Book: Девушка с голубой звездой



Девушка с голубой звездой

Пэм Дженофф

Девушка с голубой звездой

Моему еврейскому местечку… Мы увидимся


Пролог

Краков, Польша

Июнь 2016 года

Женщина передо мной – совсем не та, кого я ожидала увидеть.

Десять минут назад я стояла перед зеркалом гостиничного номера, смахивая пылинки с манжеты бледно-голубой блузки и поправляя серьгу с жемчугом. Отвращение к себе все усиливалось. Я превратилась в типичную женщину чуть за семьдесят – коротко стриженные седые волосы и практичный брючный костюм, облегающий крепкую фигуру плотнее, чем год назад.

Я тронула букет на тумбочке – ярко-красные цветы завернуты в хрустящую коричневую бумагу. Затем подошла к окну. Отель «Венцль», перестроенный особняк шестнадцатого века, стоял на юго-западном углу Рынка – главной городской площади Кракова. Я намеренно выбрала это место, чтобы из комнаты открывался нужный вид. Площадь с ее загнутым южным углом походила на решето, где кипела жизнь. Туристы толпились между костелами и сувенирными лавками в Сукеннице, массивном, продолговатом здании с торговыми рядами, делившем площадь пополам. Теплым июньским вечером на открытой веранде кафе собрались друзья пропустить стаканчик после работы, пока жители пригородов спешили домой со своими посылками, бросая взгляды на облака, темнеющие на юге, над Вавельским замком.

До этого я бывала в Кракове дважды, один раз сразу после падения коммунистического строя, а потом десять лет спустя, когда всерьез занялась поиском. Меня сразу же покорила скрытая жемчужина города. Несмотря на то, что туристические центры притяжения Праги и Берлина затмевали Старый город Кракова, он, с его нетронутыми соборами и каменными отреставрированными домами, казался самым элегантным во всей Европе.

С каждым моим приездом город сильно менялся, становился ярче, новее – «лучше» в глазах местных жителей, прошедших через годы лишений и застопорившегося прогресса. Некогда серые дома были выкрашены в яркие желтые и синие цвета, это превращало старые улицы в декорации к фильму. Местные жители также выглядели противоречиво: модно одетые молодые люди разговаривали на ходу по мобильным телефонам, не обращая внимания на деревенских жителей из горных районов, продававших разложенные на брезенте шерстяные свитера и овечий сыр, и замотанную в шаль бабчу, которая сидела на тротуаре и просила милостыню. Под витриной магазина с рекламой интернет-пакетов и вай-фай голуби клевали твердый булыжник рыночной площади, как и века назад. Под всей этой современностью и лоском ярко сияла барочная архитектура Старого города, история, которую нельзя отрицать.

Но не история привела меня сюда – по крайней мере, не та история.

Когда трубач на башне Мариацкого костела заиграл на Хейнале, возвещая о начале следующего часа, я изучала северо-западный угол площади, ожидая, что женщина снова появится в пять, как и каждый день до этого. Я ее не видела и сомневалась, вдруг она сегодня не придет, и в таком случае мое путешествие через полмира окажется напрасным. В первый день я хотела убедиться, что она тот самый человек. Во второй – хотела поговорить с ней, но слишком разволновалась. Завтра я улетаю домой в Америку. Это был мой последний шанс.

Наконец из-за угла аптеки появилась она, ловко зажав зонтик под мышкой. Она пересекла площадь с удивительной скоростью для женщины девяноста лет. С идеальной осанкой, высокая. Ее белые волосы были собраны на макушке, но пряди выбились и развевались, обрамляя лицо. В отличие от моей строгой одежды на ней была яркая юбка с красивым узором. Пока она шла, казалось, блестящая ткань сама танцевала вокруг ее лодыжек, и я почти слышала шелест.

Мне был известен ее маршрут, такой же, как и в предыдущие два дня, когда я следила, как она идет в кафе «Новорольски» и просит столик подальше от площади, защищенный от шума и суеты высоким арочным входом в здание. В последний раз, когда я приезжала в Краков, я все еще искала. Теперь я знала, кто она и где ее найти. Единственное, что мне оставалось сделать – это собраться с духом и спуститься вниз.

Женщина села за свой обычный столик в углу, раскрыла газету. Она не знала, что мы сейчас встретимся, и даже не догадывалась о моем существовании.

Издалека донесся раскат грома. Затем упали первые капли, заливая булыжник темными слезами. Нужно спешить. Если уличное кафе закроется и женщина уйдет, все усилия будут напрасны. В голове пронеслись голоса моих детей, твердивших, что в моем возрасте слишком опасно путешествовать так далеко в одиночку, что ехать незачем и ничего нового я не узнаю. Я должна просто оставить эту затею и улететь домой. Это уже никому не важно.

За исключением меня – и ее. В своей голове я слышала ее голос таким, каким его представляла, он напоминал, зачем я приехала.

Собравшись с духом, я взяла цветы и вышла из номера. Я вышла на улицу и зашагала через площадь. И вдруг снова остановилась. Разум терзали сомнения. Зачем я проделала такой путь? Чего я ищу? Я упрямо шла вперед, не чувствуя, как крупные капли растекаются по волосам и одежде. Я дошла до кафе и стала пробираться между столиками и посетителями, оплачивающими счета, торопясь уйти, пока дождь не превратился в ливень. Когда я подошла к столу, женщина с белыми волосами оторвала взгляд от газеты. Ее глаза округлились.

Теперь, вблизи, я ясно вижу ее лицо. Я все вижу. Ошеломленная, я стою, не в силах пошевелиться.

Женщина передо мной – совсем не та, кого я ожидала увидеть.

1

Сэди

Краков, Польша

Март 1942 года

Все изменилось в тот день, когда они пришли за детьми.

Я должна была находиться на чердаке трехэтажного дома, в котором мы жили с десятком других семей в гетто. Каждое утро, до ухода на работу, мама помогала мне спрятаться там, оставляя с чистым ведром в качестве туалета и строгим предупреждением не уходить. Но в крошечном, холодном пространстве, где ни подвигаться, ни побегать, ни даже вытянуться во весь рост, я мерзла и сходила с ума от одиночества. Минуты тянулись в тишине, и только царапанье прерывало ее – невидимые дети на несколько лет младше меня сидели по ту сторону стены. Их держали поодиночке, ни побегать, ни поиграть. Однако они посылали друг другу сообщения, царапая и перестукиваясь, будто владея импровизированной азбукой Морзе. Иногда от скуки я тоже к ним присоединялась.

«Там свобода, где ты ее находишь», – часто на мои жалобы отвечал отец. У папы была привычка видеть мир именно таким, каким ему хотелось. «Наше сознание – величайшая тюрьма». Ему было легко так говорить. Хотя ручной труд в гетто и был далек от его довоенной профессии бухгалтера, но так он, по крайней мере, каждый день выходил на улицу и встречался с другими людьми. Не сидел, как я, взаперти. Я почти не покидала наш многоквартирный дом с тех пор, как полгода назад нас переселили из квартиры в Еврейском квартале недалеко от центра города в район Подгуже, где на южном берегу реки было создано гетто. Я мечтала о нормальной жизни, моей жизни, где за стенами гетто я свободно бегала по знакомым местам и считала это обычным делом. Я представляла, как еду в трамвае в магазины на Главный Рынок или в кино, как гуляю по древним заросшим холмам на окраине города. Мне хотелось, чтобы хотя бы моя лучшая подруга Стефания была среди тех, кто прятался поблизости. Но она жила в отдельной квартире в другой части гетто, предназначенной для семей еврейской полиции.

Однако на этот раз не одиночество или скука погнали меня из укрытия, а голод. Мне постоянно не хватало еды, а сегодня утренняя порция состояла из половины кусочка хлеба, даже меньше, чем обычно. Мама предложила мне свой кусок, но я знала, что ей нужны силы для очередного долгого рабочего дня.

Пока тянулось утро на чердаке, пустой живот начал болеть. В сознании всплывали видения блюд, что мы ели до войны: густой грибной суп и кисловатый борщ, пироги, пухлые, сочные вареники моей бабушки. К полудню меня охватила такая слабость от голода, что я рискнула выйти из убежища и спуститься на первый этаж в общую кухню, где не было ничего, кроме одинокой кухонной плиты и раковины с сочащейся тепловатой коричневой водой. Я отправилась не за едой – даже если бы она была, я бы ни за что не стала красть. Скорее, мне хотелось проверить, не осталось ли крошек в шкафу, и залить желудок стаканом воды.

Я задержалась на кухне дольше обычного, читая потрепанную книгу – ее я принесла с собой. На чердаке было слишком темно – именно за это я больше всего его и ненавидела. Я всегда любила читать, и папа унес в гетто из нашей квартиры множество книг, сколько сумел, несмотря на возражения матери, что нам лучше набить сумку едой и одеждой. Именно отец привил мне любовь к учебе и поощрял мою мечту изучать медицину в Ягеллонском университете до того, как из-за немецких законов это стало невозможным: сначала не допустили евреев, а позже и вовсе закрыли университет. И даже в гетто, в конце долгого, тяжелого трудового дня папа с удовольствием учил меня и делился мыслями. Несколько дней назад он каким-то образом даже раздобыл для меня новую книгу – «Граф Монте-Кристо». Но на чердаке было слишком темно, и я не могла читать, а вечером почти не оставалось времени – из-за комендантского часа и отбоя. Еще чуточку, сказала я себе, переворачивая страницу на кухне. Несколько минут ничего бы не решили.

Я только закончила облизывать грязный хлебный нож, когда услышала скрип тяжелых шин, за которым последовали лающие голоса. Я замерла, чуть не выронив книгу. Снаружи стояли CC и гестапо вместе с мерзкой Еврейской полицией, которая выполняла их приказы. Это был актион, внезапный, необъявленный арест больших групп евреев, которых вывозили из гетто в лагеря. В первую очередь именно поэтому я вынуждена прятаться. Я выбежала из кухни в коридор и поднялась по лестнице. Внизу послышался сильный грохот, разлетелась входная дверь и ворвалась полиция. Вовремя добежать до чердака я бы не смогла. И вместо этого я помчалась в нашу квартиру на третьем этаже. Сердце бешено колотилось, когда я отчаянно оглядывалась, мечтая о большом платяном шкафе или шкафчике, чтобы спрятаться в крошечной комнатке, почти пустой, если не считать стоящих в ней кровати и комода. Я знала, были и другие укрытия, вроде фальшивой стены, которую одна из семей соорудила в соседнем доме меньше недели назад. Но теперь было слишком поздно, не добраться. Мой взгляд остановился на большом квадратном чемодане рядом с родительской кроватью. Мама показала мне, как там спрятаться, сразу после того, как мы оказались в гетто. Мы тренировались, играя, мама открывала чемодан, я забиралась, а потом она закрывала его.

Худшего тайника, чем чемодан, и представить нельзя, он стоял посреди комнаты у всех на виду. Но спрятаться было попросту негде. Я должна была попытаться. Я подбежала к кровати, забралась в него и с трудом закрыла. Я воздала хвалу небесам, что была такой же миниатюрной, как мама. Я всегда стыдилась своего маленького роста, из-за него я выглядела на два года младше. Теперь это казалось благословением, как и тот печальный факт, что я отощала за месяцы скудного питания в гетто. Я все еще умещалась в чемодане.

На наших тренировках мы предполагали, что мама накинет одеяло или другую одежду поверх чемодана. Конечно, сама я этого сделать не могла. Поэтому чемодан остался незамаскированным и любой, кто вошел бы в комнату и открыл его, обнаружил бы меня. Я свернулась калачиком и обхватила себя руками, ощущая белую повязку с голубой звездой на рукаве, которые должны были носить все евреи.

Из соседнего здания послышался сильный грохот, словно молотком или топором сбивают штукатурку. Полиция обнаружила тайник за стеной, его выдавала слишком свежая краска. Раздался душераздирающий крик – ребенка нашли и вытащили из укрытия. Если бы я оказалась там, меня бы тоже поймали. Кто-то подошел к двери и открыл ее нараспашку. Мое сердце сжалось. Я слышала дыхание, чувствовала, как глаза рыщут по комнате. Мамочка, прости, подумала я, представляя, как она ругает меня за то, что я ушла с чердака. Я мысленно приготовилась к тому, что чемодан откроют. Отнесутся ли ко мне мягче, если я выйду и сдамся? Немец продолжал идти по коридору, перед каждой дверью останавливался и осматривался, постепенно его шаги затихли.

Война пришла в Краков одним теплым осенним днем два с половиной года назад, когда впервые прозвучали сирены воздушной тревоги и игравшие на улицах дети сломя голову побежали домой. Сначала жизнь стала тяжелой, а потом и вовсе паршивой. Исчезла еда, и мы стояли в длинных очередях за обычными продуктами. Однажды хлеба не было целую неделю.

Затем, примерно год назад, по приказу Генерального правительства тысячи евреев из маленьких городов и деревень наводнили Краков, ошеломленные, они несли на спинах свои пожитки. Сперва я задавалась вопросом, как они все разместятся в Казимеже – и без того тесном еврейском районе города. Однако новоприбывших переселили в многолюдную часть промышленного района Подгуже на другой стороне реки, отгороженной высокой стеной. Мама состояла в Гмине, местной организации еврейской общины, и помогала устроиться переселенцам, поэтому мы часто приглашали новых друзей наших друзей на ужин, перед тем как они окончательно оставались в гетто. О своих родных местах они рассказывали до того ужасные истории, почти невероятные, что мама выгоняла меня из комнаты, чтобы я не слышала.

Через несколько месяцев после образования гетто нам тоже велели переселиться туда. Когда папа сообщил об этом, я не могла поверить. Мы не были беженцами, мы были жителями Кракова, всю жизнь жили в квартире на улице Мейзельса. Место было идеальное: на границе Еврейского квартала, в пешей доступности главные достопримечательности и жужжание центра, и близость папиной работы на Страдомской улице, он даже приходил домой на обед. Наша квартира располагалась над кафе, где каждый вечер играли на пианино. Порой музыка доносилась до нас, и папа кружил маму по кухне под тихую мелодию. Но приказы не оставляли иного выбора. Один день. Один чемодан на человека. И знакомый мне мир исчез навсегда.

Я всматривались в узкую чемоданную щель, пытаясь разглядеть крошечную комнату, где жила с родителями. Я понимала, нам повезло, у нас была целая комната, эту привилегию мы получили, потому что отец был бригадиром. Другие были вынуждены жить вместе, часто по две или три семьи. Тем не менее по сравнению с нашей квартирой здесь было тесно. Мы все жили друг у друга на головах, запахи, звуки и картины бытовой жизни только ухудшались.

«Киндер, раус!» – снова и снова выкрикивали полицаи, рыская по коридорам. Дети, выходите. Это не впервые, когда немцы пришли за детьми днем, зная, что родители будут на работе.

Но я уже не ребенок. Мне было восемнадцать, и я могла бы работать, как другие мои сверстники или даже ребята на несколько лет моложе. Каждое утро я видела, как они выстраиваются в очередь на перекличку перед отправкой на фабрику. И я хотела работать, хотя, судя по тому, как медленно, с трудом, сутулясь как старик, передвигался отец, и как у мамы кровоточили разбитые руки, это было ужасно тяжело. Работа давала возможность выйти и поговорить с людьми. Мое укрывательство превратилось в предмет многочисленных споров между родителями. Папа считал, что я должна работать. В гетто высоко ценились трудовые карточки. Рабочими дорожили и с меньшей вероятностью могли отправить в лагеря. Но мама, редко спорящая с отцом, запрещала. Она выглядит младше. Работа слишком тяжелая. Ей лучше не показываться, так безопаснее. Сейчас, скрываясь, готовая, что в любой момент меня обнаружат, я размышляла, будет ли она думать, что была права.

Наконец в здании воцарилась тишина, последние ужасные шаги стихли. Я все еще не шевелилась. Все напоминало ловушку – поймать тех, кто прячется: притвориться, что уходят, а самим сидеть в засаде и ждать, когда выйдут люди. Я не двигалась, не смея покинуть свое убежище. Конечности ныли, потом онемели. Я понятия не имела, сколько времени прошло. Через щелочку я видела, как в комнате потемнело, будто солнце немного опустилось. Спустя какое-то время снова послышались шаги, на этот раз шаркающие, будто волочились рабочие, утомленные и молчаливые. Я попыталась вылезти из чемодана. Но затекшие мышцы болели, и движения получались медленными. До того, как я успела выбраться, дверь в нашу квартиру распахнулась, и кто-то вбежал в комнату легкими, семенящими шагами.

– Сэди! – Это была мама и ее истеричный голос.

– Естем тутай, – позвала я. Я здесь. Теперь она была здесь и могла помочь открыть его и освободить меня. Но чемодан заглушал мой голос. Когда я попыталась расстегнуть застежку, она застряла.

Мама выбежала из комнаты обратно в коридор. Я слышала, как она открыла дверь на чердак, потом бежала по лестнице, все еще разыскивая меня.

– Сэди! – звала она. – Моя деточка, моя деточка, – постоянно причитала она, пока искала, но когда не обнаружила меня, перешла на крик. Она думала, меня забрали.



– Мама! – заорала я. Но она была слишком далеко и не услышала, к тому же и сама кричала слишком громко. В отчаянии я вновь предприняла попытку выбраться из чемодана, но безуспешно. Мама с воплем вернулась обратно в комнату. Я услышала скрежет открывающегося окна. В конце концов я со всей силы навалилась на крышку чемодана плечом, так что его заломило от боли. Застежка открылась.

Я освободилась и вскочила.

– Мама? – Она стояла в странной позе, закинув одну ногу на подоконник, стройная фигура вырисовывалась на фоне холодного сумеречного неба. – Что ты делаешь? – На мгновение мне показалось, что она ищет меня снаружи. Гримаса страдания и боли исказила ее лицо. Тогда до меня дошло, почему мама оказалась на подоконнике. Она предположила, что меня забрали вместе с другими детьми. И не хотела жить. Если бы я вовремя не выбралась из чемодана, мама бы спрыгнула. Я была ее единственным ребенком, всем ее миром. Она скорее покончила бы с собой, нежели жила без меня.

Я бросилась к ней, по телу пробежал холодок.

– Я здесь, здесь. – Она пошатнулась на подоконнике, и я схватила ее за руку, чтобы она не упала. Меня охватило раскаяние. Я всегда хотела ей угодить, вызвать на ее прекрасном лице эту с трудом завоеванную улыбку. А сейчас я причинила ей столько боли, что она чуть не совершила немыслимое.

– Я так переживала, – призналась она, когда я помогла ей спуститься и закрыть окно. Как будто это все объясняло. – Тебя не было на чердаке.

– Но, мама, я спряталась там, где ты мне говорила. – Я указала на чемодан. – В другом месте, помнишь? Почему ты не искала меня там?

Мама озадачилась.

– Я думала, что ты там не поместишься. – Последовала пауза, а затем мы обе разразились смехом, он звучал хрипло и неуместно в этой жалкой комнате. На какое-то мгновение мне даже показалось, что мы вернулись в нашу старую квартиру на улице Мейзельса и ничего этого не было. Если мы до сих пор не разучились смеяться, значит все не так уж плохо. Я зацепилась за эту невероятную мысль, как за спасательный круг.

Но в доме раздался вопль, затем еще один, заглушая наш смех. Это кричали матери других детей, которых забрала полиция. Снаружи раздался глухой звук. Я двинулась к окну, но мама преградила путь.

– Не смотри, – запретила она. Но было уже поздно. Я мельком увидела Хельгу Кольберг, соседку по коридору, неподвижно растянувшуюся внизу на тротуаре, в снегу угольного оттенка ее конечности неестественно распластались, а юбка лежала веером. Она поняла, что ее детей забрали, и как мама, жить без них она не желала. Я задумалась, побудил ли ее прыгнуть общий инстинкт или они обсуждали этот шаг, и это был своего рода договор о самоубийстве на случай, если худшие кошмары сбудутся.

Потом в комнату вбежал отец. Ни я, ни мама не сказали ни слова, но по не свойственному ему мрачному выражению лица я поняла, что он уже знал об актионе и о том, что случилось с другими семьями. Он просто подошел и обхватил нас обеих своими огромными руками, обняв крепче обычного. Пока мы сидели, молча и неподвижно, я изучала родителей. Мама – писаная красавица, миниатюрная и грациозная, с белокурыми волосами как у скандинавской принцессы. Она совсем не походила на остальных евреек, и я не раз слышала, как люди шептались, что она не местная. Если бы не мы, она могла бы уйти из гетто. Но я пошла в папу, с оливковой кожей и темными вьющимися волосами, и в том, что мы евреи, не было никаких сомнений. Отец выглядел как рабочий, каким его в гетто сделали немцы – широкоплечий, готовый поднимать огромные трубы или бетонные плиты. На самом деле он был бухгалтером – то есть был им до тех пор, пока его компания не запретила ему работать. Я всегда хотела угодить маме, но именно папа был моим союзником, мечтателем, хранителем тайн, тем, кто засиживался допоздна и нашептывал в темноте секреты, бродил со мной по городу в поиске сокровищ. Я придвинулась ближе, стараясь раствориться в объятиях, дарующих безопасность. И все же папины объятия не могли защитить от всеобщих изменений. Гетто, несмотря на ужасные условия, все-таки было относительно безопасным. Мы жили среди евреев, и немцы даже установили еврейский совет, Юденрат, чтобы заниматься нашими делами. Может, если бы мы сидели тихо и делали все, что нам велено, не раз повторял папа, немцы оставили бы нас в покое до конца войны. Это была всего лишь надежда. Но после сегодняшнего дня я уже не была так уверена. Со смесью отвращения и страха я оглядела комнату. Сначала я не хотела жить здесь; теперь боялась, что нам придется уехать.

– Мы должны что-то предпринять, – взорвалась мама, ее голос звучал громче обычного, и она произнесла вслух все мои невысказанные мысли.

– Я возьму ее завтра с собой, и мы получим разрешение на работу, – ответил папа. На этот раз мама не стала спорить. До войны быть ребенком было неплохо. Но теперь возможность принести пользу и поработать – единственное, что могло нас спасти.

Однако мама говорила не только о разрешении на работу.

– Они придут снова, и в следующий раз нам так не повезет. – Теперь она не потрудилась спрятать свои мысли от меня. Я кивнула, молча соглашаясь. Все меняется, подтвердил внутренний голос. Мы не сможем остаться здесь навсегда.

– Все будет хорошо, кохана, – успокаивал ее папа. Как он мог так говорить? Но мама положила голову ему на плечо в знак того, что, как обычно, доверяет ему. Мне тоже хотелось в это верить. – Я что-нибудь придумаю. По крайней мере, – добавил папа, когда мы прижались друг к другу, – мы все еще вместе. – Слова разлетелись по комнате обещанием и молитвой одновременно.

2

Элла

Краков, Польша

Июнь 1942 года

Стоял теплый июньский вечер, я шла по рыночной площади, обходя стоявшие в тени Суконных Рядов ароматные цветочные киоски, с выставленными напоказ яркими, свежими цветами, однако мало у кого имелись деньги или желание их купить. Уличные кафе, не такие шумные, как обычно в это время года, все еще работали и бойко торговали пивом, подавая его немецким солдатам и тем немногим авантюристам, которые осмелились к ним примкнуть. Если не вглядываться, то может показаться, что вообще ничего не изменилось.

Но, разумеется, изменилось все. Почти три года Краков был в оккупации. Красные флаги с черной свастикой посередине свисали с Сукеннице – длинного желтого здания в центре площади, где торговали сукном. На кирпичной Ратуше – городской башне – они тоже висели. Рынок переименовали в Адольф-Гитлер-плац, а многовековые польские названия улиц превратились в Рейхштрассе, Вермахтштрассе и тому подобное. Гитлер назначил Краков резиденцией Генерального правительства, и город был переполнен эсэсовцами и остальными немецкими солдатами, бандитами в сапогах, расхаживающими по тротуарам шеренгой по три-четыре человека, вынуждая остальных пешеходов сойти с дороги, и по желанию цеплялись к простым полякам. На углу мальчик в коротких штанишках продавал «Кракауэр Цайтунг», немецкую пропагандистскую газету, заменившую наши собственные. «Срамота», – за глаза называли ее люди, имея в виду, что она годится только в качестве подтирки.

Несмотря на ужасные перемены, все равно было приятно выйти на улицу, чтобы в такой вечер размять ноги и ощутить солнечное тепло. Из своих девятнадцати лет, сколько себя помню, я гуляла по улицам Старого города каждый день, сначала в детстве с отцом, затем сама. Его достопримечательности – топография моей жизни, от средневековой крепости Барбакан и ворот в конце Флорианской улицы до Вавельского замка, расположенного на вершине холма с видом на Вислу. Казалось, прогулка пешком – единственная вещь, которую ни время, ни война не могли у меня отнять. Однако я не заходила в кафе. Может быть, смеясь и болтая, я бы и села бы со своими друзьями на закате, когда загорались вечерние огни, отбрасывая на тротуар каскады желтых лужиц. Но теперь ночные огни не зажигались – в соответствии с немецким указом все было потушено, чтобы замаскировать город от вероятного воздушного налета. И никто из моих знакомых больше не хотел встречаться. Люди стали меньше выходить на улицу, часто напоминала я себе, когда приглашения, которых когда-то было в избытке, сошли на нет. Мало кто мог позволить купить достаточно еды по продовольственным карточкам, чтобы пригласить гостей. Все были слишком озабочены собственным выживанием, и общение превратилось в роскошь, которую мы не могли себе позволить.

Но до сих пор я ощущала приступы одиночества. Моя жизнь была такой неприметной без Крыса, и мне хотелось бы посидеть и поболтать с друзьями моего возраста. Подавив это чувство, я еще раз обошла площадь, изучая витрины магазинов, где выставлялась одежда и другие товары, которые почти никто больше не мог себе позволить. Что угодно, лишь бы оттянуть возвращение домой, где мы живем с мачехой. Задерживаться на улице было глупо. Известно, что немцы с наступлением темноты и приближением комендантского часа все чаще останавливали людей для допроса и осмотра. Покинув площадь, я направилась к главной улице – Гродской, к дому, что стоял в нескольких шагах от центра, где я прожила всю свою жизнь. Затем свернула на улицу Канонича, старую, извилистую дорогу, вымощенную отполированным временем булыжником. И хотя я боялась встретиться со своей мачехой Анной-Люсией, просторный городской дом, в котором мы жили, до сих пор выглядел приятно. С ярко-желтым фасадом и ухоженными цветами в ящиках на окнах он выглядел опрятнее, чем, по мнению немцев, заслуживали поляки. При других обстоятельствах дом наверняка забрали бы для нужд какого-нибудь нацистского офицера.

Пока я стояла возле дома, перед глазами проносились воспоминания о моей семье. Самыми смутными были образы матери, скончавшейся от гриппа, когда я была крохой. Я была младшей из четырех детей и завидовала своим братьям и сестрам, прожившим так много лет с нашей мамой, которую мне едва довелось узнать. Обе мои сестры были замужем, одна – за адвокатом в Варшаве, а другая – за капитаном судна в Гданьске. Больше всего я скучала по брату Мачею, он был младше сестер и по возрасту ближе мне. И хотя он был на восемь лет старше, всегда находил время поиграть и поговорить со мной. Он отличался от других. Его не интересовали ни брак, ни карьера, которой отец желал для него. Поэтому в семнадцать лет он сбежал в Париж, где жил с человеком по имени Филипп. Безусловно, Мачей не убежал от цепких лап нацистов. Теперь они контролировали Париж, погружая во тьму все, что он когда-то называл Городом Огней. Но его письма еще оставались полны оптимизма, и я надеялась, что в Париже сейчас хотя бы немножечко лучше.

Когда мои братья и сестры разъехались, долгие годы мы с отцом жили вдвоем, его я звала Тата. Затем он зачастил в Вену по делам своей типографии. Однажды он вернулся с Анной-Люсией, на которой, не сказав мне, женился. Впервые встретившись с ней, я сразу поняла, что возненавижу ее. Она была в пышной меховой шубе с головой животного на вороте. Полные упрека глаза этого бедняги жалобно смотрели на меня. Когда она поцеловала меня в щеку, тяжелый аромат жасмина ударил в нос, а ее дыхание походило на шипение. По тому, как холодно она оценила меня при встрече, я поняла, что мне не рады, как чужой мебели, от которой не отделаться, потому что она идет вместе с домом.

Когда началась война, Тата решил возобновить службу в армии. Само собой, в его возрасте идти было не обязательно. Но он служил из чувства долга не только перед страной, но и перед молодыми солдатами, почти мальчиками, которые еще не родились, когда Польша в последний раз вступала в войну.

Скоро пришла телеграмма: пропал без вести, предположительно погиб на Восточном фронте. Когда я подумала о Тате, у меня сразу защипало в глазах, боль была такой же острой, как и в день, когда мы узнали об этом. Иногда я грезила, что он попал в плен и вернется после войны. В остальное время я злилась: как он мог уйти и оставить меня одну с Анной-Люсией? Она походила на злую мачеху из детской сказки, только хуже, потому что была настоящей.

Я подошла к дубовой арке двери нашего дома и стала поворачивать медную ручку. Услышав громкие голоса внутри, я остановилась. Анна-Люсия снова развлекала гостей. Застолья моей мачехи всегда были шумными. «Суаре», так она их называла, претенциознее, чем они на самом деле являлись. Мне казалось, они состояли из любой приличной еды, которую можно раздобыть в наши дни, пары бутылок вина из пустеющего отцовского погреба и холодной водки, разбавленной водой, чтобы растянуть. До войны я бы, возможно, присоединилась к ее вечерам, куда приходили художники, музыканты и интеллектуалы. Мне нравилось слушать их оживленные дебаты, обсуждения до поздней ночи. Но теперь все эти люди исчезли, эмигрировав в Швейцарию или Англию, а тех, кому не так повезло, арестовали и выслали из страны. Их заменили гости худшего сорта – немцы, и чем выше звание, тем лучше. Анна-Люсия оказалась самым настоящим прагматиком. В самом начале войны она осознала, что необходимо подружиться с нашими захватчиками. Теперь каждые выходные наш стол был облеплен толстошеими скотинами, которые загрязняли дом сигаретным дымом и пачкали ковры грязными сапогами, не потрудившись вытереть их у двери.

Сперва Анна-Люсия утверждала, что дружит с немцами, чтобы добыть информацию о моем отце. Это было в самом начале, когда мы все еще надеялись, что он в тюрьме или пропал без вести в бою. Но потом мы получили извещение, что он погиб, и она стала общаться с немцами даже больше, чем раньше. Словно освободившись от притворного замужества, она могла уже позволить вести себя так ужасно, как и всегда хотела.

Безусловно, я не осмеливалась указать мачехе на ее постыдные поступки. Поскольку отец был объявлен умершим и не оставил завещания, дом и все его деньги по закону должны были перейти ей. Если бы я стала препятствовать, она бы с радостью выгнала меня, выкинула, как мебель, которая никогда не нравилась. У меня ничего не было. Поэтому я действовала осторожно. Анна-Люсия любила напоминать мне, что только благодаря ее хорошим отношениям с немцами мы остались в нашем прекрасном доме с достаточным количеством еды и соответствующими печатями в Кеннкартен[1] для свободного передвижения по городу.

Я отошла от входной двери. С тротуара я печально смотрела через окно на знакомые хрустальные бокалы и фарфор. Но я не видела ужасных незнакомцев, которые теперь наслаждались нашими вещами. Вместо этого мое воображение рисовало образы моей семьи: я хотела играть в куклы со старшими сестрами, мать ругает Мачея за то, что тот уронит вещи, пока гоняется за мной вокруг стола. Пока ты молод, тебе кажется, что семья, в которой ты родился, будет с тобой всегда. Война и время доказали обратное.

Страшась общества Анны-Люсии больше, чем комендантского часа, я развернулась и снова пошла пешком. Я не знала, куда держать путь. Уже стемнело, и парки были закрыты для простых поляков, как и большинство лучших кафе, ресторанов и кинотеатров. В тот момент моя нерешительность, казалось, отражала мою жизнь в целом, я оказалась на своего рода ничейной земле. Мне некуда и не с кем было идти. В оккупированном Кракове я чувствовала себя комнатной птичкой, которой может чуть полетать, но всегда должна помнить, что заперта в клетке.

Все могло бы быть по-другому, если бы Крыс до сих пор был здесь, размышляла я, направляясь обратно в сторону Рынка. Я представляла себе иную реальность, где война не заставила бы его уехать. Мы бы уже думали о свадьбе, а может быть, даже поженились.

Мы с Крысом случайно встретились почти за два года до войны, когда остановились с друзьями выпить кофе во внутреннем дворике кафе, куда он доставлял продукты. Высокий и широкоплечий, он выглядел внушительно, когда шел по проходу с большим ящиком в руках. Черты лица у него были грубые, словно высеченные из камня, а взгляд как у льва, охватывающий всю комнату. Когда он проходил мимо нашего столика, из ящика в его руках выпала луковица и покатилась ко мне. Он опустился на колени, чтобы поднять ее, посмотрел на меня и улыбнулся. «Я у твоих ног». Порой я задавалась вопросом, намеренно ли он уронил луковицу или это судьба направила его в мою сторону.

В тот же самый вечер он пригласил меня на свидание. Мне следовало бы отказаться – неприлично так быстро соглашаться. Но я была заинтригована, а через пару часов после ужина сражена. Меня тянуло к нему не только внешне. Крыс отличался от всех, кого я когда-нибудь встречала. В нем была энергия, которая заполняла собой всю комнату, а остальные в ней исчезали.

И хотя он родился в рабочей семье и не окончил среднюю школу, не говоря уже о поступлении в университет, он оказался гениальным самоучкой. Его смелые идеи о будущем, о том, каким должен быть мир, возвышали его над остальными. Он был самым умным человеком из всех, кого я знала. И он слушал меня как никто другой. Все свободное время мы проводили вместе. Мы были необычной парой – мне нравилось общаться, проводить время в компании друзей. Он был одинокий волк, избегавший людей и предпочитавший глубокие беседы во время долгих прогулок. Крыс любил природу и показывал мне за городом места редкой красоты, густые леса и руины замков, спрятанные в такой глубине, что я даже не подозревала об их существовании.



Однажды вечером, через несколько недель после нашей первой встречи, мы прогуливались по высокому гребню холма Святой Брониславы, недалеко от города, горячо обсуждая французских философов, когда я заметила, что он пристально наблюдает за мной.

– В чем дело?

– Когда мы встретились, я думал, ты будешь такой же, как остальные девушки, – сказал он. – Интересоваться поверхностными вещами. – И хотя я могла обидеться, я понимала, что он имеет в виду. Мои друзья в основном интересовались вечеринками, спектаклями и модой. – А вместо этого я нашел тебя, совершенно другую.

Вскоре после этого мы стали неразлучны, планировали свадьбу и путешествие по миру. И конечно, война все изменила. Крыса не призвали, но как и мой отец, он сразу ушел на фронт. Он ко всему был небезразличен, и война не стала исключением. Я заметила, что если он немного подождет, то война может закончиться, но Крыс не поддался на уговоры. Хуже того, он оставил меня перед уходом.

– Мы не знаем, как долго меня не будет.

Но если ты вернешься, подумала я, мысль была настолько ужасная, что ни один из нас не смог бы ее произнести. Тебе лучше оставаться свободной, чтобы повстречать другого. Это звучало как шутка. Даже если бы в Кракове остались другие молодые люди, мне было бы все равно. Я ожесточенно спорила, моя гордость, не желающая признать, что нужно не расставаться, а скорее объявить помолвку или даже пожениться, как это сделали другие. По крайней мере, я хотела, чтобы у меня осталась часть его, хотела связать себя узами на случай, если что-то случится. Но Крыс медлил, а если он что-то вбил себе в голову, ничто в мире не могло его переубедить. Последнюю ночь мы провели вместе, став ближе, чем следовало, потому что другой возможности оказаться вдвоем могло долго не представиться, может быть, никогда. Перед рассветом я ушла в слезах, крадучись, зашла в дом прежде, чем мачеха заметила бы мое отсутствие.

Несмотря на то, что мы с Крысом больше не были парой, я продолжала его любить. Он бросил меня, потому что считал, что для меня так будет лучше. Я была уверена, что, когда закончится война и он благополучно вернется, мы воссоединимся и все будет как раньше. Потом польскую армию быстро разгромили немецкие танки и артиллерия. Многие из тех, кто ушел на фронт, вернулись раненными, подавленными. Я надеялась, что Крыс тоже вернется. Но его не было. Редкими стали его отстраненные письма, а потом и вовсе прекратили приходить. Где он? Я постоянно спрашивала себя об этом. Конечно, в случае ареста, или чего хуже, мне бы сообщили об этом его родители. Нет, Крыс все еще там, упрямо твердила я себе. Просто война нарушила работу почты. И Крыс обязательно вернется ко мне, сразу, как сможет.

Вдалеке зазвонили колокола Мариацкого костела, возвещая о семи часах. Я машинально ждала, когда трубач сыграет на Хейнале, как он трубил ежечасно большую часть моей жизни. Но мелодия трубача, средневековый боевой клич, напоминавший о том, как Польша когда-то отразила вторжение орды, теперь оказалась во власти немцев, а те разрешали играть ее только два раза в день. Я снова пересекла рыночную площадь, размышляя, стоит ли остановиться и выпить кофе, чтобы скоротать время. Когда я подошла к одному из кафе, солдат-немец, сидевший в компании двух других, посмотрел на меня с интересом, его намерения были ясны. Ничего хорошего не выйдет, если я там сяду. Я торопливо пошла дальше.

Приближаясь к Сукеннице, я заметила две знакомые фигуры, они шли, держась за руки, и заглядывали в витрину магазина. Я направилась к ним.

– Добрый вечер.

– О, привет. – Магда, брюнетка, выглянула из-под соломенной шляпы, вышедшей из моды года два назад. До войны Магда была одной из самых близких моих подруг. Но уже несколько месяцев я ее не видела и ничего не слышала о ней. Она избегала моего взгляда и отводила глаза. Рядом с ней стояла Клара, недалекая девушка, которая никогда не была мне интересна. Она щеголяла светлой стрижкой пажа и ниточкой высоких бровей, которые придавали ей выражение постоянного удивления. – Мы просто прошлись по магазинам и собирались остановиться, чтобы перекусить, – самодовольно сообщила мне она.

Меня они не пригласили.

– Я бы с удовольствием, – рискнула сказать я Магде. И хотя в последнее время мы не общались, где-то в глубине души я все еще надеялась, что моя старая подруга подумала бы обо мне и пригласила бы в свою компанию.

Магда промолчала. Но Клара, всегда завидовавшая моей близости с Магдой, не стеснялась в выражениях:

– Мы не звонили тебе. Думали, ты будешь занята новыми друзьями своей мачехи. – Мои щеки вспыхнули, как от пощечины. Несколько месяцев я утешала себя, что мои подруги больше не собираются вместе. Суровая правда заключалась в том, что они больше не встречались со мной. Тогда я поняла, что исчезновение моих друзей не связано с тяготами войны. Они избегали меня, потому что Анна-Люсия была коллаборационисткой, и, наверное, они думали, что и я тоже.

Я откашлялась.

– Я не общаюсь с людьми, с которыми общается моя мачеха, – медленно ответила я, стараясь изо всех сил, чтобы голос не дрожал. Ни Клара, ни Магда больше ничего не сказали в ответ, и между нами повисло неловкое молчание.

Я задрала подбородок.

– Не важно, – сказала я, пытаясь не думать об отказе. – Я была занята. Мне нужно столько всего успеть до возвращения Крыса. – Я не сказала им, что мы с Крысом расстались. И не только потому, что мы давно не виделись или мне было стыдно. Скорее, если бы я произнесла это вслух, я бы призналась самой себе, что так оно и есть. – Он скоро вернется, и тогда мы сможем пожениться.

– Конечно, он вернется, – ответила Магда, и я почувствовала укол вины, вспомнив ее жениха Альберта, которого забрали немцы, когда захватили университет и арестовали всех профессоров. Он так и не вернулся.

– Ну, нам пора, – бросила Клара. – Мы забронировали на семь тридцать. – На долю секунду мне захотелось, чтобы, несмотря на всю невежливость, они все же взяли меня с собой. Какая-то жалкая часть меня наступила бы на гордость и согласилась ради нескольких часов в компании. Но они этого не сделали.

– Тогда до свидания, – холодно попрощалась Клара. Она взяла Магду за руку и увела ее прочь, ветер разносил их смех по площади. Их головы заговорщически склонились друг к другу, и я была уверена, они шептались обо мне.

Ну и пусть, сказала я себе, подавляя горечь от отказа. Я плотнее запахнула свитер, защищаясь от летного ветерка, который теперь нес зловещий холод. Скоро вернется Крыс, и мы обручимся. Мы начнем с того места, где остановились, и все повернется так, словно этого ужасного расставания никогда и не случалось.

3

Сэди

Март 1943 года

Меня разбудил громкий скрипучий звук.

Ночной шум из гетто потревожил меня не впервые. Стены нашего многоквартирного дома, наспех построенные, чтобы из первоначальных комнат соорудить жилье поменьше, были тонкими, почти бумажными, и легко пропускали обычно приглушенные звуки повседневной жизни. Ночью в нашей комнате тоже постоянно слышались тяжелое дыхание и храп отца, тихое мычание матери, пытавшейся принять удобное положение со своим недавно округлившимся животом. Я часто слышала, как родители шепчутся друг с другом в нашем крошечном общем пространстве, думая, что я сплю.

Они больше не пытались от меня что-то скрывать. Спустя год, как меня чуть не поймали и не забрали во время актиона, стало невозможно не замечать кошмар нашего ухудшающегося положения. После мучительной зимы без отопления, со скудной пищей нас окружали болезни и смерти. Молодежь и старики умерли от голода и болезней, или были расстреляны за то, что недостаточно быстро выполняли приказы полиции гетто, или за какие-то другие нарушения при ежеутреннем построении на работу.

Мы никогда не говорили о том дне, когда меня чуть не забрали. Но после этого все изменилось. Во-первых, теперь у меня была работа, я работала вместе с мамой на обувной фабрике. Папа использовал все свои связи, чтобы мы могли работать вместе, а также проследил, чтобы нам не давали тяжелых поручений. Тем не менее от работы с грубой кожей по двенадцать часов мои руки покрылись мозолями и кровоточили, а от постоянного сгорбленного положения и монотонных движений кости ныли, как у старухи.

Мама тоже изменилась – почти в сорок лет она была беременна. Всю жизнь я знала, что родители страстно желали еще одного ребенка. Невероятно, но сейчас, в самые мрачные времена, их молитвы были услышаны.


– В конце лета, – сообщил папа примерную дату рождения. Это уже было заметно по маме, ее округлившийся живот выпирал из худого тела.

Я бы хотела разделить радость родителей в ожидании ребенка. Когда-то я мечтала о брате или сестре, чуть младше меня. Но мне было девятнадцать, и я уже могла бы завести собственную семью. Ребенок казался таким бесполезным, еще один рот, который нужно кормить в худшие времена. Мы так долго были только втроем. И все же дитя должно было родиться, нравилось мне это или нет. И я вовсе не была уверена, что мне этого хотелось.

Вновь раздался скрежет, громче, чем до этого, как будто кто-то копался в бетоне. Должно быть, снова заработал древний водопровод, подумала я. Возможно, кто-то наконец-то починил единственный туалет на первом этаже, который постоянно засорялся. И все же было странно, что кто-то работал посреди ночи.

Я села на кровать, раздраженная вмешательством. Я спала беспокойно. Нам не разрешали держать окна открытыми, и даже в марте в комнате было душно, воздух был густым и зловонным. Я огляделась в поисках родителей и, к своему удивлению, обнаружила, что их нет. Иногда после того, как я ложилась, папа, чтобы вырваться за пределы нашей комнаты, пренебрегал правилами гетто и с другими мужчинами этажом ниже выходил покурить на крыльцо. Но он уже должен был вернуться, а мама редко уходила куда-то, кроме работы. Что-то было не так.

Внизу на улице начали стрелять, немцы выкрикивали приказы. Я сжалась. Прошел целый год с того дня, как я спряталась в чемодане, и хотя мы слышали о крупномасштабных актионах в других частях гетто («ликвидациях», как однажды объяснил папа), с тех пор немцы не приходили в наш дом. Но ужас пережитого никогда меня не покидал, а внутреннее чутье уверенно подсказывало, что они вернутся.

Я поднялась, влезла в тапочки и халат и выбежала из квартиры в поисках родителей. Не понимая, где их искать, я решила начать снизу. В коридоре было темно, если не считать слабого света, исходившего из ванной, поэтому я направилась туда. Когда я переступила через порог, я сощурилась не только от неожиданного света, но и от удивления. Унитаз был полностью снят с креплений и отодвинут в сторону, обнажив неровную дыру в земле. Я даже не подозревала, что его можно отодвинуть. Отец стоял на земле, на коленях, и скреб дыру, буквально откалывая бетонные края и расширяя ее руками.

– Папа?

Он не поднял глаз.

– Быстро одевайся! – бросил он резко как никогда.

Я подумала, не задать ли еще один из десятка вопросов, вертевшихся у меня в голове. Но я росла единственным ребенком среди взрослых и была достаточно умна, чтобы понимать, когда нужно просто молча согласиться. Я поднялась наверх в нашу комнату и открыла прогнивший шкаф с одеждой. А потом засомневалась. Я понятия не имела, что надеть, к тому же не знала, где мама, а снова побеспокоить отца вопросами не осмеливалась. Так или иначе, мы приехали в гетто всего с несколькими чемоданами на троих; не то чтобы мне было из чего выбирать. Я сняла юбку и блузку с вешалки и стала одеваться.

Мама появилась в дверях и покачала головой.

– Оденься потеплее, – посоветовала она.

– Но, мама, уже не так холодно.

Она промолчала. Вместо этого вытащила толстый синий свитер, связанный моей бабушкой прошлой зимой, и мою единственную пару шерстяных брюк. Я удивилась – я предпочитала носить брюки, а не юбки, но мама считала их неподобающими для девушки и до войны разрешала мне их надевать только по выходным, когда мы никуда не выходили. Когда я переоделась, она указала на мои ноги.

– Ботинки, – строго велела она.

Я носила ботинки уже две зимы, и они стали слишком тесными.

– Они жмут.

Мы собирались купить новую пару прошлой осенью, но появились ограничения: евреям запретили посещать магазины.

Мама приготовилась что-то сказать, и я была уверена, что она настоит, чтобы я их надела. Затем она порылась в нижнем ящике шкафа и вытащила собственные ботинки.

– Но что ты сама наденешь?

– Просто возьми их. – Услышав ее сухой тон, я подчинилась без лишних вопросов. Мамины ступни были по-птичьи узкими и маленькими, а ботинки всего на размер больше моих собственных. Тогда я заметила, что, несмотря на то, что она одевала меня для холодной погоды, сама она по-прежнему носила юбку – брюк у нее так и не было, а даже если бы они у нее и были, ежедневно растущий живот не поместился бы в них.

Когда мама закончила упаковывать вещи в сумку, я выглянула в окно. В тусклом предрассветном свете я могла разглядеть людей в униформе, не только полицейских, но и эсэсовцев, расставляющих столы. Оба конца улицы были перекрыты. Евреев заставляли собираться на площади Згоды, как они делали каждое утро. Только не было никакого порядка и переклички, как обычно, когда мы выстраивались в очередь перед работой на фабриках. Полиция вытаскивала людей из домов и пыталась выстроить толпу в шеренги с помощью дубинок и кнутов, подгоняя их к десятку грузовиков, ожидавших на углу. Похоже, что они забирали всех из гетто. Я тревожно опустила занавеску.

Я никогда еще не слышала грохот выстрелов так близко от дома. Мама оттащила меня от окна и усадила на пол, то ли для того, чтобы я ничего не увидела, то ли чтобы меня не задело.

Когда стрельба затихла на несколько секунд, она встала и подняла меня на ноги, затем отвела от окна и завернула меня в пальто.

– Ну давай, живее! – С небольшой сумкой в руках она направилась к двери.

Я обернулась. Так долго я питала ненависть к этому грязному, тесному месту. Но мрачная комната теперь выглядела убежищем, единственным знакомым мне островком безопасности. Я бы все отдала, чтобы остаться.

Я подумала, не отказаться ли. Выходить из комнаты сейчас, когда на улице полно полицейских, казалось глупым и небезопасным. Но потом я увидела выражение лица матери, не просто сердитое, но испуганное. Речь шла не о прогулке, от которой можно отказаться. Здесь выбора не было.

Вслед за мамой я спустилась вниз по лестнице, до сих пор не совсем понимая, что происходит. Я предполагала, что мы выйдем на улицу и присоединимся к остальным, чтобы не привлечь к себе внимания или чтобы немцы не забрали нас силой. Но мама резко развернула меня за плечи и втолкнула в коридор.

– Идем, – велела она.

– Куда? – спросила я. Она промолчала, но повела меня обратно в уборную, будто хотела попросить, чтобы я воспользовалась ею напоследок перед долгой дорогой.

Когда мы подошли к ванной, я услышала, как отец спорит с мужчиной с незнакомым голосом.

– Еще не готово, – сказал папа.

– Мы должны уходить сейчас же, – настаивал странный мужчина.

Идти куда-то было бы совершенно невозможно, думала я, вспоминая блокады на улице. Я вошла в ванную. Унитаз все еще был сдвинут в сторону, обнажая дыру в полу. Торчащая из нее голова мужчины заворожила меня. Будто она была отдельно, словно какая-то диковина в цирке уродцев или карнавале. У головы было широкое лицо, румяные щеки, обветренные от уличной работы холодной польской зимой. Увидев меня, мужчина улыбнулся.

– Дзен добрый, – вежливо сказал он, будто все было в порядке вещей. Затем он посмотрел на папу, и лицо его снова помрачнело. – Вам нужно уходить прямо сейчас.

– Уходить куда? – выпалила я. Улицы кишели эсэсовцами, гестаповцами и полицией еврейского гетто, которая, да поможет нам Бог, была не лучше. Я посмотрела вниз на дыру в полу, догадываясь. – Вы же не про…

Я повернулась к маме, ожидая ее возражений. Моя элегантная, утонченная мама не полезет в дыру под унитазом. Но у нее было каменное и решительное лицо, готовое к тому, о чем просил ее папа.

Однако я не была готова. Я сделала шаг назад.

– А как насчет Бабчи? – спросила я. Моя бабушка, жившая в доме престарелых на другом конце города, каким-то образом избежала депортации в гетто.

Мама замялась, потом покачала головой.

– У нас нет времени. Ее дом престарелых не еврейский, – добавила она. – С ней все будет в порядке.

Через окно над раковиной я мельком увидела толпы людей, которых выгоняли из домов к грузовикам. В толпе я разглядела свою подругу Стефанию. Увидев ее так далеко от собственной квартиры на другой стороне гетто, я изумилась. Поскольку ее отец был полицейским еврейского гетто, я полагала, что она-то как-нибудь сможет избежать всеобщей участи и спастись. Теперь ее забрали, как и остальных. Я почти пожалела, что не могу пойти с ней. Ее лицо было белым от страха. Пойдем с нами, – хотелось крикнуть мне. Я беспомощно наблюдала, как ее подтолкнули вперед, и она исчезла в толпе.

Мама вышла вперед.

– Первой пойду я.

Увидев ее живот, мужчина из ямы удивился.

– Я не знал… – пробормотал он. Его лицо сморщилось от ужаса. Я видела, как он прикидывал, какие дополнительные трудности принесут роды и новорожденное дитя. На секунду я задумалась, может ли он отказаться взять мою мать. Я затаила дыхание, ожидая, что он скажет, что это не годится и нам придется искать другой способ.

Но мужчина снова исчез в дыре, чтобы уступить дорогу, и мать шагнула вперед. Протянув папе свою сумку, она тяжело опустилась на пол, просунув ноги в дыру. В другое время она бы легко проскользнула. Моя пташка – так звал ее отец, и это прозвище ей очень шло, так как она была миниатюрной, похожей на девочку, даже когда ей было почти сорок. Однако сейчас, придерживая свой круглый живот, будто дыню, она выглядела грузной. Ее юбка неловко задралась, обнажив полоску белого живота. Я снова подумала, как и раньше, что она слишком стара для рождения второго ребенка. Мама тихо вскрикнула, когда папа протолкнул ее в дыру, а затем исчезла в темноте.

– Твоя очередь, – обратился ко мне папа. Я озиралась, стараясь оттянуть момент. Все что угодно, но только не нырять в канализацию. Но немцы уже стояли у дома и барабанили в дверь. Скоро они ее выломают, и будет слишком поздно.

– Сэди, скорее! – в его голосе слышалась мольба. Что бы он ни просил меня сделать, он делал это ради нашего спасения.

Как и мама, я уселась на пол и уставилась в дыру, темную и зловещую. В ноздри ударило зловоние, и я поперхнулась. Нечто мятежное, упрямое восстало во мне, затмив обычное послушание.

– Я не могу.

Темнота дыры наводила ужас, по ту сторону ничего не было видно. Это напоминало момент, когда я пыталась прыгнуть в озеро с высокой ветки, только в тысячу раз хуже. Я не могла заставить себя пройти через это.

– Ты должна. – Отец не стал дожидаться дальнейших возражений и грубо протолкнул меня. Из-за плотной одежды я застряла на полпути, и он подтолкнул меня еще сильнее. Грязные края бетона впились мне в щеки, порезав их, а затем я провалилась в темноту.

Я тяжело приземлилась на колени. Холодная, вонючая вода расплескалась вокруг, намочив чулки. Ухватившись за скользкую стену, я старалась удержаться и не свалиться дальше. Пока я стояла, изо всех сил пыталась не думать о том, к чему прикасалась.

Папа спустился в дыру и приземлился рядом со мной. Сверху кто-то заново закрыл пол. Я никого не видела за нами, и мне стало любопытно, кто же это был: возможно, сосед, которому папа заплатил или оказал услугу, или кто-то слишком трусливый, чтобы самому спуститься в канализацию. Наш последний луч света исчез. Мы оказалась заперты в кромешной тьме.

И мы были не одиноки. В темноте я слышала рядом с нами других людей, хотя я не могла сказать, сколько их и кто они. Я удивилась, что были и другие. Неужели они тоже прошли через дыру в туалете, чтобы оказаться здесь? Я моргнула, безуспешно пытаясь привыкнуть к темноте.

– Что происходит? – спросил женский голос на идише. Никто не ответил.

Я вдохнула и захлебнулась от вони. Воняло повсюду. Запах воды с фекалиями и мочой, мусором и гнилью сгущал воздух.

– Дыши ртом, – тихо посоветовала мама. Но это оказалось еще хуже, будто я жевала грязь. – Дыши неглубоко. – Следующий совет тоже не помог. Канализационная вода доходила до лодыжек, просачиваясь сквозь ботинки и чулки, и от ледяной воды кожа покрылась мурашками.

Незнакомец зажег карбидную лампу, и свет лизнул округлые стены, осветив полдюжины странных, испуганных лиц вокруг меня. Ближе всего стояли двое мужчин, один примерно ровесник отца, а второй, похоже, был его сыном, примерно лет двадцати. Они были одеты в ермолки и черную одежду верующих евреев. Жиды, охарактеризовал бы их папа до начала войны, а теперь мы были все вместе. Он не имел в виду ничего грубого, скорее, это был своего рода короткий термин, обозначающий ортодоксальных евреев. Они всегда казались мне чужими со своими обычаями и строгими правилами, и в определенном смысле я чувствовала, что у меня больше общего с поляками, чем с этими евреями.

За ними стояла другая семья, молодая пара со спящим на отцовских руках маленьким мальчиком двух или трех лет, на всех были только пижамы и пальто. Рядом находилась сутулая пожилая женщина, и хотя она была в сторонке, я не могла сказать, к какой из семей она относилась. Может, она была сама по себе. Других девочек или детей моего возраста я не видела.

Когда глаза привыкли, я огляделась. Я представляла себе канализацию, если вообще представляла, как протянутые под землей трубы. Но мы находились в огромном, похожем на пещеру проходе с арочным потолком высотой примерно в шесть метров, похожим на тоннель, по которому может проехать грузовой поезд. В центре тоннеля бежали потоки черной воды, довольно широкие и глубокие, так что вполне сошли бы за реку. Я и представить себе не могла, что такая масса воды несется у нас под ногами. Ее шум, отражавшийся от высоких стен, почти оглушал.

Мы стояли на тонком бетонном выступе шириной не больше полметра, что тянулся вдоль одной стороны реки, и я смогла разглядеть второй выступ, который располагался параллельно. Течение было сильным и казалось, затягивало меня, пока я силилась удержаться на узкой тропинке. Однажды я читала книгу с греческими мифами об Аиде, повелителе подземного мира; теперь мне чудилось, что я нахожусь именно в таком месте, в каком-то странном подземном мире, о котором я никогда не задумывалась и даже не догадывалась о его существовании. Я ошеломленно смотрела на воду, объятая растущим страхом. Плавать я не умела. Сколько раз папа ни пытался научить меня, я не могла заставить себя погрузить голову под воду даже летним днем в самом спокойном озере. Упади я в эту реку, ни за что бы не выжила.

– Идем, – скомандовал мужчина, который появился из-под пола нашей ванной. Теперь я увидела его целиком, он оказался широкоплечим и коренастым. На нем были высокие сапоги и обычная матерчатая шляпа. – Мы не можем здесь оставаться. – В округлом пространстве его голос прозвучал слишком громко.

Он пошел по выступу, держа перед собой лампу. Несмотря на свое приземистое телосложение, он ловко передвигался по узкой тропинке с легкостью человека, который работал в канализации целыми днями.

– Папа, кто это? – прошептала я.

– Работник канализации, – ответил папа. Мы шли гуськом за рабочим, держась за округлые стены, чтобы не упасть. Туннель бесконечно простирался вперед, в темноту. Я размышляла, почему он решил нам помочь, куда мы направляемся и как он вообще вытащит нас из этого ужасного места. Если не считать журчания воды, вокруг было тихо и глухо. Пугающие крики немцев поутихли, почти исчезли.

Мы добрались до места, где стена туннеля словно прогибалась внутрь, образуя небольшую нишу. Рабочий жестом пригласил нас войти в пространство пошире.

– Отдохните, потом пойдем дальше.

Я нерешительно посмотрела на маленькие черные камни, лежавшие на земле, размышляя, где мы должны были отдохнуть. Мне померещилось, что их поверхность шевелилась. Присмотревшись, я увидела, что это были тысячи крошечных желтых личинок. Я едва удержалась от крика.

Мой отец, по-видимому, не обращая на это внимания, опустился на камни. С глубокими усталыми вздохами он расслабил спину. На мгновение он поднял глаза, и я что-то увидела в них, беспокойство или страх, которые отразились на его лице как никогда раньше. Затем, заметив меня, он простер ко мне руки.

– Иди сюда.

Я лежала у него на коленях, позволяя ему оградить меня от грязной, кишащей личинками земли.

– Я вернусь за вами, когда будет безопасно, – сказал рабочий. Безопасно для чего? Хотелось бы мне спросить. Но я понимала, что лучше не задавать вопросов человеку, который нас спасает. Он вышел из ниши, прихватив с собой лампу и оставив нас в темноте. Остальные опустились на землю. Никто не проронил ни слова. Мы все еще были под гетто, сообразила я, расслышав немцев сверху. Видимо, уже завершились аресты, но они все еще прочесывали дома в поисках беглецов и, как стервятники, рылись в брошенных людьми скудных пожитках. Я представила, как они обыскивают нашу крошечную комнату. В итоге у нас почти ничего не осталось; мы все продали или оставили, когда переехали в гетто. И все же сама мысль, что люди могут рыться в нашей собственности и что мы больше не имеем права на что-то свое, заставляла меня чувствовать себя ущемленной, недочеловеком.

Все мои страхи и печали вернулись с новой силой.

– Папа, я не уверена, что смогу, – призналась я шепотом.

Отец обнял меня, и я ощутила такое спокойствие и тепло, словно нам удалось вернуться домой. Я уткнулась головой ему в грудь, знакомые запахи мяты и табака успокаивали меня, и я постепенно отстранялась от канализационной вони. Мама устроилась рядом и положила голову ему на плечо. Мои веки отяжелели.

Спустя какое-то время папа пошевелился, разбудив меня. Я открыла глаза и вгляделась в полутьму, рассматривая другие семьи, которые спали неподалеку. Молодой человек из религиозной семьи бодрствовал. Из-под черной шляпы выглядывали мягкие черты лица с небольшой аккуратной бородкой. Его карие глаза поблескивали в темноте. Я аккуратно отодвинулась от папы и осторожно поползла к нему по скользкому полу.

– Вот ведь странная вещь – спать среди совершенно незнакомых людей, – завела я разговор. – Я имею в виду, кто бы мог подумать, что можно здесь оказаться? – Он не ответил, но настороженно взглянул на меня. – Кстати, я Сэди.

– Сол, – сухо ответил он. Я ждала, что он скажет что-нибудь еще. Когда он замолчал, я отползла к родителям. Сол единственный был моим ровесником, но, похоже, дружба его не интересовала.

Спустя какое-то время рабочий вернулся, снова осветив альков своей лампой и разбудив остальных. Он молча показывал жестами, что нам пора идти дальше, поэтому мы с трудом встали и снова выстроились в шеренгу на тропинке вдоль широкой реки.

Через пару минут мы дошли до перехода. Рабочий увел нас с главного канала вправо, в туннель поуже, что простирался дальше от бурлящей канализационной реки. Тропинка вскоре уперлась в бетонную стену. Тупик. Неужели он намеренно заманил нас в какую-то ловушку? Я слышала рассказы о том, как неевреи сдавали своих соседей-евреев полиции, но такой способ выдать нас казался мне странным.

Рабочий с лампой опустился на колени, и я увидела, что ниже на стене располагался небольшой металлический кружок, что-то вроде крышки или колпачка. Он приоткрыл ее, чтобы показать трубу, и отступил назад. Труба была не больше полметра в диаметре. Разумеется, он не заставит нас туда лезть. Но он выжидающе стоял.

– Это единственный способ, – сказал он с ноткой извинений в голосе, которые больше предназначались моей матери. – Вам надо лечь на живот. Если вы просунете голову и плечи, все остальное пролезет. – Он что-то протянул маме, затем забрался в трубу. Невероятно, но его коренастое тело поместилось. Впрочем, он, верно, проделывал это и раньше. Он скользнул внутрь и через мгновение исчез.

Семья верующих пошла первой, и до меня доносилось их кряхтенье, напряжение, с которым они протискивались внутрь. Затем в трубу забралась семья с маленьким ребенком. Остались только мама, папа и я. Когда настала моя очередь, я опустилась на колени перед трубой, напоминавшая мне пыльный чердак в нашей старой квартире, где мы со Стефанией играли до войны. Я могла проползти на животе. А как же моя мать?

– Ты следующая, – сообщила мама. Я не решалась, сомневалась, сможет ли она пролезть за мной. – Я пойду следом, – пообещала она, и я поняла, что мне оставалось только поверить ей.

Папа подтолкнул меня, и я стала лезть, пытаясь не обращать внимания на струйку влажной воды на дне, которая неприятно мочила одежду. Труба зажала меня тисками, заключая в водянистую могилу. Внезапно парализованная приступом страха, я замерла, не в силах ни пошевелиться, ни дышать. «Иди, иди», – услышала я незнакомый голос с того конца и поняла, что должна двигаться дальше, иначе точно умру здесь. Длина трубы была около десяти метров, и когда я добралась до конца и забралась на другой выступ, я развернулась и прислушалась. Папа, конечно, был слишком большим, чтобы пролезть через нее, да и мама в ее нынешнем положении – тоже. При мысли, что я могу остаться одна на этой стороне без них, я запаниковала.

Прошло пять минут, но из трубы никто не появился. Рабочий поднял с земли веревку и пропустил ее через трубу, проползая часть пути, чтобы она прошла насквозь. Он начал аккуратно вытягивать ее, останавливаясь каждые несколько секунд. Через трубу послышались слабые мамины стоны. Наконец она и сама появилась – обвязанная веревкой, покрытая какой-то смазкой, которую, скорее всего, дал ей рабочий, чтобы она проскользнула. Действенный способ, но безжалостный. В своем почерневшем платье и с растрепанными волосами она выглядела совсем не так элегантно, как обычно, и когда незнакомец помог ей вылезти, она не поднимала глаз. За ней последовал папа, он протиснулся сквозь трубу благодаря силе воли. Я никогда в жизни не была так рада его появлению.

Но мое облегчение длилось недолго. В том самом месте, где мы вышли из трубы, прямо над нашими головами оказалась канализационная решетка. Было ясно, что мы все еще находимся под гетто, мы слышали голоса немцев, похожие на те, что подняли нас с кроватей пару часов назад, они снова выкрикивали приказы. Луч фонарика заскользил по краю крышки люка и упал вниз.

– Нам нужно идти дальше, – шепнул рабочий.

Мы последовали за ним из малого туннеля, где вышли из трубы, обратно в главный туннель с широкими, стремительными водами канализационной реки. Бетонный выступ исчез, и нам пришлось идти по каменистому берегу канализации, ступая в паре сантиметров от воды. Камни были скользкими и покатыми, и с каждым шагом я боялась упасть в реку. Что-то острое под водой проткнуло ботинок и впилось в ногу. Я схватилась за нее, борясь с желанием закричать. Мне хотелось остановиться и проверить рану, но рабочий заторопился, и мне показалось, что если мы замедлимся, то останемся позади навсегда.

Мы подошли к перекрестку, где река со сточными водами, по которой мы шли, пересекалась с другим потоком воды, таким же яростным и большим. Журчание канализационной воды переросло в рев.

– Будьте осторожны, – предупредил рабочий. – Мы должны перейти здесь. – Он указал на ряд досок, хлипко соединенных между собой наподобие моста над бурлящей водой.

При мысли, что нужно пересечь реку, у меня от страха перехватило дыхание. Папа сзади положил мне руку на плечо.

– Сэди, не бойся. Помнишь, как мы переходили озеро Крыспинув? По камешкам. Тут то же самое.

Я хотела возразить, что вода в озере Крыспинув, где мы часто устраивали летом пикники, была приятной и спокойной, там плавали рыбы и головастики – а не кишела грязь всего города.

Папа подтолкнул меня вперед, и мне ничего не оставалось, как последовать за мамой, которая, несмотря на свой округлившийся живот, стала переходить по доскам со своей обычной грацией, будто играла в классики. Я встала на доску. Нога соскользнула, но протянутая папина рука поддержала меня.

Я обернулась.

– Папа, это безумие! – воскликнула я. – Должен же быть другой путь!

– Милая, это единственный путь. – Он говорил спокойно, с невозмутимым выражением лица. Вечно оберегавший меня папа верил, что я справлюсь.

Я глубоко вздохнула, повернулась и снова двинулась вперед. Я прошла одну доску, затем еще одну. И оказалась посередине реки, далеко от обеих берегов. Пути назад не было.

Я сделала еще один шаг. Доска под ногой не выдержала и выскользнула передо мной.

– На помощь! – закричала я, и крик эхом разлетелся по туннелю.

Папа наклонился вперед, чтобы поддержать меня. При этом он выпустил из рук маленькую сумку, что собрала нам мама. В сумке лежало то немногое, что у нас осталось в этом мире, и казалось, она медленно плыла по воздуху, паря над водой. Папа пытался поймать ее до того, как она плюхнулась в воду. Ему удалось это сделать, и он кинул ее мне, затем попытался выпрямиться, но не справился и потерял равновесие.

– Папа! – крикнула я, когда он с громким всплеском упал в темную канализационную воду. Рабочий развернулся и бросился на доски, оттаскивая меня в безопасное место. Затем он попытался достать отца. Но когда его рука приблизилась к папиной, сильное течение подхватило его и затянуло под воду. С другого берега донесся вопль матери.

Папа показался снова. Он возник, как феникс, весь его торс и большая часть ног поднялись над водой, бросая ей вызов. Я замерла в надежде. Он сейчас выберется. Но затем, казалось, вода схватила его, словно гигантская рука протянулась, чтобы унести папу. Она утащила его разом, голову и все тело, в ледяную темень. Я затаила дыхание, ожидая, что он появится вновь и даст отпор. Но поверхность реки оставалась нетронутой. Пузырьки воздуха, что папа оставил позади, растворились в потоке, а затем он и сам исчез.

4

Сэди

Пораженные, мы всматривались в непрерывный поток канализационной реки.

– Папа! – снова крикнула я. Мать издала низкий гортанный звук и попыталась броситься в воду вслед за ним, но рабочий удержал ее.

– Ждите здесь, – велел он, удаляясь по тропинке и следуя за течением. Я схватила маму за руку, чтобы она снова не прыгнула в воду.

– Он сильный мужчина, – предположил Сол. И хотя он решил нас успокоить, я разозлилась: откуда ему знать?

– И хороший пловец, – от отчаяния согласилась мама. – Он может выжить. – Хотела бы и я цепляться за надежду так же сильно, как она. Но вспомнив, как его, словно тряпичную куклу, швыряло течением, я поняла, что даже папа с его уверенной греблей не одолеет течение реки.

Мама и я несколько минут жались друг к другу в безмолвии, оцепеневшие, не в силах поверить в случившееся. Рабочий вернулся с мрачным лицом.

– Он попал под обломки. Я пытался освободить его, но было уже слишком поздно. Мне очень жаль, но боюсь уже ничего поделать нельзя.

– Нет! – закричала я, и мой голос разнесся эхом по туннелю, похожему на пещеру. И прежде чем я снова открыла рот, рука матери зажала его, ее кожа ощущалась на губах смесью мерзкой канализационной воды с солеными слезами. Я рыдала, уткнувшись в ее теплую грязную ладонь. Всего пару минут назад папа был здесь, не позволив мне упасть с доски. Не потянись он ко мне, он до сих пор бы был жив.

Через секунду мама отпустила меня.

– Он умер, – проговорила я.

Словно маленький ребенок, я прижалась к ней. Мой отец, добрый великан, мой защитник, мой собеседник и самый близкий друг. Мой мир. Но сточные воды канализации унесли его, как груду мусора.

– Я знаю, я знаю, – прошептала мама сквозь слезы. – Но мы должны вести себя тихо, иначе тоже умрем. Если будем шуметь, то нас может обнаружить полиция на улице, наверху, а никто из нас не хочет подвергаться такому риску. – Мама прислонилась к стене подземки, выглядела она беспомощной и слабой. Наш побег – целиком папина идея, как мы обойдемся без него?

Сол шагнул ко мне, его карие глаза смотрели серьезно.

– Я сожалею о твоей утрате. – Теперь его голос звучал дружелюбнее, чем в прошлый раз, когда я пыталась заговорить. Но это больше не имело значения. Он прикоснулся к полям своей шляпы, а затем снова придвинулся ближе к отцу.

– Нам пора идти, – сказал рабочий.

Я упрямо стояла, отказываясь двигаться.

– Мы не можем оставить его. – Я понимала, что папу утащило вниз по течению, но все же в глубине души верила, что если останусь стоять прямо здесь, на том же самом месте, где он исчез, он вынырнет, и все будет так, словно ничего и не случилось. Я протянула руку, желая, чтобы время остановилось. Только что папа был здесь, позади меня, живой, осязаемый. Теперь его нет, лишь неподвижная пустота.

– Папа мертв, – сказала я, и эта реальность болезненно пронзила меня глубоко внутри.

– Но я здесь. – Мама обхватила мое лицо руками, вынуждая посмотреть ей в глаза. – Я здесь и никогда тебя не оставлю.

Рабочий подошел и опустился передо мной на колени.

– Меня зовут Павел, – тепло сказал он. – Я знал твоего отца, он был хорошим человеком. Он доверил мне спасение ваших жизней и хотел бы, чтобы мы шли дальше.

Он встал, развернулся и пошел, уводя остальных по тропинке. Мама выпрямилась, казалось, его слова укрепили ее дух. Ее округлый живот выпирал еще больше.

– Мы как-нибудь справимся с этим.

Я смотрела на нее с недоверием. Как она могла даже подумать – не говоря уже о том, чтобы поверить, что сейчас, когда мы все потеряли, все хорошо? На секунду я задумалась – не сошла ли я с ума? Но в ее словах слышалась спокойная уверенность, которую мне почему-то нужно было услышать.

– С нами все будет хорошо.

Мама начала подталкивать меня.

– Давай. – Несмотря на свой рост и хрупкую внешность, она всегда была такой обманчиво крепкой и теперь подталкивала меня с такой силой, что я боялась: если буду сопротивляться, то тоже соскользну в воду и утону. – Нам надо поторопиться.

Она была права. Остальные продолжали идти без нас и оказались на пару метров впереди. Мы должны были следовать за ними, иначе останемся одни в этом пугающем темном туннеле. Но когда я испуганно глянула в темную бурлящую реку, протекавшую вдоль тропинки, меня снова охватила тревога. Я всегда боялась воды, и теперь эти страхи казались обоснованными. Если папа, отличный пловец, не смог справиться с мутным течением, то каковы мои шансы?

Я посмотрела на темную дорогу впереди. Я ни за что не смогу перейти.

– Иди, – повторила мама, теперь ее голос зазвучал мягче. – Представь, что ты принцесса-воин, а я твоя мать, великая королева. Мы отправляемся из залов Вавельского замка в подземелье, чтобы убить дракона Смока. – Она обратилась к выдуманной детской игре, в которую мы играли в детстве. Я была слишком взрослой для таких детских манипуляций, и воспоминание об играх, в которые я чаще всего играла с отцом, накрыло меня новой волной сожалений. Но способность моей матери держать лицо в любой ситуации была одной из вещей, которую я ценила в ней больше всего, и ее желание подбодрить даже в такую минуту напомнило мне, что у нас общее горе.

Мы нагнали остальных и продолжили идти по канализационной тропе, которая все никак не заканчивалась. Впереди шел рабочий Павел, за ним следовала молодая пара, а затем религиозная семья со старухой, которая, несмотря на свои девяносто лет, двигалась с удивительной скоростью. Скорее всего, мы уже приближаемся к окраине города, думала я. Наверное, впереди будет какой-то выход на свободу, может быть, в лес за городом, где, по слухам прятались евреи. Мне не терпелось еще разок вдохнуть свежего воздуха. Павел повел нас вправо, в ответвление главного туннеля, он был поуже, и тропинка, казалось, пошла вверх, словно мы приближались к выходу. Сердце радостно забилось, когда я представила, как ощущаю утренний солнечный свет на лице и навсегда покидаю канализацию. Павел снова повернул, на этот раз налево, и повел нас в бетонную комнату без окон и других источников света. Она была где-то четыре на четыре метра, меньше, чем однокомнатная квартира, где мы жили с родителями в гетто. Грязные воды плескались у покатого входа, словно волны на берегу. Кто-то положил несколько узких досок поверх шлакоблоков, чтобы получились скамейки, а в углу стояла ржавая дровяная печь. Все выглядело так, будто нас здесь ждали.

– Здесь вы будете прятаться, – подтвердил Павел. Он обвел комнату рукой. Тогда я поняла, что Павел вел нас по канализационным трубам не для того, чтобы мы где-то вышли. Канализация была тем самым «где-то».

– Здесь? – переспросила я, забыв о мамином предупреждении вести себя тихо. Все головы повернулись ко мне. Павел кивнул. – Как долго? – Я не могла представить, что проведу в канализации хоть час.

– Я не понимаю, – ответил он.

Мама откашлялась.

– Думаю, моя дочь спрашивает, куда мы отправимся потом?

– Дураки, – огрызнулась старуха. Впервые я услышала ее голос. – Мы уже пришли.

Я недоверчиво посмотрела на мать.

– Мы будем жить здесь? – У меня закружилась голова. Мы могли бы продержаться здесь несколько часов, может быть, ночь. Когда папа заставил меня спуститься через дыру в канализацию, я думала, что мы всего лишь переходим в безопасное место. И пока мы пробирались сквозь грязь и отчаяние, я твердила себе, что нужно идти. А путь, напротив, оказался пунктом назначения. Несмотря на все свои жуткие кошмары, я и представить не могла, что мы останемся в канализации.

– Навсегда? – спросила я.

– Нет, не навсегда, но… – Павел робко взглянул на маму. Людям, пережившим войну, было нелегко говорить о будущем. Затем он снова посмотрел, на этот раз мне в глаза. – Когда мы планировали побег, мы думали, что выведем вас через туннель, что заканчивается у реки. – По тому, как дрогнул его голос, я поняла, что под «мы» подразумевался мой отец. – Только теперь немцы охраняют этот выход. Если мы пойдем дальше вперед, нас расстреляют. – И если мы вернемся в гетто, будет то же самое, подумала я. Мы оказались в ловушке. – Это самое безопасное место. Ваша единственная надежда, – с мольбой в голосе произнес он. – Другого выхода из канализации нет, а даже если бы и был, на улицах сейчас слишком опасно. Все хорошо? – спросил он, будто нуждаясь в моем согласии. Будто бы у меня был выбор. Я не ответила. Я не могла представить себе, что соглашусь на такое. И все же папа не привел бы нас сюда, если бы не верил, что это единственный выход, наш единственный шанс на спасение. Наконец я кивнула.

– Мы не можем оставаться здесь, – раздался голос позади меня. Я обернулась. На другом конце комнаты молодая женщина с малышом разговаривала со своим мужем, поддерживая мое возмущение. – Нам обещали выход. Мы не можем здесь оставаться.

– Выйти невозможно, – терпеливо сказал Павел, как будто он только что не объяснял. – Немцы охраняют выход из туннеля.

– Другого выбора нет, – согласился ее муж.

Но женщина забрала сына у мужа и направилась к выходу из комнаты. – Впереди есть выход, я знаю, – упрямо настаивала она, протискиваясь мимо Павла и направляясь в противоположную сторону, откуда мы пришли.

– Прошу, – взмолился Павел. – Вы не должны уходить. Это небезопасно. Подумайте о своем сыне. – Но женщина не остановилась, и ее муж последовал за ней. Вдалеке я слышала, как они все еще спорили.

– Стойте! – тихо позвал Павел у входа в комнату. Но сам за ними не пошел. Он должен был защищать нас всех – в том числе и себя.

– Что с ними будет? – спросила я вслух. Никто не ответил. Голоса пары стихли. Я представила, как они идут к тому месту, где канализация встречается с рекой. Где-то глубоко, я хотела бы сбежать вместе с ними.

Через несколько минут раздался звук, похожий на хлопушки. Я подпрыгнула. Хотя я несколько раз слышала выстрелы в гетто, но так и не привыкла к этому звуку. Я повернулась к Павлу.

– Вы думаете?..

Он пожал плечами, не зная, стреляли ли в сбежавшую семью или на улице, выше. Но голоса в канализации смолкли.

Я придвинулась ближе к маме.

– Все будет хорошо, – успокаивала она.

– Как ты можешь такое говорить? – возмутилась я. «Хорошо» – самое неподходящее описание того ада, где мы оказались.

– Мы пробудем здесь несколько дней, может неделю.

Мне хотелось верить ее словам.

У входа прошмыгнула крыса, оглядев нас – не со страхом, а с презрением. Я взвизгнула, и остальные уставились на меня – я была чересчур громкой.

– Шепотом, – мягко сказала мама. Как она могла быть такой спокойной, когда папа умер, а крысы смотрели на нас сверху вниз?

– Мама, тут крысы. Мы не можем здесь оставаться! – Мысль о том, что мы должны остаться среди них, была невыносимой. – Мы должны уходить, сейчас же! – Мой голос перерос в истерику.

Ко мне подошел Павел.

– Пути назад нет. Выхода нет. Теперь это твой мир. Ты должна смириться с этим ради себя, ради своей матери и ребенка, которого она носит. – Он смотрел мне прямо в глаза. Я кивнула. – Это единственный выход.

Позади него, в туннеле, за выходом, все еще стояла крыса, вызывающе глядя на нас, словно празднуя победу. Я никогда не любила кошек. Но, ох, как бы я хотела, чтобы та старая полосатая кошка, гулявшая в переулке за нашей квартирой, сейчас схватила это существо!

Мама повернулась к Павлу.

– Нам потребуется много карбида и, разумеется, спички. – Она говорила спокойно, будто смирилась с нашей судьбой и попыталась извлечь из нее максимум пользы. Мне показалось, что она должна была спросить и сказать «пожалуйста». Но она говорила тем особенным, уверенным тоном, который пускала в ход в тех случаях, когда хотела, чтобы люди поступали в ее интересах.

– Они будут у вас. Дальше по тропинке идет труба, оттуда можно набрать пресной воды. – Теперь Павел заговорил ласково, пытаясь успокоить нас. Затем он неловко потоптался. – У вас есть деньги?

Мама замялась. Она понятия не имела, договорился ли папа об оплате и какой была сумма. И большая часть денег, что мы взяли с собой, наверняка осталась на дне канализационной реки вместе с папой. Она сунула руку под платье и протянула смятую банкноту. Судя по лицу Павла, это было меньше обещанного. Что же будет, если мы не сможем заплатить ему?

– Я знаю, это немного. – Мама умоляюще смотрела на него, надеясь, чтобы этого хватило. Наконец он взял деньги. Религиозный человек, стоявший в углу со своей семьей, тоже передал Павлу немного денег.

– Я буду приносить еду так часто, как смогу, – пообещал Павел.

– Спасибо. – Мама посмотрела через его плечо на другую семью. – Думаю, мы не были должным образом представлены друг другу. – Она прошла через комнату. – Я Данута Голт, – сказала она, протягивая руку отцу семейства.

Он не пожал ее, но формально кивнул, как при встрече на улице.

– Мейер Розенберг. – У него была борода с проседью и желтизной табачных пятен вокруг рта, но глаза были добрые, а голос теплый и мелодичный. – Это моя мать Эстер, мой сын Сол. – Я посмотрела на Сола, и он улыбнулся в ответ.

– Все зовут меня Баббе, – вмешалась старуха своим хриплым голосом. Казалось странным называть таким домашним именем женщину, с которой мы только что познакомились.

– Рада знакомству, Баббе, – ответила моя мать, уважая пожелания старухи. – И с вами, пан Розенберг, – добавила она, употребив более официальное польское обращение. Затем снова повернулась ко мне. – Я здесь со своим мужем… То есть… – Казалось, она на секунду забыла, что папы больше с нами нет. – То есть была с мужем. Это моя дочь, Сэди.

– А та, другая семья, – не могла не спросить я. – Та, что с маленьким мальчиком. Что с ними случилось?

В глубине душе я не хотела знать. Мне приятнее было думать, что они выбрались на улицу и нашли убежище. Но я никогда не умела притворяться или отводить взгляд. Мне нужно было знать.

Перед ответом Павел неуверенно посмотрел поверх моей головы на маму, будто спрашивая, должен ли он мне лгать.

– Я не знаю точно. Но скорее всего, их убили у истока реки, – сказал он наконец. Выстрел, вспомнила я стрельбу. Нас бы тоже убили, если бы мы пошли этим путем. – Теперь вы понимаете, почему важно, чтобы вы сидели здесь молча и тихо.

– Но как мы сможем здесь остаться? – требовательно спросила Баббе Розенберг. – Ведь понятно, что теперь, когда поймали других, немцы знают, что здесь есть люди, и придут с обыском. – Сол подошел к бабушке поближе и положил ей руку на плечо, словно собираясь успокоить.

– Может быть, – спокойно сказал Павел, не собираясь врать ради нашего спокойствия. – Когда я оставил вас здесь и вышел на улицу, я заметил у одной из решеток пару немцев. Я сказал им, что внизу крысы, чтобы они не спускались. Они хотели прислать польскую полицию, чтобы те посмотрели вместо них, но я сказал им, что здесь никто не сможет выжить.

Я подумала, что, может быть, это и правда.

– Но все же в какой-то степени они будут следить за канализацией, – серьезно сказал Сол, впервые открыв рот. Его лоб тревожно наморщился.

Павел мрачно кивнул:

– И когда они решат проверить ее, мне придется их привести. – Группа ответила чередой вздохов. Неужели он все-таки нас предаст? – Я поведу их по другим туннелям, чтобы они вас не видели. Если они будут настаивать на этом маршруте, я обрисую фонарем перед собой широкий круг, чтобы у вас было время спрятаться.

Оглядывая пустую комнату, я не представляла, где именно.

– Мне пора идти, – сказал Павел. – Если я не появлюсь на работе, у бригадира будут вопросы.

Должно быть, уже утро, решила я, хотя свет сюда не доходил. Он порылся глубоко в кармане и вытащил завернутый в бумагу сверток. Он развернул его, и показалось какое-то мясо, которое он разломил на две половинки, затем передал один кусок матери, а другой пану Розенбергу, разделив скудный паек между двумя нашими семьями.

– Это голонка, – прошептала мама. – Свиная рулька. Съешь ее. – И хотя раньше я никогда не пробовала ее, у меня заурчало в животе.

Но пан Розенберг посмотрел на предложенное Павлом мясо и недовольно поморщился.

– Это трайф, – сказал он с отвращением, при мысли о том, чтобы съесть что-то некошерное. – Мы не можем есть это.

– Сожалею, но за такое короткое время я смог только это раздобыть, – ответил Павел с искренним раскаянием в голосе. Он протянул ему еще раз, но пан Розенберг отмахнулся.

– Возьми хотя бы для матери и сына, – предпринял очередную попытку Павел. – Боюсь, что в ближайшие день-два ничего больше не будет.

– Нет, категорически.

Павел пожал плечами и дал маме лишнее мясо. Она замялась, разрываясь между желанием накормить нас и нежеланием брать больше положенного.

– Если вы уверены…

– Это не должно пропасть даром, – сказал он. Мама взяла маленький кусочек свинины для себя, а остальное отдала мне. Торопясь, я проглотила его, пока пан Розенберг не передумал, стараясь на обращать внимания на злобные глаза его сына. Старуха держалась ближе к своей семье, не жалуясь, но я виновато думала, что наверняка она бы не отказалась. Я смотрела на Розенбергов в их непривычной темной одежде. Что они сделали, чтобы заслужить спасительную милость от работника канализации? Они так отличались от нас. И все же нам придется здесь вместе жить. Мы были избавлены от необходимости делить квартиру в гетто. Но теперь наша единственная надежда – прятаться в этом крохотном пространстве с этими незнакомцами.

А потом Павел ушел, оставив нас одних в комнате.

– Сюда, – позвала Мама, указывая на одну из скамеек. Она показала на место, такое грязное и мокрое, что еще вчера отругала бы меня за то, что я там сижу.

Когда я села, моя нога запульсировала, напоминая о свежей ране.

– Я порезала ногу, – призналась я, хотя казалось глупым упоминать об этом в свете всего произошедшего. Мама присела передо мной, и без того грязный подол ее юбки опустился в вонючую воду. Она подняла мою правую ногу и, вынув ее из промокшего ботинка, обтерла сухим куском своего платья. – Ноги должны быть сухими. – Я не понимала, как она может думать о таких вещах в это время.

Она потянулась за сумкой, которую папа бросил мне перед тем, как упал в воду. Что было в сумке, за которую отец заплатил своей жизнью? Мама открыла ее. Лекарства и бинты, бело-голубое детское одеяло и запасная пара носков для меня. Я сжалась в маленький комочек, вновь опустошенная горем.

– Носки, – медленно проговорила я страдальческим голосом, не веря в это. – Папа умер из-за пары носков.

– Нет, – сказала мама. – Он умер, чтобы спасти тебя. – Она притянула меня ближе. – Я знаю, это трудно, – прошептала она, ее глаза блестели от слез. – Но мы должны делать все возможное, чтобы выжить. Именно этого он бы хотел. Понимаешь? – У нее было стальное, решительное выражение лица, которого я никогда раньше не видела. Она наклонила голову к моей, и я почувствовала, что мягкие завитки волос вокруг ее уха все еще пахли водой с корицей, которую она нанесла накануне после мытья. Мне было интересно, как долго мы здесь пробудем, прежде чем этот восхитительный аромат исчезнет.

– Я понимаю. – Я позволила ей смазать мне ногу мазью, затем надела чистую пару носков, что она мне вручила. Когда я наклонилась, то заметила на своем рукаве повязку с голубой звездой, которую заставляли нас носить немцы, чтобы обозначить как евреев. – По крайней мере, нам это больше не нужно. – Я потянула за повязку, и ткань затрещала, радуя меня.

Мама улыбнулась.

– Вот она, моя девочка, всегда видит светлую сторону.

Она последовала моему примеру и сорвала собственную повязку, затем удовлетворенно хихикнула.

Когда мать подошла, чтобы закрыть сумку, что-то маленькое и металлическое выпало из нее на канализационный пол. Я поспешила поднять этот предмет. Это была золотая цепочка с кулоном, где было выгравировано еврейское слова «чай», или жизнь – ее мой отец всегда носил под рубашкой. Мужчины обычно не носят украшения, но кулон подарили отцу его родители на бар-мицву. Я считала, что он утонул в нем и тот затерялся в канализационной реке, но, видимо, он снял его перед нашим побегом. Теперь цепочка была здесь, с нами.

Я протянула его матери. Но она помотала головой.

– Он бы хотел, чтобы ты носила его. – Она застегнула застежку у меня на шее, и «чай» оказался у меня на груди, у сердца.

Снаружи послышался грохот. Мы поднялись, как по тревоге. Неужели немцы пришли так быстро? Но это в очередной раз был Павел.

– Свет, – указал он на одинокую карбидную лампу, свисавшую с крюка. – С улицы виден пар от лампы. Вы должны погасить ее. – Мы нехотя отказались от нашего единственного источника света, и канализация снова стала темной и холодной.

5

Элла

Апрель 1943 года

Весна в Краков всегда не торопилась, как сонный ребенок, не желающий вставать с постели школьным утром. Казалось, в этом году она вообще может не наступить. Грязный снег все еще лежал у моста, когда я шла из центра города в Дебники, промышленный район на южном берегу Вислы. Было зябко, дул резкий ветер. Словно сама мать-природа восстала против оккупации нацистами, что тянулась уже четвертый год.

Этим субботним утром я не ожидала оказаться с поручением в этой отдаленной части города. Час назад я сидела в своей комнате и писала письмо брату Мачею. Он прожил в Париже почти десять лет, и хотя у меня не было возможности навестить его, благодаря пляшущему почерку его писем с подробным описанием, полным сарказма и острот, город оживал. Я ответила ему, описав все в самых общих чертах, помня о том, что наши письма могут прочитать другие. «Соколиха на охоте», написала я однажды. Этим прозвищем мы стали называть Анну-Люсию за ее любовь носить шкуры животных, «на охоте» – так мы обозначали те периоды, когда она была особенно невыносима. Приезжай в Париж, призывал он в своем последнем письме, и я улыбнулась, услышав, как его новоприобретенный французский друг проскочил в его словах. Мы с Филиппом будем очень рады тебе. Как будто это было так просто. Путешествовать сейчас почти невозможно, но есть вероятность, что когда закончится война, он пошлет за мной. Мачехе было бы все равно, если бы я уехала, главное, чтобы поездка ей ничего не стоила.

Я только закончила запечатывать письмо кусочком воска, когда услышала шум внизу, на кухне. Анна-Люсия кричала на нашу горничную Ханну. Бедная Ханна часто служила основной мишенью для гнева мачехи. Когда-то у нас было четверо штатных слуг. Но война предполагала жертвы, а в мире мачехи это значило довольствоваться одной служанкой. Ханна была нашей горничной, крошечной беспризорной девушкой из деревни, без собственной семьи – единственная из всех, кто взял на себя труд всего домашнего персонала, храбро справляясь с обязанностями экономки, дворецкого, садовника и повара одновременно, потому что ей больше некуда было идти.

Мне стало интересно, на что сегодня разгневалась мачеха. Спустившись, я узнала, что дело в вишне.

– Я пообещала гауптштурмфюреру Краусу лучший вишневый пирог в Кракове на десерт сегодня вечером. Только у нас нет вишни! – Щеки Анны-Люсии пылали от гнева, будто она только что вышла из ванной.

– Извините, госпожа, – оправдывалась Ханна. Взволнованное выражение застыло на ее рябом лице. – Сейчас не сезон.

– И что? – Бытовые аспекты Анна-Люсия упустила из виду. Она хотела того, чего хотела.

– Может быть, подойдут сушеные вишни, – предложила я свою помощь. – Или консервированные.

Анна-Люсия повернулась ко мне, и я ждала, что она сразу отвергнет мое предложение, как всегда делала.

– Да, подойдут, – протянула она, словно удивляясь, что у меня появилась разумная мысль.

Ханна покачала головой.

– Я пробовала купить. Их нет на рынке.

– Тогда идите на другие рынки! – взорвалась Анна-Люсия. Я боялась, что мое предложение, хотя и было сделано с благими намерениями, только усугубило положение бедной девушки.

– Но нужно приготовить жаркое… – беспомощно, с ужасом в голосе проговорила Ханна.

– Я пойду, – вмешалась я. Они обе удивленно уставились на меня. Дело было не в том, что я хотела помочь мачехе утолить аппетит какой-то нацистской свиньи. Напротив, я бы скорее запихнула вишни ему в глотку со всеми косточками. Но мне было скучно. И я хотела зайти на почту, чтобы оправить Мачею письмо, поэтому могла все совместить.

Я ждала возражений от мачехи, но она промолчала. Вместо этого вручила мне горсть монет, мерзких рейхсмарок, которые заменили нам польский злотый.

– Я слышала, что в Дебниках продается вишня, – сказала Ханна, ее голос был полон благодарности.

– Через реку? – спросила я. Ханна кивнула, умоляя меня взглядом не менять решения. Дебники, район на другой стороне Вислы, находился по меньшей мере в тридцати минутах езды на трамвае, а пешком еще дольше. Я не собиралась уходить так далеко. Но я уже пообещала, и я не могла бросить Ханну на растерзание мачехе во второй раз.

– Пирог должен быть в духовке к трем, – надменно сказала Анна-Люсия вместо благодарности.

Я надела пальто и перед выходом из дома взяла маленькую корзинку, с которой часто ходила за покупками. Я могла бы поехать на трамвае, но была рада бодрящему воздуху и возможности размять ноги. Я шла по улице Гроздка на юг, пока не добралась до Плантов и пересекла ныне увядшую полосу парковой зоны, окружавшей центр города. Мой маршрут из Плантов, простирающихся на юг, к реке, вел меня вдоль окраины Казимежа, района на юго-востоке, где когда-то размещался Еврейский квартал. Я редко была в Казимеже, он всегда казался мне экзотическим и чужим с его мужчинами, одетыми в высокие темные шляпы и еврейскими буквами на витринах магазинов. Я прошла мимо того, что когда-то было пекарней, и почти ощутила запах халы[2], которую они пекли. Теперь все это исчезло – с тех пор, как немцы согнали евреев в гетто в Подгуже. Магазины были заброшены, стеклянные витрины разбиты или закрыты ставнями. Синагоги, веками заполненные молящимися по субботам, теперь стояли пустые и безмолвные.

Я тревожно промчалась мимо города-призрака и теперь стояла у моста, перекинутого через широкий участок Вислы. Река отделяла центр города и Казимеж от районов Дебники и Подгуже на юге. Я оглянулась на громадину Вавельского замка. Когда-то он был резиденцией польских монархов, которые управляли городом почти тысячу лет. Как и все остальное, теперь он принадлежал правительству и был занят немцами, там располагалась резиденция их администрации.

Сейчас, глядя на замок, я вспомнила ночь после вторжения, когда я отправилась на прогулку. Добравшись до высокой набережной, я увидела лодки, теснившиеся возле замка. Из замка вытаскивали большие ящики и грузили по пандусу в лодку, а те, что потяжелее, катили на колесах. Ограбление – разыгралось мое детское воображение. Я представила, как вызываю полицию, как меня чествуют как героя за сорванный план. Однако люди, забиравшие вещи, не были похожи на преступников. Это были сотрудники музея, которые тайком выносили наши национальные сокровища из замка, чтобы их спасти. Но от чего? От ограбления? От воздушных налетов? Картины спасали, а жителей оставляли на произвол той судьбы, которая ждала нас при немцах. Тогда я осознала, что ничто уже не будет как раньше.

По ту сторону моста располагались Дебники, соседний район, где Ханна советовала купить вишен. Его горизонт выглядел смесью фабрик и складов, другим миром, отличным от величественных костелов и шпилей в центре города. Я остановилась на Замковой улице, недалеко от реки, чтобы сориентироваться. Раньше я не бывала в Дебниках одна, и до сих пор мне не приходило в голову, что я могу заблудиться. Я колебалась, глядя на низкое здание на углу, откуда грузили ящики на баржу, пришвартованную у реки. Не самое подходящее место для того, чтобы спрашивать дорогу. Но прохожих, к которым я могла обратиться, не было, поэтому это казалось мне лучшим вариантом, если я хотела добраться до рынка вовремя, чтобы купить вишен и спасти Ханну. Я собралась с духом и направилась к курящим у погрузочной платформы мужчинам.

– Прошу прощения, – начала я и по их вытянувшимся лицам поняла, насколько я здесь неуместна.

– Элла? – Я удивилась, услышав собственное имя. Я обернулась и увидела знакомое лицо: отец Крыса. Высокий лоб и глубоко посаженные глаза – точная копия своего сына. Крыс вырос в рабочем районе Дебники. Его отец был портовым грузчиком, и его семья была нам совсем не ровня, как не раз напоминала мне Анна-Люсия. Я была в доме Крыса всего несколько раз, чтобы познакомиться с его родителями. Хотя он никогда бы мне в этом не признался, отчасти он смутился, когда показал мне скромный дом на обычной улице, где вырос. Однако искренняя теплота его семьи и то, как мать души не чаяла в своей «деточке», хотя он был рослым двадцатилетним парнем, возвышавшимся над ней почти на тридцать сантиметров, покорили меня. Мне нравилось проводить время в их доме, где мне были всегда рады, как в родном, теперь уже холодном.

Конечно, их дом и сейчас был на месте. Родители Крыса отправили на войну троих сыновей, двух старших убили, а третий пропал без вести. Его отец выглядел старше, чем я помнила: морщины на лице залегли глубже, широкие плечи сутулились, волосы поседели. Я почувствовала себя виноватой. Несмотря на то, что я не была близка с родителями Крыса, мне следовало бы проведать их в его отсутствие.

Но его отец ни в чем меня не упрекнул, когда шагнул ко мне, глядя тепло и озадаченно.

– Элла, что ты здесь делаешь? – Я начала спрашивать у него направление. – Если ты ищешь Крыса, он скоро вернется, – добавил он.

– Вернется? – Я повторила это слово, уверенная, что неправильно его расслышала. Получил ли он весточку от Крыса? У меня сердце замерло. – С войны?

– Нет, с обеда. Будет в течение часа.

– Простите, я не понимаю. Крыс же до сих пор на войне. – Я озадачилась, не напутал ли его отец, не сыграла ли утрата злую шутку с его разумом.

Но он смотрел ясными глазами.

– Нет, он вернулся две недели назад. Работает здесь, со мной, – сказал он уверенным, спокойным голосом, не оставляющим сомнений. Я застыла от изумления. Крыс вернулся. – Прости, – замялся отец Крыса, – я думал, ты знаешь.

Нет, я не знала.

– Пожалуйста, скажите, где я могу его найти?

– Он сказал, что идет по делам. Думаю, отправился в кафе на Барской, то самое, куда часто забегал до войны. – Он показал на улицу, что вела прочь от реки. – Вторая улица справа. Возможно, он там.

– Спасибо. – С роем мыслей в голове я направилась в сторону кафе. Крыс вернулся. Отчасти я ликовала. Пройти еще немного, и через пару минут я его увижу. Но человек, за которого я собиралась замуж, вернулся с войны – и не потрудился сообщить об этом. Полагаю, в этом был смысл; в конце концов, он порвал со мной перед отъездом. Я была просто девушкой из прошлого, мелькнула запоздалая мысль. И все же не сказать мне, что он вернулся, что теперь он в безопасности, по-прежнему заставляя меня волноваться и переживать, было возмутительно. Я обдумывала, что предпринять: пойти за ним или ничего не делать. Если он не встретился со мной сам, я не опущусь до того, чтобы волочиться за ним. Но мне нужно выяснить, что случилось, почему он не вернулся ко мне. Отбросим приличия. Я направилась к кафе.

Улица Барска, куда послал меня отец Крыса, находилась недалеко от центра района Дебники. Минуя окрестности, я заметила, что здешние дома теснились друг к другу, их фасады покрывали рябые пятна и копоть. Вскоре я добралась до кафе. Это был не какой-нибудь изысканный ресторан на рыночной площади, а рядовое кафе, где люди брали чашку черного эрзац-кофе, крендель с маком или булку со сладким сыром перед тем, как вернуться к работе. Я оглядела посетителей, стоявших вокруг нескольких столов у дальнего окна. За последние несколько лет я представляла Крыса бесчисленное количество раз. Иногда мне даже казалось, что я мельком видела его в троллейбусе или в оживленной толпе. Конечно же, в реальности это был не он. Здесь я тоже не видела Крыса и подумала, не ошибся ли его отец. Или, может Крыс был здесь, а я его упустила. Я зашла в кафе, и в нос ударил аромат кофе и сигаретный дым. Я пробиралась между тесно расставленными столами. Наконец я заметила знакомую фигуру, сидевшую в самом конце, спиной ко мне. Это был Крыс. Мое сердце возликовало, а потом быстро упало. Напротив Крыса сидела миловидная брюнетка, на несколько лет старше меня, с восхищенным выражением лица она следила за его речью.

Я смотрела на него, как на привидение. Как это возможно? Я бесконечно думала о нем и мечтала. Сначала я представляла себе, как он сражается. Когда от него перестали приходить письма, я представляла его мертвым или раненным. Но вот он здесь, сидит в кафе, за чашкой кофе, а рядом с ним другая женщина, как будто ничего и не было. Как будто между нами ничего не было. На мгновение я почувствовала облегчение, даже обрадовалась, увидев его здесь в безопасности. Но когда реальность происходящего обрушилась на меня, я вскипела от гнева. Я прошла через кафе. Затем остановилась, на мгновение запнувшись, не зная, что сказать. Женщина рядом с Крысом заметила мое приближение и смутилась. Крыс обернулся, и наши глаза встретились. Казалось, все кафе замерло. Крыс что-то прошептал спутнице, затем встал и направился ко мне. Я двинулась к выходу с чувством, что не хватает воздуха. Я собиралась уйти.

Крыс побежал за мной.

– Элла, стой! – Я порывалась убежать, но он со своими длинными ногами быстро догнал меня, потянувшись ко мне до того, как я смогла увернуться. Его теплые пальцы обхватили мое предплечье, остановив меня уверенной и мягкой манерой. Его прикосновение наполнило мое сердце и вновь разбило его. Я подняла на него глаза, преисполненная гнева, радости и боли. Оказавшись вблизи, я хотела потянуться к нему, положить ему голову на грудь и заставить весь мир остановиться, как раньше. Через его плечо я увидела его спутницу, вопросительно смотревшую на нас сквозь окно кафе. Мои теплые чувства угасли.

– Элла, – снова произнес Крыс. Он наклонился ко мне. Но его поцелуй, предназначенный для щеки, совсем не походил на наши страстные объятия последнего свидания. Я отстранилась. Уловив знакомый запах его тела, я погрузилась в пучину болезненных воспоминаний. Час назад мужчина, которого я любила, все еще был в моих воспоминаниях. Но теперь он стоял передо мной – живой, но чужой.

– Когда ты вернулся? – задала я вопрос.

– Всего несколько дней назад. – Я задумалась, правда ли это. Две недели назад, сказал его отец. Крыс никогда не лгал, но я не предполагала, что он скроет от меня свое возвращение. – Я собирался встретиться с тобой, – добавил он.

– После твоего свидания в кафе? – огрызнулась я.

– Все совсем не так. Я хочу объяснить, но не могу это сделать здесь. Встретишься со мной позже?

– Зачем? Между нами все кончено, не так ли?

Он снова посмотрел мне в глаза, не в силах соврать.

– Верно. Это не то, что ты думаешь, но это правда. Мне жаль, но мы не можем больше быть вместе. Я говорил тебе об этом еще до войны.

Он говорил, молча признала я. Я вспомнила наш последний разговор до того, как он ушел на фронт. Я была как никогда уверена, что мы должны быть вместе, но он отстранялся. Но тогда я не хотела этого слышать.

– Поверь, прошу, я никогда бы не причинил тебе боли. – Его глаза умоляюще смотрели на меня. – Это к лучшему.

Как он мог такое сказать? Я собиралась поспорить с ним. Я хотела напомнить ему обо всем, чем мы были друг для друга, обо всем, что сейчас происходит между нами. Но моя гордость восстала и помешала. Я бы не стала умолять кого-то, кто больше не хотел быть со мной.

– Тогда прощай, – стараясь не выдать дрожи в голосе, бросила я.

Не сказав больше ничего, я повернулась и пошла прочь, чуть не столкнувшись с мужчиной, выгружавшим ящики из повозки, запряженной лошадьми.

– Элла, постой! – звал Крыс, но я продолжала бежать, стараясь скрыться от боли, вызванной появлением Крыса, и осознанием того, что нам не быть вместе.

Когда я пробежала несколько кварталов, то повернула назад, втайне надеясь, что он последовал за мной. Но он этого не сделал. Я шла, теперь уже медленнее, дав волю слезам. Моим отношениям конец. Мое будущее умерло. Я не понимала этого. Когда я смотрела Крысу в глаза, я чувствовала то же самое, что и всегда. Но он уставился на меня своим каменным взглядом, будто мы были чужаками. Как он мог забыть? Даже когда я гневно думала о нем, теплые воспоминания затмевали мой разум. Война началась – и возникло ощущение, что-то вроде отчаяния, ощущение, что каждое наше свидание может оказаться последним. Это чувство опьяняло меня, я ощущала себя живой. Но и вела себя так, как не повела бы в других обстоятельствах. Я переспала с Крысом всего один раз, до того, как он ушел, вместо того, чтобы подождать до нашей свадьбы или помолвки – отчаянной попытки продлить отношения чуть дольше. Я считала, что для него это значит так же много, как и для меня. Теперь он бросил меня навсегда.

Несколько минут спустя я подняла глаза и увидела свое отражение в витрине мясной лавки. Опухшие и красные от слез глаза, одутловатое лицо. Жалкая, ругала я себя, вытирая слезы. И все же я не могла перестать думать о Крысе. Я представила, как он возвращается к женщине в кафе и продолжает беседу как ни в чем не бывало. Кто она? Встретил ли он ее там, пока отсутствовал? Несмотря ни на что, я знала, что Крыс – человек благородный, и не могла представить, что она была в его жизни, пока мы были вместе. Но теперь он казался чужим и эпизод между тем, когда ушел на войну, и тем, что было сейчас, словно виднелся за запотевшим стеклом, скрытым от посторонних глаз. Я решила, что не могу оставаться в Кракове. Здесь у меня больше нет будущего. Краков был самым маленьким крупным городом, так часто шутили мы с друзьями. Мы бы вечно сталкивались друг с другом. Я бы все равно видела Крыса, и даже если бы не видела, город все равно был бы отравлен болезненными воспоминаниями. Париж, внезапно вспомнила я, когда в моем сознании вспыхнуло лицо брата. В своих письмах Мачей не раз уговаривал меня приехать к нему. Я бы переписала письмо, попросила бы прислать за мной поскорее. Война может все усложнить, даже сделать невозможным, но я знала, что Мачей попытается. Я достала из корзинки письмо, которое собиралась отправить ему по почте, и выбросила в ближайшую мусорную корзину. Напишу другое позже.

Я посмотрела на небо. Солнце стояло уже высоко, обозначая почти полдень, а я все еще ничего не сделала, чтобы достать вишни для Ханны. Я направилась в сторону Дебницкого рынка, главной рыночной площади города, где по субботам на простых деревянных прилавках торговцы выставляли товары на продажу. Оказавшись на рынке, я удивилась тому, что он все еще открыт – после многих лет нормирования и лишений там почти ничего не продавалось. Не было мяса, почти не было хлеба, а то немногое, что продавалось, уже подгнивало. Заключенная в свой мир привилегий и покровительства, я не часто сталкивалась с трудностями, которые в военное время переживали рядовые жители. Теперь, когда я видела, как местные жители снуют между прилавками, рассматривая, что есть, и могут ли они себе это позволить, наши различия сильно бросались в глаза. Покупатели были тощими, с впалыми щеками. Казалось, они не удивились отсутствию еды, которую можно купить, а скорее взяли то, что могли достать, и ушли со своими корзинами и сумками, в основном пустыми.

Я подошла к ближайшему продавцу, оглядела скудный ассортимент прилавка. В основном картофель и немного гниющей капусты.

– У вас есть сушеная или консервированная вишня? – спросила я, уже заранее зная ответ. В начале лета за городом на деревьях в изобилии росли вишни. Если прошлогодний урожай собрали и обработали, то его должно хватить. Но немцы лишили Польшу многих природных богатств, от урожая до крупного рогатого скота и овец. Разумеется, они забрали и вишню. Тем не менее я спросила у него, есть ли у него что-нибудь, что не выставлено на продажу, с чем он мог бы расстаться за определенную цену. Отчасти я хотела, чтобы продавец сказал мне, что вишни нет, чтобы Анна-Люсия не смогла приготовить свое особое угощение для немца. Но это просто подарило бы мачехе очередную возможность упрекнуть меня.

Он помотал головой, кепка покачнулась над его лицом с глубокими бороздами морщин.

– И не будет еще несколько месяцев, – процедил он сквозь прокуренные зубы. Я досадовала, что проделала такой путь напрасно и Ханна ошиблась. Продавец смотрел с сожалением, что упустил покупателя. Я машинально указала на букет хризантем, который он продавал. Его лицо просияло.

– Может, посмотрите на чарны рынек за углом, на улице Пуласкего, – добавил он, взяв ярко-красные цветы и завернув их в свежую коричневую бумагу. Он протянул мне букет, и я положила монету в его загрубевшую ладонь.

Я удивилась, что два рынка находятся так близко друг к другу. Но завернув за угол, обнаружила, что место, куда он меня отправил, было не постоянным рынком, а скорее узким переулком, вытянувшимся позади костела, где толпилось около дюжины человек. Тогда я все поняла. Чарны рынек означал черный рынок, нелегальное место, где люди продавали запрещенные или дефицитные товары по более высокой цене. Я слышала о таких местах, но не была на них до сегодняшнего дня. У некоторых продавцов не было прилавков, и они раскладывали товар на расстеленных на земле старых одеялах или брезенте, которые можно было поднять одним махом, если нужно убегать от полиции. Там было намешано все – от труднодоступных продуктов, таких как шоколад и сыр, до контрабандного радио и антикварного ружья, такого старого, что я задавалась вопросом, правда ли оно стреляет.

Я подумывала о том, чтобы вернуться обратно. Черный рынок был запрещен, и за покупку и продажу на нем могли арестовать. Но я видела продавца фруктов на полпути вниз по переулку, у которого было гораздо больше продуктов, чем на всем Дебницком рынке. Я пошла вперед. Здесь были сушеные вишни, по крайней мере, какое-то количество лежало на грязном брезенте. Я взяла все без остатка и заплатила беззубому продавцу большую часть оставшихся монет, которые дала мне мачеха. Я сунула одну из вишен в рот, чтобы оценить товар, стараясь не думать о грязных ногтях продавца, который только что мне их вручил. От кисловатой сладости защекотало в челюсти. По дороге я рассосала ее до косточки, а затем выплюнула в ближайшую канализационную решетку. Я перешагнула через решетку, стараясь не зацепиться каблуком. Снизу донесся шорох, он меня сильно напугал. Я вздрогнула. Наверное, просто крыса, сказала я себе, вроде тех, что выходят ночью поживиться тем, что найдут. Но сейчас был день, и я не ожидала, что мерзкие грызуны окажутся поблизости. Шорох внизу повторился, слишком громкий для крысы. Я посмотрела вниз. Два глаза смотрели на меня. Это были не глаза-бусинки животного, а темные круги, окруженные белым. Человек. В канализации был человек. Не просто человек – девушка. Сначала я подумала, что мне померещилось. Я моргнула, чтобы взгляд стал яснее, ожидая, что видение исчезнет, как какой-то мираж. Но когда я посмотрела снова, девушка все еще была там. Тощая, грязная, мокрая, она смотрела вверх. Она отступила немного, опасаясь быть замеченной, но я все еще могла разглядеть ее глаза в темноте, ищущие. Наблюдающие за мной.

Я собиралась громко выдать ее присутствие. Однако что-то остановило меня, словно кулак, который сжал горло, заставляя замолчать, не издавать ни звука. Что бы ни заставило ее отправиться в это ужасное место, это значило, что она не хотела, чтобы ее нашли. Я не должна, не могла ничего говорить. Я хватала ртом воздух, желая, чтобы напряжение ослабло. Затем огляделась, не заметил ли меня кто-нибудь еще, не увидел ли то, что я видела. Остальные прохожие беззаботно продолжали свой путь. Я снова обернулась, гадая, кем была эта девушка и как она оказалась там, внизу.

Когда я снова заглянула в канализацию, ее уже не было.

6

Сэди

Мы вернулись в нашу квартиру на улице Мейзельса, Папа кружил маму по кухне под дрожащую музыку пианино, доносившуюся из-под пола, будто это был один из блистательных бальных залов Вены. Закончив танец, мама, затаив дыхание, позвала меня к столу, где остывала свежеиспеченная сладкая бабка. Я взяла нож и разрезала влажное тесто. Внезапно под ногами раздался грохот и треснул пол. Папа потянулся через стол, его рука выскользнула из моей. Земля разверзлась, я вскрикнула, и мы провалились вниз, в канализацию.

– Сэделе, – чей-то голос пробудил меня ото сна. – Ты должна вести себя тихо. – Это была мама, мягко, но строго напомнив мне, что не нужно кричать во сне. Мы должны сидеть тихо.

Я открыла глаза и оглядела сырую, зловонную комнату. Кошмар с падением в канализацию оказался реальностью. Но моего отца нигде не было.

Папа. Его лицо возникло в моем сознании, как во сне. Он казался таким близким, но теперь, проснувшись, я никак не могла до него дотянуться. Даже спустя месяц после его смерти эта утрата причиняла постоянную боль. Нож вонзался в сердце каждый раз, когда я просыпалась и понимала, что он мертв. Я снова закрыла глаза, желая погрузиться в сон о нашем доме и отце. Но он ускользнул за пределы досягаемости. Вместо этого я представила, как папа лежит рядом со нами и до меня доносится его храп, на который я раньше жаловалась. Мать подбодрила меня объятием, затем встала и прошла через комнату к импровизированной кухне в углу, чтобы помочь Баббе Розенберг почистить бобы. Хотя комната оставалась в полумраке, по звукам на улице наверху я заключила, что рассвело.

Несколько дней, говорила мама. Не дольше недели. Прошло уже больше месяца. Я и вообразить не могла, что так надолго останусь в канализации. Но идти было просто некуда. Гетто было разорено, все жившие там евреи убиты или отправлены в лагеря. Окажись мы на улице, нас бы пристрелили на месте или арестовали. Канализация, тянувшаяся через весь город, заканчивалась у Вислы, но выход охраняли вооруженные немецкие солдаты. Я была уверена, что папа не хотел, чтобы мы оставались и жили вот так, в канализации. Но план нашего побега он унес с собой в могилу. Мы были в буквальном смысле заперты.

Я выглянула из угла, где мы спали. Мы заняли одну сторону комнаты, Розенберги – другую, оставив пространство между ними для самодельной кухни. Пан Розенберг сидел в другом конце и читал. Я огляделась в поисках Сола, но не нашла его.

Я села на кровать – деревянные доски в нескольких сантиметрах над землей, мои кости ныли, словно напоминая о болях, на которые жаловалась бабушка. Я с тоской подумала о стеганом одеяле из гагачьего пуха, некогда покрывавшем мою кровать в нашей квартире, совсем не то что тонкий лоскут мешковины, который раздобыла здесь мама. Я потянулась за ботинками, что стояли у кровати. Как и в первый наш день в канализации, мама настаивала, чтобы мы держали ноги сухими, наказав мне менять две пары носков ежедневно. Я начала понимать, почему: у других, кто был менее осторожен, от грязной воды, что просачивалась через обувь, развились язвы и появились инфекции и боли.

Зачерпнув немного чистой воды из ведра, я прополоскала зубы, мечтая о щепотке соды, чтобы сделать их чище. Затем подошла к маме, она готовила завтрак. Когда Павел оставил нас, на следующий день остальные уселись вокруг, словно ожидая, что он придет и заберет нас. Но мама принялась обживать комнату насколько это было вообще возможно. Будто, несмотря на ее обещание, что это займет пару дней, она знала, что мы пробудем здесь гораздо дольше.

Мама чмокнула меня в макушку. За недели, проведенные в канализации, мы сблизились. Я всегда была папиной дочкой, «маленький Михал» – поддразнивала меня мама, имея в виду наше сходство с отцом. Но теперь нас осталось только двое. Она пригладила мои волосы. Каждую ночь в канализации она расчесывала меня и себя.

– Мы должны выглядеть прилично, – решительно говорила она, и блеск в ее глазах выражал надежду на ту жизнь, которой мы потом заживем. Я с детства была сорванцом и сопротивлялась тому, чтобы опрятно выглядеть и следить за собой. Но здесь я не протестовала. Несмотря на все ее старания, за чистоту приходилось постоянно бороться. Одежда и волосы пачкались так сильно, что было невыносимо даже мне. К счастью, у нас не было зеркала.

Когда она отодвинулась от меня, ее сильно округлившийся живот коснулся моей руки. Я представила себе ребенка (все еще воображаемого, чтобы назвать его братом или сестрой), который родится без отца и никогда не узнает, каким замечательным человеком он был.

– Почитаем после завтрака, – решила мама, имея в виду школьные уроки, она давала мне их каждое утро. Она старалась поддерживать определенный порядок в нашей здешней жизни: завтрак, потом уборка и уроки на маленькой доске, принесенной Павлом, будто я до сих пор была ребенком, а не девятнадцатилетней девушкой. Однако днем мы подолгу дремали, пытаясь скоротать день.

Этим утром на завтрак была порция овса, меньше, чем обычно, потому что мы ждали Павла. Он приходил два раза в неделю с запасом еды. Мама разделила еду поровну на пять порций, три для Розенбергов и две для нас. Баббе подошла, молча собрала их миски и ушла в свой угол. У Розенбергов тоже был свой распорядок дня, который, казалось, вращался вокруг ежедневной молитвы.

Каждую пятницу по вечерам Розенберг приглашали нас на Шаббат. Баббе зажигала два огарка свечи и передавала по кругу немного вина в чашке для киддуша, ее они пронесли контрабандой. Сначала я думала, что их традиции – это упрямство, если даже не глупость. Но потом я осознала, что ритуалы поддерживают их, придают порядок и смысл, как мамина рутина, только более значимая. Я поймала себя на мысли, что жалею, что не воспитана в традициях и не могу отмечать эти дни. Они даже соорудили импровизированную мезузу в дверном проеме, чтобы обозначить комнату как еврейский дом. Сначала Павел возражал:

– Если кто-нибудь увидит, вас найдут.

Но правда заключалась в том, что если бы кто-то подобрался близко и обнаружил нашу дверь, нам бы все равно настал конец, спрятаться было просто негде. Шел апрель, и уже через несколько дней наступит Песах. Я задумалась, как Розенберги будут держать пост и не есть хлеб и квашеные продукты, когда это единственное, что мог достать Павел.

Я потянулась к выступу над плитой, нащупывая кусок хлеба, припрятанный со вчерашнего завтрака – хотела добавить к нашему скудному рациону. Вначале я прятала еду под кроватью, но когда я попыталась достать ее, что-то вцепилось зубами в мою руку. Я отдернула руку и заглянула вниз, под кровать. Показались глаза-бусинки. С полным брюхом, на меня вызывающе смотрела крыса. Больше внизу я никогда ничего не оставляла.

Я протянула хлеб матери.

– Я не голодна, – солгала я. Хотя у меня заурчало в животе, я понимала, что моя тонкая, словно бумажный лист, беременная мама нуждалась в еде. Я следила за ее лицом, уверенная, что она никогда мне не поверит. Но она взяла хлеб, откусила кусочек, а остальное вернула мне. В последнее время, кажется, она утратила интерес к еде.

– Для малыша, – настояла я, поднося хлеб к ее губам и уговаривая откусить еще кусочек. Теперь, когда папы не стало, ответственность за заботу о матери лежала на мне. Она – единственная, кто у меня остался.

Маму вырвало, и она выплюнула откушенный кусочек на мою ладонь. Она помотала головой. Беременность давалась ей нелегко, даже до канализации.

– Ты сожалеешь? – спросила я. – Я имею в виду, еще один ребенок…

Вопрос прозвучал неловко, и я думала, что она рассердится.

Но она улыбнулась.

– Конечно нет. Хотела бы я, чтобы он или она родились в других обстоятельствах? Конечно. Но этот ребенок – частичка твоего отца, как и ты, бо́льшая его часть, которая живет.

– Это скоро закончится, – предположила я, успокаивая ее, что беременность, отягощавшая ее тело, закончится через несколько месяцев. Но эти слова только омрачили мамино лицо. Я считала, что мама хочет расстаться с огромным животом, он выглядел так неудобно. – В чем дело? – спросила я.

– В моей утробе, – объяснила она, – я могу защитить ребенка.

Но здесь, снаружи, она не могла. Я вздрогнула. Отчасти я тоже хотела оказаться внутри.

– Когда-нибудь, когда у тебя будут дети, ты поймешь, – добавила мама.

Хотя я понимала, что она не хотела меня обидеть, эти слова немного задели.

– Если бы не война, я могла бы прямо сейчас завести собственную семью, – заметила я.

Не то чтобы мне не терпелось выйти замуж. Напротив, я всегда мечтала поступить в институт и стать врачом. Муж и дети только помешали бы мне. Но война загнала нас в ловушку, сначала в гетто, а теперь сюда, оставив кочевать на земле между детством и взрослой жизнью. А я стремилась к самостоятельности.

– Ох, Сэделе, наступит еще твое время, – ответила мама. – Не торопи события, даже здесь.

У входа раздался грохот, за ним последовал плеск, стук тяжелых ботинок, идущих по воде. Все моментально повскакивали, готовясь к худшему. Когда вошел Павел с сумкой еды, мы снова расслабились.

– Привет! – радостно поздоровался он, словно встретил нас на улице. Он навещал нас два раза в неделю в базарные дни, по вторникам и субботам.

– Джень добры, – ответила я, искренне радуясь его приходу. Еще недавно мы гадали, вернется ли Павел вообще, потому что у мамы закончились деньги.

Каждую неделю мама платила Павлу за еду, которую он принесет нам в следующий раз. Однако несколько недель назад я обнаружила, что она что-то ищет в сумке.

– Что случилось? – спросила я.

– Денег больше нет. Нам нечем заплатить Павлу. – Ее прямота меня удивила. Обычно она оберегала меня от трудностей, словно малыша, а не девятнадцатилетнюю девушку. Вскоре я поняла, почему она мне все рассказала. – Мы должны отдать ему кулон, – объяснила она. – Чтобы он мог обменять его на деньги или переплавить золото.

– Ни за что! – Моя рука сама потянулась к шее. Цепочка с кулоном была последней памятью об отце, последней связью с ним. Я бы скорее умерла с голоду.

Я быстро поняла, что это детские капризы. Папа в мгновение ока обменял бы кулон, чтобы накормить нас. Я потянулась к шее, расстегнула застежку и вложила в мамину руку.

Когда пришел Павел, она протянула ему кулон

– Прошу вас, возьмите за еду.

Но Павел отказался.

– Это принадлежало вашему мужу.

– У меня больше ничего нет, – наконец призналась ему она. Павел несколько секунд смотрел на нее, переваривая новость. Затем повернулся и ушел.

– Зачем ты ему это сказала? – спросила Баббе. Похоже, у Розенбергов тоже не было денег.

– Потому что отсутствие денег скрыть невозможно, – отрезала мама, возвращая мне кулон. Я снова застегнула его на шее. Каждую ночь я лежала, не в силах заснуть из-за урчащего живота, беспокоясь, что он ушел навсегда.

В следующую субботу после того, как мама сказала Павлу, что у нас нет денег, он не появился как обычно. Прошел час, потом другой, Розенберги заканчивали свои субботние молитвы.

– Он не придет, – заявила Баббе. Она не была злой, просто ворчливая старуха, которая не утруждала себя держать язык за зубами, не боялась задеть чувства других, полагая, что все вокруг дураки. – Мы все умрем с голоду.

Эта мысль вселяла в меня ужас.

Но Павел пришел, хотя и поздно, но с едой. С тех пор больше никто не заводил речи о деньгах. Мы были его ответственностью, и он не бросил нас, а каким-то образом продолжал добывать еду. Теперь он передал сумку маме, и она распаковала ее, положив хлеб и другие продукты в корзину, которую умудрилась подвесить к потолку комнаты, чтобы держать еду сухой, подальше от крыс.

– Извините, что опоздал, – сокрушался он, как курьер, которого ждали из магазина. – Мне пришлось пойти на другой рынок, чтобы купить достаточно еды. – Накормить нас всех с ограниченным запасом продовольствия и нехваткой продовольственных карточек было постоянной проблемой Павла. Ему приходилось перебираться с рынка на рынок через весь город, покупая понемногу, чтобы не привлекать внимания. – Мне жаль, что большего достать не вышло.

– Это замечательно, – быстро проговорила мама. – Мы так благодарны.

До войны Павел был рядовым уличным рабочим, едва ли заметным. Здесь он был нашим спасителем. Но когда она вытащила из сумки буханку хлеба и несколько картофелин, я увидела, как она прикидывает, как их растянуть, чтобы накормить столько ртов до следующего прихода Павла.

Иногда Павел немного задерживался, чтобы поговорить с нами и поделиться новостями. Но сегодня он быстро ушел, сказав, что слишком много времени провел на рынке и ему нужно домой. Его визиты напоминали вспышки света в наши темные, унылые дни, и я сожалела, что он уходит.

– Нам нужна вода, – сказала мама, когда Павел снова ушел.

– Я пойду, – вызвалась я, хотя была не моя очередь. Мне не терпелось вырваться из слишком тесной комнаты хотя бы на несколько минут. До войны я всегда двигалась. Шпилькес, называла меня бабушка на идише, и та нежность в голосе, с которой она подчеркивала мою подвижность, звучала как комплимент, хотя, конечно, это было совсем не так. Ребенком я любила играть на свежем воздухе со своими друзьями, гоняясь за бродячими собаками на улице. Повзрослев, свою энергию я растрачивала на прогулки по городу, искала новые уголки для исследования. Здесь я была вынуждена сидеть и ничего не делать. От недостатка движения ноги часто болели.

Я думала, мама откажет мне. Она запретила мне выходить из комнаты без крайней необходимости, опасаясь, что узкие проходы за этими стенами навлекут на меня неминуемую гибель, как на папу.

– Я могу пойти, – настаивала я. Мне были необходимо личное пространство и уединение, несколько минут вдали от пристальных взглядов остальных.

– Захвати с собой и мусор, – рассеянно ответила мама, к моему удивлению. Она подняла небольшой мешочек, который предстояло утопить в русле реки камнями. Мне всегда казалось странным, что нельзя оставить мусор в канализации. Но следов нашего пребывания не должно оставаться.

Выйдя из комнаты, я печально посмотрела в туннель в том направлении, куда утекала вода от нашей комнаты. Я отчаянно хотела удрать из канализации, ежедневно представляя в фантазиях наш побег. Разумеется, маму я бы не бросила. И правда заключалась в том, что как бы ужасно ни было внизу, наверху все было в миллион раз хуже. Мы не раз с содроганием слышали, как с улиц раздавались крики, а затем выстрелы, после которых наступала тишина. Рука смерти была занесена над нами, мы жили, ожидая, когда нас схватят. Не хотелось оказаться в ловушке под землей – и все же все зависело от нас.

Дальше по туннелю я услышала шум. Я машинально отпрыгнула назад. За все время, пока мы были здесь, ни эсесовцы, ни полиция не заходили в канализацию, но угроза, что нас обнаружат, постоянно существовала. Я прислушалась, не раздадутся ли приближающие шаги, и, не услышав их, снова рискнула войти в туннель. Когда я дошла до поворота, я заметила Сола. Он сидел, скорчившись на земле.

Я подошла ближе. Когда мы впервые пришли в канализацию, меня заинтересовал Сол. Из всех он был единственным моим ровесником, и я надеялась, что мы сможем подружиться. Поначалу он вел себя сдержанно. Хотя он был мягким и добрым, он почти не разговаривал и часто утыкался в книгу. Я не винила его – как и я, он не хотел оказаться здесь.

– Это его религия, – однажды шепнула мне мама, став свидетелем моей неудачной попытки поговорить с ним. – У верующих евреев мальчики и девочки держатся порознь.

Но недели в канализации проходили, и он становился немного дружелюбнее и, когда представлялся подходящий момент, вставлял пару слов в разговоре. Не раз он окидывал комнату своим добрым, притягательным взглядом и улыбался мне, будто сочувствуя нелепому ужасу нашей ситуации.

Сола часто не было в комнате, я несколько раз просыпалась ночью и не находила его. Пару недель назад, увидев, как он крадется, я пошла за ним.

– Куда ты идешь? – спросила я.

Я думала, мой вопрос его разозлит.

– Просто исследую, – ответил он как ни в чем не бывало. – Идем со мной, если хочешь.

Меня удивило его приглашение. Он направился вниз по туннелю, не дожидаясь моего согласия. Сол торопливо шел впереди меня, и я изо всех сил старалась не отставать, когда он сворачивал то в одну, то в другую сторону, проходя по извилистой дороге через туннели, в которых я никогда не была. Даже если бы я захотела, я бы сама не смогла найти путь назад. Вода замедлилась до тонкой струйки, и воцарилась какая-то жуткая тишина, пока мы шли по трубам. Наконец мы добрались до приподнятого алькова, пристройки, еще меньше нашей. Сол неловко подтолкнул меня, чтобы помочь забраться в пространство, где умещались только мы вдвоем. Лунный свет струился сквозь широкую решетку, освещая альков. Здесь было высоко и близко к выходу на улицу. Приходить сюда при дневном свете было бы невероятно опасно. Сол сунул руку в выемку в стене, пошарил в ней. Я с любопытством смотрела, что он там спрятал. Он вытащил книгу.

– Ты здесь не впервые, – заметила я.

– Да, – смущенно признался он, будто я раскрыла секрет. – Иногда я не могу заснуть. Поэтому я прихожу сюда почитать, когда достаточно лунного света.

Он выудил вторую книгу, «Огнем и мечом», и протянул ее мне. Это был исторический роман о Польше, не та книга, которую я бы прочитала по доброй воле. Однако в этих обстоятельствах она была сродни золоту. Мы опустились на пол и сели рядом, читая в тишине, наши плечи оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

После этого еще несколько ночей я ходила в альков с Солом. Я не знала, не тяготится ли он моей компанией, но он не возражал и не жаловался. В основном мы читали, но в пасмурные дни и когда луна опускалась слишком низко, не освещая комнату, мы разговаривали. Я узнала, что семья Сола была из Бедзина, маленькой деревушки на западе от Катовице. Сол и его отец решили бежать в Краков с началом оккупации, надеясь, что здесь будет лучше. Но старший брат Сола Михей, раввин, остался, чтобы не бросать живших в деревне евреев, и был вынужден поселиться в небольшом гетто, организованном немцами в Бедзине.

У Сола была невеста.

– Ее зовут Шифра. Мы поженимся после войны, когда у нас с отцом появилась возможность выбраться. Я умолял ее отправиться со мной. Но ее мать серьезно болела и не могла двигаться, и она отказалась покинуть свою семью. После нашего отъезда из письма Мики я узнала что ее тоже загнали в гетто. Я не получал от нее вестей довольно долго, но могу только надеяться… – Он замолчал. Услышав теплоту в его голосе, когда он говорил о Шифре, я почувствовала неожиданный укол ревности. Я представила себе красивую женщину с длинными темными волосами. Одну из его ровесниц. Мы с Солом подружились, и я не имела права ожидать большего. В этот момент я поняла, что очень привязана к нему и мои чувства не взаимны.

В своей деревне Сол выучился на портного. Но он хотел быть писателем и рассказывал мне истории, написанные по памяти, его глаза плясали под черной шляпой. Мне нравилось слушать все его планы о книгах, которые он хотел опубликовать после войны. Хотя когда-то я собиралась изучать медицину, я давно отбросила эту затею. Я не понимала, как люди вроде нас могут мечтать о большем, особенно сейчас. Сол стал самым близким другом, которого я обрела в канализации. Но теперь, когда я увидела его на земле, сидевшего у стены туннеля, он не улыбался. Его лицо было мрачным, глаза печальными.

– Привет, – рискнула я, подходя к нему. Я удивилась, обнаружив его здесь; он и его семья редко покидали комнату по субботам. Он не ответил. – Что случилось?

Он поднял ногу, и вблизи под закатанной манжетой я увидела глубокую рану на тыльной стороне, из нее сочилась кровь.

– Я шел и натолкнулся на что-то острое, оно торчало из стены туннеля, и я поранился, – объяснил он.

– Я тоже поранилась, когда мы только здесь оказались. Правда, не так глубоко. Подожди здесь, – велела я. Помчавшись обратно в комнату, я схватила мамину сумку с мазью и сразу убежала, пока она меня не заметила. Вернувшись к Солу, я открыла один из тюбиков и выдавали немного мази. Затем опустилась на колени и потянулась к его ноге, но он отпрянул.

– Ты же не хочешь, чтобы попала инфекция, – сказала я.

– Я могу и сам это сделать, – настойчиво сказал он, но рана была на задней части его икры, и ее было трудно разглядеть. Я понимала его сомнения. Религиозный еврей, он не имел права прикасаться к женщинам не из своей семьи.

– Ты не сможешь увидеть это место и дотянуться до него, – объяснила я.

– Я справлюсь, – не соглашался он.

– По крайней мере, позволь мне показать тебе, чтобы ты нашел рану. – Он неловко потянулся с мазью к ноге. – Немного правее, – указала я. – Вотри еще немного. – Он попытался наложить повязку на рану, но один из концов соскользнул. Прежде чем он успел возразить, я подхватила ее, вернула ее на место и замотала, затем поспешно отдернула руку.

Он отстранился.

– Спасибо, – ответил он, явно взволнованный. Он осмотрел повязку, прежде чем закатать штанину. – Ты молодец!

– Я хочу стать врачом, – выпалила я, мгновенно смутившись. Мысль казалась грандиозной и глупой.

Но Сол улыбнулся.

– У тебя все получится. – Уверенность в его голосе напомнила мне о папе, ведь он тоже ждал от меня большого будущего, сродни моим мечтам. Внутри сразу потеплело.

– Тебе не нужно это носить, – сказал Сол, указывая на папин кулон с чаем на шее, который звякнул, когда я встала.

– Ха! Кто бы говорил! – Как мог кто-то, кто носил кипу и цицит, чья семья повесила на дверь в комнату мезузу, сказать мне, что небезопасно носить простой кулон, указывающий на принадлежность к евреям? Суровая правда заключалась в том, что если нас поймают, у нас появятся проблемы посерьезнее, нежели те, что мы носим.

Он покачал головой.

– Я ношу, потому что того требует моя вера. А ты носишь как драгоценность.

– Как ты можешь так говорить? – ответила я, уязвленная. – Кулон принадлежал моему отцу.

И он значил намного больше, он связывал меня с ним и был последней частичкой надежды. Я отвернулась.

– Сэди, прости меня. Я имел в виду другое. Я не хотел обидеть тебя. Просто я беспокоюсь, – смущенно проговорил он и отвернулся в сторону.

– Я могу сама о себе позаботиться. Я не ребенок.

– Я знаю. – Наши взгляды встретились и на несколько секунд задержались, меня охватил электрический разряд. Он мне нравится, внезапно осознала я. До войны я мало думала о мальчиках и теперь пришла в замешательство, эта мысль была чуждой и странной, особенно в наших обстоятельствах. Разумеется, это была просто влюбленность. Сола ждала Шифра, а все остальное – плод моего воображения. Я резко отвернулась. Я взяла мешок с мусором, кувшин с водой и пошла по туннелю, возвращаясь к своему исходному заданию. Вода и мусор – поручения, которые выполняли мы с Солом, потому что для этого требовалось пролезть через одну сороковку[3], слишком узкую и неудобную для взрослых. Мы должны были спрятать мусор в таком месте, где мешок утонет незаметно, объяснил Павел, а не просто оставить у входа в канализацию, чтобы не выдать нашего присутствия. Я взяла мешок с мусором, зажала ручку кувшина с водой зубами и начала ползти по трубе, толкая их перед собой.

Когда я вышла из сороковки, я снова пошла по туннелю, нащупывая в полутьме стену и пригибаясь, чтобы не удариться головой. Я добралась до места соединения с большой трубой и опустила мешок для мусора в воду, стараясь не думать о реке внизу, которая могла унести меня с такой же легкостью, как отца. Я вновь и вновь проживала этот момент. Если бы я только дотянулась до него. Что стало с его телом? Он заслуживал достойных похорон. Отвернувшись от реки, я двинулась обратно и снова поползла через сороковку. Я прошла мимо входа в комнату и направилась в другую сторону, где мы набирали чистую воду из протекающей трубы. В нескольких шагах от комнаты, перед решеткой канализации я остановилась снова. Наше укрытие находилось недалеко от главной рыночной площади в Дебниках, рабочем районе на южном берегу реки, всего в нескольких километров западнее Подгуже, где находилось гетто. Сегодня была суббота, базарный день, и я слышала, как торговцы нахваливают свои товары. Я стояла, слушая, как покупатели просят товары, вдыхая аромат жареного мяса и соленой рыбы, и вспоминая времена, когда я была частью всего этого. Я прошла немного дальше и остановилась под протекающей трубой, тянувшейся над моей головой вдоль канализационной стены. Я прикрепила ткань, как показывала мама, чтобы вода стекала в кувшин. Пока он наполнялся, я вслушивалась в базарный шум. Я распознавала ритмы города по его звукам так, как не могла представить на поверхности: предрассветный скрежет повозок и полуденные шаги людей. Ночью улицы затихали, так как все возвращались домой до наступления комендантского часа. Наша комната находилась как раз под костелом Святого Станислава Костки, и по воскресеньям мы могли слышать пение прихожан, распевы церковного хора, доносившееся через решетку.

Закрыв кувшин крышкой, я направилась обратно. Пройдя чуть дальше, я еще раз миновала канализационную решетку. Солнечный свет, проходя сквозь прутья решетки, ложился полосами на влажную землю. Они напомнили мне о днях у ручья, где мы не так давно были с папой. По воскресеньям в сумерках мы всегда взбирались на курган Крака, высокий холм на окраине города. Сначала он нес меня на плечах, а позже, когда я выросла и мои ноги окрепли, мы шли рядом. Казалось, красные городские крыши мерцали среди бледно-серых шпилей и куполов. Осенью опавшие листья окрашивали холм в медный цвет, и мы пытались сгрести их в кучу, чтобы запрыгнуть в них до того, как их намочат дожди и сгребут дворники.

С тех пор, как я оказалась в канализации, я не раз пыталась поделиться своими воспоминаниями с мамой, но она каждый раз останавливала меня.

– Мы теперь только вдвоем, – говорила она, прижимая меня к своему округлому животу. – Мы должны отбросить прошлое и сосредоточиться на том, как вместе выжить.

Казалось, что мысли о прошлом были слишком болезненны для нее, непереносимы.

Чувствуя, что могу утонуть в воспоминаниях так же легко, как в канализации, я выбросила образы из головы и взглянула на решетку, представляя улицу. Я часто воображала, что, когда мы сбежали в канализацию, время наверху остановилось. И сейчас я чувствовала, как эти замершие люди готовили и ели, дети все еще играли и ходили в школу. Весь город продолжал жить без нас, казалось, не замечая нашего ухода. Наверху прошли люди, не обращая на меня внимания. Они и представить себе не могли, что у них под ногами мы дышим, едим и спим. Я не могла их винить; я и сама, когда жила наверху, не задумывалась, что там, внизу. Теперь я размышляла, могут ли существовать другие невидимые миры, в земле, за стенами или в небе, о которых я тоже раньше не думала.

Я понимала, что мне нужно не высовываться. И все же я встала на цыпочки, желая увидеть побольше мир наверху. Решетка выходила на боковую улицу или переулок. И хотя участок наверху над решеткой не был главным рынком, я могла расслышать, как люди наверху торгуют и торгуются.

В решетку канализации стекала струйка воды. Я из любопытства придвинулась ближе. Она отличалась от воды, которую мы откачивали из трубы, эта была теплее и пахла мылом. Я выглянула из-за решетки. И догадалась, что поблизости была прачечная и оттуда стекала вода. Все эти долгие месяцы я мечтала помыться. Но в моих снах воды всегда становились коричневыми и грозили унести меня прочь. Теперь теплая мыльная вода манила к себе. Я невольно сняла рубашку и встала под струйку воды. Было так приятно смыть грязь с кожи. Шум поблизости напугал меня. Наверху к решетке кто-то приближался. Я поспешно натянула рубашку, не желая, чтобы меня застали полуголой. Шум раздался снова, что-то мелкое звякнуло, упало через решетку и ударилось об пол канализации. Одержимая любопытством, я придвинулась ближе к решетке, хотя и понимала, что этого делать не следует. Я видела молодую девушку, примерно моего возраста, может быть на год старше, она стояла одна. Сердце от волнения забилось чаще. Девушка выглядела такой чистой и нарядной, что не могла быть настоящей. Из-под ее берета выглядывали волосы оттенка, какого я никогда раньше не видела, ярко-рыжие, расчесанные до блеска, с идеальными локонами, собранными в хвост и скрепленными бантом. Я слегка наклонила голову, ощущая, как, несмотря на мамину заботу, мои волосы спутываются, и вспоминая времена, когда они не были всклокоченными и грязными. На девушке было накрахмаленное светло-голубое пальто. Больше всего меня поразил его пояс, белый, как снег. Я и не знала, что существует такая чистота.

Я заметила, что девушка что-то держала в правой руке. Цветы. Она покупала цветы на рынке, красные хризантемы, какие, казалось, в любой сезон имелись у продавцов. Меня охватила зависть. Здесь, внизу, нам едва удавалось что-то съесть и выжить. Тем не менее в мире существовало место с такими прекрасными вещами, как эти цветы, и другие девушки могли ими обладать. Что же было со мной не так, почему я не заслуживала того же?

На мгновение мне показалось, что девушка мне знакома. Я ощутила приступ боли – она немного напомнила мне мою подругу Стефанию, только у Стефании темные волосы, а не рыжие. Все-таки я никогда в жизни не видела эту девушку. Она просто незнакомка. Впрочем, мне ужасно хотелось познакомиться с ней.

Чья-то рука коснулась моего плеча. Я вздрогнула от неожиданности. Я обернулась, ожидая увидеть Сола. Но на этот раз это была мама.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я. Она почти никогда не выходила из комнаты.

– Тебя долго не было. Я волновалась. – Она тяжело поднялась со своего места, одной рукой поддерживая спину, а другой потянулась ко мне. Я думала, она отругает меня за то, что я стою под решеткой, рискуя быть замеченной. Но она замерла рядом, не двигаясь, в тени. Ее взгляд задержался на девушке наверху.

– Однажды, – прошептала мама, – и здесь будут цветы.

Я хотела спросить, как у нее язык повернулся сказать такое. Мысль о жизни на поверхности с приятными, нормальными вещами казалась давно забытой мечтой. Но мама уже медленно поплелась обратно в комнату. Я пошла за ней. Она остановилась и развернула меня за плечи.

– Останься и почувствуй солнце на своем лице, – велела мне она, словно лучше меня понимая, что именно мне нужно. – Только держись подальше от посторонних глаз. – И она исчезла в комнате.

Я вернулась к решетке, но теперь держалась чуть поодаль, помня о мамином предупреждении. Я вдруг осознала, насколько уязвима, какая я легкая добыча. Глупо подходить еще ближе. Эта девушка – не еврейка, напомнила я себе. Несмотря на то, что мы веками жили в Польше, многие поляки были рады избавиться от евреев и выдать их немцам. Ходили слухи о польской детворе, которая указывала немцам, где прячутся беглые евреи, в обмен на карамельку или простую похвалу. Нет, даже симпатичной девушке моего возраста нельзя было доверять. Однако я все еще могла наблюдать за ней, и мне стало любопытно узнать чуть больше.

Девушка посмотрела вниз. Казалось, сначала она не видела меня под решеткой в темноте. Будто крошечная тень от решетки превратила меня в невидимку. Затем, когда ее прищуренные глаза привыкли к темноте, она обнаружила меня. Я попыталась отступить от света, но было слишком поздно – ее лицо вытянулось от удивления, когда наши взгляды пересеклись. Она раскрыла рот, собираясь что-то сказать и выдать мое присутствие. Я снова отошла в тень. Потом остановилась. Я так долго рыскала в темноте, словно канализационная крыса. Больше я так не хочу. Вместо этого я закрыла глаза, готовясь к тому, что меня обнаружат, и представляя все, что за этим последует. Когда я снова открыла глаза, девушка уже отвернулась. В итоге она ничего не сказала обо мне.

Я выдохнула, но все еще стояла как вкопанная. И спустя мгновение девушка снова взглянула на меня и улыбнулась. Это была первая искренняя улыбка с тех пор, как я оказалась в канализации.

Наши глаза встретились, и хотя мы молчали, казалось, что девушка ощутила тяжесть всей моей утраты и горя. Я рассматривала ее, и меня охватила тоска. Она напомнила мне о друзьях, о солнечном свете, обо всем, что у меня когда-то было, а теперь ушло. Мне отчаянно хотелось подойти и встать рядом с ней. Я вытянула руку вверх. Она не приблизилась, но посмотрена меня со странной смесью жалости и печали.

Позади нее раздался стук, послышались шаги тяжелых ботинок. Возможно, девушка никому больше не расскажет обо мне, но наверняка расскажут другие. В ужасе я скользнула обратно в темноту и убежала прочь от решетки в безопасную комнату.

7

Элла

Тем лучше, подумала я, когда девушка под решеткой исчезла, а я вернулась с вишнями. Если кто-то и прятался в канализации, то без всякой причины. Последнее, чего мне недостает – ввязываться в чужие проблемы.

Но когда я возвращалась по мосту обратно в центр, в моем сознании возник образ Мириам, темноволосой девушки из Лицея, старшей школы, где я училась до начала войны. Тихая и прилежная Мириам, плиссированная юбка ее униформы всегда тщательно отглажена, коротенькие носочки сверкали идеальной белизной. До старшей школы мы не общались; она была из другого района и не входила в круг тех, кого я называла друзьями. Иногда она одалживала мне свой ластик и помогала с математикой на переменах, и за четыре года совместной учебы в школе мы подружились. За обедом я много раз сидела с ней, ее тихий, вдумчивый юмор был приятной переменой по сравнению с болтовней и сплетнями других. Однажды, вскоре после начала войны, учитель вызвала Мириам и велела ей идти в кабинет директора. Глаза Мириам расширились от страха, и она с тревогой посмотрела на меня. По классу прокатилась волна перешептываний. Вызов в кабинет директора означал неприятности. Я не могла представить, что натворила тихая, серьезная Мириам. Когда Мириам вышла из класса, я отпросилась в туалет. В коридоре струйка учеников покидала классы – их тоже вызывали в кабинет директора. Все они были евреями. Я увидела Мириам, она брела по коридору с опущенной головой, одинокая и напуганная. Я хотела что-то сказать или обратиться к ней, возразить, что учеников, которые хотят учиться, забирают. Но я молча вернулась в класс.

После того дня ученики-евреи не вернулись в школу. Когда я рассказала Крысу о произошедшем, он гневно сжал кулаки, но, похоже, не удивился.

– Они отнимают у евреев права и привилегии, – сказал он мне. – Если мы не остановим их, кто знает, что будет дальше?

Однако для меня речь шла не о политике, а о потерянном друге. Неожиданно, но уход Мириам из школы оставил во мне огромную пустоту. С тех пор я много раз думала о ней, интересно, что же с ней стало? Иногда я несколько раз прокручивала в голове события того дня. Что было бы, если бы я встала на ее защиту, попыталась помочь ей? Ничего бы не изменилось. У меня появились бы неприятности, и они все равно исключили бы еврейских студентов. Но Мириам бы знала, что кто-то на ее стороне. Но я ничего не сделала.

Девушка в канализации была еврейкой, как и Мириам, догадалась я. Скорее всего, она прячется от немцев. Я размышляла, должна ли я была что-то сделать, как-то помочь, если все обстоит именно так?

Признаться, я была не из храбрых. Но я бы никогда не стала помогать немцам – в этом я точно была уверена. Мне не хватило смелости помешать им изгнать Мириам, и я опасалась сейчас помогать этой странной девушке. Не высовывайся, вот урок, который я извлекла из войны. Тата сражался за свою страну, и поэтому его убили. Если не стоять ни на чьем пути, возможно, появится шанс выйти с другой стороны.

Тем не менее, когда я подошла к дому Анны-Люсии (я давно перестала его считать своим домом), я все еще думала о девушке под решеткой. Когда я вернулась домой, мачехи не было дома, поэтому я отдала вишни Ханне.

– Тут только половина, – протянула она, но не из чувства неблагодарности, а опасаясь страшного гнева хозяйки.

– Я поищу еще, – пообещала я. Правда, когда я достану еще вишни, будет уже слишком поздно для сегодняшнего десерта.

Ханна поблагодарила меня, в отличие от моей мачехи, и принялась за пирог. Я размышляла, как провести остаток дня. Была суббота, и я могла бы пройтись по магазинам или даже посмотреть фильм в единственном кинотеатре, куда все еще пускали поляков. Однако я не хотела столкнуться ни с кем из моих старых друзей, или еще хуже, с Крысом. Поэтому я поднялась по лестнице на крошечную мансарду нашего дома, где раньше жил Мачей. Это было узкое пространство с покатой крышей, и нужно было наклониться, чтобы не удариться головой. Это была самая тихая часть дома, удаленная от комнаты Анны-Люсии, с видом на шпили собора Старого города, видневшиеся через обветшалые крыши нашей улицы. После того, как брат оставил нас, я переселилась в его комнату и проводила много времени за рисованием. Я любила рисовать масляными красками, и мой учитель, пан Лысинский не раз говорил, что я могла бы учиться в Академии Изящных Искусств. Сейчас все это казалось давно забытым сном.

Сегодня я была слишком рассеяна для рисования. Я посмотрела через реку в сторону Дебников, снова вспоминая девушку из канализации. Я гадала, как долго она там находится и одна ли она там. Позже, когда наступила ночь, а звуки застолья Анны-Люсии не смолкали, я свернулась калачиком на старой кушетке, занимавшей большую часть места на чердаке, и завернулась в старое лоскутное одеяло моего брата. Долгая прогулка через реку и обратно утомила меня, веки смыкались. Задремав, я представила себе девушку. Как она спала в канализации? Было ли ей холодно? Наш дом, который я принимала как должное, внезапно показался мне дворцом. Я ела досыта и спала в теплой постели. Теперь эти бытовые удобства казались сокровищами. Тогда, в том месте, я поняла, что, несмотря на нерешительность и собственные страхи быть втянутой в чужие дела, я снова приду проведать эту девушку.

Или, по крайней мере, попытаюсь, решила я следующим утром, после пробуждения, с трудом поднимаясь с кушетки, где проспала всю ночь. Я бы отправилась опять к решетке канализации, но не было никакой уверенности, что она окажется там. Я оделась и спустилась к завтраку, планируя свое тайное возвращение к месту, где видела девушку. Для Анны-Люсии я заготовила с десяток оправданий на случай, если она спросит, куда я собралась. Но ее застолье продолжилось до глубокой ночи, и она даже не спустилась к завтраку.

Я надела пальто и шляпу и собралась выходить, но снова остановилась. Я должна что-то ей принести. Наверное, еды, решила я, вспоминая ее бледное и худое лицо. Я зашла на кухню. Вспомнив аромат восхитительного вишневого пирога Ханны, я надеялась найти кусочек, оставшийся от вчерашнего ужина. Однако Ханна по указанию мачехи держала кухню в безупречном порядке и нигде не лежало ни кусочка еды. Я полезла в хлебницу и развернула плотно обернутую буханку, оторвала кусок побольше, какой смогла, и сунула его в карман. Затем вышла из дома.

Снаружи небо затянуло серыми и тяжелыми тучами, апрельский воздух по-зимнему холодный, совсем не весенний. В этот раз я поехала на трамвае, потому что сегодня у меня не было причины отлучаться надолго, как вчера, когда я искала вишню, а я не хотела, чтобы Анна-Люсия, обнаружив мое отсутствие, стала задавать вопросы.

Когда трамвай с лязгом проезжал по мосту через Вислу, я посмотрела на незнакомый промышленный район на дальнем берегу. Мои сомнения усилились: зачем вообще возвращаться и встречаться с девушкой? Я не знала ее, и это означало рискнуть всем. Если меня поймают, то арестуют или хуже того. И все же по какой-то неведомой причине я не могла повернуть назад. Еще не было десяти, а я уже пришла на Дебницкий рынок. Немногочисленные местные жители все еще осмеливались идти в костел. Я пришла на час раньше, чем накануне, после встречи с Крысом. Придется подождать еще немного, ругала я себя. Окажись я у решетки в то же самое время, было бы больше шансов увидеть девушку снова. Я шла по рыночной площади, лениво осматриваясь, чтобы убить время. Но было воскресенье, и большинство лавок оказалось закрыто. Я не могла не появляться дома слишком долго, поэтому через пятнадцать минут завернула за угол и подошла к решетке.

Я посмотрела вниз, но ничего не увидела, кроме темноты. Я неуверенно ждала, надеясь, что девушка скоро появится. Несколько прихожан, заметив меня, с любопытством заглянули в переулок. Я стала нервничать. Я не осмеливалась слишком долго стоять перед решеткой, кто-то мог обратить внимание на мое странное поведение и подойти с вопросами или сообщить полицейским, которые, казалось, стояли на каждом углу.

Прошло несколько минут, зазвонили церковные колокола, возвещая о начале воскресной мессы. Под решеткой все еще было пусто. Расстроенная, я собиралась уходить. Но спустя мгновение в темноте решетки появился яркий круг. Девушка пришла. Я воодушевилась. Образ, который рисовало сознание со вчерашнего дня, внезапно воплотился в реальность.

Девушка несколько секунд смотрела на меня, две темных глаза моргали, как у испуганного животного, попавшего в ловушку света. Теперь я могла разглядеть ее поближе. Маленькие веснушки на носу, передний зуб немного сколот. Кожа была настолько бледной, почти прозрачной, что проглядывали вены, формируя под кожей причудливую карту. Она походила на фарфоровую куклу, готовую разбиться в любое мгновение.

– Что ты там делаешь внизу? – спросила я. Девушка открыла рот, будто для ответа. Затем, передумав, отвернулась. Я попыталась еще раз. – Тебе нужна помощь?

Я не знала, что еще сказать. Казалось, она не хотела говорить, но стояла там и глядела на меня. Оставь ей хлеб и уходи, подумала я. Я сунула руку в карман и вытащила хлеб, затем опустилась на колени рядом с решеткой. Я засомневалась. Всплыло воспоминание, как несколько лет тому назад я подобрала на улице бездомную собаку. Я с гордостью принесла ее домой, но Анна-Люсия нахмурилась. Моя мачеха ненавидела животных и беспорядок, и я была уверена, что она заставит вернуть животное на улицу. К моему удивлению, она этого не сделала. Ты взяла его себе, и тебе же придется заботиться о нем. Какой бы ужасной ни была моя мачеха, она обладала чувством долга и заставляла меня кормить и выгуливать его, пока спустя несколько месяцев он не умер.

Хуже всего было сравнивать эту бедную девушку из канализации с животным. Но я понимала, что если помогу ей сейчас, то возьму ответственность за нее, а это меня пугало.

И все же я просунула хлеб через решетку.

– Вот! – Девушка была ниже меня ростом, и хлеб проскользнул слишком далеко, левее от нее, так что я испугалась, что она его не поймает. Но она подскочила с удивительной скоростью и схватила. Когда она увидела, что это еда, ее глаза округлились от восторга.

– Дженькуе бардзо. Спасибо большое. – Она широко улыбнулась, и та радость, которую подарил ей крошечный кусок хлеба, разбила мне сердце.

Я ожидала, что она сразу проглотит его, но она так не поступила.

– Я должна поделиться им, – объяснила она, кладя его в карман.

Раньше мне не приходило в голову, что вместе с ней под землей могут быть и другие.

– Сколько вас здесь?

Она замялась, не зная, стоит ли отвечать.

– Пять. Моя мать, я, и еще одна семья.

На ее рукаве я заметила линию, равномерно проходящую по окружности с выдернутыми стежками ниток. У меня перехватило дыхание. Сэди носила повязку с голубой звездой, как и моя одноклассница Мириам.

– Вы евреи? – Она опустила голову в знак подтверждения. Конечно, где-то в душе я уже догадывалась об этом. Иначе зачем кому-то прятаться в канализации?

– Ты из гетто? – спросила я.

– Нет! – огрызнулась она, обидевшись. – В гетто мы провели несколько ужасных месяцев, но это был не наш дом. Я из Кракова, как и ты. До войны мы жили в квартире на улице Мейзельса.

– Да-да, – проговорила я, пристыженная. – Я имела в виду, были ли в гетто перед тем, как оказались здесь?

– Да, – тихо произнесла она. Мой взгляд заскользил над переулками на востоке. Несколько лет назад немцы построили гетто с высокими стенами в Подгуже, в районе вдоль берега реки, всего в нескольких километрах восточнее, и вынудили всех евреев из Кракова и окрестных деревень переехать туда. Затем, так же невероятно, они разгромили гетто и вывезли всех евреев.

– Когда немцы ликвидировали гетто, мы смогли сбежать в канализацию.

– Но с тех пор прошло больше месяца. – Я вспомнила, как услышала новость, что немцы забрали последних евреев из гетто в Подгуже. Я не знала, куда их отправили. Но теперь поняла, что именно по этой причине девушка скрывалась в канализации. – И с тех пор ты была здесь? – Девушка кивнула. По спине побежали мурашки. Жить в канализации, должно быть, ужасно. Но там, куда увезли евреев, наверняка еще хуже. Безусловно, уход в подполье избавил их от этой участи.

– Как долго вы там пробудете? – спросила я.

– Пока война не закончится.

– Но это могут быть годы! – выпалила я.

– Нам правда некуда идти. – Она говорила спокойно, словно смирившись со своим положением. Я восхищалась ее храбростью, окажись я на ее месте, я бы не смогла продержаться дольше часа в канализации. Меня охватила жалость. Я хотела помочь как-то еще, но не знала, как именно. Я вытащила монетку из кармана и просунула ее через решетку. Она со звоном упала на землю, и она бросилась поднимать ее из грязи.

– Это очень любезно, но я не могу никак ее потратить внизу, – ответила она.

– Ну да, точно, – сказала я, чувствуя себя глупо. – Прости, у меня больше нет еды.

– Из твоего окна видно небо? – резко сменила она тему разговора.

– Да, конечно. – Ее вопрос показался мне странным.

– И все звезды? – Я кивнула. – Как мне их не хватает! Отсюда я вижу только крошечный кусочек неба.

– И что? – Я не хотела показаться невежливой, но, учитывая ее положение, это не то, о чем следовало бы беспокоиться. – Разве они не одинаковые?

– Вовсе нет! У каждой из них свой рисунок. Есть Кассиопея и Большая Медведица…

Она была умной и в чем-то напоминала мне мою подругу Мириам.

– Откуда ты столько знаешь о звездах?

– Я люблю все науки, а особенно – астрономию. Мы с отцом часто поднимались на крышу нашего многоквартирного дома, чтобы понаблюдать за ними. – Ее глаза наполнились печалью. Она жила полной жизнью, а теперь она закончилась.

– Твой отец, он разве не с тобой?

Она помотала головой:

– Он погиб сразу после того, как мы сбежали из гетто. Утонул в канализационных водах.

– Ох! – Я не могла вообразить под землей воду, достаточно широкую и глубокую, чтобы утонуть в ней. – Как ужасно. Мой отец тоже погиб, на фронте. Сожалею о твоей утрате.

– Спасибо тебе. А я сожалею о твоей.

– Элла! – раздался позади меня голос.

Я обернулась, пытаясь быстро вскочить на ноги, споткнулась. Я никак не ожидала услышать собственное имя в этой отдаленной части города. Я застыла, молясь, чтобы девушка скрылась из виду.

Затем я повернулась и увидела Крыса.

– Крыс. – Неожиданная встреча застала меня врасплох, и на меня обрушилась волна смешанных эмоций. Теплота и счастье, которые я обычно ощущала при виде его. Печаль и злость, когда вспомнила, как он расстался со мной и что нас уже ничего не связывает. И удивление: как он меня отыскал здесь?

Крыс помог мне подняться на ноги. Он был красив, как никогда, небольшая щетина покрывала его массивную челюсть, голубые глаза поблескивали под низко надвинутой кепкой. Его рука неловко задержалась в моей, послав мне электрический импульс. Вот только мы уже больше не те, вспомнила я. Горечь от расставания снова захлестнула меня. Я отступила назад. Из дома я ушла в спешке. Волосы лежали не так, как должны, платье испачкалось на подоле, там, где я стояла на коленях. Я отвернулась, стараясь не встречаться с ним взглядом.

– Неподходящая часть города для тебя, – заметил он. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

– Могу задать тебе тот же вопрос, – ответила я, стараясь оттянуть время. Затем я вспомнила о вчерашнем поручении. – Мачехе нужны вишни, она послала меня за ними. – Отговорка прозвучала неправдоподобно, поскольку сегодня воскресенье, но лучшего ответа я не придумала.

– Выполняешь поручения Анны-Люсии? – улыбнулся он. – Странно. – Мы не раз шутили по поводу моей неприязни к мачехе. Теперь это казалось слишком личным, не его делом.

– Я просто хотела помочь, – холодно отрезала я, не желая больше смеяться с ним.

– Давай помогу тебе, – предложил он.

– В этом нет необходимости. Я справлюсь, – сдерживая свою гордость, проговорила я. – Спасибо. – Когда-то я принимала его помощь, но теперь словно настала другая жизнь.

Он опустил взгляд, переступил с ноги на ногу.

– Элла, насчет вчерашнего… Позволь мне все объяснить.

– Все в порядке, – ответила я, обрывая его. – Лучше не надо. – Последнее, чего мне хотелось – это длинных оправданий, почему в его новой жизни больше нет места для меня. Крыс не передумал. Скорее, он просто пытался оправдать свое решение порвать со мной. Дальнейшее обсуждение только усиливало ненужную боль, а она мне сейчас нужна меньше всего.

Несколько секунд мы стояли, глядя друг на друга, не произнося ни слова. Его взгляд скользил поверх моего плеча. Проследив за его взглядом, я увидела, что на углу стоит польский полицейский и наблюдает за нами.

– Элла, будь осторожна, – сказал Крыс. – На улицах неспокойно и становится опаснее. – Он все еще заботился обо мне, это было понятно. Но недостаточно, чтобы снова быть вместе.

– Пора, – сказала я.

– Элла… – начал он. Но что еще можно было сказать?

– Прощай, Крыс. – Я повернулась, не желая смотреть, как он снова оставит меня.

8

Сэди

Когда над решеткой появился мужчина и заговорил с девушкой на улице, я нырнула в тень. Элла, так он ее окликнул. Ее имя слетело с моего языка как музыка. Я не могла слышать их разговор, но по выражению ее лица и по тому, как близко они стояли друг к другу, я заключила, что она хорошо знала и любила его – или, по крайней мере, когда-то любила.

Пока я наблюдала за ними, мои глаза заметили крестик на ее шее, он выдавал в ней католичку и увеличивал разрыв между нами. Тогда я вспомнила эпизод из детства, когда поняла, что мы не такие, как все. Мне было пять лет, и мы с мамой ходили на Плац Нови, уличный рынок, куда за покупками являлось все еврейское и нееврейское население Казимежа. Был конец апреля, третий день Песаха. Мы убрали хамец, хлеб и другие продукты из перебродившего теста с кухни – они были запрещены все восемь дней после праздника. Но, проходя мимо пекарни, я заметила свежие булочки, соблазнительно лежавшие на витрине.

– Но сейчас же Песах, – заметила я, со смущением разглядывая булочки.

Мама объяснила мне, что лишь небольшой процент поляков были евреями.

– У остальных свои праздники и обычаи. И это здорово, – добавила она. – Представь, каким скучным был бы мир, если бы все были одинаковыми. – Но я хотела быть такими же, как и другие дети моего возраста, и есть выпечку когда захочу, даже во время Песаха. Именно тогда я впервые поняла, насколько мы, евреи, отличаемся от остальных. Тогда это была репетиция урока, который я очень хорошо усвою с приходом немцев. Теперь, стоя в канализации, глядя на прекрасную Эллу с крестом, я ощущала эту инаковость сильнее, чем когда-либо, даже во время преследований и страданий войны.

Наконец мужчина ушел. Несколько минут спустя, осторожно оглядевшись, Элла снова посмотрела вниз, в поисках меня. Я подошла к решетке и вышла на свет, чтобы она меня увидела.

Она улыбнулась.

– Вот ты где. Я подумала, что ты, наверное, уже ушла. – Завершив разговор с мужчиной на улице, она тоже могла уйти. Уйти и притвориться, что она никогда меня не видела, было для нее безопаснее. Но она так не поступила.

– Я Сэди, – представилась я. Где-то в глубине души я понимала, что лучше не называть своего имени, но ничего не могла с собой поделать.

– Элла. – У нее был тонкий голос, похожий на чириканье воробья. Она произносила слова по-другому, не как я, а четче заканчивала каждое слово. И дело не только в манере говорить – за ее акцентом скрывались интеллигентность, великолепный дом, возможно, каникулы за границей и другие чудеса, о которых я могла только догадываться. А это сильнее красивого платья или крестика подтверждало наше различие.

– Я знаю. Я слышала, как этот человек произнес твое имя. Кто он? – Я отругала себя за этот вопрос, он был слишком личным для той, кого я едва знала.

Она сглотнула.

– Просто парень, давний знакомый. – В ее голосе прозвучала нотка боли. Очевидно, он значил для нее больше. – Как там внизу? – сменила она тему беседы.

Как я могла объяснить странный, темный мир под землей, теперь единственный мне знакомый? Я старалась подобрать слова, но не смогла.

– Ужасно, – наконец выдавила я.

– Как вы там выживаете? Там есть еда? – посыпались ее вопросы, ее манера напомнила мне меня саму.

Я выдержала паузу, подбирая ответ. Я никак не могла рассказать про Павла, не рискуя его жизнью. Если немцы узнают, что он укрывает евреев, его ждет страшное.

– Справляемся.

– Но как ты это выносишь? – вырвалось у нее, и я увидела крошечный изъян в ее изящной манере.

Я никогда не задумывалась над этим вопросом.

– Потому что у меня нет выбора, – медленно ответила я. – Сначала я считала, что не выдержу и минуты. Затем прошла минута, и я подумала, что не продержусь и часа. Потом день, потом неделя, и так далее. Удивительно, к чему только не привыкаешь. И я не одна. У меня есть мама, и скоро у меня появится маленький брат или сестра. – На мгновение я подумала, не упомянуть ли Сола, но решила, что это будет глупо.

– Твоя мать ждет ребенка?

– Да, она должна родить через несколько месяцев.

Она с недоверием уставилась на меня.

– Как она может родить ребенка в канализации?

– Все возможно, если ты остаешься с теми, кого любишь, – ответила я, пытаясь убедить в этом не только ее, но и себя. Лицо Эллы погрустнело. – В чем дело? – спросила я, надеясь, что не ляпнула ничего обидного.

– Да ничего, – быстро проговорила она.

– Где ты живешь? – спросила я, меняя тему.

– На улице Канонича, – ответила она с оттенком смущения, произнося торжественный адрес. – Это недалеко от Гроздки.

– Я знаю, где это, – ответила я, немного раздраженная тем, что она думала, будто мне не знакомы старые улицы в центре города. Я много раз гуляла по этому шикарному району. Даже до войны благоустроенная улица с ее высокими, ухоженными рядами домов у рыночной площади походила на иную страну, бесконечно далекую от моего собственного скромного жилища. Теперь, в канализации, подобное место виделось почти недосягаемым, как из книжных романов. Я представила кабинет с полками, полными книг, сверкающую кухню, заполненную лучшей едой.

– Наверное, там здорово, – я не смогла сдержать тоски в голосе.

– На самом деле нет, – ответила Элла, обескуражив меня. – Мои родители умерли, а брат и сестры ушли из дома. Осталась только моя мачеха, Анна-Люсия. Она просто невыносима. А еще есть мой бывший жених, Крыс.

– Мужчина, которого только что ты видела на улице? – спросила я.

Она кивнула:

– Да. Мой бывший ухажер, на самом деле мы официально не были помолвлены. Он бросил меня перед уходом на войну. Я была уверена, что мы снова будем вместе, но потом он вернулся и даже не сообщил мне. И у меня тоже больше нет друзей. – Тогда ее страдальческий взгляд, когда несколько минут назад я произнесла, что могу пережить что угодно с близкими, стал мне понятен. Несмотря на прекрасные условия жизни, Элла была совершенно одинока.

– Могло быть и хуже. Ты могла бы жить в канализации. – На мгновение я испугалась, что неприятно пошутила. Но она расплылась в улыбке, и мы рассмеялись.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Мои жалобы – пустяки по сравнению с твоими трудностями. Мне не с кем поговорить.

– Ничего.

Канализация – грязное и ужасное место. Но по крайней мере у меня была любящая мама и Сол. У Эллы не было никого. Я видела, она в ловушке, в своего рода тюрьме.

– Ты всегда можешь поговорить со мной, – предложила я. – Понимаю, это немного разговор с грязной девушкой из канализации.

– Этого достаточно. – Элла просунула руку сквозь решетку. Я встала на цыпочки, пытаясь дотронуться до ее пальцев. Но расстояние между ними было слишком велико, сантиметры оказались океаном, и наши руки болтались в воздухе сами по себе.

– Я могу помочь тебе, – сказала она, и на секунду мое сердце воспрянуло. – Может, я попытаюсь найти какой-нибудь способ вытащить тебя, попросить кого-нибудь…

– Нет! – воскликнула я, застыв от мысли, что она может сообщить о нашем местонахождении. – Никому никогда не говори обо мне, – строго велела я, стараясь казаться старше и авторитетнее, чем была. – Иначе никогда больше не увидишь меня. – Угрозы казались пустыми. Конечно, они не могли напугать ее.

Элла кивнула.

– Клянусь, не скажу, – тихо обещала она, и я поняла, что она тоже хочет вернуться и увидеть меня снова. – Но разве ты не хочешь сбежать?

– Нет… То есть да. – Я пыталась придумать объяснение. – Здесь внизу ужасно, но сейчас канализация – самое безопасное место. Нам правда некуда больше идти. – И хотя иногда я задавалась вопросом, так ли это, но я должна была доверять нашему защитнику Павлу и в первую очередь моему отцу, который и привел нас сюда.

– Сегодня я ненадолго, – добавила она. – Мачеха будет ждать моего возвращения.

– Я понимаю. – Я старалась не показывать своего разочарования. Конечно, я осознавала, что в какой-то момент она уйдет. Но беседа с Эллой напоминала воссоединение со старым другом, хотя мы только что встретились.

– Подожди здесь, – сказала она, вставая и исчезая. Минуту спустя она снова опустилась на колени и просунула что-то еще через решетку. Я прыгнула, чтобы поймать предмет, пока он не шлепнулся в канализационную воду под моими ногами. Это был обважанек, покрытый маком крендель, который поляки продавали на улице. – Еще немного еды, – продолжила она.

– Спасибо. – Я сунула его в карман, чтобы поделиться с матерью.

– Мне пора, – сказала она после этого.

Я не могла сдержать разочарования из-за ее ухода.

– Ты придешь снова?

– Если смогу уйти. Я постараюсь прийти в следующую субботу и принести еще еды. – Я хотела сказать ей, что не нужно ничего приносить; мне нужна только ее компания. Но слова застряли у меня в горле, а потом было слишком поздно. Она исчезла.

Я снова стояла одна в холоде и темноте. Словно я сама придумала Эллу. Но кусок хлеба, и крендель в кармане, и монета на ладони убеждали меня в обратном. Я молилась, чтобы у нее появилась возможность прийти снова.

– Сэди! – настойчиво прошептал голос позади меня. Это был Сол, который, должно быть, вышел прогуляться. Или, может быть, он искал меня. Обычно я была рада его появлению, но сейчас вздрогнула. Его взгляд скользнул по решетке, а затем вернулся ко мне. Видел ли он Эллу?

– Сэди, нет! – Он схватил меня за руку и потянул обратно в тень, во взгляде читалась тревога. – Никто не должен видеть тебя. Я понимаю, тебе одиноко. Но полякам нельзя доверять, – решительно добавил он.

– Не всем полякам, конечно.

– Всем. – Его лицо окаменело, в строгости его голоса я уловила ужасы историй, пережитых им, но мне не рассказанных.

– А как насчет Павла? – спросила я. – Он поляк, и он помогает нам.

Он помолчал.

– Обещай мне, что больше не пойдешь, – с нежностью в голосе сказал он.

– Обещаю. – Я понимала, что хоть и произнесла эти слова, они были неправдой. Я бы снова вернулась к решетке, чтобы увидеть Эллу.

В ней было что-то, что говорило мне – я могу ей доверять, даже если Сол этого не видит.

Сол взял кувшин с водой, и мы пошли обратно по туннелю, в комнату. Когда мы приблизились, у прохода встала Баббе, не давая пройти.

– Что это? – воскликнула она, указывая на мой карман, из которого выглядывал край кренделя. За недели, проведенные в канализации, мы сблизились с Розенбергами, несмотря на трудности совместной жизни в такой тесноте, бытовых конфликтов между нашими семьями было немного. Но старая Баббе со временем становилась все более ворчливой и безумной, будто бремя жизни здесь изнашивало ее.

– Это мое, – возразила я, пытаясь обойти ее.

Баббе повернулась боком ко мне, чтобы пропустить.

– Воровка! – закричала он, думая, что я взяла крендель из наших продовольственных запасов. Я открыла рот, чтобы сказать ей, что это не так. У нас даже не было обважанок; это не та еда, что принес Павел, как я могла ее украсть?

Не успела я ответить, как за спиной Баббе появилась мама.

– Как вы смеете? – обратилась она к Баббе, услышав разговор в туннеле. В последние несколько недель, по мере того как тянулось время и ее беременность здесь, мама стала угрюмой и замкнутой. Казалось, теперь она нашла в себе силы защитить меня.

– Она получает больше еды, – обвинила меня Баббе, тыкая своим скрюченным пальцем мне в лицо. – Либо она крадет, либо поднимается наверх без нашего ведома.

– Это просто смешно! – огрызнулась мама. Хотя она обычно относилась с почтением к пожилой женщине, она не потерпела бы от нее обвинений в мой адрес. Но она перевела взгляд на мой карман, и, увидев кусочек кренделя, ее глаза округлились. Я заметила, как она вспомнила, с каким выражением лица я смотрела на девушку на улице, и поняла, как именно я его получила. Выражение беспокойства на ее лице сменилось гневом.

И все же мама защищала меня:

– Оставьте мою дочь в покое. – Она подошла и встала между мной и Баббе. Затем опустила направленный на меня палец старухи. Это привело Баббе в бешенство, и она грубо схватила маму за запястье.

– Прекратите! – вмешалась я, крикнув чересчур громко, забыв о том, что нас могут услышать. Как она посмела так схватить мою беременную мать? Я протянула руку и попыталась вырвать мамино запястье из ладоней Баббе, но ее хватка оказалась на удивление крепкой. Мама высвободилась и дернулась назад. Ее нога подвернулась, и она с визгом рухнула мешком, словно раненое животное. Я быстро помогла ей подняться на ноги.

– Мама, ты в порядке? – Она не ответила, но кивнула с бледным лицом.

Между мной и бабушкой встал Сол.

– Сэди ничего не брала. Возвращайся в комнату, Баббе, – спокойно, но строго велел он ей. Старуха что-то пробормотала и исчезла.

– Мне жаль, что так вышло, – тихо сказал Сол, когда мы последовали за старухой в комнату. – Зла она не желает, но ей почти девяносто, и она немного не в себе. Тяжело видеть, как стареют любимые люди.

– Не видеть тоже тяжело, – ответила я, вспоминая отца и размышляя о том, каким он мог быть в старости, проживи подольше. Я так и не узнаю никогда.

Я последовала за Солом, но мама, шедшая позади, остановила меня.

– Обещай мне, – начала она. В ее голосе ощущалась такая твердость, которую я никогда не слышала. – Что ты больше никогда туда не пойдешь. – Я удивленно повернулась к ней. Когда она обнаружила меня у решетки канализации, она не выглядела рассерженной. Но теперь она выпрямилась своим крошечным телом во весь рост. Она нависла надо мной так близко, прижимая меня своим животом. – Обещай мне, что ты больше не пойдешь к ней, не дашь себя увидеть и не заговоришь с ней.

Ее слова повторяли слова Сола.

– Я знаю, тебе здесь одиноко. Но это слишком опасно.

Я подумала об Элле и о том обнадеживающем чувстве, что она мне подарила. Но мама была права: безответственно с моей стороны ставить под угрозу нашу безопасность.

– Хорошо, – сказала я наконец, пристыженная. Одно дело – нарушить обещание, данное Солу, другое – данное матери. Образ моей новой подруги померк и исчез.

Затем в туннеле появился Павел.

– Здравствуйте, – поздоровалась я, удивленная его появлением. Обычно он не приходит в воскресенье, к тому же он уже был здесь накануне. Но вчера у него не получилось достать достаточно еды, и теперь при виде его сумки я надеялась, что он принес еще.

Он кивнул, не отвечая на мое приветствие. Его обычно веселое лицо выглядело мрачным и напряженным, пропала теплота в глазах. Мне было интересно, слышал ли он нашу ссору и разозлился ли он. Он молча прошел за нами в комнату и протянул сумку с едой.

– Что-то случилось? – спросила мама, предчувствуя плохие новости.

Павел отвернулся от нее и подошел к пану Розенбергу.

– Боюсь, я получил плохие известия из Бедзина, – начал он. При упоминании о родной деревне пан Розенберг напрягся. – Маленькая синагога в гетто… немцы сожгли ее.

В животе от ужаса все завязалось узлом. Я вспомнила, как Сол с гордостью рассказывал мне, как его оставшийся в гетто брат организовал синагогу в маленьком магазине, чтобы у тех, кто вынужден там жить, было место для молитвы. В тот момент мне представлялось невероятно глупым идти куда-то молиться. Несомненно, Бог слышит нас отовсюду.

Я посмотрела на пана Розенберга, чье лицо под лохматой бородой побелело как полотно.

– Тора, – в ужасе сказал он. Меня накрыла тревога. Без сомнения, разрушение синагоги – ужасная вещь. Но темнота в глазах Павла говорила о худшем, нежели об утрате молитвенных свитков. Рядом Сол напрягся от осознания. Я потянулась к его руке. Он поколебался немного и стал отстраняться, зажатый в тисках сомнений между религиозными ограничениями и потребностью в утешении. Его рука ослабла, и он не протестовал, когда я обхватила его пальцы своими, готовясь к тому, что будет дальше.

Павел продолжил:

– Боюсь, что это еще не все. Видите ли, там был молодой раввин, он пытался остановить немцев и ударил одного из них. В отместку немцы заперли оставшихся евреев в синагоге и подожгли ее.

– Мика, – закричал пан Розенберг, спотыкаясь. Баббе издала резкий вопль. Сол разжал руку и подхватил бабушку, пока та не рухнула. Он подвел Баббе к своему отцу, ее сыну, и они втроем обнялись. Я стояла, наблюдая за их горем, не в силах помочь.

– Моя невеста… – пробормотал Сол, поднимая глаза. – Она тоже была в гетто и часто приходила в синагогу к брату.

Павел опустил голову.

– Мне жаль, но насколько я понимаю, все, кто был тогда в синагоге, убиты. – Колени Сола подогнулись, и я подумал, что он упадет, как его бабушка, но он усилием воли устоял на ногах.

– Пойдем, – тихо сказала мама Павлу и мне. – Им нужно побыть наедине со своим горем.

Я замялась, желая остаться и утешить Сола. Потом нехотя поплелась за мамой в туннель.

– Я не знал, стоит ли им говорить, – грустно сказал Павел.

– Вы поступили правильно, – заверила его мама. Я кивнула. Даже в канализации правды не скроешь.

– Павел… – неуверенно начала я. Сейчас было не лучшее время для расспросов. Но был один вопрос, терзавший меня, – вместе с потерей отца, мы утратили ответы. Я чувствовала, что скоро может не хватить времени. – Как так вышло, что ты нам помогаешь? То есть как мой отец нашел тебя?

Павел улыбнулся, и это был первая искорка в его глазах за все последние визиты.

– Он был таким дружелюбным человеком. Я часто встречал его на улицах, и он всегда здоровался, не то, что другие господа, которые не обращали внимания на простого монтажника. – Я тоже улыбнулась, понимая, что он имел в виду. Отец был добр ко всем, независимо от положения. – Мы иногда говорили о том о сем. Однажды он рассказал мне о месте, куда требовались рабочие и дал рекомендацию. В другой раз дал немного денег за выполненное поручение. Видите ли, он помогал мне только из-за знакомства. Но он всегда вел себя так, будто на самом деле это я помогаю ему. Он не хотел задеть мою гордость.

Он продолжил:

– Однажды я заметил, что он носит повязку и чем-то обеспокоен. Я завел разговор, и он стал расспрашивать окольными путями о складах и тому подобном, о местах, где могла бы спрятаться его семья. Я знал, что эти места не годятся. Поэтому я рассказал ему о канализации, а позже, после вашего переселения в гетто, мы начали строить вход.

– А Розенберги?

– Я увидел их на улице, в тот день, когда гетто ликвидировали, а я спешил к твоему отцу. День был неважный, и других, одетых так же, как они, окружали, избивали, брили или еще хуже. – Он остановился, словно некоторые вещи все еще были неприемлемы для молодых ушей. – Я сказал им пойти со мной, и они пошли. – Удачное спасение, пока другие страдали и умирали. Он помолчал пару секунд. – Затем, перед канализацией, мы заметили бегущую пару с маленьким ребенком. Я думал, что спасу и их тоже. – Его голос зазвенел грустью.

– Вы всегда работали в канализации? – спросила я.

– Сэди, так много вопросов! – воскликнула мама.

Но Павел улыбнулся.

– Я не против. До войны я был вором. – Я изумилась. Он казался таким хорошим, хотя на самом деле был обычным преступником. – Знаю, знаю, это ужасно. Но так долго не было подходящей работы для монтажника, а мне приходилось кормить жену и дочь. А потом появились вы, и после всей доброты вашего отца я осознал, что должен что-то сделать. Ваше спасение – дело моей жизни. И тогда я поняла. Спасение нас стало его миссией, его шансом на спасение души.

Позже Павел ушел, а мы с мамой вернулись в комнату. Я хотела подойти к Солу и узнать, как он себя чувствует и попытаться его утешить. Но он не отходил от своей безутешной бабушки и отца, который просто молился. Позже, той ночью Сол лежал возле него, положив одну руку ему на спину. Я была уверена, что он не пойдет в пристройку. Но когда дыхание отца выровнялось, Сол встал и направился к выходу. Я увязалась за ним.

– Не возражаешь, если я пойду с тобой? – спросила я, гадая, не предпочтет ли он посидеть в одиночестве. Он мотнул головой. Мы шли вместе, но молчание между нами было тягостнее обычного.

– Сожалею о твоем брате, – произнесла я спустя пару минут. – И о Шифре. – Я хотела поддержать его, но, похоже, была не тем человеком, который был в силах с этим справиться.

Он продолжал идти и молчал. Я попробовала еще раз.

– Я понимаю. Когда мой отец…

Мой голос замер. Хотела бы я, чтобы моя собственная потеря, моя скорбь подарила мне немного мудрости и я могла сказать что-то, облегчающее боль другого. Однако каждый человек – остров своего горя, изолированный и одинокий. Мое горе утешало Сола не больше, чем мамина скорбь, когда умер отец.

Мы добрались до пристройки. Сол не потянулся за книгой, а уставился вдаль.

– Расскажи мне, – начала я, – о твоем брате.

Он изумленно посмотрел на меня.

– Зачем?

– Я думаю, разговор помогает. С тех пор как умер мой отец, мне часто хотелось поделиться воспоминаниями о нем. Но мать никогда о нем не говорит. Если бы заговорила, думаю, стало бы лучше. – Я не смогла поделиться ни с кем этой частью себя после папиной смерти. Но сейчас для Сола я бы сделала это.

Сначала Сол не говорил ничего, и я гадала – он не хочет или не может говорить о брате. Возможно, было слишком рано.

– Из нас двоих он меньше всего подходил на роль раввина, – выдавил он наконец. – Он всегда находил неприятности. Однажды в детстве он вбил в голову, что мы должны отбелить все камни хлоркой. Во всем доме. Наша мама была вне себя от ярости. – Он скупо улыбнулся. – Знаешь, он мог бы оставить все и уйти с нами. Но он остался в деревне, чтобы помочь тем, кто уехать не мог, предлагая религиозное утешение женщинам и детям. И теперь его не стало. – На глазах проступили слезы, которые он сдерживал, утешая бабушку и отца. Я протянула руку и обняла его в надежде, что он примет объятия без возражений. На мгновение Сол напрягся, будто собираясь отстраниться, однако этого не сделал. Я притянула его ближе, словно пытаясь оградить от горя и боли, пронизывающих его, или хотя бы разделить бремя его утраты, чтобы он не нес его в одиночку. Конечно, я не могла оплакать его брата. Все, что я могла сделать – просто быть рядом.

Сол говорил и говорил сквозь слезы, рассказывая истории о своем брате, будто вкладывая воспоминания о нем между страницами, чтобы потом сохранить как сухоцветы. Я спокойно слушала его, задавая несколько вопросов, когда он останавливался, и сжимала его руку в самые грустные моменты. Обычно, когда луна опускалась слишком низко, чтобы осветить альков, мы прекращали читать и возвращались в комнату.

– Нам пора обратно, – спустя какое-то время сказала я.

Он кивнул. Если наши родные проснутся и заметят наше отсутствие, они будут беспокоиться. Никто из нас не пошевелился, не желая покидать это тихое место, где мы могли побыть вдали от остальных.

– А еще однажды мой брат упал в ручей, – продолжил Сол очередной рассказ. Он говорил, его голос охрип и болезненно звучал, пока он изливал в темноте свои воспоминания. Наконец, когда больше нечего было сказать, он наклонил свою голову к моей, мы закрыли глаза и уснули.

9

Элла

Воскресным утром, спустя две недели после первого разговора с Сэди, я отправилась на встречу с ней. Оказавшись на улице, я с благодарностью вдохнула свежий воздух. Был уже почти май, теплый ветер доносил аромат цветущих лип, когда я проходила через парк Планты. На улице было много людей – столько я не видела с начала войны, они шли по своим делам, навещали родных или друзей. По-прежнему люди шли торопливо, не поднимая глаз, не здороваясь друг с другом и не останавливаясь перекинуться словом, как раньше. В том, как они ходили, как задирали подбородки, пусть ненадолго, чтобы полюбоваться солнечным светом, что заливал золотом Вавельский замок, было нечто вызывающее. Словно все говорили немцам: этот прекрасный день в нашем городе вы у нас не украдете.

На прошлой неделе в субботу я отправилась навестить Сэди, как и обещала, прихватив с собой немного овечьего сыра, который мне удалось стащить с нашей кухни. Но она опоздала и выглядела обеспокоенной.

– Я могу побыть с тобой всего несколько минут, – сказала она. – Я не должна приходить к тебе. Я пообещала. – У нее тоже были другие, которые могли заметить ее отсутствие и негодовать.

– Если ты больше не сможешь приходить, я пойму, – произнесла я с неожиданным уколом разочарования. В первый раз я вернулась сюда из любопытства к девушке, во второй – из-за жалости, мне казалось, она нуждалась в моей помощи. Если она не сможет встретиться со мной снова, я не должна волноваться по этому поводу. И все же меня это меня волновало. Мне нравилось помогать Сэди, и даже то немногое, что я делала, давало мне ощущение, что я занимаюсь чем-то важным.

– Конечно, я приду снова, – поспешно проговорила она. – По воскресеньям было бы лучше, – добавила Сэди. – Другая семья, Розенберги, остаются в комнате, где мы живем весь день по субботам, чтобы соблюсти Шаббат, так что, когда меня там нет, это очень заметно.

– Тогда в воскресенье, – согласилась я. – Постараюсь приходить каждую неделю, если хочешь, могу прийти даже завтра.

– С радостью, – улыбнулась она. – Встреча, пусть и маленькая, помогает легче пережить остальное время. Это не глупо звучит?

– Вовсе нет. Мне нравится приходить сюда. Я буду завтра. Но тебе сейчас лучше вернуться. – Не хотела бы я, чтобы она попала в беду и совсем не смогла приходить.

Но следующим утром Анна-Люсия решила, что пришла пора устроить в доме весеннюю уборку. Поскольку Ханна была измотана, мачеха привлекла к уборке меня и поручила тысячу мелких дел, скрыться от которых было невозможно. Как будто она заранее знала о моих планах и намеренно выдумала препятствия. Так что в тот день у меня не получилось навестить Сэди. Я представила, как она стоит у решетки, разочарованная и недоумевающая, почему я не пришла.

Однако сегодня, спустя неделю, я была полна решимости вернуться в Дебники и повидаться с ней. Я рано ушла и тихо проскочила по лестнице, не желая будить Анну-Люсию. Я добралась до берега реки и направилась к мосту. Тротуар заполонили люди, и я пыталась лавировать между неспешно двигающимися бабчами и матерями с кучей свертков в руках и орущими детьми на буксире. Небо на западе потемнело, накатила плотная пелена облаков, неожиданно затмив солнце. В такое приятное утро мне не пришла в голову мысль захватить с собой зонтик.

Когда я добралась до середины моста, поток идущих людей внезапно остановился. Мужчина передо мной так резко встал, что я налетела на него.

– Пшепрашам, – сказала я, извиняясь. Он не ответил и не пошевелился, но продолжил жевать кончик своей сигары. Я увидела, что мост не просто был переполнен, но и заблокирован. Полиция забаррикадировала мост в середине, не позволяя никому входить или выходить из Дебников.

– Что происходит? – спросила я мужчину, на которого натолкнулась. Я подумала, не устроила ли полиция внезапный контрольно-пропускной пункт, как они часто делали, чтобы проверить Кеннкартен. У меня были специальные марки в документы, приобретенные Анной-Люсией у своих немецких друзей, которые предоставляли бесплатный проезд по городу, так что они не стали бы придираться ко мне. Но прохождение таких КПП могло занять несколько часов, и я не хотела опаздывать к Сэди. Небо стало темно-серым, словно сейчас сумерки, а не полдень. Издалека донесся гулкий раскат грома.

– Актион, – ответил он, не оглядываясь.

– Здесь? – Я сжалась от страха. Я думала, что массовые аресты происходили только в еврейских кварталах.

Он вынул сигару изо рта.

– Да, в гетто в Подгуже, в соседнем районе.

– Я знаю, но в гетто уже никого нет.

– Вот именно. – В его голосе чувствовалось раздражение, будто я говорю об очевидных вещах. – Они ищут сбежавших. Евреи прячутся.

Когда я услышала это, мне стало тревожно за Сэди. Полиция оцепила район вокруг канализации, разыскивая избежавших ареста евреев. Я протиснулась вперед сквозь толпу. Дальше на улице я увидела, что немецкие военные и полицейские машины окружили со всех четырех сторон Дебницкий рынок. Там же стоял одинокий грузовик, в другое время я бы решила, что он привез скот на рынок. Странно, но теперь в кузове стояли скамейки, где могли сидеть люди. Полиция прочесывала окрестности, переходя от дома к дому и от лавки к лавке со своими ужасными собаками, пытаясь вынюхать тех, кто скрывался. Мое тело покрылось холодным потом. Разумеется, они обыщут канализацию и найдут Сэди и остальных. Расстроенная, я огляделась, прикидывая, есть ли другой способ пересечь реку, чтобы добраться до Сэди и предупредить ее. Но толпа сбоку и сзади не давала мне пошевелиться.

Внезапный крик пронесся сквозь толпу на мосте, зазвенев над выкриками немцев и лаем собак. С ближней к мосту улицы полиция вытащила из здания женщину лет двадцати с небольшим. Подол ее некогда модной юбки А-силуэта был порван, а блузка испачкана. На верхнем рукаве была завязана лента с голубой шестиконечной звездой. По ее одежде и спутанным волосам я поняла, что она пряталась в каком-то грязном месте. На секунду я задумалась, укрывалась ли эта женщина вместе с Сэди? Но женщина не была не такой мокрой и грязной, как если бы вышла из канализации.

В руках у женщины было двое детей, в одной – младенец, в другой – ребенок двух-трех лет. Она не сопротивлялась полицейским, когда те вели ее к кузову ожидавшего их грузовика. Но когда она приблизилась к машине, один из немцев попытался забрать у нее детей. Женщина отступила назад, отказываясь выпускать их из рук. Немец заговорил с ней тихим голосом, и я ничего не расслышала, но представила, как он объясняет ей, почему дети должны ехать отдельно – объяснение, которому не поверит ни один здравомыслящий человек. Он снова потянулся к детям, но женщина помотала головой и отстранилась. Немец повысил голос, приказывая ей подчиниться приказу.

– Нет, пожалуйста, нет! – умоляла женщина, отчаянно цепляясь за своих детей. Она вырвалась от него и побежала к мосту.

Но мост был забит людьми и забаррикадирован полицией. Женщине некуда было бежать. Один из немцев вытащил пистолет и направил на нее. «Стоять!» Вокруг меня раздался всеобщий зрительский вздох.

– Нет! – истошно закричала я. Пуля могла убить не только женщину, но и детей. Я молилась, чтобы она остановилась и поступила так, как велел ей немец.

– Ш-ш-ш, – зашипел на меня мужчина передо мной. Он уронил сигару, и теперь она, раздавленная, тлела на мосту. – Ты ничего не изменишь. Из-за тебя нас всех убьют. – Этот человек беспокоился не о моей безопасности, а о своей собственной. Немецкие репрессии против польской общины были стремительными и жестокими, десятки людей могли убить за единственный акт протеста или неповиновения.

Женщина продолжала бежать к мосту. С детьми в руках она двигалась медленно и неуклюже, как скрывающийся раненый зверь. Раздался выстрел, и несколько человек рядом со мной пригнулись, будто целились в них. Женщина был жива. Был ли это предупредительный выстрел или он на самом деле промахнулся? Толпа вокруг меня стояла молча, загипнотизированная жутким зрелищем. Женщина бежала к мосту. Затем, увидев, что путь впереди прегражден баррикадами и толпой, она повернулась к пролету моста и начала лезть через него. Немец снова прицелился, и по выражению его лица я поняла, на этот раз он не промахнется. Женщина не оглянулась, но без колебаний бросилась с пролета вместе со своими детьми. Толпа разом охнула, раздался тошнотворный глухой удар, когда женщина с детьми рухнули в воду глубиной несколько метров.

На минуту я задумалась, побегут ли за ними немцы и полиция. По-видимому, удовлетворенные тем, что женщина и ее дети погибли при прыжке, немцы развернулись и толпа стала расходиться. Однако баррикады остались, а также несколько сотрудников полиции – они проверяли документы на импровизированном КПП, не позволяя пройти по мосту. Я понимала, что сегодня не увижу Сэди. Даже если я смогла бы перебраться через мост, подходить к решетке будет рискованно. Я понуро побрела домой. Когда я снова пересекла центр города, густые капли дождя полились на брусчатку, наполняя воздух старым, землистым запахом. Пешеходы и покупатели засеменили домой под зонтиками морем качающихся черных грибов. Мои волосы и платье намокли, но я была так потрясена увиденным, что едва заметила. Я представила себе женщину и ее детей, как они прыгают с моста. Погибли ли они при ударе или утонули? Где-то в глубине души я представляла, как они плывут в безопасное место и выходят из реки на свободу на другом берегу. Но правда заключалась в том, что сегодня средь бела дня, женщина только что убила себя и своих детей на моих глазах, чтобы не разлучаться с ними. И я вместе с десятками других людей стояла рядом и наблюдала.

Неудачная поездка к Сэди заняла больше времени, чем я думала, и я вернулась домой только к полудню. Анна-Люсия снова организовала застолье, но на этот воскресный обед собралось меньше народу. В то утро я пропустила завтрак, торопясь к Сэди, и когда я представила себе шведский стол с мясом и сыром, у меня потекли слюнки. Но я скорее съем кусок грязи, чем присоединюсь к ним.

Я попыталась незаметно проскочить через фойе и подняться в свою комнату, чтобы переодеться в сухое. Но когда я подошла к лестнице, из туалета вышел немецкий офицер и встал на пути.

– Джень добры, фройляйн, – поприветствовал он меня на неуклюжей смеси польского и немецкого. Я узнала в нем оберфюрера Мауста.

Это был высокопоставленный полковник СС, недавно прибывший в Краков, я слышала, как Анна-Люсия рассказывала о нем своей подруге несколько недель назад. Привлеченная его властью и влиянием, она быстро завоевала его расположение, и он стал ее постоянным спутником. Он был не только на обедах и званых ужинах – прошлой ночью, когда я вернулась домой, застолье Анны-Люсии завершилось, но один гость остался. Я слышала, как он поднялся за ней по лестнице в ее спальню. Он сболтнул что-то вульгарное и льстивое, и мачеха хихикнула смешком, неуместным для женщины в ее возрасте. Мне стало противно. Одно дело развлекать немцев, совсем другое – спать с ними в постели, которую делила с моим отцом. Я никогда не презирала ее так сильно, как тогда. В то утро, проходя мимо спальни Анны-Люсии, я услышала из коридора два храпа: ее – тяжелый и булькающий и другой – здоровый и глубокий.

Ее новый поклонник. Я разглядывала этого зверя. Он выглядел так же, как и остальные, с толстой шеей и румяными щеками, разве что был выше, с брюшком и руками, напоминающими медвежьи лапы. Теперь он смотрел на меня сверху вниз, словно змея, готовая проглотить мышь.

Прежде чем я успела ответить, из столовой выплыла Анна-Люсия.

– Фриц, а я тебя потеряла… – Увидев, что он разговаривает со мной, она остановилась и нахмурилась. – Элла, что ты здесь делаешь? – спросила она, будто я забрела с улицы, а не зашла в собственный дом. Ее платье, из Милана, сшитое по последней моде, слишком узко сидело на ее плотной фигуре. Жемчужины, принадлежавшие моей матери, натянулись на ее шее.

– У тебя очаровательная дочь, – ответил немец. – Ты никогда о ней не рассказывала.

– Падчерица, – поправила Анна-Люсия, желая как можно дальше дистанцироваться от меня. – Ребенок моего покойного мужа. И она до нитки промокла.

– Она должна пообедать с нами, – велел он.

Я видела в глазах Анны-Люсии борьбу между желанием уступить просьбе гостя-нациста и тем, чтобы я скрылась с глаз, и второго ей хотелось намного больше. Но тон полковника Мауста ясно давал понять, что мое присутствие на обеде отнюдь не просьба.

– Хорошо, – наконец сдалась мачеха, уступчивость взяла верх над злобой.

– Мне жаль, но я действительно сегодня не могу, – сказала я, пытаясь придумать оправдание.

– Элла, – процедила мачеха сквозь стиснутые зубы. – Если оберфюрер Мауст настолько добр, что приглашает тебя присоединиться к нам, то тебе следует согласиться. – По ее глазам я поняла, что если я своим отказом поставлю ее в неловкое положение, то серьезных последствий не миновать. – Переоденься и приходи к нам.

Десять минут спустя я неохотно вошла в столовую в чистом голубом платье, с вызывающе мокрыми волосами. Там сидели еще четверо гостей, двое мужчин в военной форме и один в костюме, плюс незнакомая женщина примерно возраста Анны-Люсии. Они не прервали своих разговоров, чтобы поприветствовать меня, когда я вошла. Видя, как эти незнакомцы сидят вокруг того, что когда-то было нашим семейным столом, едят и пьют из маминого свадебного фарфора и хрусталя, я почувствовала, как на меня накатила тошнота. Я заняла единственное свободное место рядом с полковником Маустом и мачехой. Ханна подала мне тарелку с шарлоткой, теплым яблочным пирогом, великолепнее которого я не видела с начала войны. Но кусок пышного теста застрял в горле.

Я отложила вилку.

– Я видела, как сегодня женщина прыгнула с моста в Дебниках, – выпалила я. Раз уж мне приходится сидеть здесь, то можно хотя бы оживить беседу. Другие разговоры разом прекратились, и все головы повернулись ко мне. – Полиция пыталась арестовать ее, и она прыгнула вместе со своими детьми. – Одинокая женщина рядом со мной и Анной-Люсией от изумления прикрыла салфеткой рот.

– Наверное, это была еврейка, – пренебрежительно сказал полковник Мауст. – Был актион, чтобы ликвидировать последних, кто спрятался. – Он знал о тех самых арестах, когда сидел в нашей столовой и ел пирог.

– Спрятался? – спросила другая женщина за столом.

– Да, – ответил полковник. – Когда гетто ликвидировали, некоторым евреям удалось сбежать, в основном в районы вдоль реки.

– Так близко от моего дома! – ахнула женщина. Тогда я поняла, что ее испуганный взгляд был вызван не заботой об арестованных, а скорее собственным благополучием. – Это же опасно! – По ее возгласу можно было подумать, что она говорит о закоренелых преступниках.

Мать с двумя детьми, хотела я сказать. Угрожают существованию нашего города. Разумеется, я этого не сделала.

– Что с ними будет? – вместо этого спросила я.

– С прыгнувшей женщиной? Полагаю, она и ее дети покормят рыб на дне. – Полковник рассмеялся собственной жестокой шутке, и остальные присоединились к нему. Мне хотелось поднять руку и ударить по его жирной физиономии.

Я сдержала свой гнев.

– Я имею в виду арестованных евреев. Гетто закрыто. Так куда же они отправятся?

Анна-Люсия буравила меня глазами за то, что я подняла эту тему. Но один из немцев в дальнем конце стола услышал меня.

– Трудоспособных могут на какое-то время отправить в Плашов, – сказал он перед тем, как укусить яблочный пирог. Это был стройный, жилистый мужчина с темными глазами-бусинками и лицом, похожим на хорька. – Это трудовой лагерь прямо за городом.

– А остальных?

Он выдержал паузу.

– Их отправят в Аушвиц.

– Что это? – Я знала город Освенцим, примерно в часе езды к западу от города. И что-то слышала о тамошнем лагере с немецким названием города, по слухам, это было самое ужасное место для евреев по сравнению с остальными. Только никто не мог подтвердить эти слухи, говорили люди, потому что никто оттуда живым еще не возвращался. Я посмотрела немцу в глаза, призывая его рассказать правду перед всеми.

Он не колебался.

– Скажем так, оттуда они больше не вернутся и не осквернят ваш район.

– Даже женщины и дети? – спросила я.

Он равнодушно пожал плечами.

– Для нас они все евреи.

Он, не мигая, встретился со мной взглядом, и, всмотревшись в темноту его глаз, я увидела все, о чем он умолчал – евреев там ждали заключение и смерть. Женщина на мосту предпочла прыгнуть, чем обречь себя и детей на жизнь в лагере.

Анна-Люсия метала в меня молнии.

– Хватит вопросов. – Она положила руку на плечо полковника Мауста. – Дорогой, давай не будем говорить о таких вещах в нашей дружеской компании и портить наш обед. Моя падчерица как раз собиралась уходить.

– Мне тоже пора, – сказал полковник Мауст, складывая салфетку.

– Ты должен идти? – разочарованно спросила Анна-Люсия.

– Прошу прощения. – Не желая быть свидетелем их прощания, я резко встала и отодвинула стул от стола так сильно, что задребезжали кофейные чашки. Я поспешила из комнаты и поднялась по лестнице на чердак. Когда я обдумывала сказанное немцем, в моих ушах странно зазвенело. Евреев везли в лагеря – всех до единого. О чем только я думала? Я корила себя. Я знала, что гетто было ликвидировано. Тем не менее мне легче было успокоить себя мыслью, что еврейских оккупантов просто «переселили» в другое место, – или вообще не думать об этом. Теперь передо мной открылась истина, которую невозможно не заметить. Евреев сажали в тюрьмы и использовали их рабский труд, а то и хуже.

Перед глазами предстала Сэди. Несомненно, она скрывалась после ликвидации гетто, как и женщина, прыгнувшая с моста. И если бы ее поймали, ее ждал бы тот же кошмар. И хотя мы познакомились с ней несколько недель назад, я чувствовала, что хорошо знаю Сэди, и не хотела бы, чтобы что-то плохое с ней случилось. Она уже столько пережила, что мысль о том, что ее могут схватить и увезти, была невыносимой.

Спустя какое-то время я услышала, как застолье подходит к концу и засидевшиеся гадкие гости выходят на улицу. Но я осталась сидеть наверху до конца дня, скрываясь от гнева Анны-Люсии. Глядя поверх крыш на дальний берег реки, я представляла себе Сэди и молилась, чтобы с ней все было хорошо. Пройдет неделя, прежде чем я смогу снова сходить к ней и узнать наверняка.

На следующее утро, когда я спустилась к завтраку, Анна-Люсия уже сидела за столом. Редкий случай, когда мы встретились утром; обычно я нарочно вставала и уходила задолго до того, как она спускалась вниз, что было нетрудно, так как она нечасто просыпалась раньше полудня. Ни одна из нас не пожелала другой доброго утра, когда я села на дальнем конце стола.

– Элла, – сказала Анна-Люсия, как только Ханна подала мне кофе и тосты. По ее тону, более суровому, чем обычно, я поняла, что разговор будет не из приятных. Оттого ли, что я так поспешно покинула ее званый обед вчера или задавала слишком много вопросов? А может, это что-то другое. Я приготовилась к ее тираде.

– Что ты делала на Дебницком рынке? – внезапно спросила она.

В горле застрял комок.

– Покупала вишни для твоего десерта, помнишь?

– Я имею в виду второй раз.

Я напряглась. Анна-Люсия знала, что я не единожды была в Дебниках. Она продолжала:

– Ужин с вишневым пирогом был в субботу, несколько недель назад. Но кое-кто видел там тебя после этого. – Анна-Люсия часто казалось глуповатой. Но память у нее была блестящая. Я осознала, как недооценивала ее. Ее глаза впились в мои, требуя ответа. Наша бедная горничная Ханна выскользнула из комнаты с испуганным лицом.

– Ну, может, ты помнишь, что я не могла купить достаточно для ужина, – ответила я, изо всех сил стараясь сохранять ровный голос. Анна-Люсия улыбнулась, наблюдая, как я изворачиваюсь, попав в ее капкан. – Но продавец сообщил, что скоро у него появятся вишни, поэтому я решила вернуться на случай, если ты захочешь, чтобы Ханна снова испекла пирог, – проблеяла я жалкое оправдание.

– Тебе нужно следить за своим маршрутом, – сказала она с безошибочной ноткой угрозы. – Не знаю, что у тебя на уме. – Я вздохнула с облегчением. – Но я не потерплю ничего, что поставит под угрозу наше положение. – Теперь она нависла надо мной, ее глаза пылали, вспыльчивость вышла на волю. – Вчера ты, явившись без приглашения, прервала наш обед. – Я хотела напомнить, что ее приятель-немец пригласил меня, но не осмелилась. – А потом все испортила, заговорив о евреях.

– Как ты можешь мириться с этим? – вырвалось у меня. – Что они делают с этими бедными, невинными людьми.

– В городе без них лучше. – Она смотрела на меня не мигая. Тогда я вспомнила, как Австрия, родина Анны-Люсии, приветствовала Аншлюс, ее присоединение к Германии. Анна-Люсия дружила с немцами не только ради светской жизни или их расположения. Она на самом деле поддерживала их действия.

Мне стало дурно, я встала из-за стола. И вышла из комнаты с роем мыслей в голове. Анна-Люсия знала, что я проходила по мосту. К счастью, она не догадывалась почему, по крайней мере пока.

Наверху, вглядываясь в дождливый горизонт, я смотрела на унылый, серый район по ту сторону моста. Я не должна возвращаться к решетке канализации. Анна-Люсия что-то подозревает и станет следить за мной пристальнее, чем прежде. Я не так уж хорошо знала Сэди. Мы разговаривали несколько раз, и не было смысла рисковать всем ради того, кого я едва знала. И все же, думая об этом, я понимала, что вернусь к решетке. Той женщине на мосту помочь было невозможно – я беспомощно стояла рядом, когда она лишила жизни себя и своих детей, не сделала ничего, как и тогда, когда Мириам и других учеников-евреев выгнали из школы. Но Сэди все еще была в безопасности, и в какой-то мере я могла ей помочь. Тогда я поклялась себе, что в отличие от других не подведу ее.

10

Сэди

Однажды воскресным утром я слушала в костеле Станислава Костки над канализацией, как голоса возносились в молитве. Священник произносил нараспев уже знакомую мессу, а прихожане, которых, казалось, с каждой неделей становилось все больше, отвечали. Хотя у меня не было наручных и обычных часов, по той части мессы, которую они пели, я могла сказать, что была четверть одиннадцатого, время встречи с Эллой. Мое предвкушение росло, и я подавляла его, стараясь не слишком обнадеживать себя. Элла обещала приходить каждое воскресенье, и в основном она приходила, но за шесть недель с начала нашей встречи было несколько воскресений, когда она не появлялась.

– Я пойду за водой, – объявила я, когда по моим расчетам было почти одиннадцать.

Мама указала на полный кувшин:

– Сол уже сходил. Воды достаточно.

Я оглядела комнату, надеясь найти какой-нибудь мусор, который нужно выбросить. И ничего не нашла.

– Тогда я пойду прогуляюсь, – сказала я, ожидая, маминого возражения. Она промолчала. Я взглянула в ее лицо, гадая, не заподозрила ли она чего-нибудь. Первые несколько недель после того, как я пообещала не ходить к Элле, она хищной птицей следила за мной. Но сейчас она выглядела рассеянной, уставшей от своего растущего живота и борьбы за нашу жизнь в канализации. Она не возразила, когда я поспешно вышла из комнаты. Из-за разговора с мамой я опоздала на несколько минут и, подходя к решетке, надеялась, что Элла меня дождалась.

– Дура! – прошипел позади меня голос, как только я подошла к решетке. Я обернулась и увидела Баббе Розенберг, которая наверняка видела, как я вышла из комнаты и проследила за мной. Или, возможно, она просто бесцельно бродила по туннелю. В последнее время она вела себя растерянно и постоянно бродила. Сол не раз уходил за ней, когда ночью она покидала комнату, и приводил обратно. Он часто лежал рядом с ней, обнимая ее во сне, чтобы она не заблудилась и, как мой отец, не упала в канализационную реку и не утонула. – Из-за тебя нас всех убьют, – произнесла она. Интересно, видела ли она раньше, как я разговаривала с Эллой, или ей рассказал Сол. – Подойдешь еще раз к решетке, и я тебя вышвырну. – Я сомневалась, сможет ли она лично сделать это, и даже в том, что она имела в виду. Но выяснять мне не хотелось.

– Хватит, – грубо ответила я. Если бы моя мать услышала меня, она бы упала замертво от моей грубости. Но я просто не могла больше это терпеть.

Баббе пробормотала что-то невнятное. Я надеялась, что она вернется в комнату. Она слонялась по туннелю и до сих пор что-то бубнила сама себе. Поэтому я осталась в тени недалеко от решетки, не смея ее ослушаться. Мне не хотелось, чтобы она устраивала сцены и в панике рассказывала остальным о моих встречах. Я представила, как Элла ждет меня наверху на улице.

Когда старуха наконец ушла, я бросилась к решетке.

– Ау? – тихо позвала я. Эллу я не видела. Я гадала, там ли она или уже ушла, потому что я задержалась, или совсем не приходила. Это казалось мне маловероятным – Элла всегда была такой отзывчивой и доброй.

Улица наверху была непривычно тихой, я никого не видела. Вдалеке я услышала протяжный и низкий вой полицейской сирены. Что-то случилось, мне стало не по себе. Ждать дольше было рискованно.

Затем пошел ливень, тяжелые капли сочились сквозь решетку и собирались в лужи на без того уже мокрой канализационной земле. Я уныло поплелась назад.

В комнате у входа появилась мама.

– О, слава Богу, – прошептала она. Ее лицо было мрачнее обычного. Может быть, Баббе сказала ей, что я иду к решетке. – Я как раз собиралась попросить Сола поискать тебя. Нужно идти сейчас же.

– В чем дело? – Мама не ответила, но повела меня обратно в комнату. Она вздернула подбородок. Голоса прихожан смолкли, но послышался другой шум, громкий, зловещий, скрежет открывающихся и закрывающихся дверей, мужские голоса, говорящие на немецком.

– Они ищут евреев, – зловеще прошептал пан Розенберг с другого конца комнаты.

Само собой, я уже не в первый раз слышала о таких вещах. Тем не менее от осознания, что они искали евреев вблизи нашего укрытия, моя паника усилилась.

– Они ищут нас? – спросила я.

Мама помотала головой.

– Они ищут беглых евреев, тех, что прячутся в домах и на улицах. О канализации они не знают, по крайней мере пока. – Она притянула меня к себе, и мы сели на нашу кровать. С другого конца комнаты глаза Сола встретились с моими, выражая одновременно и тревогу, и тепло. За те недели, что прошли с тех пор, как он узнал страшную новость о своем брате и Шифре, мы сблизились. Совместная жизнь в таком тесном помещении тоже способствовала привязанности. Я видела, как он ел и спал, могла по выражению лица определить, злится ли он, тревожится или тоскует.

Мама обняла меня, и мы постарались сидеть как можно тише. Но это все равно было бессмысленно. Если немцы обыщут туннели и обнаружат комнату, нам уже не спрятаться. Мы должны уйти, подумала я уже не в первый раз. Лучше уйти, чем сидеть в комнате как загнанные звери. Но без Павла мы не могли выйти отсюда.

Мы сидели в тишине, наверное, несколько часов, прислушиваясь к звукам наверху, ожидая шагов в туннеле, означавших наш конец. В какой-то момент я услышала женский крик и подумала, не поймали ли кого-нибудь. Дождь усилился и заглушал звуки, что издавали полицейские, выслеживающие своих жертв.

В конце концов голоса стихли, хотя я не знала, то ли немцы прекратили поиски, то ли их спугнул дождь. Шум обысков сменился ритмичными раскатами грома, он походил на грохот марширующих сапог, когда дождь превратился в ливень. В туннеле дождевая вода сочилась большим потоком.

– Весеннее половодье, – зловеще проговорила Баббе.

Я подняла глаза и увидела тень, пробежавшую по материнскому лицу. Эта мысль пугала меня так же сильно, как и та, что немцы ищут нас. Мы всегда понимали, что сильные весенние дожди ничего доброго нам не принесут. В последние несколько недель дожди шли часто, река разлилась, дамбы не справлялись. Всякий раз, когда наверху шел дождь, канализационные воды в большом туннеле поднимались, выталкивая воду в трубы поуже и тогда набегающие волны плескались у входа в нашу комнату. Обычно через некоторое время дождь прекращался, и вода отступала.

Но сегодня она не отступила. Водопады воды лились сверху. Я представила себе поток воды, льющийся через ту канализационную решетку, где утром я ждала Эллу, и возвращающуюся в трубы. Когда немцы перестали рыскать наверху, мы разжали объятия и встали там, где, укрывшись, сидели. Мы пытались следовать нашей рутине, мама подала обед из разогретого картофельного супа. Дождь продолжался целый день, и с наступлением вечера вода стала биться о вход в комнату. Я заснула рядом с мамой, и мне приснилось, как вода поднимается и уносит наши доски, как игрушечную лодку.

Наутро я обнаружила, что сон был в руку.

– Сэди, проснись, – разбудила меня мама. Теперь вода в комнате доходила до лодыжек. Мы надели промокшие ботинки, поспешно собрали наши пожитки и перенесли их на место повыше. Мама с трудом пробиралась по комнате, забирая запасы еды. На другом конце комнаты, я видела, Сол делает то же самое. Я хотела привлечь его внимание, но не смогла. Вода из туннеля просочилась в комнату и стала ее заполнять. Вскоре прибывающая вода по лодыжки превратилась в поток по колено. Когда вода поднялась, все вокруг нас стало плавать – банки, бутылки, тарелки, напоминая причудливое подводное чаепитие.

– Что мы будем делать, если не вода не остановится? – спросила я.

– Она остановится, – сказала мама, не ответив на мой вопрос. Чтобы мы остались сухими подольше, она повела меня на самую высокую точку комнаты. Но смысла в этом не было. Дождь лил, и паводковая вода заполняла наше жилое пространство как гигантскую ванну. Вода быстро дошла нам до живота, а одежда промокла насквозь. Казалось, мы плавали в холодном, грязном озере или бассейне, из которого не было выхода.

Я посмотрела в другой конец комнаты на Сола, он помогал бабушке дойти до высокой точки, помогая ей не упасть. Наши глаза встретились, и он задержал взгляд. На мгновение мне показалось, что он так же сильно хочет прийти мне на помощь, как и я к нему. Затем он отвернулся, чтобы сосредоточиться на спасении членов своей семьи. Я думала, может, нам лучше покинуть комнату, чтобы поискать место повыше. Но сейчас, конечно, это было невозможно. Когда разлившаяся канализационная река поднялась, она наверняка затопила тонкий выступ, который служил для нас ориентиром в туннеле. Если мы осмелимся выйти, нас скорее всего смоет. И тот же самый потоп, что не давал нам выйти из комнаты, не позволит Павлу прийти и спасти нас.

Уровень воды достиг моего рта. Я задрала голову. Паника росла. Еще несколько минут, и стоять в воде будет невозможно. В воде я всегда держалась как испуганное животное; когда я пыталась плыть, мои конечности бессмысленно и неуклюже барахтались. Как я выживу, если придется плыть?

Я потянулась к стене и нащупала самодельную полку, где мы обычно хранили хлеб. Цепляясь за выступ, я приподнялась на несколько сантиметров, и моя голова уперлась в потолок. Так я продержусь еще несколько минут. Но это не решит проблемы, если вода и дальше будет подниматься.

Я протянула руку матери, которая теперь плескалась рядом со мной, пытаясь помочь. Она всегда была отличной пловчихой, и даже сейчас, с огромным животом, казалось, она легко держится по поверхности. На другой стороне комнаты Сол одной рукой поддерживал бабушку, а другой – отца, изо всех сил стараясь удержаться на плаву.

Казалось, этот потоп не закончится никогда. Я цеплялась за выступ, и руки затекли. Вечно держаться я не могла, и если придется плыть, то шансов на спасение не будет. Наконец я разжала руки, приготовившись пойти ко дну, разрешая воде унести меня к отцу. Мама схватила меня за воротник, удерживая на плаву. Но я была слишком тяжелой, и мы обе начали тонуть. Я попыталась высвободиться, но она крепко держала меня, не желая отпускать. Ее светлые волосы нимбом развевались вокруг головы. Когда вода поднялась, я вдохнула побольше воздуха, чтобы, когда моя голова окажется под водой, задержать дыхание настолько долго, насколько получится.

Внезапно вдалеке раздался сильный скрип, и хотя дождь продолжал так же барабанить наверху, вода в камере потихоньку перестала подниматься.

– Дамба, – сказал кто-то. – Должно быть, они открыли другой путь для оттока воды. – Я слишком устала, чтобы поверить хорошим новостям или усомниться в их правдивости. Чтобы вода спала, потребуются дни, если не недели, а я не смогу продержаться так долго.

– Держись, – услышала я мамин голос, но теперь, когда я лежала на поверхности, он зазвучал как-то далеко. Я боролась, хватая ртом воздух, затем снова ушла под воду. Вода хлынула в нос и рот, я кашляла и давилась. Веки отяжелели, закрылись, будто во сне. Комната погрузилась во тьму, что было дальше, я не знала.

Спустя какое-то время я проснулась на земле, недалеко от стены, за которую цеплялась.

– Что случилось?

Вода ушла, она отступила быстрее, чем прибыла, оставив после себя черный влажный илистый пол, усеянный нашими промокшими вещами. Последнее, что я помнила, была заполненная водой комната, где я, задыхаясь, сделала несколько последних глотков воздуха.

– Сэделе! – Мама опустилась на землю рядом. – Слава небесам, ты жива! Когда вода поднялась слишком высоко, ты потеряла сознание. Я пыталась удержать тебя на плаву, но у меня не получилось. Сол держал тебя, пока воды не отступили.

Сол. Я посмотрела в дальний угол комнаты, где сидели его бабушка и отец, пытаясь прийти в себя после наводнения. Но я не видела его.

– Я тут. – Повернувшись, я обнаружила его рядом. Наши глаза встретились. Понимание, что он спас меня, сблизило нас.

– Спасибо, – проговорила я.

– Я рад, что с тобой все в порядке. – Его рука потянулась в моем направлении, и я на мгновении задумалась, может ли он прикоснуться ко мне. Но в присутствии остальных в комнате он не мог. Он встал и направился обратно к своей семье.

– Он не отходил от тебя, пока не убедился, что с тобой все хорошо, – тихо сказала мама. Я ощутила, как внутри по телу разлилось тепло. – А теперь давай подумаем, как высохнуть. – Я попыталась встать, но моя намокшая одежда, тяжелая, пропитанная ледяной канализационной водой, тянула меня вниз. – Пойдем. – Мама, несмотря на свой огромный живот, вскочила на ноги. В глазах читалась стальная решимость. Она не собиралась сдаваться и позволить этому сломить нас. Вместе мы медленно стали приводить комнату в порядок.

Пока мы трудились, я думала о событиях прошлой ночи. Наводнение пришло внезапно, без предупреждения. Если бы вода не отступила, мы бы все утонули. И это была не единственная опасность – пока мы живем в комнате, без запасного укрытия или выхода, мы будем беззащитны, словно в ловушке. Я вспомнила ту ночь, когда мы оказались в канализации, в лабиринте туннелей, сквозь которые нас вел Павел. Должны были быть и другие места, где можно укрыться на случай, если все пойдет плохо, а может, даже найдется и выход.

Я взглянула на Сола, мне хотелось поделиться с ним своими мыслями. Он ходил по туннелям больше, чем я, и, возможно, видел другие пригодные для проживания места. Но шансов побыть наедине было мало – наши семьи постоянно были рядом.

В ту ночь, когда все остальные готовились ко сну в своих еще мокрых постелях, Сол жестом позвал меня, кивнув в сторону туннеля. Когда мама заснула, я выскользнула из комнаты, за которой меня ждал Сол. Мы молча двинулись по туннелю.

– Сол, я хотела поговорить с тобой кое о чем. – Я колебалась, не зная, как начать разговор. – Паводковые воды… они чуть нас не убили.

– Это было ужасно, – согласился он.

– Дело не только в этом. Мы должны найти выход из канализации, если нам вдруг придется сбежать.

– На улицу? – Он посмотрел на меня как на безумную. – Но здесь, в канализации, мы в безопасности. – Он упрямо сжал челюсти. Потрясенный потерей брата и невесты, он не мог представить, что можно выжить еще где-то, как не здесь.

– Пока да. Но что, если снова пойдут дожди? В следующий раз они могут и не остановиться. Или вдруг немцы обыщут туннели. – Он промолчал. – Мы здесь в ловушке, легкая добыча. И все только становится хуже. Мы не сможем вечно здесь оставаться.

– Ты хочешь, чтобы мы ушли?

– Ну нет, – сказала я, уже мягче. По правде говоря, я тоже не была готова покинуть канализацию – в основном потому, что не представляла себе безопасного места, куда мы могли бы пойти. – Не совсем так. Не сейчас. Но нам нужно знать, как выбраться, куда идти, если случится что похуже. – Мы боролись с голодом, с наводнением, сражались за то, чтобы нас не обнаружили как можно дольше, – и канализация побеждала. – Должен же быть какой-то выход. Мы должны найти его, чтобы, когда придется бежать, мы нашли свой путь.

– Может быть, спросим Павла… – предложил Сол.

Я помотала головой.

– Павел и так много сделал для нас. Он не поможет нам с побегом. – Павел сделал все, чтобы доставить нас сюда и спрятать. Он верит, что канализация – единственный наш способ выжить, и если мы попытаемся уйти, то все испортим и нас поймают, как ту семью, сбежавшую в первую же ночь. Он не собирался показывать нам выход, чтобы мы не рисковали собственными жизнями – и его в том числе. – А что, если Павел не сможет добраться до нас, как не смог вчера во время наводнения? Нам нужно знать, какие у нас есть запасные варианты, и их мы должны отыскать сами.

– Если бы мы выбрались, то куда бы пошли?

Я засомневалась.

– Не знаю, – призналась я наконец. – Мы должны хотя бы поискать. Нужен вариант, если до этого дойдет. Если вдруг случится худшее… – Я попыталась представить, что могло быть худшим, но у меня не получилось. – Сол, у нас получится, но только ты должен помочь.

Я ждала, что он продолжит спорить со мной, но он не стал.

– Хорошо, – уступил он.

– Так поможешь мне? – спросила я.

Он неохотно кивнул, не глядя мне в глаза.

– Я пойду с тобой завтра вечером, и мы посмотрим, есть ли выход. – Уходить из канализации – это шло вразрез со всем, чего Сол хотел и во что верил, но он был готов найти для меня выход. – Но только, чтобы проверить, на случай, если придется экстренно выйти. А так мы никуда не уходим, – твердо сказал он.

Следующей ночью он встретил меня у туннеля.

– А как насчет решетки над пристройкой, где мы читаем? – спросила я.

Он замотал головой:

– Она наглухо заварена.

– Ты пытался ее открыть? – удивилась я.

Он улыбнулся.

– Я многим могу тебя удивить, Сэди Голт. – Потом на его лице снова появилось серьезное выражение. – Но я заметил еще один туннель, когда отошел чуть дальше от пристройки. – Он двинулся в том направлении, а я последовала за ним, и когда мы шли по узкому туннелю бок о бок, наши руки время от времени случайно соприкасались. – По-моему, здесь может быть тропинка. – Он повел меня по трубе, но впереди был загороженный тупик.

– Надо ориентироваться по воде, – решила я.

Мы прошли в другой туннель, но он был кольцевой и привел нас обратно к комнате. Снова неудача. Наконец мы пошли по туннелю туда, где он расширялся, а вода неслась яростнее. Впервые с того момента, как мы здесь оказались, я снова увидела деревянные доски, с которых папа упал и утонул. Слезы застилали глаза, и я остановилась.

Сол подошел ко мне и положил руку на плечо, словно ощущая мою боль.

– Твой отец, он бы очень гордился тобой, – произнес он. – Как ты справлялась в канализации, как заботилась о матери. – Я не ответила. Какое-то время мы стояли в тишине и молчали. – Пойдем, – наконец сказал он. – Думаю, река в той стороне. – На мгновение я решила, что он подразумевает канализационную реку и говорит полную чепуху – ведь мы уже стояли на ее берегах. Но когда он повел меня в другом направлении, где потоки воды только усиливались, я поняла, что он говорил о Висле и выходе наружу.

Чем дальше мы шли, тем более знакомой становилась тропинка. Мы возвращались тем же путем, что и в ту ночь, когда Павел привел нас сюда, только в обратном направлении. Я увидела низкую, закрытую трубу, по которой нам пришлось пробираться, и понадеялась, что нам не придется снова лезть в нее.

К счастью, Сол увел меня подальше от узкой трубы.

– Смотри, здесь есть другой путь. – Он указал на тропинку, слишком узкую, чтобы в нее влезть, больше походившую на трещину в стене, чем на настоящий туннель. Нам пришлось идти поодиночке, друг за другом, и я пошла первой, втискиваясь в узкое пространство. Тропинка шла под уклоном вверх, будто вела на улицу. Наконец мы увидели широкое отверстие, где канализационная труба впадала в ответвление реки, а за ним – бескрайнее небо. Вид такого большого открытого пространства, самого большого с тех пор, как мы оказались под землей, невероятно соблазнял. Я шагнула вперед, желая увидеть звезды, усеявшие теперь ясное небо. Мы можем идти, поняла я. Я и Сол, мы могли бы просто выйти на свободу.

Внезапно впереди раздался громкий топот. Сол схватил меня за руку и оттащил от выхода. На берегу реки мы услышали лай немецких овчарок и строго отдающие команды «искать» голоса. Я замерла. Неужели немцы нас заметили? Сол затащил меня в расщелину в стене туннеля и прижал так крепко, что сквозь одежду я почувствовала биение его сердца. Мы не двигались и едва дышали. Через несколько минут лай стих. Но Сол все еще прижимал меня к себе. Волна теплоты прошла сквозь тело. Он мне нравится, я в полной мере поняла это как никогда раньше. На мгновение я ощутила, как его сердце бьется рядом с моим, и задумалась, чувствует ли он то же самое. Подумав об этом, я сильнее, чем раньше поверила в невозможность этого. Его никак не могло тянуть ко мне вот так, среди всей грязи, нечистот и страха. Однако я не могла не чувствовать, что после наводнения между нами что-то изменилось и мы еще больше сблизились. Он отпустил меня, и мы молча направились обратно в комнату.

– Ну вот, видишь, – сказал он, когда мы были далеко. – Нет другого выхода, кроме реки, и мы не можем…

Я жестом попросила его помолчать. Впереди я услышала эхо, исходившее из небольшого туннеля справа, которого я раньше не замечала.

– Сюда. – Я жестом велела ему следовать за мной. Туннель вел в небольшое пространство, походившее на бетонный бассейн двухметровой глубины. Сейчас бассейн был пуст, но учитывая влажность, я поняла, что это резервуар, который заполняется, когда трубы переполняются водой. На дальней стене зияло высокое отверстие, ведущее к другой трубе. – Идем, – сказала я, спускаясь в бассейн.

– Сэди, подожди. Что ты делаешь? Так ты никогда не заберешься.

Но я не слушала его и продолжала идти через бассейн.

– Я должна попробовать.

– Конечно, – проговорил он с нежностью в голосе и последовал за мной.

– Подтолкни меня к трубе на противоположной стене, хочу понять, можно ли где-то спрятаться или сбежать. – Он посмотрел на меня как на безумную, и я решила, что он откажется, но он поплелся за мной через бассейн. – Помоги мне, – сказала я. – Но он колебался. Затем неохотно обхватил меня за талию, чтобы поднять к высокой трубе на стене. Он быстро отстранился, но тепло там, где смыкались его руки, задержалось.

Я заглянула в трубу. Узкое пространство и туннель, ведущий наверх. В конце я смогла разглядеть дневной свет. Я не могла различить ни зданий, ни людей, только открытое небо и немного замка, нависшего над рекой.

– Снаружи есть другой выход, – задыхаясь, проговорила я. – Подъем крутой, но, наверное, если придется, мы сможем его одолеть.

Хотя туннель казался опасным, было понятно, что он выходит не на оживленную улицу, как тот у рынка, где я встретила Эллу.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет. – Сол упрямо цеплялся за мысль, что все будет хорошо, если мы просто останемся на месте. Но я видела это много раз – война забирала все знакомое, разрушала до основания почву под нашими ногами.

Сол помог спуститься с уступа, и мы на секунду остановились в бассейне, его руки задержались на моей талии. Затем он резко отстранился.

– Извини, – сказал он. – Прикасаясь вот так…

– Это запрещено. Я понимаю.

– Дело не только в этом. Понимаешь, Шифра…

– Конечно. – Я отогнала свою боль. Его сердце все еще было с невестой, умершей чуть больше месяца назад. Я не должна возражать. – Слишком рано.

– Нет, ты должна понять. Наши родители обручили нас с Шифрой по договоренности в самом раннем возрасте.

– А. – Я слышала о таких традициях, но не знала, что они на самом деле существуют.

– Так что на самом деле мы совсем не знали друг друга хорошо. Она была милой, и мы рассчитывали, что лучше узнаем друг друга, что с годами появится привязанность. Когда я уезжал, мы все еще оставались незнакомцами. А теперь, быть с тобой…Ты мне нравишься, Сэди, но я не должен. То, что я чувствую к тебе, насколько мы стали близки, это просто недопустимо, даже здесь. Он запнулся. – Шифра была моей невестой, она страдала и умерла. Я должен был остаться там, чтобы защитить ее, а не прятаться, как трус.

– Нет, ты ушел из деревни, чтобы защитить отца. Ты думал, что Шифра будет в безопасности. Никто не представлял, что такое случится с женщинами и детьми.

– Разве это важно? – Он упрямо покачал головой. – Нет, в итоге она погибла, а я здесь, с тобой. После всего, что случилось, я не заслуживаю счастья. Так ты понимаешь, почему мы не можем быть вместе?

Я кивнула, охваченная одновременно двумя чувствами: радостью от того, что Сол ощущал то же, что и я, и грустью, что дальше этого дело не пошло.

– Я понимаю, – сказал он наконец. Мы двинулись обратно.

Когда мы приблизились к комнате, я заметила:

– По крайней мере, теперь мы точно знаем, куда можно пойти, если придется.

– Надеюсь, до этого не дойдет. Обещай мне, Сэди, что ты не попытаешься убежать. – Он встревожился. – Вместе мы здесь в безопасности.

Канализация была его единственной надеждой.

– Пока в безопасности, – ответила я. В глубине души я понимала, что канализация не убережет нас навечно.

– Тогда пока пусть этого будет достаточно. – Несмотря на сказанные до этого слова, он взял меня за руку и переплел пальцы с моими. Мы молча вернулись в комнату, нашу тюрьму и наше спасение.

11

Элла

В конце июня, в воскресенье, я проснулась рано, желая навестить Сэди и убедиться, что с ней все хорошо. Я умылась, оделась и, спускаясь вниз, по тишине на втором этаже догадалась – Анна-Люсия не дома. Вчера вечером она с полковником Маустом отправилась на вечеринку, и я допустила, что она задержится у него, но не знала наверняка.

Я быстро поела, взяла свою корзинку и пошла на кухню искать съестное для Сэди. Таскать ей по кусочкам еду я считала недостаточным; мне хотелось сделать большее. Она нуждалась в еде, и радовалась ей. И это – единственное, что я могла сделать.

Я заглянула в холодильник. Там стояла тарелка с аккуратно разложенной салями и сыром. Забрать что-то незаметно было невозможно. На нижней полке со вчерашнего обеда мачехи лежали остатки французского пирога – киша, типичного для вычурной французской кухни, которую она любила. Я представила себе, как Сэди восторгается, получив особенное угощение. Возьму кусочек, решила я. Я протянула руку, развернула бумагу, и та предательски зашуршала. Я отрезала кусок киша, завернула в промасленную бумагу и положила в корзинку. Когда я ставила посуду с пирогом на место, услышала шаги за спиной. Закрыв холодильник, я обернулась. Передо мной стояла Ханна.

– Ханна, я не слышала тебя. Я просто… – Я запнулась, пытаясь придумать отговорку, но ничего в голову не приходило. – Мне захотелось еще поесть, – неуклюже завершила я фразу. Взгляд Ханны упал на корзинку, куда я положила пирог. Мое сердце заколотилось. Ханна работала на Анну-Люсию, и, несмотря на ужасный мачехин характер, та все-таки платила ей деньги. И разумеется, Ханна бы проговорилась.

Но Ханна молча обошла меня и потянулась к холодильнику. Она вытащила поднос с сыром, взяла несколько кусочков и завернула в бумагу. Она переставила сыры на подносе так, чтобы скрыть недостающие кусочки, и положила блюдо обратно в холодильник. А завернутые в бумагу сыры протянула мне.

Я замялась.

– Ханна, нет. – Я не знала, догадывалась ли она, что я делаю и хотела помочь, или просто думала, что я голодна. Если Анна-Люсия узнает, она уволит Ханну и выставит ее на улицу.

Подумав о Сэди, я уступила.

– Спасибо. Я возьму с собой и съем на обед. – Ханна продолжала смотреть на меня, не веря моим словам. Потом повернулась и вышла из кухни.

Оказавшись на тротуаре перед тем, как отправиться на встречу с Сэди, я, как обычно, остановилась. Хотя с тех пор, как Анна-Люсия высказала свои подозрения из-за моего ухода в Дебники, прошло несколько недель, я все еще опасалась, что она может проследить за мной. Но ее не было дома, и даже если бы она была, то не пошла бы за мной в отдаленный промышленный район. Я пообещала Сэди, что приду снова, и хотела принести еду и убедиться, что с ней все хорошо.

Сорок минут спустя я сошла с трамвая на углу рынка Дебники. Я обогнула угол площади и направились к решетке. Когда я добралась до конца переулка, остановилась и застыла как вкопанная.

Над решеткой, там, где мы с Сэди встречались, стояли два немецких солдата.

Они нашли ее.

Меня охватила паника. Я представляла себе и раньше, как отодвигается решетка и солдаты выводят Сэди и остальных с поднятыми руками, арестовывают их, как пытались арестовать ту женщину с двумя детьми, которая прыгнула с моста. Я часто задавала себе вопрос: как я поступлю, если Сэди арестуют? Вмешаюсь ли и попытаюсь спасти ее или буду молча стоять в стороне, как это было с Мириам в школе и повторилось с женщиной и ее детьми?

Спокойнее, подумала я, ощущая, как колотится сердце. Подойдя ближе, я увидела, что два немецких солдата просто стояли в переулке и разговаривали. Решетка канализации все еще стояла на месте. Людей под ней они не обнаружили. Однако во время разговора один из них пинал решетку ногой, приподнимая ее край носком в том месте, где она открывалась. Он посмотрел вниз, что-то сказал своему спутнику. Я не расслышала слов, но мне показалось, что он обратил внимание на то, что решетка болтается.

Сэди наверняка шла на встречу со мной и могла появиться в любую минуту. Солдаты стояли прямо над решеткой, а Сэди даже не подозревала об этом. Если она не проявит бдительность, то окажется в поле зрения. Мне необходимо было отвлечь солдат. Собравшись с духом, я зашагала по переулку прямо к немцам, натянув улыбку. Тот, что помоложе, с коротко стриженными светлыми волосами под шляпой заметил меня и сделал шаг в мою сторону.

– Дзен добрый, пани, – коверкая слова, произнес он по-польски. Он окинул меня оценивающим взглядом и улыбнулся в ответ, обнажив широкую щель в передних зубах. Подражая Анне-Люсии, я захлопала глазами с чувством тошноты от происходящего.

– Джень добры. – Я улыбнулась и другому немцу в надежде, что он тоже подойдет.

Но тот по-прежнему твердо стоял над решеткой.

– Йа, чего тебе нужно? – грубо спросил он, явно не настроенный на любезности. По нашивкам и знакам отличия на его форме я определила, что он был старше по званию.

– Сегодня такой чудесный день, – продолжила я, размышляя, чтобы еще сказать этим варварам, чтобы потянуть время. «Мужчин интересует еда и драка», – так говорила Анна-Люсия своей подруге. – Я ищу кафе с хорошим кофе и десертом, – ответила я.

– В этой части города их не найти, – выразился молодой солдат.

– Правда? – Я притворилась, что ничего не знаю о городе, где прожила всю свою жизнь.

– Вам нужно пойти на главную рыночную площадь в Старом городе. В ресторане «Вырзанек» подают торт Захер – почти такой же вкусный, как в моем родном Гейдельберге.

– Я бы с удовольствием попробовала. – Сэди, должно быть, уже была рядом с решеткой, поэтому я говорила намного громче обычного, чтобы она услышала мой голос и оставалась вне поля зрения. – Может быть, вы угостите меня кофе? – Мне, конечно, не хотелось идти с ними и оставлять Сэди, но я хотела увести этих мужчин подальше от ее убежища.

Молодой солдат улыбнулся, очевидно, польщенный этим предложением. Но его товарищ постарше бросил сердитый взгляд.

– У нас нет на это времени, Курт.

– Тогда, может быть, позже, – проговорила я. Мои глаза метнулись к решетке. Сэди так и не появилась. Я молилась, чтобы она услышала наш разговор и держалась подальше. – Мне пора идти. – Я медленно отошла от немцев. Я все еще хотела повидаться с Сэди, но пока солдаты стояли здесь, это было невозможно.

Старший по званию перевел взгляд на мою корзинку.

– Что ты несешь?

– Просто немного еды для моей семьи. Купила в магазине. – Я сразу поняла свою ошибку. Было воскресенье, все магазины были закрыты.

– Дай мне посмотреть, – потребовал он. Когда он потянулся к корзине, меня охватила паника.

– Милая! – окликнул голос сзади. Еще до того, как повернуться, я узнала знакомый голос Крыса. Он подошел ближе и поспешно забрал у меня корзинку. Затем достал удостоверение личности и продовольственную книжку и протянул их старшему офицеру. – Мы так волновались. Мать моей невесты больна, и ей пришлось добывать еду для всех нас, пока я заботился о ней, – спокойно солгал он немцам. Даже в панике, меня взволновали его слова – он назвал меня своей невестой. На мгновение мне показалось, что между нами все по-прежнему. Но, разумеется, это была уловка, чтобы обмануть солдат.

– Моя мать – Анна-Люсия Степанек – в хороших отношениях с оберфюрером Маустом, – добавила я, надеясь, что упоминание имени спутника мачехи поможет снискать их расположение.

Я оказалась права – выражение лица моментально изменилось.

– Конечно, фройляйн, – сказал старший, сменив тон. Он вернул продовольственную книжку Крысу. – Извините. – Мужчины расступились, давая нам пройти. Но когда я сделала шаг в сторону, я мельком увидела в канализации знакомое лицо. Это была Сэди. Она пришла на встречу со мной и невольно попала в поле зрения. Мне хотелось, чтобы она отошла назад. Но она неподвижно стояла с выражением ужаса на лице. В любое мгновение ее могли увидеть.

– Пойдем, – звал меня Крыс, не понимая, почему я не иду за ним. Я застыла, не зная, что предпринять. Затем услышала скрежет внизу, в канализации раздался шум шагов – Сэди убежала. Я громко покашляла, чтобы заглушить его.

Один из солдат оглянулся через плечо.

– В чем дело?

– Прошу прощения, – ответила я. – Весенняя аллергия.

Я позволила Крысу увести меня, моля Бога, чтобы немцы больше не задавали вопросов.

– Стойте! – крикнул старший солдат. Я замерла. Он что-то заподозрил? Я обернулась и увидела, что он странно смотрит на Крыса.

– Твое лицо кажется знакомым, – сказал он.

– Я работаю грузчиком, – спокойно ответил Крыс. – Вы, наверное, видели меня в городе. – Он повернулся ко мне. – Пойдем. Твоя мать ждет. – Когда он уводил меня прочь, я заставила себя не оглядываться на решетку.

Мы шли, и мое сердце бешено колотилось. Я все еще ощущала на себе взгляды немцев и ждала, что они придут за нами и задержат для допроса или чего похуже.

Но они этого не сделали.

– И снова ты, – сказала я Крысу, когда мы отошли подальше от переулка. Я старалась придать голосу оттенок раздражения. – Ты что, следишь за мной?

– Вряд ли, – ответил он. – Я работаю в этом районе с отцом в доке и подрабатываю в кафе – надо платить за аренду квартиры, где остановился. Это же не твоя часть города. Снова послали за вишнями?

Он попытался пошутить, но я не улыбнулась.

– Что-то вроде. Я иногда прихожу на рынок по делам.

– Лучше не стоит, – буркнул он. – Опасно бродить по городу. Тебе нужно быть осторожнее, – пожурил он, будто разговаривал с ребенком.

Я остановилась и посмотрела ему прямо в лицо.

– Почему тебя это волнует? – сердито выпалила я. Он отступил назад, будто мои эмоции искренне удивили его. – Ты бросил меня. Ты даже не сообщил мне, что вернулся. – Я не собиралась ссориться с ним, но теперь, когда вырвались эти слова, я хотела получить на них ответ. – Почему?

– Ш-ш-ш. Не здесь. – Он взял меня за руку и повел по оживленной улице, подальше от магазинов и домой, уводя к промышленным зданиям и складам у реки. – Я хотел увидеться с тобой, – сообщил он наконец, когда мы остались одни на берегу Вислы вдалеке от лишних ушей. – Когда я увидел тебя несколько недель назад, я пыталась объяснить, но ты убежала.

Уперев руки в бока, я повернулась к нему лицом.

– Ну вот я здесь. Может, скажешь мне?

Прежде чем заговорить, он обернулся через плечо, будто здесь, на пустынном берегу реки, не считая равнодушных уток, кто-то мог подслушать. – Элла, все это время я был не только в армии. По крайней мере не в той армии, которую ты знаешь.

– Я не понимаю.

Неужели он обо всем лгал?

– Я правда записался в армию и отправился на фронт. – Я вспомнила его в день отъезда на железнодорожной станции Краков-Главный, такого гордого, полного надежд в своей новой униформе, подмигивающего мне перед посадкой в поезд. – Но потом Польша потерпела поражение и случилось кое-что еще. Ты слышала об Армии Крайовой? – Я кивнула. В начале войны ходили слухи, что группа польских мужчин организовалась для борьбы с немцами, и с тех пор я слышала жалобы, что они участвуют в саботаже. Но чем дольше длилась оккупация, тем больше храбрые повстанцы казались выдумкой, вроде сказок и легенд.

– Видишь ли, когда стало ясно, что Польша собирается сдаться, один солдат рассказал мне о формировании другой подпольной армии, – сказал Крыс. – Я слышал, что они собирались предпринять, и понимал, что должен влиться в ее ряды. Воевать на фронте оказалось бессмысленно; единственной нашей надеждой стали секретные операции. Поэтому я стал работать с небольшой группой, чтобы противостоять немцам. Позже мы объединились с другими подобными организациями и сформировали Польскую Армию Крайову.

Я все еще не совсем понимала, что все это значит – или как это помешало ему вернуться ко мне.

– Чем именно ты занимаешься?

Он помотал головой.

– Я не могу рассказать. У меня очень рискованная работа – бороться с немцами различными способами. Вот почему, даже когда я вернулся, мне пришлось держаться от тебя на расстоянии. Понимаешь, многие участники операций долго не живут.

– Нет… – прошептала я, ужаленная мыслью, что с ним что-то может произойти. Я приблизилась к Крысу, и он меня обнял.

– Я не хотел ранить тебя. Не хотел подвергать опасности. За себя я не беспокоюсь. Но если меня схватят, они придут за всеми, кого я любил. Я не вернулся, потому что хотел защитить тебя. Ты мне дороже всего на свете. Но я не могу видеть твои страдания. Так что теперь ты понимаешь, почему мы не могли быть вместе?

– И почему мы сейчас не можем? – Выпрямившись, я отстранилась от него.

Он мрачно кивнул.

– Это единственный способ.

– Думаешь, вы сможете одолеть немцев? – недоверчиво спросила я.

– Я не знаю, – резко ответил он. – Нам не сравниться ни с их вооружением, ни с численностью.

– Тогда зачем бороться?

Он отказывался от своего будущего – и от нашего общего – ради невозможного шанса. Как можно посвятить всю свою жизнь борьбе, которая в конце концов ничего не изменит?

– Потому что, когда люди со временем взглянут на эти события, они увидят, что мы пытались что-то изменить, – решительно отрезал он. Я попыталась представить это ужасное время как эпизод прошлого, представить прежний мир, но у меня не вышло. – Мы не можем сидеть и ждать действий от других, когда люди умирают тысячами. – Его глаза потемнели, стали грозными. – Все намного хуже, чем все думают, Элла. Тысячи и тысячи людей заключены в трудовые лагеря.

– Ты имеешь в виду евреев, – я представила себе лицо Сэди.

– В основном да. Но дело не только в них. Они арестовали священников, профессоров, цыган, гомосексуалистов. – При мысли о Мачее у меня упало сердце. Наверняка в Париже не так уж плохо. Но как только я подумала о Кракове и событиях прошлых месяцев, свидетелем которых я оказалась, я поняла, что нигде не безопасно. Крыс продолжил: – На самом деле их не просто отправляют в трудовые лагеря, как нам рассказывают немцы. Их расстреливают в карьерах и лесах и отправляют в лагеря смерти прямо сюда, в Польшу, где массово отравляют газом.

Я резко выдохнула. Я лично столкнулась с жестокостью, когда на моих глазах женщина прыгнула с моста с собственными детьми, и на обеде у Анны-Люсии один из немцев рассказал о лагерях. Но это не подготовило меня к ужасам, которые теперь сообщил мне Крыс.

– Но, несомненно, союзники их остановят. – Мы так долго слышали о наступающих армиях с востока и юга, спешащих к нам на подмогу. Просто потерпите, говорили они.

Он помотал головой.

– Они пытаются. Но помощь нужна быстрее, чем они смогут ее предоставить. Пока мы медлим, умирает столько людей. А что, если у союзников не получится прорваться? – Эта мысль не раз приходила мне в голову тоскливыми ночами, но всегда оказывалась невыносимой. Я не могла представить, что буду жить так всегда.

– Мы должны что-то сделать, – закончил он. Его лазурно-голубые глаза стали стальными, и я увидела, что он нашел свою истинную цель, новый источник силы. Мне ненавистна была его деятельность, которая забрала его у меня, но я знала, что он делал то, что должен. Я с восхищением посмотрела на Крыса. Он бы не позволил, чтобы Мириам и других еврейских студентов забрали из его класса. Он бы каким-то образом помог женщине на мосту. И теперь поможет Сэди. Я хотел рассказать ему о ней, но слова будто застряли в горле.

– Теперь ты скажешь мне, что делаешь в этом районе? – спросил он, резко сменив тему разговора.

Я замялась. Он так много рассказал. Я должна быть с ним так же откровенна, как и он. Но тайна Сэди была не только моей, чтобы я могла ее выдать.

– Просто выполняю поручения, – настаивала я. Он скептически посмотрел на меня, и я ощутила, как мы снова стали отдаляться друг от друга.

– Теперь, когда ты знаешь, чем мы занимаемся, – продолжил он, – ты могла бы нам помочь.

– Я? – изумилась я.

– Да. Армии Крайовей нужны женщины, они могут выполнять роль курьеров и посещать многие места, не вызывая подозрений. Есть задания в городе и за его пределами. Или мы могли бы использовать дружбу Анны-Люсии с немцами, чтобы добыть информацию. Ты могла бы очень помочь, Элла. – Мне было лестно, что Крыс так думал обо мне.

– Ты сказал, это слишком опасно.

– Да, так и есть, – признался он. – По этой причине я старался держаться от тебя подальше и не рассказывать тебе о своей деятельности. Но теперь ты знаешь. И Армия Крайова как никогда нуждается в твоей помощи. Может быть, мы могли бы работать вместе, – добавил он. – Что скажешь?

Я отчаянно хотела согласиться и снова оказаться в его жизни. Но что-то удерживало меня. Я не была такой храброй, как Крыс. В глубине души я была трусиха. Принести немного еды, чтобы помочь беглецам, – это одно, но рисковать своей жизнью ради Армии Крайовой – совсем другое. Я не осмеливалась рисковать и вызывать гнев мачехи, тем более что уже собиралась навестить Сэди.

– Я не могу, – сказала я наконец. – Мне жаль. Я бы хотела помочь.

Лицо Крыса вытянулось.

– Я тоже. Я понимаю, как все это ужасно звучит. И все же я полагал, что ты согласишься. Я думал, ты другая. – Я хотела сказать, я что я теперь другая, и у меня свои секреты. Но я не могла объяснить, не выдав Сэди. Я ощутила, как дистанция между нами снова увеличилась и момент близости исчез. – Все это опасно, Элла. – Его слова были так резки, что я задалась вопросом, знал ли он о Сэди. – Тогда мы возьмем и проявим себя. – Я промолчала. – Мне пора, – сказал он.

– Прощай, Крыс, – бросила я. Мне не хотелось снова расставаться плохо, но у него были свои причины, а у меня свои. Я повернулась и пошла по берегу реки, стараясь уйти первой.

Но домой я не пошла. Я притворилась, что иду к мосту. Обернувшись и заметив, что Крыса больше нет, я снова прошмыгнула в Дебники. Я шла по площади и размышляла обо всем, что сказал Крыс. Он обрел свой смысл, но в мире, который не давал нам воссоединиться. Я покружила по окрестностям, а затем вернулась в переулок, проверяя, не следил ли Крыс за мной и ушли ли немцы. Затем, невзирая на все произошедшее, вернулась к решетке.

Прошло больше часа со времени, в которое мы встречались. И все же чудесным образом она была там и ждала меня.

– Привет, – с радостью поздоровалась я. Несмотря на все произошедшее, я была рада ее видеть. Увидев ее серьезное лицо, я сильно заволновалась. – С тобой все в порядке?

– Да, в порядке. Только ты не сможешь вновь прийти сюда, – сказала она, и тогда я поняла, что она видела немцев и слышала наш разговор. – Слишком рискованно подходить к решетке днем, когда вокруг полно людей. Тебя могут увидеть.

– Да, – согласилась я. Она была права. Стоять над решеткой канализации и разговаривать с Сэди средь бела дня были слишком опрометчиво для нас обоих. Если не немцы, то другие люди могли заметить, как я смотрю вниз, и подойдя ближе, могли обнаружить Сэди. Я вспомнила, какие ужасные вещи творились с евреями, о которых рассказывал Крыс. И вся жизнь Сэди зависела от того, как долго она сможет остаться скрытой и невидимой.

По ее лицу пробежала тень.

– Твои визиты – единственное, что есть светлого.

– Понимаю. И мне приятно приходить. Но вряд ли стоит встречаться, если это может навредить. – Она выглядела так, будто хотела возразить, но не могла. Нет, я не могу больше приходить сюда, но и бросить ее тоже не могу. Должен был быть другой выход. Я подумала о канализации, которую Сэди описала как лабиринт туннелей. Он проходил по всем кварталам, что выстроились вдоль южного берега реки. Конечно, должно быть другое место, где мы могли бы встретиться.

– Может, нам следует поискать другое место, поближе к реке?

Лицо Сэди посветлело, в глазах засверкали искорки.

– Есть, – сказала она. – Я нашла выход, когда мы с Солом бродили. – Раньше она не упоминала этого имени, и мне стало любопытно, кто он такой. По тому, как она произнесла его имя, я решила, что он ей симпатичен. – Я могу взобраться на выступ и оттуда выйти на берег реки. Я не могу обозначить точное место, но оно находится в Подгуже, недалеко от бывшего гетто.

– Я найду его, – пообещала я. – Давай попробуем встретиться там в следующий раз. – От того, что мелькнула возможность встретиться в другом месте и можно не прекращать наши свидания, мое настроение улучшилось. Она больше не казалась какой-то жалкой девушкой, которой я пыталась помочь. В каком-то смысле мы стали друзьями.

– Может, и там тоже небезопасно, – заволновалась она.

– Для меня? Я боюсь, что это может быть небезопасно для тебя. – Мы тихонько посмеялись. – Разве ты не боишься? – спросила я, теперь уже серьезно. Полиция чуть не обнаружила ее под решеткой, и ее положение стало еще опаснее. – Я имею в виду, не только что тебя увидят сквозь решетку, но и все это, жизнь в канализации…

– И страх, что в любой момент тебя могут поймать? – спросила она, закончив фразу, которую я не решилась произнести. Я кивнула. – Конечно. Но разве у меня есть выбор? Постоянная жизнь в страхе, с горем или другими эмоциями парализует. Поэтому я собираюсь с духом и просто проживаю дни. Но этого мало, – продолжала она, набираясь силы для следующих слов. – От своей жизни я жду большего. Но такова реальность. – И ее лицо омрачилось.

– Но это временно, – добавила я, восхищаясь ее смелостью. Я пожалела о своем вопросе, казалось, от него ей стало еще грустнее, и поспешно сменила тему. – В следующий раз мы попробуем другую решетку.

– Не знаю, хорошая ли эта мысль, – сказала Сэди, нахмурив брови, будто обдумывая собственное предложение. – Когда мы с Солом нашли другой выход, там были немцы с собаками. Но в этом месте потише, и если ты подождешь, пока не будет людей, то, вполне вероятно, у нас получится встретиться.

– Я справлюсь, – пообещала я не вполне уверенно. Берег реки хорошо просматривался. Мы не могли встретиться там днем, когда все мои действия видны как на ладони. – Почему бы нам не устроить встречу ночью?

– Считаешь, так будет безопаснее? – засомневалась она.

– Возможно. – Я отнюдь не была уверена в своей правоте. Мне пришлось бы улизнуть и нарушить комендантский час. Но я должна была что-то придумать. – Мне придется дождаться следующей субботы, – сказала я, вспоминая об Анне-Люсии. Ускользнуть ночью было нелегкой задачей, и мне придется уйти, когда мачеха отправится развлекаться и крепко заснет после выпитого алкоголя. – В десять часов? – спросила я.

Она угрюмо кивнула:

– Годится.

– Я буду там, поверь мне.

– И я буду, – обещала она. – Прожди двадцать минут. Если ты меня не увидишь, значит приходить было небезопасно.

Я осознала, что ничего не безопасно ни для нее, ни для меня. Тогда я сильно испугалась. Я хотела сказать ей, что это была плохая идея, что вряд ли у нас получится.

Но было уже слишком поздно.

– Встретимся там, – сказала Сэди, глаза ее засияли надеждой.

– Будь осторожна, – добавила я, и теперь моя тревога за нее усилилась. Мгновение спустя она скрылась в канализации. Я отправилась домой, переполненная чувствами. Теперь увидеть Сэди означало украдкой уйти ночью и нарушить комендантский час – не говоря уже о том, что сегодня я чуть не попалась. Как все это случилось? Когда-то я старалась не высовываться и рассчитывала пережить войну незамеченной. Теперь жизнь с каждым днем становилась все опаснее и пути назад не было. Я не могла оставить ее сейчас в беде.

12

Сэди

Оставив Эллу, я отправилась обратно в комнату. После того случая с немцами на улице я думала, что у нее, возможно, не получится больше увидеться со мной. Однако она была полна решимости встретиться на новом месте. Она не бросила меня – и я была благодарна ей за это.

Когда я завернула за угол, раздался внезапный шорох. Кто-то был в туннеле. Я отпрянула назад. Затем я узнала знакомый голос Павла. Я слегка расслабилась. Обычно по воскресеньям Павел не приходил, но бывало, что он внезапно навещал нас, чтобы одарить неожиданной щедростью в виде яблок или сыра – чего нашел. Я гадала, с кем он разговаривал. Я услышала незнакомый голос, тот спрашивал, а потом голос Павла, он пытался объяснить.

Я выглянула из-за угла. Павла окружили трое полицейских-поляков. У меня душа ушла в пятки. Они выследили его, когда он спускался в канализацию, чтобы помочь нам.

– Куда ты идешь с едой? – спросил один из полицейских.

– Это всего лишь мой обед, – настаивал Павел, хотя размер сумки в его руках говорил о другом. Полицейские продолжали выкрикивать вопросы, но Павел отказывался отвечать. Мне хотелось прийти к нему на помощь, но это только усугубило бы ситуацию. Заметив меня через плечо полицейского, он округлил глаза, но жестом велел уходить.

Я отпрыгнула за угол. Нужно было бежать в комнату, чтобы предупредить остальных, но проскользнуть незаметно мимо полиции не получалось – меня бы заметили. Поэтому я вжалась в трещину в стене, желая стать невидимой.

Полиция все еще допрашивала Павла, и я услышала отвратительный звук, когда один из них ударил его. Я поняла, что он нас не выдаст. Я боролась с желанием броситься к нему на помощь и защитить, как он защитил нас. Послышался шум драки, затем крик Павла, – полиция стала вытаскивать его из туннеля. В тот момент я поняла, что мы его больше никогда не увидим. Изо всех сил я прикусила губу, стараясь не закричать.

Когда полиция увела Павла, сумка с едой с плеском упала в реку. Я не знала, вырвала ли ее из рук полиция или Павел, отчаявшись нам помочь, нарочно обронил ее, надеясь, что она упадет рядом со мной. Оказавшись в воде, сумка понеслась по течению вместе с уплывающим содержимым. Я хотела поймать сумку, но даже если бы осмелилась выйти из своего укрытия, та была уже слишком далеко. Я с тоской наблюдала, как последняя картофелина исчезла за углом.

Когда в туннеле стало тихо, я все еще неподвижно стояла в своем укрытии, охваченная горем. Мое сердце бешено колотилось, как в ту ночь, когда утонул папа. Павел, наш спаситель, был арестован. Тогда меня охватила смесь страха и сожаления. Павел не просто дал нам убежище, но и приносил еду для пропитания. Без него нам было просто не выжить.

Подавленная, я вернулась в комнату. Я размышляла над тем, чтобы не сообщать остальным ужасную новость, чтобы мама не теряла надежды. Но я не могла утаить, что Павел больше не придет с едой.


– Павла арестовали! – воскликнула я. Дремавшая в дальнем углу Баббе зашевелилась.

Мама выглядела потрясенной.

– Ты уверена?

Я кивнула.

– Только что, в туннеле. Я видела собственными глазами.

Пан Розенберг встал с насиженного места.

– Немцы в туннеле? – Его лицо побледнело.

– Это была полиция, а не немцы.

Мое уточнение никого не успокоило.

– Они пришли за нами. Павел предупреждал, что это может случиться.

– Они ушли, – сказала я, пытаясь успокоить его, несмотря на собственную тревогу. – Они не знают о нас.

– Но они могут обнаружить нас, – запаниковал он, его глаза бегали туда-сюда. – Мы должны уходить, сейчас же, пока они не вернулись. – Его голос сорвался, он почти скрипел.

– Павел никому не расскажет о нас, папа, – заверил Сол, но в его голосе послышалось сомнение. А в глазах отражался такой ужас, которого я никогда не видела.

– Я уверена, он не проговорится, – быстро согласилась мама.

– Павел не выдал нас, – подтвердила я. – Здесь мы в безопасности. – Все тело пана Розенберга обмякло от облегчения. Мы переглянулись с Солом, спрашивая друг у друга, правда ли это. Павел был крепким человеком, и верным. Но никто не знал, что нацисты могут с ним сделать – сломается ли он или нет?

– У нас не будет еды. – Баббе (я не подозревала, что она слушала) резко выпрямилась на кровати. Хотя ее голос прозвучал без паники, как у ее сына, но в широких глазах отражалась тревога. – Как мы сможем выжить без Павла?

Ее вопрос так и повис в воздухе без ответа.

Полиция не вернулась. В следующие несколько дней наше беспокойство только росло. И хотя мы были по-прежнему в безопасности, мы лишились нашего единственного источника питания. Мы ели меньше, чем обычно. Делились крошками, они нам казались пиром, каждый старался не брать больше положенного. Но несмотря на наши старания сэкономить еду, через три дня после ареста Павла все закончилось.

– Что будем делать? – спросила я.

– Что-нибудь придумаем, – ответила мама, пытаясь скрыть беспокойство в голосе. – Нам придется найти другой способ прокормить себя.

– Но какой? – озадачилась я.

Пан Розенберг задумчиво потер бороду.

– Когда мы жили в гетто, поговаривали, что в доме есть человек, который хранит за стеной картофель.

– Если вы скажете, где его искать, я найду, – предложила я, не подумав.

– Выйти на улицу? – не веря своим ушам, спросила мама с лицом, полным ужаса.

– Нам нужна еда, мама. Я могу это сделать.

– Ни за что, – заявила она со всей решительностью, на которую была способна. – Никто из нас, особенно моя дочь, не выйдет из канализации за едой. Нам придется придумать что-нибудь другое.

Время тянулось медленно, а на следующий день мы совсем оголодали. Мы пили воду по чуть-чуть, чтобы унять боли в животе. Я даже представила себе крошечного младенца в материнской утробе, беззвучно плачущего в ожидании пищи, которая не поступала.

Еще одна ночь прошла без еды. Мы с Солом вышли из комнаты, хотя я ослабела от голода, чтобы идти и читать.

– Мой отец прав, – сказал он, когда мы приблизились к пристройке. – В подвале гетто спрятана еда. Не только картофель, но и вяленое мясо. Ты помнишь, как нам иногда давали сушеную свинину? – Я кивнула. Немцы решили жестоко подшутить над нами – давать евреям некошерную пищу. – Мы не могли ее съесть, но я припас ее на случай нужды. Еще там осталось несколько мешков с картофелем, которые можно спасти. Это в многоквартирном доме на Львовской улице, номер двенадцать, за стеной подвала. Если бы только мы нашли способ добраться до него.

– Может быть, моя подруга Элла сможет помочь, – выпалила я, прежде чем подумать и промолчать.

– Девушка с улицы? Ты продолжала с ней встречаться? – В его голосе слышался ужас. Я промолчала. – Но, Сэди, ты же мне обещала.

– Я знаю, знаю. – Я искала оправдание своему проступку, но не нашла его. – Извини. Если я попрошу ее, она сможет достать нам еду.

– Мне это не нравится. Мы не можем ей доверять.

– Я думаю, что можем. Она знает обо мне уже несколько недель и никому не сказала. Зачем ей предавать сейчас? – Он не ответил. Я знала, что он согласится, увидит в Элле друга, как и я. – В любом случае, другого выбора у нас действительно нет.

– Хорошо, – согласился Сол. – Если я скажу тебе точно, где спрятана еда, ты сможешь послать ее.

Я обдумывала идею. Старалась представить себе, как Элла, всегда жившая в роскошном центре города, пытается ориентироваться в руинах разрушенного гетто. Она никогда бы не справилась с этим. – Ее заметят, – сказала я. – И она не знает, как себя вести. Если бы я только смогла оказаться на улице, я пошла бы сама.

Сол округлил глаза.

– Сэди, ты что, шутишь? Канализация – наша единственная надежда.

Выходить на улицу было рискованно, нас ждали арест и гибель.

– Это единственный выход, – сказала я.

– Я бы мог пойти, – предложил Сол. Но когда он произнес это, мы оба поняли, что это невозможно. С его ермолкой и бородой его бы сразу обнаружили. Мне нравилось, что он вызвался помочь, но о его выходе не могло быть и речи. Единственная надежда возлагалась на меня.

И все же он и слышать об этом не хотел.

– Обещай мне, что ты не пойдешь, – сказал он, в его голосе было что-то среднее между приказом и мольбой. Я удивлялась, что он поверил моему обещанию, когда я до этого уже нарушила одно, поговорив с Эллой. Он нахмурил брови. – Я не допущу, чтобы что-нибудь случилось с тобой. – Он протянул руку и коснулся моей щеки. Тогда я увидела его чувства ко мне, глубину привязанности в его глазах. Мы не так давно знали друг друга; невероятно, как сильно мы сблизились. Но во время войны жизнь, казалось, текла с другой скоростью, особенно здесь, когда любой момент мог стать для нас последним. Все чувства были обострены.

Я кивнула. Сол отошел, по-видимому, удовлетворенный моим обещанием. Но я все еще прокручивала события в голове. Я прекрасно понимала, как рискованно выходить на улицу. Но если я этого не сделаю, мы все умрем, мама, мой будущий брат или сестра, Розенберги и я. Другого выхода не было. Следующую ночь я ждала с тревогой, планируя улизнуть из комнаты. Ни Солу, ни кому-либо еще я не сообщила, что собираюсь увидеться с Эллой. Небо за решеткой было серым, и я надеялась, что будет слишком облачно, и света окажется недостаточно, чтобы Сол отправился почитать в пристройку и позвал с собой меня. Но когда остальные готовились ко сну, он подошел ко мне.

– Хочешь пойти со мной? – В последние дни он все чаще искал моей компании, порой делился историями из детства, когда мы шли по туннелям, а иногда просто шагали рядом в задумчивом молчании.

Его приглашение, которое я обычно принимала, теперь вселяло в меня ужас.

– Я бы с удовольствием, но я устала, – ответила я, ругая себя за ту вынужденную ложь. Хотя я солгала лишь отчасти: мы все ослабели от голода.

Удивление на его лице сменилось разочарованием.

– Тогда я тоже не пойду.

Я мысленно выдохнула.

– Завтра вечером?

– С радостью. – Сол коснулся полей шляпы и отошел на свою половину комнаты. Наблюдая, как он уходит, я ощутила укол сожаления. Я с нетерпением ждала наших прогулок, и мне было больно отказать ему.

Я ждала, пока все уснут. Мама беспрестанно ерзала и ворочалась, ей было неудобно из-за живота, и я боялась, что, когда она глубоко заснет, будет уже слишком поздно. Наконец, когда ее движения затихли, а дыхание перешло в тяжелый, ровный храп, я выползла из комнаты.

Я шла по туннелю, нащупывая дорогу в темноте. Путь к выходу, который мы с Солом обнаружили, был неблизкий – так далеко я не добиралась по трубам с той ночи, как мы здесь оказались. Я в одиночку пробиралась по подземному склепу в тишине, и мне казалось, что если бы не шум канализационный воды, меня бы в любой момент схватили. Я была вся в мурашках. Мне мерещились призраки отца, потом Павла. Но они не пугали меня, а скорее направляли, создавая сияние в туннеле передо мной.

Наконец я добралась до бассейна, где мы были с Солом. Труба, ведущая на улицу, находилась высоко на дальней стороне. Я поняла, что самой подняться не получится. В прошлый раз мне помог Сол, и я не подумала о том, как смогу преодолеть высокую стену до трубы без его поддержки. Я сползла вниз, в бассейн. Когда мои глаза попривыкли к полутьме, я смогла разглядеть на земле несколько досок. Я собрала их и сложила стопкой у стены, куда мне необходимо взобраться, надеясь, что их хватит. Я залезла по ним и потянулась к трубе. Но промахнулась и упала, разбросав доски. Я подняла глаза. Я просто не могла добраться до трубы самостоятельно. Но если я туда не поднимусь, то не увижу Эллу и не смогу достать необходимую нам еду. С новыми силами и решимостью я снова уложила доски и попыталась подняться по стене. От голода мои конечности ослабели, это казалось невозможным. Я глубоко вздохнула, собрала все силы до последней крупицы в кулак и прыгнула повыше. Мои руки ухватились за край трубы, я подтянулась, оцарапав колени о грубый металлический край.

Я проползла по трубе и спустя несколько секунд добралась до конца. Я смотрела через решетку, она была в форме прямоугольника, намного шире, чем та, в Дебниках. Эллу я не видела. Я размышляла, смогла ли она добраться сюда. Может, она вообще не появится. Моя тревога росла. Когда мы планировали встретиться здесь, я просто надеялась увидеть ее. Но теперь, когда не стало Павла и еда закончилась, мне нужна была ее помощь. Я не могла выбраться из канализационной трубы без Эллы. Без продовольственных запасов, о которых говорил Сол, нам всем грозит голодная смерть.

Наконец я услышала шаги над решеткой, они становились все громче. Я отошла назад, в тень, на случай, если это окажется кто-то другой. Но через минуту появилась Элла.

Сквозь решетку я могла видеть ее, с серьезным и ожидающим выражением лица она искала меня.

– Я здесь, – прошептала я.

Элла ответила улыбкой.

– Тебе удалось! – Я придвинулась ближе. Пространство под решеткой было неглубоким, и мне пришлось наполовину сесть, наполовину лечь, чтобы уместиться в нем. – Это сработало, – сказала я.

Моя радость померкла, когда я, заглянув в ее руки, увидела, что они пусты.

– Мне пришлось быстро улизнуть, – сказала она, прочитав мои мысли. – Поэтому я не смогла пройти на кухню. Извини.

– Ничего страшного, – ответила я, хотя мой пустой желудок пылал.

– Как ты? – спросила она.

Я неуверенно замялась. Я часто беспокоилась, что, если расскажу Элле о своих трудностях, он сочтет меня скучной и больше не захочет ко мне приходить. Но мой голод так усилился и принял угрожающие масштабы, что отрицать его было невозможно.

– Честно говоря, не очень хорошо. У нас не осталось еды. Работника канализации, который нам помогал, арестовали. – Я увидела, как на ее лице промелькнуло беспокойство, будто она впервые полностью осознала, с какими опасностями может столкнуться, помогая мне. – Мне нужно раздобыть еду. – Мне было неловко просить ее. Она и так много сделала для нас.

– Я подумаю, как принести больше, – быстро ответила Элла.

– Нет-нет, я не это имела в виду. Ты и так сделала многое, и я не хочу показаться неблагодарной. Но в канализации нас пятеро. Нам нужно найти большой запас продовольствия, чтобы продержаться, пока… – Я запнулась, не совсем понимая, за что мы держимся: за то, чтобы к нам вернулся Павел? Чтобы война закончилась? Сейчас маловероятным казалось и то, и другое. – Пока все не изменится, – выдавила я конец фразы.

– У меня с собой ничего нет, – сказала она. – Через несколько дней я попробую раздобыть еду на рынках за городом.

В моем сознании всплыла обессиленная от голода мама, которая недавно чуть не упала в обморок.

– Извини, но это может быть слишком поздно, – сказала я напрямик. – Я правда ценю твою заботу о нас, но, если мы прождем еще, будет слишком поздно. У нас нет времени.

– Что мне нужно сделать?

– Я знаю, что в гетто остались запасы еды. Мне нужно их разыскать.

– Если скажешь мне, где именно, я схожу за ними, – без колебаний ответила она. Несмотря на опасность моего предложения, она была готова помочь.

– Я не могу просто сказать тебе. Тебе будет сложно найти в одиночку это место, да и опасно. – Я сделала глубокий вдох, собираясь сказать нечто безрассудное. – Мне нужно разыскать это место самой, и мне нужна твоя помощь, чтобы выбраться отсюда.

– Когда?

Я сглотнула.

– Сейчас.

Она замерла.

– При нашей первой встрече ты сказала, что оказаться на улице – слишком опасно для тебя.

– Так и есть. И все же нам нужна еда, и если есть шанс, что я смогу отыскать ее, я должна попытаться. Другого выхода нет. – Маячил риск быть арестованной. Но угроза голодной смерти страшила меня больше. – Прошу тебя, помоги мне выбраться и отыскать еду.

Я ждала ее отказа. Но она серьезно кивнула, готовая выполнить мою просьбу. В следующее мгновение она начала дергать решетку канализации. Ржавая, она не открывалась. У меня упало сердце. Я не смогу выбраться отсюда. Я начала толкать, а она – тянуть. Наконец решетка поддалась. Элла с усилием приподняла ее и тяжело отодвинула. Затем она потянулась ко мне, ее рука барахталась в темном пространстве между нами. Наши пальцы сцепились, впервые соприкоснувшись, и она потянула меня вверх, оказавшись сильнее, чем я предполагала. Я развернулась и выпрямилась, освободившись из своего укрытия.

Вот так я и выбралась из канализации.

Я глубоко дышала, втягивая воздух большими глотками, и он казался таким свежим и холодным, что, спускаясь, обжигал мне легкие. Мы стояли на пологом поросшем травой склоне, ведущем к берегу реки. Мои глаза сразу же устремились к ночному небу, ковру из звезд над Вавельским собором. Впервые за несколько месяцев передо мной открылся вид, что мы десятки раз наблюдали в детстве с отцом во время наших прогулок, где мы видели звезды лучше, чем из узких окон нашей квартиры. Когда-то я считала, что звезды всегда будут сиять в небе – ведь так и должно быть. А потом их у меня украли, как и у папы. Теперь я подняла глаза, упиваясь их волшебным видом, куда более ярким, чем хранила моя память.

Я выбралась из канализации. Мне хотелось бежать, кричать, танцевать. Разумеется, я не стала этого делать. Мы стояли на небольшом кусочке, у берега реки, рядом с бетонной набережной, ведущей на улицу. И хотя берег реки был безлюден, он хорошо просматривался. В любой момент нас могли застать немцы или полиция.

– Мы не можем здесь оставаться, – сказала я.

– Не можем, – согласилась Элла.

Я выпрямилась рядом с ней, впервые заметив, насколько она выше меня. Она пристально разглядывала меня. Не из-за моего ли потрепанного вида, подумала я.

– В чем дело?

– Просто так странно видеть тебя на уровне глаз, – ответила она, и мы обе тихонько рассмеялись. – Нужно очистить твое лицо от грязи, – добавила она уже серьезнее. Она огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть, и, не найдя ничего, сняла свой тонкий шелковый шарф и протянула его мне. Я ощущала, как грязь моего с моего лица насквозь просачивается сквозь шарф и пачкает его. Она не жаловалась. Я протянула ей его обратно, жалея, что не имею возможности вернуть его чистым. Краем шарфа она оттерла пятно на моей щеке, которое я не стерла. Затем она свободно обернула шарф вокруг моей головы, как платок. – Вот так., – Она лучезарно улыбнулась, будто это все решило.

– Спасибо. – Меня захлестнула волна благодарности, и я от избытка чувств обняла ее. Я думала, что от моего отвратительного запаха она может отстраниться. Но она этого не сделала. А напротив, крепче обняла меня в ответ. Обнявшись, мы стояли несколько секунд и не шевелились.

Когда мы разжали объятия, мой кулон зацепился за верхнюю пуговицу ее платья. Я осторожно распутала его.

– Что это? – спросила она, указывая на кулон.

– Это от моего отца.

– Красивый кулон. А что означает?

Я провела пальцами по золотым, сверкающим при лунном свете еврейским буквам. Мой отец делал так в детстве, когда объяснял его значение, и теперь я почти ощущала его руку на своей, направляющей меня.

– Чай. Это означает жизнь.

– Красивый кулон. Но тебе придется его снять. – Я вспомнила, что Сол тоже предупреждал меня об этом. В канализации я не восприняла всерьез его опасения. Но носить кулон здесь, на улице, и выдавать окружающим в себе еврейку означает арест и смерть. Я расстегнула цепочку с кулоном и сунула ее в карман.

– А теперь пойдем, – сказала Элла.

Мы пошли на восток вдоль берега реки в сторону Подгуже, района, где находилось гетто. Улицы казались шире, чем я помнила, и все выглядело зловещим и угрожающим. Я не должна здесь быть. Мне безудержно хотелось снова заползти в канализацию.

Мы двигались к гетто, петляя по переулкам и прячась в тени зданий. Я съеживалась от стука наших ботинок, слишком громко стучащих по брусчатке. Даже выходить на улицу в такой час считалось преступлением, и если бы нас заметили, то задержали бы и допросили. Я бы никогда больше не увидела мать. Я шла осторожно, опасаясь, что каждый шаг мог оказаться последним. Однако Элла двигалась по улицам с завидной уверенностью. Внезапно меня охватило чувство обиды. Ее родной город был в равной степени и моим, по крайней мере так было раньше. Но теперь я словно иностранка, гуляющая по городу из ее милости. Я подавила в себе это чувство. Единственное, что сейчас имело значение – раздобыть еду. Я подумала о тех, кто остался в канализации и рассчитывал на меня, и о том, что с ними будет дальше, если я вернусь без еды или не вернусь вовсе.

Вскоре мы добрались до Подгорского рынка, главной рыночной площади в Подгуже, находившейся сразу за стенами гетто. Сейчас там было пусто, если не считать нескольких крыс, что рыскали в мусорных баках в поисках еды. Мы обогнули собор Святого Иосифа – огромный костел в самом начале площади, выстроенный в неоготическом стиле, и подошли к стене гетто. Ворота были закрыты, хотя внутри держать было некого. Мы обошли по периметру высокую кирпичную стену, пока не обнаружили разрушенный кусок, и, осторожно переступив через щебень и камни, попали внутрь. Последствия разрушения были сильнее, чем я слышала или представляла: ряды выгоревших зданий, разбитые окна, виднелись только каркасы домов, где когда-то жили люди. Я посмотрела на оцепеневшую Эллу. Я слишком хорошо знала гетто, но она впервые оказалась здесь, ее лицо исказилось от ужаса, когда она увидела, в каких ужасных условиях мы жили – и как все это закончилось.

– Пойдем, – позвала я ее, подталкивая вперед. Теперь настала моя очередь идти первой, петляя по улицам гетто, направляясь к дому на Львовской улице, о котором мне рассказывал Сол. Воздух был пропитан запахом гари и чего-то едкого, может, горящего мусора. На углу Йозефинской улицы я остановилась и посмотрела в сторону дома, где мы когда-то жили. Гетто не был моим домом – нас туда загнали, и до канализации оно представлялось мне самым ужасным местом, где я жила. И все же это было последнее место, где мы с родителями были вместе, и я поймала себя на мысли, что меня захватили воспоминания и даже ностальгия, чего я никак не ожидала. Где-то в глубине души я хотела бы взглянуть еще раз на нашу квартиру в гетто.

Но времени не было. Мы двинулись дальше. Среди всеобщей разрухи стояло несколько отремонтированных домов, с новыми стеклами в некогда разбитых окнах, где-то щели были заделаны газетой и смолой. В гетто живут люди, догадалась я. Уже не евреи, а скорее всего, бедные поляки, которым правительство предоставило жилье или они сами заняли освободившиеся помещения. Я чуть не разозлилась на них. Однако это были не богатые поляки, эксплуатирующие собственность евреев для личной выгоды, а скорее местные жители, которые просто воспользовались случаем и решились на это ради из-за семейных нужд. Никто бы не согласился жить здесь по доброй воле, только те, у кого не было выбора.

Тем не менее если они нас увидят, то сообщат в полицию. Я думала, не вернуться ли нам. Мы ожидали, что в гетто не будет ни души. Находиться здесь рискованно, но нам нужна была еда. По адресу, который дал мне Сол, тоже могут жить люди, подумала я, когда мы свернули на Львовскую улицу. Я не знала, как добыть еду в таком случае.

Когда мы подошли к дому номеру двенадцать, я увидела выбитые окна и обугленные стены, и молилась, чтобы продовольственные запасы в подвале не уничтожил огонь. Хотя Сол сказал мне, что, уехав из деревни, они с отцом недолго пожили в гетто, я до сих пор не могла представить, что он был здесь, всего в нескольких кварталах от меня. Я оглядела этот дом, он был меньше и более ветхий по сравнению с тем, где мы жили с родителями, и я представляла, как они и полдюжины других семей умещались, теснившись в общей комнате.

Я постаралась открыть входную дверь. Дом был заперт, хоть и разрушен. Я боялась, что нам придется лезть в окно и идти по разбитому стеклу.

– Давай обойдем сзади и поищем дверь в подвал, – предложила Элла.

Низко пригнувшись, чтобы нас никто не заметил, мы проскользнули в переулок между домами. Позади дома мы нашли дверь в подвал и открыли ее. Я спустилась первой, моля бога, чтобы прогнившие ступени выдержали мой вес. Элла шла за мной. Я остановилась, застигнутая врасплох грязным, спертым запахом гетто, который наполнял мои легкие все время, пока мы здесь жили, и который я ощутила сейчас. После вони канализации этот запах показался мне даже приятным.

Мы торопливо подошли к стене подвала и нащупали потайное отделение. Как и обещал Сол, там оказалась панель, которая отодвинулась, открывая пустое пространство, похожее на пещеру, предназначенную для хранения вещей. Только там было пусто.

Обещанной еды не было.

13

Элла

Стоя рядом с Сэди и глядя в пустоту, где должна была находиться еда, я чувствовала, как мое сердце обливалось кровью.

– Мне жаль, – проговорила я, ощущая захлестывающую нас обеих тяжесть разочарования. Сэди молчала. Она неподвижно стояла с печальными и пустыми глазами.

– Нам пора уходить, – сказала я через несколько минут. Было рискованно задерживаться в гетто.

Сэди покачала головой.

– Она должна быть здесь. Я не могу вернуться без еды.

Что теперь? Мой разум лихорадочно работал.

– Мы можем поискать рядом, – сказала я, хотя на самом деле не имела понятия, где мы находимся. Несмотря на войну, Анна-Люсия не держала в доме запасов продовольствия, так как боялась мышей. Вместо этого она верила, что ее деньги и связи никогда не оставят нас голодными. Так что я не могла украсть для Сэди еду. Я вспомнила про Крыса. Мы расстались не очень хорошо, и я не была уверена, что он поможет. Но это был единственный вариант, и в глубине души я догадывалась, что он не откажет в беде. – У меня есть друг, он может помочь. – Я тут же пожалела о своем предложении. У меня не было оснований думать, что у него получится найти еду за такое короткое время. Но я должна была попытаться.

Крыс говорил, что остановился в квартире над кафе, вспомнила я.

– Пойдем.

Мы выскользнули из подвала многоквартирного дома, пробираясь через обугленные завалы обломков. Пока мы шли по руинам, некогда бывших домами гетто, я зашагала быстрее, желая побыстрее увести Сэди подальше от ее болезненных воспоминаний об этом месте.

Я повела ее по берегу реки, из Подгуже обратно в Дебники. Хотя я не была знакома с окрестностями, которые, не имея четкой границы, смешивались, я знала, что Дебники находятся в нескольких километрах западнее Подгуже, у промышленных берегов Вислы. Оказавшись в Дебниках, мы свернули с берега и поднялись по дороге в сторону улицы Барска, где находилось кафе. Я посмотрела на квартиры над кафе, гадая, как определить, где живет Крыс. Было уже больше одиннадцати, и кафе должно быть уже закрыто из-за комендантского часа. Но за грязным стеклянным окном я разглядела несколько припозднившихся посетителей. Я не видела Крыса, но, может, если я расспрошу, кто-то скажет, где его искать.

Я направилась к двери. Но, глядя на Сэди, снова остановилась. Ее испачканная одежда и бледный, изможденный вид наверняка привлекут внимание. Между кафе и соседним зданием был узкий проход, ведущий с улицы в переулок позади. Я привела Сэди туда и спрятала ее за мусорными баками:

– Подожди пока здесь.

– Ты бросаешь меня? – испугалась она.

Я погладила ее по руке.

– Я вернусь через несколько минут. – Прежде чем она успела возразить, я вышла из переулка в кафе, где было пусто, если не считать столика со стариками, игравшими в карты в глубине зала. Когда мои глаза привыкли к тусклому освещению, я заметила знакомую фигуру за стойкой бара. Я резко остановилась. Это была женщина, которую я видела в тот день, когда нашла его здесь. Все внутри сжалось, меня охватило желание повернуться и уйти. Но я должна найти Крыса.

Я решительно направилась к ней.

– Здравствуйте, я ищу Крыса Леваковски, – прямо сказала я, ожидая увидеть выражение удивления на ее лице. Но ее лицо осталось бесстрастным. – Я видела вас вместе, – добавила я. – Я знаю, что ты его знаешь. Он сказал, что останется здесь.

– Его здесь нет, – холодно ответила она.

– Мне нужно найти его. Это очень важно. – Она недолго посмотрела на меня, затем повернулась и исчезла в глубине кафе. Его здесь нет, разочарованно подумала я. Я размышляла, что делать дальше, стоит ли в такой поздний час искать его в доме родителей.

– Элла? – Крыс внезапно появился в дверях за стойкой бара. Женщина соврала; он был здесь. Он поспешил ко мне. – В чем дело? Все в порядке? – Я беспокоилась, что с нашей последней встречи он все еще может злиться на меня. Но на лице была лишь смесь удивления и тревоги.

– Да… То есть нет… – Я выдержала паузу, обдумывая, как лучше рассказать ему о своем секрете. И шепотом сказала: – Когда они ликвидировали гетто, некоторым евреям удалось убежать и спрятаться.

Он кивнул.

– Что-то такое я слышал об этом.

– Несколько человек укрылись в канализации.

– В канализации? Но даже если им это удалось, то куда они отправились?

– Они никуда не отправились. То есть они еще все там, в канализации, недалеко от рынка Дебники. Я помогала одной из них, одной девушке.

Он округлил глаза.

– Так вот почему я видел тебя там!

– Да. И теперь их основной источник питания пропал. Мне нужно помочь ей достать немного еды, чтобы отнести остальным.

Вспоминая, как я отказалась помогать ему в сотрудничестве с Армией Крайовей, я полагала, что он мне откажет.

– Сколько их всего там?

– Думаю, четверо. – Я наблюдала, как он обрабатывал информацию. – Прости, что не сказала тебе раньше. – Я думала, он рассердится на меня. Он почесал в затылке, видимо, размышляя.

– Когда нужна еда?

– Сегодня. Ты можешь помочь?

– Не знаю. В городе осталось мало провизии, Элла.

Я кивнула, соглашаясь с этим фактом. С каждым днем лица людей на рынке выглядели все изможденнее, когда они уходили со своими в основном пустыми корзинами.

– Наверняка ты сможешь что-то раздобыть через свои армейские контакты.

– Я постараюсь, но это очень трудно. Армия Крайова сложно устроена. Она многочисленная, но объединяет множество людей с разными целями. Есть один торговец на черном рынке, Корсаш, который помогает польской армии раздобыть нужное.

– Корсаш, – повторила я кодовое имя, по-польски означающее «пират». – Думаешь, он сможет помочь?

Крыс мрачно покачал головой.

– Не знаю, но я бы предпочел не выяснять. Он беспринципный тип и за деньги будет сотрудничать с кем угодно, даже с немцами.

– Если дело только в деньгах… – начала я, представляя себе великолепные вещи Анны-Люсии и размышляя, что бы такое украсть, чтобы легче всего заложить за наличные.

– Дело не в этом. Корсарш совершил столько мерзких вещей, и я бы предпочел обойтись без него. Постараюсь найти другой способ. Мне нужно воспользоваться связями и подумать, как раздобыть пропитание, не привлекая внимания. Это займет несколько дней, в худшем случае – неделю.

Я поникла.

– У нас нет столько времени. Еда им нужна уже сейчас, и мне нужно отвести Сэди обратно в канализацию. – Впервые я назвала ее по имени, будто сделала ее уязвимой.

– Она на улице? – я кивнула.

Его охватила тревога. – Где она?

– Я спрятала ее в переулке.

– Ты хочешь, чтобы я увез ее из Кракова?

Я думала над этим. Теперь Сэди выбралась из канализации, и это мог оказаться ее единственный шанс на свободу. Это было серьезное предложение, я это понимала. Вывезти еврея из Кракова – сложная задача, и я была благодарна Крысу за предложение. Но я знала, Сэди откажется.

– Я спрошу ее, но сомневаюсь, что она согласится. Ее мать внизу, в канализации. Она должна вернуться. В любом случае, она не бросит остальных умирать с голоду. Мне просто нужно принести им поесть.

– Просто? Если бы все было так просто…

– Если ты не сможешь помочь, я пойму. – Я изо всех сил старалась скрыть разочарование в голосе. Крыс мне больше ничего не должен. – Все равно спасибо. – Я двинулась прочь, думая, как объясню Сэди, что подвела ее.

– Подожди, – сказал он. Я обернулась. – Дай мне подумать, чем я могу помочь.

– Правда?

– Ничего не обещаю, но сделаю все, что в моих силах. – Меня охватила волна надежды и благодарности. Несмотря на наши ссоры и сложности с поиском еды, Крыс был готов помочь. Я видела, что он размышляет, пытается сообразить, как сделать невозможное возможным. – Мне нужно несколько часов.

Я взглянула на ночное небо, подсчитывая, сколько у нас времени. – Она должна вернуться до рассвета.

– Где она спускается под землю?

– Бетонные ступени рядом с Подгуже ведут к реке. Примерно полкилометра восточнее отсюда будет канализационная решетка. Хочешь, чтобы я пошла с тобой за едой?

– Да, – прямо сказал он, в его голосе ощущалась очевидная привязанность. Женщина, которая позвала его, снова оказалась за стойкой бара, и хотя мы были слишком далеко, чтобы она могла слышать наш разговор, я чувствовала, как она наблюдает за нами. – Но не думаю, что в этом есть смысл. Лучше иди со своей подругой и отведи ее в безопасное место. Я встречусь с вами в пять часов у решетки со всем съестным – если смогу отыскать.

И прежде чем я успела поблагодарить его, он повернулся и нырнул в дверь за баром. Я направилась ко входной двери, чтобы найти Сэди.

Когда Сэди увидела меня в переулке, она выпрямилась из-за мусорных баков.

– Есть успехи? – Я видела, как она взглядом ищет в моих руках еду, в которой так отчаянно нуждалась. – Еды нет, – удрученно сказала она.

– Еда будет, – поспешно пообещала я, и ее лицо просветлело. – По крайне мере, мой друг Крыс попытается ее достать, – поправилась я, не желая вселять в нее надежду на случай, если он потерпит неудачу.

– Ты рассказала ему обо мне? Но, Элла, ты обещала.

– Я знаю. Извини, но это был единственный выход. Ему можно доверять. Но мои заверения не уменьшили ее панику.

– Он мог рассказать кому-нибудь. Мне нужно вернуться и предупредить остальных.

Я взяла обе ее руки в свои.

– Сэди, подожди. Ты же мне доверяешь, правда?

– Да, конечно, – без колебаний ответила она.

– Тогда поверь мне сейчас. Крыс никому ничего не скажет. Он состоит в польской Армии Крайовой, – добавила я, выбалтывая секретную информацию, чтобы успокоить ее. – Он воюет против немцев. Он никому не расскажет, я клянусь. И он сможет достать еду. – По крайней мере я надеялась, что сможет.

Это объяснение, казалось, успокоило ее.

– Сколько ждать?

– Несколько часов. Давай я отведу тебя обратно в канализацию и принесу еду, как только она у меня окажется.

– Хорошо, – сказала она, вроде бы соглашаясь. Мы начали с переулка. – Подожди, – снова остановилась она. – Если это займет всего несколько часов, я могу подождать с тобой, а не лезть в канализацию.

– Ох, Сэди, я не знаю… Ее просьба застигла меня врасплох. – Это так опасно.

– Я знаю, что это не очень разумная мысль, но я уже несколько месяцев живу под землей. Я просто хочу задержаться здесь немного, подышать свежим воздухом. Я буду осторожна, и меня никто не заметит.

Я сомневалась, медлила с ответом. Я видела, как она упивалась свободой и отчаянно хотела остаться.

– Это очень рискованно. И, возможно, Крысу понадобится больше времени.

– Я вернусь до рассвета, – почти взмолилась она. – Независимо от того, придет он с едой или нет.

Она наблюдала за моим лицом, пока я обдумывала ее слова. Оставаться было глупо. Ее могли поймать в любой момент. Но я видела, как ей этого не хватало. Я тоже была счастлива в ее компании, и мне не хотелось, чтобы она так быстро уходила.

– Хорошо, – ответила я. – Но не здесь. – Окрестности района Дебники, где располагалось кафе, находились неподалеку от бывшего гетто и были переполнены полицейскими патрулями.

Мы вышли из переулка и направились к реке. Улицы были пустынны, и наши шаги гулко отдавались по брусчатке. Когда мы приблизились к мосту, я заметила полицейскую машину, припаркованную у балки моста.

– Прячься! – прошептала я, увлекая Сэди за низкую стену опоры, тянувшуюся вдоль берега реки. Мы прижались друг к другу и не шевелились. Мы стояли так тесно, что я чувствовала, как ее сердце бьется рядом с моим. Я надеялась, что полиция не установит контрольно-пропускной пункт на мосту, вынуждая нас перебраться на другой берег реки иным путем. Рядом со мной дрожала Сэди, оцепенев от страха. Если бы ее остановили, она не смогла бы предъявить никаких документов, и ее бы немедленно арестовали. Тогда я задумалась, не совершила ли ошибку, уступив ее просьбе, и не следовало ли мне настоять, чтобы она немедленно вернулась в канализацию. Теперь было уже слишком поздно. Я сжала ее руки, решительно настроенная, чтобы она безопасно пережила ночь.

Полицейская машина уехала через несколько минут. Когда мы выбрались из нашего укрытия, Сэди схватила меня за руку.

– Куда мы пойдем?

– Ко мне домой, – сказала я до того, как пожалеть о своем решении. Идти домой означало долго бродить по городским улицам после комендантского часа, рискуя быть обнаруженным или того хуже. Но я припомнила, что Анны-Люсии не было дома. Она отправилась с полковником Маустом на ужин в ресторан на другом конце города, поближе к его квартире, и не вернется до утра. Лучше всего получилось бы спрятать Сэди у меня дома. И больше нигде.

Сэди недоуменно уставилась на меня.

– Разве это возможно?

– Это безопасно, – заверила я, придавая уверенности своему голосу. – Я обещаю. – Сэди выглядела так, будто хотела поспорить. Но если она намеревалась остаться, пока Крыс искал еду, другого выбора не было.

Когда мы пересекали мост, двигаясь к центру города, к моему дому, Сэди глядела вверх и всматривалась так пристально, что едва не споткнулась, забыв о том, куда идет. Взяв ее за руку, чтобы она не упала, я следила за ее взглядом. Сперва я подумала, что она пытается разглядеть Вавельский замок, стоявший высоко на холме и немного скрытый руслом реки. Но ее шея вытягивалась выше, а глаза были прикованы к ночному небу.

– Небо сегодня почти голубое, – полным восхищения голосом проговорила она.

Мне сразу вспомнилось, как в день нашей встречи один из ее первых вопросов был о звездах.

– Какие созвездия ты видишь?

– Там, – горячо выпалила она, указывая на север. – Это Урса Майор, или Большая Медведица. Мой отец часто говорит, что пока видишь ее, ты никогда не потеряешься. – Ее слова вылетали в каком-то поспешном беспорядке. Затем она резко обернулась. – А вон тот длинный треугольник с хвостом называется Хамелеон. – Я пыталась следить за ее пальцем, когда она чертила в воздухе линии, соединяющие звезды, но не увидела рисунков.

От моста мы быстро зашагали в сторону Старого города. Сэди молчала, но когда мы оказались в центре города, я заметила, как она впитывает панорамы знакомых улиц, вид которых был ей недоступен несколько месяцев.

Через несколько минут мы свернули на улицу Канонича.

– Ты здесь живешь? – недоверчиво спросила Сэди, когда я повела ее в дом.

– Да. – Я взглянула на дом глазами Сэди, осознавая, как величественно, должно быть, он выглядел после тех ужасных мест, где она жила. На мгновение мне показалось, что эта несправедливость могла ее обидеть. Но времени переживать не было. Я приложила палец к губам, предупреждая, что нужно вести себя тихо, чтобы соседи нас не услышали. Я открыла дверь ключом в задней части дома и впустила ее внутрь.

Я начала подниматься по лестнице для прислуги, но Сэди остановилась позади меня.

– Элла, мне небезопасно находиться здесь, – прошептала она.

– Моя мачеха не дома, она в ресторане, – успокоила я ее и убедила преодолеть один лестничный пролет и потом еще два, чтобы подняться на чердак.

– Присаживайся, – сказала я Сэди. Она медлила и колебалась, неловко оглядывая мою комнату, и я поняла, что она не хотела ничего испачкать своей грязной одеждой. Я положила одеяло на мягкое кресло, где любила рисовать и читать. – Сюда. – И тогда я заметила, какой бледной и усталой она была. – Когда ты в последний раз ела? – Она не ответила, и я гадала – она на самом деле не помнит или не хочет говорить. – Я сейчас вернусь. – Я сбежала вниз по лестнице на кухню и, вытащив тарелку с мясом и сыром из холодильника, заторопилась обратно наверх, не заботясь о том, заметит ли Ханна ее отсутствие.

Сэди придвинула стул поближе к окну и снова уставилась в небо.

– У тебя прекрасная комната, – отметила она. – Больше всего мне нравится вид. Ты рисуешь? – спросила она, заметив мои принадлежности для рисования в углу. У стены стоял холст с изображением городского пейзажа, который я так и не закончила.

Я пожала плечами.

– Немного. – Смутившись, я попыталась закрыть холст, но она придвинулась ближе, чтобы рассмотреть его. – Это превосходно, Элла. У тебя настоящий талант.

– Сейчас, когда идет война, так трудно думать об искусстве. И я пока бросила.

– О, нет, не надо! Наоборот, ты должна рисовать сейчас больше прежнего. Ты не должна позволить войне украсть твои мечты. – И ее лицо вновь стало печальным. – Хотя кто я такая, чтобы так говорить?

– Кем ты хочешь стать?

– Врачом.

– Разве не астрономом? – поддразнила я, вспомнив, как она была очарована звездами.

– Я действительно люблю астрономию и все науки, – серьезно ответила она. – Но больше всего мне хочется лечить людей, поэтому я собиралась стать врачом. И до сих пор собираюсь. – Она не мигая посмотрела на меня. – Если после войны я отыщу учебное заведение. – Меня поразил масштаб ее мечтаний, все произошедшее с ней не сузило его.

– Ты отыщешь, – поддержала я ее амбиции так же, как она мои. Я поставила тарелку с сырами на низкий столик рядом со стулом. – Это тебе.

Она не взяла ни кусочка, а уставилась на тарелку.

– Какой красивый фарфор.

Я впервые рассмотрела блюда с цветочным узором по кромке. Это была одна из наших повседневных тарелок, и я никогда о ней не задумывалась. Взглянув сейчас на нее глазами Сэди, я вспомнила, что тарелка была из набора, который моя мать получила в качестве свадебного подарка от своих родителей, – и ощутила связь с утраченным миром.

– Тебе нужно поесть, – сказала я.

И все же Сэди этого не сделала.

– А остальные… Я должна отнести это в канализацию и поделиться с ними, – виновато проговорила она.

– Для них мы найдем больше. Тебе понадобятся силы, чтобы отнести еду обратно. Ешь, – настаивала я.

Она неохотно взяла кусочек сыра и положила в рот.

– Спасибо, – поблагодарила она, когда я протянула ей еще еды. Она повернулась к портрету на моем столе: я с моими родителями, братьями и сестрами на берегу моря. – Твоя семья?

Я кивнула и указала на ребенка на руках моей матери.

– Это я. А это, – добавила я, указывая на Мачея, – мой брат, он сейчас живет в Париже. Я надеюсь переехать к нему.

– Ты уезжаешь? – удивленно, с оттенком грусти спросила она.

– Не сейчас, – выпалила я. – Может быть, после войны.

Сэди протянула руку и вытащила еще одну фотографию, стоявшую позади семейного портрета:

– Это Крыс, да? – Я кивнула. Я собиралась убрать его фотографию в армейской форме, сделанную как раз перед его отъездом на войну.

– До войны мы были почти помолвлены. Он ушел на фронт, а когда вернулся, оказалось, что я ему больше не нужна. – Хотя Крыс рассказал мне истинную причину, почему избегал меня, его отказ ранил до сих пор.

– Сожалею, – сказала Сэди, положив руку на мою ладонь. Я чувствовала себя глупой, жалкой, когда она, сама страдая, утешала меня. Но я впервые смогла по-настоящему доверить кому-то свои чувства с тех пор, как все случилось. – Я уверена, что это не так, – добавила она.

– Он говорит, что не бросал меня, – фыркнула я, успокоившись. – Сказал, что сражается с немцами и что должен держаться на расстоянии, потому что это опасно.

– Видишь? Он просто пытается тебя защитить. Я слышала его на улице в тот день, и он казался таким обеспокоенным. Когда война закончится и будет не так опасно, он вернется к тебе, и вы снова будете вместе. – Мы обе понимали, что обещания послевоенной жизни были слишком туманными, чтобы сбыться, но она пыталась хоть как-то утешить меня.

– У меня никогда не было жениха, – призналась Сэди.

– Не было?

Она замотала головой:

– Признаться, я всегда была неуклюжей и охотнее находилась в компании книг, чем мальчиков.

– Наверняка есть кто-то…

– Вовсе нет! – запротестовала она, но по ее интонации, я догадалась, что все наоборот.

– Сол? – не унималась я, вспоминая имя, которое она упомянула.

– Да, – призналась он. – Но все не так.

– Все именно так. Я вижу по твоему лицу, – поддразнила я, и мы обе рассмеялись.

– В самом деле, нет. – Ее щеки залились румянцем. – Его семья религиозная, и он на несколько лет старше и не думает обо мне. Это просто влюбленность с моей стороны. До войны он был помолвлен, его невеста погибла, и он держит траур. Я для него не более, чем друг. Так что нам не быть вместе.

– Никогда не говори никогда.

– Думаю, он не воспринимает меня как девушку.

– Ты должна воспринимать себя так, как хочешь, чтобы тебя воспринимали другие, – вспомнила я слова Анны-Люсии, адресованные мне, когда я была младше. Одна из немногих полезных вещей, которые она когда-нибудь мне говорила. Я подошла к комоду и вытащила свежевыглаженное платье. – Вот, примерь это.

– Сейчас? О, Элла, я просто не могу. Я не хочу его испачкать.

– Тогда надо помыться. – Ее удивило мое предложение. – Почему бы и нет? У нас есть время. Давай, освежись. – Я повела ее вниз в ванную на третьем этаже. – Ты можешь помыться там. – Сэди жадно оглядела ванну на когтистых лапах. – Давай. Я подожду за дверью. Если не будешь медлить, то успеешь помыться. – Я закрыла дверь, чтобы дать ей возможность побыть одной. Секунду спустя я услышала, как из крана потекла вода.

Когда я стояла под дверью, мои мысли вернулись к Крысу. Я размышляла, сможет ли он раздобыть еду, молилась, чтобы у него получилось. Мне было любопытно, почему он так много времени проводил в кафе. Было ли это связано с работой или просто потому, что снимал комнату наверху? Или он так часто бывал там из-за женщины с темными кудрями?

Через несколько минут Сэди вышла из ванной, вымытая и переодетая в подаренное платье. Оно было ей слишком велико, и она выглядела немного неловко, словно одетая в какой-то костюм.

– Ты выглядишь восхитительно, – сказала я. И это было правдой. Без грязи ее бледная кожа светилась. А карие глаза сияли от счастья.

Она улыбнулась, руками разглаживая ткань.

– Я чувствую себя чудесно. Спасибо тебе.

Я повела ее обратно в свою комнату.

– Давай я расчешу твои волосы, – предложила я, и она охотно села на стул. Она сидела совершенно неподвижно, пока я укладывала ее темные волосы в высокий пучок и припудривала нос. – Вот, ты готова к вечеру в опере. – Мы обе захихикали. – Ты выглядишь совершенно по-другому. – Слова прозвучали совсем не так, как я хотела. – Я не это имела в виду.

Она лучезарно улыбнулась:

– Я поняла. Просто так приятно быть чистой. Конечно, это долго не продержится, я снова вернусь в канализацию.

– Не беспокойся о том, что испачкаешь платье, – сказала я. – Оставь его себе. Оно твое.

– Я благодарю тебя не только за платье. Все этой ночью похоже на сон. Сон, который подходит к концу. – Ее пребывание здесь было лишь кратковременной передышкой от печали и страданий. Она потянулась к моей руке и сжала ее.

– Мне приятно проявить заботу. И я счастлива, что ты здесь. – Это была правда, даже если через короткое время она уйдет. – Еще тебе нужна обувь. – От постоянной сырости ботинки на ней разлохматились.

– Я ношу их с тех пор, как мы убежали из гетто. Они жмут, – призналась она. – Но я привыкла.

Я снова полезла в шкаф, внезапно вспомнив о десятках туфель, которые годами не задумываясь отправляла в шкаф. Я вытащила пару черных лакированных туфель.

– Они могут оказаться велики, – забеспокоилась я.

– В самый раз – воскликнула Сэди, обувшись. Было ли так на самом деле или она сказала только из вежливости, мне оставалось только догадываться. Однако они были теплыми и сухими, и Сэди смотрела на них, словно никогда не носила ничего прекраснее. – Спасибо, – снова произнесла она.

Как раз в этот момент снизу донесся шорох и скрип открывающейся двери. Мое сердце замерло.

– В чем дело? – спросила Сэди, заметив мое выражение лица.

Я замотала головой. Из-за комка в горле я едва шевелила языком.

– Вернулась Анна-Люсия.

14

Элла

– Моя мачеха, – быстро перешла я на шепот. – Она вернулась. Должно быть, ее планы изменились.

И она была не одна, догадалась я, услышав тяжелые шаги ее спутника, поднимающегося по лестнице. О нем я решила умолчать, не желая пугать Сэди.

Это было бессмысленно – Сэди и так побледнела от ужаса.

– Ты сказала, что дома никого нет, что она не придет ночевать.

– Я так и думала. Ты должна спрятаться.

– Но где?

Я приоткрыла дверь в свою комнату и прислушалась. Услышав голос полковника Мауста и Анны-Люсии, я поспешно закрыла дверь.

– Надо вести себя тихо. Моя мачеха не одна.

Утаить правду было невозможно.

– Элла, гость твоей мачехи – немец? – тихо спросила Сэди.

Я хотела соврать, но произношение полковника Мауста выдавало его.

– Да. – Мое сердце замерло. – Пойми, я совсем не такая. Мне противно, что она общается с немцами, не говоря уже о том, что приводит их в дом моего отца. Я совсем не ожидала, что сегодня вечером они придут сюда. И мне больше негде было спрятать тебя.

Но мое объяснение не помогло.

– Лучше бы ты не приводила меня сюда, – проговорила Сэди с ноткой обвинения в голосе.

– Прости. Это было глупо. Я пыталась тебе помочь. Я не хотела подвергать тебя опасности. – Я отчаянно искала место, чтобы спрятать ее. – Сюда, – указала я на шкаф. Она застыла как вкопанная. – Это единственный вариант. Побудешь там, пока они не заснут. Тогда я смогу выпустить тебя из дома. – Сэди залезла в шкаф, и я накрыла ее одеждой.

Как раз в этот момент раздался стук в дверь.

– Элла, ты там? – позвал меня невнятный голос в коридоре. Мне стало страшно. Анна-Люсия никогда не поднималась на четвертый этаж.

– Да, Анна-Люсия, – ответила я, стараясь говорить обычным голосом.

– Мне показалось, я слышала голоса.

– Я просто включила граммофон. Сейчас выключу.

Не пожелав спокойной ночи, Анна-Люсия повернулась и, спотыкаясь, один раз даже чуть не упав, спустилась вниз на два лестничных пролета. Я услышала, как захлопнулась дверь в ее спальню. И все же я не решалась открыть дверцу шкафа. По трубам доносились ужасные стоны Анны-Люсии и полковника. Сгорая от стыда, я молилась, чтобы Сэди не услышала этих звуков через закрытый шкаф.

Наконец внизу, в спальне, воцарилась тишина. Я выждала и, убедившись, что они спят, открыла дверцу шкафа и помогла Сэди выйти. Она выглядела сердитой и испуганной. Открыв рот, она, собиралась что-то сказать, но я зажала его рукой, чтобы она не разбудила мачеху или ее проклятого спутника.


– Ш-ш-ш, – прошипела я. – Не сейчас. – Я стремительно вывела ее из своей комнаты, и мы спустились по задней лестнице. Ступени предательски поскрипывали, угрожая выдать нас при каждом шаге.

Наконец мы добрались до первого этажа.

– Не пора ли возвращаться? – спросила Сэди, когда мы вынырнули из переулка за моим домом на улицу Канонича.

Я покачала головой.

– У нас в запасе еще два часа. – Стояла глухая ночь, и я не знала где еще мы могли бы переждать или спрятаться.

– Может быть, еще чуток прогуляемся? – спросила она. – Я бы хотела еще раз увидеть город.

Я приготовилась отказать ей. Нам следует отправиться прямо к реке и найти место недалеко от решетки канализации, где можно укрыться. Гулять по улицам было опасно: мы нарушили комендантский час, и если нас поймают, то арестуют. Но она и так об этом знала.

– Пожалуйста, Элла. Пока я еще на свободе. Кто знает, когда снова выпадет такой случай?

Тогда я посмотрела на ситуацию с ее точки зрения. Для нее это были заветные мгновения свободы, и возможно, даже последние. Я направилась к темным улицам за Рынком, рассчитывая, что она хочет увидеть Старый город, думая повести ее по тем местам, где гуляла я. Но Сэди, перехватив инициативу, взяла меня за руку и потянула в другом направлении, уводя на юг, к Казимежу, району, бывшему когда-то Еврейским кварталом – и ее домом.

Хотя я несколько раз миновала окраины Казимежа по пути на мост, я не была в этом районе с начала войны. Казимеж – скопление узких улочек, где теснились больше дюжины синагог. Когда-то здесь было полно еврейских магазинов и торговцев, на улицах больше говорили на идише, чем на польском. Теперь здесь нет евреев, здания сожжены, окна разбиты. Но по-прежнему находились редкие артефакты: надпись на иврите, выгравированная на осколке разбитого стакана, слабые очертания мезузы на месте, где она когда-то висела на двери.

Мы шли по пустынным улицам и молчали, тишину нарушали только осколки стекла, хрустевшие у нас под ногами. Краем глаза я наблюдала за Сэди. Выражение ее лица становилось все мрачнее с каждым кварталом. Наверное, она впервые увидела, во что превратился ее район, и я решила, что она жалеет о том, что привела меня сюда.

– Мы можем повернуть назад, – предложила я. – Пойти другим путем. – Вид того, чего уже больше нет, определенно сильно ранил ее. Но, угрюмая и решительная, она продолжала путь.

Сэди свернула на улицу поуже и остановилась перед рядом городских домов. Казалось, они не так сильно пострадали, как те, которые мы миновали. Они выглядели пригодными для жилья. Сэди молча глядела на здание, погруженная в воспоминания.

– Твой? – спросила я.

Она кивнула:

– Наша квартира была на третьем этаже. – Я поняла, что они жили, занимая только один этаж, а не целый дом, как мы.

Дом Сэди выглядел очень скромно, но по тому, как в ее глазах заплясали воспоминания, я предположила, что жизнь в нем была наполнена теплом и любовью.

– Однажды ты вернешься сюда, – сказала я. Я вложила свою руку в ее, и мы переплели пальцы. – После войны. – И хотя я сказала из добрых побуждений, мы обе понимали, что это неправда. Война разбила ее жизнь на слишком большое множество осколков, чтобы их можно было заново собрать в единое целое. Что бы ни уготовила ей жизнь после войны, сюда она не вернется.

Сэди так долго стояла неподвижно, что я испугалась, что она вообще не уйдет отсюда. Я только собралась уговорить ее пойти дальше, но она бросила последний взгляд на дом и повернулась ко мне.

– Я готова, – сказала она наконец. Вместе мы медленно пошли обратно к реке, в Подгуже.

Когда мы подошли к мосту, я оглядела дальний берег в поисках Крыса. Конечно же, я его там не нашла. Было еще слишком рано, до нашей предполагаемой встречи оставалось больше часа. Тем не менее я тревожилась обо всем плохом, что могло произойти – он не смог достать еду или его арестовали.

– Крыс еще не пришел, – произнесла я.

– Он тебе все еще нравится, – заключила Сэди. – Я слышу, как ты по-особенному произносишь его имя.

Я пожала плечами.

– Может быть. Но мы никогда не сможем быть вместе, так какая разница?

– Никогда не говори никогда, – бросила она мне мои же собственные слова. Мы рассмеялись, и наши голоса унес ветер. – Любовь всегда имеет значение, – добавила она серьезным голосом.

Мы обогнули угол здания возле моста. И в этот момент впереди послышался звук автомобильного двигателя. Это была полицейская машина, похожая на ту, что мы видели раньше, патрулирующая берег реки. Мы отпрыгнули за угол, прижимаясь к одному из домов, чтобы нас не заметили. Сэди дрожала рядом со мной. Я мысленно приготовилась, что нас обнаружат и попыталась придумать объяснение, что мы делаем на улице в столь поздний час. Полицейская машина медленно проехала по дороге вдоль реки.

– Мы не можем здесь ждать, – сказала я, когда она уехала.

– Что же нам делать? – спросила Сэди. Ее всю трясло от страха. Я ломала голову. Мы не могли вернуться ко мне домой, но и оставаться на улице было небезопасно. – Нам нужно найти какое-нибудь укромное место.

– Где? – спросила она.

Я не ответила, но разглядывала ряд домов, тянувшихся вдоль реки, в поисках хоть малейшего укрытия. Мой взгляд остановился на заброшенном доме с лестницей, ведущей к входной двери.

– Туда, – велела я, указывая на пространство под лестницей. Если не считать нескольких ящиков, там было пусто.

Сэди поспешила за мной к дому с лестницей. Когда мы убрали ящики, оттуда повеяло затхлой вонью. Я задышала неглубоко, силясь не давиться, но Сэди без колебаний забралась в крошечное пространство, будто не замечая запаха. Я не знала, жили ли люди в соседних домах, заметят ли они нас под лестницей, станут ли возражать. Но это единственное подходящее место, и другого у нас не было.

Я аккуратно заползла внутрь, а Сэди заблокировала вход ящиками, хотя вряд ли такая баррикада кого-нибудь остановила бы. Мы молча прижались друг к другу.

– Сегодня у меня день рождения, – внезапно осознала я, произнеся это вслух. Из-за всего произошедшего все дни слились воедино, и я почти забыла.

Сэди выпрямилась.

– О, Элла, с днем рождения!

Трудно поверить, но я забыла о собственном дне рождения. Я была младшим ребенком в семье, и родители всегда бурно отмечали мой день рождения – застольем, подарками, воздушными шарами, а в ясную погоду – поездкой в зоопарк. Теперь никто и не вспомнит.

– Когда у тебя день рождения? – спросила я у Сэди.

– Восьмого сентября. Может быть, к тому времени все это закончится, и у нас получится отпраздновать вместе.

– Мы обязательно отметим, – пообещала я, желая уцепиться за невероятный образ будущего, который она предложила. Изможденная Сэди положила мне голову на плечо. Она начала дрожать, и я не знала, от холода ли, от страха или чего-то еще. Я придвинулась ближе, стараясь согреть ее, затем сняла с себя свитер и накинула на нее, притягивая ее ближе. Меня окутало теплом, и в этом самом невероятном из мест мы уснули.

Спустя какое-то время я проснулась. Сэди отвернулась от меня и свернулась в крошечный комочек.

– Сэди, проснись! – Я ругала себя за глупость, что позволила себе задремать. Вдалеке колокол пробил пять. – Мы опаздываем! Мы должны идти!

Мы поспешно выбрались из-под лестницы и помчались обратно к реке. Когда мы пересекали мост, на востоке небо уже начинало светать, тонкие лучики света раскалывали темные облака, разливались, просвечивая сквозь них. Я осмотрела дальний берег в поисках Крыса. Его не было. Я размышляла, не приходил ли он раньше, не упустили ли мы его. Скоро на берегу реки появятся рабочие, и шанс незаметно спустить Сэди под землю пропадет. Я собралась с духом, чтобы сказать, что ей придется вернуться без еды. Я могла бы принести еду позже, но это совсем не то. Еда нужна была сейчас.

Наконец я заметила Крыса, он мчался к нам широкими шагами с другой стороны берега.

– Вперед, – скомандовала я Сэди, а затем побежала ему навстречу. В руках Крыс нес мешок, больший, чем я ожидала.

– Только картошка, – сказал он, задыхаясь от бега. – Это все, что я смог добыть, – извиняясь, проговорил он.

– Это замечательно. – Картофель, как мне рассказала Сэди, сродни золоту, он долго хранится.

– Это все, что я смог сейчас раздобыть. Я постараюсь найти больше.

– Спасибо, – поблагодарила я. Мы с Крысом несколько секунд стояли, глядя друг на друга, заново ощущая связь, которая некогда объединяла нас.

Я повернулась к Сэди, стоявшей в нескольких метрах от меня.

– Все хорошо, – сказала я. – Это мой друг.

– Я – Крыс, – поздоровался он, подходя к ней и протягивая руку. Она не пожала ее. – Приятно познакомиться, – добавил он. По его глазам я поняла, что его поразила ее внешность – настолько бледной и худой она выглядела. Я уже привыкла к этому, но увидеть ее в первый раз, должно быть, было ошеломляюще.

– Сэди, – произнесла она, и я поняла, сколько сил ей потребовалось, чтобы довериться ему и назвать свое имя. – Спасибо за еду.

– Мне нужно бежать, – ответил Крыс, и я не знала, сказал ли он правду или давал нам последнюю минуту побыть наедине. Он передал мне мешок с картофелем, и наши пальцы соприкоснулись. Наши глаза встретились.

– Спасибо.

– Элла, я хотел сказать тебе… – Он запнулся.

Как раз в этот момент из-под моста донесся грохот. Я обернулась, опасаясь, что это снова полиция, но это был всего лишь портовый рабочий, выгружавший товары из грузовика.

– Я должна помочь Сэди вернуться, – проговорила я, извиняясь.

– Конечно. – На его лице промелькнуло разочарование. – Ты встретишься со мной позже? – спросил он. – На Барской, над кафе, есть комната, где я остановился, на верхнем этаже.

Я должна отказать, подумала я. Встречаться с Крысом в его квартире было неприлично. Я не знала, хотел ли он поговорить или рассчитывал на нечто большее. Между нами все зашло сейчас слишком далеко.

Но что-то помешало мне отказаться.

– Я постараюсь, – ответила я, желая обойтись без обещаний.

Видимо, довольный моим ответом, он отправился обратно.

– Крыс! – позвала я, и он обернулся. – Все, что ты сделал… для меня… для Сэди… Спасибо тебе большое. – Мне хотелось сказать ему столько всего, но сейчас было не время. Он приподнял шляпу и ушел.

Я передала Сэди мешок с картофелем.

– Ну да, совсем ты ему не нравишься, – съехидничала Сэди.

Я пропустила мимо ушей ее сарказм.

– У тебя есть все необходимое.

– Да. – Она погладила мешок картошки. Картофель казался временным решением, на нем Сэди и остальные протянули бы неделю, а не спаслись от голода. Но он вселял в нее надежду. – Все благодаря тебе.

– И Крысу, – добавила я.

– Разумеется, – ответила она. – Я тоже очень благодарна ему за все. Просто сейчас нелегко доверять другим.

– Я понимаю. – Мы дошли до решетки канализации. – Подожди. – Она выжидающе посмотрела на меня. – Знаешь, если ты не хочешь возвращаться, есть варианты…

Она решительно помотала головой:

– Я нужна остальным. Я ни за что не смогу их бросить.

– Понимаю. – Ее преданность восхищала меня. – Похоже, я просто еще не готова к твоему уходу. – Я хотела, чтобы мои слова прозвучали легко, но вышло иначе. Сэди теперь стала моей подругой, и мне не хотелось отправлять ее обратно под землю.

– Все хорошо, – утешала она меня, когда все должно было быть наоборот. – Увидимся через неделю.

– Да, конечно. – Однако я предчувствовала: грядут какие-то необратимые изменения. – Давай в воскресенье утром, если ты не против, чтобы мне не пришлось нарушать комендантский час.

– Я буду здесь, – ответила она. Вдалеке я заметила еще рабочих, они приближались к набережной. Сэди было опасно здесь оставаться. Я открыла решетку канализации: – Тебе пора уходить.

– Спасибо, – поблагодарила она. И подумав, призналась: – Я действительно не хочу спускаться туда.

– Клянусь, я вытащу тебя оттуда снова, – пообещала я.

Сэди помолчала, затем вытащила из кармана цепочку с кулоном.

– Подожди пока, наденешь ее под землей. – Но она протянула мне кулон. – Я не понимаю.

– Это принадлежало моему отцу. Это единственная ценность нашей семьи, и если я не выберусь…

– Не говори так, – перебила я. Конечно, я понимала, что жизнь Сэди в канализации полна опасностей, что в любой момент ее могут обнаружить. Теперь мы подружились, и я не могла смириться с мыслью, что с ней может что-то случиться.

Она покачала головой, не желая отрицать возможную реальность.

– Нужно ее сохранить на случай, если я не выберусь.

– Ты выберешься, – пообещала я, хотя не знала наверняка. – Она побудет у меня, пока ты будешь там. – Я неохотно взяла у нее кулон, он весил тяжелее, по крайней мере мне так казалось. Еврейские ценности считались контрабандой и должны были быть переданы властям. Но я взяла ее. – Обещаю хранить его в безопасном месте.

Мой ответ, видимо, удовлетворил ее, и она стала спускаться в свою мокрую тюрьму, сжимая в руках мешок с картофелем.

– Будь осторожна, – предупредила я. Я держала ее долго, как могла, так что чуть сама не провалилась вслед за ней. Когда у меня закончились силы и я уже не могла ее удержать, то отпустила на землю. Напоследок она подняла на меня свое личико.

– Спасибо большое, Элла, – ответила она, а затем исчезла.

15

Сэди

Нехотя я спустилась в канализацию, Элла наблюдала сверху. Она поставила решетку на место, и между нами вновь образовалась стена. Когда я снова провалилась в темноту земли, мне показалось, что я заново переживаю ту первую ночь в канализации. Только на этот раз здесь не было папы, чтобы меня подхватить.

Я пробралась через бассейн. Грязная вода плескалась у моих ног, пачкая подол подаренного Эллой платья. Я шла по туннелю и несла в руках мешок картофеля. По пути я представляла, как Элла возвращается в свой дом, красивейший из всех, что я когда-либо видела. На следующий день после начала оккупации мы с папой проходили мимо прекрасного многоэтажного дома (но не такого красивого, как дом Эллы) с видом на Планты – кольца парковой зоны, отделявшей Казимеж от центра города. Меня изумил тогда облик нарядно одетой женщины, выходящей из роскошной черной машины с несколькими сумками для покупок.

– Как же они до сих пор так живут? – поразилась я. Позже папа объяснил, что так жили только те, кто сотрудничали с немцами. И такой оказалась семья Эллы. Ее мачеха встречалась с нацистом. Ее семья молча взирала, пока нас хватали, и возможно, даже извлекла из этого выгоду. Я должна была ее ненавидеть, сердито подумала я.

Но в то же время я была в замешательстве: Элла было той, которая добросовестно приходила к канализации почти каждое воскресенье, приносила еду и подарки и, что важнее всего, разговаривала со мной. Она рисковала собственной безопасностью, чтобы спрятать меня, помочь мне, помочь моей матери и Розенбергам. Без нее мы умерли бы от голода. Несмотря на ее семью и различия между нами, она была замечательным человеком – и моим другом.

Подходя к комнате, я зашагала быстрее, мешок с картошкой неуклюже ударялся о мою ногу. И даже не потому, что мне не терпелось поделиться трофеем своей вылазки с остальными. Уже утро, вот-вот проснется мама и не найдет меня.

У входа в комнату появился Сол.

– Сэди! – слишком громко закричал он. На сердце у меня потеплело. В мое непродолжительное отсутствие я очень скучала по нему и теперь надеялась, что он, возможно, чувствовал то же самое. Но он подбежал ко мне весь встревоженный. – Я так рад, что нашел тебя! Когда я понял, что тебя нет, пошел искать, но не смог найти. Я так переживал. – Сол тараторил, облегченно вздыхая. – Я должен тебе сказать, что… – Он резко замолчал, явно рассматривая мою новую одежду. – Что ты делала?

Я гордо подняла мешок с картофелем.

– Добывала вот это. – Я вручила его ему, и он поставил у своих ног.

– Слава Богу, с тобой все в порядке, – сказал он с чувством облегчения. – Прекрасно, что ты достала еду. Но, Сэди, сейчас тебе нужно туда. Что-то случилось.

– Что именно? – настороженно спросила я.

– Ты здесь! – раздался голос, прервавший нас до того, как Сол договорил. Мы обернулись и увидели, что позади нас, уперев руки в бока, стоит его бабушка. Я ждала от нее нагоняй за свой выход на улицу. – Твоя мать, – вместо этого проговорила Баббе. – У нее схватки.

– Что? – У меня в животе похолодело. – Но срок только через месяц.

– Я как раз собирался тебе сказать, – сказал Сол. – Она поскользнулась и упала.

– Когда искала тебя, – процедила Баббе без стеснений. – Она упала в туннеле, и у нее начались роды. Ребенок вот-вот родится.

Ребенок вот-вот родится.

Я молилась о том, чтобы это оказалось просто недоразумением. Ребенок должен появиться только через месяц. Мы никак не подготовились к его или к ее рождению, хотя, конечно, подготовиться к рождению ребенка в этом ужасном месте в принципе невозможно.

Охваченная паникой и чувством вины, я вбежала в комнату. Мама лежала на полу рядом с кроватью, там, где упала. Я быстро опустилась на колени рядом с ней и попыталась помочь ей подняться, но она по-прежнему лежала, свернувшись в тугой клубок.

– Мама, как ты? – Она не ответила. Я снова обняла ее и попыталась поднять на кровать. Но живот тянул ее вниз, и у меня не получилось. – Мама, пожалуйста. Ты не можешь здесь оставаться. Тебе нужно встать. – Казалось, она слегка очнулась, и я обхватила ее за талию, помогая подняться на ноги.

Она подняла глаза и посмотрела на меня, словно видела впервые.

– Сэделе?

– Я здесь. – Ее лицо побледнело и покрылось легкой испариной, она дышала с трудом.

Потом ее лицо исказила гримаса, и я решила, что у нее схватки. – Ты снова ходила к той девушке, не так ли? – задыхаясь, спросила она, охваченная смесью боли и гнева.

Я замялась, сомневаясь, усиливать ее страдания своим ответом – мне этого совсем не хотелось.

– Я достала еды, мама. Мне жаль, что я нарушила обещание. Потом ты можешь злиться на меня, но прямо сейчас позволь мне тебе помочь.

Она посмотрела так, будто хотела отругать посильнее. Но ее лицо исказилось от боли, и она навалилась на меня боком.


– Ребенок скоро родится.

Я помогла маме устроиться на постели. И тогда посмотрела на ее ноги – они были мокрыми, но не от канализационной воды, а от чего-то другого, темного и густого. Кровь. Я десятки раз слышала, как рождались в гетто дети, и была почти уверена, что крови не бывает, по крайней мере, не так много. Я отчаянно вертела головой в поисках Баббе, но она исчезла. До войны рядом с нашей квартирой была больница, где у мамы могли принять роды. В гетто соседи, бывшие врачи или акушерки, приходили на помощь роженицам. Здесь у нас даже не было чистой простыни и полотенец. Хотела бы я, чтобы мой отец или хотя бы Павел оказались здесь и подсказали, что делать. Я взглянула в сторону Сола и пана Розенберга, но толку от них все равно не было бы.

Наконец в комнате снова появилась Баббе. И хотя она была сварливой и злилась на меня, все надежды возлагались на нее. Не спрашивая меня, она подошла и закатала рукава.

– Там кровь, – закричала я, почти срывая голос.

Баббе быстро кивнула в знак согласия, но не объяснила, что это означало.

– Положи ее, – послышался приказ. – Живо! – рявкнула она, когда я не подчинилась. – Нам нужно поднять ее ноги, поднять их выше сердца, чтобы замедлить кровотечение. Ты хочешь потерять ее или нет? – У меня мороз пробежал по коже. Я слышала об умерших при родах женщинах, но до сих пор мне не приходило в голову, что рождение ребенка может убить маму.

Я тронула маму за плечо.

– Мама, пожалуйста, ложись.

Все еще согнувшись пополам, она стряхнула меня.

– Ребенок. Уже скоро.

Старуха выгнала сына и внука из комнаты, чтобы мы уединились, затем вернулась с нашим единственным кувшином питьевой воды и полотенцем, далеко не таким чистым для такого случая.

– Я несколько раз помогала акушерке в нашей округе, – сообщила старуха, осторожно укладывая маму. – Я все сделаю. Ты останешься у ее головы и будешь держать за руку. – Я не знала, хватит ли у нее опыта. Но другого выбора не было.

Мама вскрикнула так, что ее вопль эхом разлетелся по комнате.

– Ш-ш-ш, – шикнула на нее старуха. Я знала, что при родах бывает больно. Я слышала стенания сквозь тонкие стены гетто, крики и вопли, которые несли в мир новую жизнь. Однако здесь мама не могла кричать, не выдав нас немцам наверху. Старуха нашла кусок деревяшки и вложила его маме в зубы. Мама сильно прикусила его, ее лицо покраснело, потом побледнело.

Через мгновение мама откинулась на спину, она выглядела измученной.

– С тобой все в порядке? – спросила я, наклонившись к ней и промокнув ее лоб тканью.

– Пусть она отдохнет, – велела старуха. – Ей нужно собраться с силами между схватками, дальше будет только хуже. – Я с недоверием уставилась на нее. Я думала, это уже была худшая часть. Я не могла представить, что будет еще хуже.

Но «хуже» наступило. Схватки продолжались, и каждая несла боль, длиннее и интенсивнее предыдущей. В промежутках мама лежала, отдыхая, едва приходя в сознание. Прошел час, потом еще один. Схватки учащались, а мамина агония усиливалась.

После одного особенно ужасного приступа схваток Баббе осмотрела маму, затем выпрямилась с мрачным выражением лица.

– Тебе лучше уйти, – сказала она, внезапно пытаясь меня прогнать.

– Почему? Что случилось?

Баббе покачала головой:

– Она потеряла слишком много крови. Если ребенок не появится в ближайшее время… – Она не закончила свою мысль.

Меня пронзил ужас.

– Нет! – Теперь мама лежала неподвижно, закрыв глаза. Я пощупала у нее под носом, чтобы убедиться, что она все еще дышит. Затем наклонилась к ее голове и взяла за руку.

– У тебя получится, мама. Пожалуйста. Ты нам нужна. – Я говорила за себя и за своего еще не рожденного брата или сестру.

Казалось, мой голос придал матери сил. Она открыла глаза и снова начала тужиться. На этот раз она завыла так громко, что ее наверняка услышали наверху, на улице. Ее ногти впились в мою ладонь, расцарапав до крови, но я держалась крепко. Я ее не оставлю.

Ребенок появился на свет с пронзительным криком, не оставляющим сомнений в его здоровье. Когда вопль вызывающе прорезал канализацию, лицо Баббе помрачнело.

– Дай мне ребенка, – прохрипела мама. Баббе передала ребенка маме, и та прижала его голову к груди, пытаясь унять крик. Однако молоко к ней еще не пришло, и личико младенца побагровело от разочарования. Мама прижала ребенка к груди, чуть не задушив его, чтобы заглушить вопли.

– Девочка, – произнесла старуха. Я подумала, не предпочла бы моя мать сына – напоминание о папе. Я поспешила к нашим вещам, чтобы принести детское одеяло, которые мы при побеге взяли с собой. И хоть оно пережило потоп, как остальные наши вещи, оно было все еще белым, с двумя синими полосками по краям. Я передала его маме.

Мамина голова внезапно откинулась назад, ее руки ослабли, чуть не выронив ребенка. Старуха с удивительной скоростью подсуетилась, чтобы перехватить малыша.

– Подержи ее, – велела она, без предупреждения передавая мне ребенка. Я никогда раньше не держала младенцев на руках, и мои руки неловко придерживали странный извивающийся сверток.

– Мама! – позвала я слишком громко. – Что случилось? – Баббе не ответила, она сосредоточенно пыталась привести маму в чувство. Я затаила дыхание. Мама была последней частью моего мира. Я не могла ее потерять.

Через мгновение мамины глаза распахнулись. Она несколько секунд моргала, прежде чем сфокусироваться на мне с сестрёнкой на руках. Она слабо улыбнулась.

– С ней все будет в порядке, – заявила Баббе. – Она слаба, но хотя бы кровотечение прекратилось.

Я опустила глаза, изучая ребенка. Я не знала, каково это, когда появляется младший брат или сестра. Лысые, круглые младенцы всегда казались мне одинаковыми. Пристально глядя сейчас на малыша с таким же приплюснутым, как у меня, носиком, я почувствовала, как меня захлестнула волна любви. Я бы сделала все возможное, чтобы защитить сестру.

– Как назовем? – спросила я, надеясь, что мама выберет женскую версию имени Михал. Мама помотала головой. Я подумала, не слишком ли она слаба, чтобы решить сейчас. Или, возможно, давать имя ребенку, рожденному в таких безнадежных обстоятельствах, было еще слишком преждевременно.

Спустя мгновение старуха забрала у меня ребенка и передала его маме, чтобы она снова попыталась покормить его грудью. Я вышла из комнаты в туннель, чтобы сообщить новость всем остальным.

– Это девочка, – сказала я.

– Мазл тов, – холодно отреагировал пан Розенберг.

– Ребенок – это признак жизни, надежды, – произнес Сол, шагая мне навстречу. На секунду мне показалось, что он возьмет меня за руку, но он, конечно, не взял. – Твоя мать, с ней все хорошо?

– Да, спасибо. Кажется, все обошлось.

Крики новорожденной становились все громче и доносились из комнаты в туннель. Морщины на лбу пана Розенберга будто стали глубже.

– Как успокоить ребенка, чтобы он не кричал? – спросил он. У меня не нашлось ответа. Я так переживала о том, чтобы мама смогла родить ребенка в канализации, чтобы для нее и ребенка все закончилось благополучно. Но теперь, когда ребенок родился, вопрос стал остро. Пребывание в канализации требовало от нас тишины, особенно в долгие дневные часы, когда люди шли по улицам и входили в собор. Конечно, крики ребенка были слышны. Как же мы справимся?

Я вернулась обратно в комнату, желудок стал свинцовым. Выживая здесь, мы преодолели столько трудностей: прятались от немцев, голодали, старались сохранить здоровье в этих ужасных условиях, пережили опасное наводнение. И в конце концов, самой большой проблемой из всех станет этот крошечный ребенок.

16

Элла

Когда Сэди скрылась в канализации, я поспешила поскорее уйти с берега в Дебники. Уже совсем рассвело, и дворники убирали мусор с тротуара. Когда я добралась до кафе на Барской улице, я не вошла в него, а протиснулась через соседнюю дверь и поднялась по лестнице, ведущей в квартиры над кафе. Здание было ветхим и сырым. Никто не потрудился заменить перегоревшие лампочки на лестничной клетке, и везде пахло табачным дымом.

Я поднялась на верхний этаж и постучала в единственную дверь. Никто не ответил.

– Крыс? – тихо позвала я.

Тишина. Озадаченная, я выждала еще несколько секунд. Он попросил меня найти его после того, как Сэди вернется в канализацию; я безошибочно пришла в нужное место. Я повернула ручку, приоткрыла немного дверь и заглянула внутрь. Это было голое чердачное помещение, немного больше чердака Мачея, только не с покатым, а с прямым потолком. Тяжелые шторы были задернуты, чтобы не пропускать раннее утреннее солнце.

Когда мои глаза привыкли к полумраку, я разглядела Крыса, сидящего на голом матрасе в дальнем углу комнаты. Он неподвижно прислонился к стене, запрокинув голову.

– Крыс? – Он не ответил, и на мгновение я испугалась, не случилось ли что после того, как он оставил меня на берегу реки. Может он ранен – или еще хуже? Но, подойдя ближе, я увидела, что его грудь поднимается и опускается от долгих и длинных вдохов. Он просто спал. Наблюдая за ним, я чувствовала желание. Интересно, когда он в последний раз лежал в удобной постели или вообще спокойно спал всю ночь?

Я тоже всю ночь не спала, если не считать того короткого промежутка, когда мы с Сэди спрятались под лестницей. После ночного блуждания по городу и поиска убежища для Сэди этой долгой ночью я внезапно ощутила упадок сил. Я бесшумно опустилась рядом с Крысом, стараясь не разбудить его. Пока я наблюдала за ним, во мне рождалась смесь привязанности и желания. Мне как никогда захотелось, чтобы наши отношения оставались такими же, как до войны, и сейчас это не представлялось настолько сложным. Он вздрогнул во сне. Несмотря на весну, в неотапливаемой комнате ощущалась ночная прохлада. Одеяла у Крыса не было, у матраса лежало пальто, поэтому я подняла его и накрыла нас обоих. Затем мягко положила голову ему на плечо.

Казалось, он почувствовал мое присутствие и резко распахнул глаза.

– Элла, ты здесь. Я так рад. – Он обнял меня, а я придвинулась ближе, представляя все произошедшее с тех пор, как он ушел на войну, дурным сном.

– Я сама вошла, – сказала я. – Тебе стоит получше закрывать дверь.

– Я оставил ее открытой для тебя. В любом случае, если за мной придут, замок их не остановит.

Он говорил о немцах, догадалась я, внутренне содрогнувшись. Вступив в Армию Крайову, Крыс стал разыскиваемым преступником. Внезапно мне почудилось, что они могут ворваться в любой момент. Даже этот миг, когда мы ненадолго рядом, казался хрупким, чреватым опасностью.

Он потянулся к дальнему углу матраса, достал маленький сверток и протянул его мне.

– С днем рождения!

– Спасибо. – Я была тронута. Я не ожидала, что Крыс вспомнит о моем дне рождения; ведь я и сама почти забыла. Развернув подарок, я увидела кусочек польского медового торта, посыпанного сахарной пудрой.

– Он небольшой, но до вчерашнего вечера я не знал, смогу ли тебя увидеть. Это лучшее, что я смог раздобыть за короткое время.

– Это идеальный подарок. – Вилок у нас не было, поэтому я разломила кусок торта и половину отдала ему. Казалось непривычным есть такой вкусный десерт в столь ранний час, но в то же время в этом было что-то правильное. – Новая традиция, – решила я. И потом почувствовала, как залилась румянцем. Я не хотела первой предлагать, чтобы мы снова были вместе.

– Новая традиция, – повторил он, не сводя с меня пристального взгляда. Он протянул руку, чтобы стереть пятно сахарной пудры с моей губы.

– Ты здесь живешь? – спросила я.

– Не совсем. Это безопасное место, а еще здесь можно отдохнуть от работы.

– А как же твои родители? – озадаченно спросила я. – Они же рядом.

Он кивнул.

– Я по-прежнему оставляю свои вещи и моюсь у них. Но держусь на расстоянии как могу, чтобы защитить их. Не хочу подвергать их опасности, впрочем, как и тебя.

В тот момент я осознала, что последние несколько месяцев, когда он сторонился меня, были не оправданием. Он действительно пытался оградить меня от опасностей своей работы. Я придвинулась поближе к нему.

– Ну что же, я больше не собираюсь оставаться в стороне. Я не хочу.

– Хорошо. – Он приобнял меня. – Я пытался держаться подальше от тебя, чтобы уберечь. Но теперь понимаю, это неправильно. Никто из нас не в безопасности, Элла. Лучший способ защитить тебя – держаться вместе.

Он повернулся ко мне, и его губы с бо́льшей страстью, чем прежде, встретились с моими. Но теперь все было по-другому, разделявшие нас слои исчезали. Мы бросились в объятия друг друга. Я поцеловала его в губы и позволила его рукам узнать мое тело, как в ночь перед его отъездом на войну.

– Я так скучал по тебе, – признался он, возвышаясь надо мной, и по его скрытому желанию я поняла, что за все время нашей разлуки у него никого больше не было. Я позволила себе отдаться этому чувству, заглушая голоса в голове, твердившие, что это неправильно, что он бросил меня и мы больше не сможем быть по-настоящему вместе. Мы снова обрели друг друга. Это был момент редкой радости в бездне опасности и тьмы, и я жадно воспользовалась им.

После мы лежали в объятиях друг друга, переводя дыхание, и молчали. Я положила ему голову на грудь.

– У тебя получилось безопасно вернуть Сэди под землю? – наконец спросил он.

– Да, – ответила я, благодарная за возможность поговорить о чем-то другом, кроме нас и того, что сейчас произошло. Мне вспомнилось выражение лица Сэди, когда она исчезла под землей. – Ей не хотелось возвращаться. Но она так благодарила за еду, – быстро добавила я. – Как ты раздобыл мешок с картофелем?

Он улыбнулся и откинул упавшую мне на глаза прядь волос.

– У меня есть свои методы. – И уже с серьёзным лицом добавил: – Кое-кто был мне должен. – Он сжал губы, и я поняла, что большего он не скажет.

– Что же, я очень тебе благодарна. Если когда-нибудь я смогу отплатить тебе тем же…

– Сможешь, – быстро проговорил он, чем немало меня удивил. Он выдержал долгую паузу, словно раздумывая, а я не могла себе представить, о чем он попросит. Собирался ли он еще раз попросить меня помочь ему в операциях? – У нас есть винтовки, оружие, военные припасы, необходимые для борьбы. Мне нужно ненадолго их спрятать.

– Но где? Ты же не хочешь, чтобы я спрятала их в нашем доме, куда Анна-Люсия постоянно водит своих друзей-немцев.

– Нет, конечно нет. Но у есть другое идеальнее место: канализация.

Я села, прикрываясь.

– Ты не шутишь? – Но его серьезные глаза говорили мне об обратном. – Нет, я не могу этого сделать.

– Просто попроси Сэди. Ты так помогла ей, я уверен, она тебе не откажет.

Разумеется, в этом и была вся сложность. Сэди была благодарна и с радостью бы предложила помощь. Но она едва выживала там, внизу. Я не могла просить ее о том, что впоследствии еще больше угрожало бы ее жизни.

Я посмотрела на Крыса, полулежащего рядом, и внезапно произошедшее между нами показалось мне совершенно другим.

– Так вот почему ты попросил меня зайти к тебе, потому что тебе нужна помощь? – Я потянулась за своим платьем.

– Нет, все не так. Я хотел быть с тобой, Элла, как и всегда. Но это переломный момент в нашей борьбе с немцами, и мы должны нанести удар всем оружием, которым располагаем. Из канализации выйдет отличный тайник.

Я помотала головой:

– Мне жаль. – Несмотря на Крыса и его важное дело, он требовал слишком многого.

– Почему Сэди так много значит для тебя? – спросил Крыс.

Я медлила с ответом. Крыс был прав. Я познакомилась с Сэди совсем недавно. Она была мне чужой. Я не обязана была так сильно заботиться о ней. Но каким-то образом за то короткое время, что я узнала ее, мы подружились, и мне хотелось защитить ее и помочь. Я была уверена, – она готова сделать для меня то же самое.

Но Крыс ничего бы из этого не понял. Он видел только какую-то странную незнакомку из канализации – по крайней мере я так представила ее ему.

– Я не могу этого объяснить, – наконец ответила я. – Мы просто родственные души. Я забочусь о ней. Она мой друг.

– И кто же тогда я?

– Ты знаешь, что ты для меня значишь, – быстро ответила я, не желая позволять ему манипулировать моими чувствами к нему. – Наверняка у вас есть другие варианты, где спрятать боеприпасы.

– Как раз нет! – резко ответил он. – Нет вариантов. – Я понятия не имела, правда ли это. – Если бы были, я бы не просил тебя.

– Канализация – последняя надежда Сэди, – сказала я, отчаянно пытаясь объяснить ему. – Если ее поймают, то арестуют или убьют.

– Думаешь, я этого не понимаю? – взорвался Крыс. Он крикнул так громко, что скорее всего, кто бы ни был этажом ниже, услышал его. – Именно поэтому мы и боремся.

– Это неправда, – возразила я. – Армия Крайова сражается за освобождение Польши. Но большинству поляков нет никакого дела до евреев. – Я поняла, что для Крыса речь шла о более серьезной борьбе, а не об одной еврейской девушке и ее семье. Но Сэди была мне дорога.

– Так ты не поможешь? – спросил он.

– Точно не в этом. Мне очень жаль. – Я отвернулась, не в силах выдержать его взгляд. Единственное, о чем он попросил меня, я была не способна исполнить.

– Мне тоже. – Он отодвинулся от меня и встал. – Я думал, ты поняла, – бросил он.

– Я могу сказать то же самое.

– Это же война, – отрезал он, заправляя рубашку. – Каждый из нас должен идти на компромиссы. – Тогда я поняла, что Крыс вернулся с войны другим. Теперь он принадлежал важному делу, своей работе. Не мне.

Мне хотелось сказать ему, что я помогу спрятать боеприпасы. Но я не могла поставить безопасность Сэди под угрозу.

– Я хочу помочь тебе, – сказала я. – Я буду передавать пакеты или что нужно. Если понадобится, мы можем разместить боеприпасы в доме Анны-Люсии. – Только озвучив фразу, я осознала, насколько нелепым было предложение. – Но не проси меня снова ставить под угрозу безопасность Сэди, – умоляла я. – Я помогу тебе отыскать другое место.

Он упрямо покачал головой.

– Времени нет, да и лучшего места не придумаешь. А знаешь, мне и не нужно твое разрешение, Элла. Я могу сам спросить ее напрямую или даже спуститься в канализацию. – Это был хладнокровный блеф, чтобы я дала свое согласие.

Мы сидели в тишине, не проронив ни слова.

– Тебе лучше уйти, – сказал он в следующий момент. Его отчужденность уязвила меня, и я встала. Я искала подходящие слова, чтобы уладить нашу ссору. Я не хотела расставаться в гневе. Но между нами зияла слишком широкая пропасть, чтобы ее преодолеть.

– Мне нужно это сделать, – настаивал Крыс, предпринимая еще одну попытку убедить меня. Он был упрямым, не привык к отказам.

Но и я стояла на своем.

– Если ты подойдешь к канализации, я больше никогда с тобой не заговорю. – Я повернулась и вышла из комнаты.

Оказавшись снова на улице, я, потрясенная, направилась домой. Утро было ярким и солнечным, тротуары полны людей, которые уже начали свой день. Все обрушилось на меня, и голова от суматохи закружилась. Мы с Крысом вновь были вместе, словно во сне, – настолько это было прекрасно. Теперь, когда момент близости закончился, мы снова держались на расстоянии, будто ничего не случилось. Я доверяла Крысу, рассказала ему правду о Сэди и других в канализации. Теперь он угрожал рискнуть их безопасностью ради собственных целей. Я с сожалением подумала, не оказались ли цена за еду для Сэди слишком высокой.

Когда я добралась до улицы Канонича, уже минуло девять часов, и малейшая надежда проникнуть в дом незаметно растаяла. Пригладив волосы, я направилась к входной двери. Анна-Люсия сидела в дальнем конце стола и завтракала. Когда она взглянула на мое испачканное, помятое платье, которое я носила со вчерашнего дня, я мысленно приготовилась к допросу.


– Вот и кильбаса, – спокойно произнесла она. Ханна принесла мне тарелку, и хотя я не была голодна, взяла сардельку. Разумеется, Анна-Люсия не поздравила меня с днем рождения. Она вообще никогда о нем не помнила.

– Итак, Элла, – спустя мгновение начала она. Я оторвалась от завтрака и увидела, как она, точно кошка, прищурив глаза, смотрит на меня.

У меня перехватило дыхание. Знает ли она, что прошлой ночью Сэди была в доме?

– К твоей радости, скажу, что чувствую себя лучше.

Я подняла глаза.

– Тебе нездоровилось? – Она выглядела румяной, глаза сияли. Мне она не показалась больной. – Я и не знала.

– В Дебниках ты ответила по-другому. – Я застыла, вспомнив встречу с солдатами, когда на прошлой неделе шла к Сэди, и свои извинения за корзинку с едой. – Ты сказала, что твоя мать больна и что ты несешь мне продукты. Они сообщили полковнику Маусту. – Конечно, они это сделали. – Ты назвала мое имя, Элла. Ты солгала мне и выставила меня дурой. Ради чего?

Я старательно искала объяснений, но в голову ничего не приходило.

– Немцы остановили меня, а я не смогла найти свою Кеннкарте, – солгала я. – Они хотели узнать, что я там делаю. Я испугалась и придумала такое оправдание. Извини.

– А что ты там делала? – продолжала она допрос. Я невольно угодила в ее ловушку. – Тебе не нужно было ехать в Дебники. И Фриц сообщил, что солдаты видели тебя с молодым человеком. – Она задумалась. – Это тот самый ужасный парень, да? – Губы Анны-Люсии скривились от отвращения. Ей никогда не нравился Крыс, она считала его семью неровней нам. Этот факт всегда приводил меня в бешенство.

Но теперь я охотно приняла ее оправдание.

– Да.

– Тебе нужно перестать гоняться за ним по этим промышленным районам. Ты больше туда не пойдешь.

– Да, Анна-Люсия, – стараясь выглядеть как следует наказанной, проговорила я.

Однако я выдала себя, слишком охотно с ней согласившись. Ее глаза расширились.

– Ты что-то задумала, – протянула она, словно хищник кружил вокруг своей жертвы.

– Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, – вновь солгала я, сдерживая дрожь в голосе.

– Осторожнее, малышка. Ты играешь в опасную игру, и ты проигрываешь. Теперь это мой дом, и ты находишься в нем только по моей милости. Ты же сама понимаешь, разве нет? – Я промолчала и, молча доев сардельку, встала из-за стола. Ощущая на себе ее взгляд, я попыталась идти как ни в чем не бывало и старалась успокоить дыхание, когда выходила из комнаты. Анна-Люсия что-то подозревала, но о Сэди она не знала, по крайне мере, пока. Мне придётся вести себя еще осторожнее.

Поднимаясь по лестнице, я заметила на столе в фойе конверт. Он был адресован мне, и я задалась вопросом, когда оно пришло, забыла ли Анна-Люсия передать его мне или намеренно ничего не сказала. Письмо из Парижа, определила я по французским маркам на конверте. Возможно, поздравление с днем рождения от брата. Но почерк не походил на длинное, витиеватое начертание Мачея. Я разорвала конверт.


Дорогая Элла!

Мы не встречались лично, но я так много слышал о вас от вашего брата, что чувствую, что мы знакомы. Я друг вашего брата, Филипп.


Друг, перечитала я слово. За этим эвфемизмом скрывалось подвергнутое тщательной цензуре закодированное слово, означающее более тесную привязанность. Из предыдущих писем Мачея я знала, что он и Филипп состояли в близких отношениях, и я горько сожалела, что общество не признавало их чувств и не позволяло напрямую рассказать о них. Я бегло читала дальше.


Боюсь, я к вам с ужасными новостями: полиция схватила Мачея во время налета на кабаре, где мы иногда бывали.


У меня упало сердце. Мой любимый брат был арестован.


Ходили слухи, что полиция может устроить облаву в кабаре, и я умолял его не выходить в тот день, но его было не переубедить.

Конечно нет. Мачей всегда был упрямым и дерзким – отчасти из-за этого разладились его отношения с моим отцом, от которого он и сбежал в Париж.


Я обратился к своим связям, пытаясь получить информацию о его самочувствии и добиться его освобождения. Мне сообщили, что он здоров и скоро его освободят.


Я слегка выдохнула. И все же сердце ныло о моем нежном брате, вынужденном переносить такие обстоятельства.

Я закончила читать письмо.


Перед арестом Мачей подал заявление на визу для вас, и ее недавно одобрили. Я прилагаю ее в письме. Пожалуйста, приезжайте, когда сможете, мы были бы рады, если бы вы жили с нами.

Ваш,

Филипп.


Я заглянула в конверт и вытащила второй листок бумаги. Это была моя виза для поездки во Францию. Держа в руках визу, я рассматривала ее. Это был пропуск на свободу. Многие, чтобы заполучить ее, пошли бы на убийство. Когда-то это было единственным, чего я хотела. Но эта мечта, которой я еще совсем недавно дорожила, теперь выглядела пережитком прошлой жизни. И все же я должна поехать в Париж и убедиться, что с Мачеем все в порядке.

Затем в моем сознании возникла Сэди. Она так отчаянно во мне нуждалась, как никто другой, рассчитывала на мою помощь в пропитании и выживании. Я подумала о тех временах, когда беспомощно стояла рядом: Мириам, а потом женщина, прыгнувшая с моста вместе с детьми. Тогда, то ли из-за обстоятельств, то ли по собственному выбору, я ничего не предприняла. Здесь я могу что-то изменить. Уйти было бы проще, но остаться – значит проявить смелость. Я не могла уехать, по крайней мере, сейчас. Я сложила конверт и положила его в карман.

17

Сэди

Мама устроилась в углу комнаты, пытаясь покормить малыша. Я знала, у нее бывали дни без молока, но, к счастью, сегодня ее груди набухли и отяжелели. Когда я встала, чтобы заслонить ее от взглядов остальных в комнате, то увидела, какая она худая и изможденная. Кормящая мать должна питаться разнообразно и досыта. А у нас был только картофель, что помогла достать Элла, но даже его не хватит надолго. Что мы тогда будем есть?

Отбросив свои опасения, я посмотрела на малышку, которой мы все еще не дали имя спустя три дня после рождения. Она отвернула голову от маминой груди и посмотрела на меня своим ясным, немигающим взглядом. Мама сказала, что младенцы не могут четко видеть первые несколько месяцев. Но всякий раз, когда я подходила, глаза сестры находили мои и удерживали взгляд. У нас была мгновенная связь. Именно я могла успокоить ее, когда она уставала и капризничала или когда мама пыталась покормить ее, но не было молока.

Я рассматривала и свою мать. Несмотря на сложные роды, казалось, она черпала силы в новорожденном ребенке. В заботах о нем в ней появилась целеустремленность. Она погрузилась в рутину кормления и переодевания, будто мы вернулись домой, а не в канализацию, где ей приходилось снова и снова стирать те же два кухонных полотенца, служившие подгузниками.

Пока мама заканчивала кормление, я вышла из комнаты. Сол ушел за водой немного раньше, и я надеялась, что увижу, как он возвращается. Но в туннеле было тихо. Прошлой ночью шел сильный дождь, но буря, к счастью, была недолгой, так что нам не пришлось беспокоиться о еще одном наводнении. Я не могла себе представить, как мы снова переживем такое испытание – удержаться на плаву, да еще и с ребенком. Теперь дождь полностью прекратился, и предрассветные тучи рассеялись. Солнечный свет хлынул сквозь щели канализационной решетки, заставляя камни, которым был выложен туннель, поблескивать, словно пляж во время отлива – его я видела один раз в жизни, когда папа возил нас в отпуск на побережье, в Гданьск. Сегодня был не день встречи с Эллой, и я размышляла, чем она занимается и рада ли освободиться от своих обязательств передо мной.

В комнате заплакал ребенок, ее рев разнесся по туннелю. Я помчалась обратно, чтобы помочь. Мама ходила по комнате, покачиваясь, пытаясь успокоить мою сестру, у которой после еды начались колики. Я забрала ее у мамы и крепко прижала к себе. Даже сквозь вонь канализации ощущался сладковатый детский аромат. Мои руки наполнились тяжестью ее тела. Она смотрела на меня снизу вверх и выглядела притихшей. Она могла бы быть моим собственным ребенком; я ведь была достаточно взрослой. Я прижала ее к себе и стала тихо приговаривать. Я рассказывала ей о нашей прежней жизни и о том, что мы будем делать после войны. Я бы отвезла ее в те места, где мы бывали с папой, и вдохнула свет в город, как он это сделал для меня. Она слушала и казалось, понимала смысл моих слов.

Нежно обхватив малышку за голову, как показывала мне мама, я переложила ее на другое плечо. И как только я это сделала, ее одеяльце для новорожденных выскользнуло и упало.

– Нет! – воскликнула я, когда оно приземлилось в лужу воды у двери комнаты. Я быстро потянулась за ним, но было слишком поздно. Грязная коричневая вода намочила ткань. Угол одеяла был весь в коричневых пятнах. Мама взяла одеяло и попыталась отжать его, но оно было испачкано навсегда. Я ждала, что мама отругает меня, но она промолчала. Вместо этого она, смирившись, взглянула на одеяло. А затем зарыдала, громко всхлипывая, так что вся боль от утраты папы, от рождения и всего остального выплеснулась сразу. Я чувствовала себя ужасно виноватой, что испачкала одеяло – ни о чем за свою жизнь я так больше не сожалела.

Но времени беспокоиться об одеяле не было. Малышка открыла рот, будто пыталась мне что-то сказать. Затем она издала душераздирающий вопль, и ее крик разнесся по канализации, отражаясь от стен.

– Ну же, дай мне, – гневно произнесла мама, забирая у меня сестру. Вдруг я почувствовала, что сделала что-то не так и ребенок плачет из-за меня. – Ш-ш-ш, – настойчиво зашикала мама. На другом конце комнаты пан Розенберг наблюдал за нами с хмурым выражением лица. Я вспомнила его мрачный настрой в ночь, когда родилась сестра. Орущий ребенок, особенно в такие периоды, как сейчас, когда нам больше всего следовало молчать, увеличивал вероятность, что нас обнаружат, и ставил под угрозу наши жизни.

Желая помочь, я протянула руку, чтобы погладить малышку по головке, чтобы успокоить ее. Обычно ей нравились мои прикосновения. Однако на этот раз ее лицо побагровело, и она начала верещать.

– Не надо, – рявкнула мама, выдергивая у меня ребенка. Уязвленная ее упреком, я отступила назад. Тем не менее я могла объяснить себе, что она не сердится на меня, а просто устала, расстроена и напугана. Мама присела на край кровати, все еще стараясь унять малышку. Моя сестра беззаботно плакала, не думая о нуждах других, только о собственной.

Мы с мамой были так заняты, пытаясь успокоить ребенка, что не услышали шагов, пока они не зазвучали совсем рядом. Я подняла глаза. Над нами стояла Баббе. Она опустилась на колени и взяла маму за руку.

– Она не может остаться, – серьезно произнесла Баббе. Эти три слова разрезали пространство. – Ребенок должен уйти.

– Уйти? – я в замешательстве уставилась на нее, уверенная, что старуха, которая в последнее время казалась еще более безумной, окончательно спятила. Моей сестре было три дня от роду. Куда, по ее мнению, она должна пойти?

Подошел пан Розенберг, и я ожидала, что он возразит своей матери или хотя бы успокоит ее.

– Ты нас всех подвергаешь опасности, – сказал он, соглашаясь с ней. – Так не может больше продолжаться.

Я не могла поверить, что Розенберги, ставшие нашими близкими соседями и как я думала, друзьями, говорили такие страшные вещи. Я искала Сола, но его нигде не было.

– Нам некуда идти, – возмутилась мама, стряхивая руку Баббе. – Вы же не ждете от нас, что мы уйдем?

– Мы не просим вас уходить, – ответил пан Розенберг, и я на мгновение понадеялась, что это всего лишь недоразумение. – Но ребенок в канализации. Вы же не собираетесь растить ее здесь. – Очевидно они с Баббе это уже обсуждали. Я напряглась. Неужели он хочет, чтобы мы отправили ее куда-нибудь? Бывали случаи, когда еврейские семьи из гетто прятали своих детей у поляков-католиков. Но мама ни за что бы не отдала мою сестру, даже на минуту. Плач стал громче, словно сестра лично выражала свой протест.

– Но что-то надо делать, – не унималась Баббе.

Как раз в этот момент в дверях комнаты появился Сол с полной флягой воды. Я подбежала к нему.

– Сол, ты должен вмешаться! Твоя семья, они заставляют нас уйти. – На мгновение я задумалась, не участвовал ли он тоже в предыдущих разговорах. Но по выражению лица я поняла, что он был искренне встревожен.

– Что? – удивление на его лице сменилось гневом. Он подбежал к остальным. – Как вы можете так говорить? – спросил он отца. Эта мысль явно застала его врасплох.

– Этот ребенок – наше проклятие, – выругалась Баббе, и ее притворная вежливость испарилась. – Из-за нее нас всех убьют.

Озадаченный Сол повернулся ко мне.

– Она не это имела в виду, – тихо произнес он.

Но его бабушка все слышала.

– Именно это я и имею в виду. Я потеряла одного внука и не потеряю другого из-за того, что ты не можешь успокоить ребенка. Вы должны думать рационально и поступать так, как лучше для всех нас. Я не для себя прошу об этом, – добавила Баббе, ее тон стал мягче, когда она повернулась к маме. – Я старая женщина, и мое время почти истекло. Но мне нужно думать о внуке, а у тебя есть дочь. – Она указала на меня.

– Так что же мне делать? – спросила мама срывающимся от отчаяния голосом. – Может, это было бы более милосердно… – Ее рука скользнула ко рту моей сестры, и я поняла, что она думает о Кляйнах – семье из гетто – они прятались в стене во время актиона, когда их ребенок заплакал. Чтобы их не обнаружили, мама закрыла ребенку рот, заглушив его крики. Но она так долго сжимала ему рот, что он задохнулся и умер.

– Мама, нет! – я дотянулась до ее руки, и она убрала ее ото рта моей сестры. Мама едва пережила тот день в гетто, когда подумала, что меня похитили. Она никогда бы не причинила вреда никому из своих детей.

– Тогда у тебя нет другого выбора, кроме как уйти, – убеждала ее Баббе.

– Нет, – твердо сказала мама, вставая и глядя прямо в глаза Баббе. – Мы не уйдем. – Мы все были здесь с самого начала. Какое право она имела говорить нам, чтобы мы уходили? Мамина спина выпрямилась, и я увидела проблеск ее былой силы. Я молилась, чтобы она вернула себе ее в полной мере, чтобы противостоять этой женщине.

– Хотя бы подумай о другой своей дочери, – парировала Баббе, указывая в мою сторону. – Ты хочешь, чтобы ее убили?

Мама долго молчала, видимо, обдумывая сказанное старухой.

– Она права, – шепнула мне мама. – Мы не можем здесь успокоить ребенка.

Моя сестра, которая наконец-то успокоилась в маминых объятиях, заворковала, словно соглашаясь.

– А какой еще у нас есть выбор? – спросила я.

– Я не буду рисковать твоей безопасностью, – сказала мама, пропустив или проигнорировав мой вопрос. – Не после всего, через что нам пришлось пройти.

Она посмотрела через мое плечо на остальных.

– Я уйду, – внезапно сказала она. – И заберу отсюда ребенка. Но моя дочь останется.

Не веря своим ушам, я изумленно смотрела на нее. Неужели она на самом деле собиралась оставить меня?

– Мама, нет!

– Мы оставим вас двоих, чтобы вы это обсудили, – сказал пан Розенберг, уводя за руку свою мать. Они и его семья отступили на свою половину комнаты, и Сол смотрел на меня грустными, извиняющимися глазами.

– Ты не можешь уйти, – сказала я маме, когда мы остались наедине. Мой голос сорвался, я почти рыдала. – Как тебе пришла в голову мысль уйти без меня? – Сестра, измученная недавними слезами, теперь мирно спала в маминых объятиях. – Прошу тебя. Я потеряла папу. Я не могу теперь потерять и тебя.

– Но разве у нас есть другой выбор? – не сдерживала она своего отчаяния. – Ты их слышала: мы не можем держать здесь плачущего ребенка.

– Давай уйдем отсюда вместе, – взмолилась я. Я понятия не имела, куда бы мы могли пойти. Я могла бы попросить Эллу помочь нам. Но даже сама мысль об этом казалось мне слишком невозможной. Она едва смогла спрятать меня на ночь. О месте, где бы мы постоянно прятались втроем, и речи не шло.

– Когда-то Павел рассказал мне о месте, куда мы могли бы отвезти ребенка после рождения, – неожиданно произнесла мама, чем сильно меня удивила. – Он сказал мне об этом несколько недель назад, еще до рождения ребенка. Рассказал о докторе в больнице ордена бонифратров, что берут еврейских детей и прячут их в семьях. Бонифратров была католической больницей на окраине Казимежа и принадлежала монашескому ордену. Я не могла себе вообразить, что они брали к себе еврейских детей – или что Павел и мама подумывали о таком.

Я была ошарашена. Почему она не рассказала об этом раньше?

– Мама, не смей! – запротестовала я. Она же не имела в виду, что собирается оставить там мою младшую сестру.

– Это единственный вариант, – тихо сказала она со смирением в голосе. Я вглядывалась в ее лицо, задаваясь вопросом, не сказался ли на ней послеродовой стресс, который каким-то образом затуманил ее разум. Но ее глаза смотрели ясно. – Если я отнесу ее туда, то смогу вернуться к тебе. – Она бросила бы мою сестру, чтобы вернуться ко мне.

– Ты не можешь отказаться от ребенка, – возразила я. Эта мысль была такой же пугающей, как и потеря матери.

– Я оставлю ее только на время, – ответила она, и ее глаза потемнели.

И все же что-то подсказывало мне, что если она уйдет, то мы больше никогда не увидимся. – Мы трое должны держаться вместе, – настаивала я. – Только так.

Моя младшая сестра вела себя тихо и спокойно до конца дня, и к моему облегчению, никто больше не заговаривал об уходе. Тем не менее эхом раздавалась в мозгу болезненная и пугающая мысль: мама могла бы оставить ребенка. Нет, она не это имела в виду. Она никогда бы не бросила собственного ребенка. Я больше не поднимала эту тему, надеясь, что и она не заговорит об этом.

В ту ночь я спала беспокойно. Посреди ночи я, вздрогнув, проснулась. Я сразу поняла, что-то изменилось, ощутила тишину рядом с собой. Еще до того, как я протянула руку, я осознала, что мамы нет.

Я встревоженно села, пытаясь безуспешно разглядеть ее в темноте. Не было ни ее, ни ребенка.

– Мама! – позвала я, не заботясь о том, что остальные спят, а я громко кричу. Затем я вскочила на ноги и выбежала из комнаты.

Мамы за дверью не было. Неужели она и в самом деле ушла? Я побежала по туннелю к большой трубе. Там я и нашла ее, стоящую в темноте с малышом на руках, не чувствующей, как холодная вода по щиколотку мочит ее чулки. Сначала я подумала, не бродит ли она во сне, но ее открытые глаза смотрели ясно. Она намеренно покинула комнату.

– Мама, что ты делаешь? – Она не ответила. – Ты пыталась уйти? – Я заметила, что у нее с собой не было сумки.

Она тупо уставилась в пространство перед собой.

– Я искала выход.

Я заявила, что она не знает дороги. Я поняла, она говорила не только об побеге из туннеля, но и обо всей этой безвыходной ситуации, в которой мы оказались. Я задумалась, что бы она сделала и куда пошла, если бы я не обнаружила ее.

Остаток ночи я пролежала, притулившись к маме, чтобы не дать ей уйти, и крепко прижавшись щекой к ее нежному плечу. Я спала чутко, если вообще спала, просыпаясь от малейшего движения. Мне нужно было убедиться, что она не попытается выскользнуть из-под меня.

Но на следующее утро я проснулась поздно, утомленная бессонной ночью. Мамы не было рядом, но я не знала, отодвинулась ли она в сторону или намеренно выскользнула из объятий. Я вздрогнула и села. Но обнаружила ее на другом конце комнаты, она готовила завтрак, как всегда одной рукой придерживая мою сестру. Мое тело обмякло от облегчения. Возможно, она забыла или оставила свою затею.

Потом у подножия кровати я что-то увидела. Это была аккуратно упакованная сумка. Мама собиралась уйти.

Я вскочила как раз в тот момент, когда она прошла по комнате и направились ко мне.

– Что ты делаешь? – потребовала я от нее ответа.

Она передала мне тонкий кусочек картофеля, мой завтрак, второй кусочек спрятала в сумку.

– Забираю ребенка, как мы обсуждали вчера. – Ее голос дрогнул.

– Нет! – Как она могла оставить мою сестру? Впрочем, Баббе Розенберг была права. Это был только вопрос времени – пока немцы не услышали плач и не обнаружили нас. Она не могла здесь оставаться. По крайней мере, больница давала шанс. – Но теперь, без Павла, как ты собираешься доставить туда ребенка?

– Я сама отнесу ее.

– Мама, ты не сможешь. Ты все еще слаба после родов. Дай хотя бы мне взять ее. Я была наверху. Я знаю дорогу.

Она замотала головой.

– Мне нужно отнести ее самой. Я должна увидеть своими глазами, что она в безопасности.

Мои мысли вернули меня на два дня назад, когда, проснувшись среди ночи, я увидела, как мама согнулась пополам над спящим ребенком, словно от боли. – Что случилось? – встревоженно спросила я. – Ты плохо себя чувствуешь? – Я подумала, не возникли ли у нее осложнения после родов и не следует ли мне разбудить Баббе, чтобы помочь матери. – Тебе нужно что-то съесть.

Ей требовалось больше еды, чем у нас было, чтобы поесть самой и накормить ребенка грудным молоком. Она покачала головой и отмахнулась от меня. А потом заплакала, всхлипывая в сгиб руки, чтобы не шуметь. Я никогда не видела, чтобы мама плакала, ни когда мы попали сюда, ни когда мы потеряли моего отца. Увидев ее в самом слабом состоянии, я как никогда испугалась.

Спустя минуту, ее рыдания стихли. Она смахнула слезы и заставила себя улыбнуться.

– На самом деле, ничего особенного. Я просто устала. Все разом навалилось на меня. И иногда после рождения ребенка женщины начинают плакать безо всякой причины. Все хорошо, правда. – Я очень сильно хотела бы ей поверить.

Прокручивая в голове этот эпизод, я поняла: мама знала, что это произойдет, что мы не сможем остаться все вместе, и знала до того, как Баббе потребовала унести ребенка из канализации. Она плакала от осознания, что ей неизбежно придется расстаться со своим ребенком.

Мама перекинула сумку через плечо и взяла малышку на руки, собираясь уходить. Неужели она действительно собиралась оставить меня и даже не попрощаться?


– Ты обещала никогда не бросать меня, – от отчаяния я напомнила ей ее слова ту в ночь, когда мы оказались в канализации и потеряли папу.

– И я не брошу, – ответила она, и ее слова прозвучали так уверенно, что я даже почти ей поверила. – Мне просто нужно пристроить твою сестру в больницу, а потом я сразу вернусь, – ее слова утешали слабо. Мама не бросила бы меня навсегда, я должна была в это верить. Она вернется сразу, как сможет. Но что, если она не справится?

– Ты не можешь уйти. – Выход из канализации означал верную смерть. – Если ты выйдешь, тебя убьют.

Однако маме ничего не оставалось – ее дети не в безопасности. Она поцеловала меня в лоб, и по силе прикосновения ее губ мне казалось, она сейчас же вернется. Но когда я посмотрела ей в глаза, они были пустыми и темными, как у незнакомки.

– Пожалуйста, не надо. – Я залилась слезами.

Сол поднялся с места, где сидел в кругу семьи, и подошел ко мне. Он попытался меня обнять, но я его оттолкнула.

– Пожалуйста, скажи ей, чтобы она не уходила! – настоятельно просила я. Я ждала, что кто-нибудь, может быть, пан Розенберг или его мать, объяснит моей матери нелепость ее замысла и помешает уйти. Если бы здесь был мой отец, он бы остановил ее. Я повернулась к Солу: – Как ты можешь позволить ей уйти? Она там не выживет. Там нет безопасного места для нее.

– Потому что это правильно, – тихо ответил Сол. Я остолбенела. – Моя бабушка права: если ребенок останется здесь, мы все умрем. И я не собираюсь тебя терять, Сэди, если есть возможность тебя спасти. – Я понимала, что он думал о Шифре, о том, как не спас ее. – Ты не сможешь остановить ее, – шепнул он, кивая в сторону моей матери. – Она решительно настроена уйти. Единственное, что ты можешь сейчас – помочь ей благополучно выйти из канализации.

Я воспринимала его слова, онемев, не в силах поверить ушам. Он был прав. Никто из нас не может помешать ей уйти. Но я не могла оставаться здесь без нее.

– Возьми меня с собой, – умоляла я. – Я пойду с тобой, – убеждала я. – Я знаю выход. Я помогу нести ребенка.

Но мама помотала головой:

– Нет, ты останешься здесь. Вдвоем нас будет легче заметить. В одиночку я доберусь быстрее. Я вернусь через несколько часов, самое большее через день. – Она добавила уверенности своему голосу.

– Если ты подождешь, пока придет моя подруга Элла, я могу попросить ее о помощи. – Я не знала, как Элла могла помочь спрятать ребенка, но я как угодно тянула время, лишь бы мама не ушла.

– Я не могу ждать. Каждый раз плач ребенка подвергает нас опасности. Сейчас мы не можем ни на кого рассчитывать. Просто позволь мне отнести ее в безопасное место, и я вернусь к тебе, клянусь.

Все было решено. Моя сестра уходит. Мама ее забирает. А я остаюсь одна.

Мама поставила сумку и передала мне ребенка, а сама потянулась за своим пальто. И остановилась, озадаченная. На рукаве пальто все еще оставалась белая повязка с голубой звездой, которую нам было велено носить.

– Вот, возьми это, – сказала Баббе Розенберг, шагая к нам со своей темной накидкой.

– Спасибо. – Мама взяла накидку и завернулась в нее. Тогда я увидела, как мамины светлые волосы начали седеть, а ее некогда розовая кожа потускнела и сморщилась, как папиросная бумага. Канализация будто состарила ее за ночь. Мама забрала у меня малышку.

Баббе положила руку маме на плечо, а затем коснулась головы ребенка. Мне захотелось ударить ее по руке. Как она смеет притворяться доброй после всего, что сделала?

– Мы будем заботиться о ней до твоего возвращения, – сказала она, кивая в мою сторону. Я растерялась. Мама обещала, что ее не будет дольше дня, но, по словам Баббе, будто намного дольше. Все внутри неприятно сжалось в комок.

Мама снова взяла сумку и вместе с ребенком направилась к выходу из комнаты.

– Пойдем, – позвала она меня. – Мне нужно, чтобы ты показала дорогу.

У меня похолодело в животе. Она действительно просила меня помочь ей уйти?

– Отведи ее к решетке, – прошептал Сол. – А то она заблудится.

Он был прав – без моей помощи мама не выберется.

– Но как я могу помочь собственной матери уйти? – возмутилась я.

– Если хочешь, я могу ее проводить, – предложил Сол.

Я помотала головой.

– Я должна это сделать сама.

Он положил руку мне на плечо.

– Сэди, я сожалею. Даже не представляю, как тебе тяжело. Я подожду тебя тут, когда ты вернешься, – его слова меня почти не утешили.

Я нехотя последовала за матерью в туннель. Она направилась к решетке, где я впервые увидела Эллу. Я схватила ее за руку, останавливая.

– Туда, – сказала я, показывая в противоположном направлении. Решетка у реки, откуда я вышла за едой, казалась мне более безопасным вариантом.

Когда мы стали спускаться по туннелю, меня охватили сомнения. В этой затее все выглядело бессмысленными и неправильным. Должен быть… другой способ. Я хотела еще раз возразить. Но теперь мамины шаги звучали настойчивей, а челюсти сжимались с мрачной решимостью. Ее было не переубедить. У меня нет выбора. Я должна безопасно вывести их на улицу, иначе она попытается найти собственный путь – а в одиночку она бы не справилась.

Через несколько минут мы добрались до бассейна.

– Выход находится на той дальней стене, – объяснила я. В ее глазах читалось сомнение, она переживала не только о том, как сможет взобраться, но и как в целом спасти жизнь сестры. Я пошла первой, затем помогла ей спуститься в глубокий бассейн. Мы перешли на другую сторону. Там она передала мне ребенка и безуспешно попыталась взобраться по стене на выступ. Я пыталась ей помочь, держа сестру на руках, но не могла сделать это одной рукой. Я огляделась, нашла сухое место на земле и осторожно положила ребенка. Потом обхватила маму за талию. Я подняла ее, легкую, как перышко, и помогла подняться на выступ.

Затем снова взяла ребенка на руки. Я наклонилась поцеловать сестру на прощание, одинокая слеза упала на мягкую теплую кожу ее лба.

– Мне очень жаль, – проговорила я. Будь я сильнее, я бы предотвратила нашу разлуку.

– Быстрее, – велела мама. Я вручила ей сестру, выпустив ее из рук, почувствовала, как исчезает тепло. Я взобралась на стену бассейна, чтобы присоединиться к ним, и мы в тишине проползли по последнему участку трубы.

Когда мы добрались до решетки, наверху никого не было.

– Из решетки ты выйдешь на берег реки, а затем пройдешь по мосту. – Я запнулась, осознавая, что наше совместное время подходит к концу. – Держись поближе к зданиям, ходи переулками и закоулками. – Я думала о расстоянии и поджидающих ее опасностях. Даже в обычных обстоятельствах это казалось почти невозможным. Как она одолеет этот путь в своем ослабленном состоянии, да еще и с младенцем?

Я обняла маму, как в детстве, и уткнулась головой ей в подбородок. Я вцепилась в ее талию, не желая отпускать из рук. Она крепко держала меня несколько секунд, покачиваясь, как раньше, когда хотела успокоить меня, мурлыча знакомую колыбельную себе под нос. Я хотела остаться в этом мгновении навечно. Мое детство, все наши общие воспоминания прошли между нами, схлынувшей волной просочилась сквозь пальцы. Между нами заворковала моя сестра.

Я взглянула на малышку, погладила ее по макушке, ставшей такой родной за такое короткое время. Я только что ее обрела ее и полюбила, а теперь мне придется ее потерять, может быть, навсегда. Мы втроем – вот и вся наша семья.

– Она пробудет там максимум несколько месяцев, – сказала мама. – Когда война закончится, мы ее сразу заберем. – Мне хотелось верить, что все будет так просто. Но я слишком много всего повидала на войне.

– Мама, ей нужно дать имя, – попросила я.

– Бог даст ей имя, – сказала она, и в тот момент я поняла, что в душе она не верила, что мы вернем сестру.

Затем мама высвободилась из моих объятий и повернулась лицом к решетке. Я открыла ее, и она вылезла с сестрой на руках.

И все же я не могла отпустить ее одну.

– Подожди, я пойду с тобой, – сказала я, так сильно схватив ее за лодыжку, что она едва не споткнулась. Я начала карабкаться вслед за ней.

– Нет! – резко ответила она, стряхивая меня. Я понимала, ее не переубедить. – Ты должна остаться здесь. Обещаю, я вернусь к тебе. – Мамин голос звучал уверенно и сильно. – Я люблю тебя, кохана, – проговорила моя мать, когда я с усилием помогла ей поставить решетку на место. Ее лицо на мгновение задержалось, прежде чем исчезнуть. Я стояла неподвижно, вслушиваясь в любой звук, сообщавший, что она все еще там. Но я слышала только ее шаги, шорох которых с каждым мгновением стихал. Меня охватило желание вылезти и побежать за ней, умолять не уходить или хотя бы охранять ее на пути.

Сверху послышался скребущий звук. У меня перехватило дыхание. Мама вернулась! Я ждала, когда она осознает свою ошибку, вернется и скажет, что никогда не оставит меня, что мы найдем способ остаться вместе. Но сверху появился голубь, клевавший решетку. Он печально посмотрел на меня сверху вниз перед тем, как взмахнуть крыльями и улететь, оставив меня в одиночестве.

18

Сэди

И вот так распался весь мой мир.

После того, как мама исчезла на берегу реки с моей младшей сестрой, я осталась у решетки в ожидании. В душе я ждала, что мама осознает нелепость своего замысла и вернется.

– Мама! – позвала я чересчур громко на случай, если она находилась в зоне слышимости. Это было опрометчиво – меня мог заметить патруль или выдать прохожий. Но мне было уже все равно.

Ожидая ответа и не услышав его, я удрученно направилась обратно в комнату. У входа я оступилась и упала на четвереньки в мелководье. Моя одежда промокла.

– Мама! – Я закричала, как беспомощный ребенок, не вставая.

Баббе вышла из комнаты и помогла мне подняться на ноги.

– Твоя мать ушла, – сухо отрезала она.

– Мама, – повторила я, окликая ее снова и снова – будто это поможет мне вернуть ее обратно. Но теперь мой голос звучал слабее.

– Ты должна вести себя тихо, – предупредила Баббе, когда повела меня обратно в комнату. – Кто-нибудь услышит тебя, и нам всем конец.

Войдя в комнату, я прислонилась к стене. Мама потерялась и осталась одна с младенцем. Как она могла справиться в одиночку, измученная родами, что случились пару дней назад? Оставшись на улице, без убежища и даже без чистой одежды, она наверняка вызовет подозрения и ее быстро поймают.

Сол подошел и накинул на меня сухое одеяло, затем обнял. Когда я прижалась к его подбородку, я почувствовала озадаченный взгляд его отца, наблюдающий за нами обоими. Это был больше, чем просто физический контакт, обычно запрещенный. Также пан Розенберг впервые осознал, как сблизились мы с его сыном. Наверняка он и его мать шокированы. Несмотря на доброе отношение ко мне, он никогда бы не понял и не одобрил того, что его сын будет встречаться с кем-то, вроде меня, еврейкой, не соблюдающей предписания.

Не обращая внимая на то, что подумают другие, Сол увел меня в угол комнаты, где жили мы с мамой.

– Присядь, – сказал он, все еще поддерживая меня. Я не стала спорить, а присела на край кровати. Его объятия, которые я с удовольствием принимала, не приносили облегчения. Моя мать бросила меня. Вся комната напоминала пустую пещеру.

Баббе прошла по комнате и протянула мне чашку водянистого чая. Теперь мне хотелось ненавидеть ее и ее сына. Ведь именно они говорили, что малышка не может остаться, и почти вынудили мать бежать с ней на улицу. Но на самом деле они говорили очевидные вещи, озвучили правду, которую мы все знали, но отказывались признавать. Решение уйти с моей сестрой – и оставить меня здесь – целиком и полностью принадлежало моей матери.

– Твоя мать светлокожая, она не похожа на еврейку, – заключил пан Розенберг, стараясь помочь. – Она не будет выделяться на улице. – Эта мысль казалась настолько нелепой, что я чуть не рассмеялась. Мама, изможденная и бледная как полотно, в грязной и рваной одежде после нескольких месяцев, проведённых в канализации. Я поняла, что нужно было ей дать платье Эллы. Я была слишком расстроена ее уходом, что не подумала об этом вовремя. Впрочем, это ничего бы не изменило. Никто из нас больше не мог сойти за обычных людей.

В тот вечер я ужинала вместе с Розенбергами, ощущая пустоту там, где должна была быть мама.

– Она вернется, – сказала я остальным, когда мы закончили есть.

– Конечно, вернется, – ответила Баббе, но ее слова прозвучали совсем не так, как она имела в виду. Я подсчитала в уме, сколько времени потребуется маме, чтобы добраться до больницы и вернуться, обремененной ребенком и ее собственной послеродовой слабостью. Может быть несколько часов, самое большее – день.

Наступила ночь, а мама до сих пор не появилась.

– Хочешь пойти почитать? – спросил Сол. Я помотала головой. Хотя мне и хотелось побыть с ним наедине, я чувствовала себя слишком уныло и устало, чтобы осилить дорогу по туннелю. – Если вдруг понадоблюсь, я буду рядом, – сказал он с тревогой в голосе, когда я забралась на кровать. Разумеется, он не мог утешить меня здесь.

Когда он ушел, я лежала одна в постели на нашей стороне комнаты, пространство рядом было холодным. В голове раз за разом раздавались мамины слова: я вернусь к тебе, обещаю. Ее намерение выглядело понятным – благополучно доставить ребенка в больницу, а затем быстро вернуться ко мне. Мне хотелось ей верить. Но много всего могло пойти не по плану.

Я прокрутила в голове эпизод с маминым уходом. Я также вспомнила тот день в гетто, когда нагрянули немцы, а я спряталась в чемодане. Мама, предполагая, что меня похитили, была готова прыгнуть из окна и покончить со своей жизнью. Тогда она скорее умерла бы, чем жила без меня. Теперь она по собственной воле оставила меня. Что же изменилось? Родилась сестра, вот что изменилось. И все же я не могла сердиться на мою сестру. На самом деле я тоже скучала по ней. Я тосковала по крошечному младенцу, что месяцами лежал между нами в постели в мамином животике, а потом всего несколько ночей провел за его пределами. Вдруг у меня появилась сестра, а потом исчезла. Когда-то я совсем не хотела ее. Но она родилась, и я полюбила ее, потеря была огромной и невосполнимой. Я и представить не могла, что отсутствие столь крошечного существа может обернуться такой огромной пустотой.

Я спала, раскинув руки над пустотой, где обычно лежала мама. Я почти ждала, что ночью она проскользнет рядом и как обычно согреет своим хрупким телом. Я беспокойно ворочалась, мечтая, чтобы она вернулась с сестрой на руках.

– Я просто не смогла оставить ее, – скажет она, снова передавая мне ребенка.

Проснулась я уже утром, а мама все еще не вернулась. Но сон был таким реальным, что я почти видела ее рядом с собой и чувствовала тепло ребенка на руках. Потом холодная сырость пробрала меня до костей. Я лежала неподвижно, потрясенная полнотой своей утраты. Сначала папа, потом мама и сестра. Семью забирали у меня по частям, пока от нее ничего не осталось. Мое сердце кричало. Второй день без мамы тянулся долго. После завтрака я вернулась в нашу кровать и свернулась калачиком.

– Что ты делаешь? – поругала меня Баббе, когда спустя несколько часов я все еще валялась в постели. – Твоя мать от тебя бы такого не ожидала. – Но она не заставляла меня вставать. Напротив, она приносила мне еду, картофельное пюре на обед и на ужин. Я попыталась немного поесть, но густая крахмалистая смесь застряла у меня в горле.

Несколько раз в течение дня меня приходил утешить Сол, приносил мне воды и немного еды. Он предложил прогуляться, но не стал настаивать, когда я отказалась. По мере того как день клонился к вечеру, а я все еще не вставала, его беспокойство росло.

– Я могу что-нибудь сделать? – спросил он.

Вернуться в прошлое. Вернуть мою мать и сестру обратно. Все его благие намерения были бессильны. Я печально мотала головой. Ничего не нужно.

Наступила ночь. Мама должна была уже вернуться. Что-то случилось. Мне нужно было пойти за ней. Но даже если бы я смогла выбраться на улицу, я понятия не имела, где ее искать. Если все прошло хорошо, она наверняка уже добралась до больницы, куда несла мою сестру. Куда она отправилась потом и почему не вернулась, по-прежнему оставалось загадкой.

Три дня без матери превратились в четыре, потом в пять. В основном я оставалась в своем углу комнаты, отваживаясь выходить только за едой или когда приходила моя очередь приносить воду. Дни казались бесконечными. В канализации мама придерживалась привычного распорядка дня; встать и причесаться, почистить зубы после завтрака. Она придумывала уроки и простые игры, чтобы скоротать время. Но без нее установленный порядок разрушился. Я часто дремала, разыскивая во снах свою семью. Я пыталась вообразить, каким был бы следующий урок, окажись мама здесь. Я не осмеливалась писать на маленькой доске, подаренной Павлом, которая хранила последний почерк матери, я хотела сохранить эту частичку навсегда.

– Вставай! – крикнула Баббе одним утром. Почти неделя минула, а я все еще проводила свои дни в основном в постели, в хандре. – Что бы подумала твоя мать? – спросила она. И она была права. Наше крошечное жилое пространство мама содержала в чистоте, а теперь повсюду был бардак, вокруг валялись мои немногочисленные вещи. Мои волосы спутались, а одежда запачкалась.

– Какой в этом смысл? – воскликнула я. Охваченная тоской, я встала и выскочила из комнаты в туннель, к главной трубе, где вода бежала быстро и глубоко. Я посмотрела вниз на бурлящий поток, желая, чтобы течение подхватило и унесло меня в безопасное место, подальше от канализации и войны. Я могла бы шагнуть в него и уплыть к папе. Я представляла, как мы воссоединяемся, хотя и не могла сказать, где именно. Я поднесла ногу к воде и окунула ее, ледяная вода намочила ботинок. Я представила себе темноту, слишком густую и непроглядную, и ощутила, как вода заполняет мои легкие. Могу ли я сдаться или буду бороться до последнего? Может, меня унесет поток вниз по течению, туда, где канализация соединяется с рекой и там меня застрелят. Любой путь сойдет за побег из этой адской тюрьмы.

Я наклонилась вперед, чуть ближе. Но я не могла этого сделать. Внезапно позади меня раздался шаркающий звук. Я повернулась к пану Розенбергу. Он увидел меня у воды, и его лицо, казалось, озарилось пониманием.

– Сэделе, нет. – Имя, которым звала меня мама, вызвало новый поток слез.

Я попыталась объяснить, зачем стояла так близко к краю.

– Придумай что-нибудь получше, – сказал пан Розенберг прежде, чем я открыла рот. Он показал пальцем наверх. – Там, наверху, почти не осталось живых евреев. – Он не потрудился оградить меня от правды, как мои родители, когда я была помладше. Больше не было нужды что-то скрывать. – Мы последние из нашего народа здесь, внизу, и мы живы. Ты в долгу перед родителями, и тебе нужно жить дальше.

– Но ради чего стоит продолжать? – Мой голос прозвучал так жалобно, когда я впервые произнесла эти слова отчаяния вслух.

– Ты должна жить ради своей матери, – ответил он. – В конце концов, она ушла ради тебя.

– Как вы можете так говорить? – возмутилась я, ощущая новую волну боли и потери за словами, что прозвучали грубо. – Она бросила меня.

– Нет, нет, – ответил пан Розенберг. – Она ушла, чтобы спасти тебя. Твоя мать ушла не потому, что ей было все равно. Она ушла, потому что ты и твоя сестра – единственное, о ком она заботилась, и она считала, что ее уход – лучший шанс спасти вас обоих. Ты же не хочешь, чтобы все это было напрасно.

Он продолжил:

– Ты единственная из своей семьи. У тебя есть обязательство жить дальше. – Он был прав. И хотя мое сердце изнывало от боли, я должна крепиться и вести себя разумно ради мамы – так же, как она пыталась вести себя ради меня.

– Моя мать… – Мне все еще было тяжело смириться с тем фактом, что она меня бросила – или игнорировать опасность, в которой она, вероятно, находилась прямо сейчас. – Где она?

– Я не знаю. Но ты обязана жить ради нее, несмотря ни на что.

– Но что, если она не вернется?

Какое-то мгновение я надеялась, что он возразит, что скажет, что этого не произойдет, и станет отрицать эту возможность. Но он не стал лгать:

– Тогда ты обязана жить ради нее, как она бы хотела. Чтобы она гордилась тобой.

Он прав, осознала я. Что бы подумала мама, если бы увидела меня сейчас, неряшливую и разболтанную, забросившую всю ее работу. Я поклялась, что после этого возобновлю режим дня и заставлю себя гулять по туннелю, учиться и содержать себя в чистоте.

Пан Розенберг провел меня обратно внутрь и направился в свой угол комнаты. Мгновение спустя он вернулся и вручил мне книгу.

– Из нашего дома в гетто я унес столько книг, сколько смог.

Я кивнула:

– Как и мой отец. – Эти двое мужчин были так похожи в этом отношении; несмотря на их внешние различия, они могли бы стать хорошими друзьями, если бы им представилась возможность.

Я знала о книгах пана Розенберга – именно там Сол брал те, что мы читали каждый вечер. Его отец, объяснил Сол, просто не мог оставить их и, убегая, настоял на том, чтобы унести несколько.

– Он охранял свои книги в гетто, и только однажды, когда мы чуть не замерзли до смерти, а дров не было, он позволил сжечь одну для растопки, – объяснил Сол. Это был один из немногих случаев, когда Сол видел слезы в глазах своего отца.

Однако за все месяцы, проведенные в канализации, пан Розенберг никогда лично не предлагал мне ни одной из своих драгоценных книг – до сих пор. Я охотно приняла книгу, сборник рассказов Шолома Алейхема. Открыв первую страницу, я пыталась разглядеть слова в тусклом свете.

– Здесь слишком темно, – сказал он извиняясь. – Тебе, наверное, придется пойти туда, к решетке, чтобы почитать с Солом. – Я удивилась тому, что он знает.

– Я всегда хотел дочь, – добавил он. – Надеялся, что если Господь благословит, у нас будет больше детей. Или родится внучка, если бы мой сын Мика дожил до того, чтобы иметь детей. – Его голос дрогнул, когда он увидел перед собой всю череду потерь. Он прочистил горло. – В любом случае, я рад, что ты здесь, с нами.

– Спасибо, – сказала я, удивленная и тронутая его словами.

– Ты должна найти искры радости, это поможет тебе продолжать жить, – добавил он, выпрямляясь.

– Но как? – Мама и моя сестра – они давали мне тут радость. Никого из них нет.

– Найди что-то, что вселяет в тебя надежду, и цепляйся за нее. Это единственный способ пережить эту войну.

В ту ночь я с нетерпением ждала, пока остальные улягутся. Мне не терпелось пойти в пристройку и почитать книгу, которую мне дал пан Розенберг. Я надеялась, что погружение в рассказ подарит мне короткую передышку от постоянной тревоги о маме. Через некоторое время над моей кроватью нависла тень. Это был Сол. Он протянул мне руку, показывая, что я должна пойти с ним. Я взяла книгу пана Розенберга и понесла с собой. Мы отправились в путь в тишине, наши пальцы переплетались. Обычно наши тихие совместные прогулки успокаивали меня. Но ничто не могло унять мою тревогу о матери.

– Мне нужно пойти за мамой, – сказала я, когда мы добрались и устроились в нашем тесном пространстве читальни.

Сол замотал головой.

– Это невозможно. Ее никак нельзя отыскать. Ты должна остаться и жить дальше. Именно этого она бы хотела. – Его слова звучали рефреном, его отец говорил то же самое. – В любом случае, ты нужна мне здесь. – Я удивленно повернулась к нему. – Это звучит эгоистично, я знаю. Я не знал, как сильно скучал по тебе, пока ты не ушла за едой. Без тебя я был потерян. – Он коснулся моей щеки. – Это любовь, Сэди. – Ошеломленная, я уставилась в него, задаваясь вопросом, не сон ли это. – Теперь я это чувствую. Только мне жаль, что столько времени прошло, пока я понял.

Внезапно я наклонилась к нему, и наши губы встретились. Я ожидала, что он отстранится. То, что мы были вместе, было неправильно. Для Сола прежде всего, ведь он потерял невесту. И мне с трудом верилось, что я могу быть той самой женщиной, которую можно полюбить в таких обстоятельствах, а может быть, и совсем не той. Я только что потеряла все. Как можно было ощущать столько горя и радости одновременно? Но мы оба были потрясены, бессильные остановить чувства, вспыхнувшие между нами.

Несколько мгновений спустя мы оторвались друг от друга.

– Но как мы можем быть вместе? – выпалила я. – Я же не из религиозной семьи.

– Разве здесь это важно? – улыбнулся он. Я хотела спросить, что будет с нами, если мы выберемся. Однако никто из нас не осмеливался говорить о будущем. Настоящего уже было достаточно.

Я придвинулась ближе, его тепло и любовь успокаивали меня. Но мысли быстро вернулись к моей матери.

– Я просто очень волнуюсь.

– Твоя мать никогда бы не оставила тебя, – сказал он. – Не по своей воле. Должно быть, что-то ей помешало.

Эта мысль не утешила меня.

– Ее могли арестовать или ранить, или еще что похуже, – тревожилась я. Я ждала, что он начнет спорить со мной или убедит, что такого не случилось. Но он не сделал этого. – Я не должна была отпускать ее, – корила я себя.

– Ты не смогла бы ее остановить.

Я кивнула, признавая истину его слов.

– Я просто чувствую себя такой беспомощной. Здесь, взаперти, я никак не могу ей помочь.

– Может, твоя подруга поможет.

Элла, внезапно вспомнила я. В прошлое воскресенье, когда я пребывала в хандре и шоке после ухода мамы, я не пошла к ней на встречу. Меня удивило, что Сол предложил обратиться к ней. Он не доверял Элле и в обычных обстоятельствах предложил бы просить у нее помощи в последнюю очередь.

– Ты заставил меня пообещать, что я не пойду к ней.

– Да. Я беспокоился о тебе и хотел, чтобы ты не уходила, но она единственный человек, способный сейчас помочь.

Я обдумала это предложение. Из-за своей хандры мне не пришло в голову просить Эллу о помощи. В последний раз я видела ее почти две недели назад. Я пропустила нашу обычную встречу и не знала, ждала ли меня Элла или перестала приходить. Но стоило попытаться.

Была только среда, вспомнила я. До встречи с Эллой придется прождать еще четыре дня. И они тянулись медленно. Наконец в воскресенье утром, пока остальные еще спали, я вышла из комнаты. В туннеле я снова остановилась, заметив впереди тень. Кто-то преграждал мне путь. Меня охватила паника. Баббе, поняла я, разглядывая сгорбленную фигуру. Я немного расслабилась. Я не заметила, что она поднялась с постели.

– Что вы здесь делаете? – спросила я.

– Я как раз собиралась принести воды, – ответила она.

– Я могу пойти за водой. – Я забрала пустой кувшин, озадаченная. За водой всегда ходила молодежь, Сол или я. Она не смогла бы проползти через сороковку и не удержала бы полный кувшин. Почему она решила сейчас ее принести?

– Спасибо, – поблагодарила она, когда я вернулась с кувшином минуту спустя. Он был тяжелый, я несла его в руках рядом с ней. – Я хочу приготовить суп, а воды на пять мисок не хватило.

– Четыре, – мягко поправила я. То, что без мамы нас стало на одного меньше, кинжалом резануло по сердцу.

– Да, конечно, четыре, – согласилась Баббе. Но в ее глазах читалось смятение.

И вдруг я осознала.

– Баббе, вы хорошо себя чувствуете?

– Хорошо, хорошо, – отрезала она. – Я старая женщина. Я многое забываю. Такое в старости случается.

Мне стало не по себе. Казалось, Баббе изменилась в канализации, стала злее и иногда ничего не помнила. Я приписала это ужасным условиям и тому, как она в силу своего возраста тяжело с ними справлялась. Но теперь я видела ясно: это было нечто большее, чем просто забывчивость и сварливость на старости лет. Баббе было нехорошо. Болезнь, или возраст, или душевное расстройство от пребывания в канализации, или, возможно, все разом постепенно овладевали ее рассудком. Наверное, и телом тоже, подумала я, впервые увидев, какой хрупкой и ссохшейся она стала по сравнению с той женщиной, которая так ловко двигалась по туннелю в тот день, когда мы впервые прибыли. Я подумала, заметил ли это Сол, и решила пока ничего ему не говорить. Он уже через многое прошел и мог не перенести новых плохих новостей.

– Пойдемте, – вежливо сказала я. Я повела ее обратно ко входу в комнату. – Идите внутрь и постарайтесь отдохнуть. – Не раз Баббе запрещала мне подходить к решетке, чтобы не рисковать. Я ждала, что она остановит меня. Я молилась, чтобы она не устраивала ссоры и не настаивала, чтобы я тоже зашла.

Когда она скрылась внутри, я снова зашагала по туннелю. Я подошла к глубокому бассейну и спустилась в него. Затем взобралась по высокой стене, на этот раз быстрее – у меня появилась сноровка.

Я дошла до решетки. Было воскресное утро, и Элла должна быть там. Но ее там не оказалось. Ну, конечно. Я пропустила предыдущую неделю, и она, вероятно, предположила, что я тоже не приду сегодня. Вполне возможно, что к этому времени она уже и вовсе оставила меня.

Увидев дневной свет за решеткой, я вдруг кое-что поняла. Даже без Эллы мне нужно было выйти на улицу, поискать маму и посмотреть, все ли с ней в порядке. Я могла выбраться и сама.

Я потянулась к решетке, затем остановилась.

– Там, наверху, небезопасно, – будто сказал чей-то голос. Будто говорил Павел. Павел, да благословит его Бог, считал, что единственный способ защитить нас – прятать в канализации. Но Павла больше не было, и моя мать тоже могла умереть, если я не вмешаюсь. Мы должны спасти сами себя. Конечно, окажись я на улице без Эллы, я останусь без помощи и без укрытия. Такой же уязвимой и незащищенной, как мама. Но я не могла оставаться здесь и гадать. Я должна попытаться.

Я надавила на решетку. Она не сдвинулась с места. Я попробовала еще раз. Я растерялась. Когда я выпустила маму неделю назад, она открывалась. Я подумала, не заварил ли кто ее. Затем увидела маленький камень, который каким-то образом попал в пространство на краю решетки, не давая ее открыть. Крошечный камень стоял на пути к тому, чтобы я вышла и нашла свою мать. Внезапно всего этого оказалось слишком много. Я вскипела, и разочарование выплеснулось наружу. Я шумно потрясла решетку, постучала по ней так громко, что любой проходящий мимо мог услышать. Но решетка так и осталась стоять, заклинившись.

Опустошенная, я повернулась и пошла обратно по туннелю. Я не могла выбраться, по крайней мере, этим путем. Я вспомнила решетку у собора в Дебниках. Именно там мы с Эллой впервые увидели друг друга. Когда я двинулась в этом направлении, мои сомнения вновь зашевелились: решетка была высоко и находилась недалеко от оживленной улицы. Я не знала, смогу ли дотянуться до нее, и даже если доберусь, меня могут заметить. Но если я хотела найти маму, то это была моя единственная надежда. Я должна попытаться.

Я вернулась по своим следам, минуя комнату. Наконец я добралась до другой решетки. Я подняла глаза, желая увидеть над собой лицо Эллы, как это часто бывало. Но, конечно, там было пусто. Она не ждала меня. Я неуверенно огляделась. Затем заметила зазубренные металлические выступы вдоль одной из стен. Должно быть, работники по ним забирались в канализацию и вылезали из нее. Я поставила ногу на первую ступеньку и потянулась вверх, но стены были скользкими, и я изо всех сил старалась не поскользнуться. Я медленно поднялась на второй выступ, затем на третий. Осторожно, чтобы не упасть, я протянула руку и нажала на решетку канализации, молясь, чтобы она не была закрыта, как другая.

Решетка скользнула в сторону. Я выглянула из-под земли и огляделась в обоих направлениях, убеждаясь, что никто в переулке меня не видит. Затем, собрав все силы, я выбралась из канализации и очутилась на улице.

Я снова оказалась наверху. Только на этот раз я была сама по себе.

19

Элла

Сэди исчезла.

Или это были лишь мои опасения, когда одним теплым июльским утром я шла к реке. Прошло две недели с тех пор, как я видела ее в последний раз. С прошлого воскресенья, когда мы вместе искали еду, а потом она вернулась обратно под землю, прошла неделя, и я отправилась к канализационной решетке у реки в наше обычное время. Когда Сэди в тот день не появилась, я предположила, что она задержалась, и ждала до последнего. Решетка выглядела слегка приоткрытой, будто кто-то сдвинул ее и вернул на место. Я подумала, не оставила ли я ее так в ту ночь, когда помогла вернуться в канализацию. Но потом я вспомнила, что поставила решетку прямо в отверстие и проверила, что она выглядит нетронутой и никто с улицы не заметит. Нет, ее точно двигали. Поправляя решетку, я молилась, чтобы никто с улицы не спустился вниз. Но точно сказать я не могла.

Когда я приблизилась к мосту, толпа пешеходов стала гуще, привычный поток утреннего движения почему-то изменился. Впереди полиция воздвигла нечто вроде баррикады, заставляя толпу встать в очередь. Я молилась, чтобы это не оказался очередной актион, как тогда, когда на моих глазах женщина прыгнула с моста с двумя детьми. Но полиция, казалось, не спешила, как в тот день, действовала по протоколу и весьма эффективно. Контрольно-пропускной пункт, догадалась я, когда они начали проверять документы у каждого, кто пытался пересечь мост. Эта мысль тревожила чуточку меньше, чем актион. С начала войны полиция устанавливала КПП по всему городу в произвольном порядке, проверяя документы обычных поляков, допрашивая о любых нарушениях. Но теперь это случалось все чаще, а причины для допроса выглядели более самовольными.

Мужчина передо мной в очереди двинулся вперед, и я пошла за ним, вытаскивая свое удостоверение личности у КПП.

– Кеннкарте? – спросил меня полицейский. Когда я протянула ему удостоверение личности, сердце забилось чаще. Мои документы были в порядке, а марки, раздобытые Анной-Люсией у немцев, позволяли мне свободно передвигаться по городу. Но это не помешало бы полиции усомниться в цели моего похода в Дебники.

Полицейский оторвал взгляд от удостоверения и оценивающе уставился на меня. Я приготовилась к допросу, который наверняка последует. Затем он так же быстро вернул мне удостоверение.

– Идите, – рявкнул он, жестом приглашая человека позади меня подойти и пройти проверку. Я засеменила дальше, едва сдерживаясь, чтобы не убежать.

Через несколько минут я добралась до дальнего берега реки. Я оглянулась на КПП, опасаясь, что полиция сможет разглядеть решетку канализации. Но, к счастью, КПП отсюда уже не просматривался. Однако у воды играли дети, кормившие уток, и мне пришлось подождать поодаль, пока они уйдут. Наконец путь был свободен, и я двинулась к решетке. Уже было одиннадцать тридцать, наше запланированное время встречи прошло, и, подходя к решетке, я ожидала увидеть карие глаза Сэди, глядящие на меня снизу вверх, полные надежды. Но ее там не было. Я встревожилась. Один пропущенный раз считался нормой, небольшим отклонением – причин не прийти было много. Но два раза подряд означали: что-то не так.

Я знала, как важны были для нее наши встречи. Она не могла просто отказаться от них. Кроме того, ей нужна была еда, виновато подумала я, сожалея, что в то утро я ничего не смогла взять из дома без риска быть замеченной.


Сэди не явилась. Что-то случилось. В голове пронесся десяток самых страшных сценариев. Ее могли арестовать или она утонула, как ее отец. Конечно, все может быть не так плохо, подумала я. Вероятно, она ухаживает за матерью или еще кем-нибудь под землей. Возможности выяснить не было.

Если только я не спущусь сама в канализацию. Я села на колени у решетки, в животе скрутило, когда я попыталась заглянуть под нее. Но пространство окутывала тьма. Я не знала, как Сэди справлялась с этим день за днем. Все было не так уж плохо, не раз говорила она. Канализация была для нее убежищем, спасением. Ей пришлось привыкнуть к ее невозможным условиям. Однако, глядя в дыру, я ни на секунду не могла представить, что спущусь туда. Больше всего меня пугали не грязь и не канализационные воды, унесшие, как она рассказывала, ее отца.

Больше всего я боялась тесных пространств. «Клаустрофобия» – так называл этот страх мой брат Мачей.

Мои мысли вернулись к детскому кошмару, когда меня заперли. Это был не просто кошмар, внезапно поняла я, а всплыл кусочек воспоминания. Когда мой отец был в командировках, Анна-Люсия могла быть невообразимо жестокой. Она не била меня, но у нее были другие методы, например, не кормить меня день или полтора. Наша кухарка, Ольга, в то время тайком подкармливала меня остатками еды, втайне от мачехи, чтобы я не упала от голода в обморок. Однажды, когда я испачкалась, играя на улице, Анна-Люсия заперла меня в шкафу, набитом дюжиной меховых шуб. Застряв среди этих шкур мертвых животных, я не могла дышать. Я закричала, но мех заглушал мой голос. Я представляла, как воздух заканчивается и я медленно задыхаюсь, а никто об этом не догадывается. Я пробовала открыть дверь, но она была заперта. Прошло четыре часа прежде, чем Ольга догадалась, где я, и освободила меня, вспотевшую и заплаканную. Анна-Люсия уехала в город, и неизвестно, как долго она продержала бы меня там, не приди мне на помощь Ольга.

После того дня я больше не могла находиться в тесном пространстве. И сейчас не могла спуститься в канализацию. Я отступила назад, стыдясь своей трусости.

Вдалеке часы пробили половину двенадцатого. Для Сэди уже было слишком поздно. Я стала уходить от берега, но потом замешкалась. Мост все еще был забит пешеходами на КПП, так что смысла возвращаться домой сейчас не было. Я взглянула на дорогу, ведущую к площади в Дебниках, и на возвышающиеся над ней шпили костела Станислава Костки. Внезапно я вспомнила о другой решетке. Я не возвращалась к канализационной решетке за костелом с тех пор, как мы с Сэди договорились встречаться на берегу реки. Решетка в Дебниках была ближе к тому месту, где под землей жила Сэди, и, вероятно, спустившись туда, я смогу ее отыскать. Шансов было мало, но искать больше было негде. Я шла по берегу реки в сторону промышленного района, ставшего мне знакомым после частых визитов. Я добралась до переулка и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, подошла к решетке. И там меня тоже ждала темнота. Сэди под ней не оказалось.

Конечно, нет. Мы же решили больше здесь не встречаться. Расстроенная, я вышла из переулка. Я подошла к рыночной площади и посмотрела в сторону кафе. С одной стороны, хотелось проведать Крыса, но после нашего прошлого расставания я не могла пойти к нему. Поэтому я поплелась обратно к мосту. КПП займет время, и я думала, стоит ли дойти до другого моста. Обходя Дебницкий рынок, я заметила знакомую фигуру.

Сэди.

Я дважды моргнула, не веря своим глазам. Сэди была на улице.

Я бросилась к ней. Что она здесь делает? Хорошо, что я вовремя заметила ее. Она стояла посреди толпы средь бела дня, оглядываясь по сторонам, словно пытаясь сориентироваться. Платье, подаренное в день нашей последней встречи, после канализации теперь было грязным и мокрым. Она сильно выделялась своей худобой и испачканной одеждой. Бросая на нее косые взгляды, люди обходили ее, и в любой момент кто-нибудь мог догадаться, в чем дело, и, возможно, предупредить полицию. Я бросилась к ней.

– Ах, вот ты где, – воскликнула я, стараясь придать своему голосу обычное звучание. Я поцеловала ее в щеку, будто ничего не случилось, стараясь не съежиться от канализационной вони. – Мы опаздываем на прием к нашему врачу. Пойдем? – И прежде чем она успела возразить, я увела ее с площади в переулок.

– На прием к врачу? – спросила она, когда мы отошли достаточно далеко, и никто не мог услышать.

– Я просто придумала оправдание, почему ты стояла на улице в таком виде. Что же ты делаешь на улице? – Я разрывалась между охватившей меня радостью и одновременно нахлынувшей тревогой.

– Решетка у реки застряла, и мне пришлось выбираться отсюда. Мне нужно найти мать.

– Найти ее? – я замерла и повернулась к Сэди. Мне стало не по себе. – О чем ты?

– После нашей последней встречи у мамы начались преждевременные роды. Родился ребенок, девочка. Но мы не могли оставить ее в канализации, потому что она слишком громко плакала. Мать отправилась отнести ее в больницу ордена бонифратров в Казимеже, потому что Павел сказал, что там могут приютить ребенка. По крайней мере она пыталась что-то сделать. Прошло уже больше недели, а она еще не вернулась.

– Ох, Сэди… – У меня голова пошла кругом от всего, что случилось с Сэди за короткое время с момента нашей последней встречи.

– Поэтому я отправилась искать тебя, чтобы узнать, сможешь ли ты мне помочь. Только тебя там не было, – продолжила она.

– Прости. У решетки играли дети, и мне пришлось подождать, пока они не уйдут. – Я не стала говорить о КПП, чтобы не тревожить ее напрасно. – Но Сэди, тебе не стоило лезть. Тебе опасно находиться наверху.

– Я и раньше вылезала из канализации.

– Но тогда все было иначе. – Выходить ночью в поисках еды – это одно. Но ходить по улицам средь бела дня и спрашивать окружающих – совсем другое. Если бы она заговорила не с тем человеком, ее бы арестовали и все пропало. Но ей было все равно. Когда ее мать и сестра пропали, ей было просто нечего терять. – Сэди, подумай сама. Ты вообще не сможешь ей помочь, если тебя поймают. – Она промолчала, не желая признавать правоту моих слов. Лишь упрямо сжала челюсти.

– В прошлый раз ты помогла мне подняться, – наконец сказала она.

– Но у нас был план. И это была ночь. Сейчас все намного опаснее, – добавила я.

– Насколько? – спросила она. В ней чувствовалась какая-то решимость. Она стала меньше доверять – даже мне.

Я колебалась.

– На улицах больше полицейских, даже эсесовцев, они останавливают людей и допрашивают их. Сегодня по дороге организовали КПП, где мне пришлось предъявить документы, – призналась я ей, чтобы она поняла. Сэди округлила глаза. – Так что, как видишь, даже мне не совсем безопасно выходить на улицу, не говоря о тебе. – Сэди в своем безутешном и неизбывном горе выглядела еще более нездешней. Ни новая одежда, ни косметика ей бы не помогли. Нет, теперь Сэди совершенно не могла безопасно идти по улицам. – Не знаю, смогу ли я тебя защитить.

Смесь гнева и разочарования появились на ее лице.

– Ну и не надо.

Я понимала, она не хотела грубить. Просто была полна решимости найти мать любой ценой.

– Если все так опасно, то мне срочно надо отыскать маму и благополучно вернуть ее в канализацию.

– Если тебя арестуют, то другим тоже достанется. – Я думала не только о себе, но и о Крысе, который нам помог. – Выходить наверх в середине дня – глупо и опасно.

– Мне очень жаль, – сказала она с искренним раскаянием в голосе. – Мне нужно отыскать мать. Ждать я больше не могу.

– Если бы ты попросила меня, мы смогли бы что-то придумать. Я бы тебе помогла. И я помогу. – Я обняла ее, разрываясь между желанием помочь ей и защитить одновременно. Я не думала, что смогу сделать и то, и другое. Помогать ей было рискованно. Я собиралась провести с ней пару часов, а потом отправиться по своим делам. А это заняло бы больше времени и вызвало бы у Анны-Люсии вопросы о моем долгом отсутствии. Однако, несмотря на опасность, я не могла отвернуться от Сэди. – Я пойду в больницу и все разузнаю. Но ты должна оставаться в укрытии, пока меня не будет.

– Я не вернусь без нее, – сказала она и настойчиво посмотрела на меня.

– Пойдем. – Я не знала, куда ее отвести. Я не осмеливалась спрятать ее в доме Анны-Люсии еще раз. – Крыс, – внезапно проговорила я вслух. – Может быть, он сможет нам помочь. – И снова осеклась. В прошлый раз мы не очень приятно расстались. Может быть, он вообще не захочет увидеть меня. Но я должна попытаться. Забыв о гордости, я направилась к кафе. По крайней мере, он мог бы спрятать Сэди, пока я займусь поиском ее матери.

– Ты виделась с Крысом? – спросила Сэди по дороге. – Я имею в виду с той ночи, на берегу реки.

– Да. Но я почти жалею об этом.

– Почему? Как ты можешь так говорить?

Я тянула с ответом. И хотя мне не терпелось рассказать Сэди о Крысе, все же казалось нелепым делиться своими проблемами сейчас, когда Сэди так страдала.

– Когда ты вернулась в канализацию, я пошла к нему. Сначала все шло хорошо, как раньше. Я даже подумала, что мы снова могли бы быть вместе. Но потом мы поссорились.

– Почему?

– Из-за тебя, – призналась я. Ее глаза округлились. – Вернее, из-за канализации. Он хотел хранить там боеприпасы для Армии Крайовей. Но я сказала ему, что это слишком опасно.

– Я спрячу их, если хочешь, – кротко ответила она, в глазах ее читался страх. – Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

– Нет, – оборвала ее я. – Я не позволю тебе этого сделать. Это очень любезно с твоей стороны, но я не могу подвергать опасности тебя и других. Мы найдем другой способ. – Но всю дорогу к кафе эта мысль не давала мне покоя. Я отказала просьбе Крыса, и мы расстались, поссорившись. Неужели я действительно осмелюсь попросить его о помощи сейчас?

– Сол поцеловал меня, – внезапно выпалила Сэди. – То есть мы поцеловались. Ты была права. Оказывается, он тоже влюблен в меня. – Когда она призналась, ее щеки залились румянцем.

– Ну вот, Сэди, я же тебе говорила!

– Я знаю, что это ужасно. Мне не следует сейчас думать о таких вещах, не говоря уже о том, чтобы делиться ими. Но я должна была тебе рассказать.

– И я рада, что ты поделилась. Я так рада за тебя. – Все, что давало Сэди малейшую надежду, прямо сейчас казалось благословением.

Мы дошли до кафе, и я повела ее к той арке, где она пряталась в наш прошлый раз. Я вошла в кафе и остановилась. Я ожидала увидеть девушку с темными кудрями. Вместо этого незнакомый мужчина с рыжеватой бородой стоял за стойкой бара, протирая стаканы.

– Извините, – начала я. – Я ищу молодую женщину, которая обычно здесь работает.

– Кару? – спросил он, и я кивнула, надеясь, что это была она. Я впервые услышала ее имя. – Она внизу, в баре.

Он указал вниз по лестнице с правой стороны кафе, которую я раньше не замечала. Я осторожно спустилась по неровным кирпичным ступеням. Внизу, к моему удивлению, располагалась оживленная пивница. Бары в подвалах из красного кирпича были не редкостью в Кракове; с десяток таких окружал главную рыночную площадь. Но это место, скрытое под кафе, было мне неизвестно. Я поняла, что они работали нелегально, без ведома немцев. К моему удивлению, в это позднее утро здесь было многолюдно. Молодые люди, студенты и рабочие вперемешку заняли примерно полдюжины столов из грубого дерева, потягивая пиво из больших кружек. Почти все были мужчины, и когда я спускалась по лестнице, некоторые бросали на меня любопытные взгляды.

Кара стояла за стойкой бара, открывая длинный кран на деревянной бочке, чтобы налить пива. Я подошла к ней, в ее глазах мелькнуло удивление, потом раздражение.

– Снова ты. – Она поставила передо мной кружку. Я выудила монеты из сумки и положила ее на стойку бара, но она не взяла ее. Я никогда не любила пиво и не хотела пить его в этот утренний час, но по выражению лица Кары я поняла, что она пытается соблюсти приличия. Я сделала глоток из кружки, горькая пена защекотала губы.

– Крыса здесь нет, – произнесла она.

– Где же он? – спросила я.

– За городом. – Она перешла на шепот. – Он уехал по поручению Корсарша.

– Торговца с черного рынка? – она кивнула. – Но Крыс никогда бы не стал бы иметь дела с ним. – Крыс ненавидел этого человека и его делишки. – Но ему пришлось. – Я вспомнила о картофеле, что Крысу удалось достать для Сэди, и его нежелании говорить, как у него это получилось. Он утверждал, что кто-то задолжал ему за услугу, но теперь я поняла, что он обратился к Корсаршу, чтобы помочь Сэди и даже мне – хотя это значило иметь дело с презренным человеком и возвращать долги.

– Когда он вернется? – спросила я.

– Я понятия не имею. Хочешь оставить сообщение? – спросила Кара, протягивая салфетку через стойку бара.

Я помотала головой. Но внезапно меня охватило раскаяние. Крыс помог мне, а я отказалась сделать для него то же самое. Еще немного подумав, я нацарапала записку.


Я сожалею. Помогу тебе со всем, что нужно. Э.


Я подумала, не поставить ли мне какую-нибудь ласковую подпись, и решила этого не делать.

Но все равно у меня не было возможности спрятать Сэди. Крыс не мог помочь сейчас. Я протянула Каре записку и глубоко вздохнула.

– Мне нужна твоя помощь.

– Моя?

Я кивнула:

– У меня есть товар, который нужно спрятать. – Кара смутилась. – Она снаружи.

Ее челюсти сжались.

– Нет. Абсолютно нет. Мы не можем укрывать здесь беглецов.

– Она не беглянка, просто девушка, которая старается выжить.

И все же Кара возражала.

– Если полиция начнет искать, нас закроют. – По ее голосу я поняла, что ее беспокоит не работа пивницы, а скорее использование ее в качестве прикрытия для деятельности Армии Крайовой.

– Прошу тебя. Ей больше некуда идти.

– Это не моя забота.

– Крыс тоже помогает ей, – добавила я. Это была не совсем ложь, он нашел еду для Сэди. – У нее есть тайник, где Армия Крайова может что-то спрятать. Но не в том случае, если ее поймают.

Лицо Кары подобрело.

– Дверь за углом дома ведет в подвал. Приведи ее, я тебя там встречу.

Я побежала обратно вверх по лестнице и наружу к арке, где пряталась Сэди.

– Пошли за мной. – Я повела ее за угол дома. У земли были широкие двойные металлические двери, которые обычно используют для разгрузки пива и других продуктов. Одна дверь открылась, и Сэди спустилась по лестнице в подвал. Я двинулась за ней, но Кара остановила меня.

– Тебе не стоит находиться здесь, – отрезала она. – Иди, занимайся своими делами. – Хоть она и согласилась помочь, я все равно ей не нравилась.

Сэди снова посмотрела на меня, встревоженная тем, что я не осталась с ней.

– Я вернусь за тобой, – пообещала я. – Тебе нужно спрятаться.

– Но мне нужно найти мать. – Несмотря на все, что я ей объяснила, она все еще хотела пойти.

– Я поищу ее, – добавила я, положив ей руку на плечо. – Я поеду в больницу и узнаю. Но только если ты пообещаешь остаться здесь. – Ее лицо по-прежнему выражало сомнение. – Ты веришь мне, не так ли?

– Да, хорошо, – ответила Сэди. – Но прошу тебя, будь осторожна. Помочь с едой – это одно, но идти в больницу и задавать вопросы гораздо опаснее. – Она нахмурила брови.

– Не волнуйся, – ответила я, тронутая ее заботой о моей безопасности. – Я быстро схожу и сразу вернусь, хорошо? – Видимо, удовлетворенная ответом, Сэди отвернулась.

– Стой, – опомнилась я. – Как зовут твою мать? – я только сейчас сообразила, что не знаю ее имени.

– Данута, – печально сказала она. – Данута Голт. – И она исчезла в подвале.

– Я вернусь за ней сразу, как смогу, – сказала я Каре. – Ей не помешало бы что-нибудь поесть, если ты можешь это устроить.

– Я могу. Но ей нужно уйти до темноты.

– Обещаю, она уйдет. И спасибо тебе. – Не проронив больше ни слова, Кара закрыла дверь подвала, оставив меня на улице в одиночестве.

Я поспешила из Дебников к мосту, соединяющему южный берег с центром города. По дороге я обдумывала все, что сообщила мне Сэди. Я мало что знала о появлении детей и не представляла, через что прошла мать Сэди, рожая в канализации. И вынуждена оставить свою вторую дочь – этого я совершенно не могла вообразить. Сэди была полна надежды, что с ее матерью и сестрой все будет в порядке. В глубине души я не хотела знать, что случилось с ними, не хотела говорить ей ужасную правду. Но я дала Сэди обещание – и должна была попытаться.

Я перешла по мосту и вскоре добралась до больницы ордена бонифратров, огромного здания на окраине Казимежа. Судя по всему, когда-то за ним хорошо ухаживали, но теперь его фасад из красного кирпича был испещрен пятнами сажи, тротуары потрескались, неухоженные кусты засохли и побурели. Входная дверь в больницу, расположенная в арке, была заперта, поэтому я позвонила в звонок рядом с ней. Через минуту появилась монахиня. Я вспомнила, что больница принадлежала монашескому ордену, а костел и дом священника находились прямо за углом.


– Извините, мы закрыты для посетителей, – сказала она, глядя на меня сверху вниз сквозь изогнутые очки.

– Я ищу женщину по имени Данута Голт.

Лицо монахини приняло настороженное выражение.

– Я не знаю такую женщину.

Я смутилась. Сэди так уверенно заявляла, что ее мать находится здесь. Ошибалась ли она или что-то случилось, отчего планы ее матери изменились, как только она оказалась наверху?

– Вы точно не знаете? – не сдавалась я. – Она – миниатюрная женщина, довольно красивая, с очень светлыми волосами, – сказала я, вспомнив, как Сэди однажды описала свою мать.

Женщина уверенно помотала головой.

– Здесь нет такого человека. – Я почувствовала укол разочарования. Матери Сэди здесь не было. Мне больше негде было ее искать. Мне предстояло вернуться в пивницу и сообщить Сэди, что ничего не вышло.

– Она пришла с новорожденным ребенком, – снова попыталась я. В спешке я забыла сказать очевидное. – Она пыталась найти безопасное место для ребенка.

Что-то во взгляде монахини изменилось, и я точно поняла, что мать Сэди была здесь.

– Я не могу вам помочь. – Хотя выражение ее лица было прежним, теперь в ее голосе слышался страх.

– Она – моя мать, – солгала я, надеясь, что в случае, если я разыскиваю ближайшего родственника, она поможет мне. – Я должна найти ее. Боюсь, с ней могло что-то случиться, – сказала я, проживая страх и печаль Сэди. – Прошу вас. Она – единственная, кто у меня остался. Может, впустите меня? Всего-то на одну минутку.

Монахиня поколебалась, затем еще немного приоткрыла дверь.

– Заходите, только быстро. – Она впустила меня в больницу. Я прошла за ней по длинному коридору, по обеим сторонам которого было не меньше дюжины комнат. Из одной комнаты донесся писк машины, из другой – низкий стон. Запах металла ударил мне в нос. Мои мысли вернули меня в детство, когда я малюткой пришла в больницу к маме. Отец поднял меня, чтобы я поцеловала ее в тонкую, почти бумажную щеку – она настолько ослабела, что уже не могла держать меня сама. И это был последний раз, когда я ее видела.


Отбросив воспоминания в сторону, я сосредоточилась на монахине, которая быстро шла впереди и провела меня в небольшой кабинет. Я посмотрела на картину за ее столом, картину маслом в рамке, изображающую Иисуса на распятии. Хотя я часто носила на шее маленький крестик, который Тата подарил мне, из сентиментальных соображений, наша семья не была верующей, и я не ходила на мессу с тех пор, как умерла мать. Монахиня убрала со стула какие-то бумаги и жестом пригласила меня сесть.

– Только на одну минуту. Правительство запретило нам впускать посетителей. У меня будут серьезные неприятности, если кто-то узнает, что я вас привела.

– Я быстро уйду, – пообещала я. – Но сначала, прошу вас, скажите, видели ли женщину, о которой я спрашиваю?

– Она ведь не ваша мать, не так ли? – строго спросила монахиня.

Я опустила голову.

– К сожалению, нет. Она мать моей подруги. – Я солгала монахине. Мне казалось, что сейчас меня разразит гром. Я думала, рассердится ли она, будет ли требовать, чтобы я ушла, и поможет ли мне.

– Женщина, о которой вы спрашиваете, приходила сюда. Один из наших священников нашел ее на улице и привел. Она была очень слаба. У нее была лихорадка, инфекция после родов. Она потеряла много крови.

– Я изумилась – Сэди не упоминала, что ее мать была настолько больна. Возможно, она не знала. – Мы предложили ей пожить здесь. Сначала она отказывалась. Говорила, что ей нужно вернуться, но куда и к кому, она молчала. Выбора у нее не было – она просто была слишком слаба, чтобы вернуться. Поэтому мы ухаживали за ней, давали еду и лекарства – то немногое, что у нас было.

Мое сердце бешено колотилось от волнения. Я нашла мать Сэди.

– Где она сейчас? – спросила я. Я могла бы помочь им воссоединиться или хотя бы сказать Сэди, что ее мать в безопасности.

Ее лицо помрачнело.

– Пришли немцы. Обычно они избегают лечебниц, не желая сами заразиться. Но на это раз они вошли и допросили персонал. Им донесли о странно одетой женщине, которая чуть не упала в обморок на улице. – Слова монахини глубоко задели меня за живое. Кто-то видел маму Сэди и доложил о ней. – Мы не могли противостоять немцам и рисковать другими нашими пациентами и работой. – Что-то в ее голосе подсказало мне, что их миссия выходит за рамки медицинской помощи, и я задалась вопросом, какую роль играла больница в борьбе с немцами. – Но мы не собирались отдавать ее им. Они наверняка убили бы ее, как умертвили пациентов еврейской больницы. – Она взяла паузу. – Поэтому мы сами проявили милосердие, сделали обычный укол. Она не страдала и боли не почувствовала.

Милосердие. Это слово отозвалось в моем сознании. Мать Сэди мертва. Мое сердце взвыло от горя за подругу, которая уже столько всего потеряла.

Я проглотила свою печаль и посмотрела на монахиню.

– Когда это случилось?

– Несколько дней назад.

Я вздрогнула. Я опоздала. Если бы я только знала, я пришла бы раньше. Но даже когда я думала об этом, я понимала, что не смогла бы ее спасти.

– А ребенок, что стало с ним?

Монахиня растерялась.

– Извините, я не понимаю.

– У матери моей подруги был новорожденный ребенок.

Она помотала головой.

– Она была без него. Она прибыла сюда одна.

– Но вы сказали, что у нее был ребенок.

– Нет, я сказала, что она родила. Мы видели это по ее состоянию. И она продолжала говорить о ребенке. Такие вещи не редкость у женщин, которые потеряли малыша или каким-то образом отказались от него. Но здесь с ней не было никакого ребенка. – Она встала. – Простите, но я рассказала все, что знаю. А теперь ради безопасности наших пациентов я должна попросить вас уйти. – Она проводила меня из своего кабинета и выпустила через черную дверь больницы.

Я поплелась обратно, ошеломленная, голова шла кругом от всего рассказанного. Остановившись у забора за больницей, я облокотилась на перила, чтобы не упасть. Мать Сэди умерла, а ее младшую сестру нигде не найти. Боль от потери собственной матери много лет назад стала ощущаться так остро и реально, будто все случилось только вчера. Но когда моя мать умерла, у меня все еще были Тата и мои братья и сестры, чтобы поддержать меня. У Сэди больше не осталось семьи. Как мне вообще хватит смелости сказать ей?

Добравшись до кафе, я обошла его сзади и постучала в дверь подвала. Кара открыла одну из дверей и повела меня в уголок, где сидела Сэди. Когда она увидела меня, ее лицо просветлело в предвкушении.


– Есть новости? – Через плечо подруги на меня смотрели глаза Кары. – Ты что-нибудь узнала?

Я замялась. Не говори ей ничего, велел внутренний голос. Правда только убьет ее. В самом деле, что плохого в том, чтобы позволить ей сберечь надежду? Но я никогда не умела хранить секреты. Я вспомнила долгие, мучительные месяцы, когда отец пропал без вести на фронте, еще до того, как мы узнали о его судьбе. Я сделала глубокий вдох.

Потом остановилась. Я не могла этого сделать.

Я пыталась озвучить Сэди, что ее мать умерла. Но слова застряли у меня в горле. Ее мать была самой последней частью мира, последней опорой. Теперь мне придется забрать у нее последнюю часть ее семьи. Я вспомнила свои ощущения той ночью, когда узнала, что отец убит и никого не осталось. То же самое пришлось бы проделать с Сэди, только обстоятельства были в миллион раз хуже. Я бы отняла у нее последнюю надежду, смысл ее жизни. Это буквально как подписать ей смертный приговор.

В самом деле, что плохого в том, чтобы обнадежить ее на несколько дней? Может быть, я могла бы даже дальше поискать сестренку Сэди. Думая об этом, я понимала, все бесполезно. Но это давало мне надежду – и причину пока не говорить ей об этом.

– Пока ничего. – Ложь вырвалась прежде, чем я смогла себя остановить.

Лицо Сэди вытянулось.

– Я не могу вернуться без нее.

– Сэди, ты должна. Подумай о Соле и его семье. Я продолжу поиски, – поспешно добавила я. – Но я не могу задавать слишком много вопросов, не привлекая внимания. А теперь ты должна поторопиться. Нужно вернуться обратно в канализацию.

– Спасибо, – сказала я Каре, прежде, чем подняться по лестнице. – Если ты увидишь Крыса… – Потом я замялась. Я уже оставила ему записку. – Скажи ему, что я сделаю все. Я помогу всем, чем нужно.

У нас было только это. Отказ от помощи Крысу убережет нас не больше, чем бегство спасло мать и сестру Сэди. Кара серьезно кивнула.

Я повела Сэди по закоулкам района Дебники, стараясь, чтобы ее странная внешность не привлекала внимание. Мы шли молча. Каждый шаг словно вел ко мне. Мне нужно было рассказать Сэди правду до того, как мы расстанемся и она вернется в канализацию. Я поняла, что мне стоило признаться ей еще в баре. Но что, если она потеряет самообладание здесь, на улице, устроит сцену и закричит? Наконец мы добрались до решетки у реки. Она потянулась за камнем, из-за которого заклинило решетку, и сдвинула ее.

– Мою мать, – произнесла она. – Ты будешь искать дальше?

– Да, даю слово. – Эта ложь разбила мне сердце. Я снова задумалась, стоит ли говорить ей правду. Но если я все расскажу, она может перестать прятаться – или вообще не сможет жить дальше.

– Проверь наш старый район, а также гетто, – сказала она, пытаясь вспомнить все места, куда могла пойти ее мать.

Я кивнула.

– Я так и сделаю.

– Спасибо тебе, – она благодарно улыбнулась.

Чувство вины росло во мне, казалось, поглощая меня целиком.

– Мне очень жаль. – Мой голос дрогнул, и я чуть не выпалила ужасную правду. Потом я спохватилась. – Я бы хотела сделать для тебя больше.

– Ты и так делаешь все, что можешь. Я умоляла маму не уходить из канализации. Если бы она только послушалась.

– Сэди, нет! Это было неминуемо. Если бы она осталась, крики ребенка насторожили бы кого-нибудь, и вас бы уже нашли. Она ушла, чтобы защитить тебя.

– Ее больше нет, да? – Я не ответила, но обняла ее. Ее лицо превратилось в пустую маску, как будто в глубине души она знала правду без моих слов. – У меня никого не осталось.

– Не говори так! У тебя есть я. – Слова казались пустыми. – Я знаю, что это немного и это не заменит тебе маму и твою тоску по остальным членам семьи. Но я здесь. – Она промолчала. – Сэди, посмотри на меня. – Я взяла обе ее руки в свои. – Так не будет всегда. Клянусь, я снова вытащу тебя из канализации. – Я сама не поняла, как у меня получилось дать такое обещание. Но я хваталась за соломинку, за что угодно, лишь бы дать ей силы пережить следующий день.

– Тебе не обязательно уходить, – сказала я вопреки себе. Я понятия не имела, где ее спрятать, если она согласится не лезть. – Я имею в виду, если ты не хочешь возвращаться. Мы могли бы уехать из города сегодня вечером, найти способ. – На мгновение, я ясно представила это – мы вдвоем далеко отсюда и мы свободны.

– Я должна, – ответила она. – Есть и другие. – И, хотя ее матери и сестры уже не было, она не бросила бы Сола и его семью.

И все же она остановилась. – На самом деле внизу очень тяжело. Единственная причина, по которой я справлялась, – в моей матери. Я не уверена, что у меня хватит сил прожить в одиночку, без нее. – Голос Сэди сорвался. – Я не могу быть там одна.

– Ты и не будешь. Просто продолжай приходить ко мне, хорошо? И я приду сюда и принесу все что смогу, и мы проведем вместе эти ужасные дни, пока не закончится война. – Я старалась говорить уверенно и оптимистично.

– Хорошо, – согласилась она, но я не могла сказать, действительно ли она мне поверила или просто была слишком грустной и усталой, чтобы спорить. Она спустилась в канализацию. Я попыталась встать перед ней, чтобы заслонить ее от любого, кто мог пройти мимо и увидеть необычное зрелище.

– Я приду завтра, хорошо? – сказала я. – И на следующий день. Я буду приходить к тебе каждый день. Тебе просто нужно будет встать утром и прийти повидаться. Сама я понятия не имела, как мне это удастся. Скрываясь от глаз Анны-Люсии, убегать в эту отдаленную часть города было тяжело даже раз в неделю. Но Сэди нужно было сказать хоть что-то обнадеживающее.

Не говоря ни слова, она повернулась и снова исчезла в канализации.

20

Сэди

Элла сегодня задерживалась. Я стояла в туннеле, укрываясь от капель дождя, падавших в решетку канализации. Ветер их раздувал, и они метались в сторону, будто гнались за мной. Я нырнула в угол, безуспешно стараясь спастись от сырости. На этот раз мне хотелось убежать обратно в комнату. Но я осталась, уверенная, что Элла придет.

Стоял конец июля, уже больше четырех месяцев мы жили в канализации. Мамы не было три недели. С тех пор, как я вернулась обратно под землю, Элла не смогла ни разыскать ее, ни что-то узнать о ней. С каждым днем становилось все труднее игнорировать очевидную правду, что мама, вероятно, не вернется. И все же я цеплялась за надежду, единственное, что помогало мне проживать каждый день. Без моей матери у меня не было ничего.

И не только тоска по матери становилась невыносимой – наши условия жизни тоже ухудшились. Воздух нагрелся от летней жары, и поднялись канализационные газы, густые и грязные. Наши суставы болели от сырости, а кожа покрылась странной сыпью.

– По крайней мере, здесь не холодно, – однажды заключил пан Розенберг. – Понятия не имею, что нам придется сделать, чтобы пережить следующую зиму. – Я удивленно посмотрела на него. До зимы оставалось еще несколько месяцев. Он же не всерьез полагает, что мы до той поры будем здесь.

Несмотря на плохие условия, я старалась работать над собой, чтобы мама мной гордилась. Каждый день я вставала утром, умывалась, одевалась, убирала комнату, читала или училась. Однако дни тянулись медленно, а одинокие ночи со странными, прерывистыми снами – еще длиннее. Однажды ночью мне приснилось, что я плыву по канализационной реке, меня несло течением, и там я встретилась с матерью и отцом. Я искала глазами ребенка на маминых руках.

– Где же она? – спросила я.

– Кто? – ответила мама, видимо, не понимая, о ком речь. Из-за того, что мы не дали сестре имени, у меня не хватило слов. Мои родители притянули меня поближе, образовали что-то вроде плота и поплыли дальше, без моей сестренки.

Само собой, меня поддерживал Сол. С тех пор, как мы признались в наших чувствах, мы сблизились. Мы все еще украдкой проводили время, не больше, чем раньше: вместе гуляли и читали в пристройке. Но понимание того, что он рядом и испытывает ко мне те же чувства, что и я к нему, помогало мне легче переносить отсутствие матери и сестры.

Дождь прекратился, и теперь я смотрела через решетку в надежде увидеть Эллу. Как и обещала тогда, когда искала мою маму, она приходила каждый день, несмотря на погоду или сложный путь. Каждое утро я ждала в тени, до тех пор, пока не замечала, как она приближалась. Мы не осмеливались говорить слишком долго, каждый раз проводили вместе всего несколько минут. Она все еще не могла отыскать маму и сестру. Тем не менее встречи с ней были тем спасательным кругом, и сейчас, как никогда раньше, они помогали мне переживать каждый день.

Элла сегодня опоздала. Не на несколько минут, а на целый час. Я гадала, придет ли она вообще. Минуты тянулись, отдаляясь от назначенного времени нашей встречи, и в душе я смирялась с тем, что, наверное, смогу увидеть подругу только завтра. Если вообще смогу. По мере того, как война затягивалась, жизнь обычных людей на улице становилась вся тяжелее. Я слышала все это из-под земли, все эти контрольно-пропускные пункты, патрули и аресты. И хотя Элла не жаловалась и не говорила об этом, с каждым разом я видела напряжение и тревогу, которые накладывали на ее лицо морщины. Я не раз подумывала всерьез попросить ее, чтобы она больше не приходила. Но теперь моя тревога усилилась: может, с ней что-то случилось? Или, может, она просто занята, подумала я, и ее визиты ко мне были второстепенными и неважными. Там, наверху, у нее была целая жизнь, с людьми и дневным светом, о котором я ничего не знала. Но несколько минут спустя я увидела ее: она торопливо шла по набережной, быстрее, чем обыкновенно, будто наверстывая упущенное время. Ее обычно аккуратно причесанные рыжие волосы были распущены и сильно развевались вокруг нее, создавая подобие облака над головой.

– Рада тебя видеть, – сказала я. – Я боялась, думала, что-то случилось и ты не сможешь прийти.

Она пожала плечами.

– Полиция заблокировала мост. Мне пришлось вернуться и идти другим путем. – Прежде чем мы смогли продолжить разговор, с дороги, идущей вдоль берега реки позади нас, донеслись шум, грохот шин и голоса полицейских, выкрикивающих приказы. Элла повернулась в сторону шума. А затем резко пригнулась. Я отступила в тень, гадая, придется ли ей уйти обратно.

Через несколько минут, когда сирены и грохот стихли, Элла появилась снова и решительно встала у решетки.

– Становится все труднее, – сказала я. – На улицах не осталось евреев, однако аресты и репрессии против простых поляков учащались с каждым днем.

– Точно, – прямо ответила она. – Для немцев война идет не очень хорошо. – Я размышляла, правда ли это или она просто пыталась обнадежить меня. – Русские продвигаются на Восточном фронте, а союзники с юга. – Но в душе я была настроена скептически. До нас и раньше доходили подобные слухи, и все же город до сих пор уверенно оставался под немецким контролем. – Пока могут, немцы как никогда отыгрываются на простых поляках.

– Потому что не осталось ни одного еврея, на ком можно было бы отыграться, – с горечью добавила я. Поляки, конечно, пострадали, но, по крайней мере, большинство из них все еще жили в своих домах, не сидели в тюрьме, их не вынуждали скрываться. – Тебе не обязательно приходить, если это слишком сложно, – неохотно предложила я. Встречи с Эллой были одним из светлых пятен, что у меня остались, и я бы очень сожалела, если бы она больше не смогла приходить.

Ее лицо стало стальным.

– Я буду здесь. – Я считала ее самым храбрым человеком из всех знакомых мне людей. – Но сегодня я не могу задержаться надолго. – Я кивнула, стараясь не выдавать своего огорчения. Даже несколько минут имели значение, были признаком того, что кто-то все еще помнит обо мне и утруждает себя прийти.

Перед уходом Элла пропустила через решетку маленькую буханку хлеба на закваске.

– Ты уверена, что обойдешься без нее? – спросила я.

– Да, конечно, – сказала она в ответ, но я усомнилась в правдивости ее слов. За последние несколько недель она, казалось, похудела, и я подозревала, что она ест меньше хлеба, чтобы сберечь для меня еду. Война затягивалась, и рядовым полякам становилось сложнее добывать пропитание. Они больше не стояли в очередях на рынке, потому что им больше нечего было покупать. Даже Элла и ее состоятельная мачеха теперь затянули пояса. К моему изумлению, Элла все еще доставала для нас еду, и я старалась не жаловаться, когда ее стало еще меньше. В конце концов, и ртов у нас поубавилось. Но еды все равно не хватало.

Когда Элла скрылась из виду, а я отошла от решетки, колокола на другом берегу реки пробили двенадцать. В комнате стояла странная тишина, пан Розенберг склонился в углу над своим молитвенником. Я не видела Сола. Должно быть, он пошел за водой, сообразила я. И пожалела, что не встретилась с ним в туннеле, чтобы мы смогли провести несколько спокойных минут наедине.

На половине комнаты Розебергов в кровати лежала Баббе. В то утро она еще не вставала, и я ходила вокруг на цыпочках, чтобы приготовить завтрак и не разбудить ее. За последние несколько дней ее рассеянность переросла в бред, и она лежала на своем тюфяке в дальнем углу комнаты, безостановочно постанывая и бормоча себе что-то под нос. Иногда, когда ее страдальческие стенания становились слишком громкими, я не могла не думать, что они так же опасны, как и крики моей сестры. Несколько дней назад я пыталась поговорить о ней с Солом, когда ее ухудшающееся состояние невозможно уже было отрицать.

– Баббе, – начала я с очевидного. – Она нездорова. – Он кивнул, согласившись. – У тебя есть предположения, что с ней?

– Это своего рода деменция, – ответил он. – То же самое было и с ее отцом. Тут ничего не поделаешь.

Я придвинулась ближе, желая поддержать его.

– Сожалею.

– Она всегда была такой умной и забавной, – сказал он, и по его описанию я попыталась представить себе его бабушку, которая к тому времени, как мы спустились в канализацию, уже была не в себе. – Эта болезнь в некотором смысле более жестокая, чем физическая немощь. – Я кивнула. Слабоумие лишило Баббе самой себя.

Теперь Баббе лежала тихо и неподвижно. Миска с похлебкой, которую я пыталась уговорить ее съесть в то утро, стояла рядом с ней нетронутая. Казалось странным, что в полдень она все еще спала. Я подошла ближе, чтобы проверить ее состояние, надеясь, что старушка не заболела мучительной лихорадкой и ей не стало хуже. Я положила ей руку на лоб, проверяя, горячий ли он. К моему удивлению, ее кожа была прохладной. И тогда я заметила, что она лежала в странной позе, а ее лицо застыло в подобии улыбки.

Я резко отстранилась, прикрыв рот рукой. Баббе умерла. Должно быть, она отошла в иной мир во сне. Была ли ее смерть как-то связана с деменцией или она умерла от другой болезни или просто от старости? Я посмотрела на пана Розенберга, что сидел всего в нескольких футах от меня, не подозревая, что случилось с его матерью. Я хотела сообщить ему. Но это должна была сделать не я. Я выбежала из комнаты за Солом.

Когда я оказалась в туннеле, Сол завернул за угол, медленно ступая под тяжестью полного кувшина с водой.

– Сэди… – Он тепло улыбнулся, всякий раз, когда мы встречались, его зрачки, казалось, пускались в пляс. Увидев мое скорбное выражение лица, он уронил кувшин, расплескав воду, и бросился ко мне. – В чем дело? С тобой все в порядке?

– Я в порядке. Баббе. – Не говоря ни слова, он вбежал в комнату. Я пошла за ним, но стояла поближе к двери, держась на почтительном расстоянии, пока он щупал ее, убеждаясь в том, что я уже и так знала. Он на секунду склонил голову, затем встал, подошел к отцу и опустился перед ним на колени. Я не могла расслышать слов, которые он прошептал. Я думала, что пан Розенберг завоет так же, как в тот день, когда узнал, что его старший сын умер. Вместо этого он уткнулся лбом в плечо Сола и тихо всплакнул, как человек, настолько раздавленный горем, что не мог выразить его.

Когда они наконец отделились друг от друга, подошла я.

– Соболезную, – выдавила я, не зная, что сказать. Я предположила, что после виденных мной потерь и лишений с начала войны соболезнования будут самыми естественными. – Я понимаю, как сильно вы оба ее любили и какая это ужасная потеря.

Пан Розенберг кивнул, затем посмотрел на кровать, где лежала Баббе.

– Что же нам с ней делать?

И я, и Сол промолчали. По еврейскому обычаю Баббе должна быть похоронена как можно скорее в надлежащей могиле. Но мы не могли вынести ее на улицу, а выкопать могилу на дне канализации невозможно. Не имея других вариантов, мы втроем вынесли ее из комнаты в туннель, туда, где наша канализационная труба соединялась с широким руслом реки. Мы опустили ее тело на дно. Я взглянула на нее с тоской, коснулась уже остывшей руки. У нас с Баббе не все складывалось просто. Но теперь я поняла, что она делала все для защиты своей семьи – и в некотором смысле и меня. И несмотря на все эти разногласия, мы полюбили друг друга. Когда течение унесло ее прочь, я поблагодарила ее за помощь, простила ее проступки по отношению к себе и моей семье. Она обогнула угол прежде, чем скрыться под воду. Я представила себе, что ее ждет мой отец.

– Должны ли мы произнести кадиш? – спросила я. Хотя я мало что знала о нашей общей вере, молитва за умерших была мне знакома – я слышала ее на похоронах и в период шивы[4], когда росла в Казимеже.

Сол помотал головой:

– Произносить кадиш можно только в том случае, если у вас есть миньон, десять человек.

Так что здесь, где нас насчитывалось только трое, ему и его отцу было отказано в этом траурном ритуале. Сол положил руку на плечо отца:

– Когда-нибудь мы будем стоять в синагоге и читать кадиш для Баббе. – Его голос звучал уверенно, но я сомневалась, верил ли он в это сам. Синагога в их деревне была сожжена дотла. Синагоги в Кракове тоже разрушены, подумала я, вспомнив опустошенные, безмолвные руины, виденные мной во время нашей с Эллой прогулки по Казимежу. Те немногие уцелевшие здания немцы превратили в конюшни и склады. Трудно было представить себе мир, где до сих пор существовали молитва и дом, где можно ее произнести.

Следующие несколько дней прошли в нашей общей печали. Утрата Баббе ощущалась тяжелее, чем я думала. Без нее комната казалась пустой и холодной. Она была сварливой, как могут быть только старики, а иногда и резкой, но все же она приняла роды у моей матери и поддерживала меня после ее ухода. Ее смерть образовала пустоту, огромную, неожиданную. Теперь остались только Сол, его отец и я. Мы теряли друг друга день за днем, и я не могла не задаться вопросом, кто будет следующий – или сколько еще ждать, пока мы все не уйдем.

21

Элла

Однажды вечером в начале августа я сидела в одиночестве на чердаке, слишком уставшая, чтобы читать или рисовать. Внизу было тихо. Уже больше месяца Анна-Люсия не устраивала ни одного званого обеда. Настрой немцев на улицах заметно изменился, поскольку сообщения о сражениях с Советской Армией на востоке, а также о продвижении союзников в Италии поступали все чаще, вызывая сомнения относительно победы. Полагаю, гости, которые любили проводить вечера у моей мачехи, не имели поводов для веселья. И это было замечательно. Из-за нехватки запасов продовольствия она не смогла бы развлекаться в своей привычной манере.

Я перевела взгляд на фотографию Крыса на моем столе. Прошло больше трех недель с тех пор, как я побывала в кафе, собираясь попросить его помочь найти мать Сэди, и обнаружила, что он пропал. С тех пор я ничего о нем не слышала. Что не удивительно, сказала я себе. В последнюю нашу встречу мы поссорились и расстались нехорошо. Однако, я надеялась, что оставленная Каре записка все это исправит. Но я даже не знала, видела ли она его с тех пор, передала ли ее. Не раз навещая Сэди, я подумывала о том, чтобы немного пройтись от решетки до кафе в Дебниках и узнать, вернулся ли Крыс. Но меня всегда останавливала моя гордость. Однажды я уже тосковала по Крысу, ждала его, и это привело к ужасным последствиям. Я не хотела снова повторять ту же ошибку.

Вместо этого я проводила дни, навещая Сэди, и приносила ей то немногое, что могла раздобыть. Я все еще не сказала ей правды о ее матери. Это было правильное решение – не раз пыталась развеять я собственные сомнения. По мере того как тянулось время в канализации без семьи, становилось все труднее находить надежду в глазах Сэди. И я не могла усугубить ситуацию еще более страшными новостями.

Я переоделась в ночную рубашку и забралась в постель, безуспешно пытаясь заснуть. Некоторое время спустя, я услышала, как Анна-Люсия и ее новый спутник вошли и поднялись по лестнице в ее комнату. Полковник Мауст исчез, по неизвестным мне причинам его перевели в Мюнхен. Я размышляла, может ли без него Анна-Люсия потерять привилегированный статус, которым она пользовалась, благодаря связям в правительстве. Но она быстро заменила полковника немцем рангом повыше, чье имя я не потрудилась выучить. Грубоватый, молчаливый офицер, он не пытался любезничать, вваливался в дом поздней ночью и точно так же уходил перед рассветом. Ханна как-то шепнула, что у него в Берлине остались жена и дети. Он был ужасным типом, казалось, больше кричал, чем разговаривал с мачехой. Звуки, доносившиеся в такие дни из ее спальни, граничили с насилием, и я часто думала, не стоит ли мне спуститься вниз и вмешаться, прийти на помощь.

Несколько дней назад за завтраком я заметила у нее под глазом синяк.

– Может, тебе не обязательно быть с ним и позволять так обращаться с собой, – высказалась я. Несмотря на то, что мачеха не терпела меня, я не могла не питать к ней жалости. – Мы справимся и без немецкой протекции.

Она залилась краской.

– Кто ты такая, чтобы совать нос в мои личные дела? – вспыхнула она, поспешно скрывая смущение за гневом. Я не стала дальше развивать эту тему.

Наконец я отвлеклась от звуков, доносившихся из комнаты Аны-Люции внизу, и успокоилась. Внезапно резкий стук разбудил меня. Я потерла глаза, а звук раздался снова. Камень, потом еще один, попали в мое окно. Я села. Когда-то давным-давно Крыс подавал мне такой сигнал, наш тайный знак, что я должна спуститься и отправиться с ним на свидание. Я пригладила волосы, гадая, как давно он вернулся со своего задания. Передала ли Кара ему мою записку или он просто решил навестить меня лично? Учитывая нашу последнюю ссору и то, сколько времени прошло, выглядело это довольно самонадеянно. Я подошла к окну.

К моему удивлению, на улице внизу стоял не Крыса, а Кара.

– В чем дело? – спросила я, чувствуя попеременно разочарование, любопытство и раздражение. Очевидно, Крыс сказал ей, где меня искать. Почему он не пришел сам?

Кара не ответила, но жестом пригласила меня спуститься на улицу. Я быстро оделась и спустилась, стараясь не шуметь. Я боялась, что Анна-Люсия и ее спутник могли услышать, как летят камни в мое окно. Но они храпели, крепко заснув после выпитого в большом количестве вина. Я выскользнула за дверь.

– Пошли, – сказала она, собираясь идти, как только я закрыла дверь.

– Куда мы идем? Что-то случилось с Крысом?

– С ним все хорошо. Ему нужно, чтобы ты пришла прямо сейчас.

– Почему? Что-то не так? – Я задавалась вопросом, не решил ли он принять мое предложение помочь ему с работой. Но Кара помотала головой, не желая ничего говорить и отвечать на мои вопросы на улице. Она шла резво, почти бежала, и хотя мои ноги были намного длиннее, я изо всех старалась не отставать.

Когда мы добрались до Дебников, я ожидала, что Кара поведет меня в кафе. Вместо этого она направилась в переулок за костелом. Раньше она не была с нами у канализационной решетки, догадалась я. Это Крыс рассказал ей об этом месте.

– Что-то случилось с Сэди? – у меня в животе похолодело.

– Насколько мне известно, она в порядке.

Когда мы подошли к переулку, у канализационной решетки я увидела фигуру. На мгновение я запаниковала. Но быстро сообразила, что это был Крыс. Я направилась к нему. Кара, которая привела меня, поспешила прочь, оставив нас наедине.

Рядом с ним на земле стояли два прямоугольных деревянных ящика.

– Что там такое? – спросила я с надеждой, что он каким-то образом умудрился достать еще еды и хотел через меня передать ее Сэди. Однако ящики были заводские и крупные буквы кириллицей о чем-то яростно предупреждали. – Крыс, это те самые боеприпасы? – Он ответил не сразу. – Мы же уже об этом говорили.

– В твоей записке говорилось, ты хочешь помочь.

– Там было написано, что я хочу помочь. Только не Сэди. Не таким образом.

– Элла, нам нужно спрятать эти боеприпасы. Мы ждали их неделями, и нам нужно доставить их куда нужно завтра, самое позднее через день. Их нужно спрятать на одну ночь.

– Категорически нет, – отказала я, вскипая от ярости. – Я же сказала тебе, что не буду подвергать Сэди опасности ради твоего дела.

– Мое дело? – теперь настал его черед злиться. – Это не оправдание. Мы боремся за наши жизни, Элла. За твою и мою, и за жизнь Сэди тоже. – Крыс перешел на шепот: – Это оружие и взрывчатку трудно достать, а они крайне важны для предстоящей операции в Варшаве, она будет частью более масштабного сражения. Ты должна понять: канализация – идеальное место, – настаивал он. – Никто не увидит, никто не найдет. Мне нужно это сделать. – На этот раз он не просил – ставки были слишком высоки. – Это всего лишь на одну ночь.

– Но это так опасно. Если боеприпасы обнаружат или они вдруг взорвутся, найдут и Сэди, и остальных.

– Этого не случится. – Сама мысль о том, что его план может провалиться, была для Крыса невыносимой. И все же я понимала, может произойти все что угодно.

– Ты не можешь знать наверняка, – возразила я. Много чего может пойти не по плану.

– Я обещаю, Сэди не пострадает. Я скорее отдам собственную жизнь, чем позволю этому случиться. – Глаза у него были стальные, решительные. – Ты написала в записке, что готова помочь, – добавил он.

– Да, но… – Я представляла себе, как лично доставляю посылку или сама каким-то образом помогаю. Если бы я думала, что он собирается рискнуть безопасностью Сэди, я бы никогда не предложила.

– Ты сказала, что сделаешь все возможное. Теперь у тебя появился шанс это доказать. – Я промолчала. – У этого дела нет обратного пути, Элла, – строго сказал он. – Или ты помогаешь, или мы обойдемся без тебя. – Глаза Крыса горели, и в них я увидела готовность пожертвовать всем ради дела, в которое он верил.

Но не я. Я расправила плечи, собираясь отказать ему и столкнуться с последствиями.

Затем под решеткой послышался шорох, и я заглянула вниз и разглядела Сэди, которая, вероятно, вышла на шум. Сэди подняла глаза, моргая от удивления, не ожидая увидеть так много людей над канализацией.

Страх застилал ей глаза. Но затем, увидев меня, она улыбнулась.

– О, привет, – доверчиво пролепетала она. У меня сжалось сердце. Позади меня она заметила Крыса. – Все хорошо?

– Да, – проговорила я, а затем запнулась. Как я могла объяснить ей то, о чем ее просил Крыс.

Прежде чем я заговорила, Крыс опустился на колени рядом с канализацией и описал Сэди всю ситуацию шепотом, так, что я не разобрала слов. Она кивала, слушая с широко раскрытыми глазами, всерьез воспринимая его слова.

Сэди жестом подозвала меня.

– Все в порядке, – кротко сказала она, принимая реальность положения, которую у меня так и не получилось до конца осознать. – Я могу помочь. – Ее губы задрожали.

– Сэди, нет…

– Я могу помочь, – настаивала она.

– Это слишком опасно. Я не могу тебе позволить.

– Это не твой выбор, – огрызнулась Сэди. – Я не ребенок, Элла, – сказала она уже мягче, но все равно с обидой. – Я могу сама решить, и я хочу это сделать.

– Но почему?

– Потому что я хочу помочь. Когда-то я даже не подозревала, что на свете остались такие замечательные люди, как ты. Так много людей помогли мне, ты, Крыс и Кара, рабочий Павел, который укрыл нас в канализации. И после всего, чем вы рисковали ради меня, если я могу чем-то помочь, что же, я хочу это сделать. – Она вздернула подбородок. – С тех пор как началась война, я только и делала, что пряталась и убегала. Теперь появился шанс как-то помочь, а не чувствовать себя беспомощной. Я хочу внести свой вклад. И я могу это сделать, – повторила она теперь уже увереннее.

– Ты не обязана этого делать, – настаивала я.

– Я знаю, но я хочу.

– Нам понадобится помощь, чтобы спустить их вниз, – сказал Крыс, похлопав по одному из ящиков. Они выглядели тяжелыми, и я удивилась, как он притащил их в одиночку. Сэди ответила кивком. На несколько минут она скрылась из виду и вернулась с молодым бородатым мужчиной. Сол, я сразу поняла, парень из канализации, о котором она говорила. Тот, в кого она была влюблена. Одетый как иудей, с задумчивыми темными глазами, он был всего на несколько лет старше нас. По тому, как он придвинулся ближе и встал перед ней, словно защищая ее от происходящего, я поняла, что ее чувства вовсе были не односторонними.

Сэди повернулась к нему.

– Это Элла, моя подруга, о которой я тебе рассказывала. Она нам помогала. Элла, это Сол. – Ее голос прозвучал с теплотой, когда она произнесла его имя.

– Привет, – рискнула я. Сол не ответил и не улыбнулся. Для него я была врагом, который угрожал их безопасности и которому нельзя было доверять. Его добрые глаза глядели на нас сурово, когда он оценил ситуацию.

– Ты же не рассчитываешь, что мы это спрячем, – сказал он Крысу тихим, но стальным голосом. – Эта канализация – для нас все, это единственное наше убежище.

– Я знаю, – ответил Крыс. – И я бы не просил, будь у меня другой вариант. Но это всего лишь на одну ночь.

Крыс откинул крышку канализации и подтолкнул к ней первый ящик.

– Отойди, – велел Сол Сэди, а сам пытался помочь Крысу снизу. Ящик соскользнул и упал канализацию с грохотом, который гулко разнесся наверху. Я напряглась, и молилась, чтобы боеприпасы оказались крепкими и не сдетонировали от удара. Потом я нервно огляделась по сторонам. Любой, кто находился в квартале, наверняка слышал этот звук. Крыс положил мне руку на плечо, и мы в тишине прислушались, не раздаются ли шаги. Но на улице было по-прежнему тихо. Потом Крыс передал второй ящик Солу, и тот осторожно опустил его в туннель.

– Вам не обязательно тащить их в укромное место, – сказал Крыс. – Пусть просто останутся в туннеле, чтобы никто не видел.

– Должны ли мы охранять их? – спросил Сол.

– Нет, в этом нет необходимости. Никто не знает, что они у нас есть – или что мы спрячем их здесь. – Я подумала, что большинство людей даже не могут представить, как можно прятать вещи в канализации, не говоря уже о людях. Крыс сбросил брезент. – Можете накрыть ящики этим и оставить их на ночь. Кто-то появится здесь и заберет их до восхода солнца.

– Кто-то? – потребовала я у Крыса объяснения, поворачиваясь к нему. – Разве не ты их заберешь?

– Если смогу, то я. Если нет, то один из моих людей, которому можно доверять. – Он взял меня за обе руки. – Я бы никогда не сделал ничего, что может подвергнуть Сэди опасности – или тебя. – Он посмотрел мне прямо в глаза, желая, чтобы я поверила ему.

Как я могла верить ему после того, что он сейчас сделал?

– Ты уже сделал это, – отстраняясь, огрызнулась я. Я подошла к решетке. За двумя громоздкими ящиками, которые заслоняли большую часть входа в канализацию, я едва видела Сэди. – Сэди?

– Я здесь. – Ее голос звучал приглушенно и даже испуганно, несмотря на то, что она сама вызвалась помочь.

– Ты не обязана этого делать. Ты все еще можешь передумать, – проговорила я, хотя по правде сказать, не знала, как это устроить. Ящики уже было невозможно поднять из канализации, и я думала, как Крыс собирался справиться с этим утром.

– Со мной все будет в порядке, Элла. Я могу помочь. – Вдалеке завыла полицейская сирена. – Тебе лучше сейчас пойти домой. Опасно так долго оставаться на улице. – Даже в такой момент Сэди беспокоилась обо мне.

– Она права, – вмешался Крыс, когда звуки сирены стали ближе. – Нам пора.

Я медлила, не обращая внимания. С тяжелым сердцем мне пришлось оставить Сэди в таких ужасных обстоятельствах. Но другого выбора не было.

– Я вернусь с первыми лучами солнца, – пообещала я с чувством, что, покидая ее, совершаю худшую ошибку в своей жизни.

22

Сэди

Когда Элла и Крыс исчезли за решеткой канализации, я повернулась к Солу.

– Что будем делать теперь?

– Наверное, вернемся в комнату и поспим. Крыс сказал, что их не нужно охранять.

– Я не хочу спать, – сказала я. Трудно было представить, как можно просто оставить боеприпасы в туннеле и лечь спать, будто ничего не случилось.

– Я тоже. Пойдем почитаем?

– Я не против. – Мы двинулись в сторону пристройки. Я вытащила книгу, которую читал Сол, и уставилась в пространство. – В чем дело? – спросила я.

– Все хорошо. – Он провел рукой по глазу, затем махнул рукой, будто что-то стряхивая. – Ничего. Просто столько всего произошло за последние несколько недель. Сначала смерть Баббе. Теперь это. – Слезы текли по его щекам. Я придвинулась ближе, горячо желая утешить его.

– Я знаю, это тяжело, – сказала я, придвигаясь ближе. – Мне так жаль.

Он вытер лицо рукавом.

– Наверное, ты считаешь меня дураком – взрослый мужчина льет слезы о своей бабушке. Она была старая и прожила дольше, чем мой брат и столько людей вокруг. И умереть во сне – это действительно благословение. После смерти моей матери именно она воспитала нас, как собственных сыновей. Она была со мной всю мою жизнь.

Я хотела обнять его, но мне это показалось неправильным, поэтому я вложила свои пальцы в его руку.

– Я все понимаю.

Было так много потерь, столько смертей. Временами с Баббе было трудно, но наши семьи стали единым целым, и я тоже ощущала тяжесть утраты. Когда нас осталось так мало, каждая потеря оборачивалась страшной раной, зияющей дырой под ногами.

Сол перестал плакать. И все же он не достал свою книгу, а уставился вдаль.

– Все хорошо? – спросила я. Я размышляла, о чем он думал: о бабушке, о боеприпасах или о чем-то совершенно ином?

Внезапно он повернулся ко мне и взял меня за руку.

– Выходи за меня замуж, Сэди, – сказал он. Я так опешила, что даже не нашлась что сказать. Я и представить себе не могла, что его чувства были так сильны. Но сейчас он пристально смотрел мне в глаза искренним и целеустремленным взглядом. – Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я люблю тебя.

– И я люблю тебя. – Я поняла это уже давно, но, озвучив эти слова, почувствовала, что признаюсь в этом самой себе. – Когда мы выберемся отсюда…

– Не когда-нибудь, – сказал он, обрывая меня. – Я не хочу ждать. Я хочу жениться на тебе сейчас.

– Я не понимаю. Это же невозможно сейчас.

– Так и есть. По еврейским законам раввин не обязателен, подойдет любой, кто хорошо разбирается в ритуалах и предписаниях. Мой отец может нас поженить. – Теперь он говорил быстрее, и за словами проступали серьезные намерения. – Я знаю, что должен был спросить разрешения у твоей матери, – добавил он извиняющимся тоном. – Я бы хотел. Что ты думаешь, Сэди? – С глазами, полными надежды, он всматривался в мое лицо.

Я ответила не сразу, но обдумала вопрос. Я была достаточно взрослой, чтобы выйти замуж. Если бы не война, у меня мог бы быть уже муж, а возможно, даже ребенок. Но этот мир у меня отняли, а мысль о браке и нормальной жизни была такой чуждой и далекой, что я с трудом ее себе представляла. Но я любила Сола и принадлежала ему. Жизнь с ним, даже при таких обстоятельствах, казалась правильной. И все же в душе я хотела подождать. Все произошло так стремительно. В канализации невозможно было начать совместную жизнь. И все же это жалкое место – единственное, что мы имели; другого места, может, никогда и не будет. Сейчас или никогда, возможно, это наш единственный шанс превратить любовь друг к другу в нечто постоянное и настоящее. Мы могли бы быть вместе не только украдкой, когда находили утешения в объятиях друг друга больше, чем следовало, но и быть настоящими мужем и женой.

– Да, – ответила я наконец. Он улыбнулся, и это было первое настоящее счастье, которое я увидела в его глазах после смерти Баббе. Потом он поцеловал меня. – Так когда? – спросила я, когда мы оторвались друг от друга.

– Сейчас! – воскликнул он, и мы оба рассмеялись. – То есть не сегодня вечером, а завтра. – Я стала говорить, что мы должна подождать, пока не вернется моя мать. Но кто знал, когда это произойдет? С каждым днем и неделей оставалось все меньше надежды и все больше грез.

– Давай скажем моему отцу, когда он проснется утром, и он сможет помочь нам собрать все, что нужно. – Я кивнула, гадая, обрадуется ли пан Розенберг этой новости. Когда-то он, может, и возразил бы, что я не исполняю предписаний, возможно, не согласился бы на ритуалы, которые нельзя было строго соблюсти. И все же мы все вынужденно изменились здесь, и я надеялась, что он тепло примет меня в свою сократившуюся семью. – Мы можем пожениться завтра, – повторил Сол.

– Сначала я хочу увидеть Эллу, если у меня получится, – сказала я. – Я хочу провести церемонию под решеткой, чтобы она могла присутствовать.

Мама все еще не появилась, никого из моей семьи не осталось. Мне было важно, чтобы Элла присутствовала с моей стороны – или хотя бы стояла как можно ближе.

Я думала, что Сол будет против, но он кивнул.

– Я понимаю. Хотя нам правда не стоит откладывать.

Несколько минут мы сидели в тишине. Сол положил свою голову на мою, как у нас было принято, когда мы читали при свете луны. Вскоре я услышала его медленное, равномерное дыхание. Я подумала, что нам стоит вернуться в комнату к отцу Сола и, возможно, по пути проверить боеприпасы. Но Солу нужно дать отдохнуть. Я не хотела беспокоить его, по крайней мере пока.

Мои веки тоже смыкались. Я несколько раз моргнула, заставляя себя не заснуть.

– Сэди… – Я услышала, как кто-то меня зовет. Я вздрогнула и приоткрыла глаза. Мы все еще были в пристройке. Вопреки своему желанию я заснула. Я не знала, сколько времени прошло. Сол спал рядом со мной, приоткрыв рот. – Сэди! – снова позвал голос, теперь уже сильнее. Мои глаза распахнулись. С испуганным выражением лица у входа в пристройку стоял Крыс. На мгновение я растерялась. Стояла глухая ночь.

– Почему ты так быстро вернулся? – спросила я Крыса.

– Я смог организовать транспортировку боеприпасов раньше, чем ожидал, – ответил он. – Где они?

Я села, пытаясь сориентироваться.

– Боеприпасы, – повторил он. – Что вы с ними сделали?

– Мы оставили их там прямо под решеткой, – ответила я. – Ты сказал нам, что нет нужно уносить их подальше. Так мы и не уносили. – Рядом со мной зашевелился Сол.

Крыс округлил глаза.

– Они исчезли. – Я вскочила и побежала за ним, Сол не отставал от нас. – Ты, наверное, перепутал. – Крыс не ориентировался в канализации. Он просто посмотрел не в том месте.

Но когда мы подошли к месту под решеткой, куда Крыс опустил ящики, у меня похолодело в животе.

Боеприпасы, за которыми он поручил нам присматривать, пропали.


– Мы оставили их, как ты и велел, – сказала я.

– Ты сказал, что нет необходимости караулить их, – защищаясь, добавил Сол.

– Может быть, кто-то другой переместил их, – отчаявшись, предположил Крыс.

Я помотала головой:

– Здесь только мы и отец Сола.

– У него ни за что не хватило бы сил, – добавил Сол. – Может быть, приходил один из ваших людей.

– Никто не смог. Поэтому я пришел сам. – Мы смотрели друг на друга с растущим чувством страха. Ни у нас, ни у Крыса не было боеприпасов. Что оставляло нам одну пугающую возможность.

Кто-то проник в канализацию и забрал боеприпасы.

– Возвращайтесь в свое укрытие, – приказал Крыс.

– У нас нет укрытия. – Только комната, всего в нескольких шагах от места, откуда забрали боеприпасы.

– Возвращайтесь, – повторил Крыс, будто не услышав меня. – Не выходите из комнаты, несмотря ни на что, даже не подходите к решетке. Я пойду и поищу боеприпасы. – Он бросился прочь, его быстрые шаги эхом разнеслись по туннелю.

Когда он скрылся, мы с Солом несколько секунд стояли в ошеломленном молчании.

– Кто-то был здесь.

– Это не значит, что они знают о комнате или где она находится, – предположил Сол. – Это не значит, что они знают о нас. – Его слова не утешали. Кто-то еще находился в канализации. Одного этого уже было достаточно.

– Крыс обо всем позаботится, – сказал он, удивив меня. Сол не доверял неевреям, и тот факт, что он рассчитывал, что Крыс нас защитит, казался самым зловещим знаком из всех. – Постарайся больше не думать об этом. Нам нужно спланировать свадьбу, – пошутил он, безуспешно пытаясь изгнать тревогу из своих глаз.

– После всего, что только что случилось, ты все еще думаешь о свадьбе?

– Больше, чем когда-либо. Каждый день здесь – это подарок, завтра может не наступить. – Я кивнула. С такой точки зрения я не думала об этом, но Сол был прав. Еще до того, как Крыс спрятал боеприпасы, наша жизнь в канализации была опасной и неопределенной. – Почему бы не воспользоваться этим кусочком счастья сейчас, пока мы можем?

– Хорошо, – согласилась я. Мы вернулись в комнату и тихо проскользнули внутрь, чтобы не разбудить пана Розенберга. Я забралась в свою кровать. Я не могла заснуть и все ворочалась, перекатываясь с боку на бок. Инцидент с боеприпасами снова и снова крутился у меня в голове. Кто-то побывал в канализации. Угроза ощущалась все сильнее, наше положение стало неустойчивым.

Услышав, как я ворочаюсь, Сол прошел через комнату. Он забрался на кровать и лег рядом со мной.

– Все хорошо? – спросил он. Я не могла ответить, в горле стоял комок. Он обнял меня сзади, и мое сердце забилось сильнее. Не собирается ли он пойти дальше перед нашей свадьбой? Но он просто прижал меня крепче. – Еще один день, – пробормотал он мне на ухо, и я точно понимала, что он имеет в виду. К завтрашнему вечеру мы сможем быть вместе по-настоящему, как муж и жена. И все же мне показалось, что прошла целая вечность. Я представила нашу жизнь после войны: Сол пишет, а я учусь на врача. Так долго я верила в то, что такие вещи однажды воплотятся в реальность. Я не знала где, но мы точно будем жить вместе. Я задремала в тепле его объятий и впервые крепко заснула с тех пор, как ушла мама.

Утром, когда я проснулась, Сола уже не было.

– Он пошел готовить вещи, – сказал пан Розенберг.

Должно быть, Сол сообщил отцу новость о нашей свадьбе. Я вглядывалась в лицо пана Розенберга, ожидая его реакции.

– Вы не против?

Он улыбнулся, и в его глазах заплясали искорки от радости.

– Сэделе, я никогда не был так счастлив! – Тогда я увидела в нашем браке признак одобрения, заявление, что нас ждет будущее. Это принесет всем нам, включая пана Розенберга, хоть немного столь необходимой в это время надежды. Потом его лицо стало серьезным. – Хотел бы я, чтобы здесь присутствовали твои родители. Однако я надеюсь, что ты позволишь мне быть отцом для вас обоих. – Потом я увидела, как он вырвал страницу из одной из своих книг и попытался написать импровизированную ктубу[5] для нас.

Я не знала, куда подевался Сол и что от меня требуется для подготовки к свадьбе. Поэтому я стала собираться, надела подаренное Эллой платье, которое каким-то образом осталось относительно чистым, и причесала как могла волосы. Мысли вернули меня к боеприпасам, и я задалась вопросом, смог ли Крыс найти ящики или выяснить, кто влез в канализацию и забрал их.

Несмотря на предостережение Крыса не покидать комнаты, в одиннадцать часов, в наше обычное время встречи с Эллой, я направилась к решетке. Мне не терпелось рассказать ей о наших свадебных планах и попросить ее поучаствовать в церемонии. Но она не явилась ни в назначенное время, ни позже. Я задумалась, рассказал ли ей Крыс, что случилось с боеприпасами, и запретил ли и ей тоже подходить к решетке, и услышит ли она меня. Как я найду ее и сообщу ей новость о нашей свадьбе?

Спустя час я, расстроенная, вернулась в комнату.

– Элла не пришла, – сказала я Солу, который уже вернулся к тому моменту. – А что, если что-то случилось?

– Уверен, все с ней в порядке, – заверил он, хотя сам точно не знал.

– Надеюсь. Я бы все равно хотела, чтобы она была там, когда мы поженимся. Можем подождать еще немного, вдруг она появится? – Разочарование проступило на его лице. – После всего, что произошло, с боеприпасами и остальным, мне кажется, мы не должны терять ни минуты. Но я уверена, что она придет завтра. Я просто знаю.

Сол улыбнулся.

– Конечно. Что такое еще один день, когда у нас впереди вся оставшаяся жизнь? Но, Сэди, что, если она не придет и завтра?

Этот вопрос я едва ли могла обдумать как следует.

– Тогда мы поженимся без нее. – Сол был прав: мы не могли ждать вечно.

День тянулся медленно.

– Пойду убью время, поищу какие-нибудь ненужные вещи, чтобы соорудить настоящую купу, – весело сказал Сол тем вечером после ужина.

– Не нужно. – Вся канализация представляла собой что-то вроде свадебного навеса, укрывавшего нас от неба над головой. Но Сол казался таким взволнованным, что я не хотела его разубеждать.

– Будь осторожен, – предупредила я. Он чмокнул меня в щеку, а затем направился в туннель.

Прошел час, потом два, и я стала волноваться. Близилась ночь, и я надеялась, что Сол не зашел слишком далеко, окрыленный энтузиазмом, и не попал в беду. Я подумывала пойти за ним, но не знала, в какую сторону он направился по туннелям. Сейчас он мог быть где угодно.

– Думаешь, с ним все в порядке? – спросил сдавленным голосом пан Розенберг.

– Да, абсолютно. – Я придала уверенности своему голосу. – Он просто ищет вещи для свадьбы. – Но отца Сола это не убедило, и он в тот вечер не стал как обычно готовиться ко сну, а беспокойно расхаживал вперед-назад по комнате.

Наконец далеко за полночь Сол появился у входа в камеру.

– Сол, где ты был? Я так волновалась. Все хорошо? – посыпался на него ворох вопросов.

Он помотал головой, и от мрачного выражения его лица у меня сжалось сердце. Затем позади него появилась темная тень.

– Элла? – Я стояла, пораженная, впервые увидев подругу в канализации. – Что ты здесь делаешь? – На мгновение во мне мелькнула надежда, что, несмотря на абсурдность, в такой поздний час, он пригласил ее на свадьбу и она каким-то чудом согласилась.

Однако взглянув на ее выражение лица, я поняла, что как никогда далека от истины.

– В канализации больше не безопасно. Вам всем сейчас же нужно пойти со мной.

23

Элла

После того, как Крыс оставил боеприпасы в канализации и мы ушли прочь от решетки, я вернулась домой. Всю ночь я не спала, представляя себе ужасные вещи, которые могут случиться. Я не должна была допустить, чтобы Сэди согласилась, ругала я себя. Я видела ее робкое лицо, но она твердо была намерена помочь, чем можно. Ни она, ни Сол не были готовы к тому, что просил их сделать Крыс для Армии Крайовой. В обычных обстоятельствах не так уж сложно оставить на ночь пару коробок. Но в жизни Сэди ничего не было обычного; было не меньше десятка вариантов, по которым все могло пойти не так, и каждый из них прокручивался в моей голове неизбежным кошмаром.

Следующим утром я выскользнула из дома еще до рассвета, слишком взволнованная и встревоженная, чтобы ждать дальше. Мне нужно было проверить Сэди и убедиться, что с ней все в порядке. Я шла по пустынному мосту, утренний августовский воздух был теплым и липким. Сначала я подошла к решетке, но, конечно, в такой ранний час там никого не оказалось. Внизу я ничего не разглядела. Оттуда я отправилась в Дебники. Кафе было закрыто ставнями и заперто, как и двери подвала в пивницу. Я даже поднялась в комнату на верхнем этаже, где иногда останавливался Крыс, но и там было пусто. Когда я толкнула незапертую дверь и заглянула в безлюдное пространство, все выглядело так, будто там никогда никого не было, ни прошлой ночью, ни когда-либо еще.

Моя тревога усилилась. Я никого не могла найти, чтобы выяснить, что произошло. Подавленная, я направилась обратно в центр города. Мне пришлось бы прождать несколько часов до запланированной встречи с Сэди. После всего, что случилось, я даже не знала, появится ли она вновь. Я добралась до нашего дома на улице Канонича и вошла внутрь, надеясь проскользнуть через фойе и пропустить завтрак. Я не могла сидеть напротив Анны-Люсии и поддерживать разговор. Но когда я проходила мимо столовой, там было на удивление тихо, стол был убран. Ханны на кухне я тоже не слышала. Я гадала, позавтракала ли мачеха или еще не спустилась. Может быть, ее вообще не было дома. Я поднялась по лестнице.

Приближаясь к четвертому этажу, я услышала шорох сверху. Тревога усилилась. Кто-то был на чердаке.

– Эй? – позвала я. Я молилась, чтобы это оказалась Ханна за уборкой. Но шаги были слишком тяжелыми, а движения – неспешными.

Анна-Люсия появилась в дверях моей спальни, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, будто после продолжительного подъема, с торжествующим выражением лица.

– Что это? – требовательно спросила она.

В руке она сжимала кулон Сэди.

У меня кровь в жилах застыла. У Анны-Люсии был кулон Сэди с еврейскими буквами. Как она его обнаружила? Обыскав мою комнату. Это меня не удивило. Но я размышляла, что заставило ее отправиться на поиски.

– Ты рылась в моих вещах? Как ты смеешь? – разозлилась я.

Однако здесь Анна-Люсия одержала верх, и она это понимала – ничуть не смутившись, она шагнула вперед.

– Евреи, где они?

– Я понятия не имею, о чем ты? – Я бы никогда не выдала Сэди мачехе.

Внезапно ее глаза засверкали.

– Они евреи, верно? – Хотя я ни в чем не призналась, ее подозрения каким-то образом подтвердились. – И ты им помогаешь. Вот почему ты так усердно расспрашивала о них на моем обеде несколько месяцев назад. Фридрих будет рад узнать об этом.

– Ты не посмеешь! – Я видела, как она размышляет, планируя рассказать об этом своему любовнику-нацисту, точно подсчитывая, какую это принесет ей выгоду.

– Как много всего оставил мне твой отец! Ты, пособница евреев и маленькая любопытная благодетельница. И этот твой брат, чота.

Она назвала его ужасным словом, которым именуют мужчин, которым нравятся другие мужчины.

– Оставь Мачея в покое!

– Ты думаешь, в Париже к геям относятся лучше? – спросила она, зло улыбаясь. Мое сердце заныло при мысли о брате, который был очень далеко. – Вы оба позорите меня.

– Явно лучше тебя, сотрудничающей с этим нацистским отребьем. – Я вызывающе вздернула подбородок.

Она шагнула вперед и занесла руку, словно собираясь ударить меня. Затем она так же быстро опустила ее.

– У тебя есть час, – спокойно объявила она.

– На что? – смутилась я.

– Чтобы убраться. Собирай свои вещи и уходи.

Я растерянно смотрела на нее. Я родилась в этом доме, провела здесь всю свою жизнь.

– Ты этого не сделаешь. Это мой дом. Он принадлежит моей семье.

– Принадлежал. – Я непонимающе смотрела на нее. – На прошлой неделе пришли документы о наследстве твоего отца. Я собиралась тебе сообщить, но тебя же здесь никогда нет, потому что ты бегаешь с этими канализационными крысами, евреями. – Документы были официальным уведомлением о смерти Таты, где сообщалось, что теперь его завещание официально утверждено. – В завещании говорится, что теперь, после его смерти, дом со всем имуществом переходит в мою собственность.

– Это неправда. – Я не могла поверить, что Тата так зло и бессердечно поступил со мной. Неужели он и в самом деле был настолько слеп к злым деяниям Анны-Люсии, что оставил все ей? Возможно, что это была уловка, какой-то юридический маневр с ее стороны. У меня не было возможности выяснить это. – Но куда я пойду? – меня охватила паника. На секунду мелькнула мысль, не попросить ли слезно мачеху жить здесь. Если я перестану помогать Сэди или просто пообещаю, она может разрешить мне остаться.

– А это уже не моя забота. Но я бы посоветовала тебе не идти к евреям. Они там пробудут недолго.

У меня застыла кровь в жилах. Смысл ее слов был очевиден: она собиралась рассказать немцам о Сэди.

– Ты же правда не думаешь, что сможешь их спасти? – зло поддразнила Анна-Люсия.

Я бросилась вперед и схватила ее за горло. Всем своим существом я хотела выжать из нее жизнь. Но это не помогло бы ни мне, ни Сэди. Секунду спустя я отпустила ее. Она отступила назад, схватившись за место, где пальцы оставили красные следы на шее.

– Как ты смеешь? – выдохнула она. – Тебя надо арестовать прямо сейчас.

Я сразу догадалась, что она этого не сделает. Зрелище, как полиция увозит из ее дома собственную падчерицу, было бы слишком большим позором.

– Ты абсолютное зло, Анна-Люсия! Но твое время почти истекло. Приближается Армия союзников. Они скоро освободят город. – Я блефовала – хотя и слышала о недавней борьбе немецких военных против союзников в Италии, и о сражении Советской Армии на востоке. Я понятия не имела, когда они действительно достигнут Кракова.

Но Анна-Люсия этого не знала.

– Рядом с городом нет русских, – возразила она. В ее глазах мелькнуло сомнение.

Я продолжала:

– И после того, как они выгонят немцев, первым делом примутся за таких коллаборационистов вроде тебя.

Она несколько раз моргнула, будто не совсем осознавая реальность своего положения. Страх в ее глазах усилился.

Удовлетворенная, я отступила и пошла прочь.

– Элла, подожди. – Я обернулась. Теперь Анна-Люсия была в панике, обдумывая последствия сказанных мною слов. – Возможно, я слишком поспешила. Если ты перестанешь помогать евреям, может быть, мы сможем помочь друг другу, вместе найти выход. – В ее голосе зазвучала нотка мольбы. – Мы могли бы поехать на юг Франции. У меня есть кое-какие деньги, припрятанные в Цюрихе. Ты могла бы написать Мачею, попросить его прислать и мне визу. – Я не говорила мачехе о визе, которую прислал друг Мачея, Филипп. Можно было и не удивляться, но я впервые осознала, что она читала мою почту.

На мгновение я засомневалась. Когда-то я давно я хотела, чтобы мачеха меня приняла. Теперь она размахивала этим признанием, как морковкой, и часть меня хотела ее схватить. Но она говорила от отчаяния, желая, чтобы я оказала ей помощь, в которой она нуждалась. Затем в толстых жадных пальцах Анны-Люсии я увидела зажатый кулон Сэди.


– Иди к черту, Анна-Люсия.

Я выхватила у нее из рук кулон и в чем была спустилась по лестнице. У входной двери я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на место, что хранило почти все воспоминания о моей семье, которая когда-то у меня была. Расправив плечи, я двинулась прочь, навсегда покидая дом своего детства.

Оказавшись на улице, я побежала без оглядки, словно Анна-Люсия уже позвонила в полицию и те могли задержать меня в любой момент. Сердце бешено колотилось. Затем, заметив встревоженные лица окружающих, я перешла на шаг; не позволяя себе привлекать внимание. Я пересекла мост, ведущий в Дебники, и направилась в сторону кафе. Потом в нерешительности остановилась. Совсем недавно оно было закрыто. Но настало утро, и я молилась, чтобы Крыс или Кара были там. К счастью, дверь в кафе была не заперта. Внутри никого не было, и поэтому я быстро спустилась по ступенькам в пивницу. Крыс сидел за баром, он изучал какую-то карту, разложенную на полу.

– Элла. – Он встал, увидев меня. Но не улыбнулся. Он был изможден, глубоко впавшие глаза глядели беспокойно, как после бессонной ночи. – Ты не можешь оставаться здесь, – коротко бросил он, и я подумала, не сердится ли он на меня за нашу перепалку из-за боеприпасов прошлым вечером.

Но судя по его мрачному выражению лица, его озабоченность была вызвана чем-то более серьезным, чем наши разногласия.

– В чем дело? – спросила я. – Что-то случилось с Сэди?

– С ней все хорошо. – Он выдержал паузу. – Только боеприпасы… Кто-то их забрал.

У меня внутри все оборвалось от ужаса.

– Кто?

– Мы не знаем. Думаем, полиция или может быть, немецкий патруль.

– Они спустились в канализацию? – Он кивнул.

У меня не нашлось слов. Случилось худшее, и то, в невозможности чего клялся Крыс, произошло. – Они знают о Сэди и остальных?

– Не думаю. – Он замялся. – Я не знаю.

Меня захлестнула волна тревоги. Хотелось крикнуть Крысу, что я была права, что не стоило прятать боеприпасы в канализации, ведь я его предупреждала. Я представила, как Сэди, должно быть, напугана, узнав, что там кто-то побывал. Но все это больше не имело значения.

– Мы идем за боеприпасами и теми, кто их забрал, – сказал Крыс. – Их ищет команда, и я собираюсь присоединиться к ним. Но в любом случае нам придется немедленно вывезти Сэди и остальных прямо сейчас.

– В любом случае это, наверное, к лучшему, – произнесла я.

Теперь настал его черед удивляться.

– Почему? О чем ты?

– Анна-Люсия нашла кулон Сэди, который я прятала от нее. – Глаза Крыса потемнели, когда он осознал смысл сказанного. Я ждала, что он отругает меня за такую глупость, как сокрытие еврейских ценностей, но он этого не сделал. – Она сложила одно с другим и выяснила, что я помогала евреям. Она еще не знает о канализации, по крайней мере, я так думаю. Но она прогнала меня из дома.

Его лицо вспыхнуло от гнева, за ним последовало принятие.

– Мне жаль. Я понимаю, как ты, должно быть, расстроена. Но честно говоря, все это даже к лучшему. Когда союзники освободят город, ты больше не захочешь жить рядом с такой коллаборационисткой, как она.

Разумеется, он был прав.

– Сначала она расскажет немцам, что я сделала. Это только вопрос времени. – Я ждала, что он возразит.

Но он промолчал.

– Мы спрячем тебя, вывезем тебя из города, – вместо этого ответил он. Я наблюдала, как его глаза метались по сторонам, пока он придумывал план. – Твой брат в Париже, да? Ты можешь поехать к нему.

– Да. – На мгновение я задумалась, чтобы переехать жить к Мачею. Когда-то давно я мечтала об этом. Но не сейчас.

– Нет, – медленно проговорила я. – Я не хочу идти к своему брату.

– Я имею в виду, после того, как мы вытащим Сэди из канализации. Так ты убедишься, что они в безопасности, перед отъездом в Париж.

– Дело не только в этом. Я и тебя не хочу оставлять. – Я впервые ощутила силу этих слов, когда их произнесла. Мы с Крысом были небрежными друг с другом, были слишком разными и часто ссорились. Но я любила его так же сильно, как и до войны. А может, и еще сильней. Судьба позволила нам обрести друг друга еще раз; безусловно, она не подарит третьего шанса.

– Я чувствую то же самое, – признался он. – Но с моей деятельностью мы не можем сейчас быть вместе.

– Тогда позволь мне примкнуть к вам. – Он уставился на меня, будто не верил моим словам. – Не просто прятать вещи, а действительно присоединиться к вам. – Это было сообщение, которое я хотела передать ему в тот день, когда пошла искать его в кафе и оставила записку. Тогда я не могла рассказать ему все до конца, но теперь могу. – Ты сказал, что в Армии Крайовой есть женщины, правда? – Он кивнул. – Я хочу быть одной из них. Не просто выполнять поручения, а быть полноценной участницей. – Я затаила дыхание, ожидая его реакции. – Или ты думаешь, что я не справлюсь?

– Я думаю, для этой работы никого лучше тебя не найти. – Я почувствовала, как стала чуть выше, когда он это произнес. – Но я боюсь, это невозможно. Видишь ли, грядет момент истины. В Варшаве поднимется великое восстание, и почти все наши усилия, люди и ресурсы будут сосредоточены там.

– И ты тоже?

– И я тоже.

У меня сердце упало.

– Но в Варшаве еще опаснее.

Он мрачно кивнул.

– Вот почему я должен идти. Я нужен им там.

– Я не вынесу новой разлуки с тобой. – Мне хотелось молить его, чтобы он не уходил. Но он был полон решимости и на меньшее был не согласен. При мысли, что он снова покинет меня, у меня сжалось сердце.

– Тогда я пойду с тобой, – к своему удивлению, выпалила я.

– В Варшаву? Но, Элла, это слишком опасно, – воспротивился он. – Ты только что сама это признала.

– Нет ничего безопасного, – сказала я в ответ. Он явно собирался возразить, но не мог. – Позволь мне присоединиться к вашей борьбе. – Теперь, владея этими словами, я обрела уверенность. Я действительно хотела это сделать. – По крайней мере, так мы будем вместе, несмотря ни на что.

На мгновение он замялся, и я ожидала, что он откажет.

– Хорошо, – наконец, к моему удивлению, сказал он. – Я люблю тебя, Элла. Уйдем вместе. – Он обнял меня и притянул к себе.

– Но, конечно, сначала мы должны помочь Сэди. Без этого я не уйду, – добавила я, подчеркивая важность.

– Я предприму меры, чтобы они безопасно ушли, и проверю боеприпасы. Тогда мы сможем помочь Сэди и остальным уйти. – Его устами все звучало так просто.

– Я найду Сэди и остальных и предупрежу их. Она должна быть у решетки примерно через час.

Крыс покачал головой.

– Боюсь, это будет нелегко. Я велел ей спрятаться и ни в коем случае не подходить к решетке.

Я глубоко вздохнула.

– Тогда я должна спуститься и найти ее сама. – Я говорила уверенно, но сама внутри дрожала. До этого я не могла заставить себя спуститься в канализацию. Как же я справлюсь в этот раз?

– Элла, нет. Канализация заминирована.

– Заминирована?

– Я узнал об этом только после того, как забрали боеприпасы. Немцы начали минировать туннели для обороны города. Когда наконец нагрянут союзники, они их взорвут, но один из проводов можно с легкостью разомкнуть раньше времени. – В тот момент я подумала о Сэди и остальных. Сколько раз они ходили по этим туннелям, не подозревая, что в любую секунду их может разнести на кусочки? – Итак, ты понимаешь, почему ты не можешь спуститься туда?

– Если Сэди угрожает такая опасность, мне нужно спуститься туда как можно быстрее, – парировала я.

– Хотя бы дождись меня. Ты не сможешь вызволить ее, пока мы не найдем ей убежище. Сначала я должен связаться со своей командой и убедиться, что они нашли боеприпасы. И я должен организовать безопасный проезд для Сэди и ее друзей. Позволь мне этим заняться, и мы встретимся с тобой в полночь у решетки в переулке.

– Но будет уже слишком поздно. Мы должны сейчас отправиться на помощь к Сэди и ее друзьям.

– Это лучший вариант из всех возможных. Я знаю, что ты не можешь из-за Анны-Люсии вернуться домой. Поднимись наверх и подожди до вечера, когда мы отправимся к Сэди.

– А потом, когда она окажется в безопасности, мы вместе сможем уехать в Варшаву. Может быть, мы даже поженимся. – Забытый сон промелькнул в моем сознании.

– Я тоже на это надеюсь, – не так уверенно, как я ожидала, сказал он. На мгновение вернулись мои старые сомнения; возможно, он не чувствовал того же, что и я. – Я всем сердцем люблю тебя и хочу жениться. Но сейчас все так туманно. Я не буду давать тебе обещания, которого снова не смогу сдержать. – Он сомневался не в своих чувствах ко мне, а в самом будущем. – Но, Элла, помни: я буду ждать тебя. Я приду за тобой. И чтобы ни случилось, я никогда больше не оставлю тебя. – Его слова значили больше, чем любая брачная клятва.

Он подарил мне долгий и страстный поцелуй, а затем ушел прочь.

24

Элла

Той ночью я ждала у канализационной решетки за костелом, как и велел Крыс. Расставшись с ним, большую часть времени я провела в пустой комнате этажом выше кафе. Я хотела попытаться увидеть Сэди или хотя бы еще раз прогуляться по улицам Кракова, до того, как навсегда уехать из города. Но я не осмелилась на такой рискованной поступок, меня могли увидеть Анна-Люсия и ее сообщники, и тогда наш план оказался бы под угрозой.

Сейчас, когда я скрывалась в тени переулка, мое сердце колотилось от смеси тревоги и предвкушения. В любой момент я ожидала увидеть Крыса, его величественный силуэт под небом, залитым лунным светом. Нам придется спуститься в канализацию за Сэди, чего я очень боялась, и спасти ее и остальных – а это было трудно и опасно. Но как только мы доставим их в безопасное место, мы с Крысом уедем и начнем совместную жизнь.

Только он так и не пришел.

Время тянулось медленно, а я ждала его появления. Вдруг мне показалось, что я заметила тень у переулка. Но оказалось, что просто проезжала машина. Часы над костелом пробили половину первого ночи, а потом час – а Крыс так и не появился. Я старалась не паниковать, перебирала в уме все причины, которые могли его задержать. Возможно, его задание с боеприпасами заняло больше времени, чем ожидалось, или ему пришлось идти другим путем к решетке, в обход немцев, как это часто бывало со мной.

Однако чем больше времени проходило, тем сложнее находились оправдания. Когда часы пробили два, я поняла что-то случилось. Я больше не могла просто стоять там и ждать. Но я и не могла без Крыса спуститься в канализацию и спасти Сэди; план побега был мне неизвестен. Мне нужно было найти Крыса.

Я старалась покинуть переулок без паники, придумать внятное объяснение, почему он не пришел. Он с такой уверенностью обещал встретиться со мной и помочь Сэди и потом вместе уехать. Случилось что-то ужасное, я была в этом уверена. И я должна выяснить, что именно.

Я поспешила на Барскую улицу. В столь поздний час кафе было закрыто ставнями, поэтому я обошла здание с другой стороны и спустилась в пивницу, где Кара за стойкой бара подавала пиво нескольким засидевшимся посетителям. Увидев меня, она насторожилась. По ее отрешенному выражению лица я заключила – случилось страшное.

– В чем дело? Что-то случилось с Крысом? – не сдержалась я, спрашивая слишком громко. Я паниковала, и мне было все равно.

Кара потащила меня за стойку бара, в кладовую, где она спрятала Сэди в тот день, когда я отправилась в больницу в поисках ее матери. – Крыса арестовали.

Арестовали. Слово отозвалось в моей голове гулко, как прыгающий мяч.

– Но как?

– Он с двумя нашими людьми отправился на разведку за боеприпасами. Они обнаружили, что боеприпасы украл местный уличный вор, когда искал лом. Он собирался продать их немцам. Они пытались его перехватить прежде, чем тот передаст боеприпасы, но все оказалось ловушкой. Этому негодяю заплатили, чтобы он заманил немцам Крыса и других мужчин. Одному удалось сбежать, но Крыс и второй человек были арестованы.

– Мы должны помочь ему, – выпалила я, и мой голос зазвенел от волнения.

– Тут ничего не поделаешь.

– Конечно, если ты не дашь мне контакты кого-то из Армии Крайовой, они-то попробуют их спасти.

Она помотала головой:

– Они не могут пойти на такой риск, не сейчас. И у нас есть приказ не предпринимать ничего, что может сорвать операции. Пленники не захотели бы, чтобы мы спасали их за счет более масштабных миссий. Они – люди бывалые, не сломаются и не расскажут того, чего знают. Мы просто должны молиться за них.

Я попыталась осмыслить то, что Кара мне сообщила: никто не собирался помогать Крысу. За все, что он сделал, его бросили на верную смерть. Я была обязана что-то предпринять.

– Я вызволю его, – сказала я, уходя из пивницы. Я понятия не имела, как мне добраться до Крыса, но я должна была попытаться.

– Стой! – Кара схватила меня за плечи и развернула обратно к себе.

– Ты ведешь себя как капризный ребенок, из-за этого тебя убьют. Оттуда, куда попал Крыс, нет обратного пути, понимаешь? – Я промолчала, не желая признавать правдивость ее слов.

– Но я не могу просто оставить его, – упиралась я. – Я не могу потерять его, не сейчас, когда мы наконец нашли друг друга.

Крыс был потерян для меня навсегда. Мое сердце обливалось кровью.

– Если ты отправишься за ним, тебя тоже арестуют, тогда все, что он сделал, все его усилия и страдания будут напрасны. Лучше сделай что-то стоящее. Иди и спаси свою подругу и себя, как и собиралась.

Мои мысли вернулись к Сэди. Крыс никогда бы не выдал немцам ее местонахождение. Но вор, укравший боеприпасы, наверняка рассказал немцам, где их нашел. Это был только вопрос времени, когда немцы обыщут канализацию, чтобы посмотреть, что или кто там еще находится.

– Кара, скажи пожалуйста… – У меня едва поворачивался язык. – У Крыса был план вывезти Сэди и ее друзей из города.

Кара не ответила, но по ее глазам я догадалась, что она знала, куда он собирался их отвезти.

– Почему я должна помогать тебе? – сурово спросила она. – Крыса и остальных уже нет. – Тогда я увидела, что ее глаза покраснели, а на щеках появились пятна от слез. – Все кончено, Элла. Теперь это уже не важно.

– Конечно, важно. В Варшаве сейчас идут бои. Я и Крыс собирались отправиться туда после того, как вытащим Сэди. Это важно для всех, и для Сэди и ее друзей. Ты должна помочь им, Крыс бы хотел, чтобы ты это сделала. И если ты не поможешь, вот тогда действительно вся его борьба окажется напрасной.

Тогда мне показалось, что в ее глазах что-то вспыхнуло.

– Хорошо, – подобрела она. – Крыспинув, ты знаешь это место? – Я кивнула. Мне была знакома эта маленькая деревушка примерно в пятнадцати километрах от Кракова. – За железнодорожной станцией есть конюшня. Водителю грузовика заплатили, чтобы он доставил к границе необходимую передачу для Армии Крайовой. Предполагается, что он отвезет Сэди с друзьями через Попрад и Татры в Республику Словакия.

– Но Словакия тоже оккупирована нацистами.

– Да, но им и не надо там оставаться. Это небезопасно. Есть наземный маршрут, по которому часть беженцев переправляется через Румынию в Турцию. У нас есть связи, которые могут их переправить.

– Это так далеко, – представила я маршрут. У меня голова шла кругом. – Даже если у нас получится вывезти Сэди и ее друзей из Польши, маловероятно, что они выживут.

Кара кивнула

– Я говорила Крысу, что это глупо, но он сказал, что это единственный выход.

Путь, который и так казался непреодолимым, теперь придется проходить без Крыса. Но я не могла бросить Сэди. Мне придется попробовать в одиночку. Я собралась уходить из пивницы.

– Подожди, – остановила меня Кара. Я обернулась. – Если у тебя получится вытащить евреев из канализации, я встречу вас у решетки и помогу вам уехать из города.

– Правда?

Кара пожала плечами.

– В одиночку ты все испортишь. – И, хотя она произнесла это пренебрежительно, я поняла, что ей не все равно.

– Спасибо тебе.

На улице я внезапно остановилась, на меня обрушился смысл сказанных слов: Крыса потерян, и, наверное, навсегда. В памяти всплыло его лицо, его обещание, что он никогда меня не оставит. И все же каким-то образом, у него получилось. С тех пор, как мы снова нашли друг друга, мы потратили столько времени на ссоры. И в конце концов, все это в действительности оказалось бессмысленным.

Я отстранилась от своего горя. Если я собралась спасти Сэди, я должна сделать это сейчас. Мне предстояло одной спуститься в канализацию.

Пятнадцать минут спустя я снова стояла над канализационной решеткой в переулке и смотрела вниз. Небо теперь было непроглядно-темным, облака скрывали любой свет, который могли бы дать звезды. Я ничего не могла разглядеть внизу.


– Сэди? – тихо позвала я, надеясь, что каким-то чудом она пошла искать меня посреди ночи или хотя бы была поблизости. Мой голос эхом отозвался из трубы. Сэди там не было. Если я хочу ее найти, мне придется самой спуститься в канализацию.

Я отодвинула решетку и с усилием подняла ее. Круглое отверстие канализации, казалось уже, чем раньше. Даже если смотреть вниз, на землю, дышать становилось труднее. И прыжок в канализацию был не худшим из всего, что мне предстояло. Сэди не раз рассказывала мне о крошечных трубах, через которые ей приходилось протискиваться, чтобы идти дальше. Я никак не могла этого сделать. И все же мне нужно было найти Сэди и вовремя ее предупредить. Другого выхода не было. Цепляясь за острые, мокрые края решетки, я спустилась в канализацию. Ноги нащупывали землю. На метр ниже, вспомнила я по росту Сэди. Мне пришлось бы отпустить руки и упасть, но эта мысль ужасала меня, казалась почти невозможной. Я глубоко вдохнула и закрыла глаза. Затем выпустила из рук край решетки и позволила себе рухнуть на землю. Я глухо упала на землю, и грязная вода расплескалась вокруг меня, испачкав платье и чулки. На поверхности я много раз ощущала вонь канализации. Однако ничто не могло подготовить меня к удушливому зловонию, наполнявшему здешний воздух – он был в тысячу раз хуже. Погрузившись в реальные условия жизни Сэди, я пришла в ужас. Как Сэди выживала каждый день на протяжении нескольких месяцев? Я должна была больше помогать ей, настоять на том, чтобы вытащить ее отсюда раньше.

Времени на удивление не было. Я должна была ее найти. Я начала спускаться по трубе в том направлении, откуда она всегда приходила. Это была не такая уж маленькая труба, с облегчением заключила я, когда мои глаза попривыкли к темноте. Я представляла себе канализационные туннели узкими, как увеличенные копии труб в ванных комнатах. Но это больше походило на коридор, и я видела, что закругленная крыша достаточно высокая, чтобы пройти под ней, не пригибаясь. Чтобы удержать равновесие, я развела руки в стороны и каждый раз морщилась, когда касалась скользких стен.

Дальше шла развилка. И я отчаянно пыталась угадать, откуда приходила Сэди. Я была уверена, что если сверну не туда, то, возможно, никогда больше не найду дороги назад. Более того, я не могла позволить себе плутать и тем самым терять время.

Наконец вдалеке я услышала голоса, один из них был мне знаком.

– Сэди! – закричала я громко. Я забыла, что нужно говорить тихо, и была не готова к звучанию своего голоса в туннеле. Я поспешила к ней навстречу.

Когда я завернула за угол, мне преградила путь фигура.

– Сол? – проговорила я, узнав его. Он нес странный набор металлических шестов и брезент.

Он выронил вещи из рук, и они с грохотом упали вниз.

– Как ты нас нашла? – спросил он. В прошлый раз, когда я приходила сюда, я принесла с собой Крыса, боеприпасы и опасность. Для него я всегда была чужаком, которому нельзя доверять.

– Я знала, в каком направлении Сэди приходила к решетке и обратно. – ответила я. – Потом я пошла на ваши голоса.

Он нахмурился.

– Мы должны вести себя тихо, чтобы нас сложно было услышать. – Я боялась сказать ему, что теперь все вышло из-под контроля и что немцы скоро обнаружат их здесь, независимо от того, насколько тихо они себя вели. – Ты одна?

Я кивнула.

– Отведи меня к Сэди, пожалуйста. Это очень важно.

Мне следовало сказать ему прямо сейчас, что нам нужно уходить, но я не знала, как он отреагирует, и не хотела ничего рассказывать до тех пор, пока не увижу Сэди.

В стене туннеля была дыра, ведущая в небольшое пространство. Прежде чем я успела войти, у входа появилась крошечная фигурка Сэди.

– Сол, где ты был? Я так волновалась. Все в порядке? – Он не ответил ей. Потом она увидела меня. – Элла? – С теплотой в голосе, полным удивления, она спросила. – Что ты здесь делаешь?

– В канализации больше небезопасно. Нужно, чтобы вы все пошли со мной.

Сэди не ответила, но уставилась на меня, будто не понимая.

– Могу я войти? – спросила я. Она неохотно отступила в сторону и впустила меня внутрь. Сырое, грязное помещение по площади было меньше, чем спальня моего дома, и было тесным для одного человека, не говоря уже о пятерых взрослых людях и младенце, которые здесь когда-то умещались. Пожилой мужчина, которого я приняла за отца Сола, сидел, съежившись в углу. Все эти месяцы я знала, что Сэди жила в ужасных условиях. Но я до сих пор не понимала, насколько они плохи на самом деле. И все же здесь была жизнь, место, где Сэди и остальные ели, спали и разговаривали. Тогда я поняла, что под землей, где жила Сэди, расположен целый мир, о существовании которого я и не подозревала.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Сэди.

– Я пришла, чтобы увести вас отсюда.

– Увести? – повторила Сэди. Я увидела страх в ее глазах. Я понимала, когда Сэди не хотела убегать раньше и оставлять остальных. Но теперь они могли уйти все вместе. Остальные также были напуганы этой мыслью. Это место, казавшееся мне жалкой тюрьмой, стало для них безопасным убежищем. До этого самого момента мне не приходило в голову, что, они, возможно, вообще не захотят уходить.

– Как же мы уйдем? – спросил Сол. – Павел говорил, что если мы окажемся на улице, нас сразу пристрелят.

Работник канализации сказал им, что спрятаться здесь – их единственная надежда, и они так долго верили ему. Павел был их спасителем и защищал их ценой своей жизни. Почему они должны доверять мне больше, чем ему? За исключением Сэди, они меня совсем не знали.

Я прочистила горло.

– Это правда, на поверхности действительно очень опасно, – начала я. – Но все меняется, здесь больше небезопасно оставаться. – Я искала правильные слова. – Вы знаете, кто-то забрал боеприпасы. Этот человек отнес их к немцам, предупредил их. С большой вероятностью полиция в любой момент заглянет в канализацию, чтобы проверить, что здесь еще может оказаться.

Сэди побледнела.

– Я говорила тебе, что они придут, – сдавленным голосом шепнула она Солу.

– Тогда мы спрячемся где-нибудь в другом месте, – уперся Сол. – Может быть, в пристройке для чтения. – Я и не подозревала, что у них есть другое место.

– Она слишком мала для троих, – заволновалась Сэди.

– Тогда мы найдем другое место, – пытался успокоить ее Сол. – Мы можем спуститься поглубже в канализацию. Наверняка есть что-то еще. – Он отчаянно искал другое решение, чтобы они не поднимались на поверхность.

– Ничего не выйдет, – вмешалась я. – Знаете, немцы заминировали канализацию – в качестве обороны. Если вы будете ходить по туннелям, вы рискуете привести мины в действие. – Глаза Сэди округлились, и я понимала, что она подсчитывает, сколько раз она ходила по туннелям, не зная об опасности.

– Мы справимся, – упрямо настаивал Сол. – Как и до этого. – Он пристально посмотрел на меня. – Мы не уйдем.

– Боюсь, есть кое-что еще. – Я повернулась к Сэди. – Моя мачеха нашла твой кулон.

– Твой кулон с надписью чай? – Сол вытаращил глаза и повернулся к Сэди. – Я же предупреждал тебя, что не стоит его носить.

– Это я виновата, – бросилась я на защиту Сэди.

– Нет, это я, – сказала Сэди, шагая мне навстречу. Сол и его отец посмотрели на нас с укором. Как будто все их худшие предупреждения и предостережения о нашей дружбе сбылись. – Я отдала его Элле, чтобы она сохранила его. Мне ни за что не следовало это делать.

– И мне нужно было получше его спрятать, – добавила я. – Но сейчас это не имеет значения. Моя мачеха нашла его и догадалась, что я помогаю евреям. Она выгнала меня из дома. Так что мне придется уехать из Кракова.

– Ох, Элла, – сильно сокрушалась Сэди. – Мне так жаль.

– Некому будет приносить еду, если я уеду. Вы не можете оставаться здесь из-за немцев и не сможете спуститься глубже в туннели – из-за проводов и взрывчатки. Нужно уходить со мной прямо сейчас.

– Но что, если вдруг вернется моя мать? – Вдруг поменяла свое мнение Сэди, уверяя себя в том, чего она больше не чувствовала. – Когда она вернется, я должна быть здесь.

У меня внутри все опустилось. Ложь, созданная мной из лучших побуждений, теперь мешала спасти ей жизнь. Если Сэди будет считать, что ее мать жива, она никогда не уйдет. Тогда я поняла, что выбора у меня нет.

– Сэди, твоя мать…

– В чем дело? Есть какие-то новости? – но, увидев мое лицо, замерла. – С ней все хорошо?

В тот момент я поняла, что должна ей сказать.

– Я сходила в больницу, куда с ребенком отправилась твоя мать. Только ее там уже не оказалось.

– Не понимаю.

– Твоя мать побывала в больнице, где собиралась оставить младенца. Монахини предоставили ей койку и ухаживали за ней.

– Но моя мать не собиралась ложиться в больницу. Она собиралась спрятать мою сестру.

– Я знаю. Но она сильно ослабла после родов, сильнее, чем предполагалось. Ее охватила лихорадка, и началась инфекция. Поэтому они решили ее оставить и стали лечить. Немцы узнали, что она там, и пришли за ней.

– Ее арестовали?

Я не хотела говорить правду. Сказать Сэди, что ее мать забрали немцы, было тоже ужасно, но, по крайней мере, это давало надежду.

Но это была бы новая ложь.

– В больнице немцам не позволили забрать ее. Они знали, что ее ждет худшая участь, поэтому дали ей лекарство, что позволило ей безболезненно уйти во сне. – Я подошла и обняла ее. – Сэди, мне очень жаль. – Я сделала паузу, и с глубоким вдохом произнесла:

– Твоя мать мертва.

– Нет… нет, это неправда. – Ее лицо застыло, она не верила мне. Хотя она подозревала, что ее мать умерла тогда же, когда я отправилась в больницу, какая-то ее часть до сих пор цеплялась за надежду. – Ты говоришь это только для того, чтобы я ушла.

– Это правда… – Теперь мне было нечего сказать, чтобы унять ее горе. От ужаса у нее расширились глаза, открылся рот. Я приготовилась к крику, который бы издала на ее месте, такому громкому, что он привлек бы в канализацию людей и нас бы точно обнаружили. Казалось, она беззвучно страдает, хотя все ее тело затрясло. Ни слезинки не было в глазах. Я беспомощно стояла, пытаясь найти слова, которые могли бы ее немного утешить.

Наконец она успокоилась.

– А моя сестра?

– Монахини сказали, что твоя мать прибыла в больницу одна, без ребенка. Мне не удалось выяснить, что произошло. Но ребенка там точно не было.

– Наверное, и она умерла, – скорбным голосом проговорила Сэди. Я хотела утешить ее, но не знала, как именно. Она выпрямилась, отстраняясь от меня. – Ты была в больнице несколько недель назад. И все это время знала о моей матери. И ты ничего мне не сказала.

– Да. – Мне хотелось сказать ей, что я сама только что узнала, но я больше не могла утаивать правду. – Я хотела поберечь тебя. Мне очень жаль.

– Я считала тебя своей подругой. – Глаза Сэди вдруг стали каменными и холодными. Сол шагнул вперед и оберегающе обнял за плечи рукой, уводя подальше от меня. Но Сэди снова повернулась ко мне. – Если ты соврала, почему я должна верить тебе сейчас, что нам нужно уйти? – спросила она.

Я замялась, борясь с ее логикой.

– Я не сказала тебе, потому что боялась, что если ты узнаешь правду, то ты не выживешь здесь. – Я поняла, что недооценила ее, и, возможно, это была моя самая большая ошибка. – Я старалась спасти тебя тогда. И сейчас стараюсь. – Я подошла к ней, взяла за руку и посмотрела ей прямо в глаза. – Сэди, прости меня. Когда мы выйдем, ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но не позволяй моей ошибке лишить жизни тех, кто тебе дорог. – Я была уверена, что она откажется. Тогда я не знала, что предпринять. Их собиралась арестовать или убить здесь, внизу, и если я останусь, то и меня, наверное, убьют вместе с ними. Я думала о Крысе, размышляла, где он и узнаем ли мы когда-нибудь, что стало друг с другом.

Сэди промолчала. Я попробовала еще раз:

– Пожалуйста, я знаю, что ты злишься, и когда мы выберемся отсюда, я пойму, если ты никогда больше не захочешь разговаривать со мной. Но на это нет времени. Ты должна пойти со мной сейчас, если хочешь спасти остальных.

Тогда, казалось, в ней что-то сломалось.

– Хорошо, – протянула она. – Ради Сола и его отца я пойду. – Голос у нее был холодный, и я понимала, что она никогда не простит меня за мой поступок. И все же она была готова покинуть канализацию ради остальных.

Но Сол, все еще держащий Сэди за руку, стоял неподвижно, оставаясь при своем мнении. Я предприняла еще одну попытку уговорить его:

– Я знаю, что канализация была вашим убежищем, местом, где вы жили безопасно. Но все изменилось. Единственное, что может нас спасти – это побег.

– Почему мы должны тебе доверять? – с горечью спросил он, и его слова вторили словам Сэди.

– Потому что другого выбора у вас нет, – прямо заявила я. – Вся надежда на меня. – Сол выглядел так, словно собирался возразить, но не мог. – Если вы откажетесь уйти, вы все погибнете.

Сэди повернулась к нему.

– Сол, Элла пришла нам помочь. – Несмотря на все, где-то в глубине души она по-прежнему верила мне.

– Мы не можем ей доверять. Мы не можем доверять никому из них.

– Но ты же веришь мне, правда? – спросила она, обхватив рукой его щеку. Он не ответил сразу. Затем слегка кивнул. – Хорошо. Я говорю тебе, нам нужно уйти прямо сейчас. Прошу тебя, Сол. Я не уйду без тебя.

– Но мы собирались пожениться, – ответил Сол.

– Пожениться? – Я изумилась.

Сэди кивнула.

– Сол попросил моей руки только вчера вечером. Сегодня я собиралась тебе сказать. – Она взяла Сола за руки и заглянула ему в глаза. – Мы найдем наш свадебный балдахин где-нибудь в другом месте. – Она приложила руку к груди. – Здесь ты уже мой супруг.

– Завтра ты сможешь выйти замуж на свободе, – предложила я. Размышляя о длинном, сложном плане побега, изложенном Карой, я засомневалась, что это произойдет.

Сол кивнул и подобрел ко мне, будто наконец увидел, что я хотела лучшего для Сэди и для них всех.

– Но… – Сол перевел взгляд с Сэди на своего отца, который упрямо сидел на том же месте, отказываясь двигаться и признавать правду. Если он не сможет убедить своего отца, то никто из них не уйдет и они будут обречены на верную смерть.

Сол отпустил руку Сэди и подошел к отцу.

– Пожалуйста, папа. Я знаю, ты привел нас сюда, думал, так будет безопаснее. И так оно и было. Но все изменилось. Ты не мог спасти Мику, но ты можешь спасти меня, если пойдешь с нами. Пожалуйста, дай нам шанс.

Его отец поднял глаза, и в них я увидела борьбу с собственным страхом и кошмарами, что случались наверху. Сэди подошла к двум мужчинам.

– Я обещаю, – серьезно сказала она, – что вашему сыну не причинят вреда. Сначала я сомневалась, что он ей поверит. Но он протянул руку, и я увидела, какая тесная связь между ними. Сэди помогла ему подняться на ноги. Он прошел по комнате и снял с двери мезузу.

Вместе мы направились по туннелю. Я видела, как на мгновение Сэди обернулась на это крохотное, ужасное пространство, ставшее на несколько месяцев домом, который она теперь покинула навсегда, простилась с их убежищем. Затем она повернулась ко мне:

– Каким путем? Я хочу сказать, куда мы направляемся? Крыс организовал для нас какую-то переправу?

Я не хотела ей говорить правду о Крысе. Я боялась, что, если она узнает, что его там не будет, чтобы встретить нас на другой стороне и увести, она передумает и не пойдет.

Но я не могла снова скрыть от нее правду.

– Крыса арестовали, – наконец произнесла я. – Его взяли. Он отправился на поиски боеприпасов, и его поймали.

Ее лицо в ужасе исказилось.

– Арестован? – Я думала, что она запаникует. – О, Элла, ты, наверное, так волнуешься. – Ее голос был пропитан тревогой. – Ты должна отправиться к нему на помощь.

– Сейчас я ничего не могу поделать, – сказала я, стараясь говорить без дрожи в голосе. При мысли о Крысе, арестованном или хуже того, у меня скрутило живот. В тот момент я бы пошла на все, чтобы помочь ему. Но как сказала Кара, это было не то, чего хотел бы Крыс. Я должна быть здесь, спасать Сэди. – Он бы хотел, чтобы я вас спасла. – Мне было неприятно, но я инстинктивно сказала о нем в прошедшем времени, как будто его уже не было.

– Но как же мы сбежим без него? – Ее сомнения удвоились.

– Я знаю маршрут, – ответила я, что отчасти было правдой. Кара, девушка из кафе, рассказала мне план и обещала помочь. – Я могу доставить вас в безопасное место. – Я старалась сказать это как можно увереннее. Мне просто нужно было вызволить Сэди и остальных из туннеля, а потом Кара помогла бы им добраться до Крыспинува. А я могла это сделать. – Ну же, идем.

Мы шли по туннелю в тишине. Я первая, за мной Сэди.

– Я соболезную, что твоя мать умерла, – произнесла я. Возможно, было глупо снова поднимать эту тему и расстраивать ее перед уходом. Но я чувствовала, нужно что-то сказать.

Она засопела.

– Думаю, отчасти я и сама тогда понимала, когда она долго не возвращалась.

Позади нее Сол помогал своему отцу, который медленно двигался. Убедить их уйти заняло больше времени, чем я думала, и мне хотелось поторопить их. Однако старик был искалечен месяцами, проведенными в канализации, и едва мог ходить. Я сосредоточилась на предстоящем пути и старалась не думать о минах. Я понятия не имела, как они выглядят, как их обойти, и мне казалось, что каждый шаг может стать последним.

Мы направились к решетке, где я впервые встретила Сэди, рядом с Дебницким рынком. Я понятия не имела, как у нас получится выбраться незаметно, даже ночью. Я молилась, чтобы Кара стояла наверху и помогла. Еще один шажок, мне послышался голос брата Мачея, так он приговаривал в трудные времена. Это все, что ты можешь сделать.

Внезапно раздался грохот. Сначала я подумала, что это воздушный налет, но он прозвучал слишком близко и мощно. Стены задрожали. Сэди пошатнулась, и я не смогла подхватить ее, но ей не дал упасть Сол – он сгреб ее в охапку.

Одна из мин взорвалась.

– Быстро, вперед! – заорала я. Возможно, одна из мин взорвалась случайно. Союзники еще не подошли к Кракову, и скорее всего, немцы не привели мины в действие. Но раздался еще один взрыв, а потом еще – из-за первого взрыва началась цепная реакция. Однако эти звуки доносились не сверху, а из-под земли, так близко, что сотрясали душу.

Новый взрыв отбросил нас на землю. Несколько секунд мы лежали и не двигались. Я не могла пошевелиться, будто уже умерла. Мы помогли друг другу подняться на ноги и стряхнуть обломки. Легкие наполнились пылью и мусором, я закашлялась и поплевала, прочищая их. В воздухе было столько пыли – я ничего не видела. Кто-то взял меня за руку и потянул за собой. Я распознала в руке нежные пальцы Сэди, теперь она меня вела. Мы двинулись дальше. Позади нас раздался еще один мощный хлопок, такой, что вокруг обрушились стены. Сэди споткнулась, чуть не утянув меня на землю за собой. Сол попытался ей помочь, но она оттолкнула его.

– Помоги своему отцу. – Она подтолкнула двух мужчин вперед нас.

В конце туннеля я смогла разглядеть слабый свет с улицы над решеткой. Крыс, подумала я. На мгновение я представила, что его не арестовали и, несмотря ни на что, он ждет меня. Разумеется, это было невозможно. Я повернулась к Сэди.

– Мы дошли, – воскликнула я. Я ожидала, что она тоже обрадуется, но она выглядела иначе. Ее глаза расширились от ужаса, когда она взглянула из-за моего плеча.

– Элла! – Ее губы произнесли мое имя, когда яростный грохот заглушил ее голос. На этот раз грохот был другим, не взрыв мины – а будто обрушились сами стены. Взрывы расшатали их, и они стал валиться на нас, как в замедленной съемке – округлый бетон треснул и стал падать вниз.

Стоявший впереди нас Сол замешкался.

– Беги! – закричала Сэди, подталкивая его вперед. Сол бросился вперед вместе со своим отцом, почти неся его. Он в последний раз бросил долгий взгляд на Сэди. Затем потолок рухнул, а я притянула ее к себе, закрыв наши головы руками, чтобы нас не раздавило. Царапающим кожу дождем нас накрыло мусором, обломками и пеплом.

Я открыла глаза – весь путь перед нами был завален камнями. Туннель, служивший мостом, соединявший мир Сэди с моим, обрушился. Сол, его отец, и весь мир по ту сторону решетки почти исчезли, оставив нас с Сэди одних в ловушке канализации.

25

Элла

Я оттерла глаза от мусора, пытаясь сориентироваться.

– Сэди? – позвала я. Она лежала на земле, там, где упала, в полуметре от меня, и не двигалась. Я торопливо подползла к ней. – С тобой все хорошо? – Она, поморщившись, села. – Ты ранена?

Она коснулась своего живота.

– Так, чуть-чуть. – Я потянулась к ней, чтобы осмотреть рану, но она отодвинула мою руку. – Сол? – она вскочила на ноги. – Где он? – При виде каменной стены, которая теперь отделяла нас от него, ее охватила паника. – Сол! – окликнула она его уже громче.

– Ш-ш-ш, – прошипела я. Даже сейчас ее крики могут быть слышны на улице. Не обращая на меня внимания, Сэди вцепилась в камни, отделявшие нас от Сола и отца. – Я должна найти его, – упорствовала она. – Мы были вместе. Мы должны пожениться. Я не могу и его потерять. – Все горе и разочарование, накопленные за последние несколько месяцев, казалось, вырвались наружу, когда она разбирала камни.

– Прекрати. – Я взяла ее кровоточащие руки в свои, чтобы успокоить. – Ты не доберешься до него. И если продолжишь разбирать, то обрушишь на нас остальную часть туннеля.

Она была готова заплакать. Я думала, что после смерти ее родителей и сестры никакая потеря не сможет сломать Сэди. Но Сол был последним, кто у нее остался, не считая меня, и он был ее женихом. Даже мысль, что она может его потерять, была для нее невыносимой.

– Мы вместе были так близко от выхода. А теперь его нет.

– Нет, что ты, он со своим отцом благополучно добрался с другой стороны, – ответила я, надеясь, что так оно и было.

Сэди беспомощно огляделась.

– Мы больше никогда не увидимся, – рыдала она.

– Что ты говоришь! Мы выберемся и найдем их.

– Но они не могут ждать нас на улице. Как они без нас поймут, куда идти? Их могут поймать. – Даже сейчас, когда мы оказались в ловушке, которая угрожала нашим жизням, Сэди думала об остальных.

– Сол справится. Он сильный. И Кара отведет их в безопасное место. Нам нужно сейчас самим отыскать выход, и тогда мы сможем встретиться с ними, – уверенно произнесла я. Слова прозвучали проще, чем все обстояло.

– Но как? – Сэди разбиралась в туннелях в тысячу раз лучше меня. Она была слишком потрясена, чтобы ясно мыслить, и ждала ответа от меня.

– Другая решетка, – нашлась я. – Та, что выходит к реке. Мы сможем туда добраться?

– Наверное да, если взрывы не разрушили тот туннель. Хотя добраться до него гораздо труднее.

– Мы должны попытаться, – твердо ответила я. Сэди долго шарила глазами по заблокированному туннелю, не желая покидать последнее место, где видела Сола. – Пойдем, нам надо торопиться, – сказала я, оттаскивая ее. Нехотя она повела меня в другом направлении, двигаясь уже тяжелее. Несмотря на то, что взрывы не целиком разрушили туннель в этом направлении, дорога вся была в руинах. Шли мы очень медленно, обходя большие ямы в полу и перелезая через груды обломков.

– Взрывы, – проговорила Сэди, когда мы шли по туннелю. – Что произошло?

– Несколько мин взорвалось. Но я не совсем понимаю, почему.

– Думаешь, это немцы их взорвали?

– Не знаю. Вряд ли. – Даже если немцы подозревали, что в туннеле прятались люди, вряд ли они взорвали бы мины, предварительно не проверив туннели. – Возможно, кто-то из нас наступил не туда, или под тяжестью четверых идущих людей они взорвались сами, – предположила я. Многого мы не знали. – Это уже неважно. Нам просто нужно выбраться из канализации, чтобы добраться до остальных.

Сэди повернула направо, направляясь к узкой тропинке, которая когда-то здесь проходила. Однако теперь она была заблокирована обломками и камнями рухнувших стен. – Этим путем мы должны были идти. – Она замялась от волнения. – Только теперь он недоступен.

Я с ужасом подумала, не провалился ли наш последний и единственный план побега.

– Что же теперь?

Она вернулась назад на несколько шагов, повторяя наш маршрут. Затем посмотрела вниз стены.

– Труба. – Она указала на отверстие в стене, у самой земли, такое маленькое, что я не заметила его, когда мы проходили мимо в первый раз. – Я не до конца уверена, но думаю, она проходит параллельно туннелю, по которому мы должны пройти. Нам придется ползти на животе, – как ни в чем не бывало объяснила Сэди.

Я низко присела, чтобы заглянуть в отверстие, которое вело к горизонтальной трубе.

– Мы не пролезем. – Труба была не более метра в диаметре. Она же не всерьез думает, что полезем в нее.

– Неправда. Все моя семья прошла через нее, когда мы очутились в канализации. Даже моя мать, а она была в положении. – Ее глаза подернулись дымкой воспоминаний. – Поверь мне. Я пойду первой и потяну тебя.

Я опустилась на колени, размышляя, не могла ли труба пострадать от взрывов, как это случилось с туннелем. Но она была сделана из кованого железа, а не из камня, поэтому осталась невредимой. Вглядываясь в темное, тесное пространство, я отшатнулась, у меня похолодело в животе.

– В чем дело? – спросила Сэди, заметив мою реакцию.

– Ничего, – отмахнулась я. – Просто я боюсь узких пространств… на самом деле до смерти боюсь. – Мои слова прозвучали глупо, когда я их произнесла.

– Я помогу тебе. – Сэди потянулась за лежащей на земле веревкой. – Обвяжи ей талию. Когда я окажусь на той стороне, я протащу тебя через трубу. – Ее слова прозвучали просто и легко. Трубы были моим худшим кошмаром, а для нее привычным делом. – Доверься мне, – попросила она. Так долго Сэди доверяла мне свою жизнь – теперь она просила доверить ей мою.

Прежде чем я успела возразить, она нырнула в туннель и начала скользить по трубе, держась за один конец веревки. Через несколько минут из трубы раздался ее голос:

– Я прошла.

Настала моя очередь. Я стояла неподвижно, не в силах пошевелиться.

– Элла! – позвала Сэди. – Давай. – Она потянула за веревку. Другого выхода не было, я должна была попытаться. С глубоким вздохом я легла и залезла в трубу. Тесная труба объяла мое тело так, что я не могла дышать. Труба была влажной, в ней странно пахло металлом, как кровью. Я услышала насмешливый голос Анны-Люсии, твердивший мне, что здесь я потерплю неудачу, впрочем, как и во всем, что делаю в жизни. Мой позвоночник напрягся. Я не позволю ей победить. Я должна сделать это ради Сэди – и ради себя.

Я набрала в грудь столько воздуха, сколько получилось в тесном пространстве. Затем изо всех сил оттолкнувшись ногами, пролезла вперед. Я не могла двигаться дальше. Я застряла и умру прямо здесь. На секунду края трубы сомкнулись, и я подумала, что потеряю сознание. Я толкнулась снова. В это же время Сэди сильнее потянула за веревку, и я скользнула вперед на несколько сантиметров. Мы повторили эту схему, я толкалась, она дергала за веревку двадцать, а, может быть, тридцать раз, но я двигалась мучительно медленно. Моя кожа горела, натертая до крови краями трубы. Мышцы ныли, и я была готова сдаться. Но Сэди уговаривала меня двигаться, ее голос был подобен маяку.

– Ты сможешь. Я обещаю, мы справимся. – В темном пространстве перед собой я увидела Крыса, представила, как он подгоняет меня. Что бы ни случилось, я хотела, чтобы он гордился мной и знал, что я не сдалась.

Голос Сэди становился громче, и я наконец разглядела слабую полоску света. Я была почти на месте. Я сильно оттолкнулась, вылезая из трубы и рухнула на землю, на колени. Когда я встала, Сэди уставилась на меня. – Ты вся в грязи, – сообщила она. – Прямо как я. – Мы обе рассмеялись.

Хотя было не до смеха.

– Пойдем, – сказала Сэди, потянув меня дальше по тропе, где мы сейчас стояли.

Проход здесь был больше, и мне пришлось лишь слегка пригнуться, чтобы поместиться. Сэди шла теперь еще медленнее и дышала с трудом. Я хотела попросить ее идти быстрее. Мы должны были выбраться наружу до рассвета. Я была уверена, что к этому времени Кара сдержала свое обещание и помогла Солу и его отцу, если они выбрались. Но я не знала, знает ли она о другой канализационной решетке и будет ли она ждать нас там. Я боялась, что она может уехать без нас.

Туннель шел под уклоном вверх. Улица все ближе, думала я, позволяя окрепнуть своей надежде. Мы завернули за угол и вошли в помещение с глубокой, наполненной водой бассейном и высоким выступом на дальней стороне.

– Тебе приходилось проходить такой путь, чтобы добраться до решетки? – спросила я с недоумением. Она кивнула. Стена на дальней стороне была отвесной, а выступ, на который мы должны подняться, был на уровне двух метров. Я поразилась тому, столько раз ей приходилось справляться с этим самостоятельно.

– Но мне никогда не приходилось делать этого. – Она указала на бассейн внизу. – Обычно он был пустой, без воды. Возможно, взрывом прорвало одну из дамб. – Вдруг послышался резкий шум льющейся воды, она текла из невидимого источника с большой скоростью, заполняя пространство, которое нам нужно было пересечь. Еще несколько минут – и все будет заполнено.

– Нам придется плыть – сказала я. – Давай. – Я села на край бассейна и, сняв обувь, приготовилась в него залезть. Но Сэди не сделала того же, и по нерешительности в ее глазах я догадалась, что-то не так. – В чем дело?

– Я не умею плавать, – призналась она. Тогда я вспомнила, как она однажды рассказала мне, как они с матерью чуть не утонули, когда затопило канализацию, к тому же потоки воды унесли ее отца. Я видела, как она заново переживает свои страхи, как они парализовали ее. Она не просто не умела плавать, но и боялась воды точно так же, как я боялась тесного пространства труб.

– Есть ли другой маршрут? – спросила я, заранее зная ответ. Она помотала головой. В глазах читалась паника. – Тогда мы должны как-то перебраться через реку.

Но как? Я в ужасе огляделась. Потом я вспомнила о веревке, которой она обвязала меня и протащила через трубу. Я побежала обратно, схватила ее и вернулась к Сэди. – Я буду тянуть тебя. – Веревка – мой спасательный круг в узком проходе, теперь спасет и ее. – Я буду плыть, а ты держись за меня.

– Но… – начала Сэди.

– Нам нужно переправиться, – настаивала я.

– Наверное, я сейчас не осилю.

– У нас нет выбора, – сурово сказала я. – Не хочешь снова увидеть Сола? Давай я помогу тебе. – Я взяла веревку, обвязалась сама, а второй конец обвязала вокруг талии Сэди, так, чтобы между нами было не больше метра. Именно тогда я заметила пятно на ее порванном платье. – Ты ранена? – Мои дурные предчувствия усилились.

– Просто царапина, упала, когда взорвалась мина. Пока мы шли, стало хуже. Но я в порядке. – В ее голосе чувствовалось напряжение, такое, что заставляло задуматься, говорит ли она правду.

Но времени на дальнейшие вопросы не было. Я погрузилась в ледяную воду, затем уговорила ее войти вслед за мной. Сэди опустила одну ногу в воду, затем отпрянула.

– У тебя получится, – торопила я. Наконец она неохотно вошла в воду. Затем с перекошенным от паники лицом она начала биться, размахивая руками. – Просто расслабься. – Протянув руки, я притянула ее к себе. Я была хорошей пловчихой. Я проводила лето в домике у озера Морске-Око в Татрах и быстро научилась плавать, когда мои братья и сестры безжалостно бросали меня в воду.

Я поплыла через бассейн и потащила за собой Сэди. Она пыталась плыть, но ее движения были неуклюжими и бессмысленными. Я пыталась отбуксировать ее. В воде она должна была оказаться легче, но весила сродни валуну. Веревка, связывающая нас, натянулась на моей талии. Я толкнулась сильнее, продвигаясь вперед. Я понятия не имела, как мы заберемся на уступ, если доберемся до дальней стены. Однако сначала нам нужно было переправиться через реку. Она становилась тяжелее, и на мгновение я подумала, что она борется со мной. Когда я оглянулась, Сэди затихла. Она перестала двигаться, словно выбилась из сил или просто сдалась. Я упала духом.

– Давай, нужно постараться, – сказала я. Потом заметила что-то красное в воде. Кровь.

Я притянула ее ближе и подняла на поверхность, чтобы осмотреть ее рану на животе.

– Ничего страшного, – прошептала она с бледным как полотно лицом.

Я приподняла часть платья, где оно порвалось, и с ужасом увидела, что рана, по ее словам, пустячная, на самом деле была глубиной в несколько сантиметров и в ней застрял кусок камня. Теперь из нее сочилась кровь, окрашивая воду вокруг в красный цвет. Осколки застряли глубоко и плотно в ране; если их вытащить, будет только хуже. Рану залило грязной водой, что гарантировало заражение.

– Подожди, – сказала я, обнимая ее за талию и прижимая к себе. Я продолжила плыть. Еще пару метров. Я приближалась к другой стороне бассейна. Как только я добралась, Сэди выскользнула из моих рук. Она начала опускаться на дно, тяжесть ее тела тянула меня с собой. Я набрала в грудь побольше воздуха и нырнула за ней. Грязная вода была слишком темной, непроглядной, поэтому я пыталась нащупать ее. Мои руки хватали пустоту. Я пошарила снова и, наконец, ухватилась за край ее платья, а затем, потянув изо всех сил, вытащила ее на поверхность.

– Ты должна перестать нести меня, – она глотала воздух.

– Ни за что. Я вытащу тебя отсюда.

– Уходи сейчас, пока можешь.

– Я же сказала, я тебя не брошу. – Вода стремительно поднималась, и как только она достигнет выступа и заполнит туннель впереди, путь будет отрезан. Каждая секунда, проведенная здесь, увеличивала вероятность того, что мы не выберемся оттуда. Но пока Сэди была жива, в нас обеих теплилась надежда. Я не могла оставить ее.

Мы добрались до дальнего края бассейна. Я неуверенно подняла глаза. Даже с прибывающей водой, поднимающей нас, выступ был выше нас по крайней мере на метр. Я могла бы забраться, но Сэди ни за что бы не осилила. Мне пришлось бы поднять ее туда. Я остановилась, собираясь с силами, пока Сэди лежала в моих объятиях.

Ее глаза закрывались, дыхание становилось прерывистым.

– Сол, – протянула она с тоской. Она посмотрела вдаль, будто на самом деле увидела его. Может, у нее галлюцинации? – В конце концов, он действительно любил меня, – добавила она.

– Он любит. Он все еще любит тебя. Нам просто нужно взобраться на эту стену.

– Скажи ему…

Тогда я поняла – она умирает. Рана была слишком серьезной; она потеряла слишком много крови. Мое сердце кричало.

– Сэди, нет. Мы сейчас выберемся отсюда, и ты найдешь Сола и скажешь ему сама, – настаивала я. Она не ответила, и я видела, как последние силы покидают ее тело вместе с растворявшейся в воде кровью. – Я же говорила, что мы выберемся отсюда.

– Ты должна идти за нас двоих.

– Нет. – Этого явно было недостаточно. – Ты выйдешь замуж за Сола. Или поедешь со мной в Париж. Я буду рисовать, а ты поступишь в медицинский, мы прекрасно заживем. – Теперь я говорила быстро, слова вырывались из меня задыхающимся, почти бессмысленным бормотанием. Все, что могло заставить ее говорить со мной. – Ты не можешь оставить меня. Нужно собраться. Ты обязана быть сильной ради меня.

Но она мотнула головой, всякая борьба в ней прекратилась.

– Я не могу.

Сэди не сможет. Это был конец. Сердце у меня разорвалось.

– Отпусти меня, – прошептала она еле слышно. Она наклонилась, и, собрав остаток сил, развязала веревку, крепко соединявшую нас. Потом она попыталась отстраниться, но я крепко держала ее. Я посмотрела на выступ. Вода поднялась и немного приблизила нас к нему. С неимоверным усилием я подняла ее над головой. Она оказалась у выступа, но затем выскользнула из моих рук и упала обратно в воду, чуть не утопив нас обеих. Я поймала ее и снова подняла. На этот раз мне удалось уложить ее на выступ, где она несколько секунд лежала неподвижно. Она перекатилась на бок и протянула руку, из последних сил пытаясь мне помочь выбраться из воды.

– Ну вот, видишь, я обещала, что ты выйдешь, – сказала я.

Но я рано радовалась. Позади меня раздался шум, и, обернувшись, я увидела, как дальняя стена бассейна, ослабленная взрывами, обрушилась. На нас с ревом неслась гигантская волна воды, слишком большая и мощная. Ее силой меня прижало к стене, волна поглотила нас обеих, погрузив во тьму.

26

Перед рассветом я ступила на берег Вислы.

Вылезая из канализации, я потянулась за рукой, которая должна была оказаться в моей, но ее не было. Теперь я стояла под огромным темным куполом звезд, одна. Я надеялась увидеть кого-нибудь, может быть Кару или Сола – надеялась, что они ждут меня. Но на берегу было пустынно, остальные бросили нас умирать.

Мы собирались это сделать. Но обещанное не исполнилось.

После того, как бушующие потоки воды прорвались через стену бассейна, я барахталась, погруженная в темноту, и несколько минут безуспешно искала ее в темноте. Наконец мне удалось каким-то образом вытащить нас обеих на выступ. Но было уже слишком поздно. Ее легкие уже заполнились водой, и она едва дышала. Огромная рана зияла в ее голове, в том месте, куда мощным потоком ее отбросило на бетонную стену бассейна. Из нее хлестала кровь, ее никак не остановишь.

– У нас получится, – взывала я, тщетно пытаясь поднять ее на ноги. – Мы поедем в Париж, будем рисовать и изучать медицину. – Я соблазняла ее нашими мечтами, желая, чтобы они вдохнули в нее жизнь.

Но она уже не могла идти и из последних сил оттолкнула меня.

– Ты должна жить за нас двоих, – бросила она. Затем с усилием полезла в карман и, к моему удивлению, протянула мне не одну вещь, а две.

– Возьми это, – выдохнула она. – Скажи ему… И наклонилась ближе, ожидая услышать сообщение, которое хотела передать со мной. Но в этот момент она прикрыла глаза, и слова так и не прозвучали.

Я положила ей руку на плечо и легонько потрясла, чтобы разбудить ее, но она не отреагировала.

– Нет! – закричала я, когда реальность обрушилась на меня. Она умирала. Моя подруга, которая столько сделала для меня, не выживет. Я склонилась над ней, по моим щекам потекли слезы. Ее дыхание замедлилось.

Когда ее грудь перестала подниматься и опускаться, я держала ее в руках еще какое-то время. Я хотела взять ее с собой. Я знала, что не смогу пронести ее дальше по туннелю. Вода продолжала прибывать в бассейн. Через несколько секунд она дойдет до выступа, и я тоже утону. Я все еще держала ее, откидывая мокрые пряди волос с ее прекрасного лица. Мое сердце обливалось кровью. Мы поклялись выйти из канализации вместе. Как я могла бросить ее сейчас?

Я поцеловала ее в щеку, соль моих слез смешалась с грязной, горькой водой. Она заслужила достойные похороны на кладбище с цветами. А здесь это было невозможно. И все же я не оставила бы ее на растерзание немцам. Напрягшись, я приподняла ее тело и столкнула с выступа, возвращая в воду. Ее лицо, умиротворенное и спокойное, на секунду задержалось на поверхности, прежде чем погрузиться на дно и исчезнуть – канализация забрала ее к себе.

Потом я начала свое последнее восхождение к свободе.

Добравшись до берега реки, я остановилась, чтобы отдышаться. С лодки протяжно и низко зазвучал противотуманный сигнал, невидимый мне. Мои раны кричали о боли, и я вообще не понимала, как идти дальше, не говоря уже о том, как дальше жить. Как раз в этот момент на горизонте показалось знакомое лицо. Сердце наполнилось радостью. Я и представить себе не могла, что он все еще жив и дождался меня. Заметив меня, он бросился вперед со счастливым, умиротворенным лицом. Но когда он приблизился и понял, что я одна, его глаза заволокло тьмой.

– Где она?

– Мне очень жаль, – ответила я, не желая сообщать новости, которые наверняка сломили бы его. – Там было наводнение. Она спасла меня, но сама не выбралась оттуда живой. – Его глаза опустели от горя. – Я сделала все что могла, – добавила я.

– Я знаю. – В его голосе слышалось смирение. Он не винил меня. Было слишком мало надежды, почти никакой, что у кого-то из нас получилось выбраться. Тем не менее это потеря была тяжелой, и в его скорбящих глазах я видела, как сильно он любил ее.

– Мне жаль, – повторила я. – Она спасла меня. Только теперь я здесь, а она – нет.

– Это не твоя вина, – сказал он, пристально глядя вдаль и смахивая слезы. – Ты сделала все что могла. Она любила тебя, ты же знаешь. Она бы обрадовалась, узнав, что ты жива.

– Но ее уже нет! – воскликнула я, и тогда мое горе выплеснулось наружу. Он притянул меня ближе и позволил мне выплакаться в его рубашку, не обращая внимания на грязную воду, которая пропитала ее насквозь.

– Нам пора идти, – спокойно сказал он спустя мгновение.

– Нет. – Я знала, что он был прав. Но я не была готова оставить ее там. Я повернулась обратно ко входу в канализацию. Мы должны были выбраться вместе.

– Мы не можем оставаться здесь, – твердо сказал он. – Она хотела бы, чтобы ты сделала все, чтобы выжить. Ты и сама это прекрасно знаешь, правда же? – Я промолчала. – Пусть ее смерть будет не напрасной. – Он повел меня по берегу реки. Я шла с трудом, было сложно вынести мысль, что я ее оставила там. Но ее не стало. И мое пребывание здесь не вернет ее обратно. Нехотя я позволила ему увести меня с просматриваемого берега реки в безопасное место, но каждый шаг казался предательством друга, которого я оставила позади.

Когда мы подошли к улице, я взглянула на полотно звезд в ночном небе. Они мерцали почти голубым, и казалось, что каждая из них принадлежала одной освобожденной душе. Я увидела ее в звездах над головой и поняла, что мне стоит жить за нас обеих. Теперь я понимала, те созвездия, которые мы видели вместе той ночью, – они звали и вели меня домой.

Когда мы подошли к мосту, я оглянулась. Краков, единственный родной и знакомый мне город, окутывала тьма, если не считать неба, горизонт которого заалел на востоке. Война все еще шла, мой родной город был в осаде. И я его покидаю. Меня вновь охватило чувство вины.

Нет, я не бросаю его, поправила я себя. Я уезжаю, но найду способ бороться и почтить ее память.

– Готова? – спросил он.

– Да, – проговорила я, вкладывая свою руку в его. Наши пальцы сцепились крепче, и вместе мы сделали наш первый шаг к свободе.

Эпилог

Краков, Польша

Июнь 2016 года

Женщина передо мной – совсем не та, кого я ожидала увидеть.

Подходя к столику, я изучаю женщину, которая еще не видит меня. Хотя ей, должно быть, за девяносто, ее гладкая кожа и безупречная осанка молодят ее. Она не поддалась поветрию носить короткую стрижку в преклонном возрасте, как я, и ее белые кудри собраны в высокий беспорядочный пучок, подчеркивающий скулы и другие выразительные черты лица. Одним словом, она выглядит царственно.

И все же вблизи в ней чувствовалось что-то другое, чего я не ожидала. Что-то знакомое. Может, это предвкушение, говорю я себе, поиски и ожидание. Момент, о котором я так долго мечтала, наконец настал.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом.

– Элла Степанек?

Она молчит, но один раз моргает. Дождь, который закончился так же стремительно, как и начался, заставил других посетителей толпиться у дверей. Но женщина сидит, ничуть не смутившись. Когда ее шоколадно-карие глаза фокусируются на мне, то затуманиваются от смущения.

– Я вас знаю?

– Мы никогда не встречались, – вежливо начинаю я. – Но вы знали мою сестру, Сэди. Меня зовут Люси Голт. Я ношу ту же фамилию, что и родители, и сестра, которых мне не довелось узнать.

Пожилая женщина смотрит на меня как на привидение.

– Но как это возможно? – Она пытается встать, но ее колени подкашиваются, и она чересчур резко хватается за край стола, и ее чай выплескивается через край чашки, окрашивая скатерть в темно-синий цвет. – Этого не может быть. Мы были уверены, что ты мертва.

Я киваю, у меня в горле встает ком, как и всегда, когда я думаю о невероятности своего выживания. По всем оценкам, я не должна была выжить. Я родилась в канализации, спрятанная от немцев, которые собирались уничтожить все последующее еврейское поколение, безжалостно их убивая. Сотни тысяч детей не выжили. Я должна была быть в их числе.

Но каким-то образом в семьдесят два года я все еще здесь.

– Как? – снова спрашивает пожилая женщина.

Я волнуюсь, подыскивая нужное объяснение. Хотя я сотни раз представляла себе этот момент и старалась подготовиться, у меня не хватает слов, и я изо всех сил пытаюсь сообразить, с чего начать.

– Могу я присесть? – спрашиваю я.

– Пожалуйста. – Она указывает на стул рядом.

Я сажусь и переворачиваю кофейную чашку на блюдце перед собой.

– Это звучит странно, но я родилась в канализации. Вы знаете эту историю, правда? И что моя мать тайно вынесла меня оттуда?

Элла кивает.

– Ваша мать пыталась отдать вас в католическую больницу, которая, как она считала, помогала укрывать детей-евреев.

– Да, но по дороге туда священник увидел мою больную мать на улице и предупредил ее, что отправлять ребенка в больницу небезопасно. Он спрятал ребенка, а затем отвез мою мать в больницу, чтобы ей оказали медицинскую помощь. Только когда она лежала в больнице, за ней пришли немцы. Меня спасли, позже меня усыновила польская пара. Мои приемные родители Ежи и Анна были замечательными людьми, и я прожила хорошую жизнь. Когда мне было пять лет, они эмигрировали в Америку, и я провела счастливое детство в Чикаго. Когда я выросла, они поведали мне то немногое, что знали о моем прошлом. Остальное я узнала от Павла.

– Работника канализации? – Элла выглядит изумленной. – Но его арестовали за помощь евреям. Я полагала, он умер в тюрьме.

– Он был в ней. Но сумел выбраться и вернуться к своей семье.

– Павел сумел. – Глаза Эллы наполняются слезами. – А я даже не знала.

– Когда его освободили, Павел вернулся в канализацию за Сэди и остальными, кому помогал. Но их там не оказалось. Сначала он подумал, что всех поймали. А потом понял, что они выбрались из канализации или хотя бы попытались. Он не знал, куда они отправились и удалось ли им благополучно добраться. Но он знал, что такая возможность была, по крайней мере, у моей матери, которая родила и покинула канализацию, чтобы спрятать ребенка.

Я замолкаю, когда появляется официант и наливает кофе. Когда он уходит, я продолжаю:

– Именно Павел рассказал матери о больнице. Поэтому он отправился туда, чтобы разыскать ее. Он узнал, что она оказалась там уже без ребенка. Он стал искать и нашел священника, который спас меня и знал, куда меня отправили. Павел рассказал мне о моей семье. Но на многие вопросы он ответить не смог. Поэтому я разыскала вас, чтобы узнать больше о них или хотя бы о моей сестре. Я хотела бы узнать ее получше. Этого я хотела всегда, отыскать последнюю связь с сестрой, которую никогда не знала, и запечатлеть сейчас, пока я все еще могу, истории, которые вернут ее к жизни. Вот почему я проделала весь этот путь. Всю мою семью убили еще до того, как я смогла запечатлеть их в памяти. Я прожила хорошую жизнь с любящим мужем, двумя детьми и теперь внуками. Но этого кусочка всегда не хватало, на месте моего прошлого зияла дыра. Я хочу знать людей, которых потеряла.

Я кладу на стол букет цветов.

– Это вам.

Элла не берет цветы, но смотрит на них несколько секунд.

– Мама была права, – бормочет она себе под нос.

– Прошу прощения?

– Она говорила, что когда-нибудь здесь будут цветы. – Ее слова сбивают меня с толку, и я задаюсь вопросом, не было ли мое появление слишком неожиданным. Она поджимает губы, как будто хочет сказать что-то еще, но не может. – Так как же вы тогда узнали обо мне? – У нее все еще было больше вопросов, чем ответов.

– Сол, – отвечаю я.

– Сол? – улыбается Элла, повторяя знакомое имя, морщинки вокруг ее рта становятся глубже. Ее глаза танцуют. – Он все еще жив?

– Да, он вдовец, живет в Калифорнии с оравой детей и внуков. Однако он никогда не забывал о Сэди.

– В конце концов у него получилось, – произносит она с дрожью в голосе, обращаясь больше к себе, чем ко мне.

– Перед смертью Павел рассказал мне о другой семье в канализации, о Розенбергах, – объясняю я. – Годы спустя я смогла отыскать Сола. От него я получила ответы на вопросы, что случилось с моей семьей. Он разлучился с Сэди во время побега и так и не узнал, что с ней стало. Но он рассказал, что у нее была подруга, храбрая польская девушка Элла Степанек, которая помогла им сбежать. Я затеяла расследование, пытаясь найти женщину, которая помогла моей сестре. Долгие годы я заходила в тупик, но потом, после падения коммунизма, я смогла добраться до архивов в Польше и узнала, что молодая женщина по имени Элла Степанек действительно существовала и она участвовала в Варшавском восстании. Я подумала, что это можете быть вы. – Она моргает, не отвечая. – Поэтому я разыскала вас.

И все же, когда она сейчас сидит передо мной, что-то по-прежнему не так.

Глядя на знакомую форму ее глаз, я чувствую, как внутри меня что-то меняется. Тогда я понимаю, что нашла не ту женщину, которую искала.

– Только вы ведь не Элла, верно? – Она не отвечает. Ее тонкая фарфоровая кожа бледнеет еще сильнее. – По крайней мере, вы не всегда ею были.

Ее рука, лежащая на краю стола, снова начинает дрожать.

– Нет, – отвечает она, ее голос напоминает шепот. – Нет, не была.

Осознание всплывает во мне огромной волной, угрожая захлестнуть, слова кажутся настолько ирреальными, что я едва осмеливаюсь их произнести:

– Тогда, я полагаю, – протягиваю я, – вы, наверное, Сэди.

– Да. – Она протягивает руку и касается пальцами моей щеки. – О, моя маленькая сестренка… – Затем женщина, которую я встретила несколько минут назад, без предупреждения кидается в мои объятия. Когда я обнимаю ее, мой разум туманится. Я прилетела сюда в поисках ответов о своей сестре.

А вместо этого нашла ее саму.

Через несколько секунд мы отрываемся друг от друга. Я смотрю на нее, пока до меня доходит реальность происходящего: Сэди, моя старшая сестра, жива. Она цепляется за мою руку, как за спасательный круг, не желая отпускать.

– Но как вообще это возможно? – спрашиваю я. – Все эти годы я считала, что ты умерла в канализации. – Разумеется, я обыскала всевозможные архивы в поисках сведений о моей сестре Сэди Голт. Но после записи в архиве гетто, что она там работала, других следов не было. От Павла и Сола я узнала, что она сбежала в канализацию вместе с нашими родителями и что родители погибли. Я предположила, что и Сэди тоже.

– Когда ты родилась, все стало очень сложно, – начинает Сэди. – Мы не могли удержать ребенка от плача, он мог выдать нас. Поэтому наша мать забрала тебя, чтобы спрятать в безопасном месте. Она оставила меня с Розенбергами, Солом и его семьей. – Тогда я ощущаю, как должно быть, ужасно было Сэди остаться одной. Она могла бы возненавидеть меня. – Мама так и не вернулась. Она умерла в больнице. – Ее глаза наполняются слезами. Хотя я и тосковала о ней всю свою жизнь, меня переполняет вновь обретенная печаль, когда я думаю о матери, которую никогда не знала.

Сэди продолжает:

– Через несколько недель после ухода мамы в канализацию пришла Элла, чтобы нас спасти. Она сообщила, что немцы знают о нашем убежище, и нам небезопасно оставаться там. Нам пришлось бежать вместе с ней. Но немцы заминировали туннель, и когда мы убегали, несколько из мин взорвалось. Своды канализации рухнули, отрезав нас с Эллой от Сола и его отца. Мы попытались сбежать другим путем, через комнату, но ее затопило. Я не умела плавать. Элла спасла меня. – Когда она вновь переживает это воспоминание, ее глаза наполняются слезами. – Но край бассейна обрушился, и вода хлынула на нас. Эллу отбросило к стене, у нее была серьезная рана. Она умерла до того, как мы сумели выбраться.

– Мне очень жаль, – говорю я, видя боль в ее глазах. Я пытаюсь вообразить себе тот кошмар, через который им пришлось пройти, но понимаю, что не могу представить. – Я выбралась из канализации, но одна, вся израненная. Сол и другие ушли слишком далеко, и я не могла их догнать.

– Значит, ты была совсем одна?

– Нет, там был еще один человек. Молодой поляк по имени Крыс, возлюбленный Эллы. Он состоял в Армии Крайовой. И должен был помочь Элле вытащить нас из канализации, но его арестовали немцы. Когда его переводили в другую тюрьму, он сбежал и вернулся в канализацию. Он опоздал с помощью Элле, но обнаружил меня. Он ехал в Варшаву участвовать в восстании. Я отправилась с ним, чтобы присоединиться к нему и внести свой вклад.

– Что с ним стало? – нетерпеливо спрашиваю я. Мне вдруг стало любопытно узнать судьбу человека, который сыграл важную роль в спасении моей семьи.

– Его убили в сражении, но я думаю, отчасти он упал духом, узнав правду о смерти Эллы. Он был хорошим человеком. – Ее глаза затуманиваются. – Я как-то выжила в Варшаве.

– Ты такая храбрая, – говорю я.

– Я? – удивляется Сэди. – Я ничего не сделала. Элла, Крыс, Павел – вот они были храбрыми.

Я качаю головой, внутренне улыбаясь. Изучая мою семью, я стала своего рода историком-любителем и за эти годы познакомилась с несколькими выжившими во время войны. И казалось, каждый преуменьшал собственную роль в войне, отдавая «реальную» заслугу кому-то другому.

– Ты тоже была храброй, – настаиваю я. – Сол поведал мне много историй о твоих смелых поступках.

– Сол… – Сэди улыбается и будто погружается в собственные воспоминания. – Он был моей первой любовью. Я пыталась найти его после войны, но понятия не имела, где искать. А потом, когда появились записи, какой был смысл? Я предположила, что он двинулся дальше и у него своя собственная жизнь.

– Но он никогда не забывал тебя. Я уверена, что он был бы рад получить весточку от тебя.

– Наверное. – Она запинается, и в ее нерешительности посмотреть прошлому в лицо я узнаю себя, то же самое сопротивление, которое чуть не помешало мне пройти через рыночную площадь и найти мою сестру. Некоторые фрагменты прошлого удаляются от нас так далеко, что до них не дотянуться.

– Но почему ты все эти годы жила под именем Эллы? – спрашиваю я.

– Перед смертью Элла дала мне свое удостоверение личности. Мне не хотелось его брать, но только с ним я могла безопасно выехать из города. Сначала я использовала его, чтобы сойти за нееврейку. После войны я решила сохранить ее имя и прожить свои дни в память о ней. Сэди Голт была мертва; у нее не было никого. Но Элла Степанек могла начать все сначала. Я поехала в Париж, чтобы сообщить брату Эллы, Мачею, что с ней стало. Я поселилась там и осуществила свою мечту – поступила в медицинский. Сейчас я на пенсии, а до этого работала педиатром.

– Ты не сразу вернулась в Краков после войны?

Она покачала головой.

– После падения коммунизма Мачей смог вернуть дом своей семьи и дом Эллы в Кракове. До этого, когда их мачеха была арестована как коллаборационистка, дом отошел правительству. Мачей оставил мне дом после своей смерти. Это очень красивый дом, он находится неподалеку. Но я в него так и не въехала. Было слишком много болезненных воспоминаний. Я продала его. Теперь у меня маленькая квартирка. – Она пристально смотрит на площадь. – В каких только частях света я не жила. В конце концов я вернулась домой. Было странно возвращаться сюда после стольких лет за границей. Но моя душа чего-то жаждала. Теперь мой дом здесь.

Я завидую ее умиротворению и спокойному чувству примирения с прошлым.

– Что же случилось с мачехой Эллы, с коллаборационисткой? – спрашиваю я. Эта женщина ничего для меня не значит, и все же мне интересно собрать все недостающие фрагменты.

– Она умерла в тюрьме до суда. Она не была порядочным человеком и причинила Элле много боли. Тем не менее это был печальный конец, и я бы ей этого не пожелала.

Я пытаюсь осмыслить все, что узнала. Мы с сестрой прожили все эти годы, не зная о существовании друг друга. Столько времени было упущено.

– Расскажи мне, – говорю я, придвигая ближе свой стул. – Все мне расскажи. – Я нашла не только сестру, но и кладезь информации о семье, которую никогда не знала, и способ заполнить пустые страницы истории, которые, как я думала, утеряны навсегда. – Я хочу узнать все о наших родителях, о жизни нашей семьи до войны. – Я хочу знать больше, а не только как они умерли. Я хочу понять, как они жили.

Но Сэди отрицательно качает головой.

– Я не могу просто рассказать тебе. – Я задаюсь вопросом, может быть, как и у многих выживших, прошлое слишком болезненное, чтобы рассказывать о нем. Она встает, будто собираясь уходить. Во мне поднимается тревога. Мы потеряли так много лет. Возможно, уже слишком поздно. – Давай я лучше покажу. – Она протягивает мне руку.

Я встаю.

– Я хотела бы увидеть место, где наша семья жила до войны.

– Я могу показать тебе, где была наша квартира до войны, и даже место, где мы жили в гетто, – предлагает она.

– А канализацию? – Хотя это и звучит жутко, где-то в глубине души я жажду увидеть это ужасное место, где я родилась, незыблемую часть нашей истории.

– Боюсь, что нет. Ее заварили давным-давно. Я и сама думала вернуться туда. Но это даже к лучшему.

Я киваю. Хотя я и родилась в канализации, это место – не то, кто мы есть, а всего лишь крошечная часть нашей богатой, насыщенной жизни. – Есть и другие места, – добавляет она. – Места, где мы с папой гуляли, играли, а также мемориал в гетто.

Крохотные кусочки, размышляла я, которые наконец соберутся в головоломку нашей семейной истории.

– У тебя были дети?

– Нет, я так и не вышла замуж. У меня никогда не было собственной семьи – по крайней мере, до сих пор. – Она сжимает мою руку. – Я одна. – Она лучезарно улыбается, но в ее голосе ощущается нотка, которая сообщает мне, что она беспокоится больше, чем хотела бы признать.

– Больше нет. – Ее пальцы переплетаются с моими, кожа ссохлась, но хватка крепкая и сильная.

Затем я замечаю кулон, спрятанный у нее за воротником.

– Что это? – спрашиваю я.

Сэди снимает цепочку с шеи, чтобы показать маленький золотой кулон с еврейскими буквами, составляющими слово чай. Сэди решила прожить свои дни под именем Эллы, но все же она не полностью отреклась от еврейской веры нашей семьи.

– Это принадлежало нашему отцу. Элла спрятала его для меня во время войны, и потом, в конце, я забрала его. – Она тянется к шее и расстегивает застежку, а затем передает ее мне. – Теперь это твое.

– В этом нет необходимости, – возражаю я. – Это же твое. – Но это единственная реликвия моей семьи, и я втайне ликую, когда она сжимает мои пальцы вокруг него.

– Наш, – поправляет она. – Пойдем. Здесь так много всего интересного. Лучше мы начнем сейчас, хотя уже поздно.

На мгновение я сокрушаюсь.

– Я завтра улетаю. – Когда я это произношу, я понимаю, что улечу отнюдь не так скоро после обретения сестры. Совместное восстановление истории нашей семьи – это не однодневная история, а дорога, которую мы со временем проложим, камень за камнем, сейчас, пока еще можем. – Мне придется продлить проживание в отеле.

– Останься со мной, – настаивает Сэди. – У нас будет больше времени, чтобы наверстать упущенное. У меня прекрасная квартира в Еврейском квартале.

– Оттуда видны звезды? – спрашиваю я. По неведомой причине астрономия всегда была моей страстью.

– Все они, – улыбается она. – Пойдем, я покажу тебе.

Примечание автора

На эту книгу меня вдохновила реальная история маленькой группы евреев, переживших Вторую мировую войну в канализациях города Львова на территории Польши. Сюжет книги, действия которого происходит в Кракове, полностью вымышленный. Тем не менее я старалась правдиво описать мужество этих храбрых людей и тех, кто им помогал, и как можно точнее описать все, что помогло им выжить. Советую прочитать научно-популярную книгу Роберта Маршалла «В канализациях Львова», если захотите больше узнать об их реальной истории.

Благодарности

Эта книга во многом, как и сам 2020 год, казалось обреченной с самого начала.

Эпопея началась в декабре 2019 года, когда (если уж честно) я отдала книгу, которая была не совсем хороша, своему редактору. Мы согласились, что мне нужно, по сути, написать все заново, чего я раньше никогда не делала. После пятиминутных стенаний я напомнила себе цитату из второй части «Крестного отца»: «Это бизнес, который мы сами себе выбрали», и приступила к стоящей передо мной задаче. Я выбросила девяносто процентов книги и сломя голову бросилась переписывать, чтобы достичь немыслимой цели – завершить книгу через пять месяцев. Поэтому из тех писателей, кто встает в пять утра, мне пришлось перейти в те, кто встает в четыре.

В процессе пересмотра я решила перенести действие книги в Краков, в Польшу, и наметила себе командировку туда. (В молодости я несколько лет прожила в Кракове. Но по семейным обстоятельствам я не была там почти двадцать лет.) Я купила билет на 11 марта 2020 года – в ту самую неделю, когда разразилась пандемия COVID-19 и международные рейсы повсюду отменялись. Отмена моего рейса обернулась удачей – так как в день отлета в Польшу я оказалась в больнице с острым аппендицитом! После выписки я обнаружила, что в мире локдаун и карантин из-за COVID-19 действует в полном объеме. Как и многим из вас, мне пришлось приспосабливаться к новой реальности: дистанционно преподавать, учить дома своих троих детей и в то же время заканчивать эту книгу.

Несмотря на эти трудности, «Женщина с голубой звездой» ожила. Я не собиралась писать книгу, имеющую отношение к пандемии. (Откуда я могла знать?) Тем не менее, пока я писала книгу, я обнаружила, что возникшие темы преодоления, изоляции и неопределённого будущего стали еще актуальнее в мире в нашей нынешней ситуации, чем я могла представить.

Пока я сижу здесь и пишу вам в конце августа 2020 года, мы все еще находимся в изоляции, и множество вещей, которые мы принимали как должное, по-прежнему нам недоступно. Хотя писательство – удел одиночек, я человек, которому необходима компания. Я скучаю по нашей начальной школе и мамам на детской площадке, моим коллегам и ученикам, изучающим юриспруденцию в колледже Рутгерс, синагоге и Центру еврейской общины, а также по пяти библиотекам, в которые хожу каждую неделю. Я хочу зайти в свой независимый книжный магазин и снова обнять читателей.

И все же, несмотря на все выпавшие нам трудности, вокруг сияет множество огней, как звезды в ночном небе – их из своего заточения в канализации мечтала увидеть Сэди. Все еще процветает наше сообщество читателей и писателей. Несмотря на месяцы, проведенные в разлуке с читателями и книжными друзьями, я все еще чувствую вас рядом и благодарна писательскому сообществу, которое продолжает поддерживать друг друга; библиотекарям; независимым книжным магазинам и книготорговцам, которые находят способы передавать нам книги; книжным блогерам и инфлюенсерам, а также сайтам, признающим, что писателям и читателям сейчас необходимо взаимодействовать больше, чем раньше; кругу писателей, поддерживающих друг друга, и читателям, которые не перестают верить.

Эта книга не родилась бы без многих людей. Я бесконечно благодарна моей «команде мечты» – любимому агенту Сьюзан Гинзбург и легендарному редактору-который-скорее-соавтор Эрике Имраньи, за их страсть и стремление сделать эту книгу как можно лучше. Свою глубочайшую признательность я выражаю прекрасной публицистке Эмер Фландерс и многим талантливым людям из «Дома писателей» и «Парк-Роу», «Арлекина» и «Харпер-Коллинз». (Имею в виду вас, Крейг, Лориана, Хизер, Эми, Рэнди, Натали, Кэтрин и многих других!) Я безмерно благодарна за их время и талант, и более того, за их упорство в эти сложные и беспрецендентные времена.

Я очень благодарна многим людям в Кракове, которые помогли и поделились опытом. Во-первых, это мои дорогие друзья Барбара Котарба и Эла Конарска из Консульства США в Кракове – именно они помогли мне организовать поездку, когда я собиралась лететь в Краков дальнемагистральным рейсом и обнаружила, что не могу. Я благодарна Анне-Марии Бариле за ее знание о Кракове и польском языке, а также Джонатану Орнштейну из Еврейской общины в Кракове за общение и Бартошу Хекселю за его знания о краковской канализации. Я в долгу перед удивительным специалистом по проверке фактов – Дженнифер Янг и редактором Бонни Ло. Как водится, все ошибки – мои собственные.

Я хочу поблагодарить всех работников важной категории. Я имею в виду врачей, медсестер и медицинский персонал, чей удивительный труд я наблюдала воочию, оказавшись в больнице. Я также чрезвычайно благодарна сотрудникам продуктового магазина, кормившим нас, курьерам, приносившим все необходимое, учителям, занимавшимся с нами ежедневно, лично или онлайн. Любой наш труд был бы невозможен без вас.

Разлука с любимыми людьми, несомненно, была самой трудной частью этого карантина. Шлю всю свою любовь и благодарность моей маме Марше, она для нас все – помогает с детьми, щенком и со всем прочим, давая мне возможность писать; моему брату Джею; моим свекрови и свекру Энн и Уэйну; дорогим друзьям Стеф, Джоанне, Андреа, Минди, Саре и Брайе. Пусть мы поскорее соберемся вместе.

И наконец тем, кто терпел меня на карантине, моему любимому мужу Филиппу и трем маленьким музам, я выражаю всю свою благодарность и любовь. Я благодарна за совместное время, проведенное дома на карантине, долгие прогулки и бесчисленные часы на заднем дворе. Особенно меня восхитила стойкость моих детей и связь между ними, которая облегчила пребывание дома. Они вселяют в меня надежду, что мы выйдем из всего этого сильными, готовыми к борьбе.

Примечания

1

Кеннкартен – документ, удостоверяющий личность.

2

Хала – еврейский традиционный хлеб, который едят в Шаббат или на праздники.

3

Труба диаметром 40 дюймов или примерно 100 сантиметров.

4

Шива – в еврейской традиции основной период траура, который длится в течение семи дней после похорон.

5

Ктуба – еврейский брачный договор, неотъемлемая часть традиционного еврейского брака.


home | my bookshelf | | Девушка с голубой звездой |     цвет текста