэма Джанканы. Согласен, благодаря его сомнительным знакомствам он немного помог кандидату от демократов выиграть на западе Вирджинии (он посредничал перед Профсоюзом шахтеров, а это не пустяк). Конечно, 7 февраля 1960 года сенатор присоединился на сцене «Песков» к «Крысиной стае» в полном составе, и песня «Большие надежды» послужила гимном кампании. Разумеется, в Чикаго его роль тоже не была смехотворной. Все это из прошлого. Политика быстро забывает о прошлом. Там Фрэнк попал кого-то сильнее себя. Это ничего не значит — называть Джека «Симпатягой», побывать в Хианнис-Порт[14] (ты что не знал, Фрэнки, — все бывали в Хианнис-Порт?), поплавать на «Милашке Фитце»[15] (вспомни, Фрэнк, уже было почти лето, и однажды ты нацарапал пару слов для Бобби, чтобы он оставил в покое Джанкану, при этом был Рубироса, тот самый, про которого говорили, что он еще круче поднялся, чем ты, тот, кто дал свое имя гигантским перцам, которые парижские рестораторы торжественно выставляют на столы).

Эй, что это? Джека избрали, и Фрэнк вдруг уже не может больше дозвониться ему по телефону. Он оставил ему десятки сообщений, но президент так и не перезвонил. От кого другого он потерпел бы подобное оскорбление? После всех трудов, что он взял на себя ради них! Джанкана и его шайка шутить не любят, знаете ли. Эти ребята могли обидеться на Роберта, который не оставлял их в покое. Телефонная прослушка, отчеты ФБР — началась большая игра. Синатра оказался в самой ее гуще. Вы говорите о комфортабельном положении. Джанкана надеялся совсем на другую благодарность. Последствия обрушатся на Фрэнка. Это никуда не годится.


Масштабное событие. В марте 1962 года Кеннеди задумал провести уикэнд у Фрэнка в Палм-Спрингс. Эстрадный певец был вне себя от радости. В имении предприняли реконструкцию. Все расширяли, модернизировали, построили коттедж для службы охраны, провели дополнительные телефонные линии и оборудовали посадочную площадку для вертолета. Фрэнк никогда ничего не делал наполовину. Весь Голливуд был в курсе. Его всегда упрекали в том, что он не слишком держит язык за зубами. В последний момент Кеннеди поручил своему родственнику Питеру Лофорду заботу об аннулировании предусмотренной программы. Выкручивайся, как можешь, Питер. Бобби посоветовал брату избегать подобного рода приглашений. По его мнению, от этого слишком несло организованной преступностью. И речи не может быть, чтобы ассоциировать себя с этой шайкой. Лофорд чувствовал себя неуютно. Он знал Фрэнка: его реакция будет стихийным бедствием. Наивысшее оскорбление: ДФК навестит Бинга Кросби, жившего в двух шагах от него. Республиканца, к тому же! Разочарование было полным. Синатра не мог скрыть своей ярости. Он обругал Лофорда по телефону, бросил трубку. Нужно представить себе сцену: Синатра в оранжевом свитере, с пеной у рта, вспахивает только что уложенный асфальт, понося всех и вся, под ошеломленными взглядами рабочих. Ну и жирная свинья этот Джек — с его рожей, отекшей от кортизона.

Фрэнк никогда больше не обменялся ни словом с Питером Лофордом. Он действительно был зол на этого гомика. «Крысиная стая» для него закрылась. Aдьос. Баста. Финито.

И черт с ним, с Кеннеди. Черт с ней, с Америкой.

Но в 1960 году Джек все же провел уикэнд у Фрэнка. Значит, он тогда был не таким недотрогой. Не боялся обделывать делишки с шоу-бизнесом, посещать ночные клубы и пользоваться их щедротами. Фрэнк не признавал такого. Он не изменился — с чего бы вдруг? Джек стал самым могущественным человеком в мире, а такие люди не бывают у певцов, якшающихся с мафией. Сейчас уже не 1960 год. Это так далеко, Фрэнк, — 1960 год. На двери комнаты для друзей бронзовая табличка зафиксировала то событие: Джон Ф.Кеннеди спал здесь 6 и 7 ноября 1960 года. И угадайте, что? Фрэнк ошибся на один день в дате. Придумать такое невозможно.

Харизма Кеннеди. Да пошла бы она. Питер представлял Фрэнку девушек, которых Фрэнк представлял Джеку. Фрэнк служил сводником для Джека, а Питер был сводником у Фрэнка. Так понятнее?


В «Неизвестном из Лас-Вегаса» Фрэнк был в своем оранжевом свитере с клинообразным вырезом. В своей первой сцене он входит и пьет виски без льда. Для этого не нужны были дубли — он умел это делать. Ни капли мимо. Питер Лофорд с голым торсом, воплощение маменькиного сынка, принимал массаж на диване. Фрэнк шутил по телефону, подделывая голос. Энжи Дикинсон играла его бывшую жену. Она ему говорила: «Я не хочу, чтобы ты был идеальным. Я хочу, чтобы ты был моим мужем». «Что плохого в небольшом хей-хей?» — возражал ей он.

Немного серьезности. Синатра собрал своих старых приятелей. Они все были крутые, бывшие парашютисты из 82-го воздушно-десантного (а такой существует?). Вместе они решили перед Новым годом ограбить пять казино в Лас-Вегасе: «Сахару», «Ривьеру», «Таверну в пустыне», «Пески» и «Фламинго». Отметим, что актер Синатра не побоялся напасть на заведение, в котором ему лично принадлежала девятипроцентная доля: для ясности, «Пески» должны были быть обворованы их же совладельцем. Дали клятву на бильярдном столе: одиннадцать рук, положенных одна на другую. Нужно было действовать быстро. Они замерили по времени песню «Это всего лишь до свиданья», которую гуляки хором запоют сразу перед двенадцатью ударами часов. Ровно минута тридцать восемь секунд. Главная операция не должна длиться дольше. А для этого нужно погрузить город во тьму, взорвав электрическую мачту. В синем рабочем комбинезоне Сэмми Дэвис управляет ковшом мусороуборочной машины. Дин Мартин передвигает ее с места на место. Ширли Маклейн, уже успевшая изрядно отметить Новый год, появляется в турецком наряде. Этот эпизод не служит ни для чего иного — лишь для того, чтобы она поцеловалась с Дином прямо на капоте машины, но Маклейн по праву принадлежит к «Крысиной стае». Ограбление удалось сверх всяких ожиданий. Но вот в чем собака зарыта: Ричард Конте вдруг умер от сердечного приступа прямо на улице. Они спрятали добычу в его гробу в надежде отправить ее так до Лос-Анджелеса. Просто не учли одну деталь: ну как они могли предположить, что тело их сообщника кремируют? И вот в церкви во время службы, сидя в одном ряду, они слышат странный шум из соседнего помещения — что-то вроде шипения, не предвещающего ничего хорошего. Головы одна за другой поворачиваются направо. Взгляд, которым они обменялись… «Убийство» Кубрика и «Мелодия подземелья» кончаются так же.

В последних кадрах фильма они идут по пустынной улице, в ярости пиная ногами воздух. Квентин Тарантино вспомнит об этой сцене в заглавных кадрах «Помойных псов»: там его проходимцы в черных костюмах и галстуках медленно идут под «Маленький зеленый саквояж» «Джордж Бейкер Селекшн». Можно найти влияние «Крысиной стаи» и на Леонардо Ди Каприо в «Поймай меня, если можешь» — с его огромными, не по размеру костюмами, качественной выпивкой, автомобилями с откидным верхом.

«Крысиная стая» повлияла и на литературу. В середине восьмидесятых американская пресса сгруппировала под стягом «Brat Pack» («банды сорванцов») целую когорту молодых писателей, среди которых выделялись Джей Макинерни, Брет Истон Эллис и Тама Яновиц.

Съемки — это было нечто. Утром они приезжали угрюмые, с вонью изо рта, с огромными кругами под глазами, налитыми кровью. Как всегда, Фрэнк был неуступчив: не более одного дубля. Он появлялся в самые неподходящие часы, а иногда и не появлялся вовсе. Как это было далеко от того времени, когда он был готов на любые жертвы, лишь бы его имя появилось в титрах фильма «Отныне и навек», — например, уменьшить гонорар в десять раз, лишь бы получить роль Маггио. Режиссер Льюис Майлстон не верил своим глазам. Как же он ошибся. Посреди всего этого борделя он думал сделать фильм. Как говорится, флаг в руки! Но как, позвольте спросить, управлять актером, который одновременно является вашим хозяином? Как выкручиваться, если ваши комедианты проводят время за баталиями, стреляя шариками или из водяных пистолетов, обливая друг друга из сифонов газированной водой? Дин Мартин: «Говорят, что это трудная работа — быть актером. Какая глупость! Это — работа? Какая к черту работа!» Однако, пофигизм участников соответствовал морали и духу фильма. Клановый жаргон проникал в диалоги. Ричард Конте после рентгена спрашивал у врача: «Это Большое Казино?». Перевод: ну как, я умру?

Как бы то ни было, «Неизвестный из Лас-Вегаса» был снят. Льюис Майлстон не потерял всех сил: его следующим фильмом будет «Мятежники с “Баунти”» с Марлоном Брандо, в котором уже тот будет сводить его с ума. После этих двух экспериментов Майлстон все бросил. Все, для него кино закончено. У него на это были причины.


Лично я не имею ничего против Джорджа Клуни. У него есть и шарм, и чувство юмора, и бойкая речь. Да и его волосы с проседью и низкий голос не растрачиваются понапрасну. Однако если взять роль Синатры в фильме «Одиннадцать друзей Оушена», выдержать конкуренцию тяжело. В римейке Содерберга Клуни отбыл четыре года в тюрьме. Он выходит из исправительного заведения, одетый в смокинг. Одна досада: нужно звонить надзирающему агенту раз в двадцать четыре часа.

Можно проверить воздействие инфляции. Клуни задумал ограбить лишь три казино: «Беладжио», «Мираж» и «МГМ Гранд». Современный курс позволил бы банде завладеть суммой в 160 миллионов долларов. Заметим, что этот перечень не содержит ни одной жертвы предыдущего ограбления. Владельцы должны были предпринять драконовские меры, усилить безопасность. Элиотт Гулд выдает номера на выбор: сигары толстые, как рука культуриста, необычные халаты, золотые цепи на заросшей волосами груди, приплюснутый парик на голове, черные очки, большие, как крылья летучей мыши. Брэд Питт все время что-то ест и носит невероятные оранжевые рубашки. Джулия Робертс в красном костюме и на высоких каблуках играет бывшую жену Клуни. Так сказать, подмигнули оригиналу: в толпе, наблюдающей за боксерским поединком, можно заметить Энжи Дикинсон.


«Неизвестный из Лас-Вегаса» с триумфом шел по кинотеатрам. Они решили повторить успех. Фрэнк всегда был падок на возможность позабавиться и заработать денег — а сочетание того и другого, что было для него олицетворением кино, и подавно не возбранялось. Вестерн — вам это что-то говорит, ребята? Дин, Питер и Сэмми сразу кинулись на сделанное им предложение. Джои не замедлил пойти за ними следом. Фильм «Пустоши» должен был стать римейком фильма «Гунга Дин» Джорджа Стивенса. Да, но ведь действие «Гунга Дина» происходило в Индии. И что из этого? Достаточно перенести его на Дикий Запад. Так и было сделано, благодаря сценарию Уильяма Барнетта, автора «Маленького Цезаря». Джон Стёрджес, специалист в этом жанре, занялся режиссурой. Съемки происходили в Канабе — дыре, затерянной где-то в штате Юта. Вы не знаете, что такое Канаб? Тогда вам повезло. Там абсолютно нечего делать. Но Фрэнк и его собутыльники не стали сидеть сложа руки. Они пригнали туда контейнеры алкоголя и вагоны девочек по вызову: им всем найдут место среди статистов, и дело будет сделано. Пусть бухгалтерия продюсера улаживает все это. Проблема возникла с Питером Лофордом. Из-за беспробудного пьянства англичанин набрал пятнадцать лишних килограммов. Фрэнк вознегодовал, увидев первые отснятые куски. Лофорд стал жесточайшим образом режимить — правда, с перерывами. Результат: в кадре он появлялся то худым, то толстым, как буханка хлеба. Вы думаете, поклонники «Крысиной стаи» что-либо заметили? По просьбе киностудии «МГМ» нужно было поменять название. Решили остановиться на «Трех сержантах». Джои Бишоп оставил за собой право заявить: «Вы должны были меня предупредить. Я играл бы по-другому».


«Никаких приказов, только советы», — говорил Фрэнк своим режиссерам и своим любовницам. История не уточняет, удовлетворялся ли он с последними лишь одним дублем.


В фильме «Четверо за Техас» Фрэнк и Дин отличились. Ни тот, ни другой, приехав на съемки в пустыню Мохаве, не выучили своих ролей. Фрэнк сразу предупредил постановщика Роберта Олдрича, что не останется дольше пяти дней, тогда как было предусмотрено десять. В конце концов, он исчез через три дня. Олдрич бушевал, как ураган, поручил своему ассистенту найти Фрэнка и заставить его появиться перед камерами на следующий же день. Вместо ответа Фрэнк прислал телеграмму: «Вы шутите». Другими словами, он предложил: Выкручивайтесь сами, как можете.

Фильм закончился полным провалом. Что же происходило? На горизонте появился угрожающий мрак.


Они дали умереть Мэрилин. Возможно даже, они дали ее убить. К сожалению, правда зарыта на шесть футов в землю. Никто никогда не узнает, что сделали с Мэрилин Монро в предыдущий выходной в «Кал Нева Лодж». В любом случае, самолет срочно доставил ее в госпиталь Лос-Анджелеса. Попытка самоубийства, кома, промывание желудка, вся эта досужая болтовня. Как генеральная репетиция. Что ее заставили испытать, если она оказалась в подобном положении?

Бесспорно, было что-то порочное в их королевстве.

Джо Димаджио запретил Фрэнку и Лофорду присутствовать на похоронах. Кроме того, поговаривали, что Мэрилин, умирая, слушала песни Синатры.

Во что они все оказались замешаны? У них имелись ничтожные или монументальные гадости, которые можно было поставить себе в упрек, постыдные секреты, о которых они бы никому не рассказали, даже будучи смертельно пьяными. Самые благородные из них (благородные? скорее, те, кто послабее!) довольствовались тем, что отводили взгляды. Самые же отвратительные — погрязли в хаосе и аморальности.

Их доллары распространяли зловоние. Их слава отдавала дерьмом. Видеть это было неприятно.


Джин Келли, за спиной которого стоял как минимум один шедевр — «Споем под дождем», — решил не связываться с производством фильма «Робин и семеро гангстеров». Он ушел еще до начала съемок, поссорившись с Фрэнком, который, по обыкновению, хотел всем управлять сам. Слишком много танцев, по словам Синатры. Келли не захотел осложнять себе жизнь: одно бродвейское шоу протянуло ему руки. И пусть Фрэнк катится, куда подальше, со своими капризами.

22 ноября 1963 года в Далласе убили Кеннеди. Ужасная новость обрушилась как раз посреди съемок. Фрэнка подкосило горе. Первая реакция — отозвать из проката «Манчжурского кандидата», где после промывания мозгов один солдат пытался убить политического деятеля (копия вновь появилась только в 1988 году). То же самое — с «Я должен убить», когда он узнал, что Ли Харви Освальд смотрел этот фильм за несколько дней до покушения.

Комиссия по контролю за игорным бизнесом отозвала его лицензию на «Кал Нева Лодж» по причине его сомнительных знакомств. Джанкане формально запретили появляться в заведении.

8 декабря Фрэнка-младшего похитили после выступления в клубе «Харра»[16] на озере Тахо. Его засунули в автомобильный багажник. Снег покрыл дороги Невады.

Фрэнку позвонил Роберт Кеннеди, который заверил его, что полиция сделает все возможное, чтобы решить эту проблему, и выслал на дело 248 агентов.

Второй звонок: Джанкана предложил Фрэнку, что займется все этим более оперативно.

За Синатрой стояли министр юстиции и шеф мафии. Такое могло происходить только с ним.

Похитители потребовали и получили выкуп в 240 000 долларов. После задержания они оправдывались тем, что похищение было рекламной акцией, предназначенной для раскрутки карьеры Фрэнка-младшего. Оскорбленная реакция папы: «Реклама нам нужна так же, как перитонит».

1963 год тоже не был хорошим годом. Дин Мартин высказал свое мнение: «Мне кажется, что мир сошел с ума». И при этом они еще ничего не видели.


В фильме «Я должен убить» (1954) Синатра не поет. У него дела поважнее: убить президента Соединенных Штатов. Оригинальное название этого фильма — «Садденли»[17], по названию городка, в котором происходит действие. Раздраженный Фрэнк Синатра выдает себя за агента ФБР. Там все — полное свинство, опасная роль в стиле Ричарда Уидмарка, который умел вызывать антипатию. Он взял мирную семью в заложники, угрожал убить восьмилетнего мальчугана, застрелил сотрудника секретной службы. Синатра снял куртку, потому что ему было слишком жарко. Под ней скрывалась кобура. Дело имели с профессионалом. Во время войны он уже убил двадцать семь человек. За это он получил Серебряную Звезду. Все ждали семичасового поезда, которым едет президент. Напряженное ожидание. У Синатры нет благородных мотивов, чтобы действовать так. Деньги, и только деньги: 500 000 долларов. Без налогов.


Даже если уверен, что видел все, реальность все равно способна удивить. Странность людей не имеет границ. На экране телевизора он увидел любительский фильм Запрудера, который крутили по всем каналам. Время разделено на десятые доли секунды. Синий «линкольн» с открытым верхом несется в горящий огнями центр Далласа. Афиши, кишащие людьми тротуары, мотоциклисты в белых шлемах на своих «харлеях». Руки президента поднимаются. Голова его повернута назад под странным, ненормальным углом. Губернатор Коннэли сложился вдвое на своем откидном сидении. Он видит обезумевшую Джеки, ползущую по заднему багажнику. Ее розовый английский костюм запятнан кровью и кусочками мозга. На ее одежде кусочки мозга ее мужа! Фрэнк вглядывается в изображение, не веря, совершенно оглушенный. Что же это за пропащая страна, где президента убивают в прямом эфире? Эти типы начинали ему внушать страх. Он слишком часто бывал с ними близок.

Он поставил крест на посольском посту в Италии, хотя невообразимо об этом мечтал. Из-за Кеннеди он вдруг этого больше не захотел. Они трахали одних девчонок. Обманывали — как один, так и другой — изо всех сил. Считали себя самыми сильными, самыми хитрыми. Они были хозяевами мира. Мир показал им, совсем немного. Между ними теперь была дьявольская разница: Джек умер. Красавчик Джек, с его сверкающей улыбкой, миллиардами его семьи, его братом Бобом, аэропортом Далласа, называвшимся «Поле любви», где он приземлился вместе с Джеки. Такое не придумаешь. ДФК мертв, черепная коробка его пробита пулей из «винчестера». А Фрэнк — он еще здесь. Он заставит их заплатить за это, всех заставит.

Но почему все-таки Джеки никогда не выносила его?

Во всех Соединенных Штатах работали миллионы телевизоров. Фрэнк был в нокауте. Но шоу продолжалось. Оно должно было продолжаться. На улицах люди были взвинчены. Как будто это и теперь грозило убийство. Они озирались по сторонам. Чья теперь очередь? Весь континент был в шоке. Америка пребывала в мрачном расположении духа. Она была в страхе, да. И было от чего.

Даже Фрэнку было не по себе. Джек — сколько девочек они отлюбили вместе! И сколько выстрелов ему потребовалось? Четыре, пять? Шесть? Фрэнк отрегулировал кондиционер. Приготовил себе аспирин, запил полным стаканом бурбона.

Он запятнал себя до мозга костей рядом со всеми этими типами, с которыми не надо было бы общаться. Об этом говорили фотографии. Отчеты ФБР не оставляли ни малейшего сомнения. Водой не разольешь с Сэмом Джанканой. Рука об руку с Лаки Лучано. Их прогулка на Кубу. Доходы от казино. Грязные деньги от ночных клубов. Чудо его карьеры. Он обливался потом. Эта история пугала его.

Он тоже начал питать отвращение к Джеку. Бобби делал это уже давно. Он спрашивал себя, что думать. А что если журналист позвонит и спросит его о Кеннеди?

На экране Уолтер Кронкайт объявил о смерти президента и снял очки. Диктор был заметно потрясен. Это был самый трудный специальный выпуск, который он когда-либо вел. Фрэнк приглушил громкость телевизора.

Почему они оставили ему жизнь? Со всем тем, что он знал, со всеми делишками, в которых он участвовал. Ну же, почему? У этих парней длинные руки. Никто не мог бы им отказать.

В июне 1975 года в подвале собственного дома найдут труп Сэма Джанканы. Одна пуля в затылок, шесть других прямо в физиономию.

Архивы ФБР по делу об убийстве Кеннеди содержали 125 000 страниц.

У него не было никакого интереса пробуждать фантомы из своего собственного прошлого.


На их свадьбе Дин Мартин скажет ему: «У меня есть виски, которое старше ее». Мие Фэрроу было девятнадцать; Фрэнку — уже за пятьдесят. Она играла в «Пейтон-Плейс» и курила сигареты с наркотиками. Они будут женаты один год, четыре месяца и три дня.

19 июля 1966 года в Лас-Вегасе пахло грозой. Нэнси-младшая злилась. Она высказалась предельно ясно: «Если мой отец женится на этой девчонке, я никогда больше не буду с ней разговаривать». А Морин О’Салливэн, когда молва начала распространяться, разогнала любопытных словами: «Жениться на Мие? Если мистер Синатра и должен на ком-то жениться, так это на мне!» Фрэнк-младший определенно не был в курсе. Он узнал эту новость от журналиста. Дорогой папочка. Фрэнк-младший выступал в тот вечер и объявил публике: «Я хочу посвятить своему отцу пять минут — именно то время, которое и он однажды в момент слабости посвятил мне».

Церемония, проходившая под звуки «Странников в ночи» (Ну кто написал это дерьмо?), длилась четыре минуты. Фрэнк торжественно объявил: «Теперь я знаю, зачем родился». Сделал он хуже: то было время, когда он обожал летные куртки (черная кожа или белый нейлон), и они его ужасно затягивали.

Медовый месяц проходил в Нью-Йорке. Чтобы не изменять привычкам, Фрэнк избил фотографа.

Она его называла «Чарли Браун». Для него она была «Кукольной мордашкой». 28 ноября 1966 года парочка вошла в состав привилегированных лиц, приглашенных Трумэном Капоте на бал в нью-йоркскую «Плаза». Фрэнк, мечтавший сыграть в экранизации «Хладнокровного убийства», для маскировки нацепил кошачьи усы.

С Мией Фрэнк нашел в постели такой жар, который уже начал подзабывать. Эта девушка с коротко стриженными волосами, в прозрачных платьях, действовала на него как «виагра». Миа стерла Аву — в одно мгновение.

Но что это он? В ресторане он оставлял ее где-то с краю, шутил со своими дружками, совершенно не заботясь о новой мадам Синатра. Миа дулась. Когда он пел, и она сидела в зале, он бросал в микрофон обидные замечания в ее адрес. Она убегала вся в слезах. Ее желание сделать карьеру в Голливуде ему крайне не нравилось. Ему нужна была жена, которая бы занималась им, которая ждала бы его дома. Ссоры, швыряние телефонных трубок, хлопанье дверьми, бесконечные прощания. Фрэнк доставал ее своими ультиматумами. Она уехала сниматься в «Ребенке Розмари» с Романом Полански.

Они развелись в 1968 году. Миа потребовала только свое любимое кресло-качалку и уехала в Индию к Махариши Манеш Йоги, гуру группы «Битлз». Трансцедентальная медитация как лекарство от года жизни с Синатрой.

В 1992 году, когда у нее начались проблемы с Вуди Алленом, Фрэнк ей позвонил. Не хочет ли она, чтобы этому сукиному сыну переломали ноги?[18]


Не было Синатры-женщины. И не могло быть. Это терминологическое противоречие. Попробуем, однако. Барбара Стрейзанд? Вы шутите. Мадонна? Плохо сложенная горничная, которой все ее миллиарды и косметические операции так и не помешали иметь пухлые руки с пальцами красными, как от мытья посуды.

То же самое можно сказать и о французах. Нет эквивалента. Трене? Слишком неуместно веселый нрав. Морис Шевалье? Почему не Любезный, пока вы таковым являетесь?

Ив Монтан — возможно. Песни, кино, политика, Италия, Мэрилин, Синьоре. Надо проверить.

Что касается французов, он их грабил. Своровал у них песни «Опавшие листья» («Осенние листья»), «И теперь» («Что теперь, любовь моя?»), «Не покинь меня» («Если ты уйдешь»), «Как обычно» («Мой путь»).


Концерт получился замечательным. На сцене «Песков» в сентябре 1966 года Фрэнк выступал с оркестром Каунта Бейси. Его первая фраза была старой доброй: «Я хочу, чтобы все эти люди убрались из моей комнаты», и только за этим последовало: «Добрый вечер. Привет!» Он начал с «Полетай со мной». Будучи владельцем, ответственным перед своими клиентами, он извинился за неприятности, вызванные перестройкой отеля, повернулся к Бейси и его «Стейнвею»: «Нам с Бейси не повезло. В воскресенье пошли в “Большой Каньон”, а там закрыто!» Между двумя «стандартами» он вспомнил своего приятеля Дина Мартина. Одно его имя вызвало смех в зале. Что еще придумал Фрэнк? Поехало: «Видите ли, мистер Мартин часто падает на улице. Это пьяница, пьяница абсолютно неслыханный. Если бы создали олимпийскую сборную по пьянству, он был бы ее тренером. У него в Беверли-Хиллз, не употребляют алкоголь после ужина, но там не садятся за стол раньше трех часов утра! Как можно ужинать, если вы валяетесь на спине в столовой?» Ах, он так хорошо себя чувствовал. Этот уголок Невады — это его знакомая местность. Он вздохнул с удовольствием: «Моему телу, может, и пятьдесят, но мне самому — всего двадцать восемь». И вдруг прервал свой монолог: «Я, может быть, спою что-нибудь, пока мне не исполнился пятьдесят один... Прошу прощения, двадцать девять!» И это было «С тобою я так молод». Браво, артист. В зале один тип выкрикнул: «Еще одну!» Фрэнк метко послал удар: «Еще одну чего? Мы пока не в баре. Еще одну — это то, что я собираюсь сказать официанту через одну минуту». За кулисами его ждал «Джек Дэниэлс».

Со льдом или безо льда?

Как все было легко тогда. Как все казалось очевидно и вечно.

Выступления Сэмми всегда оказывались длиннее, чем предусматривалось. Однажды вечером Синатра увел его со сцены с помощью двух ночных сторожей. У него был такой крикливый смех.

С Дином Фрэнк организовывал конкурсы чаевых. Кто оставит больше. Купюры лились дождем к огромной радости шоферов, портье, слуг, метрдотелей, крупье, носильщиков.

Однажды вечером, напившись у Уильяма Стайрона, писатель и певец попытались позвонить Фиделю Кастро, чтобы пожаловаться: в Новой Англии больше невозможно найти настоящую гаванскую сигару.

У этих старых развалин еще был кое-какой ресурс. Его сын слушал только «Битлз»? Дин Мартин ему пообещал: «Я прогоню твоих маленьких дружков из хит-парада». И эта миссия была успешно выполнена песней «Все любят кого-то». А что, нет?


В 1967 году его старый соперник Говард Хьюз — тот самый, кто хотел увести у него Аву, девушку, которая в свое время танцевала с голыми ногами в Пуэрто-Рико, — купил «Пески». Росселини, который ненавидел это дерьмо почти так же, как и Фрэнк, запретил своим близким родственникам путешествовать рейсами компании «ТВА», принадлежавшей миллиардеру. Новые инструкции уточняли: у Фрэнка больше нет кредитной линии в казино. Он подрался с Карлом Коэном, управляющим отеля, потерял в стычке зубы. Реакция не заставила себя ждать: он перешел через дорогу и подписал эксклюзивный контракт с «Дворцом Цезарей». Этот старый негодяй Хьюз имел интрижку с Авой. Но дальше дело не пошло. Лас-Вегас уже не был сексодромом номер один.

Он записал песню «Какая-то глупость» с Нэнси, носившей высокие белые сапоги («нет, эти сапоги не для ходьбы») и мини-юбку. Слова любви, которыми обменялись отец и дочь, кое-кем были восприняты как сомнительные, а о песне даже заговорили, как об инцестуальной. Фрэнк успокоил Нэнси: «Не волнуйся, это будет успех». То, что произошло позже, не опровергло его слов. Он еще не ископаемое, которое его противники мечтали бы похоронить как можно скорее. Он один из самых роскошных эдиповых отцов. Просто он не отдает себе в этом отчета.

Нэнси была хитрее, чем казалось, — со своим переделанным носом, обесцвеченными перекисью волосами и телячьим макияжем: «Он не был счастлив, но не хотел бы ни с кем поменяться, даже для того, чтобы быть счастливым». Прокомментируйте этот сюжет на десяти листах, сдавая экзамен на степень бакалавра.

Были также инициативы, которые он мог бы и не трудиться предпринимать. На телевидении с группой «Пятое измерение» он появился в индийском френче, как у Неру. Эта мода ему ничего не стоила. Точно так же, когда он пел хиты «Битлз» или Саймона с Гарфанкелем, это его не трогало. Он насиловал свою природу. При этом никогда не связывался с диско. Должны же все-таки быть какие-то границы. Меровингом он был, Меровингом и должен оставаться. Дань уважения — это ему ее отдавали. На фестивале в Монтеррее Джими Хендрикс сымпровизировал на гитаре психоделическую версию его «Странников в ночи». Позднее группа «Секс Пистолс» выдаст крикливую и совершенно безумную версию его песни «Мой путь».


4 июня 1968 года. Президентская кампания в самом разгаре. Роберт Кеннеди только что выиграл первичные выборы. Он сообщил о своей победе в отеле «Амбассадор». Минутой позже его убьют прямо в кухонном коридоре. О нет, снова...


Он записал «Мой путь» 30 декабря 1968 года. Эта песня прилипнет к нему. Он не сможет больше ее терпеть. И кто написал это дерьмо?


Какой тип, однако. Его песни станут символами двадцатого века.

В 1969 году во время экспедиции на Луну астронавты Нил Aрмстронг, Базз Олдрин и Майкл Коллинз потребуют у НАСА, чтобы им дали послушать «Отправь меня на Луну».


Говорили о «власти цветов». В Вудстоке молодые буржуа с длинными волосами, побоявшиеся идти во Вьетнам, катались голыми в грязи, думая, что они революционеры. Кантри Джо Макдональд заставлял их хором читать по буквам слово F.U.C.K. Это опьяняло. Хиппи, неспособные держать авторучку или ружье, только разминали между большим и указательным пальцами сигарету с травой. Эта дура Джоан Баэз — вы представляете, малышня, как нас смешило ее имя — пела оригинальную песню про Сакко и Ванцетти. Помилуйте. Лучше уж заткнуть уши и укрыться у себя в комнате с «Изгнанником на Главной улице», последним альбомом «Роллинг Стоунз».


13 июня 1971 года. Он официально прощался с публикой в лос-анджелесском «Мьюзик-Центре». Крокодиловы слезы.

На первой полосе журнала «Лайф» он приветствовал читателей — левая рука поднята, в куртке и в бейсболке. Лицо деформировано каким-то предсмертным оскалом. Ну и фотографию выбрали. Заголовок крупными буквами: «Синатра говорит до свидания и аминь».

Он отпустил себе козлиную бородку. Плохая идея. Он не знал, чем бы заняться. Его дом был полон собак.

Он крутится, как белка в колесе, поддерживая Рональда Рейгана, добивавшегося поста губернатора Калифорнии. Дурачки все те, кто выступает, сидя за решеткой, против войны во Вьетнаме. Его дочь Тина, поддерживавшая Макговерна[19], сходила с ума от бешенства. Когда Фрэнк был еще ребенком, «республиканец» в устах Долли звучало, как оскорбление. В апреле 1973 года он пел для Никсона на официальном обеде в Белом Доме.


И что вы думаете? Чего стоят обещания пьяницы? 18 ноября 1973 года он торжественно объявил о своем возвращении. «Старина Голубоглазка вернулся». Старое животное вновь заявляет о своих правах. Новый альбом знаменует это событие. На обложке он изображен в хлопчатобумажном спортивном студенческом свитере.


В этот год «Клуб 500» в Атлантик-Сити был уничтожен пожаром. Огонь не тронул одну вещь — портрет Синатры, который возвышался за барной стойкой.


Quizas, quizas, quizas... Альбом «Эспаньол» крутится на проигрывателе в гостиной. Это мой отец слушает Ната Кинга Коула. Мой брат и я плевать хотели на него. Мы ослы.


13 октября 1974 года он стал звездой достопамятного концерта «Главное событие», проходившего в «Мэдисон-Сквер-Гардене». В тот вечер, если вы не находились вокруг боксерского ринга, вы были ничем. Если так, никто больше не обмолвится с вами и словом.


В год своего шестидесятилетия он дал сто сорок концертов по всему миру. Это было равнозначно целому пакету свечей, которые надо было задуть.


Он преуспел. Потратил кучу времени, но преуспел. Йес! Ночь с 17 на 18 сентября 1975 года Фрэнк провел с Джеки Онассис. Вечером Фрэнк проводил ее в номер 21, который только что отремонтировали. А затем — ах, затем...


Закрывшись в апартаментах Фрэнка в «Уолдорф-Тауэрс»[20], они не расставались до следующего утра.

Он полагал, что это случилось, витал над землей, уже видел себя в браке с экс-первой дамой. Он просто вбил себе это в голову. Но у Джеки то был всего лишь момент помутнения рассудка, вот и все. Семья Keннеди постаралась призвать ее к порядку. Она что, забыла, кто такой этот Синатра? Забыла его мерзости с Джеком? Его жутких друзей?

Фрэнк звонил ей, как сумасшедший. Она не ответила ни на один из его звонков. Скобки закрываются.


Лана Tёрнер, Мэрилин Монро, Марлен Дитрих, Натали Вуд, Анита Экберг, Ава Гарднер, Жa-Жa и Эва Габор, Энжи Дикинсон, Виктория Принсипаль. «Если бы у меня было столько связей, как вы мне приписываете, я говорил бы с вами сейчас из банки медицинского факультета Гарварда».


1976 год. Он едва не женился на Памеле Черчилль Хэйуорд (будущая мадам Гарриман, которая утонет в бассейне отеля «Ритц» в Париже). На ее месте окажется Барбара Маркс, бывшая жена Зеппо. Брак был заключен почти незаметно, на три дня раньше объявленной даты. Из приглашенных можно назвать Рейгана, Кирка Дугласа, Грегори Пека. Он подарил ему голубой «роллс». Он имел право на серый «ягуар». Барбара была избалованной блондинкой, которая в молодости работала танцовщицей в шоу. Комментарий Долли: «Я не хочу, чтобы эта шлюха входила в нашу семью».


На сцене «Телетона» он собрал, не предупредив заранее, Джерри Льюиса и Дина Мартина, которые не виделись уже двадцать лет. Несмотря на все их бахвальство, «Обезьяна» и «Итальяшка» чуть ни прослезились.


В это время Элвис блистал в своих неправдоподобных белых костюмах, покрытых позолотой. Из-под бакенбардов не было видно щек. Брюхо стянуто поясом с гигантской пряжкой. Огромный стоячий воротник закрывал три четверти затылка. Шарф висел у него на груди, как полотенце у боксера, вызываемого на ринг.

Трудно, однако, было представить его себе иначе, нежели в экстравагантных драндулетах, напичканного пилюлями, всего лоснящегося, словно пропитанного арахисовым маслом, в штанах, спущенных на лодыжки.


Январь 1977 года. Его мать разбилась на самолете. Она летела посмотреть его выступление во «Дворце Цезарей» в Лас-Вегасе. Двухмоторный «Лиэрджет» разбился в горах Сан-Горгонио. Виновник: снежный ураган. Фрэнк был совершенно опустошен. Но тремя часами позже он все же появился на сцене. Потребовалось три полных дня, чтобы собрать обломки самолета. На похоронах Синатра плакал.

Гроб несли Дин Мартин и Джимми Ван Хёзен.

Семья в полном составе выстроилась перед могилой. В небе и воздухе висело что-то гнетущее.

Он не мог утешиться. Ведь они были одной крови. Она его создала.

Если бы он прислушался к себе, он захронометрировал бы каждый эпизод того фатального дня. Он выяснил бы, что она говорила, справился бы, как она оделась, что ела, кому звонила. О, мама, ну почему тебе так нужно было мчаться на этот концерт? Еще один.

Ему никак не удавалось оградить себя от боли.


1978 год. Фрэнк расторг свой брак с Нэнси в католической церкви. Барбара настояла на религиозной церемонии. Дети Синатры были недовольны. «Геральд Экзаминер» вышла с заголовком: «Может, Фрэнк сделал предложение, от которого Ватикан не смог отказаться?»


Бунтовщики устали. Куда делось их презрение к обычаям, такое сильное? В 1979 году он вместе с Дином Мартином пел для Рейгана в бостонском «Мюзик-Холле». Дино вступил в короткую связь с девушкой Бинга Кросби. Пф-ф.


В 1980 году во время концерта в Рио, на который собралось 175 000 человек, он забыл слова песни «Странники в ночи». Публика подсказывала ему их на английском языке.

В том же году он ехал по Манхэттену в лимузине вместе с Питом Хэмиллом. Он вновь посетил этот Вавилон. Приехал попрощаться с тем, что даже не знал, как назвать. Нью-Йорк! Все, что можно сказать об этом городе, должно сопровождаться сплошными восклицательными знаками. Однако он уже не был таков. Хорошо бы, если бы пошел снег. Нью-Йорк всегда лучше выглядит под снегом.

Они проехали перед Хэмпшир-Хаусом. Ава, похоже, больше не жила в Соединенных Штатах. Где же она? Он ее потерял, нашел, потом вновь потерял. А она была совсем рядом. С нею один раз, один-единственный, без сомнения, раз он увидел себя глазами женщины, и это его спасло. Без нее он чуть было не пошел ко дну. Подумать только, из-за нее он пытался покончить с собой. Никогда он не сделал бы ничего подобного из-за кого-то другого. Она от него ускользала. Ему было стыдно признать, что она оказалась права. Ава научила его надеяться и сожалеть. Он увидел бы ее настоящее лицо, ее пиратскую отвагу, жест, которым она поднимала к щеке воротник шубы, ее пышные волосы, развевавшиеся, как флаг в порывах ветра, ее затылок, когда она зажигала сигарету. После Авы он не верил больше в разочарования. Потом они пытались рассматривать жизнь каждый со своей стороны, сталкиваясь повсюду, делая вид, что они счастливы. Воздух разрежался. Пальцы касались только чего-то вроде пустоты. Он повернулся к своему соседу и вздохнул:

— Этот город сильно изменился. Бейб Рут не играет больше за «Янкиз», а «Парамаунт» превратился в обычное офисное здание.

Было еще не очень поздно. Ему даже странно было видеть Нью-Йорк таким пустынным. Или это ему так казалось. Он не чувствовал больше себя здесь как дома. А где, впрочем, он еще чувствовал себя как дома? И вообще, есть хоть кто-нибудь, кто смог бы сказать ему, где он еще как дома, черт возьми? Спокойно, Фрэнки. Квартал следовал за кварталом. Его взгляд задержался на красных буквах вывески «Mюзик-Холла Радио-Сити». Ему захотелось что-то сказать, но он передумал. В каком отеле они остановятся? Он уже ночевал практически во всех номерах в этом городишке. По тротуарам быстрыми шагами носились женщины с пронзительными голосами и в кроссовках «Найки». Уже середина дня, и движение на улицах достаточно интенсивно. Витрины сверкали всеми цветами радуги. Он понапрасну тратил время в этом городе. Вдруг он спросил себя, а не потратил ли он понапрасну всю свою жизнь. Прошли дни, пролетели годы, все пролетело. Это была эпоха, в которой еще жили многие люди. Он входил в рестораны, глядя прямо перед собой — старая привычка — и шел к своему персональному столику. Повсюду у него было свое место, на которое никто не имел права садиться, даже если его самого не было. Когда он задумывался, его лоб между бровями прорезала глубокая вертикальная морщина. Он вспомнил ночь, когда он делал вид, что хочет покончить с собой. Ава, все из-за этой стервы Авы. Он никогда не сможет ее забыть. Он хотел бы возвратиться назад, иметь такую же, как у нее, силу характера. Как же действительно было хорошо тогда. Они были как короли. Жизнь только начиналась после половины девятого вечера.

Центральный Парк проплыл справа, неторопливо и величественно. Чуть позже, показался Бродвей, так похожий на карикатуру. Таймс-сквер — это был он. Фрэнк узнал звуки клаксонов, специфический запах, афиши, обрамленные электрическими лампочками. Мигала огнями «скорая», завывая во все сирены. Эмпайр-стейт-билдинг казался уродливее обычного. Они проследовали вдоль «Mэдисон-сквер-гардена», где он давал благотворительный концерт на боксерском ринге. Глади-ка, «Пэтсиз», ресторан, куда он в 1977 году пригласил пообедать игроков «Янкиз» после их победы над его любимой командой «Лос-Анджелес Доджерс». То было старое доброе время, когда можно было послать куда подальше весь мир. Это не прошло мимо. Эта эпоха осталась за ним. Он жил, как пел. Их возможности держать мир были неограниченными. Они атаковали жизнь. Девушки валились к их ногам. Светские львы мечтали быть такими, как они. Только им никогда не суждено было это осуществить. Суть поп-культуры вот в чем: в какую еще ложь вы хотели бы поверить?

Какая несправедливость — родиться Фрэнсисом Альбертом Синатрой. Сколько их было, желающих поменять свой гражданский статус на его, готовых на все, чтобы дырявить лучших красоток Невады?

Лимузин остановился на углу 42-й улицы. Какой-то нищий толкал тележку, загруженную разным барахлом и пластиковыми мусорными мешками, набитыми так плотно, что они местами даже порвались. Фрэнки зевнул. По радио передавали рок. Он выключил звук. Кто он? Эстрадный певец, актер кино, хозяин казино или владелец фирмы звукозаписи? На экране он носил ковбойскую шляпу и гангстерские костюмы в полоску. Его старые друзья — он их всех бросил. Его отношения с людьми портились с приводящей в отчаяние скоростью. Его молодость — он ее всю растранжирил. Лишь его талант остался почти нетронутым. В будущем только пустота. Ему даже не хотелось больше шлюх. Что они могли ему предложить, кроме худшего, что в них есть? Манхэттен превратился в лабиринт. Весь мир, казалось, постарел в один миг. Вашингтон-сквер был весь перекопан. Что-то пронзительно звучало вдалекe. Он приказал шоферу возвращаться.


1981 год. Он записался в Республиканскую партию и вел торжества по поводу инаугурации Рональда Рейгана. В день, когда стреляли в президента, он отменил свой спектакль в лас-вегасском «Цезаре».


В 1983 году в Лас-Вегасе он посоветовал девушке-крупье азиатского происхождения убираться к себе в Китай. В такой вот форме, а что?


В 1984 году он получил премию «Грэмми» как «живая легенда». Слова его благодарности были бессвязны. Продюсер отключил микрофон Синатры, не дождавшись конца его выступления. Четыре дня спустя, на концерте в Ричмонде он упал в обморок, когда пел «Мой путь». Разве он действительно пел эту песню? «Мой путь» — это же мертвая музыка. Что-то холодное проникло в его вены. Эта песня, божественная и смертельная. Непрерывная, однообразная, старый надоедливый рефрен. Он висел над ним. Падая, он не повредил себе ничего. Он лежал один на паркете. Мелкая пыль покрывала пол. Похоже на маленькие серые волны. В его голове колыхался один ужасно старый ритм. Я задыхаюсь с этим узлом бабочки. Если бы кто-нибудь ослабил ворот его рубашки. Что там делает Фрэнк-младший? Я хочу пить, слышишь. Он с удовольствием выпил бы воды. Слабость насквозь пропитала его. Было так мягко. Вдруг он почувствовал, что ужасно устал. Они же не помешают мне заснуть, да? Он слишком долго пел им. Он не шевельнул и ресницей. Была ли у него слюна на губах? А мой парик? Мой парик, по крайней мере, не съехал? Он не знал никаких предсмертных слов знаменитостей. Он не прочел ни одной книги. Книги читают обсосы. Не он. Не Фрэнки. Он не знал, что двадцать лет Валери Ларбо повторял только одно: «Добрый день, существа с этого света!», что Фернандо Пессоа сказал: «Подайте мне очки», что на эшафоте мадам дю Барри вздохнула: «Еще одну минуточку, господин палач», что Генри Джеймс заключил: «Вот она какая, эта изысканная вещь!», а Барби д'Оревилли закончила словами: «Мы вспомним об этой планете». Об этом он не знал ничего. В этот момент он понял, что жизнь так ничему его и не научила. Чистилище длилось достаточно долго. Внезапно он почувствовал тошноту. Не могу же я блевать прямо на сцене. Темнота и тишина, а кроме — больше ничего.


Самый курьезный его проект датировался 1988 годом: он заключался в решении оживить «Крысиную стаю». Джои ничего не сказали («Я был мышкой в “Крысиной стае”»). Сэмми Дэвис-младший прыгал от радости. Дин Мартин пришел в меньший восторг. Смерть сына вырубила его (тот, гонщик, разбился за год до этого, управляя своим болидом «Фантом ФА-С» на той же горе, где разбилась мать Фрэнка). Его доставали: «Эй, Дино, давай». Он не мог сказать нет. Но, в сущности, ему было на все наплевать. Это или что-то другое... На пути к концертному туру «Опять вместе». О Питере Лофорде никто даже не вспомнил.

Концерты возобновились. Они состарились, но Фрэнк и Сэмми делали всю игру, в которую бросились, очертя голову. Дин — другое дело: он чуть ли ни зевал на сцене. Он опустился на колени, исчерпал все средства. В его возрасте было уже не до подобных глупостей. Огромные номера гостиниц, всегда похожие один на другой. Лимузины, все более и более просторные и оснащенные по последнему писку моды. Девчонки-дуры, стучавшие в дверь, все более и более немолодые, все менее и менее бесплатные. Однажды вечером он дошел до того, что бросил зажженную сигарету прямо в зал. Так дальше не могло продолжаться, нет? Фрэнк был где-то совсем далеко. Дин объявил о своей отставке после концерта в Чикаго. Официальный повод: почечное недомогание. Поиски замены будут длиться неделю, ни днем больше.

Дина заменили Лайзой Минелли. Фрэнк отвинтил микрофон от стойки и зажал его в ладонях. На этот раз «Крысиная стая» умерла окончательно.


В 1989 году он создал свою марку соусов для макарон. Она называлась с голливудской патетикой «Sugo da Tavola»[21]. Даже последний гондольер не выбрал бы песню с подобным названием. Хозяйка дома: «Не желаете ли немного Синатры? С пармезаном или без?»


Изабель Аджани повезло. В фильме «Раскаявшаяся» посреди марокканской пустыни она натыкается на музыкальный автомат, который исполнял «То был очень хороший год» целиком.


Видеть его в подобном состоянии было очень тяжело. Лишние килограммы слишком все портили. На сцене были видны только они. Кнопки его рубашки были готовы разлететься в разные стороны, как летучие рыбы. Двойной подбородок закрывал все большую часть воротника. Маскировать красноту лица становилось все труднее. А эти водянистые глаза, налитые кровью, как у собак, у которых не осталось больше мужества поднять лапу. Когда он появлялся из-за кулис, его походка вразвалочку не всегда получалась произвольной. Оп-ля. Mой путь. Но да, это так, мой старый добрый друг. Пошли, мы уже возвращаемся, папуля.

Не мог бы ты быть чуточку повнимательнее, нет? И дальше заставлять нас верить в то, что алкоголь не делает развинченным, жалким и пузатым, что он не подчеркивает все недостатки? Поддерживать красивую иллюзию про виски и всяких там малышек-красоток.

Голос рассказывал о бессмысленных вечеринках, о лишнем стакане, о сигарете, забытой в пепельнице (когда огонь доходит до фильтра, начинает ужасно вонять), о надежде, которая, похоже, начинала возрождаться, о сожалениях и измене. Он так и не повидался с Питером Лофордом. Иногда пел с Элтоном Джоном и Паваротти. Каждый раз ведущий объявлял в микрофон: «Фрэнк Синатра собственной персоной». Он воплощал собой юность, никак не желавшую заканчиваться. Теперь он выстраивал в ряды нули на чеках, поддерживал всякие праведные дела, опекал различные общества. Но падавший занавес всегда возвращал его в ночь. Он тихо проскользил сквозь век, словно сидя за рулем медленного лимузина. Было, однако, и несколько резких поворотов.


Дин совсем пропал. Из него больше ничего нельзя было вытянуть. Появившись на студии «МГМ», он вдруг вставил слово «fuck» в «Завяжи желтую ленту». То же самое, что сказать «педик», исполняя «В чистом роднике». На номерном знаке своего «статс-блэкхок»[22] он написал: ПЬЯНЬ. Невозможно сказать яснее. Он мешал скотч с «перкоданом». Подписывал контракты, даже не глядя в них. Зачем? У него и так больше миллионов, чем он мог бы когда-нибудь потратить. Он волочился за начинающими киноактрисами и стюардессами.

Таблоиды уже много раз объявляли о его смерти. «Уже несколько месяцев, как Дино... Дин Мартин: мнение врачей весьма пессимистическое... Последние трагические дни Дина...» Он переживал это, как и все остальное: плевал на это. Ни одного оскорбительного жеста — только пожимал плечами. Va fanculo[23]. В сущности, он был почти готов умереть, сидя за столом в своем любимом ресторане, со стаканом виски в одной руке и с сигаретой в другой. Он больше почти ничего не ел. Он отказался от самого себя. Только «Джей-энд-Би» с содовой. Его совершенно не страшило погружение в тишину и одиночество. И никто не мог больше ничего для него сделать.

Вполне вероятно, что этот разгильдяй был самым одаренным из них. Если бы он относился к делам серьезно, он бы их всех обошел.


Дела шли все менее успешно. Его голос уже был не тот. Он начал забывать слова песен. У него не получалось даже читать текст с экрана телесуфлера. Пришлось оперировать катаракту.

Дома с ним каждый раз случался припадок, если Барбара, обеспокоенная его здоровьем, ограничивала калории и не готовила ему итальянский ужин, одинаковый каждый вечер: пасту, именно такую, какую надо, al dente[24]. Если ее стряпня оставляла желать лучшего, он бил тарелки об стену. Финалы всегда были самые некрасивые. Когда в доме были гости, он оставлял их в демонстрационном зале — Барбара играла роль хозяйки дома и выбирала фильм, который еще не вышел на экраны, — а сам исчезал в комнате, наполненной игрушечными электропоездами. Бедный старый Фрэнк, он разглядывал свои паровозики, протирал дрожащими руками вагончики, наливал себе виски. Все чаще вновь задумывался об Аве. Она в это время напивалась в лондонском «Клэридже»[25]. Однажды она даже позвонила Полу Боулзу в Танжер, чтобы попросить роль графини де Вальверде, если будут экранизировать «После тебя — хоть потоп». Как-то раз она заявила: «Мужчины? Они не стоят путешествия». Вот девка. Он надеялся, что, говоря это, она не думала о нем.

В остальные дни он оставался лишь бледной тенью самого себя — эдакий маленький дедушка, жует баночную фасоль и смотрит по телевизору «Риск!»[26], и вдруг его на месте убивает та жестокая очевидность, что смерть приходит не только за другими. А время летело. Его комнату заполняли вещи, которых он не покупал. Он стал бояться сна. Сновидения порождали в нем какие-то неконтролируемые ужасы. Его заверили, что успех может убить страх — даже страх смерти. Однако очень часто он чувствовал, что незримое присутствие смерти его чуть ли не парализует. Мертвые были прямо в его комнате, наблюдали за поворотами его хаотического бытия, год за годом. Слишком много всего приходило из прошлого. Он и не подозревал, что его сердце настолько создано для сожалений. В закоулках памяти старые демоны снова и снова одерживали верх. Фрэнк вновь попытался петь. В любом случае, он умел делать только это. Фрэнк-младший занимался концертами и их обеспечением, руководил оркестром своего отца. Нужно, чтобы он пел на языке своей души. Это все, что у него осталось. Его голос — он высекал его с маниакальной точностью, хотя это становилось все труднее, почти акробатическим риском. Но только так он мог бороться с банальностью, внушать человеческие страсти. Для этого ему нужны были силы. Однако жизни ему теперь ужасно не хватало. Он очень мучился из-за своих излишеств. Он не знал, что такое размеренность и тонкость. Он не умел ждать. Ему было нужно все сразу. Ведь он был Фрэнком Синатрой, да или нет?


Теперь я абсолютно уверен в одной вещи. Синатра будет сопровождать нас до конца, как романы Фитцджеральда, новеллы Сэлинджера, фильмы Уита Стиллмана. Тот день, когда мы не услышим больше его песни, будет означать, что все кончено. Тогда мы будем мертвы.

Все будет хорошо.


Не волнуйтесь за него. Все для него было легко и приятно. Он дергал мир за нити. Его сердце осталось молодым. Он всегда искал того, кто наблюдал бы за ним. Он был способен говорить о любви и о браке, даже если для него самого речь шла о нежной ловушке, старой черной магии, невозможной мечте. Годы его были нетерпеливы: все его завтра всегда были одним и тем же старым субботним вечером. Кто хочет быть миллиардером? Он один знал ответ на этот вопрос. Дамы непостоянны. Если надо, он им скажет, что они восхитительны, или что он их страстно любит, будет восхищаться тем, как они выглядят в этот вечер, задержится на тени их улыбки, закажет стаканчик, расскажет, с ними он молод, попросит у них Луну. Он уже слышал эту песню. Этот мир он знал. Женщин ему не хватало, лишь когда он думал о них. Тогда он мог быть ревнивым любовником. Когда дело не ладилось, он вздыхал: «Такова жизнь». Когда дела шли еще хуже, начинал пить, засев за пустой столик до самого рассвета, спрашивая себя без конца, что такое любовь, самая печальная штука на свете, когда исчезает. Он никогда не будет прежним. Никогда не улыбнется так, как раньше. Он попробует быть нечувствительным, избегать глупостей. Решение: быть довольным, будучи несчастным. Он вспоминал апрель, он обожал Париж, но Чикаго — вот город, созданный для него. Летний ветер приводил его в восторг. Ему нужно было все — и ночь, и день, «Случилось однажды», золото, падающее с неба, три монетки в фонтане. Что он будет делать с остатком своей жизни? В конечном итоге, никто не выиграл, но пусть ему дадут попробовать еще раз.

Он был таким, каким был. Одиноким человеком. Забудьте его немного. Он будет жить, пока не умрет.


Эта толпа. Кто все эти старики? Фрэнк изумленно таращился на них. Знакомые лица были физиономиями семидесятилетних старцев, опустошенными и горькими. Я не с вами, вы, должно быть, ошиблись адресом. В тот вечер он не был пьян, напротив — ум его был до крайности ясен. Такое не часто с ним бывало. Он созерцал свою публику с ужасом. Одышечный свист и вялые аплодисменты. Их щеки буквально стекали им на шеи. Складки жира, густые мазки крема после бритья, уровень холестерина, полысевшие черепа, «гамма-ГТ». Почти тридцать лет минуло с тех пор, как умер Кеннеди. Все прошло так быстро. Очки с двойными стеклами липли к прыщавым носам, усеянным лопнувшими прожилками. Некоторые на поверку не явились. Остекленевшие обеспокоенные взгляды ищут ценные таблички, указывающие, где туалеты. В их возрасте лучше предпринимать свои меры предосторожности. Кто вы такие? Он еле сдерживался, чтобы не спросить у них это. У всех такие рожи — и никто не позаботился о сигнале тревоги. Морщины на лицах — как плетение макраме. Кто за них всех бросил жребий? Действительно они сами. Разбитые сердца, гистеректомии, мошеннические банкротства, нездоровое ожирение, рак груди, дурно пахнущие богатства. Дерьмо, он повзрослел вместе с этими людьми. Эй, парни, мы были детьми вместе, мы целовали одних девчонок, и этого, черт возьми, я не забуду никогда. Опоздавшие по-прежнему подтягивались в зал, все в одышке, употев в своих пальто из верблюжьей шерсти. Они шли отыскать в его песнях остатки их общего прошлого. Синатра был их товарищем по разгрому. Он был женат на той же вечной женщине. Если он уже перестал быть знаменитым, если его фотография больше не украшала страницы журналов, они, разумеется, тоже с трудом узнавали его. Ему хотелось снова оказаться в своем частном самолете. Так долго быть на вершине — это знак несправедливости. Он нехотя взял микрофон. Вперед, давайте попробуем еще раз, покажем смелую улыбочку. Его губы зашевелились. Первые слова песни «Леди — бродяга» выскользнули из них. Во имя неба, пусть кто-нибудь избавит меня от них!


1986 год. Смерть начала понемногу сужать круги. Он участвовал в эпизоде фильма «Maгнум» вместе с Томом Селлеком. Писал, рисовал галстуки. На стенах картины Писсарро давились от смеха.


1990 год. Ушел Сэмми. Рак горла. Со всеми сигаретами, что он выкурил, ничего другого и быть не могло. Было время — он так надирался, что, спев две песни и вернувшись за кулисы, утратив всякое понятие о времени, убеждал, что концерт закончился. На похоронах Фрэнк нес гроб вместе с Дином. До свиданья, дымчатый малыш.

Несколькими месяцами позже наступила очередь Дино. Какая-то черная серия. Синатра был настолько опустошен, что у него не хватило мужества прийти на погребение. «Он был моим братом. В хорошие и в плохие моменты мы всегда были друг за друга. Он был, как воздух, которым я дышал... Всегда рядом».

А Барбара умоляла его прекратить курить. Но есть вещи, которые невозможно бросить.


Как много людей, с которыми я так и не повстречался: Соте, Трюффо, Жан-Луи Бори, Tрумэн Капоте, Поль Жегофф, Паскаль Жарден, Морис Роне (а ведь мог бы, если бы действительно хотел этого, если б немного постарался)[27].


Его скелет ослаб повсюду. Теперь у него были только моменты слабости. Головокружения. Туман. Он оброс жиром, он спотыкался на сцене. Тело приобрело округлые контуры бочки. На щеках красные пятна завоевывали все больше пространства. Белки глаз стали желтоватыми, водянистыми, оранжевыми. Под глазами набрякли мешки. Волосы все больше редели. Сформировался устойчивый двойной подбородок. У него всегда была блестящая влажная кожа, похожая на кусок ветчины под целлофаном. Как карманные деньги, завелись недомогания. Жизнь, настоящая жизнь — он чувствовал ее лишь на ощупь. Излишества и прожитые годы требовали своего. Но вопрос о том, чтобы следовать режиму, даже не стоял.

Барбара зовет его ужинать. Дерьмо.


В Чикаго он закончил свой прощальный концерт 22 октября 1994 года такими словами: «Я желаю вам дожить до ста лет, и чтобы последний голос, который вы услышите, был моим». Конец пройденного пути. Возвращение в небытие. Я оставляю вас вашим дурацким рэперам.

Двадцатый век действительно закончился. Синатра поклонился и ушел, пока не стало слишком поздно. Старики никогда не кончают с собой. Давай, музыка. Подать сюда клоунов.


Я всегда хотел написать роман, который начинался бы с этой фразы: «Синатра был музыкой моего развода». Герой напивается в одиночестве в гостиной, слушая «Однажды». Слишком много виски, под завязку, брюхом к осознанию того, что детей своих он больше не увидит, нашему человеку хуже некуда. Синатра умел превосходно вырубать на прощанье. Всю ночь опустошенный тип крутил альбомы — снова и снова. Он даже выбился из сил. В целом от него остались только проигрыватель и пластинки Синатры. Человек, который хранит свою коллекцию Синатры, не может быть абсолютно безнадежным.


Если бы ему сказали: Фрэнку Синатре — восемьдесят лет. На свой день рождения он дал концерт. «Мой путь» — он пел эту песню в дуэте с Паваротти. Сделал паузу и попросил, чтобы ему принесли стакан воды. «Я сказал: воды» (смех в зале). По этому случаю, Эмпайр-стейт-билдинг был освещен голубым светом, замечательным голубым цветом его глаз.


Настоящее вращается в западне. Его изображение украшает кредитные карточки. Владельцы «Синатра МастерКард» могут получить кредит в 50 000 долларов, бонусы для путешествий. Может, следовало остановиться в расходах.

Да, но немного раньше он напился у себя дома с Брюсом Спрингстином и Бобом Диланом. «Отличные парни». Они пели, играли на пианино. Стаканы бурбона следовали один за другим. На следующий день он подал Барбаре мысль — приглашать ребят почаще. Реплика почтенной женщины: «Только через мой труп».


Рассмотрите его хорошо, этого старого негодяя — как он записывал «Лос-Анджелес — моя дама» в Нью-Йорке с Квинси Джонсом. Он был весь красный, без очков не мог разобрать текст. Он зажигал сигарету между каждыми двумя куплетами. Он всегда умел делать это. Улыбка, с которой он выдыхал дым. Ему тридцать лет — вдруг.


Бросьте взгляд на этого пузатого увальня в спортивных трусах, сидящего в шезлонге в Монте-Карло. Чего вы хотели? Этот американец с достойными сожаления манерами — легенда. Против этого не попрешь. Сегодня вечером у него гала-представление. Этот сальный итальяшка, эта раздутая свинина, пропитанная алкоголем — герой, артист, о котором говорят: «Я отдал бы что угодно, лишь бы встретиться с ним». Тот, о ком могли бы еще сказать: «Фрэнки, малыш, ты лучше всех». В сущности, поп-звезды типа Мика Джаггера должны им восхищаться до смерти. Этот бык в смокинге был воином. Свои сражения — он все их выиграл. Другие строили соборы. Синатра сделал себе крепость из мелодий. Ему прощают все. Его парик. Его высокомерие. Его куцые концерты. Его рыцарское достоинство в мизинце левой руки. Несчастье ему не подходит. Он великолепен. Его жизнь поделена между баснословным и чрезвычайным.

Это действительно он. Телосложение римского императора, утомленного всеми своими победами, вернувшегося со всех своих бесполезных войн. Искаженное зеркало американской мечты. Этот человек насилия молча сел в полутень своей ложи, поставив стакан на правое бедро. Уничтожать бурбон — это занятие, казалось, поглощало всю его энергию. Он сосчитал окурки, скопившиеся в пепельнице. Уже шесть. За сколько времени? Он потерял свою светящуюся улыбку борца. В глубине его поднимался голос. Он еле сдерживался, чтобы не выкрикнуть: «Черт возьми, весь мир умирает, там внутри!»


Его последнее выступление прошло 25 февраля 1995 года на турнире по гольфу в Палм-Спрингс, который носил его имя. Он поклонился публике. Это его приветствие было столь же старо, как и он сам. Отличный удар, мистер Синатра.

Это Дин любил гольф, не он. А ему играть приходилось. Вяло. Из зелени он предпочитал загородный клуб. Ему аплодировали. Туда нужно было ходить. Он положил мяч на подставку, которую только что установил. Не запустить бы его в деревья. Он расставил ноги и принял позу для удара. Все вокруг смотрели только на него. Когда все это кончится? Недостаточно высоко. Деревья — вот его враги. Аплодисменты возобновились с новой силой. Они ничего не понимают, эти дураки. Не пойти ли лучше позавтракать?


1996 год. Они разрушили «Пески». Кончились ночные гулянки и гангстеры. На Стрипе не осталось ничего, кроме парков развлечений и ресторанов, освобожденных от налогов.

Его госпитализировали из-за пневмонии и сердечного приступа. В палате ночник горел постоянно. Слышался писк монитора. У пациента были изможденные живот и руки. Старая перечница, уязвимая и хрупкая вещь.


В определенный момент вам приносят счет. Нужно платить. Наличными. Слишком много стаканов опустошено залпом. Слишком много девушек легкого поведения за один вечер.

Хорошая ли это была мысль — все это иметь?

Он верил в беспечную жизнь. Он не отклонялся от пути, который сам себе наметил. Но всегда настает час, когда всадникам приходится идти пешком. Он убил все, что любил. Его тошнило от собственной удачи. В кулаке он сжимал ветер. Саморазрушение пока не сказало своего последнего слова. Обращение ко всем машинам.


Его диски были завещаниями. Его песни были и просты, и глубоки. То был очаровательный фольклор. Синатра написал историю тени и света. Хит-парады и оплата счетов. Он сделал большой скачок — из низменного в возвышенное. Пошел в атаку на красивую жизнь. Телохранители звали его Наполеоном, Марлен Дитрих — «роллс-ройсом среди мужчин», и этому наверняка было основание.

Он любил ночи с их тайнами, с их ложью. Ночь — ничто не могло с ней сравниться. Утром надо возвращаться на землю. Это убивало. Он воплощал опасность, романтику, приключение.

Он был той Америкой, которую мы любим, которой никогда не существовало, в которую мы пытаемся верить. Америку «Лета 42-го года», Америку «Завтрака у Тиффани».

Он делал ностальгию, как дышал. Никогда не пел песню два раза одинаково. Поэзия искрилась под прожекторами. Он поднимался на сцену, улыбался; легкий поклон корпусом, пауза, пока не стихнут аплодисменты. Шли первые ноты песни «У меня мир на бечевке». Слушайте его. Он знает меру — и, наконец, бросает фразу, как подают теннисный мяч. Садится на табурет, требует виски, скандалит для проформы, потому что выпивку принесли в пластиковом стаканчике. В токийском «Будокане» в Токио он дал свой красный платочек японке, подошедшей с букетом цветов. В нем жил Гэтсби. Никогда не узнаешь, в какой зеленый свет он верил. Если он и походил на кого-либо, то не на певца, а на Джека Николсона. С ним рядом всем правил секс, деньги, запахи похмелья. Этот депрессивный маньяк получил свой акр земли в Теннесси от «Джека Дэниэлса». Марка не осталась неблагодарной.

Излишества были его эталоном, меркой его повседневной жизни. Неудовлетворенность возбуждала ему кровь. Есть то, что потеряно навсегда, но все оставшееся время ты тратишь на то, чтобы попробовать вновь приложить к нему руку.

Всякий раз он заново рассказывал историю, которая казалась нашей. Он умел это делать. Печаль клонилась к стойке опустевшего бара. Стаканы выстраивались перед одиноким посетителем, который даже не потрудился снять плащ. Снова и снова он ходил к телефонной будке. Занято. Или никто не отвечает.

Гарсон, то же самое.

Он обволакивал среднего американца безумными обещаниями. Это посредственность других привела его туда, где он оказался. Нужно, чтобы они мечтали походить на него. А он не хотел пожимать им руки. Их деньги — вот все, что он соизволял от них принимать. А мечты пусть оставят себе. Но если таким типам, как он, пришлась бы по вкусу роль простого парня, в рубашке с коротким рукавом и стрижкой бобриком, с лишним весом и супругой, привинченной к телевизору?


Над Палм-Спрингс небо не имело больше цвета. Солнце исчезало где-то вдалеке. Поднимались тучи пыли. Хоть немного тени. Свет расстилал свой палевый саван на всю Калифорнию. «Джек Дэниэлс» отдавал моющим средством. В своей комнате он подыхал со скуки, как крыса. Мать умерла. Бедная мамочка, ее разорвало на части на отрогах этой проклятой горы. Сэмми умер. Может, его стеклянный глаз останется нетронутым для вечности, на дне гроба? Дин умер. Это аморе, черта с два. Они все его бросили. Даже этот негодяй Питер Лофорд умер вместе со всеми своими дерьмовыми секретиками. Кто еще оставался? Сидя на бортике ванны, он подрезал ногти на ногах. Все тверже, все желтее, все толще. Сухие щелчки ножниц. Обрезки летели в стороны. Барбара опять будет скандалить. На хуй Барбару! Его огромное брюхо не вмещалось в штаны. Кнопки рубашки вот-вот разлетятся. Он дышал, как бык. Эта жизнь — какой-то ужас. Дыхание отмеряло время остановки. Ему было все труднее существовать с самим собой. Сколько еще времени он сможет делать вид? Он исполнит все чудесные песни, которые люди когда-либо слышали. И что? Он вдруг воспрянул. Голова закружилась, и вдруг он вспомнил дом своего детства, давно прошедшие зимы, отца, склонившегося на ним, чтобы пожелать спокойной ночи, свет, остававшийся гореть в коридоре.

Умирать на сцене? Об этом придется забыть. Тем не менее однажды чуть было ни подумали, что так и вышло. Словно он хотел сказать им всем: «Я слишком стар, чтобы моя смерть имела еще хоть какой-то вид».

По крайней мере, они хоть подумают перекрасить «Парадиз» в оранжевый цвет? Выше, в «Гранд Казино», повсюду следует развесить его афиши с надписью «Разыскивается». Другие дали бы что угодно, лишь бы он был среди них. Торопись, Фрэнки, что с тобой? Они его ждали, в стаканах таял лед и рисовал миниатюрные прожилки в жидком янтаре. Обстановка была совсем иная, когда «председатель совета директоров» игнорировал приглашение. Ава красивее, чем обычно.

А там, в вечернем воздухе, позолоченном струями поливальных машин, он прекратит строить планы на будущее.


Мое пожелание: хочу, чтобы меня похоронили под песню «То был очень хороший год».


Начало третьего тысячелетия. Нас окружает холод. Если пить, это производит плохое впечатление. Запрещено курить в общественных местах. Пассажиры, боящиеся летать, не имеют теперь даже права зажечь сигарету на взлете. Захватив власть, телевидение все изуродовало. Глаза наших детей теперь прикованы к различным реалити-шоу. Их память — сетка программ с летними повторами передач. Записывают посмертные дуэты. Адская магия цифровых технологий. Эй, Фрэнки, спрячь свою тухлятину. Ты знаешь, что они заставят тебя петь с Ceлин Дион. Скорей отправь кого-нибудь сломать им берцовую кость! По крайней мере, его при этом не будет. Сейчас постоянно живешь в незаконченном прошедшем. После его смерти вскрытия не было. Надо бы все-таки тщательно препарировать век. Вместе с ним потухла загадка, решение которой навсегда потеряно. Люди — не самолеты. Когда они умирают, невозможно найти черный ящик, чтобы узнать, что же произошло в действительности.


Скоро мне стукнет пятьдесят, и я слушаю только это — Синатру и только его. Я стал обожать этот типа, уж не знаю, где и когда. Возможно, просто не осточертело слушать, как он произносит «следы помады» в «Этих глупостях, напоминающих мне о тебе». Или, может, вот дерьмо, я все же похож на своего отца.


Информация появилась 15 мая 1998 года рано утром — «в те часы перед самой зарей». Накануне вечером, в палате экстренной помощи лос-анджелесской больницы «Сидарз Синай» умер Фрэнк Синатра. Остановка сердца. У изголовья находилась Барбара. Какую последнюю фразу он произнес? Лучшее все еще впереди?

Узнав эту новость, люди тут же стали звонить своим близким друзьям. Чертова жизнь, когда такой тип, как Синатра, сумел пройти в свою очередь. Даже у самых закаленных были странные голоса, когда они об этом говорили. Их глаза наполнялись слезами, и они старались это скрыть. В этот день по всем Соединенным Штатам, если вы подходили к продавцу газет на улице, спрашивали лифтера или кассиршу из аптеки, останавливали водителя такси на красном свете светофора, — все отвечали одно и то же: «Он был моим идолом, вот и все». Такое повторится только 11 сентября.


Я люблю говорить, что родился в эпоху, когда Фрэнк Синатра был еще с нами. Приятно думать, что ты в какой-то степени делил с ним воздух, которым он дышал, приятно быть признательнным за то, что его песни делали твою жизнь чуточку приятнее, чуточку меланхоличнее. Когда он хотел, он умел придать смысл малейшему своему вздоху. Перед ним реальность вставала на колени.

С его уходом мир исчез. Нельзя сказать, что его нет вообще, — остались его диски. Его тень плывет в наших воспоминаниях, в наших страстях, в наших прогулках с друзьями, в наших бессонных ночах, когда мы утыкаем голову в подушку, чтобы никто не услышал, как мы плачем. В нем была какая-то легкость и в то же время — мрачность. Его гимн безответственности был плодом ожесточеннейшей работы. Нужно быть талибом, членом Политбюро или читателем Маргерит Дюра, чтобы не чувствовать близости с этим типом.

Давайте же поставим в проигрыватель компакт-диск, и пусть прошлое окутает комнату.



* * *


Родился 12 декабря 1915 года. Умер 14 мая 1998 года.

Первая запись в студии: 13 июля 1939 года.

Последняя запись в студии: 14 октября 1993 года.

5000 песен. 206 компакт-дисков.

1307 выступлений.

900 передач на телевидении и радио.

Более 60 фильмов.

Четыре жены: Нэнси Барбато (1939—1951), Ава Гарднер (1951—1957), Миа Фэрроу (1966—1968), Барбара Блэйкли Маркс (1976—1998).

Трое детей: Нэнси (61 год), Франк-младший (58 лет), Тина (53 года).


Почему никто не предупредил его, что все будет так? Выживать — труднее нет ничего на свете. Выживший всегда чувствует себя виноватым. Он первый в списке. А кроме того ему скучно. Его переполняют воспоминания. Они больше ничего не весят. Ночь действительно черна отныне, а в сутках действительно двадцать четыре часа. Медленное погружение к старости. Вот, смерть дарит это предвкушение пустоты и грусти. Мэрилин и Кеннеди заставили его поверить, что смерть — нечто трагическое, таинственное. А ты говоришь, что она медленна, грязна, убийственно скучна. Когда ему удавалось поспать, сны стукались друг о друга, как пляжная галька. А завтра что, будет лучше? Будет ли что-нибудь еще, помимо этих долгих, похожих друг на друга дней, полных одиночества, с этой дурой Барбарой, которая не способна думать ни о чем другом, кроме подтяжек лица? Его дети не выносили свою мачеху. И они в этом не виноваты. На публике он притворялся смущенным. Раз вы говорите, что любите меня, могли бы и постараться. Это, черт возьми, моя жена, в конце концов! Сколько ему уже было лет? Он и не знал, что уже такой старый. Казалось, он прожил несколько жизней. Он шмыгал носом. Вены на висках напряжены и вздуты. От него пахло алкоголем. Память распространяла зловоние. Это старость смердит так ужасно. Такова печальная судьба — умирать в одиночестве, после других. Ночь наступит через тридцать пять минут. Он не боялся, нет. Тут что-то иное. Он хотел закрыть глаза. И если они больше не откроются, он не пожелает этого никому.



Примечание автора


Жан-Франсуа Ревель, надеюсь, не станет на меня сердиться за то, что я вложил одну из его фраз в уста Фрэнка Синатры.

Примечания

1

Шестидесятых (англ.). — Здесь и далее прим. переводчика.

2

От англ. swoon — падать в обморок.

3

Гамма-глютамилтрансфераза — тест, определяющий состояние печени, выявляет уровень алкогольной интоксикации.

4

«Гомина» — аналог брильянтина. До появления геля мужчины им зализывали волосы.

5

От англ. brother-in-law — зять, муж сестры.

6

Отсылка к фильму Орсона Уэллса «Гражданин Кейн» (1941), где предсмертные слова Чарлза Фостера Кейна «розовый бутон» служат ключом к понимаю его личности.

7

В сентябре 1959 года Никита Сергеевич Хрущев с супругой совершили успешный визит в США. В Голливуде они посетили киностудию «ХХ век — Фокс», где в то время шли съемки фильма «Канкан» с участием Фрэнка Синатры. На ужине, устроенном по этому поводу киностудией, присутствовало около 400 самых именитых персон Голливуда, а Синатра провел половину приема рядом с Ниной Хрущевой — женой советского генсека.

8

По слухам, Луэлла Парсонс путем шантажа заставила газетного магната Уильяма Рэндольфа Хёрста (1863—1951) подписать с ней пожизненный контракт, дающий ей право держать свою колонку в одной из наиболее популярных его газет.

9

Дэн Рэзер (р. 1931) — известный тележурналист компании Си-би-эс. Барбара Уолтерс (р. 1931) — самая высокооплачиваемая тележурналистка США, ведущая телепрограмм компании Эн-би-си.

10

«Кал Нева Лодж» — казино и курортный комплекс на берегу озера Тахо. Место, облюбованное гангстерами, вся прелесть которого заключалась в том, что пограничная линия между Калифорнией и Невадой проходила как раз по его территории, деля пополам помещения и плавательный бассейн. Казино были разрешены только в штате Невада, тогда как калифорнийские законы запрещали азартные игры.

11

Роман Джеймса Джонса (1921—1977) «Отныне и навек» был отмечен Национальной книжной премией 1951 года. В военной драме, снятой в 1953 г., Синатра сыграл роль солдата-итальянца, забитого насмерть в армейской тюрьме. За эту роль он был удостоен «Оскара» за роль второго плана. Фильм из девяти главных номинаций «Оскара» получил семь премий. Фред Циннеманн, помимо «Оскаров» за лучший фильм и режиссуру, а также премии нью-йоркских кинокритиков, стал триумфатором VI кинофестиваля в Каннах.

12

«Даго» — уничижительное прозвище итальянцев в Америке в середине ХХ века.

13

Синатра был дружен с актером Рональдом Рейганом, который, став президентом США, действительно хотел отправить его послом в Италию. Помешала лишь реакция итальянцев, посчитавших, что к ним собираются прислать очередного «крестного отца».

14

Хианнис-Порт — роскошное фамильное поместье Кеннеди в Массачусетсе.

15

«Милашка Фитц» — президентская яхта, названная так в честь Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

16

Клуб «Харра» — одно из самых преуспевающих казино США, расположенное на берегу озера Тахо на границе между Калифорнией и Невадой.

17

Внезапно (англ.).

18

Миа Фэрроу была сначала любовницей, а затем женой известного режиссера Вуди Аллена, который много снимал ее в своих фильмах. Их союз оборвался скандальным разрывом в 1992 году после того, как Фэрроу узнала, что Аллен вступил в любовную связь с ее приемной дочерью.

19

Джордж Стэнли Макговерн (р. 1922) — американский государственный деятель, сенатор. В 1972 г. был кандидатом в президенты США от демократов, но проиграл Ричарду Никсону.

20

«Уолдорф-Тауэрс» — отель на Манхэттена неподалеку от Парк-авеню, построенный в 1929 году.

21

Столовый соус (ит.).

22

Американский автомобиль «статс-блэкхок» в конце 1970-х годов производился на базе модели «Понтиак-гран-при» в крайне ограниченных количествах.

23

Идите на хуй (ит.).

24

Твердая, неразваренная паста, «на зуб» (ит.).

25

«Клэридж» — пятизвездочный отель, открытый в 1898 г. В нем традиционно останавливались многие знаменитости, посещавшие Лондон.

26

Российский вариант этой популярной телевизионной игры называется «Своя игра».

27

Клод Соте (1924—2000) — французский сценарист и кинорежиссер. Жан-Луи Бори (1919—1979) — французский писатель и киносценарист. Поль Жегофф (1922—1983) — французский сценарист, режиссер и киноактер. Паскаль Жарден (1934—1980) — французский сценарист. Морис Роне (1927—1983) — французский кинематографист.


home | my bookshelf | | История Фрэнка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу