Book: Змей и Радуга



Змей и Радуга

Уэйд Дэвис

Змей и Радуга. Удивительное путешествие гарвардского ученого в тайные общества гаитянского вуду, зомби и магии

© Simon & Schuster, Inc., as the original publisher, 2022

© ООО «Книгократия», 2022

* * *


Змей и Радуга

Предисловие. Левиафан Гаити

С момента выхода книги, русский перевод которой вы наконец-то держите в руках, прошло уже более тридцати лет. За это время публика разделилась на два лагеря. Одни оказались восхищены неожиданным возвращением старой школы полевой (этнографической) работы, где изучение пыльных книг в библиотеке перемешано с живым опытом исследователя – в книге можно встретить и детально описанные полуночные магические ритуалы, и шатание в джунглях под воздействием психотропных веществ, и содержательные историографические описания гаитянского общества. Другие же оказались разочарованы приключенческим стилем изложения материала, буквально в духе Индианы Джонса: всё же автор был на тот момент докторантом Гарвардского университета, этноботаником, от которого многие ждали строгой монографии, а не художественных спекуляций вокруг темы зомби и гаитянской магии. Подверглись критике не только стиль повествования, но и ряд профессиональных находок автора и неточностей, которые не позволяют верифицировать пользу для ботаники от проделанной работы. Разделение остаётся актуальным и спустя десятилетия после выхода книги – это заметно по новым выходящим рецензиям (да-да, они до сих пор выходят!) и обзорам на книгу. Причина неугасающего интереса публики кроется в крайне необычном, искусно мистифицированном формате и стиле самого текста, рождающем противоречия у привыкшего к конкретике читателя. Что находится перед нами: книга по этноботанике или антропологическая работа по культу вуду? Это художественный вымысел или реальные приключения полевого исследователя? Как воспринимать то, что написано: как развлечение или как полезный источник?

Не прибегая к раскрытию сюжета, который читатель непременно узнает сам, я бы хотел остановиться на том, что позволяет увидеть в этой книге немного большее, чем этноботаническое исследование, раскрывающее секрет оживших мертвецов, или же простой приключенческий роман. «Змея и радугу» можно читать, используя антропологическую оптику, попутно упражняясь в гипотетической реконструкциях того, на чём держится гаитянское общество. В этом фокусе отпадают вопросы правды и вымысла, научного факта и мистификации. За каждым описанным фактом проявляется социальная ткань Гаити, явившаяся Дэвису, или искусно придуманная им, как участвующим наблюдателем. Почему и как возможно это антропологическое прочтение и почему это всего лишь упражнение для ума – об этом пару слов ниже.

Собственно, антропологическое прочтение становится возможным, если учитывать яркий и буквально уникальный контекст гаитянской культуры. Гаити является не только широко известным местом происхождения мифа (?) о ходячих мертвецах и культа вуду, но и страной с необычной историей. Начиная с восстания Спартака в Римской республике в первом веке до н. э. и вплоть до Гаитянской революции (1791–1803) мировая история не знала столь масштабных примеров борьбы рабов против господ. Кроме того, Гаитянская революция стала первым успешным примером такого противостояния: в результате революции было образовано первое независимое государство в Латинской Америке. Оно не просто сбросило иго рабства, но пошло по долгому и сложному пути самостоятельного развития. Гаити стало, пусть и номинальной, но первой в мире республикой во главе с чернокожими. Почему (и как) это получилось именно в Гаити?

«Змея и радугу» невозможно читать, не удерживая в уме этот вопрос. Историографические, красочные описания Дэвиса погружают нас в мир противоречивой Гаитянской революции, в которой за первыми успехами следует череда драматических событий: кровопролитные столкновения между чернокожим населением и мулатами, противоборство между республиканскими началами и деспотическим управлением, постоянная смена суверенов, неравенство и раскол гаитянского общества. История независимого Гаити рисуется как бесконечная трагедия, нищета и насилие, в которой власть обретает порой комические формы: когда 26 августа 1849 года Сулук Фостен провозгласил Гаити империей, а себя – императором Фостеном I, члены Сената водрузили ему на голову дешёвую, сделанную в кустарных условиях корону из покрытого позолотой картона. Рисуя гаитянскую историю, Дэвис обращает наше внимание не только на уродливые формы власти, но и на экономическую нестабильность системы с аграрным вопросом тростниковых плантаций, постоянно воспроизводящееся неравенство и расовую сегрегацию. За этими описаниями представляемая нам история и традиция зомбификации начинает читаться сложнее, чем просто процедура биологического воздействия каких-то ядовитых растений на сознание и поведение людей. За практикой получения легитимного раба, прошедшего расчеловечивание, работающего на плантациях на своего хозяина, стоит гоббсовский вопрос социального порядка бывшей колонии, её Левиафана, – ведь история Гаити не сильно менялась за столетия и оставалась устойчивой вплоть до момента описания её Дэвисом.

Для Уэйда Дэвиса вуду становится одной из разгадок того, как устроено само гаитянское общество. Он показывает, как синкретический культ, достаточно сильно отличный от известных нам традиционных религий, в котором нет устоявшихся догм, нет иерархии и чёткой структуры, оказывает колоссальное влияние на социальную и политическую жизнь острова, цементируя его порядок. Дэвис рассказывает нам, что зомби не создаются случайным образом враждебными или жадными колдунами; зомбификация – это своего рода социальная санкция, которую тайные сообщества, описываемые им, применяют к людям, нарушающим правила совместного проживания. Зомбификация, как практика наказания и власти, существовала всегда: тайные общества долго процветали среди «марунов», сбегавших ещё в XVIII веке с французских плантаций на холмы Гаити, они сохранялись после обретения независимости среди чернокожих сельских жителей, которые выступали против городских мулатов-французов. Тайные общества были настолько укоренены, что ни один суверен не мог долго править (и даже жить) без поддержки этих тайных обществ – некоторые правители использовали общества для управления. Правительство Гаити, тайные общества и религия вуду всегда неразрывно связаны между собой, а зомбификация всего лишь инструмент социальной санкции, сдерживающей людей: власть и магия оказываются переплетены, образуя гаитянского Левиафана. Даже в самой практике отсылки зомби на работу на плантацию лежит функция воспроизводства рабовладения, где вместо рабов уже не люди, а всего лишь мертвецы – они и трудятся, собирая сахар для нужд местной слабой экономики.

Всё это звучит очень красиво. Однако стоит признать, что эти построения Дэвиса напоминают скорее мистификацию, вписанную в широкий социальный и исторический контекст, умело им применяемый для построения одной большой истории. Так, как отмечают многочисленные критики Дэвиса, профессиональные историки и антропологи, всё же не существует никаких подтверждений того, о чём пишет Дэвис. Например, о широком импорте вудуистского культа через марунов и его необычайно влиятельном распространении в сельских регионах Гаити. Так же как не находят подтверждения массовые побеги рабов с плантаций, и их связь с тайными организациями. Вторичные источники, на которые ссылается Дэвис, сами неоднократно подвергались критике, а иногда и вовсе не содержат того, о чём заявляет Дэвис. Например, он ссылается на работу антрополога Мишеля Лягерра о тайных обществах вуду, как бы в подтверждение своих слов о влиянии этих обществ на бюрократические структуры Гаити с помощью зомбификации. Однако сам Лягерр никогда не утверждал ничего подобного, а в местах, где упоминаются схожие сюжеты, отмечено, что это пересказ расхожих слухов. Ко всему прочему, фармакологические утверждения о влиянии / содержании тех или иных веществ в описанных Дэвисом снадобьях (часто весьма комичных) позже не нашли подтверждения. Таким образом, объяснения Дэвиса являются в большей степени лишь поверхностными этюдами студента антрополога, жаждущего сенсаций. Учитывая это, книга Дэвиса остаётся скорее весёлым и крайне занятным упражнением для ума такого же антропологически настроенного читателя – яркие приключения, всевозможные догадки и теории о социальном порядке острова, решительные опыты над своим здоровьем.

Читая всё это, становится понятно, почему эта книга никого не оставила равнодушным и спустя десятилетия продолжает приковывать к себе внимание. И вот теперь русскоязычные читатели получили возможность самостоятельно оценить труд Уэйда Дэвиса и занять одну из сторон. Как бы то ни было, книга Дэвиса написана потрясающим и увлекательным языком, и если снизить собственный критический подход к оценке излагаемых фактов – она может стать приятным погружением в мир свободного острова.

Сергей Мохов

Моим родителям, профессору Ричарду Ивенсу Шултсу, сделавшему это возможным, и Джону Леннону

Он знал ‹…› историю короля Да, Великого Змея, который воплощает вечное и непреходящее начало и мистически предается любовным утехам с Королевою Радугой, повелевающей всеми водами и родовыми муками всех тварей.

А. Карпентьер. «Царство земное»[1]

Всё есть яд, и всё есть лекарство.

Парацельс[2]

О правописании

Вопрос о том, как правильно писать название традиционной религии Гаити, стал причиной кое-каких разногласий в академической среде. Слово voodoo пришло из наречия фон, на котором говорят в Дагомее (ныне Бенин) и Того. Значит оно всего-навсего «божок» или «дух». Однако в результате прискорбных искажений и неточностей в печати, а особенно в Голливуде, оно стало мнимым символом чёрной магии и колдовства. Антропологи пытались одновременно прояснить и обойти этот стереотип с помощью ряда альтернативных терминов, таких как vodu, vodun, voudoun и vodoun. Я следовал их примеру, поскольку считаю (как показано в моей книге), что колоритная религия традиционного гаитянского общества заслуживает признания, а то, что мы привыкли понимать как «вуду», совсем на неё не похоже. Я употребляю термин vodoun, поскольку он, как мне кажется, более точен фонетически. Тем не менее надо сразу оговориться, что сами гаитянские крестьяне не именуют свою религию этим словом. Практикуя закрытую систему верований в своём замкнутом мирке, где выбирать особо не из чего, человек либо «служит loa», то есть – духам, либо не делает этого. По их разумению, водун есть не что иное, как особое событие, ритуальный танец, созывающий духов, которые вселяются в того, кто в них верует.

Чтобы не возникло двусмысленности, на протяжении всей книги я отсылаю к некому «водун-сообществу». Делается это как ради удобства, так и чтобы отразить позицию стороннего наблюдателя, а не верующего, которого эти духи окружают.


Написание слова zombi также продолжает оставаться предметом некоторых разногласий. Словарь Уэбстера отдаёт предпочтение более привычному zombie. А в моём экземпляре Оксфордского словаря данный термин и вовсе отсутствует. Это говорит о том, что увлечение американцев гаитянской экзотикой совпало с периодом оккупации острова [1916–1934]. В источниках в научной литературе тоже присутствует разнобой. Сибрук[3] (1929) пишет zombie, его примеру следует Дерен[4] (1953). Метро (1972), Хаксли[5] (1966) и Лейбурн[6] (1941) напротив, предпочитают zombi. Метро – признанный авторитет в вопросах религии[7], но у Дерен, как мне кажется, был теснее контакт с местным населением, и она остаётся важным источником, хотя это и не имеет прямого отношения к написанию термина.

Вопрос о происхождении слова намного интереснее. Всего вероятнее, это искажённое слово nzambi, означающее в языке народа конго «дух мертвеца». Вот ещё одно указание на африканские религиозно-социальные корни культа «водун».



Часть первая. Яд

I. Ягуар

Змей и Радуга

Первая встреча с человеком, который отправит меня на поиски яда гаитянских зомби, произошла сырым и паршивым днём в конце февраля 1974-го года. Мы сидели в кафе на Гарвард Сквер, я и мой сосед по комнате Дэвид. Детство этого парня прошло в горах на Западе. Смотреть за скотиной на его фамильном ранчо – этим занимались ещё его бабушка с дедушкой. По гарвардским нормам Дэвид был груб и неотёсан настолько, что в Гарварде его с трудом терпели. Я был родом с дождливого побережья Британской Колумбии. Мы подались на восток страны изучать антропологию, но после двух лет обучения нам обоим наскучило «про индейцев» просто читать.

Одну из стен кафе почти целиком занимала карта мира, которую, как я заметил, согреваясь за чашечкой кофе, Дэвид пристально изучал. Бросив взгляд на меня, затем на карту, он снова посмотрел на меня, только на сей раз его бородатая физиономия расплылась в широченной улыбке. Протянув к карте руку, он ткнул пальцем в клочок земли за Полярным кругом. Повторив его жест, я остановил свой выбор на верховьях Амазонки.

Дэвид покинул Кембридж в конце той же недели, а уже через месяц он оказался в посёлке эскимосов Ранкин-Инлет. Много месяцев пройдёт до нашей следующей встречи.

Мне, чтобы решиться отправиться на Амазонку, нужно было увидеться всего с одним человеком. Профессор Ричард Ивенс Шултс[8] был тогда полумифической личностью в университетском кампусе. Как и многие студенты с отделения антропологии и вне его, я относился к профессору с почтением на грани благоговения. Один из последних исследователей в викторианском смысле слова, он был нашим героем во времена, когда с ними было туго, человеком, который, взяв отпуск ради сбора целебных растений на северо-западе Амазонии, провёл в лесу под дождём двенадцать лет.

Позднее, в тот же день пополудни, я тихо проскользнул на четвёртый этаж, где расположен Ботанический музей Гарварда. Сдержанная и скупая, спартанская, отделка музея разочаровала меня с первого взгляда. Гербарии были расставлены чересчур педантично, хранительницы слишком серьёзны. А потом я открыл для себя лабораторию. Биолаборатория это, как правило, донельзя чистое место, где в зарослях пробирок и трубок мигают датчики, а от запаха экспонатов чахнет свежесрезанная роза. Здесь всё было иначе. Вдоль одной стены, увешанной ритуальными масками, выстроился целый арсенал духовых ружей и дротиков. За стёклами дубовых шкафов красовались самые распространённые психоактивные растения планеты. Соседнюю стену покрывала древесная кора. Повсюду стояли образцы растительной продукции всевозможных форм и составов – колбы с эссенциями и маслами, образцы древесного каучука, наркотические лианы и яды рыб, статуэтки из чёрного дерева, домотканые коврики и верёвки, десятки стеклянных сосудов, которые «выдули» вручную[9]. В них плавали тихоокеанские фрукты с плодами, напоминающими звёзды.

Потом я заметил фотографии. На одной из них Шултс стоял в шеренге индейцев, грудь профессора украшали замысловатые узоры, тощее тело прикрывала травяная юбка и балахон из древесной коры. На другом снимке он, в позе ящера, застыл на краю глыбы песчаника, уставился на океан лесной муравы под ним. Фото номер три – грязное хаки, пистолет на ремне, профессор рассматривает письмена на скале на фоне бушующего водопада. Эти сказочные образы было трудно отождествить с академической статью человека, бесшумно вошедшего в лабораторию.

– Ну, чем могу помочь? – спросил меня голос с отчётливым бостонским акцентом.

Оказавшись лицом к лицу с живой легендой, я оробел. Взбудораженный, я протараторил своё имя, место рождения (Британская Колумбия), сообщил, что кое-какие деньги от работы в лесничестве у меня остались, и что хочу отправиться на Амазонку для сбора растений. Про Амазонку я в ту пору знал совсем немного, а про растения и того меньше. Боялся, что начнут меня экзаменовать. Но вместо этого, неспешно окинув взглядом помещение, профессор присмотрелся ко мне сквозь старомодные окуляры очков, поверх стола, заваленного образцами растительности, и просто, без затей поинтересовался:

– Значит, на Амазонку за растениями. И когда бы вы хотели туда отправиться?

Две недели спустя состоялась финальная встреча, в ходе которой профессор Шултс вынул несколько карт и наметил возможные маршруты. Помимо этого, он дал всего лишь два совета. В покупке прочных сапог нет нужды, говорил он, поскольку тамошние змеи обычно впиваются в шею, а вот пробковый шлем – вещь незаменимая. Потом профессор от всего сердца понадеялся, что я не вернусь с Амазонки, не отведав аяхуаски, вина, вызывающего видения, одного из мощнейших растительных галлюциногенов. В общем, я вышел из кабинета профессора с чувством, что очень многое теперь зависит от меня самого. Через две недели я отправился из Кембриджа в Колумбию, без пробкового шлема, но с двумя рекомендательными письмами в медельинский Ботанический Сад, и запасом денег, которых хватило бы на год, если их тратить с умом. На тот момент у меня не было ни планов, ни представления о том, как повлияет на мою дальнейшую жизнь та сумасбродная выходка в кафе на Гарвард Сквер.

Три месяца спустя я сидел в убогой забегаловке на севере Колумбии, лицом к лицу с большим оригиналом, географом, старым товарищем профессора Шултса. Неделей раньше он предложил мне прогуляться по болотам в северо-западном уголке этой страны в обществе английского журналиста-аристократа. Англичанина звали Себастьян Сноу[10]. Он уже побывал на Огненной Земле – в нижней точке континента, и собирался посетить Аляску. Местность, куда зазывал географ, это Дарьенский разрыв[11] – 250 миль бездорожья в дождевом лесу, отделяющем Колумбию от Панамы. Два года назад целый взвод британской армии, ведомый школьным приятелем Себастиана, несмотря на то что у них была связь по рации, не избежал потерь, причём два человека погибло, о чём не сообщила печать. И вот теперь неугомонный журналист хочет показать, что маленький взвод людей, не отягощённый амуницией, может сделать то, чего не смогли его военные соотечественники – пересечь Разрыв благополучно.

К несчастью, сезон дождей был в разгаре – самое неподходящее время для таких экспедиций. Я уже имел кое-какой опыт пребывания в лесу под дождём, Сноу же, узнав, что я британский подданный, решил, что я готов сопровождать его куда угодно из солидарности. По его указанию, географ предложил мне должность гида и переводчика. Предложение показалось мне странным, если учесть, что в районе Дарьенского разрыва я не бывал ни разу. Тем не менее я согласился, не размышляя о назначении вплоть до вечера перед днём, когда мы отправлялись в путь. Тогда пожилая крестьянка изрекла, что меня ждёт, хотя я не особо просил. Она подошла ко мне там, где дорога упирается прямо в лес, и похвалила мои светлые волосы, золотистую кожу и глаза цвета морской волны. Не успел я поблагодарить за комплимент, как она добавила, что всё это пожелтеет, пока мы доберёмся до Панамы. Ситуация усугубилась ещё и тем, что географ, знакомый с территорией намного лучше меня, загадочно пропал в ту же ночь.

Самыми тяжкими стали самые первые дни, когда нам пришлось пройти обширные топи к востоку от реки Атрато. Разливаясь, она вынуждала нас преодолевать километры пути, шагая по грудь в воде. Однако по ту сторону Атрато стало полегче, и мы без труда продвигались от одного поселения индейцев чоко или куна[12] к другому, на ходу добывая провизию и вербуя новых проводников. Серьёзные проблемы начались, когда мы попали в Явизу – жалкий городишко, маскируемый под «столицу» провинции Дарьен, на деле будучи отстойником для всевозможных человеческих отбросов из сопредельных стран.

В те дни панамская жандармерия получила чёткую инструкцию вести себя с иностранцами построже, а мы как раз оказались единственными гринго, застрявшими в этой приграничной дыре. Нас там ждали. На пропускном пункте в двух днях пути до западной части кордона заплывший жиром жандарм конфисковал наш единственный компас. Теперь нас обвиняли в контрабанде марихуаны. При всей абсурдности, это был повод арестовать наше снаряжение. Себастьян превзошёл сам себя, силясь доказать, что если кто-то орёт благим матом по-английски, то туземцы его непременно поймут. Однако им не понравился его спектакль. Дела наши и так были плохи, но они стали хуже некуда, когда сержант, исследуя наш арсенал, наткнулся на сбережения моего компаньона.

Настроение коменданта изменилось вмиг. Он предложил нам осмотреть столичные достопримечательности, а вечерком снова с ним поговорить. Он улыбался нам во весь рот. Улыбка была широкой, как петля лассо.

Отшагав две недели, мы рассчитывали на несколько дней отдыха в Явизе, но наши планы изменились тотчас же после полученного предостережения. Покинув караулку, я доплыл на вёслах до пункта австралийской миссии, в надежде одолжить компас и планы местности, поскольку дальше лес был необитаемым. Один из миссионеров, встретив меня на причале, вёл себя как старый знакомый. Затем с серьёзным видом он сообщил, что по сведениям одного индейца, комендант замышляет перехватить нас в лесу и прикончить из-за денег. Миссионер этот, имея опыт жизни в здешних местах, настаивал на нашем скорейшем отъезде. Воротясь на гауптвахту, я незаметно изъял несколько предметов первой необходимости, уведомив коменданта о решении провести несколько дней в миссии, прежде чем продолжить путь вверх по реке.

Вместо этого, вооружившись двумя винтовками, заимствованными у австралийцев, мы покинули городишко до рассвета, в компании трёх проводников из племени куна.

И сразу же возникли проблемы. На случай погони индейцы повели нас окольным путём по каменистому дну реки. Себастьян споткнулся и сильно подвернул ногу. В тот первый ночлег мы узнали, каково это – спать на земле, когда сезон дождей в разгаре. Тщетно пытаясь согреться, я и трое индейцев жались друг к другу, поочерёдно занимая место в середине. Никто не спал. Под конец второго дня я начал подозревать, что эти жители прибрежных районов скверно знакомы с лесной чащей, а на третьи сутки я убедился, что они в ней совсем не ориентируются.

Нашим конечным пунктом был строительный лагерь в Санта-Фе, восточный конец отводной полосы Панамериканского шоссе в те годы. От силы двухдневный переход занял целую неделю.

Когда ты заблудился, важно не то, на сколько дней, а то, что никогда неясно, доколе. Это и гложет тебя ежесекундно. Мы добывали пищу с помощью ружей, но её постоянно не хватало, а утренние и вечерние ливни лишали нас отдыха. И всё-таки мы ежедневно проводили много часов на ногах, а в сезон дождей лес – жуткое место для тех, кому нечем защититься от природы. Травма Себастьяна не заживала, и как он ни держался, мы всё равно отставали из-за него. Зной и пёстрая натура вокруг, казалось, слились воедино, изысканно-красивые существа несли заразу, и даже тенистая зелень всевозможных обличий и вида таила в себе угрозу жизни. Бессонными и сырыми вечерами, сидя в слякоти под проливным дождём, я стал ощущать себя кубиком сахара, который вот-вот растворится.

Самый неприятный случай произошёл утром седьмого дня. Час назад покинув место, где ночевали прошлой ночью, мы столкнулись с первой живой душой с тех пор, как вышли из Явизы. Это был тихо помешанный лесоруб-одиночка, занятый устройством сада на расчищенном от зарослей участке. Когда мы спросили его, как добраться до Санта-Фе, он, не в силах сдержать смех, указал пальцем на едва различимую тропинку. Если идти в темпе, пояснил он нам, и повезёт, можем попасть туда через две недели. Его слова прозвучали настолько гнетуще, что мы не хотели верить своим ушам. Вымотанные морально и физически, с запасом патронов от силы на два-три дня… Но, не имея иного выбора, мы продолжили путь. Впереди шёл я с ружьём, потом Себастьян, а за ним трое индейцев. Мы шагали бодро до тех пор, пока лесная чаща не обступила нас вплотную. Дальше мы шли как во сне. Ничего не хотелось, и решимость нас покинула.

Пребывая в трансе, я видел, как в двадцати метрах от меня выпрыгнул чёрный ягуар. Замерев на мгновение, он отвернулся и сделал несколько широких шагов в предполагаемом направлении Санта-Фе, прежде чем, подобно призраку, снова исчезнуть в зарослях.

Его заметил только я, но оно было вполне реально, это предзнаменование, поскольку до Санта-Фе вместо двух недель мы добрались всего за двое суток. Тем же вечером мы нашли тропу, которая вывела нас на отросток шоссе. Всё это было испытанием нашей воли, и когда мы после стольких дней в тени вырвались на солнышко, Себастьян обнял меня со словами «пути Господни неисповедимы».

Тем вечером мы разбили лагерь возле чистого ручья и зажарили дикую индейку, добытую одним из индейцев куна, а потом заснули под звёздным небом. И наконец-то ночью не было дождя.

На следующее утро я встал рано, уверенный, что смогу добраться до Санта-Фе в течении дня. Наконец-то в желудке у меня не было пусто, а мысли не омрачала неопределённость. Я упивался свободой – путь открыт! – с неведомым доселе энтузиазмом. Ускорив шаг, я вскоре оставил моих спутников позади. Дорога вначале представляла собой извилистую тропу, снова и снова огибавшую эти места, как в сонном лабиринте. Однако уже через несколько миль она вывела меня на гребень холма, откуда внезапно открылся вид на Панамериканское шоссе – пустынный и плоский коридор стометровой ширины, уходящий за горизонт.

Словно олень на просеке, я инстинктивно отшатнулся, на миг поражённый открывшимся простором. Затем стал двигаться медленней, с опаской. Мои чувства, обострённые как никогда, отмечали малейшее трепетание и каждое движение. Ни спереди, ни сзади меня не было ни души, а лес отступил к склонам каньона. Больше ни разу не ощущал я такой свободы. Мне было двадцать лет и я, казалось, очутился именно там, куда мечтал попасть.

Прежде чем покинуть весенний Бостон, я пожелал себе «не убояться одиночества и бытовых неудобств, чтобы понять». Теперь, как мне казалось, у меня появились необходимые средства, и случайное свидание с ягуаром подтверждало, что природа на моей стороне. Пройдя Дарьенский разрыв, я рассматривал задания профессора Шултса как некие ребусы, интуитивное понимание которых может забросить меня в пределы, недоступные воображению. Смысл этих загадок я усваивал, как растение впитывает влагу, спокойно и без натуги. Со временем «дарьенский поход» сделался всего лишь одним из этапов этноботанического ученичества. В результате я обошёл западную часть Южной Америки почти полностью.

Учёную степень антрополога я получил в 1977 году. Два следующих года прошли вдали от тропиков, на севере Канады. Затем я вернулся в Гарвард как ученик профессора Шултса.

Шултс был не просто застрельщиком авантюр. Во всём том, что и как делалось в ходе экспедиций, были видна его сильная рука и личный пример, а «изучение растительных препаратов у туземцев» служило не более чем правдоподобной формулировкой их цели. Он провёл тринадцать лет на Амазонке, поскольку был уверен, что индейская медицина способна дать препараты, жизненно важные для всего человечества. Сорок пять лет назад он был в числе тех немногих, кто изучал особые свойства кураре, яда, которым туземцы смачивают наконечники охотничьих копий и стрел.

Обезьяна, поражённая дротиком с этим ядом, утратив контроль над мышцами своего тела, сразу падает к ногам охотников с верхушки дерева. Нередко причиной смерти животного становился удар о землю, а не токсичное вещество. Химический анализ охотничьих снадобий позволил получить d-тубокурарин, мощный мышечный релаксант, широко применяемый в хирургии. Виды, выделяющие кураре – малая толика из 1800 растений с медицинским потенциалом, открытых Шултсом только на северо-западе Амазонии. Он знал, что как в соседних точках региона, так и по всему миру ждут своей очереди тысячи других видов. На их поиски он нас и посылал. Так я подошёл к важнейшему эпизоду моей научной карьеры.

В конце дня (это был понедельник в начале 1982-го) мне позвонила секретарь профессора Шултса. Я как раз читал лекции его студентам начальных курсов, и решил, что мне предстоит обсуждать успехи студентов из моей группы. Войдя в кабинет с занавешенными окнами, я застал наставника за рабочим столом. Он поздоровался, не глядя в мою сторону.

– А у меня для тебя кое-что есть. Кое-что любопытное, – он вручил мне адрес доктора Натана Клайна[13]. Этот психиатр считался первопроходцем в области психофармакологии – дисциплины, изучающей воздействие наркотиков на мозг. Именно Клайн с горсткой единомышленников ещё в пятидесятые бросил вызов ортодоксальному фрейдизму, утверждая, что по крайней мере отдельные психические расстройства, будучи результатом химического дисбаланса, могут быть приведены в норму с помощью подходящих веществ.



Его опыты привели к разработке резерпина[14], ценного транквилизатора, добываемого из индийского змеиного корня. Это растение использовалось в ведической медицине на протяжении тысячелетий. Прямым результатом стараний доктора Клайна стало сокращение пациентов в психиатрических клиниках США с полумиллиона в пятидесятых годах до ста двадцати тысяч в наши дни.

Однако этот успех обернулся палкой о двух концах, сделав особу учёного темой для толков и пересудов. Один научный репортёр даже провозгласил Клайна патроном всех городских сумасшедших Нью-Йорка.

Шултс вышел из-за стола, чтобы ответить на звонок. Закончив разговор, он спросил меня, готов ли я, недели эдак через две, отправиться на Гаити?

II. Там, где почти смерть

Змей и Радуга

Два дня спустя на пороге манхэттенской квартиры на Ист-Сайд меня встретила потрясающе красивая особа с пышной причёской в стиле моделей Ренуара[15].

– Мистер Дэвис? – мы с ней пожали друг другу руки. – Я – Марна Андерсон, дочь Натана Клайна. Милости прошу.

Резко оборотившись, она провела меня через белоснежный, будто бы больничный коридор в комнату, пестрящую красками. Обойдя огромных размеров банкетный стол, ко мне приблизился невысокий мужчина в полотняном белом костюме, под которым был виден парчовый жилет.

– Стало быть, вы – Уэйд Дэвис. А я – Натан Клайн. Рад, что вы смогли добраться.

Кроме нас в комнате было человек девять. Представляя каждого гостя по отдельности, Клайн делал это формально, давая понять, что никто из них не представляет интереса. Он задержался только возле старика, неподвижно сидевшего в углу.

– Разрешите познакомить вас с моим давним коллегой – профессор Хайнц Леман, бывший завкафедрой психиатрии и психофармакологии в Университете Макгилла.

– О, мистер Дэвис, – тихо произнёс профессор. – Рад слышать, что вы тоже подключились к нашей маленькой авантюре.

– Как, я уже «подключился»?

– Само собой. Впрочем, там видно будет.

Клайн проводил меня к дивану, где, попивая коктейль, болтали трое милых, но безликих дам. После короткого обмена сплетнями последовали несколько обременительные расспросы, кто я и что я по жизни. Я сбежал от них при первой возможности и, петляя между гостей, протиснулся к стойке с напитками. Комната ломилась от произведений искусства – гаитянская живопись, старинные игры и головоломки, персидский шкаф с позолотой, «рощица» незатейливых флюгеров индейского производства, подвешенные под потолком паровозики.

Огни большого города выманили меня на балкон. Низкие тучи скользили в тёмных коридорах, медленно поглощая вершины небоскрёбов, а снизу долетало шуршание шин, скользящих по мерцающей мостовой. Сквозь стекло балконной двери мне было видно, как шустро носится по комнате Клайн, выпроваживая последних гостей.

Делал он это с нарочитой бравадой старика, щеголяющего прытью не по возрасту, которую ты должен оценить. Роль врача была ему не к лицу, он больше походил на тщеславного поэта. С другой стороны, худой, высокий и хрупкий Леман смотрелся прирождённым психиатром, и меня так и манило узнать, чему бы себя посвятил этот человек в эпоху, когда люди ещё не были готовы изливать душу психоаналитикам.

Марна составила компанию отцу на пороге квартиры. Взявшись за руки, они прощались с гостями. Видно было, как она близка с папой. Взгляд отца и жест дочери последовали одновременно и выманили меня с балкона.

Когда не стало посторонних, комната как-то странно ожила. Леман, заметно расслабившись, встал в центре комнаты с ободряющей улыбкой.

– Позвольте мне прояснить обстановку, чтобы вы не подозревали неладного отныне, мистер Уэйд. Профессор Шултс рассказал нам о вашей страсти к необычным местам. Мы собираемся отправить вас на пограничье смерти. И если то, о чём вы сейчас услышите – правда (а мы почти уверены, что так оно и есть), то есть на свете мужчины и женщины, застрявшие в нескончаемо длящемся «сейчас», там, где прошлое ушло в небытие, а будущее состоит из страха и несбыточных желаний.

Я с недоверием взглянул сначала на него, затем на Клайна, который машинально продолжил речь Лемана.

– Сложность номер один – определить, когда мёртвый мёртв на самом деле, – сказав это, Клайн сделал паузу, тщательно изучая мою реакцию на свои слова. – Точная диагностика смерти – проблема многовековая. Петрарку едва не похоронили заживо[16]. С точной её диагностикой не всё обстояло просто у древних римлян. Писания Плиния Старшего полны сообщений о людях, в последнюю минуту снятых с погребального костра[17]. Чтобы пресечь подобные недоразумения, римскому императору пришлось законодательно запретить предавать покойника земле ранее, чем через восемь суток после смерти.

– Что и нам не помешало бы, – вмешался Леман. – Вспомни тот случай в Шеффилде!

Ответив коллеге кивком, Клайн повернулся ко мне:

– Чуть менее пятнадцати лет тому назад группа британских медиков, экспериментируя с портативным кардиографом в шеффилдском морге, зафиксировала признаки жизни у девушки, умершей от передозировки наркотиков.

– Почти тогда же имел место ещё более сенсационный случай, – добавил Леман с улыбкой. – Причём, здесь, у нас в Нью-Йорке. Вскрытие в городском морге было прервано после первого надреза на трупе. Пациент вскочил и схватил за горло врача, который тут же скончался от шока.

Я глядел на моих собеседников, тщетно скрывая нарастающий ужас. Их голоса звучали по-стариковски обстоятельно и бесстрастно. Близость грядущей смерти пропитала их мозги настолько, что неотвратимость этого процесса стала для них забавной. Я был вынужден то и дело напоминать себе, что передо мною светила американской науки, чья деятельность удостоена наивысших наград.

– Согласно определению смерти она представляет собой необратимое прекращение жизненных функций, – Клайн, сомкнув ладони, с улыбкой откинулся в кресле.

– Но что именно следует считать их «прекращением», и как в точности обозначить каждую функцию в отдельности?

– Дыхание, пульс, температура тела, трупное окоченение… что там ещё? – неуверенно подсказал я, всё ещё не понимая, на что намекают оба научных светила.

– Когда как. Дыхание порой продолжается при неуловимых колебаниях диафрагмы. Кроме того, его отсутствие может означать «приостановку», а не полное прекращение. Что касается температуры, людей то и дело извлекают живыми из-подо льда и сугробов.

– Глаза мертвецов также не ни о чём не говорят, – добавил Леман. – Мышцы зрачка после смерти могут сокращаться часами. Разве что цвет кожи…

– Едва ли подходящий пример, – Клайн зыркнул на Лемана, недовольный тем, что его прервали. – «Смертельная» бледность у людей, имеющих от природы белую кожу, ещё ни о чём ни говорит. Относительно пульса: любой снижающий давление препарат может сделать биение сердца неразличимым. Например, при глубоком наркозе присутствуют все главные признаки смерти: внешне незаметное дыхание, вялый и замедленный пульс, пугающе низкая температура, полная неподвижность.

Плеснув себе бренди, Клайн подкрепил свои доводы цитатой из классики:

Ни теплоты не станет, ни дыханья;

Ничто не обличит, что ты живёшь[18].

– Говорит это Джульетте брат Лоренцо у Шекспира, господа. Пожалуй, самая знаменитая в нашей литературе отсылка к летаргическому сну живой души, вызванному неподобающими снадобьями.

– Итак, – резюмировал Леман. – Удостовериться в смерти можно лишь двумя способами. Один из них, по всем параметрам непогрешимый, предписывает произвести кардиограмму и провести сканирование мозга, что невозможно без дорогостоящего оборудования. А второй, самый надёжный, это признаки разложения. Оба требуют времени.

Выйдя из комнаты, Клайн принёс один документ на французском, предложив мне ознакомиться с его содержанием. Это было свидетельство о смерти, датированное 1962 годом. Усопшим в нём числился некто Клервиус Нарцисс.

– Проблема в том, – пояснил Клайн, – что сей Нарцисс и теперь живее всех живых. Он снова поселился у себя в долине реки Артибонит, это центр Гаити. Родня в один голос твердит, что этот человек пал жертвой культа вуду, и вскоре после погребения был извлечён из могилы в состоянии зомби.

Зомби… В голову лезла дюжина банальных вопросов, но я промолчал.

– То есть живой мертвец, – уточнил Клайн и продолжил, – вудуисты верят в то, что покойников можно оживлять с целью продажи бедняг в рабство. Во избежание столь печальной участи, родные и близкие могут и «прикончить» труп своего близкого вторично, пронзив ножом сердце или отделив голову от тела, пока оно лежит в гробу.

Переводя взгляд с Клайна на Лемана, я пытался оценить степень серьёзности одного и другого. Их дуэт выступал слаженно. Клайн обрисовывал идеи на грани научной фантастики, а Леман не давал беседе выйти за рамки здравого смысла. Впечатление стало сильней, когда он тоже заговорил о зомби.

– Случай с Нарциссом не первый в нашей практике. Мой воспитанник Ламарк Дуйон ныне заведует Психоневрологическим Центром в Порт-о-Пренсе. Сотрудничая с доктором Дуйоном, мы регулярно проверяли все сообщения о фактах зомбирования. Нам не везло годы напролёт, пока в 1979 году не произошёл прорыв, и в сферу нашего внимания попало сразу несколько личных дел, лишь одно из которых касалось Нарцисса.

Самой недавней из жертв, по словам Лемана, стала некая Натажетта Жозеф, примерно шестидесяти лет от роду, якобы убитая в споре за участок земли в 1966-м году. Четырнадцать лет спустя в районе родной деревни её заметил и опознал тамошний полицейский, тот самый, что когда-то, за отсутствием врача, констатировал смерть этой гражданки.

Среди зомби помоложе фигурирует некая Франсина Иллеус, по прозвищу «Мадам Ти», которая официально умерла в 30-летнем возрасте 23 февраля 1976-го года. Перед смертью она страдала проблемами с пищеварением, и была помещена в госпиталь округа Сен-Мишель. Спустя несколько дней после выписки она скончалась в своём доме, и её смерть была заверена местной магистратурой. На сей раз всё подстроил ревнивый муж. В деле Франсины были две примечательных детали – три года спустя её узнала мать по шраму на виске, полученному в детстве, а откопанный впоследствии гроб оказался до отказа наполнен камнями.

Затем, в конце 1980-го года гаитянское радио объявило, что в северной части острова обнаружена группа лиц, явно бродивших бесцельно в неадекватном состоянии. Крестьяне, решив, что это зомби, сообщили о них местным властям, после чего несчастные были отправлены в большой город Кап-Аиттьен и отданы под опеку военного коменданта. С помощью военных медиков большую часть предполагаемых зомби удалось вернуть в родные деревни, подчас расположенные довольно далеко от мест, где их нашли.

– Эти три примера, при всей их несуразности, выглядят наиболее убедительно в потоке других сообщений гаитянской прессы на аналогичную тему, – отметил Леман.

– В деле Нарцисса есть одно важное обстоятельство, – продолжил Клайн. – Он умер в американской гуманитарной миссии, где принято тщательно фиксировать происходящее.

Сказав это, Клайн перешёл к подробному описанию невероятной истории, в центре которой оказался простой гаитянин Клервиус Нарцисс.

Весной 1962 года в неотложку клиники Альберта Швейцера в Дешапеле[19], долина реки Арбитон, обратился сорокалетний крестьянин. Его записали под именем Клервиус Нарцисс 30-го апреля в 09:45, с жалобами на лихорадку, боль в теле и общее недомогание. Кроме того, Нарцисс харкал кровью. Состояние больного стремительно ухудшалось, и 2-го мая 13:15 он скончался в присутствии двух дежурных врачей, один из которых был американец. Там же, в клинике, находилась его сестра Анжелина, немедленно оповестившая о случившемся родных и близких покойного. Вскоре после кончины Нарцисса появилась и старшая сестра Мари-Клер, приложив вместо подписи большой палец. Тело убрали в холодильник, где оно пролежало двадцать часов, а затем, 3-го мая в 10 утра Клервиус Нарцисс был похоронен на небольшом кладбище к северу от его родной деревни Л’Эсте́р. Десять дней спустя родня украсила захоронение могильной плитой из бетона.

Прошло восемнадцать лет, когда на сельском рынке к Анжелине Нарцисс подошёл человек, назвавшийся детским прозвищем её покойного брата, известным только ближайшим членам семьи. Мужчина настаивал, будто он и есть тот самый Клервиус, утверждая, что его превратили в зомби из-за спора вокруг земельного участка с ещё одним братом.

Согласно действующему на острове кодексу Наполеона[20], землю следует делить между потомками мужского пола. По словам Нарцисса, он отказался продавать свою часть наследства, и тогда его братец в припадке гнева подрядил колдунов, чтобы те сделали из него зомби. Непосредственно после оживления он был избит, связан и отконвоирован на север страны, где провёл два года с другими зомби-р абами, пока, наконец, прикончив хозяина, они не разбрелись кто куда.

Дальнейшие шестнадцать лет Нарцисс скитался по острову, опасаясь мести злопамятного брата, и осмелился вернуться в родные края, лишь получив известие о смерти своего мучителя.

Эта история получила значительную огласку как на Гаити, так и за его пределами. Корпорация Би-би-си даже направила туда съёмочную группу, чтобы сделать по рассказу Нарцисса документальную короткометражку. А тем временем доктор Дуйон рассматривал разные способы, как проверить, были ли «измышления» Нарцисса правдой. Вскрытие могилы едва ли могло служить доказательством. Если этот человек врёт, при помощи сообщников он давно избавился от настоящих костей. С другой стороны, если Нарцисса действительно достали оттуда в виде зомби, устроители этой аферы могли подложить на его место другой, уже не пригодный для опознания труп.

Вместо этого, работая непосредственно с членами семьи, Дуйон продумал несколько вопросов о детских годах Нарцисса, на которые не мог ответить даже самый близкий его детский товарищ, только домочадцы.

И Дуйон настаивал, что Нарцисс ответил на них правильно.

Более двухсот односельчан также были убеждены, что их земляк вернулся с того света. К моменту приезда англичан Дуйон успел убедить в этом даже самого себя. В довершении всего этого телевизионщики передали копию свидетельства о смерти в Скотланд-Ярд, чьи эксперты подтвердили, что большой палец, след от которого остался на документе, действительно принадлежит Мари-Клер.

Чтобы проникнуться тем, сколь серьёзна эта вереница умозаключений, мне понадобилась небольшая пауза. Я встал и вышел из сигаретного дыма, в котором клубилась добрая дюжина мыслей и вопросов без ответа.

– Как проверить, что это не искусный подлог?

– Чей подлог и чего ради? – парировал Клайн. – Зомби на Гаити – отбросы общества. С какой стати прокажённому щеголять своим уродством в Гайд-парке?

– Выходит, по-вашему, Нарцисса закопали живым?

– Выходит, что так, если только вы не верите в колдовство.

– Откуда в гробу кислород?

– Стоит отметить, – вмешался Леман, – что вред, вызванный кислородным голоданием, должен прогрессировать.

– В каком смысле?

– Без кислорода отдельные клетки головного мозга отмирают за несколько секунд. И не восстанавливаются, поскольку, да будет вам известно, мозговая ткань не подлежит регенерации. Однако более примитивные части мозга, регулирующие жизненно важные функции, могут выдержать и более пагубную нагрузку. При определённых обстоятельствах человек может, утратив личность и часть мозга, ответственную за управление его телом и мыслями, продолжить жить в состоянии «овоща», потому что жизненные центры в мозгу уцелели.

– Точнейшее описание зомби с гаитянской точки зрения, – отметил Клайн. – Лишённый личности и воли кретин.

По-прежнему сомневаясь, я посмотрел на Клайна.

– Вы хотите сказать, что их такими делает мозговая травма?

– Вовсе нет. По крайней мере, не в прямом смысле слова. В конце концов, смерть Нарцисса констатировали официально. Должно быть материальное объяснение, и мы считаем, что это некий препарат.

Теперь-то я понял, чего от меня хотят.

– Лет тридцать назад я впервые столкнулся со слухами об особых ядах, обращающих в зомби, – сказал Клайн. – Попав на Гаити, я тщетно пытался раздобыть образец такого вещества за первые несколько лет. Знакомый жрец вуду сообщил мне, что ядом опрыскивают порог намеченной жертвы, и она проникает в организм через ступни босых ног. Он также утверждал, что для процедуры воскрешения требуется противоядие с другой формулой. Это совпадает с недавними отчётами как Дуйона, так и материалам Би-би-си.

– Дуйон привозил нам пробу этого предполагаемого «зомби-яда» несколько месяцев назад, – продолжил Леман. – Испытания на крысах не дали никаких результатов. Зато бурый порошок, полученный нами от корреспондента Би-би-си, показался куда более интересным. Сделав из него эмульсию, мы смазали ею брюхо подопытным обезьянам, что заметно снизило активность этих животных. Но состав порошка нам совершенно неизвестен.

Мрачная физиономия Лемана преобразилась; глаза его сверкали. Он заразил меня своим энтузиазмом. Почему бы и нет – препарат, замедляющий обмен веществ и делающий жертву похожей на мертвеца. Само собой, если его применять в нужных дозах. А правильная доза противоядия оживит ложно умершего в подходящее время. Медицинский потенциал такого лекарства грандиозен, и Клайну это явно известно.

– Возьмём хирургию, – не унимался он. – Кому-то предстоит операция. Что надо знать наверняка?

Я не успел ответить.

– Квалификацию хирурга? Допустим, но большая часть операций делается по шаблону. Никто не в курсе главной опасности, которая уносит жизни сотен пациентов ежегодно.

Леману не терпелось закончить мысль своего коллеги, но Клайн лишил его удовольствия сделать это.

– Анестезия. Каждый случай – отдельный эксперимент по прикладной фармакологии. В распоряжении анестезиолога есть формулы химических соединений и его излюбленные препараты, но комбинирует он их здесь и сейчас, в зависимости от вида операции и состояния пациента. Каждый случай – уникальный эксперимент.

– Уникальный и рискованный, – добавил Леман.

Держа пустой стакан для бренди, Клайн смотрел через него на свет лампы.

– Любую неудобную истину мы прячем от самих себя подальше, превращая её в иносказание, – вымолвил он, возвращаясь к столу. – Общая анестезия – вещь немаловажная, часто неизбежная и всегда опасная. Неловко иметь с ней дело всякому, а врачам тем паче. Отсюда наши шутки на тему: «вырубить» кого-то. Как будто это так просто. Дело, допустим, и в самом деле нехитрое. А вот вернуть человека в прежнее состояние в целости и сохранности, увы, не так-то просто.

Клайн помолчал.

– Открытие нового лекарственного средства для анестезии, которое делает пациента полностью нечувствительным к боли и неподвижным, вкупе с таким же безвредным препаратом, возвращающим его в обычное состояние, совершит революцию в современной хирургии.

– А кое-кому принесёт кучу денег, – теперь перебил его я.

– Только ради врачебной науки, – настаивал Леман. – Вот почему нам нужно проверять все сообщения о перспективных средствах анестезии. И яд зомби, если он, конечно, существует, так же требует тщательного изучения.

Клайн расхаживал по комнате с видом человека, который уже вне себя от неведомых, обуревающих его мыслей.

– Анестезия это только начало. Однажды люди из Космического Агентства спросили меня о возможностях применения психоактивных препаратов в своей программе. Ничего не сказав конкретно, они дали понять, что их интересуют успокоительные средства для астронавтов во время длительных межпланетных перелётов. Яд зомби в экспериментах по введению в сон мог бы оказаться весьма кстати.

Леман с нетерпением глянул на Клайна.

– Формула этой отравы – вот что нам нужно от вас, мистер Дэвис.

Я ждал этих слов, но то, что они были прямо произнесены, заставило меня резко встать из-за стола. Я подался было к стеклянным дверям, чувствуя себя мухой в паутине их цепких перекрёстных взглядов. Я обернулся:

– А со мной кто будет на связи?

– С вами будет контактировать Дуйон. И, может, вам попробовать позвонить в Би-би-си и поговорить с их корреспондентом.

– И больше у вас никого?

– Это все, кого мы знаем.

– А финансовые расходы?

– У нас кое-что отложено. Присылайте нам счета.

Вопросов больше не было. Эти двое напоминали два струящихся потока. Клайн – шумный и бурный. Леман – извилистый, журчащий. Их объединила решимость действовать сообща. В кратком изложении Клайна моё задание было таково: попасть на Гаити, наладить контакт с настоящими колдунами вуду, раздобыть яд и противоядие, пронаблюдав процесс приготовления и зафиксировав в письменном виде применение этих веществ на практике.

На выходе Клайн вручил мне запечатанный конверт из плотной бумаги, и я понял, что они были с самого начала уверены, что я приму предложение. Я уходил, а они как ни в чём не бывало продолжали болтать у меня за спиной.

Мы с дочерью Клайна Марной одновременно оказались в прихожей его квартиры. Было поздно, и мне пришлось проводить её до квартиры-студии на 68-й улице, где она жила. Снаружи моросил мелкий дождь, превращая тротуар в лужицы жёлтого цвета. Шторм миновал, и снова стали слышны шумы большого города. Не сказав ни слова во время нашей встречи, Марна и теперь шагала молча. Я поинтересовался, что за человек изображён на фото у них в квартире – седовласый джентльмен хрупкой наружности, а перед ним на столе два револьвера с рукоятками из слоновой кости…

– А, это Франсуа Дювалье. Юджин Смит[21] снял его в бытность с моим отцом на Гаити.

– Ваш отец знавал Папу Дока?[22]

Она кивнула в ответ.

– Какими судьбами?

– Они познакомились на открытии института, где Дуйон пасёт своих зомби. Института, который носит его имя.

– Имя Дювалье?

– Нет, – сказала она, засмеявшись, – моего отца. Он посещает Гаити вот уже двадцать пять лет.

– Это мне известно. А вы бывали там вместе с ним?

– Да, и не раз за все эти годы, только…

– Хорошо там?

– Там чудесно. Только знаете что, вам надо обязательно понять – отец действительно верит в существование зомби.

– А вы не верите.

– Не в том дело.

У порога её дома мимо проезжало свободное такси, и я помахал ему рукой. Мы пожелали друг другу доброй ночи. Последний авиарейс вылетел несколько часов назад, поэтому я велел таксисту отвезти меня на вокзал Гранд-Сентрал, где стал дожидаться ночного поезда в Бостон. Устроившись в вагоне, я сразу вскрыл переданный Клайном конверт. Помимо денег и авиабилета в нём оказался полароидный снимок, тусклое фото чернокожего крестьянина непритязательного вида. Короткая запись на снимке указывала, что имя его – Клервиус Нарцисс. Я поймал себя на мысли, что бережно держу в руках лицо этого бедняги с фото, поражённый тем, как благодаря обычному фотоснимку становятся близкими и вхожими тебе в душу вещи самые странные и несусветные. Дата на билете напоминала, что у меня есть ровно неделя для того, чтобы попробовать «слепить» из подручных средств хоть какое-то приемлемое естественнонаучное объяснение для скудных фактов, из которых надо было исходить.


Змей и Радуга

III. Калабарская гипотеза

Змей и Радуга

Мне нравится железная дорога и, бывая в Южной Африке, я по возможности путешествую поездом, смакуя на открытой платформе ароматы тропиков, взбиваемые летящим составом в неповторимый коктейль. В сравнении со караванами Латинской Америки, неторопливо «скрипящими» по земле и пропахшими вонью от пота и мокрой шерсти живых тварей, вперемежку с дюжиной цветочных ароматов, наши поезда удручающе стерильны, и воздух в них тяжёлый, словно им уже кто-то дышал. Как бы то ни было, ритмичный стук колёс всегда располагает к созерцанию панорамы за окном, насыщая детские фантазии красками и светом.

Однако, покидая Нью-Йорк в этот раз, странным чувством освобождения я был обязан отнюдь не поездам. Озадаченный тем, как много мыслей и чувств пробуждалось в моей душе, я едва узнавал себя в окне купе. «На пограничье смерти» – сказанное Леманом бродило во мне словно призрак, выдёргивая из объятий сна, чтобы в одиночестве в пустом вагоне я отсчитывал час за часом мерным шарканьем шагов проводника.

Клайн и Леман. Оценивая их доводы и пытаясь найти спрятанный ключ к разгадке, я неизменно возвращался к голым фактам, о которых рассказали они же. Сами по себе эти факты говорили немного, но их было достаточно, чтобы отправиться в путь, кроме того, они стали благодатной почвой для моих собственных догадок.

Распылённая на пороге дома отрава предположительно проникает в организм сквозь подошвы босых ног. Если это так, то основные составляющие яда должны проникать сквозь кожу. Раз зомби описывали как «бродяг», значит, препарат приводит в состояние длительного психоза, а начальная его доза способна повергнуть жертву в неотличимое от смерти оцепенение.

Если это вещество органического происхождения, стало быть, её источником должно быть животное или растение, встречающееся на Гаити. Из чего бы оно ни было добыто, вещество это чрезвычайно сильнодействующее.

Не имея обширных знаний о токсинах животного мира, я перебирал в памяти ядовитые и психоактивные растения, знакомые мне благодаря шестилетнему сотрудничеству с Ботаническим музеем. Я вспоминал виды, способные убить, способные лишить рассудка. Только один из них отвечал критериям яда зомби. Это было единственное растение, чей сок я так и не решился отведать за долгий период моих исследований и странствий. Настолько опасный галлюциноген, что его не ни разу не пробовал даже бесстрашный экспериментатор Шултс.

То было излюбленное растение всех отравителей и колдунов на земле. Имя его – дурман (datura), «священный цветок Полярной Звезды».

Осколки моих утомлённых мыслей унеслись в далёкую ночь на вершине перуанских Анд, холодную и прозрачную как стекло. Бурая и пыльная тропа, петляя среди пышно цветущих агав, вела на веранду, с трёх сторон окружённую глинобитными стенами деревенского дома. Под одной из них сидел человек, которому нездоровилось, отстранённый и погружённый в себя. В прошлом сезоне рыба ловилась на славу, пока течением не принесло тёплые тропические воды, истребившие всю морскую фауну на южном побережье. И, словно по непреложному закону природы, личную жизнь этого мужчины постигла такая же участь – ребёнок заболел, жена сбежала с любовником. В результате этих событий несчастный пропал из деревни, чтобы месяц спустя появиться в ней нагим безумцем, краше в гроб кладут.

Две недели потратил местный шаман-курандеро[23] на тщетные поиски источника всех этих бед. Оценив уже намётанным на материи вышнего мира глазом состояние своего земляка, он разложил на алтаре могущественные предметы, наделённые сакральной силой – окаменелые кристаллы, зубы ягуара, панцирь моллюска, именуемого Гребень Венеры, китовую кость и упрямо тянущие свои головы вверх из земли с незапамятных времён уакас[24], обречённые стать урожаем для мечей конкистадоров. Во время ночных ритуалов на пару с пациентом они вдыхали отвар алкоголя и табака, поднося раковину гребешка так, чтобы испарения попадали в обе ноздри. Призывая имена Атауальпы[25] и всех древних правителей Перу, они опьянялись соком ачумы – священного кактуса четырёх ветров. Сын шамана возил безумца на муле в горы, где расположены озёра Уарингас[26] – источник духовной силы. Всё напрасно. Знамения были слабы и невнятны, не помогло даже омовение в целебных водах. Напасть упорно не хотела отпускать свою жертву.

Шаману-целителю оставалось лишь одно – сразиться с нею один на один, отыскав причину в ином мире, где обычным людям бывать небезопасно. Пациент сидел на прежнем месте, когда шаман улизнул из дома, накинув широкое пончо и такую же шляпу, из-под которой выглядывал только его подбородок, напоминавший носок старого сапога.

Теперь шаман прибегнет к видениям иного рода – путаным и сбивчивым, отталкивающим, ведущим неведомо куда. И будет работать с ними не как опытный знаток, способный управлять своим духовным миром, разгадывая его, а скорее, как проситель-соглядатай, едва заглянувший в открытый ему колдовской травой безумный мир.

Перспектива того, что он утратит и контроль над самим собой и память, потеряет чувство времени и пространства, была пугающей. Но у шамана не было выбора, и он приступил к тому, что ему предстоит осуществить, с решимостью смертельно больного человека.

Он уединился в каменной избушке, заперев ветхую дверь. Его резкие жесты, мелькавшие через трещины двери, казались молниеносными вспышками света из-под земли, устремлённого ввысь. Сквозь трещины мне было видно, как его призрачная фигурка движется, «нарезая» круги всё уже, как делают собаки, устраиваясь на ночлег. Присев на землю, он снял шляпу, обнажив искажённое и безликое лицо – вздутые сине-чёрные губы и отвислый нос, болтавшийся на уровне рта. Кожа на скулах осунулась, глаз во мраке не было видно. Он сидел молча, бессознательно принимая услуги своего помощника, который заботливо соорудил постель, поставил большое корыто воды и эмалированную чашу с чем-то чёрным. Проделав это, служка шамана скромно устроился возле двери, поманив меня сесть рядом. Мы оба замерли, вглядываясь в темноту. Лёгкий ветерок шевелил жестяную кровлю, заглушая наше дыхание.

Схватив обеими руками эмалированный сосуд грубым жестом сельского батюшки, курандеро, поклонившись четырём углам хижины, приступил к поглощению его содержимого. Пил он подчёркнуто медленно, слегка поморщившись, полностью опустошил посудину. Затем мирно уселся с подчёркнутым спокойствием – пути назад уже не было.

Напиток подействовал быстро. Через полчаса шаман был в тяжёлом ступоре – пустые глаза уставились в одну точку на полу, губы плотно сжаты, а лицо вдруг покраснело и распухло. Вскоре ноздри его зарделись, он начал вращать орбитами глаз, пуская ртом пену, и всё тело охватили жуткие конвульсии. Он всё глубже и глубже проваливался в бездну безумия. Задыхаясь, скрёб землю костлявыми пальцами, точно кошка, тщетно пытаясь не сорваться в пропасть безумия.

Вопли агонии прорезали ночную тьму. Он пытался встать, но снова валился пластом, продолжая колотить пустоту обеими руками. Внезапно он метнулся к корыту с водой, словно охваченный пламенем или умирающий от жажды. Затем его передёрнуло в последний раз, он рухнул и затих.

Так действует симора – кустарник-принадлежность злого орла, ближайший сородич дурмана в растительном мире.

Бледная лавандовая синева зари сквозила сквозь матовое стекло окна вагона, подсвечивая видимость жизни вокруг, пока, наконец, пассажирский поток не вывел меня с Южного вокзала на улицы утреннего Бостона.

Город только начинал просыпаться, а я был слишком возбуждён, чтобы спать. Я попал в Ботанический музей к часу его открытия и застрял в толпе школьников, которых учитель вёл к экспонатам, пока не протиснулся к железной лестнице, ведущей в частную библиотеку на последнем этаже.

В помещении, как обычно, пахло плесенью, значит, экспонаты на месте. Из-за дубового шкафа со старинными фолиантами и оригиналами трудов Карла Линнея я достал несколько нужных книг и, сгорая от нетерпения, приступил к поиску первой зацепки, способной упрочить мои предположения.

Зацепку я обнаружил в видавшем виды каталоге сорокалетней давности с потемневшими от времени страницами. Там было сказано, что на Гаити действительно произрастает дурман. Целых три вида, и все они завезены из Старого Света. Прошерстил перечень распространённых его именований. Одним из видов дурмана значился datura stramonium. Дурман обыкновенный, или вонючий дурман, у гаитян носит имя concombre zombi – огурец зомби! Удовлетворённый находкой, я рухнул в любимое кресло и вскорости заснул.

Снаружи повернули ключ. Со стопкой книг под мышкой вошёл профессор Шултс.

– Ты же обычно спишь у себя в кабинете? – поддел меня он. После обмена любезностями я вкратце поделился предварительными результатами по делу зомби.

Шултс принял моё первоначальное предположение касательно дурмана, и мы провели то утро, совместно сооружая досье.

Действие дурмана при местном воздействии неоспоримо. На севере Мексики колдуны индейского племени яки натирают гениталии, ноги и ступни мазью на основе листьев дурмана, чтобы создать иллюзию полёта. По мнению Шултса, этот метод они заимствовали у испанцев, поскольку среди европейских ведьм было принято натираться беленой, белладонной и мандрагорой, а всё это родственные дурману виды растений[27]. Их необычное поведение вызвано этими веществами, а отнюдь не контактами с дьяволом.

Особо эффективен способ нанесения этого снадобья на слизистую поверхность вагины, а самым подходящим аппликатором традиционно считается помело. Популярный образ старухи на метле – порождение средневековых суеверий. Будто бы в полночь ведьмы летают на шабаш – непристойное сборище демонов и чародеев. На самом деле, колдуньи путешествовали не в пространстве, а на бескрайних просторах бреда в своём одурманенном мозгу.

Самим названием это растение обязано способностью вызывать оцепенение. Оно происходит от dhatureas – так в древней Индии звали разбойников, применявших дурман для опаивания намеченных жертв[28].

Живший в шестнадцатом веке португальский путешественник Кристобаль Акоста[29] был свидетелем того, как индийские проститутки умело используют зёрна дурмана с аналогичной целью, удерживая клиента в бессознательном состоянии дольше, чем тот намеревался провести.

Его коллега Иоганн Альберт Де Мандельсло[30] тоже наблюдал, как жёны ревнивых мужей, воспылав страстью к диковинным для тамошних мест европейцам, усыпляют супруга дурманом, наставляя ему рога даже в его присутствии, пока тот сидит с раскрытыми глазами, ничего не соображая.

Новый Свет нашёл более жестокое применение препарату ведьм из Старого Света. Индейцы племени чибча – аборигены высокогорной Колумбии, накачивали разновидностью дурмана рабов и жён умершего вождя, прежде чем закопать их живьём вместе с их усопшим господином.

С точки зрения фармакологии, всё выглядело убедительно. Наружное применение дурмана даже в относительно умеренных дозах рождает бредовые галлюцинации, за которыми следуют рассеянность и амнезия. А превышение дозы влечёт оцепенение и смерть.

У меня был ещё один, подсказанный интуицией повод связывать действие дурмана с явлением зомбирования. Жизнь в представлении многих индейских племён подразделяется на стадии от рождения до инициации, затем брак и, в конце концов, смерть. При смене этапов важную роль играет ритуальная сторона этого процесса. Когда я первый раз услышал от Клайна и Лемана отчёт о воскрешении Нарцисса из мёртвых, мне оно показалось типичным «обрядом перехода»[31] от жизни к смерти, но в искажённой форме.

Видимо, дурман связан с этими решающими «транзитными» моментами в обрядах перехода теснее других наркотиков. Например, индейцы луисеньо из Южной Калифорнии убеждены, что все юноши должны при помощи дурмана погружаться в наркоз в ходе посвящения в мужчины. Алгонкины и другие североамериканские племена также используют его, именуя уисоккан.

Половозрелых юношей специально изолируют и сажают на пару недель наркотической диеты. В ходе продолжительной интоксикации они забывают, что когда-либо были детьми и учатся вести себя по-мужски.

Южноамериканские хиваро или шуара – знаменитые охотники за головами на юге Эквадора[32], опаивают молодь смесью маикуа, посылая шестилетнего ребёнка на поиск его собственной души. Если мальчику повезёт, она предстаёт перед ним в виде пары крупных хищников, например, ягуара и анаконды. А потом эта душа вой дёт в его тело.

Для большинства индейских племён дурман тесно связан со смертью. В горных районах Перу его называют уака, что на тамошнем диалекте кечуа[33] означает «могила», в виду способности одурманенных угадывать места захоронения своих пращуров. Живущие на юго-западе зуни жуют дурман чтобы вызвать дождь, посыпав глаза толчёным корнем этого растения, они просят духов мёртвых о посредничестве в этом деле с соответствующими богами. Очевидная связь дурмана с силами тьмы и смерти указывала на то, что он был компонентом в составе яда зомби.

Естественно, наше внимание было обращено именно на Datura stramonium, именуемом на острове Гаити «огурцом живого мертвеца». Хотя родина этого растения Азия, в силу своих свойств оно стало широко известно всей Европе и Африке ещё с доколумбовых времён. Поскольку Шултс не имел сведений об использовании дурмана индейцами Карибского бассейна, а также в виду африканского происхождения гаитян, меня особо интересовала судьба дурмана в Западной Африке.

В тот же день мы без особого удивления выяснили, что Datura stramonium применяется множеством племён. Нигерийская народность хауса использует семена дурмана для усиления действия ритуальных напитков. Им угощают юношей фульбе[34] для поднятия духа в ходе проверки их на мужественность шаро[35]. Тоголезские знахари при решении спорных вопросов потчуют стороны питьём из листвы и корня Lonchocarpus capassa[36], которым травят рыбу. Во многих частях Западной Африки сохранился оригинальный вид убийства, когда женщины разводят жучков на подвиде дурмана, чтобы отравить неверного любовника их испражнениями.

Если Африка – родина этой отравы, разумно предположить, что там же находится и противоядие, которым грезит Клайн. Вот почему меня так порадовала информация о том, что признанное медициной средство против отравления дурманом получают из одного западноафриканского растения. Это лекарство называется физостигмин[37], его основа была добыта из стручковой лианы, известной как калабарская фасоль, произрастающей в прибрежных болотах от Сьерра-Леоне на юге до Камеруна на востоке. Оно широко известно населению калабарского побережья, где река Нигер впадает в Гвинейский залив – там, откуда предков современных гаитян вывозили на плантации Нового Света.

Короткий этнографический экскурс в XVIII-й век показал, что плантаторы-французы в Сан-Доминго, ныне Гаити, были весьма внимательны при отборе рабов. Учитывая чудовищный уровень смертности на острове, они решили, что привозные африканцы обойдутся дешевле тех, что выращены в неволе.

За какие-то двенадцать лет, между 1779 и 1790 гг., морским путём в Сан-Доминго на суднах, шедших, огибая побережье Африки, от Сьерра-Леоне до Мозамбика, было доставлено почти 400 000 рабов. И хотя этих несчастных отлавливали в разных местах, у их собственников имелись, конечно, свои предпочтения. Сенегальцев ценили за высочайшего образца нравственность вкупе с кротким характером (такие заверения из уст рабовладельцев говорят об их чувстве юмора). А уроженцы Сьерра-Леоне, Берега Слоновой Кости и Золотого Берега[38] славились упрямством и склонностью к побегам и мятежу. Игбо[39] с юга Невольничьего берега (в современной Нигерии) работали исправно, но считались склонными к суициду. Высоко ценились уроженцы Конго и Анголы, и их закупали в немалом количестве. Но лучшим считался люд с Невольничьего Берега – основного центра европейской работорговли.

Размах работорговли был настолько широк, что в Дагомейском королевстве она стала отраслью государственной промышленности[40]. Экономика этой страны полностью зависела от ежегодных набегов в соседние страны. Толпы захваченных жертв: наго, махи и арада из западных йоруба[41] – перегоняли в Нигер, где они попадали в лапы одиозного племени эфик[42]. Национальным промыслом этого старокалабарского клана была торговля людьми.

Исконно эфик были рыболовами, а жили они в идеально расположенной для работорговли дельте реки Нигер, имея преимущество в этой горестной битве за «живой скот». Ветра и течения, господствующие в этом краю, вынуждали суда на обратном пути в Европу и Америку плыть южнее, к Невольничьему берегу, где хозяйничали эфик. Получив европейское оружие, эти алчные посредники полностью контролировали торговлю с отдалёнными районами. Само название клана происходит от слова «ибибио-эфик», которое означало «притеснять». Имя они получили от соседних племён, обитавших в низовье рек Калабар и Кросс, которых эти эфик и «притесняли», не допуская до прямых контактов с белыми оптовиками.

Но и эфик с европейцами были не очень сговорчивы, требуя плату вперёд. Европейцы регулярно вносили задаток ходовой валютой – солью, хлопком, полотном, железом, латунью и медью. Всё это стоило тысячи фунтов стерлингов. Вдобавок к обмену товара на рабов также взималась пошлина за привилегию иметь дело непосредственно с вождями эфик. Некоторые суда стояли на якоре в течении года, однако ни один белый не имел права сойти на берег. Разрешения забрать «живой груз» приходилось ждать месяцами.

Каждым крупным поселением эфик управлял обонг или вождь, который поддерживал порядок, посредничал в спорах и командовал войском в случае войны. Но помимо власти светской, существовала не менее влиятельная сила в лице тайного общества под названием Эгбо или Общества Леопарда[43]. Это была чисто мужская организация со своей табелью о рангах, каждому из которых соответствовал характерный костюм. Хотя внешне обонги и эгбо функционировали раздельно, влиятельные члены общины заседали в советах обеих группировок. Не забывая воздавать почести обонгу, который сам мог быть членом сообщества, эгбо часто эксплуатировали зловещий флёр, которым была окутана их иерархия, для устрашения рядовых граждан.

Закрытый совет общинных старейшин учреждал состав верховного суда, «дети леопарда» издавали законы и следили за их соблюдением, решали важные дела, взимали долги и защищали имущество своих членов. Власть обладала широким спектром полномочий. Она могла налагать штрафы, пресекать единоличную торговлю, конфисковать имущество, арестовывать, удерживать и сажать нарушителей. За серьёзные преступления полагалась казнь – жертве отрубали голову или привязывали к дереву, отсекая нижнюю челюсть. Искалеченную таким образом, её ждала смерть.

Трибунал тайного общества решал вопрос о виновности или невиновности обвиняемого способом в наивысшей степени оригинальным. Подсудимому давали ядовитый напиток на восьми калабарских бобах, разбавленных водой в перемолотом виде. От такой дозы физостигмина начинается постепенный паралич нижней части тела, затем отказывают все мышцы, и следует смерть от удушья.

Напоив обвиняемого, ему велели спокойно стоять на виду у собравшихся на трибунал судей до появления первых признаков воздействия зелья. Затем ему приказывали пройти до линии, прочерченной на земле на расстоянии трёх метров. Если он умудрялся вызвать у себя рвоту и исторгнуть отраву, то его признавали невиновным и отпускали с миром. Если выблевать не выходило, но до линии он доходил, то тоже считался невиновным. Он быстро получал противоядие – кал, разбавленный водой, которой попользовалась женщина для подмывания.

Но всё-таки в большинстве случаев подсудимый погибал ужасной смертью, столь велика ядовитость калабарской фасоли. Тело раздирают ужасные конвульсии, из носа хлещет слизь, рот жутко дрожит. Если жертва умрёт от мучений, палач вырвет ей оба глаза, а труп выбросит в лесу.

Вплоть до последних лет работорговли территория эфик являла собой конвейер по депортации полностью деморализованных невольников. Для поддержания порядка и дисциплины эфик полагались на агентуру и палачей эгбо. Отправка в Америку задерживалась на недели и месяцы, в течении которых томившиеся в ожидании погрузки рабы наверняка слышали про гнусную пытку калабарской фасолью, а то и были подвергнуты ей.

Информация внушала оптимизм. Оказывающее сильнейшее психотропное действие растение, широко знакомое африканцам как парализующий яд, могло быть завезено на Гаити. А калабарская фасоль, дающая противоядие, произрастает в одном с ним регионе. И об этом свойстве также определённо известно по ту сторону Атлантики. Африканские виды дурмана растут на современном Гаити повсеместно. И хотя у нас нет аналогичных данных про калабарскую фасоль, её твёрдые бобы могли пересечь океан в целости, чтобы составить компанию дурману на плодородной почве Сан-Доминго.

Так, за один день библиотечных изысканий у меня по явилось нечто конкретное, гипотеза, при всей её шаткости отвечавшая скудным актам нашего досье. Сведения о фармацевтических свойствах двух ядовитых растений прибыли на Гаити вместе с невольниками. Где её, адаптировав для новых нужд, приберегли для практической магии, породившей слухи об оживлении мертвецов, актуальные и в наше время. Моя калабарская теория оставалась не более чем домыслом, но, по крайней мере, у нас появился скелет, который нам предстояло нарастить плотью новых идей и фактов. Они и приведут нас к разгадке этой сверхъестественной тайны.

При всем её изяществе и простоте, гипотеза оказалась ложной. Тем не менее, следуя ей, мне удалось обнаружить ключевую взаимосвязь феномена зомби с тайными обществами эфик.


Змей и Радуга

IV. Белые ночи живых мертвецов

Змей и Радуга

Я прибыл на Гаити в апреле 1982-го. С собой у меня были первоначальные догадки, письмо психиатру Дуйону, лечившему Нарцисса в Порт-о-Пренсе, и две фамилии, которые в Лондоне мне дали в Би-би-си, а именно: Макс Бовуар[44] – рафинированный представитель интеллектуальной элиты Гаити, и Марсель Пьер – жрец культа водун или хунган, предоставивший англичанам образец пресловутой отравы. «Зло во плоти», по словам одного журналиста.

Подлетая к Гаити, нетрудно понять ответ Колумба на просьбу королевы Изабеллы[45] показать ей, как выглядит остров Эспаньола, будущий Гаити[46]. Схватив листок бумаги, который был под рукой, он смял его и швырнул на стол. «Вот она», – сказал мореплаватель[47].

Колумб попал на Гаити через Сан-Сальвадор, где произошла первая высадка на землю двух будущих Америк. Тамошние жители рассказали ему про гористый остров, где жёлтые камни сверкают в речной воде. В придачу к золоту, адмиралу достался тропический рай. Он с восторгом живописал королеве здоровый климат и плодородие земли, где рекам нет числа, а деревья растут до самых небес.

Аборигенов племени аравака он хвалил за щедрость и добродушие, умоляя королеву взять их под свою опеку. Что и было сделано. Приобщение туземцев к прелестям европейской цивилизации XVI-го века проходило столь благотворно, что за следующие пятнадцать лет их стало 60 тысяч вместо полумиллиона. Ещё одной жертвой европейской жадности стали пышные леса. С исчезновением эвкалипта, сосны, махагони и палисандра нежная тропическая почва обратилась в сажу, от которой почернели реки.

Наблюдая с высоты пустынные ландшафты и оголённые склоны, я представлял колонизаторов не иначе как в образе саранчи, занесённой на остров чумными ветрами четыре сотни лет назад.

Стольный город Порт-о-Пренс распростёрт посреди знойной равнины на краю залива в окружении гор, а за ними взмывают другие горы, создавая иллюзию огромных просторов Гаити, в которых теряются мириады людей, но суровая статистика неумолима.

На всего-то 10 тысячах квадратных миль там обитают 6 миллионов человек. Первое впечатление от столицы – хаотическое мелькание жителей, город безумный и неудержимый. Прибрежные трущобы в испарениях прачечных. Памятники – истуканы, словно покрытые струпьями проказы. Пламенеющие ветви делоникса[48] вдоль улиц, пропахших рыбой, потом, золой и нечистотами.

Ослепительные фасады казённых зданий и президентский дворец неземной белизны. Крики и завывания базарных торговцев, треск допотопных моторов, едкий чад выхлопных газов. Словом, вся прелесть и вся мерзость типичной столицы третьего мира налицо, но взгляд новичка замечает кое-что ещё. Гаитяне не ходят, а проплывают с гордым видом. Сложены они безупречно. Смотрят весело и дерзко, беззаботные на вид.

В столице, омытой утренним дождём, есть порочное обаяние. И это не обман зрения – городской воздух наэлектризован первозданной энергией кутежа сильнее, чем в других местах Южной и Северной Америки. Заметив это с первых минут и ощущая потом в последующие месяцы, проведённые на острове, я не сразу сумел понять природу такого положения дел. Разгадку подсказало мне зрелище, виденное в дальнейшем неоднократно. На выезде из аэропорта мне попался гаитянин, танцующий в лучах заката с собственной тенью, сохраняя здоровый вид человека, довольного жизнью.

Меня приютил отель «Олоффсон», чьё аккуратное здание, утопая в побегах бугенвиллеи[49], было словно пропитано позабытым воздухом американской оккупации. Оставив багаж на вахте, я сразу отправился к Максу Бовуару, который жил в Мариани, на юге столицы, по ту сторону шумной магистрали, известной как Карфур-Роуд. Просачиваясь вглубь острова, по ней проходит весь транспорт, это не шоссе, а скорее живые подмостки, на которых зримо явлены быт и драма большого города. Мой водитель как рыба в воде петлял на дороге среди грузчиков под гнётом всевозможной клади: от льда и угля – до мебели и рыбы. Со всех сторон ползли расписные автобусы, подбирая пассажиров, несмотря на отсутствие мест. Нахальные торговки трясли товаром с порога лавчонок, ремесленники кроили из покрышек шлёпанцы и выковывали рессоры из металлолома. Девицы в облегающей синтетике маячили в дверных проёмах, увитых каладиумом[50].

Грязный, пёстрый и шустрый бульвар с множеством забегаловок, манящих прохожего заглянуть внутрь. Сразу за погостом, с вымытыми добела надгробиями, дорога вдруг широко раскрывается, и ты впервые после Карфура чувствуешь близость моря. Проехав около трёх миль туда, где камни омывает вода, шофёр повернул в какую-то рощу.

У ворот меня встретил слуга. Минуя чудный сад, мы проследовали в пристройку на другом краю усадьбы. Там, на фоне пыльных амулетов и полотен африканской живописи, меня дожидался Макс Бовуар. Он был чрезвычайно импозантен – рост, манеры, костюм. Свободно владеющий несколькими языками, он подробно расспросил меня о прежней работе, о научных интересах и о цели моего визита. Я, в свою очередь, ознакомил его со своей первоначальной гипотезой о роли ядов при изготовлении зомби.

– Ох уж эти зомби! А вас не рассмешит жалкий вид этих несчастных?

– Трудно сказать. Не больше, чем мой собственный, вероятно.

Мой ответ вызвал улыбку:

– Сказано по-гаитянски. Мы, в самом деле, потешаемся над нашими бедами, сохраняя это право только за собой. Боюсь, что вам долго придётся искать этот яд, мистер Дэвис, – продолжил он после долгой паузы. – В зомби превращает не отрава, а бокор.

– Бокор?

– Священник-левша, – пояснил он загадочно. – Хотя разделять левшей и правшей неправильно[51].

Он снова прервался.

– В каком-то смысле мы, хунганы, мы все – бокоры. Хунгану нужно знать зло, чтобы его одолеть, но ведь и бокор должен проникнуться добром, чтобы не дать ему восторжествовать. Это, как видите, единое целое. Владея магией, бокор может сделать зомби любого – гаитянина, живущего за границей, иностранца. Так же и я могу исцелить его жертву по своему выбору. В этом наша сила и мощнейшая форма обороны. Но болтать об этом без толку. На этой земле всё на самом деле не такое, каким кажется.

Бовуар любезно проводил меня к машине, так и не предоставив конкретной информации по теме, которая, как я ему сказал, меня интересовала. Вместо этого он, будучи служителем культа водун, пригласил меня на церемонию, которая должна состояться той же ночью у него дома. Место нашей встречи и есть унфор – святилище, храм и алтарь верховного жреца.

Такие коммерческие представления для туристов Бовуар устраивал каждый вечер. Взимая за вход по десять долларов, идущие на содержание семьи и свиты, насчитывавшей более тридцати человек. Я приехал к десяти и меня препроводили во внутренний дворик с колоннами, где под навесом были расставлены полукругом столы. Во главе одного из них восседал хунган Бовуар.

Лакей принёс мне выпить. Мы с хозяином изучали разношёрстное собрание гостей, среди которых, помимо гаитян, были французские матросы, профессор антропологии из Милана, уже побывавший здесь утром, парочка журналистов, и делегация американских миссионеров. Что-то громыхнуло, и Бовуар велел мне смотреть вглубь алтаря.

Девушка в белом – одна из унси или посвящённых в таинства храма, шагнула в дворик из темноты и, кивнув в обе стороны, зажгла свечу, поставив её на землю. Жрица или мамбо, повторив телодвижения девицы, вынесла чашу с кукурузной мукой, изобразив с её помощью какой-то каббалистический символ на земле[52]. Это, пояснил Бовуар, веве – эмблема лоа, то есть демона, вызываемого в данный момент. Затем мамбо плеснула водой на четыре стороны света, не забыв оросить центральную колонну дворика, через которую духам предстоит войти в этот мир. Потом водой оросили три барабана и порог храма. Покончив с водными процедурами, мамбо обвела посвящённых против часовой стрелки вокруг пото митана[53] – центрального столба. Процедура завершилась коллективным коленопреклонением перед верховным жрецом.

Сжимая погремушку, Бовуар руководил молебном, поочерёдно выкликая духов сообразно иерархии пантеона водун. Он вёл богослужение на ритуальном языке. В словах на нём хранились тайны древних преданий.

Ударили барабаны. Первым пронзительно и дробно заверещал самый маленький – ката, по которому бьют парой тонких и длинных палочек. Раскатистый грохот второго заглушило громовое эхо земной утробы – это вступил последний, именуемый маман, самый большой из трёх. У каждого из них был свой ритм и своя тональность, но в то же время звук их был на редкость цельным, и бил по нашим нервам. Крики жрицы рассекали ночной воздух под канонаду ударных инструментов, чьим залпам согласно кивали верхушки вековых пальм.

Хоровод адептов извивался, пульсируя, словно единый организм. Послушницы метались от публики к алтарю и обратно, каждая сама по себе. В их танце отсутствовала чёткая хореография ритуала. Они словно кидались прямо на силы природы стремглав плечами и руками, а ноги многократно повторяли обманчиво примитивные па. Танец демонстрировал стремление, решимость, сплочённость и выносливость.

Он продолжался минут сорок, предваряя второе действие. Маман сошла с устойчивого ритма остальных барабанов, затем снова вернулась, выстукивая бешеный и неровный, прерывающийся ритм. Возникла зияющая пустота и смертная тоска – сейчас она уже во власти духов, вольных сделать с ней что угодно. Танцовщица замерла. А барабан продолжал греметь, и каждый удар, казалось, ложился на спину несчастной. Затем, стоя на одной ноге, она дёрнулась, описав пируэт, и стала метаться по двору, спотыкаясь и падая, хватая руками пустоту, гонимая боем беспощадных барабанов. И на волне их грохота явился демон. Буйство отступило, одержимая медленно обратила лицо к небесам. Её оседлал невидимый всадник, и она стала частью его. Лоа – тот, ради кого затевалось представление, пожаловал сюда собственной персоной.

В период моих странствий по Амазонке я ни разу не сталкивался с явлением такой грубой и мощной силы, как эта сцена одержимости. Миниатюрная женщина носилась по двору, легко, словно младенцев, поднимая в воздух крупных мужчин. Она разгрызала зубами стаканы, сплёвывая осколки стекла себе под ноги. Жрица протянула ей живую голубку. Крылья тотчас были оторваны, а голова откушена.

Демонстрируя свою ненасытность, духи овладели ещё двумя девицами. Беснование длилось добрые полчаса, жрица опрыскивала кордебалет водой и гаитянским ромом, дирижируя ритуальной погремушкой ассон. И всё это под несмолкающий барабанный бой.

Духи покидали тела танцовщиц так же незаметно, как и проникли, и те – одна за другой – падали в изнеможении на землю. Готовеньких уносили привычные к этому зрелищу слуги. Наблюдая за Бовуаром, я окинул взглядом аудиторию. Кто-то нервозно аплодировал, вид остальных был скорее озадаченный.

А необычная ночь между тем только начиналась.

– Главное впереди, – пояснил Бовуар. – Только что показанный нам ритуал Рада[54] почти идентичен поклонению дагомейским богам. Для гаитян эта Рада воплощает постоянство тёплых чувств и тепло нашей праматери Африки. В районе Порт-о-Пренса преобладают демоны новой породы, взращённые на крови и оковах колониального прошлого. Мы называем их Петро, в них клокочет бесстрашие и ярость, позволившие сбросить кандалы рабства. Как вы могли заметить, ритмический рисунок ударных и хореография танцев весьма отчётливы. Рада попадает в такт, а Петро бьют наперекор, резко и безжалостно, как удары кнута из недублёной кожи.

Духи появились снова – в огне, окружающем столп пото митан. Одержимую пронзил единый спазм, рухнув на колени, она взывала на каком-то древнем наречии. Затем она выпрямилась и завертелась волчком, сужая круги, пока не рухнула прямо на жаровню. В этом положении она пребывала недопустимо долго, пока не отпрыгнула, всколыхнув целое облако искристого пепла.

Замерев, она уставилась на пламя и закаркала вороной. Потом снова склонилась над ним. В руках у неё оказались две горящие головёшки, ударив одной о другую, одну она выронила, и принялась лизать ту, что осталась в руке, и сладострастно льнула к ней языком. В её губах оказался зажат уголёк размером с райское яблоко. Кружение возобновилось. Трижды обойдя вокруг столпа, она упала в объятия жрицы, так и не выронив то, что держала во рту.

По завершении церемонии Бовуара окружили с расспросами зрители, но меня больше интересовало кострище у подножия столпа. От него всё ещё веяло жаром. С помощью двух щепок я выудил оттуда непогасшую головёшку.

– Вы удивлены?

Я обернулся. Голос принадлежал одной из унси. Белое платье на ней не успело подсохнуть от пота.

– Ещё бы! Это поразительно.

– Лоа силён, огонь перед ним бессилен.

Сказав это, она направилась к столу Бовуара. Её английский был безупречен. Со мной говорила Рашель – шестнадцатилетняя дочь хозяина дома. В её походке сквозило продолжение ритуального танца.

Я вернулся в отель, словно меня там не было несколько дней. В ночные часы здание смотрелось по-иному. При свете дня это был белоснежный теремок, хрупкий и приглядный – пряничная фантазия башенок, куполов и окутанных шёлком минаретов, колеблемых порывами морского ветра. За полдень старая древесина распухала от влажного зноя, в воздухе веяло штормом. После ежедневного ливня происходило омоложение фасада, от него снова веяло чистотой и уютом на фоне тропического заката. Теперь же, под тусклой луной, он напоминал гиблое место. От заросшего дворика и ворот, от захлопнутых ставень, слепо глядящих поверх голов, веяло запустением и жутью.

Томимый бессонницей, я сидел на веранде, пытаясь осмыслить зрелище, показанное мне Бовуаром. Я самолично видел, как женщина держит во рту раскалённый уголёк около трёх минут, безо всякого вреда для себя. Ещё более поразительно, что ей приходится проделывать это ежевечерне, как в цирке. Я перебирал в уме прочие секты, где крепость веры адепта принято проверять огнём.

В бразильском Сан-Паулу сотни японцев отмечают день рождения Будды прогулками по жаровне, чья температура достигает двухсот градусов по Цельсию. Посещая Грецию, туристы наблюдают огнеходцев в селении Айя Елени, убеждённых, что им не даёт обжечься святой Константин. Схожие вещи происходят на Сингапуре и по всему Дальнему Востоку. В поисках рационального пояснения этому феномену западные учёные доходят до абсурда. Как правило, ссылаясь на некую «точку Лейденфроста[55]», при которой вода на сковородке скатывается в шарики. Суть данного эффекта в том, что пар между раскалённой поверхностью и влагой образует защитный слой, предохраняющий от ожогов кожу ступней.

Теперь эта теория выглядела смехотворно и нуждалась в радикальном пересмотре. Во-первых, капля воды на сковороде и нога на углях, или уголёк в губах, это совсем не одно и то же. Язык можно обжечь по оплошности, сунув не тем концом тлеющую сигарету. Побывав в индейских парилках, я убедился, что высокие температуры можно выдержать только под надзором опытного знахаря.

Ну а после того, что я видел у Бовуара, любая попытка разъяснить это чудо чисто технически, не касаясь вопросов сознания и веры, стала для меня бессмысленной. Той женщине определённо была открыта некая духовная сфера. Поразительна была и та лёгкость, с какой она выходила за грань возможного в нашем мире. Недостаток опыта и знаний не позволял мне рационально разобраться в том, что едва ли удастся когда-нибудь забыть.

– А что, друг мой, привело сюда вас? – Я встрепенулся, повернул голову и увидел худого мужчину в белом костюме. Он сидел на ограде веранды, как птица на жёрдочке. В правой руке незнакомца мелькнула трость из слоновой кости с серебряным набалдашником.

Определённо, журналист.

– И какой лик этой страны хотелось бы вам повидать? Её страдания, её нищету, то есть голую правду?

Он не спеша пересёк веранду и опустился в плетёное кресло, закинув ногу на ногу. Деревянные лопасти вентилятора над его головой кружили в такт заученному тексту. Передо мной, видимо, был мошенник, не лишённый карикатурного шарма.

– Край родной, пригожий край! – продолжил он, пригорюнившись. – Тобою правят глупцы. Смотрите, как разъезжают они в серебристых авто, вперив руки в руль, с улыбкой сатира, осквернившего невинную родину, друг мой.

Он говорил, как будто выпил лишнего, но взор не был мутным.

– Вам не мешало бы узнать другой Гаити, хотя это и не для слабонервных. Гаитяне бывают трёх видов – богатые, бедные и гаитяне, какие они есть на самом деле. Мы разучились плакать. Наше несчастное прошлое забыто, как непристойный сон, как неловкая передышка перед позорным настоящим.

Я собрался уходить.

– Вижу, я вас напугал. Глубочайшие извинения.

Пожелав незнакомцу спокойной ночи, я направился через веранду к себе в комнату. Он следил за моим отражением в тусклом зеркале.

Я проснулся рано, исполненный решимости ехать на север от Сен-Марка ради встречи с Марселем Пьером, так звали хунгана, якобы снабдившего Би-би-си образцом яда зомби. Перед выходом мне позвонил Бовуар и, узнав о моих планах, предложил в качестве переводчика свою дочь Рашель.

Я дожидался их прибытия на веранде отеля. Рашель была в платье из хлопка, его узор сливался с алебастровой лестницей «Олоффсона», по которой они с отцом поднимались, как на акварели.

Выезд к побережью совсем не походил на мои поездки в обеих Америках. Сначала мы ехали мимо доков, где чёрные хижины смотрят на круизные суда, а мужики с ножищами как наковальни катают ветхие тележки с коровьими шкурами, с которых капает кровь. Миновав городскую черту, мы попали в пышные заросли тростника, именуемые равниной Кюль-де-Сак, простёртой до склонов хребта Шен-де-ла-Сель, затем снова свернули к морю. Далее, посреди мазанок, крытых пальмой и бетонных надгробий – вереница худых темнокожих фигур на велосипедах, красноречиво говорящая о том, что до Африки здесь рукой подать. Всю продукцию этого неимоверно щедрого края принято транспортировать на голове – корзины зелени и баклажанов, вязанки дров столы, гробы, тростник, уголь в мешках, воду в вёдрах, и бессчётное количество всякой всячины непонятного предназначения. Большое и малое ставится на макушку не столько в силу необходимости, сколько по привычке бросать вызов законам гравитации. Сбоку от трассы, в тенистом туннеле деревьев ним разыгрывался целый водевиль деревенской жизни.

Мне повезло, что рядом была Рашель. Как ребёнок среди аттракционов, она любовалась происходящим, с азартом поясняя то, что я не успевал заметить, а тем более понять без подсказки, и так из анекдотических бытовых мелочей вырисовывалась единая картина. Молодая жизнь самой Рашели тоже была полна контрастов. Прошлой ночью я был очевидцем её шаманства, а теперь, беседуя с нею же, я сознавал, что со мной общается высокообразованный человек даже по американским меркам.

На самом деле, Рашель родилась в США и до десяти лет жила в Массачусетсе. По возвращении на Гаити её определили в частную школу, где на английском языке обучались дети дипкорпуса. Вот почему в поездке за препаратом, который обещал Марсель Пьер, мы говорили с ней то о зомби и о занятиях в ВУЗе – учебниках, переходах на следующий курс, допусках к экзаменам – а потом речь снова заходила о лоа. Не знаю, заметила ли она, насколько подобные гаитянские темы, ей казавшиеся обыденными, для меня были в новинку. Кажется, да.

– А чем зарабатываете на жизнь? – спросила она среди прочего.

– В основном, этноботаникой.

– Это что такое?

– Нечто среднее между антропологией и биологией. Мы занимаемся поиском новых лекарств в растительном мире.

– И как – находите?

– Пока нет, – усмехнулся я.

– А мне бы хотелось изучать антропологию или литературу. Скорее, всё-таки антропологию.

– Я тоже так считаю. От одних книг устаёшь.

– Я уже устала.

Она стала всматриваться в горные склоны, вздымавшиеся над дорогой вдоль моря.

– Где-то здесь коллега моего отца видел, как из пещеры вылетел огненный шар, – сообщила она.

В Сен-Марке царил покой. В полуденное пекло не высовывались даже собаки. В дальних концах пустынных пыльных улиц бледно поблёскивала дымка. Дома из кирпичей и брёвен, обезображенные возрастом, стиснутые в кольцо шероховатыми холмами, на которых не росло ни травинки, и долгие мили безликих возвышенностей, переходивших в далёкие горы, чьи вершины прятались в небесный горизонт.

Мэром Сен-Марка служил когда-то дядя моей спутницы, но нам не понадобилась его помощь, чтобы найти Марселя Пьера. В городке он был личностью известной. Механик указал на бар и бакалею в северной части города, именуемой Осиными Вратами. Заведение, которым владел Марсель Пьер, называлось «Орёл», и прямо за ним он устроил себе унфор.

В сумрачных сенях, подпирая собой музыкальный автомат Вурлицера[56], маячила доминиканка, явно равнодушная к шумной музыке, изрыгаемой аппаратом даже в столь ранний час. Рашель поздоровалась. Указав нам столик на крыльце, женщина исчезла внутри, оставив после себя кислый запах дешёвых духов. Музыка гремела невыносимо, и мы решили тоже проникнуть внутрь. Задняя часть помещения была разбита на крохотные кабинки, пронумерованные от руки. С потолка свисала лампа без абажура. Я представил, что здесь творится по ночам, в лабиринте ячеек, кишащих податливыми духам телами.

Явился паренёк, после коротких переговоров проводивший нас до ворот, отделяющих унфор от обычного земного мира. Он трижды постучал в ворота. Марсель Пьер показался в обществе томной и невысокой особы женского пола. Сам он был высок и мускулист – на худощавом теле выдавались мышцы. Плоское лицо скрывали тёмные очки, а снизу дерзко выпирал кадык. На нём был красный костюм и кепи для гольфа с эмблемой завода по производству инсектицидов.

Как мы договорились ещё по дороге, Рашель представила меня Пьеру как гостя из Нью-Йорка, представляющего влиятельные круги, готовые щедро оплатить его услуги, в том случае, если он будет действовать согласно инструкциям, не задавая лишних вопросов. Такое предложение на Пьера не произвело должного впечатления. Оглядев нас неторопливым и тяжёлым взглядом, он отстранённо произнёс слова, будто говорил не с нами. Выглядел он неестественно спокойно, и вскоре стало ясно, что его волнуют только деньги – когда и сколько.

Я попросил показать, как выглядит легендарное вещество, и он отвёл нас во внутреннее святилище храма, именуемое баги. Большую часть помещения занимал алтарь, уставленный аксессуарами, среди которых сверкали порошки, бутылки из-под вина и рома, колода карт, перья, католические литографии, голова куклы и три черепа, среди которых один был собачий, а другой – человеческий. На стене висел выпуклый скелет иглобрюха, кнут из волокна агавы, и жезл, украшенный кольцами тёмной и светлой древесины.

Запустив руку в груду хлама на алтаре, Марсель извлёк пакетик с пузырьком от аспирина. Затем настал черёд бутылки из-под кетчупа. Плеснув на ладони маслянистой жидкости, он натёр ею открытые части тела, и велел нам проделать то же самое. Настой попахивал аммиаком и формалином. Далее, замотав красной тряпицей нижнюю часть лица, он осторожно откупорил пузырёк. Внутри находился зернистый порошок светло-коричневого цвета. Отступив от алтаря, Марсель степенно убрал повязку с левой щеки. На ней красовался свежий шрам. Так он рассчитывал нам показать силу препарата.

Мы приступили к торгам. Колдун вручил мне подобие прейскуранта в продуктовом. Столько-то за зомби, столько-то за отраву. Плюс раскопки на кладбище. Внизу была указана общая сумма. Его бесцеремонная деловитость не внушала ни надежд, ни подозрений. Утром деньги – вечером зомби.

Проведя на острове всего двое суток, я успел поверить, что в этой стране чудес возможно всё что угодно. Я настаивал только на своих условиях. Установленная стоимость вещества будет погашена лишь в том случае, если мне покажут весь процесс, предоставив сырьевые образцы каждого ингредиента. Он задумался, но вскоре согласился. В течении суток мы сообщим о готовности к продолжению сотрудничества, сказал я колдуну.

Тем же вечером, по возвращении в Мариани, я детально обсудил результаты визита с отцом Рашели. Он заверил меня, что хунган без труда вернёт зомбированного в прежнее состояние. Его уверенность, в сочетании с моими сомнениями в том, что зомби вообще существуют, укрепили мою решимость довести эксперимент до конца. Пускай Марсель Пьер покажет, на что он способен, а там видно будет.

На другой день мы приехали утром, и в сопровождении Марселя Пьера отправились в комендатуру за пропуском на кладбище. Нам отказали, но не по моральным причинам, а за отсутствием у меня справок, которые выдают в столице. Марсель намекнул, что вместо свежевырытого материала можно воспользоваться подручными костями из его личной коллекции. Я не стал возражать, и первая половина дня была посвящена сбору ингредиентов пресловутой настойки.

В старой аптеке мы закупили несколько пакетов разноцветных присыпок с названиями под стать их магическим свойствам – «ломаю крылья», «реж у воду», «чту перекрёстки». Совершив эти покупки, мы поехали в северную часть для сбора листьев на пустыре. В унформы вернулись за полдень. Под соломенным навесом святилища Марсель Пьер приступил к изготовлению эликсира. Он истолок в ступе сухие листья, затем раздробил человеческий череп, пересыпая осколки содержимым пакетиков. Работал он урывками, но кропотливо, напоминая насекомое, занятое ему одному понятным делом. С наступлением сумерек он вручил мне стеклянную банку, в которой лежал тщательно просеянный им тёмно-зелёный порошок.

Рашель откупорила ром, и трижды плеснула из бутылки на землю, задабривая лоа. Марсель одобрительно кивнул. Отпивая из горлышка, я уведомил Марселя о намерении проверить действие вещества на своём враге. Это один белый иностранец, проживающий в Порт-о-Пренсе. О результатах испытаний я сообщу лично. Выразив глубокую благодарность и передав значительную сумму, я, как было обещано, добавил к ней солидные премиальные. Из унфора я уехал уверенным, что «яд зомби» Пьер готовить умеет. И убеждённым, что вещество, изготовленное им по моему заказу, было пустышкой.

В доме Бовуара, куда мы вернулись вечером, меня ожидали четверо. Хозяин представил только меня, пояснив, что гостей интересует цель моего приезда на Гаити. Развернув пакет, я поставил на стол продукцию Марселя Пьера. Судя по виду главный, – хмурый коротышка с огромным животом, – высыпал горстку на ладонь, ковырнул порошок указательным пальцем и вымолвил: «Слишком светлый, на что он годен?»

Его слова были адресованы Бовуару, но рассмеялись все пятеро. Гости не отказались от выпивки, но ушли до начала представления.

– Кто они? – спросил я у Макса, едва мы остались одни.

– Важные люди.

– Хунганы?

Он ответил кивком головы.

Дальнейшие несколько дней я провёл в поисках плантаций калабарской фасоли и дурмана. Гаитянские породы дурмана – подобие сорняков, и я надеялся встретить их повсеместно. Как ни странно, обойдя холмы по горной дороге, ведущей к южному порту Жакмель, я встретил единственную разновидность – ползучий кустарник Datura Metel, высаженный на домашнем участке, полезный, как мне сказали, при лечении астмы. Что касается фасоли, то и тут меня ожидало разочарование. Прочесав ряд болотистых районов и запылённый гербарий сельхозминистерства, я не нашёл свидетельств присутствия этого злака на Гаити.

Однако позднее, гуляя с Бовуаром в горах над Порт-о-Пренсом, я всё же отыскал дурман рода Brugmansia, растущий там для красоты. По виду это узловатые деревца, увешанные крупными цветами трубообразной формы. Несмотря на отсутствие сходства с длинными и тонкими побегами датуры, химический состав этого вида идентичен ей. И не менее токсичен при попадании внутрь. Именно этой разновидностью одурманиваются перуанские курандеро, называя её симора.

Зная, что древесный дурман – растение южноамериканское, и на Гаити попало совсем недавно, я не был уверен, известны ли его свойства здешним крестьянам. Оказалось, что да. Едва я приступил к сбору образцов, с холма прибежали местные, желая узнать, чем меня заинтересовало именно это дерево. Но стоило Бовуару сказать несколько слов, и настроение туземцев существенно изменилось. Двое подростков полезли на дерево за цветами для меня. Я вопросительно посмотрел на своего гида.

– Я сказал им, что вы Великий Бва – дух лесов. – Он ткнул пальцем на старуху с трубочкой в зубах. – Вот она, например, просила, чтобы вы для местных провели купание в травах. Я ответил, что нам некогда. Тогда, говорит, хотя бы детей искупайте. Я ей пообещал, что это как-нибудь в другой раз. Ладно, пойдёмте.

Собрав свои образцы, я спустился с холма на дорогу. К этому времени подножие дерева было усыпано лепестками, и люди запели:

Позови же меня, лесная листва,

Позови же меня, лесная листва!

Позови же меня, лесная листва

Я с детства плясал, хоть был ещё мал.

Озадаченный неожиданным дефицитом датуры в полях южной части острова, я решил, что мне пора обратиться по третьему адресу в списке теоретических помощников. В знойный полдень, когда столица пахнет пряностями, я проведал хозяйство Ламарка Дуйона. Так звали психиатра, который работал с Клервиусом Нарциссом.

Секретарь проводила меня в строгий кабинет, где помимо стола из чёрной древесины, на бирюзовой стене висело два портрета в рамах под цвет стола. Один представлял собой громадное фото доктора Франсуа Дювалье, чьё место в большинстве учреждений на тот момент уже занимал его сын[57]. На фото поменьше красовался молодой, с трудом узнаваемый Натан Клайн с армейской стрижкой и в роговых очках. На стене по соседству висела грамота с благодарностью американским институтам за их помощь в строительстве клиники, и ещё одна – с благодарностью фармацевтическим фирмам за бесплатные лекарства на первых порах работы. За решёткой стоял аппарат для лечения электрошоком. Допотопный вид устройства пробуждал нездоровую ностальгию. Обстановка этого места напоминала натюрморт конца пятидесятых. С тех пор никто сюда не вложил ни копейки.

Сам Ламарк Дуйон оказался благостным и тактичным джентльменом, чья проблема не столько в недостатке субсидий, сколько в несоответствии западного уровня его квалификации как учёного – уровню развития туземцев и нарочито африканскому духу местной культуры. Ламарк Дуйон пытался «сидеть на двух стульях». Как руководитель единственного на острове института психиатрии, он был авторитетным специалистом мирового класса, но как лечащий врач – он практиковал там, где европейские представления о здоровой психике не стоят ничего.

Научный интерес Дуйона к феномену зомби восходит к серии опытов, поставленных им в конце 1950-х гг., когда он учился в ординатуре при Университете Макгилла. Психофармакология переживала взлёт. Обнаружив целебные свойства ряда наркотических средств, психиатры осторожно проверяли воздействие этих психотропных субстанций на человеческий организм. Результат некоторых опытов напомнил молодому фармакологу сказки про зомби, которые он слышал в детстве. Согласно гаитянскому поверью, ключевую роль в этом процессе играло вещество, вызывающее подобие смерти с последующим оживанием жертвы. По возвращении на родину он возглавил местный центр неврологии и психиатрии, будучи, подобно Клайну, убеждённым сторонником существования таких веществ.

– Зомби не может быть живым мертвецом, – настаивал Дуйон. – Поскольку смерть не только приостановка функционирования организма, но и начало разложения его клеток и тканей. Мертвецы не просыпаются. А те, кого одурманили, всё-таки приходят в себя.

– Но позвольте, доктор, у такого препарата должен быть точный рецепт?

– Змеи, тарантулы, почти все гады ползучие… – он на миг призадумался. – Или скачущие. Постоянно фигурирует огромная жаба. Ну и человеческие кости. Их, правда, много куда добавляют.

– А вам известна точная порода этих жаб?

– Боюсь, что нет. Зато есть одно растеньице… Мы зовём его concombre zombi – зомбийский огурец.

– А, и вам тоже известна датура? – Тут я поделился с ним сведениями относительно калабарской фасоли.

Он заявил, что никогда не встречал её на Гаити, что же касается датуры, во время опытов у Макгилла его консультант упоминал её в числе растений, тесно связанных с фольклором на тему зомби. При помощи её листьев им удалось вызвать трёхчасовую кататонию у мышей. К сожалению, их опыты прекратились с уходом профессора Камерона.

– Это был Юэн Камерон?[58]

– Он самый. Знаете, о ком речь?

– Наслышан. Но не в этой связи. – Покойный Юэн Камерон возглавлял институт Аллена в Монреале в 1957–1960 гг. Клайн называл этот промежуток тёмными веками психиатрии. Тогда там активно экспериментировали с ЛСД, и спонсором программы выступало, между прочим, ЦРУ. Известность профессор получил благодаря методу лечению шизофрении, которую он изучал, комбинацией ЛСД с электрошоком. Как только от него удалось избавиться, новое руководство тут же свернуло подобную терапию.

Должно быть, датура и есть главный ингредиент порошка, который рассыпают в виде креста на крыльце или за порогом. Крестьяне говорят, что жертве достаточно пройти через этот крест.

– И в каком количестве?

– Совсем немного. Порядка столовой ложки.

– Прямо на земле?

– Яд проникает сквозь подошвы ступней.

С этой проблемой сталкивался я сам. Отдельные племена Восточной Африки травят врага, подбрасывая на тропу колючие фрукты, смазанные ядом. Датура – отрава весьма действенная, но трудно представить, как она или любое другое вещество попадает в организм без укола через заскорузлые и заросшие мозолями ступни гаитянского крестьянина. Также непонятно, каким образом отравитель, распылив порошок над порогом, может быть уверен, что пострадает только намеченная им жертва. Дуйон наверняка имел опыт непосредственного общения с изготовителями препарата.

– В Сен-Марке мне был знаком один бокор, – признался Дуйон. – От него я получил капсулу с белым порошком.

– Его звали Марсель Пьер?

– И вы его знаете? – собеседник был явно смущён моей осведомлённостью.

– Мне его рекомендовало Би-би-си. Мы общались пару дней назад. Скажите, это тот самый порошок, которым вы поделились с Клайном?

– Здесь у нас не было условий для полноценной проверки. А Клайн так и не прислал мне результаты своих тестов.

– А их и не было, по крайней мере, положительных.

Мой ответ обескуражил Дуйона, но мне удалось поднять ему настроение новостями от англичан, чей образец всё же проявил признаки биологической активности.

– Они и его получили от Марселя Пьера? – спросил он. Я кивнул, и он поморщился. – Странный тип этот Пьер. Он не рассказывал вам, скольких людей отправил на тот свет?

– Нет.

– Такие люди преступники, – хмуро вымолвил Дуйон. – Иметь с ними дело всегда опасно.

Тут он поведал мне, как водил съёмочную группу иностранцев на кладбище в одном городке, чтобы заснять эксгумацию готового зомби. У ворот их встретила вооружённая банда, которая повредила камеры и посадила чужаков под арест. С тех пор он избегает экскурсий подобного рода.

Дуйону понадобилось выйти, чтобы ответить на звонок. Он оставил мне для ознакомления одну бумагу. Это была копия статьи 249 УК Гаити, касательно химического зомбирования. Она запрещала применение любых веществ, вызывающих глубокую летаргию, не отличимую от смерти. В случае погребения жертвы, подчёркивалось в документе, это будет рассматриваться как убийство, вне зависимости от конечного результата.

Стало быть, гаитянские власти допускают существование подобных практик. Я просмотрел остальные документы в папке на столе. Там лежал отчёт о состоянии Нарцисса с момента его смерти в клинке Швейцера. Симптомы говорили сами за себя: отёк лёгких, резкая потеря веса, переохлаждение, почечная недостаточность и гипертония.

Я не знал, как мне быть дальше с Дуйоном. Его энтузиазм заслуживал уважения. Как-никак, а двадцать лет упорных поисков привели нас к Нарциссу и Франсине Иллеус. С другой стороны, формула препарата по-прежнему оставалась загадкой. Он, как и я в период работы над калабарской теорией, был убеждён, что главным ингредиентом служит датура. Тем не менее за столько лет исследований единственным доводом в пользу этого остаётся местное название растения – огурец зомби. Опыты над мышами ничего не доказывают, поскольку состояние глубокой кататонии у бедных грызунов можно вызвать чрезмерной дозой чего угодно. Допустим, это и в самом деле датура, но за двадцать с лишним лет Дуйон так и не смог доказать это документально.

Существовала и другая проблема. Будучи психиатром западной школы, он трактовал зомби как мужчину или женщину, которых одурманили, закопали живьём, а затем реанимировали, о чём свидетельствует ряд симптомов. Но психическое состояние пострадавшего не даёт ответа на вопрос, почему именно он оказался жертвой этого ритуала. На языке медицины зомби можно назвать шизоидным кататоником. Обоим заболеваниям свойственны периоды каталепсии, перемежаемые всплесками активности и оцепенения. Но эта форма шизофрении встречается повсеместно и является следствием ряда процессов, провоцирующих резкое нарушение психики. В число таких процессов, возможно, входит и зомбирование. Если верить показаниям Нарцисса, мы имеем дело с экстраординарным феноменом, требующим всамделишного погребения живьём. Что, в свою очередь, вполне способно привести к помешательству. Только ведь зомби это не просто комплекс симптомов – они, если только они существуют, являются частью общества и специфической туземной культуры.

Значит, должны быть и люди, занятые изготовлением препарата, решающие кого, когда и как зомбировать, и так далее, вплоть до распределения жертв по рабочим местам и ухода за ними.

И опять же, если производство зомби не миф, обоснование этого феномена коренится в религиозно-общественной структуре гаитянского села. Вот в чём заблуждается Дуйон, низводя зомбирование до уровня не вполне рядового уголовного преступления, тогда как её причины и цели следует искать в туземных традициях. Интересует его лишь врачебная и эмпирическая сторона дела, а проблема намного шире и глубже. Одно из его замечаний относительно Франсины Иллеус я нашёл особенно любопытным. Когда он попытался вернуть несчастную по месту жительства, она была отвергнута собственной семьёй. Столь бессердечное поведение Дуйон объясняет неспособностью прокормить инвалида. Однако в период пребывания на Гаити я наблюдал совсем иное, заботливое отношение аборигенов к беспомощным членам семьи. Чутье подсказывало, что односельчане видели во Франсине нечто большее, нежели «лишний рот».

Скрипнула стальная дверь, и за моей спиной послышалось шлёпанье босых ног по цементному полу. Дуйон вернулся в обществе медсестры и двух пациентов. Одного из них я узнал тотчас же.

При встрече представителей двух диаметрально противоположных миров понятие «нормы» весьма относительно. Мне было сложно оценивать состояние Нарцисса после того, что он перенёс. Внешне он выглядел вполне здоровым. Говорил медленно, но членораздельно. В целом, история выпавших на его долю злоключений была идентична рассказу Клайна, однако в ней обнаружилось несколько необычных деталей. Шрам на правой щеке был нанесён гробовым гвоздём. Лёжа в гробу, он отчётливо слышал рыдания скорбящей сестры. Он помнил, как врач констатировал его смерть. До и после погребения ему казалось, будто он парит над могилой. Его душа была готова к отлёту, который пресекло появление колдуна и его подручных. Он не мог сказать точно, сколько времени провёл под землёй, когда те подошли к могиле. Не менее трёх суток. Могила разверзлась, когда они его назвали по имени. Его схватили и принялись бичевать. Затем связали верёвкой и обернули чёрным саваном. Связанного, с кляпом во рту, его вывели с кладбища двое. Шайка колдуна ушла на север. Посреди ночи его провожатых сменили новые. Передвигаясь по ночам и скрываясь в дневное время, Нарцисс переходил из рук в руки, пока не очутился на сахарной плантации, где провёл два года.

Дуйон угостил второго пациента сигаретой с ментолом. Женщина курила рассеянно, роняя пепел на подол. Передо мной была та самая Франсин Иллеус, больше известная как «Ти Фамм» или «мадам Ти». Это её нашли скитавшейся по рынку в Эннери крестьяне-баптисты, в апреле 1979-го. Они сообщили о находке зомби в свою миссию. Её руководитель, американец Джей Эшерман, отправился в Эннери, где увидел измождённую Франсину. Несчастная сидела на корточках, прижимая к лицу скрещённые руки. Тремя годами ранее она была признана умершей после непродолжительной болезни. Местный судья, не зная, что ему делать с тем, кто официально покойник, охотно доверил женщину Эшерману, который, в свою очередь, передал её для дальнейшего излечения в психиатрическую клинику, где ею занимается доктор Дуйон.

В момент госпитализации больная была истощена, не произносила ни слова и ни с кем не шла на контакт. Вот уже три года, как Дуйон пытается привести её в чувство при помощи нейролептиков и гипноза. Порой кажется, что дела Франсины и впрямь идут на поправку. Но разум её по-прежнему слаб. В глазах пустота, и каждый жест даётся ей с трудом. При заботливой подмоге врача, она произнесла несколько слов слабым тоненьким голоском. Слова её прозвучали тускло и невыразительно, а ходила она как существо, бредущее по дну океана, на которое давит тяжким весом вся толща воды.


Змей и Радуга

V. Занятие по истории

Змей и Радуга

Всю первую неделю на Гаити и несколько следующих дней я часто всё утро беспокойно прохаживался от номера до веранды отеля, хватаясь то за ручку, чтобы тут же её бросить, то за книгу, которую оставлял лежать на столе раскрытой. Если туристы интересовались, кто я такой, я говорил неправду.

Прошло двенадцать дней, а я по-прежнему ни с чем. Порошок от Марселя Пьера – явная подделка. Клиника Дуйона также, похоже, ничего нового мне не могла дать. Что за поразительная страна! Теряя голову от многообразия её обличий, благоговея перед её таинствами, одуревая от её противоречий, я шагал из угла в угол ночи напролёт. Только под утро, покоряясь усталости или красотам столичного града в лучах рассвета, я обретал покой. Иногда, не открывая глаз, в тишине, нарушаемой щебетаньем какой-то неведомой мне тропической птицы, я слышал тайные послания, которые шептала мне сама эта земля, и успевал прозреть их смысл. Я уже стал серьёзно относиться к этим «сеансам» связи, поскольку вопросы, на которые я пытался найти логический ответ, раз от разу лишь возвращали меня к исходной точке.

Вот почему я столь охотно, забыв про зомби, принял приглашение Бовуара поучаствовать в сборе целебных листьев. Воскресить настроение наших экспедиций, окутанных ностальгической дымкой, теперь непросто, да это и не нужно. Мы исколесили остров вдоль и поперёк, постоянно обсуждая его силу и бессилие, его историю, часто забывая о цели нашего предприятия.

Макс Бовуар преподнёс мне Гаити как подарок. Образы по-прежнему стоят перед моими глазами: уличные продавцы трав под тряпичным навесом, голые сборщики риса, вереница крестьян на горной тропе, ангельские личики их детей, чёрные, словно тени. Дни пролетали, уступая место ночи, с её бесконечным пением и грохотом барабанов, изнуряющим настолько, что ты уже не понимал, что для тебя желаннее, чтобы они сию минуту смолкли, или доиграли до конца. Результатом этих экскурсий стал урок истории, позволивший мне хотя бы отчасти разгадать тайны гаитянской земли.

В последней четверти XVIII-го века французская колония Сан-Доминго[59] вызывала зависть всей Европы. Какие-то тридцать шесть тысяч белых плюс столько же свободных мулатов[60] командовали полумиллионной армией рабов, производя две трети всего оборота морской торговли Франции, которые давали фору и американскому (Соединённые Штаты недавно образовались) и годовому объёму продукции всех испанских владений на Карибах.

За один только 1789-й для экспорта хлопка, индиго[61], кофе, кожи, табака и сахара потребовалось 4000 судов. При Старом режиме[62] от этой торговли экономически зависело не менее 5 млн. населения Франции из тогдашних совокупных 27-ми. Такая концентрация богатств делала Сан-Доминго жемчужиной Французской империи и самым вожделенным куском суши в этом столетии.

В 1791-м, спустя два года после Революции, колонию Сан-Доминго потрясло и позднее просто отправило в небытие единственное успешное восстание невольников в истории региона. Двенадцать лет кряду бывшие рабы бились с ведущими державами Европы. Первыми были отбиты атаки горстки бывших королевских военных, за ними республиканцев, потом та же участь постигла испанцев и англичан. В декабре 1801-го, за два года до Луизианской сделки[63], Наполеон, на вершине своего могущества, послал на мятежников самую многочисленную экспедицию, какая когда-либо отплывала из Франции. Среди её задач было установление контроля над побережьем Миссисипи, блокировка экспансии Соединённых Штатов и восстановления контроля Французской империи над бывшими британскими землями Северной Америки. По пути в Луизиану войскам было приказано высадиться на мятежном острове.

Двадцать тысяч опытных бойцов под командованием избранных офицеров из гвардии Бонапарта, ведомых лично шурином императора Шарлем Леклерком[64]. При виде карательной флотилии у берегов Сан-Доминго вожди повстанцев впали в отчаяние, решив, что на подавление мятежа брошена вся Франция.

Но генерал Леклерк так и не доплыл до Луизианы. Не пройдёт и года, как он умрёт от лихорадки, а от 34-тысячной армии останется две тысячи жалких доходяг. После смерти Леклерка командование будет передано гнусному Жан-Батисту де Рошамбо[65], который объявит туземцам вой ну на истребление. Рядовых пленных станут жечь живьём, командиров – приковывать к скалам, обрекая на голодную смерть. Жену и детей одного из вожаков восстания утопили у него на глазах, пока французские матросики гвоздями прибивали к его голым плечам офицерские эполеты «командующего». С острова Ямайка было завезено полторы тысячи собак, натасканных на темнокожих рабов, которые будут терзать живых пленников в наспех сооружённых для этого зрелища амфитеатрах Порт-о-Пренса.

И несмотря на все эти зверства, Рошамбо проиграл. Двадцать тысяч солдат подкрепления постигла участь их предшественников. К ноябрю 1803-го французам пришлось убраться восвояси, потеряв в сражении за остров шестьдесят тысяч своих никем туда не званных соотечественников.

Исторический факт разгрома повстанцами одной из лучших армий Европы бесспорен, но вспоминают о нём неохотно, как правило, искажая причины победы.

Существует два расхожих объяснения этому чуду. Одни утверждают, будто белые захватчики погибли не от руки повстанцев, а в результате свирепой эпидемии жёлтой лихорадки. То, что ею переболело множество солдат, не вызывает сомнений, но этой теории противоречат две вещи. Во-первых – европейские армии побеждали в других частях планеты, невзирая на обилие туземных болезней. Во-вторых – лихорадка приходит на Гаити со сменой времён года, её вспышка совпадает с сезоном дождей в апреле. Однако корпус Леклерка высадился на острове в феврале 1802-го, успев потерять десять тысяч ещё до начала эпидемии.

Согласно второй теории, фанатичные и обезумевшие орды чёрных дикарей, нечувствительных к боли, попросту завалили трупами цивилизованных европейцев, действовавших по правилам военной науки. В первые дни восстания безоружные рабы действительно сражались с отчаянной отвагой. Согласно донесениям, они шли в атаку на штыки и пушки с ножами и копьями, уповая на поддержку африканских духов, которые в случае смерти унесут освобождённую душу на землю родной Гвинеи. Однако этот фанатизм рождала не только сила духа, но и вполне рациональная оценка шансов на победу, которая означала свободу, тогда как в случае сдачи в плен или поражения мятежников ожидали пытки и мучительная смерть. Более того, когда первый фанатичный порыв повстанцев иссяк, число реальных участников боевых действий было невелико. Крупнейшее повстанческое подразделение насчитывало восемнадцать тысяч человек. Как это всегда бывает, революцией руководило активное меньшинство противников тирании. Европейцы страдали от лихорадки, но побеждали их не шайки мародёров, а дисциплинированные мобильные ячейки сознательных бойцов, ведомых талантливыми командирами.

Историки не только искажают характер противостояния, но и ошибочно идеализируют вождей восстания. В первую очередь, Франсуа-Доминика Туссен-Лувертюра[66] и его ближайших соратников, приписывая им высокие идеалы, которые на самом деле были не так уж возвышенны. Важнейшей задачей французов после подавления мятежа было восстановление сельского хозяйства с целью экспорта урожаев. Какими методами – значения не имело. Осознав невозможность реставрации рабства ещё до попытки Наполеона покорить остров силой оружия, французские министры разработали альтернативную систему, при которой вольноотпущенник, получая свою долю земли, оказывался вовлечён в новую форму подневольного труда.

Плантации должны были остаться в прежнем виде. Дефицит военного присутствия вынудил французов обратиться к вождям революции, среди которых нашлось немало пособников, включая самого Туссен-Лувертюра, сыгравшего важнейшую роль в деле восстановления французского владычества над островом.

Однако французы жестоко ошиблись, полагая, что коллаборанты готовы плясать под парижскую дудку. Темнокожие вожди воплотили свой давний план, закрепив за собой статус местной элиты при новом режиме.

Демонтаж колониальной системы плантаций не входил в планы Туссен-Лувертюра. Преданный, по идее, возвышенным идеалам, на практике он склонялся к тому, что единственной гарантией процветания и свободы островитян остаётся сельское хозяйство. Один из устойчивых мифов о гаитянской революции гласит, будто плантациям, уничтоженным на первом этапе восстания, так и не удалось вернуть прежнюю продуктивность из-за некомпетентности чёрного руководства. Это фактически неверно. Придя к власти, Туссен-Лювертюр восстановил сельское хозяйство острова на две трети от колониального уровня. Прояви французская буржуазия готовность разделить власть с правящей верхушкой мятежников, экспортная экономика могла бы ещё на какое-то время сохраниться на прежнем уровне. Её падение было обусловлено не дееспособностью или безразличием новой элиты, и даже не хаосом в результате вторжения генерала Леклерка. Постепенный и неизбежный отказ от чисто экспортной экономики был заложен в системе управления островом французами, последовательно проводимой ими в жизнь задолго до событий 1791-го года.

Французские землевладельцы, столкнувшись с непростой проблемой – как прокормить полмиллиона рабов – выделяли земельные участки, на которых те сами могли выращивать для себя пропитание. Подобные хозяйства позволяли крестьянам торговать излишками на стороне, что привело к развитию внутреннего рынка, который функционировал вполне успешно даже до восстания. Так землевладельцы, думая о своей выгоде, сами того не сознавая, заложили основу местного сельского хозяйства. Устойчивый миф номер два гласит, что рабов, освобождённых от подневольного труда, практически невозможно заманить на поля обратно. Хотя, на самом деле, с наступлением мира именно туда и возвратилось подавляющее большинство бывших невольников, энергично приступив к производству основных продуктов питания, в которых страна испытывала острейшую потребность. Читая популярные хроники двенадцати военных лет, может показаться, что все эти годы население острова в поисках пропитания поедало что придётся. Ничего подобного – туземный рацион состоял из бобов, батата и бананов, которые большинство бывших рабов, а ныне свободных крестьян, растили и собирали на своих участках с целью дальнейшей продажи. Таким образом, проблемой местной элиты эпохи Революции было не вернуть людей к труду на земле, а вернуть их из собственных хозяйств на плантации.

Независимое крестьянство совсем не устраивало чернокожую хунту. Бригадный генерал Жан-Жак Дессалин[67] носился с идеей экспортной экономики на основе труда каторжников, пока его самого не прикончили в 1806-м. Анри Кристоф[68], правивший северной частью острова вплоть до 1820-го, практиковал методы управления в лучших традициях колониальной эпохи. В течении десяти лет ему удавалось содержать роскошный дворец, построенный на средства от экспорта местной сельхозпродукции. Дело закончилось мятежом и смертью ветерана революции, после чего прекратились серьёзные попытки внедрения экономики данного типа.

На первых порах независимое Гаити представляло собой образование полнокровное внутри, но апатичное вовне. Экспорт фактически прекратился. В колониальные времена экспорт сахара достигал 163 млн. фунтов в год. К 1825-м он упал до двух тысяч, частично импортированных с Кубы. Развал экономики традиционно приписывали неспособности чернокожих к самоорганизации. На самом деле, статистика говорила о нежелании крестьян подчиняться системе, которая, напрямую завися от их труда, обогащает только узкий круг аристократии. Гаитянская экономика не рухнула, а попросту изменилась. Ничтожные доходы от экспорта вскоре привели к банкротству правительства. Уже к 1820-м году президент Жан-Пьер Буайе[69] был вынужден платить армии жалованье раздачей военным земельных наделов. Дав простым солдатам «вольную» на получение земли, он тем самым похоронил давнюю мечту о восстановлении плантаций. Поняв, что льготы на экспорт не приносят и не принесут прибыли, Буайе приступил к налогообложению шедших в рост крестьянских хозяйств. С помощью налоговых ставок для сельских рынков ему удавалось извлекать какую-то прибыль, но в исторической перспективе гораздо важнее было то, что он узаконил саму процедуру налогообложения. Затем, не имея возможности взимать мзду за землю, которая уже стала собственностью крестьян, он нашёл единственный способ повышения доходов. Он официально начал продавать им землю. Такой шаг выглядел серьёзной заявкой со стороны центрального правительства, поскольку сельские районы периферии тогда будут находиться под полным контролем крестьян. Бывшие рабы прочно осели на своей земле и не собирались её покидать. Центр пошёл на уступки, норовя извлечь минимальную выгоду из неподконтрольной ему ситуации.

И кем же были эти оседлые крестьяне, пустившие корни на гаитянской земле? Какую-то часть составляли потомки рабов, завезённых испанцами ещё в 1510-м, но большинство год от года заново рождались в Африке. В промежутке между 1775-м и началом революции 1791-го колония процветала как никогда. Производство кофе и хлопка возросло на 50 % за шесть лет, параллельно росла численность населения, которое удвоилось. Но из-за чудовищных условий труда на плантациях гибло до семнадцати тысяч рабов ежегодно, а прирост населения не превышал одного процента. По этой причине за последние мирные четырнадцать лет Франция завезла на остров не менее 375 тыс. африканских невольников. Выражаясь фигурально, ноги современного гаитянина-земледельца растут из Африки.

Вчерашние рабы, освоившись на петлистых и укромных скалах гористого острова, прибыли из разных мест древнего континента, Африки, привезя с собой множество культурных традиций. Среди них были ремесленники и музыканты, кузнецы и знахари, те, кто выдалбливали лодки и изготовляли барабаны, колдуны, воины и земледельцы. В невольничьей массе можно было встретить особу королевской крови и того, кто появился на свет рабом ещё в Африке. В целом, все они были жертвами зверской системы, лишающей человека корней, но каждый в отдельности являлся хранителем устных преданий, музыкального и хореографического фольклора, медицины и тайных преданий, которые он в первозданном виде унёс на чужбину. На синкретическое слияние этих разнообразных верований и знаний, которые преобразовались во что-то новое и цельное, оказали решающее влияние несколько лет глухой изоляции острова в начале XIX-го века, выпавшие на долю этого края.

В глазах мирового сообщества гаитяне были нацией отверженных. Кроме наскоро созданной американцами Либерии[70], Гаити оставалась единственной независимой республикой чёрных на протяжении ста лет. Само её существование было занозой в боку колониальной системы. Местные власти активно поддерживали борьбу за искоренение рабства в соседних странах. Прежде чем возглавить борьбу за освобождение Венесуэлы и других испанских колоний, на острове скрывался Симон Боливар[71]. Власти Гаити совершали символически недвусмысленный поступки, в пику США выкупая суда с партиями рабов, доставляемых в Америку морским путём, чтобы их освободить. Более того, иностранцам было строжайше запрещено владеть на острове землёй и недвижимостью. Этот закон ни в коей мере не тормозил коммерческие отношения, но ощутимо менял их характер. В период проникновения европейского капитала во все точки земного шара, Гаити сохраняла относительный иммунитет против этой «заразы». Ограничения затрагивали даже гегемонию католической церкви. Её клир, чьё влияние было не таким уж и сильным даже при французской власти, после революции лишился его практически полностью.

В первые полвека гаитянской независимости остров от Ватикана официально откололся. Являясь официальной религией финансово-политической элиты, католичество почти не было представлено в сельской местности.

А тем временем взаимное отчуждение иного рода росло внутри страны. За столетие построенные в эпоху колониализма дороги пришли в негодность, но не ремонтировались, катастрофически расширив культурную пропасть, отделяющую город от деревни. Что в свою очередь усугубило отчуждение двух радикально противоположных сегментов гаитянского общества. Деревенский элемент составляли бывшие рабы, а городской – потомки богатых мулатов, чьё французское гражданство давало им самим гнусное право владеть рабами. Уже на первых порах независимости это вопиющее противоречие породило острейший антагонизм двух социальных групп, уходящий далеко за пределы классового неравенства. На одной территории возникли два абсолютно чуждых друг другу мира.

Несмотря на патриотизм, примером культуры и духовности для городской элиты служила Европа. Горожане были хорошо образованы, посещали церковь и говорили на французском языке. Дамы одевались по парижской моде, а господа, получая свою долю, служили интересам американского и европейского капитала. Молодёжь часто бывала за границей, не только в поисках развлечений, но и для повышения квалификации, гарантирующей по возвращении на родину престижные должности в администрации и армии. Законодательство страны, следуя примеру бывших хозяев, копировало Кодекс Наполеона. По европейским стандартам это был узкий круг друзей и кланов у власти, представляющий не более 5 % всего населения. Но именно он контролировал политическую и финансовую власть молодой страны.

Глубинка тем временем продолжала жить по традициям предков, игнорируя европейскую модель. Но отдельные веяния Старого Света проникали и туда, препятствуя сохранению первобытных обычаев и нравов в чистом виде. В результате сформировался гротескный сплав пережитков африканизма, занесённых на остров из различных точек Чёрного континента.

Примечательно, что эти люди считали себя потомками не тех или иных африканских племён и царств, а «детьми Гвинеи», чьё прошлое, утрачивая историческую точность, дрейфовало в область мифологии. И со временем коллективная память обездоленных стала основой специфической, но устойчивой культуры новых поколений.

Следы африканского прошлого в сельской зоне Гаити можно встретить на каждом шагу и сегодня. Шеренги работников на полях синхронно вздымают мотыги под аккомпанемент барабанов, а за спиной музыкантов дымятся котлы с просом и бататом, сулящие обильную трапезу.

В придорожном посёлке, или «лаку», морщинистый старец – душа местного общества. На каждом перекрёстке действует свой рынок, притягивая к себе жительниц окрестных холмов. По горной тропе грациозно плывёт вереница девушек с корзинами риса на голове. Пожилая погонщица ведёт полдюжины ослов, гружёных плодами яичного дерева. Это зримые образы, а есть ещё и звуки – эхо народных песен вдалеке, гомон и звон базара, переливы креольской речи, чьё каждое слово втиснуто в рамки западноафриканского диалекта. Каждый из этих разрозненных элементов является частью единого колорита – коллективный труд на полях, авторитет старейшины, доминирующая роль женщин в рыночной торговле. И всё это в свою очередь помогает разобраться в замысловатой общественной иерархии.

И всё же внешний вид не полностью отражает уровень сплочённости крестьянского сообщества. Чтобы это передать, понадобился бы особый «телепатический» код, где главное – интонация, которую надо не только замечать, но и чувствовать. Ибо, чтобы выжить в этом призрачном краю живых и мёртвых, необходима единящая всех неразрывной цепью вера.

Водун – не просто замкнутый культ здешних краёв, а комплекс мистических воззрений, система верований, затрагивающих связи человека с природой и сверхъестественными силами вселенной. Перемежая тайное и явное, она упорядочивает хаос, позволяя постичь непостижимое. Водун нельзя отрывать от повседневной жизни верующих. Подобно африканцам, гаитяне не отделяют сакральное от светского, святое от греховного, материю и дух. Каждый танец, каждая песня, каждое действие – частица единого целого, индивидуальный жест – мольба о коллективном выживании.

Столпом сельского общества является хунган. В отличие от католического священника, этот служитель культа не ограничивает доступ простых смертных к духовной сфере. Водун – религия народная. Каждый верующий связан с духами напрямую, и они беспрепятственно проникают в его тело. Католик идёт в церковь, чтобы поговорить с Богом, шутят гаитяне, а водунист пляшет в храме, чтобы самому им стать. Тем не менее функции хунгана жизненно важны. В роли богослова он должен разъяснять сложные места, расшифровывать символизм камней и листьев.

Водун – не только кладезь духовных представлений, он предписывает простым верующим, как жить, как думать и как себя вести, формируя нормы общественной этики. О конгрегации водун можно говорить так же уверенно, как о конгрегации христиан или буддистов со всем набором сопутствующих дисциплин, куда входят живопись и музыка, обучение передаваемым из уст в уста песням и преданиям, широкий спектр медицинских услуг, а также судебная система, выстроенная по канонам туземной морали. На деле хунган является лидером общины, сочетая эту должность с функциями психолога, терапевта, гадалки, музыканта и целителя. От его духовно-нравственного авторитета зависит хрупкое равновесие космических энергий и то, «куда дует ветер».

В жизни адепта этой секты не бывает случайностей. Система нерушимых преданий определяет ход каждого события. Такова среда, превратившая Ти Фамм и Нарцисса в зомби.

* * *

– Глядите на небо… И что там видите? – спросила Рашель, пристально глядя в бесконечную темень. Между нами дымился очаг, и в огненных бликах кожа девушки отсвечивала бронзой, и она смотрела на меня ласковей, чем раньше.

– Звёзды, когда они видны на небосклоне.

– В детстве отец водил меня в нью-йоркский планетарий. У вас над головой миллионы звёзд, а ваши астрономы насчитывают их даже больше… – Она поднялась и отступила в тень, роняя слова, словно искры в ночи.

– Глядите на здешнее небо. У нас звёзд немного, а в облачную погоду ещё меньше. Но за своими звёздами мы видим Бога, а вы только новую порцию звёзд.

Это внезапное замечание обнажило пропасть между мной и её народом, и мне стало грустно. Я обвёл взглядом склон и мерцающую огнями долину, следя за фонарным лучом, который зигзагами карабкался на гребень скалы. Мне вспомнилась наша недавняя прогулка в обществе её отца. Мы поднялись на вершину, откуда была видна долина, выжженная солнцем дотла, марево поверх добела раскалённых камней, горстка узловатых деревьев в окружении вездесущей колючки.

Макс Бовуар глубоко вздохнул, словно само это зрелище причиняло ему невыразимую боль, что, скорей всего, так и было. Он блистал красноречием, пытаясь силою слова выжать каплю красоты из этой рукотворной пустыни. Там, где он видел ангелов, мне мерещилась только саранча, но кто из нас был ближе к истине?

Подобно большинству довольных жизнью людей, Бовуар достиг комфорта в среднем возрасте. Путь к нему был нелёгким. Покинув родные края ещё юношей, этот сын респектабельного врача очутился на улицах Нью-Йорка, затем в Сорбонне, и в конце концов оказался при дворе дагомейского короля. А через пятнадцать лет на Гаити вернулся инженер-химик с идеей выращивать сизаль для выработки кортизона.

Он уже высадил свой сизаль, как вдруг в судьбу резко вмешалась кончина его деда, который, будучи хунганом, успел рукоположить образованного внука в жреческий сан на смертном одре. Вскоре после инициации Бовуар отправился во второе путешествие, забросив коммерческие дела. Он исходил Гаити вдоль и поперёк, соблюдая обряды и беседуя с хранителями тайной и бережно хранимой традиции. На сей раз паломничество длилось пять лет. Одиссея по родному краю завершилась обретением духовного отца, в чьём святилище он и сам был провозглашён хунганом. Оккультные обязанности супруга с энтузиазмом разделила его жена – миловидная художница из Франции, и, не столь охотно, две дочери, которых смущали насмешки одноклассников из-за верований их отца. Вначале они их стеснялись, а со временем его религия стала главным предметом их гордости.

– У прапрадеда по отцовской линии были зелёные глаза, – сообщила мне Рашель, снова присев у костра. – И золотые часы. Он приехал с востока на лошади, и всё его имущество помещалось в тыкве, которую он носил на шее. Он мог взять часы, откинуть зеркальную крышку и раствориться в воздухе.

Она мельком взглянула на меня, испытывая – верю я или нет.

– Обойдя всю страну, он решил бросить якорь в Петит-Ривьер-дель-Артибонит, где его считали важной персоной.

– Ещё бы, с такими часиками, – поддел я её.

– Часы могли сослужить службу, – улыбнулась Рашель. – Он был великим хунганом, и прожил очень долго, точно зная свой смертный час. Незадолго до смерти он роздал всё, что имел, и велел родным собраться. Они нашли его под старым деревом мапу. Подзывая каждого внука по имени, в том числе и моего будущего деда, он что-то им говорил, а потом просто уехал.

– Куда?

– Этого никто не знает. Уложил к ое-какие вещи в сумку на седле, и поскакал. Говорят, будто бы в сторону Доминиканской республики.

– И это всё?

– Представь себе, всё. Неизвестно где родился и где умер.

Я взглянул на неё через пламя костра, но промолчал. Которую неделю мы с нею, словно двое слепых, пробираемся на ощупь по одной тропе, преследуя разные цели. Я охочусь за явлением, которое любит прятаться от излишнего внимания, в чьё существование едва ли верю сам, а она ищет своё место в жизни. Она молода и, осознавая это сама или же нет, балансирует меж двух миров – давящим на неё как бремя наследием предков и неведомой судьбой, которая ждёт её за океаном. С первого взгляда было ясно, что она не прочь отправиться в новые края. У Рашель в голове кишела уйма скороспелых и необдуманных мыслей, и среди них были хорошие и правильные, которые могли стать её достоянием, только если она откроет их истину для себя сама, ведь мысли – просто пустые разглагольствования, пока их состоятельность не подтверждена твоим опытом. В то же время мне хотелось предостеречь её от излишней смелости – достоянием Рашель была красота, которая могла стать мишенью недобрых сил, способных разрушить её жизнь. Но жалеть Рашель не позволяла её природная гордость. А поскольку ничего страшного пока не случилось, она вела себя с дерзостью особы, не знающей поражений.

Пыльная дорога в Саванну Каре проходит через рыночную площадь Эннери, с её булыжником, толстостенной крепостью и всеми забытым памятником Туссен-Лувертюру, резко уходя вниз к богатой притоками речке Сорсье, прежде чем снова подняться на простор, пестрящий деревьями манго. Тамошняя земля богата кварталами белоснежных домов, фруктовыми садами и зеленью невспаханных склонов. Просо произрастает на краю долины, где обрываются луга, и горное подножие восходит к отвесным уступам, покрытым остатками здешней растительности. В местных зарослях водится дичь, а высоко в небе парит причудливая хищная птица. После бесплодных пустошей, окружающих западную часть города Гонаив[72], здешняя природа дышит изобилием. Тем не менее именно в этом девственном краю обратили в зомби несчастную Ти Фамм.

Сразу за перекрёстком, засыпанным отходами утренней торговли, мы обнаружили молодца, распростёртого на каменистой почве в позе дремлющей ящерицы. Видимо, он тоже нас заметил, вскочив на ноги при нашем появлении. Тотчас подоспёл ещё один паренёк. Подойдя ближе, я разглядел востроглазого пострелёнка с большой головой и длинными, присущими деревенским детям конечностями. Его звали Ори́с, а приятеля – Рене, он был более молод и покладист. Так нас стало четверо.

– Конечно, я её знаю. Та, которая под землю ушла, – сообщил Орис моей спутнице, пока мы шагали по узкой тропе. – Она вроде как умерла, но не испустила дух. Дух там остался, – он ткнул пальцем себе подмышку.

– Но её похоронили?

– А то. А потом тот же, кто её убивал, пришёл за её телом.

Рене взбегал по тропе и скатывался вниз как разыгравшийся кролик. Время от времени его душил звонкий искристый смех.

– И кто с ней такое сотворил?

– А мы не знаем, – Рене бросил взгляд на товарища.

– Тётка её, – деловито пояснил Орис. – А потом её саму припахали шелушить кукурузу. На большее не годилась.

– А кто бокор?

– Не дознаетесь. Сначала выясните, кто её убил.

– Ты же сам сказал, её тётка, или мне показалось?

– У неё была куча тёток, в том числе и покойные. Да и кому какое дело?

– Что ты имеешь в виду? – вырвалось у Рашели. Она уселась на обочине, расправив юбку по земле покрывалом. Орис беспечно вертелся рядом, будто обращались не к нему. Навстречу нам приближалась здоровенная торговка мрачного вида, мальчик нарушил молчание, только когда она прошла мимо:

– Эта Ти Фамм была злюкой. Делала всё, чего делать нельзя, и людей она ненавидела.

– Вот как! И чем же она занималась? – спросила Рашель.

– Ну, например, ты ничего не сделал, а она стоит и ругается. Любила обзывать людей без причины. А у нас могут убить почти ни за что, – бесстрастно констатировал Орис. – Как недавно ту женщину на выборах, – он имел в виду недавние выборы в Национальную Ассамблею. – Не любили мы её. Неотёсанная, на митингах выражалась при ребятишках. Вот мы её и шлёпнули. Лично я пять раз проголосовал на выборах за лекаря нашего. Он обещал наше село аж жене президента показать.

Мы плелись за неунывающими проводниками сквозь плотные заросли, пока не вышли на узкую тропку, которая упиралась в домик на кургане. Под навесом крыльца двое толкли в ступе зерно, манипулируя пестиками с грацией танцоров. Орис кивнул Рашели, и оба наши спутника бесшумно растворились в камышах.

– Honneur! – приветствовала хозяев Рашель. – Наше почтение!

Мужчины переглянулись, и один из них велел ребёнку убраться в дом. Поглазев на нас, они продолжили свои дела. По стандартам крестьянского этикета встретили нас сурово. Став под дерево в гроздьях ещё незрелых апельсинов, мы дождались появления ветхой старухи. Её звали Мерсилия, и она была матерью той самой Ти Фамм. Назвав себя, мы проследовали в её хибарку, где продолжили беседу за кофе и сигаретами. После нескольких минут формальностей мы перешли к непосредственной цели нашего визита.

– Девочка умерла по Божьей воле, – настаивала Мерсилия. – По Божьей воле её и оживили. Нам не дано знать, почему. Неправда, что её кто-то убил. Человек просто умер, умер и всё.

– Именно так нам и рассказывали. Она, наверно, ещё и болела сильно?

– От горячки месяцами маялась, и давило у неё под сердцем. Она была доброй девушкой. Все её любили. И все пришли хоронить. Было две панихиды, – старуха доверительно кивнула Рашели. – Гроб так и не приехал, а потом пошёл дождь.

Рашель бросила на меня озадаченный взгляд и продолжила расспросы.

– А где она находилась в момент смерти?

– Да здесь же, под крышей дома, где я её родила. Посреди ночи. А на заре её похоронили. Мне показали могилу через три дня.

Старуха медленно раскачивалась на краю кресла.

– Ти Фамм никогда не утверждала, что просочилась сквозь грунт. Ей казалось, будто она спит, а вокруг о ней говорят как об умершей. Когда я ходила на кладбище, я не знала, что в могиле пусто.

– А где она сейчас?

– В клинике. Государство позаботилось. Я бы её забрала сюда, но мой муж тоже умер, а у неё никого нет и она как ребёнок. Когда её нашли, она была не в состоянии даже причесаться или умыться самостоятельно.

Дверь отворилась со скрипом, явив стайку любопытных детей, которых Мерсилия тут же прогнала. Две курицы успели проскочить мимо неё, и стали клевать цементный пол в поисках корма.

Беседа подошла к концу.

– У неё совсем не было врагов, – заверила нас Мерсилия, получив от меня за беседу небольшой гонорар. – Она ни разу ни с кем не ссорилась.

Как я и думал, наши словоохотливые гиды ждали нас в камышах. Орис растянулся под деревом момбен батар с огрызком сахарного тростника в зубах.

– Ну как? – заговорщицки поинтересовался он.

– Что «как»? – с усмешкой переспросила Рашель.

Возвращение к нашему джипу обошлось без приключений и, высадив детей в районе рынка, мы стали делиться впечатлениями.

– Знаешь, это странно. Панихиду всегда справляют по ночам, а если их было две, выходит, тело пролежало около полутора суток?

– Как минимум.

– И что же, никто из скорбящих не заметил, как оно разлагается?

– Выходит, что так. А как тебе показания паренька?

– Пока никак. На берегу живёт торговка – подруга моего отца, спросим у неё.

Солнце клонилось к закату, когда мы подъехали к хозяйству на окраине Гонаива. Запылённое здание окружала сине-зелёная стена с огромной русалкой в стиле наив – примитивизм.

– Временами здесь у них что-то вроде клуба, – пояснила Рашель. – Русалку зовут Клермезиной, это один из духов-помощников этой женщины. А сама она сильный служитель лоа.

Рашель сказала несколько слов одному из местных. Он вошёл в дом и вернулся в сопровождении молодой женщины. Рашель нежно расцеловалась с ней в обе щёки. Пройдя цементную танцплощадку, мы уединились во внутреннем дворике за развалинами эстрады. Там уже происходило некое шумное действо под эгидой экзотической личности женского пола. При виде нас она приподнялась с царственным видом коронованной особы, осыпав Рашель потоком любезностей. И не успели мы занять свои места, как нам подали поднос густого кофе.

Через пару мгновений мы потерялись в шуме и гаме. Все вокруг галдели непонятно о чём. Председательствующая держалась серьёзно, один из мужчин лез на рожон, а Рашель тем временем покатывалась со смеху. Насколько я понял, этот человек не справился с каким-то поручением. В случае повторной неудачи старшая грозила сделать так, что его останки будут собирать пинцетом. Обвиняемый в свою очередь сулил ей встречу с оборотнем – луп гару. Она тут же парировала угрозу, заявив, что с её прытью оборотень ей не страшен, потому что ей не мешает кое-что, что между ног болтается. Обмен сальностями длился до тех пор, пока старшая не пресекла пререкания порцией отборной ругани, моментально заткнув противнику рот.

История Ти Фамм отвлекла её от перебранки. Несчастная приезжала в Гонаив за мукой, которую перепродавала с наценкой в Эннери и Саванн Каре. По мнению рассказчицы, она была грубой и неотёсанной особой. На креольском жаргоне таких именуют maloktcho. Как нам уже сказал маленький Орис, Ти Фамм обзывалась и была нечиста на руку.

– Она постоянно норовила обсчитать или обвесить, требуя семь за то, что стоит пять. За это её и убили.

– Говорят, там вся семья такая?

– На базаре торговала она. И все её там ненавидели. Забудешь сдачу – она её присвоит. Воровка, одним словом.

– Выходит, расправиться с ней мог кто угодно?

– Да все сразу. Кому то одному её заказать – роскошь не по карману.

На другое утро мы заехали в баптистскую миссию в Пассереине, рассчитывая пообщаться с Джей Ошерман, американкой, опекавшей Ти Фамм после её появления на рынке в Эннери в 1979-м. Нужного нам человека не оказалось на месте, но отъезжая, я заметил лысеющего здоровяка, скучавшего в одиночестве на ступенях бревенчатой церкви. Такие лица сложно не запомнить. Не кто иной, как Клервиус Нарцисс, подвизавшийся вблизи от миссии после выписки из психбольницы.

Нам удалось взять у него несколько интервью, в которых он говорит о выпавших ему испытаниях более спокойно, нежели в заведении доктора Дуйона. Будучи физически сильным и здоровым от природы, он никак не ожидал, что с ним случится такое. Всё началось со спора с братом, который, будучи колдуном, положил глаз на землицу, которую обрабатывал Нарцисс. Полное понимание тех событий пришло к Нарциссу только сейчас. Братец наслал на него порчу в воскресный день. Ко вторнику, находясь в Гонаиве, он почувствовал слабость и тошноту. В конце дня на приёме у врача его душил кашель. А к полудню среды он уже попросту умирал.

– И чем он тебя отравил? – перебила беднягу Рашель.

– Ничем, – ответил Нарцисс. – Если бы я принял яд, мои кости в могиле бы истлели. Он просто послал по мою душу. Так это делается у нас.

– В корыте?

– Да. Заливают водой, прокалывают кожу, и вода превращается в кровь.

Нарцисс пояснил, что его продали бокору по имени Жозеф-Жан, который держал его в кабале на своих плантациях рядом с Равин-Тромпетт, деревушкой вблизи от Гаитянского Мыса. Там он и пахал от рассвета до заката вместе с другими зомби, получая еду один раз в день.

По крестьянским понятиям – кормили их нормально, строжайше исключив из рациона только соль[73]. Ему, конечно, хотелось вернуться на родину, к семье и друзьям, но происходящее с ним напоминало сон, где всё – предметы, события и ощущения – возникают и движутся как в замедленном кино. И всё это происходит независимо от твоей воли, поэтому осознанные поступки и решения в таком состоянии не имеют смысла.

Свобода вернулась к нему совершенно случайно. Один из пленников в течении нескольких дней отказывался от приёма пищи, за что неоднократно был нещадно бит. Во время одной из экзекуций этот зомби в припадке ярости убил мучителя мотыгой. Бесхозные рабы разбрелись по близлежащим деревням. В глубь страны вернулись только двое – Нарцисс и ещё один товарищ по несчастью, оказавшийся, как не странно, земляком нашего собеседника. Оказавшись на свободе, Нарцисс провёл на севере несколько лет, затем перебрался в Сен-Мишель, где жил ещё восемь лет. Несмотря на страх перед братом, он всё-таки пробовал установить контакт с остальными родственниками, но никто не отвечал на его письма. Наконец, узнав о смерти главного виновника своих бед, Нарцисс отважился посетить родное село. Немудрено, что его появление стало шоком для односельчан. Хотя, сказать по правде, встретили его неприветливо. Антипатия была так сильна, что власти поместили возвращенца в тюрьму, опасаясь, что тёмные крестьяне устроят над ним самосуд. Тогда-то он и стал подопечным доктора Дуйона. Временами он, конечно, наведывается в родную деревеньку Л’Эстер, вояжируя между столичной клиникой и приютом у здешних баптистов.

– Они произнесли моё имя трижды, – вспоминал Нарцисс, когда мы с ним прошли на кладбище в Бенетьере. Дорогу туда он помнил плохо, постоянно сходя на обочину, чтобы сориентироваться. Затем решительно бросился к уйме стоявших там надгробий, пока не замер перед своим собственным. На цементной поверхности всё же можно было разобрать несколько слов эпитафии, выбитой двадцать лет назад:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ КЛЕРВИУС НАРЦИСС.

– Даже когда они засыпали гроб землёй, меня в нём не было, внутри лежало только моё тело, – настаивал бедняга, тыча пальцем себе под ноги. – Я плавал где-то в другом месте, откуда мог слышать всё, что происходит. А потом пришли они. Они схватили мою душу и погребли вместе с телом.

Нарцисс глянул на нас исподлобья. На краю кладбища маячили двое костлявых могильщиков-землекопов, тревожные и чуткие, как две газели. Нарциссу было явно в тягость то, что они его узнали.

– Они что, тебя боятся? – спросила Рашель.

– Нет. Если проблемы возникнут, то только у меня.

Сказав это, он надолго замолчал. Лучи предзакатного солнца высвечивали подозрительный шрам на его правой щеке. Её проткнул один из гвоздей, когда приколачивали крышку гроба.

– Они решили, что я убивец. Пустили бутылку по кругу, выпили по очереди и привязали мне руки к бокам.

– И ты не сопротивлялся?

– А потом я восемь дней ждал приговора, – произнёс он, словно не расслышав мой вопрос.

– Кто и где тебя судил? – оживилась Рашель.

Пропустив мимо ушей и этот вопрос, бывший зомби направился к выходу. Постояв у могильной тумбы большой высоты, он молча побрёл дальше. Возле нашей машины обернулся и прошептал:

– Они здесь хозяева, что хотят, то и делают.

* * *

– Моего брата приговорили прямо на кладбище, – Анжелина Нарцисс уселась в кресло, раскинув ноги.

Гонимые утренним солнцем, мы удалились под тень соломенной хижины. Сочась меж хилых перекладин, лучи высвечивали дюжину портретов президента Дювалье и его супруги. Отретушированное лицо Мишель Дювалье выглядело недурно[74]. Экспозицию дополняли красно-чёрные флажки в тон длинному платью Анжелины. Дома вокруг напоминали горсть камней, вросших в сухую глину. В углу торчали железные прутья, воткнутые в груду угля. Однажды Бовуар показал мне одержимого, который брался за такой же докрасна раскалённый прут, и вонзал его в землю, не чувствуя боли.

– Если, конечно, судилище не собралось ночью, втайне ото всех. В том числе и от нас.

Хриплым голосом Анжелина изложила нам свою версию того, что случилось с её братом. Клервиус успел рассориться с уймой своих братьев ещё при жизни родителей. Причём право на землю было не единственным предметом этих споров. Клервиус не бедствовал, однако не хотел делиться доходами с другими членами семьи. Так, например, однажды он решительно отказался брату Магриму дать взаймы двадцать долларов. Последовала перебранка, в ходе которой Магрим ударил скрягу бревном по ноге, а Клервиус – давай бросаться камнями. В результате оба спорщика оказались за решёткой.

Будущий зомби явно раздражал не только родню. Долина Артибонит буквально кишела детьми от его внебрачных связей и женщинами, которых он поставил в неловкое положение. Ни одного ребёнка Нарцисс не признавал своим и отказывался обеспечить жильём матерей-одиночек. Такое поведение позволило ему дожить до средних лет без особых трат, в отличие от более сознательных ровесников. Он завёл себе хату с жестяной крышей первым на селе. Кроме того, он наживался за счёт общины и, скорей всего, кто-то из обиженных им местных, по мнению Анжелины, это могла быть брошенная любовница, и продал его в лапы колдуна-бокора.

– Но нашей семье ничего не известно о ядах, – заверила она. – Мой брат проболел целый год. И это не было ни отравлением, ни Божьей карой, иначе он бы до сих пор мирно лежал в могиле.

Какова бы ни была причина братнина недуга, но родня немедля завладела его земельным наделом, на котором по сей день трудятся Анжелина с сестрой. Клервиус обращался в суд с просьбой вернуть отнятую землю, но сёстры не намерены ему что-либо возвращать. Для них братец юридически остаётся покойником, духу которого нечего делать на селе. Недаром, как только его опознали на рынке в 1980-м, ему было велено убираться. Правда, одна из сестёр предложила ему немного денег, но с условием, что его здесь больше не увидят. А потом собралась толпа, и полиция едва спасла выходца с того света от народной расправы.

Смерть близкого человека подобна падению камня в воду. Первый миг – камень просто врезается в её толщу, а потом волны скорби расходятся по периметру водоёма. В случае с Нарциссом камень ушёл на дно, не вызвав волн. Вскоре после того как мы уехали из родного села Нарцисса, причина этого нам открылась. Притормозив на обочине, мы предложили подвезти крестьянина, несущего в одиночку тяжёлый груз на полуденном солнцепёке. Совершенно случайно он оказался кузеном Нарцисса, и Рашель без труда внушила ему, что мы уже разузнали больше, чем успели пока узнать.

– Ясное дело, кто-то из его родни при делах. Больше некому, – рассуждал сельский мужик. – Но в точности узнать, за что и как, можно только у того, кто его приговорил.

– А хунган сказал, что никакого трибунала не устраивали, – подначивала его Рашель.

– В таких делах не бывает без трибунала, – настаивал кузен. – Они должны вызвать мертвеца. В противном случае, капкан не сработает.

– Чтобы поймать его душу? – спросил я, вспомнив, что говорил нам давеча Нарцисс.

– Её самую.

– Сестра считает, что бокор применил куп лэр[75].

– Не, это куп пудрой сделали[76].

– Куп пудра? – переспросил я, не зная, о чём они толкуют.

– Колдовским порошком стрельнули, – пояснила Рашель.

Точный его состав был кузену неведом. Туда могла входить крупная ящерица агамонти и, определённо, жабы двух видов – crapaud bouga и crapaud de mer – жаба «морская».

– И куда наносится яд?

– А его никто не наносил. Нарцисс вышел из могилы, а если бы его отравили, он бы в ней остался.

Мои слова явно озадачили крестьянина, и я понял, что сморозил глупость, назвав веществом то, что они именуют капканом или куп пудрой, ударом колдовским порошком. По здешнему поверью в зомби превращает не особое снадобье, а магическая процедура.

Было уже два часа ночи, когда святилище покинули последние гости. Рашель также удалилась к себе, и мы с её отцом остались одни на террасе. После церемонии неминуемо следует её бурное обсуждение, наступила желанная тишина, позволяющая ловить аромат лимонных деревьев и слушать писк летучих мышей.

– А вы сегодня не в своей тарелке, – заметил Макс, снова пытаясь заговорить мне зубы. Летучая мышь залетела под навес и так же быстро исчезла.

– Может и так, – рассеянно согласился я.

– Хотите выпить?

– Да, пожалуй. За компанию. Ром со льдом.

– Как ваша работа?

– Продвигается. Рашель вам не рассказывала?

– Кое-что. Похоже, та ещё парочка.

– Ти Фамм?

– Ну, да. И тот другой.

– А знаете, Макс, ведь кто-то нас дезинформировал.

– В смысле?

– Ти Фамм была отнюдь не безобидна. Соседи её ненавидели. И сестра едва ли станет просто так выпроваживать родного брата, с которым не виделась восемнадцать лет.

– Возможно, он её напугал.

– Чем может напугать существо, лишённое воли?

Бовуар рассмеялся, но смолк, когда я произнёс последнюю фразу. Теперь он смотрел на меня по-другому, лицо служителя культа застыло словно маска.

– И каким образом, – продолжал я, – такое существо может умышленно убить заранее намеченную жертву? А именно так, со слов Нарцисса, он оказался на свободе. Как-то нелогично выходит.

– Вы ему не верите?

– Я не верю в его невиновность. Рыльца в пушку у обоих. Нарцисс сам говорил, что его судили, а потом это подтвердил его кузен.

Несколько минут Бовуар сидел молча, затем спросил непривычным тоном:

– С его сёстрами говорили?

– Только с одной – долговязой Анжелиной.

– И каково ваше впечатление?

– Властная, в курсе всех дел. Брата не переваривает.

– И никаких странностей? Постарайтесь вспомнить.

– Никаких, – я задумался. – Кроме, пожалуй, единственной. Я предложил сфотографироваться всем семейством…

– И?

– Она зачем-то надела другое платье. Другие снимались, в чём были.

– Значит, вы всё-таки заметили.

– Да, но я не…

– Ваш визит стал неожиданностью для королевы.

Он не дал мне вставить слово. Грани бокала в его руке мерцали в свете лампы.

– Чтобы понять Гаити, – произнёс хозяин дома, – надо представить себе стеклянный сосуд с водой. Вы берёте в руки сосуд, но пьёте, томясь от жажды, то, что в нём находится. «Стеклянная», внешняя оболочка Гаити – это католическая церковь, правительство, полиция, армия, французский язык и свод законов, написанных в Париже. Но французский понимает менее 10 % населения, не говоря уж про умение на нём читать. Что до католической веры Рима, официальной религии Гаити, то мы на сей счёт говорим в шутку, что 85 % жителей Гаити – католики, а 110 % – вудуисты. Медицина у нас по идее западная, вот только на шесть с лишним миллионов населения приходится примерно 500 докторов, большинство которых практикует только в столице. Со стороны Гаити может показаться очередной сиротой, подброшенной развитым странам «третьим миром», которая напрасно мечтает вписаться в западную цивилизацию. Но, как вы заметили, это не более, чем фасад. А в чреве нации творится кое-что другое. Нет, обращение Клервиуса Нарцисса в зомби не было и не могло быть лишь уголовным казусом. Ведь он сам вам сказал, что его осудили, и кто на этой земле – настоящие хозяева. И тут он не солгал. Они существуют, и их-то вам и надо искать, ведь ответы на ваши вопросы знают только те, кто на вершине тайного общества.


Змей и Радуга

VI. Отрава – всё, ничто – отрава

Змей и Радуга

На горизонте разливался рассвет, но море внизу отливало мрачной синевой. В воздухе царили прохлада и безмятежность. Тот неповторимый час, когда город становится другим и на улицах появляются люди, а солнце, разогнав ночные тени, румянит фасады зданий.

Как зовут того типа, я всё ещё не знал, да мне и не хотелось. Он, по своему обыкновению, появлялся словно из ниоткуда, в том же полотняном костюме, с неизменной тростью в руке, похожей на шутовской жезл, выстукивая ею по алебастровым ступеням отеля.

– А, мой друг… Вам тоже не спится?

– Сегодня ночью так и не сомкнул глаз. Недавно приехал.

– И как успехи?

Я ничего не рассказывал ему о своей работе.

– Можете не говорить. По лицу видно. Боюсь, что и у меня курам на смех. Доллары улетают на не пойми что. Тухлая коммерция, не так ли? Барышни с проспекта Карфур[77] дают за них больше.

Тонкие пальцы убрали с пиджака поникшую розу, бросив её на соседний столик. Мне уже довелось наблюдать, как в гостиничном баре этот тип раздавал номера американской газеты со статьёй о себе. То, как этот сноб пытался себя рекламировать, было забавно и горько в то же время. Вся страна вместе с ним жаждет мирового признания. А не он ли уверял меня, когда на веранде пополудни так пекло, что «окружающему миру нет особого дела до Гаити. Таковы холодные факты, а гаитянин, в первую очередь, не терпит чужого равнодушия и чувства собственного ничтожества. Не важно, что про тебя говорят, лишь бы о тебе говорили. Может, сейчас где-нибудь в светской болтовне на вечеринке и всплывёт ненароком имя нашего острова… Хотя я сомневаюсь».

Он не внушал доверия, но в краю, где сказка так легко становится былью, такие встречи неизбежны.

После его ухода я стал у края веранды, любуясь панорамой спящего города. Не верилось, что уже через несколько часов здесь будет солнцепёк.


Единственным изготовителем отравы, с кем я успел познакомиться лично, по-прежнему был Марсель Пьер. Прошло три недели, а мне так и не удалось испытать его продукцию. Зато я кое-что разузнал о нём самом. Выяснилось, что Марсель Пьер был давним и преданным сторонником Франсуа Дювалье и видным тонтон-макутом[78] – одним из полицаев, на которых диктатор опирался в сельской местности. В дни террора, когда по указу Дювалье были ликвидированы сотни представителей гаитянской элиты, Марсель Пьер наверняка выпытал у старых хунганов их тайны. Хотя много хунганов были сами тонтонмакутами, Пьер был самым отпетым. В обмен на «защиту», им пришлось поделиться тайнами своего ордена.

В обмен на защиту от его шайки колдуны были вынуждены, скрепя сердце, принять его в члены секты. Когда Марсель их вконец извёл, его отравили сильнодействующим ядом. Навсегда обезображенный, он едва уцелел. Сегодня, двадцать лет спустя, о нём отзываются по-разному. Одни говорят, что после покаяния он прошёл инициацию в настоящие хунганы. Другие презрительно кличут «хунганом в законе», обманщиком, лишённым доступа к духовным таинствам. Но для многих из них, как и для Би-би-си, он просто мошенник, эксплуатирующий страхи тёмных крестьян.

Хотя у него была репутация человека, торгующего снадобьями, было ясно, что Марсель подсунул мне фальшивку, используя растения, чья ценность как колдовского снадобья ничтожна. К тому эта вопиющая халатность – он готовил яд на глазах у детей, неподалёку от жилых домов. Всё это весьма подозрительно. Психоактивные препараты, будь то галлюциногены или яды, сами по себе пагубны в любом виде – яд убивает незаметно, а наркотик расшатывает хрупкую психику человека, обречённого балансировать на грани между реальностью и безумием. Амазонские шаманы предпочитают подвергать себя и своих пациентов воздействию таких снадобий вдали от мест компактного проживания. Кураре и другую отраву для стрел также принято добывать в лесной глуши. Гаити, конечно, не Амазонка, но несмотря на дурную славу, Марсель Пьер едва ли решился бы возиться со смертельно токсичными веществами в такой близи от храма и людских жилищ. Это было бы безрассудно. Другое дело, как бы нам всё-таки раздобыть настоящий рецепт порошка, если, конечно, он ему известен?

Как бы то ни было, а я обладал одним преимуществом. Мои коллеги-исследователи полагают, что формула препарата зомби является тайной, открытой только для посвящённых. Такого рода нарочитая таинственность с некоторых пор не внушала мне доверия. За годы, проведённые в Амазонии, мне случалось добывать сведения, тщательно хранимые местными племенами. Успех зависел не от уровня засекреченности, а от твоих отношений с компетентным информатором. В любом сообществе действуют свои кодексы и правила, которые с энтузиазмом нарушают отдельные граждане. Держать что-либо в тайне – просто правило, но международным источником информации остаётся сплетня.

Целью секретности является защита интересов организации от излишне любопытных чужаков. Когда устанавливаются доверительные отношения без угрозы вмешательства посторонних, надобность в секретности отпадает. Но налаживание таких связей отнимает уйму времени. Я провёл два сезона на севере Канады, выпытывая мифы у тамошнего индейца племени цимшиан. Я было уже смирился с мыслью о том, что эти предания утрачены навсегда, по крайней мере, так утверждал мой старик. Пластинка повторялась, пока я не подстрелил и не разделал лося, обеспечив старика мясом на всю зиму. Забота о престарелых гражданах считается в том краю благородным жестом. Учтиво заданный вопрос обеспечил мне доступ к полному циклу племенных мифов, которыми старец охотно поделился со мной в ту же ночь.

Взаимное доверие укрепляется постепенно, и ключевой момент надо уловить сходу и по наитию. Видный этноботаник Эндрю Вайль[79] рассказывал мне о своей жизни в воинственном племени яки. Ритуальные танцы этого народа – суровая проверка участников на выдержку. Такой танцевальный марафон может длиться целую неделю. Эндрю выпала честь стать одним из немногих бледнолицых участников этого действа. Его встретил свирепый и задиристый дикарь, явно настроенный недружелюбно. Оттеснив гостя в сторонку, он ударил себя в богатырскую грудь с воплем: Soy indio! («Я – краснокожий!»).

Indio – в испанском слово уничижительное. Назвав себя так, человек давал понять, что ему известно об отношении белых к его соплеменникам. Эндрю, которого угораздило родиться в лоне «народа-богоносца», не растерялся, и, повторив жест аборигена, тоже выкрикнул: «А я пархатый!»

«Я гад краснокожий!» – парировал яки.

«А я – жидюга пархатый!» – не спасовал Эндрю.

И так далее, пока оба не утомились, потому что закончились оскорбления. В конце концов, оба разразились хохотом, а этот воин яки стал проводником и консультантом учёного вплоть до окончания экспедиции. Правильно ответив на жестокий вызов туземца по «национальному признаку», мой старший коллега сумел найти с ним общий язык. Что предстояло сделать и мне, но с Марселем Пьером.

В баре было пусто, но войдя с Бовуаром в унфор, мы застали там трёх типов, сидевших спиной к покрытым охрам стенам святилища-баги. Лицо Марселя было по-прежнему почти целиком скрыто, и глядело на меня холодно, как маска. Я поздоровался. Он уступил мне место за столом.

– Ну как?

– Да никак, – сказал я ему.

Бовуар зажёг сигарету и вопросительно повторил мой ответ низким голосом.

– Десять дней прошло и никакого результата, – добавил я.

Марсель изобразил недоверие.

– Ты изготовил негодный яд. И на кой вы тут зависаете с этим шарлатаном? – промолвил я его коллегам.

Один из гостей рванулся ко мне, но Бовуар велел ему сидеть, где сидит. Марсель вспылил и разразился потоком брани. Обозвав меня дюжину раз лжецом, он скрылся в алтарной. Бовуар выставил свидетелей этой сцены за дверь. Марсель вернулся с мешочком, где лежала та же самая белая баночка из-под аспирина. Когда он оказался рядом, я выхватил у него пакет и сорвал с пузырька крышку, делая вид, что посыпаю порошком руку, скрытую под столом. На кожу не попало ни крупицы, но Марсель подумал иначе. Проверив содержимое, я закупорил пузырёк и демонстративно вытер руку об штанину.

– Опилки, – констатировал я с презрением.

Марсель отшатнулся, потеряв дар речи. Жирные мухи, подобно гигантским пылинкам, кружили в потоке света, падавшем ему на лицо.

– Этот человек – покойник, – внятно вымолвил он, переводя взгляд на Бовуара.

Я медленно вышел из-за стола:

– И когда же мне суждено умереть?

– Через день, неделю, месяц или год, но ты умрёшь, – пригрозил Марсель, ощутив превосходство. – Потому что прикоснулся к порошку.

Я вздохнул, и воздух показался раскалённым. Изо всех сил продолжал игру:

– Это не аргумент – все люди когда-нибудь умирают.

Марсель впервые рассмеялся, обнажив полный рот здоровых зубов.

– Храбрый у тебя белый товарищ, – обратился он к Бовуару. – Но и тупой вдобавок.

И лишь позднее я узнал, что яд в пузырьке был настоящий.

А между тем Марсель снова вскипел из-за денег. Одно дело – сомневаться в качестве его продукции, совсем другое – требовать назад уплаченные деньги. В помещение просочились несколько его помощниц. Он снова нырнул за алтарь и вынырнул с чёрной капсулой в руке, которую с благоговением поставил перед нами на стол. Черты его лица всё ещё искажала ярость, а по лысине текли струйки пота.

– Послушай ты, белый! – заорал он. – Люди вроде тебя спешат за моим препаратом издалека. И ты мелешь, что он негодный? Ты зачем отнимаешь моё время? По какому праву оскорбляешь нас, ты?

В гневе он стал замахиваться на меня. Женщины обступили его кругом и удержали.

– Если ты всё ещё сомневаешься, выпей это, и обещаю тебе, ты не выйдешь отсюда живым!

Вокруг меня сжималось кольцо враждебных лиц. Бовуар был бессилен. Марсель приблизился ко мне вплотную, обдавая дыханием могильного стервятника. Молчание становилось невыносимым, и нарушить его мог только я.

– Марсель, – вымолвил я, наконец, примирительным тоном. – Дело не в качестве твоего препарата. Я уверен, что его делать ты умеешь. Потому я и пролетел за ним тысячу миль. Просто то, что ты мне всучил, оно ничего не стоит.

Сказав это, я встал и вышел из-за стола и вытер лицо рукой.

– Это тебе кажется, что я заплатил приличную сумму, а для меня такие деньги – пустяк. Потому что они не мои. Такую сумму мои спонсоры даже не заметят. Но если я прилечу в Нью-Йорк с твоей бодягой, ты потеряешь возможность заработать гораздо больше.

Похоже, моя речь их ошеломила до дрожи. На минуту они замолчали, застыв в оцепенении. Кто-то прикидывал, какие убытки из-за меня потерпели, кто-то – чем я поплачусь за обиду. Марсель хранил молчание.

– Так что ты подумай о моих словах, а я загляну к тебе завтра утром.

С этими словами мы направились к выходу. Между стоявшими женщинами мы пробирались так осторожно, словно это были речные крокодилы.

На другое утро Марсель встретил меня и Рашель у входа в унфор и проводил нас в баги – тесную каморку, чьи стены можно потрогать, вытянув руку. Внутри пахло старыми газетами, палёным фитилём и землёй. Марсель убрал занавеску от единственного окна и разноцветные пузырьки на алтаре засверкали как драгоценности. Он опустился на колени, усердно работая зубочисткой. Искоса я видел его щеку, блестевшую на утреннем свету. Выудив бутылку из-под рома, он поднёс её к свету, затем испытующим жестом протянул её мне. Внутри лежали семена, щепки, ещё какой-то мусор органического происхождения. Содержимое издавало едкий запах гниющего чеснока. Гаитянская мудрость не рекомендует причащаться из горлышка в доме колдуна. Я отхлебнул.

Марсель заржал, изумлённо глядя на Рашель.

– Кто ему сказал, что это можно пить?

– Никто. Сам догадался.

– Этот белый совсем меня не боится, как же так?

– Просто он не боится никого, – очень к месту приврала Рашель, перехватив мой беглый взгляд.

С этого момента отношение Марселя ко мне изменилось радикально. Покидая храм, я приметил бельевую верёвку, на которой сушилось как раз то, что окажется ингредиентами снадобья, обращающего в зомби. Уже возле нашего джипа Марсель шепнул моей спутнице что-то важное.

– Он хочет, чтобы этой ночью ты пришёл один. – В голосе Рашель появились тревожные нотки. – Тогда ты получишь настоящий яд.

Ночь выдалась безлунной, а звёзд не было видно из-за туч. На закате разразилась сильнейшая буря с грозой. И сейчас, за полночь, на горизонте продолжали маячить зловещие облака.

Нас было пятеро – я, Марсель, его помощник Жан и две бабы из его гарема. Мы шли извилистой тропой меж каких-то чахлых колючек, продвигаясь в абсолютной темноте по размытой уродливой почве. Единственный фонарик светил довольно слабо. Размахивая им, Марсель то и дело спотыкался и хохотал, посасывая ром. Следом за ним в белом платье до пят следовала Матильда, потом я и некая Мари, ведшая меня за руку – слабое подспорье в адской темени, где она сама тоже то и дело валилась с ног. Замыкал шествие осторожный Жан, явно владеющий даром ночного видения. На плече у него лежали лом и лопата.

На сухом пригорке пахнуло сыростью и гноем. Соседние холмы дрожали как саваны. Близился дождь. Вспышки молний отсвечивали на лице колдуна. В линзах чёрных очков, которые он носил днём и ночью, отражалась чёрная кожа Мари и Матильды, контрастируя с белой и красной материей их нарядов. Далеко внизу фары грузовиков и авто скользили по крышам посёлка, где спали те, у кого мы хотели похитить одного из усопших.

Могила была безымянной, небольшой бугорок. Жан улизнул незаметно, чтобы связаться со своим человеком среди местных. Мы стояли тихо, взявшись за руки. Молчание давило мне на душу и просто оглушало. Я едва сдерживался, меня трясло от предстоящего. Жана не было минут двадцать. Он вернулся, тяжело дыша. Глаза светились во тьме, с уст не сорвалось ни звука. Марсель выдал ему две сигареты для местного, который прятался в тени. Спичка на миг осветила его лицо.

Заступ не брал могильную землю, пришлось её отковыривать ломиком. Отверстие ширилось под хохоток двух женщин, похожий на отдалённое карканье береговых ворон в конце дня. От могилы заметно несло сырой землёй.

Я следил за процессом эксгумации с помощью фонарика. На глубине полутора метров заступ проткнул циновку, под которой оказалось несколько слоёв хлопчатой ткани, чьи яркие краски успели несколько полинять. Затем раздался глухой удар металла по дереву. Это был гроб. Отложив инструмент, Жан повязал лицо красным платком и чем-то смазал открытые части тела. Его примеру последовали и мы. Марсель каждому дал понюхать тягучей жидкости, пахнувшей нашатырём.

Жан с осторожностью соскрёб более податливый грунт возле гроба. Держа голову как можно дальше, он пытался приподнять гроб со дна могилы, поддев его ломиком, пока не треснули доски. Пришлось снова взяться за лопату. Расширив яму, он залез в неё и, привязав верёвку, вытащил гроб на поверхность.

Ящик оказался невелик, длиною около метра. Жан взломал узкую планку с краю. Мне понадобилось некоторое время, чтобы приглядеться к оттенкам разложения и смерти. Но я тут же почувствовал ужас при виде морщинистой головки с аккуратно оскаленными жёлтыми зубиками за запавшими губами и скошенными к переносице глазами. Это был ребёнок. В гробу лежал серо-коричневый трупик девочки в колпаке. Пока Жан и Марсель бережно прятали добычу в конопляный мешок, я расхаживал от ямы до гробика и обратно. От могилы исходил странный магнетизм сродни обнажённому увечью. Помню, как Матильда утирала мне пот со лба подолом своей белой юбки. Я переваривал потрясение. При таком климате тела разлагаются очень быстро. Бедняжка не провела под землёй и месяца. Жан водрузил коробку с покойницей на голову и стал спускаться с погоста. Следом двинулись остальные. Последним шёл я, любуясь ритмичным покачиванием бедёр чернокожей потаскушки.

Никто не удивился, когда мы выгружали гроб перед баром «Орёл». На бетонном парапете, как обычно, кто-то сидел, но реплики завсегдатаев заглушала громкая музыка. Вытащив ящик из кузова, Жан понёс его в алтарную. Марсель заказал лёгкую выпивку. Я купил две бутылки рома, которым поделился с ним. Отъезжая, я слышал, как орудует лопатой неутомимый Жан, зарывая гробик во дворе святилища, где ему предстоит пролежать до моего возвращения.

Так, по мнению Марселя, в нашем распоряжении оказался важнейший ингредиент эликсира живых мертвецов.

Я нёсся на юг. Фары авто врезались в гаитянскую ночь, которая была уже на исходе. Рассвет взбирался по отвесным уступам со стороны моря, мощно прорываясь через сияющее покрывало облаков. Потоки солнечного света мириадами осколков отражались в зеркалах горных склонов. Невольно я отвернул к морю – девственная чистота побережья вызывала неодолимое желание искупаться. Оставив одежду на пляже вблизи рыбачьего посёлка, я окунулся в ледяную воду. На заре ожили мерцающие образы коралловых рифов, дремавшие в темени ночи. Темнокожие силуэты каких-то людей, похожих на пиратов, встречали рассвет утренней песней. Холод был мне приятен. И тут я ощутил на щеке дуновение тёплого дыхания – дул лёгкий ветерок с берега – и вспомнил слова незнакомца в отеле: «Гаити откроет вам единство добра и зла. Мы их не смешиваем, но и не разделяем».

Через три дня Марсель провёл меня и Рашель по разбитому тракту, мимо мазанки с одинокой старухой к руслу ручья, поросшему кактусами и кустарниками. С нами снова был Жан и ещё один ассистент. Они несли жаровню, полотняный мешок и ступу с пестиком. В руке у Марселя был виниловый портфель с треснувшим швом. Мы остановились у каморки под мясистым каучуком, чей уродливый вид целиком отвечал ландшафту этих пустошей. Расположившись под скрюченной кроной дерева-калеки, Марсель достал из портфеля аксессуары. Положив на эмалированное блюдо осколок громового камня[80], он покрыл его поверхность магической мазью. Для вудуиста такие камни священны, ибо их высекают Собо или Шанго – духи грома и молнии, чей удар низвергает обломок горной породы на дно ущелья, где ему суждено пролежать ровно год и один день, прежде, чем его коснётся хунган.

Несмотря на сакральное происхождение, громовые камни отнюдь не редкость на Гаити. Туристам их выдают за обухи реликтовых томагавков племени араваков.

Марсель поднёс к блюду спичку, и настойка тут же воспламенилась. Погрузив руку в огонь, он передал нам его частицу, резкими движениями втирая его в суставы рук. Кожа его рук была сбрызнута спиртом, который горел неподдельным пламенем. Затем он замотал наши лица шёлковой тканью, чтобы мы не вдохнули ядовитую пыль. Для полной безопасности он обработал открытые части тела ароматной и маслянистой эмульсией.

Ранее утром я видел, как Жан, запустив свои толстые пальцы в гробик, прошёлся ими по трупику, зажав пятернёю в тиски его череп, который треснул, распространяя отвратительную вонь. Потревоженные останки были с трепетом выложены им в отдельную посудину. Теперь так же заботливо обильно смазанной рукою Жан выкладывал их на землю возле жаровни. В мешке находились и другие ингредиенты – две дохлые ящерки синего цвета, судя по искристой коже, с ними расправились совсем недавно, остов довольно крупной жабы, которую я уже видел на бельевой верёвке. Судя по размерам, это могла быть Bufo Marinus – абориген американских тропиков, распространённый и бесспорно ядовитый. Жабью лапу обвивали съёженные останки того, что Жан величал морским змеем, скорее всего это был червь-полихета. Жабу и червя явно готовили особым способом. За сутки до умерщвления обе жертвы были заперты в один контейнер. Жан утверждал, что обозлённая жаба вырабатывает более сильный яд. Он был прав, на загривке у этой породы находятся мощные железы, выделяющие два десятка веществ, чей объем возрастает, когда она напугана или раздражена.

Определить растения было проще. Одно было из рода альбиций[81], на Гаити именуемое ча-ча. Этот вид широко используют в качестве зелёного зонтика. Другое называлось язвокож – чесоточный горох породы Mucuna, чьи жгучие усики язвят кожу, как стекловата. Плоды обоих растений Жан поместил в ступу. Я плохо знал химический состав этих видов, но их принадлежность к семейству бобовых служила доводом в пользу их токсичности. Наконец, из мешка был вынут главный ингредиент. Две рыбы. Одна довольно невзрачная, другая – такой же иглобрюх, что висел на стене алтарной Марселя.

Моё внимание отвлёк юный слуга, который принялся крошить на тёрке родничок черепка, полученного от трупика, бережно собирая «шкварки» в небольшую жестянку. А тем временем Жан прожаривал сырую и вяленую живность до маслянистого состояния, прежде чем поместить их в ступу. Детские косточки тоже почти обуглились. Их тоже положили в ступу. Когда всё необходимое было готово к измельчению в ней, жёлтый дымок над сосудом сделался особенно едок.

Я следил за Марселем, немного не понимая, чем он сейчас занят. Он ни разу не притронулся ни к одному из ингредиентов, командуя своими подручными в тени. Завидев на тропинке детей, он вскочил и отогнал их угрозами и бранью. При этом целое семейство земледельцев любовалось нашими приготовлениями со склона соседнего холма, обмениваясь репликами с самим Марселем. Похоже, он нарочито хранил тайну на виду у всех, красуясь не без самодовольства. Так я стал понимать, какое он занимал двоякое положение. Подобно африканским колдунам, он оставался объектом презрения со стороны сельской знати. В то же время его присутствие играло незаменимую роль для поддержания социального и духовного равновесия внутри общины. Бокорские эксцессы чёрной магии не вызывали осуждения, будучи частью чего-то неистребимо важного для общины.

Но кем на самом деле был этот Марсель – злым колдуном или набожным целителем? Что неверным будет и первое и второе определение, разъяснил мне Бовуар. Будучи и тем и другим, сам по себе Марсель не был ни плох ни хорош. Он служил силам тьмы в роли колдуна, и отстаивал светлое начало в качестве жреца. Как впадает в одну из крайностей любой из нас. Религия водун не просто признает двойственность этих начал, но и зиждется на нём. Вот почему присутствие Марселя было критически важно в том, чем мы сейчас занимались. Без его указаний вмешательство враждебных друг другу энергий вышло бы из-под контроля. Основная ответственность за конечный результат лежала исключительно на нём.

Кому служит Марсель в данный момент – не вызывало сомнений. Это по моей, а не по его воле мы оказались на кладбище. И это для исполнения моего заказа понадобились детские косточки. В ту ночь, а теперь и здесь, на этой пустоши, где гады вьют гнезда среди камней, а растения боязливо дышат в темноте, гарантом нашей безопасности выступал именно он – Марсель Пьер. Ему, служителю культа, претило самому иметь дело с отравой, чья разрушительная сила столь велика, что при её изготовлении Жан выполнял функции робота, а не помощника. Сотрудники Би-би-си, и не только они, были в корне неправы, демонизируя личность Марселя Пьера, рисуя его портрет только чёрной краской.

Мои предчувствия обострились, когда Марсель начал петь, задавая ритм работе своего помощника Жана. Его коллега помоложе вооружился двумя камнями, и в ансамбле по явился ударник. Напев подхватила Рашель, хорошо знающая все эти песни, вплетая в него свой голос, высокий и нежный. Тело Марселя захватило в плен ритмом, он дрожал, почти как одержимый. На лице колдуна сияла улыбка творца, довольного процессом сотворения, и эта беспредельная радость, как мне показалось, не была отмечена печатью зла.

Пока Жан просеивал содержимое ступы, имело место нечто случайное, но, судя по реакции Марселя, исполненное глубокого смысла. «Случайность» события в данном случае следовало оценивать скептически, к чему я уже начал привыкать. Ибо на Гаити ничего не делается как надо, но ещё в меньшей мере оно происходит просто так.

Заметив у меня на поясе нож, Марсель попросил его в подарок. Вещь была мне дорога – я её выменял за несколько лет до того в верховьях Амазонки, на реке Апуримак в Перу. Я сказал Марселю, что это самая дорогая вещь, какая у меня есть, и расстаться с предметом, который достался мне за выполнение важнейшего обряда, я не могу. Здесь я, правда, малость приврал, но так искренне, что в последовавшем правдивом рассказе было уже не до ножа.

Мне вдруг захотелось передать ему это чувство – как оно там, в неведомых краях. Я стал описывать скалистые ущелья на севере Канады – необитаемую область, чья территория равна нескольким Гаити. Я говорил о бескрайних просторах тундры с её узорчатою флорой, калейдоскопом голосов и красок, бескрайних везде и отовсюду. О раскинутых до горизонта полотнах янтарно-багряного цвета. О лесах каменных великанов в обрамлении ледяных полей, о глыбах камней и льда, дрейфующих в океане облаков. И посреди двух этих крайностей – растений-карликов и великанов гор – нет никого размером с человека. Мне очень хотелось живописать Марселю край, где человек лишён значимости. И осмыслить это Марселю было, может быть, труднее всего. Потом я заговорил о перепадах температур, о промерзающих до дна озёрах, о том, как леденеет и хрустит на морозе мокрая одежда. Описал крупную дичь – лосей, оленей, и сколько в ней мяса. Поделился легендами опытных егерей о волках и медведях. И, наконец, мне удалось увлечь его в мысленный вояж, именуемый vision quest.

Когда я был моложе, чем сейчас, мне было велено взобраться на вершину горы, у подножья которой меня ждал старый индеец Гитксан. Я старался перенести туда и Марселя. Я мысленно уносил его, описывая извилистые тропы вдоль обрыва, где могут пройти только горные козы, лавины гремучих камней, ледники и еловые рощи. Работая вместе, мы возводили каменный курган. Он видел, как приближается ко мне зверь неведомой породы, а я умираю от голода и жажды в одиночестве, на горной вершине. Явление мне зверя не случайно, говорил я Марселю – то был ниспосланный мне свыше дух-хранитель, которого можно призвать на помощь от силы пять или шесть раз за всю жизнь. Мой зверь-хранитель и сейчас рядом со мной, вот почему тебе меня не испугать, Марсель. Людей я вообще не боюсь, никого.

Когда Марселю это стало ясно, он заметно оживился. Перенесённый мною воображаемый полет обладал разительным сходством с основными этапами гаитянской инициации. Хунсис канзо, то есть адепт, проводит неделю аскезы, соблюдая особую диету под надзором старейшины. В конце испытания ему называют его магическое имя, под которым он входит на путь лоа в сане божественного всадника[82]. Наконец-то я стал для Марселя своим, войдя в его мир. Рашель сама слышала, как он делился с аборигенами впечатлением от «белого, который прошёл посвящение», который, конечно, не «наш человек», но они в своей Канаде все такие, и как они там живут, непонятно.

Две дамы из свиты Марселя прохлаждались на крыльце бара «Орёл». Гнусный род его занятий усугубляла внешность этих тёток – бигуди и ногти с ярким красно-фиолетовым лаком. И всё-таки его контору нельзя было назвать притоном. Дивное разнообразие интимного багажа гаитянина с его жёнами, любовницами и девочками всех мастей могло удовлетворить самый взыскательный вкус сильного пола. К Марселю приходили мужчины, уже изведавшие немало, чтобы взбудоражить свою плоть, а чаще всего просто ради общения. За фасадом бара и борделя функционировал неформальный клуб по интересам.

Мы с Марселем пили за установившееся между нами взаимопонимание, закусывая рисом с фасолью. Он вспоминал детали нашей первой встречи с мастерством бывалого рассказчика, параллельно объясняя, как вначале водил меня, новичка, за нос. Ещё рассказывал мне, как применять снадобье. Клайн не ошибался, говоря, что её можно распылить в форме креста на пороге дома намеченной жертвы. Мой собеседник уверял, что её также можно высыпать за воротник или в башмаки будущего зомби. Мне по-прежнему не давали покоя мозоли на крестьянских ногах. Кроме того, рассыпанный у входа в жилище яд, по идее, должен навредить каждому, кто на него наступит. Обувь существенно снижала риск поражения посторонних лиц.

Установив с Марселем довольно доверительные отношения, я перешёл к вопросу о противоядии. Клайн ссылался на ряд свидетельств, согласно которым жертва получает противоядие, когда пробуждается на кладбище. Затронув эту тему в разговоре с Марселем, я получил уклончивый ответ. Оживляет дремлющего мертвеца исключительно бокор, своей колдовской силой, настаивал Марсель. Бокор является на погост в сопровождении двух ассистентов, подходит к могиле-инкубатору и произносит имя того, кто в ней лежит. Зомби выбирается оттуда самостоятельно, его связывают и уводят, предварительно избив. Жуткое описание полностью совпадало с историей Клервиуса Нарцисса. При этом мой собеседник упомянул и о веществе, способном свести на нет последствия отравления. Вопрос, смог ли бы он изготовить для нас и этот препарат, казалось, вывел его из себя.

– Ну естественно, никто не делает отраву без противоядия! – ответил колдун, взглянув на Рашель, как на последнюю дуру.

В тот же день Жан снова потревожил останки мёртвой девочки. Аккуратно разместив внутри гроба посуду с отравой, он снова закрыл его крышку, после чего удалился в сумрак святилища. На этом его работа была на какое-то время выполнена. Снадобью положено находиться рядом с покойником трое суток. А тем временем Марсель приступил к изготовлению противоядия собственноручно, без помощи Жана, что, в принципе, не удивительно. Начал он с распределения по более объёмистым ступам свежей листвы растений шести видов. Это были: алоэ, гваяковое дерево[83], душистая цедрела[84], «свечное дерево» – драцена[85] и два вида каперсов – «ка-ка» и «вонючий труп».

Вся эта флора была обильно присыпана каменной солью, после чего её переместили в посудину, где уже было раздавлено десять шариков нафталина, плюс стопка морской воды, сколько-то унций тростникового спирта клерен, флакон духов и чекушка снадобья под этикеткой «Мажи нуар», то есть «Чёрная магия», приобретённого в местной аптеке. В число дополнительных ингредиентов входила молотая кость человека, осколки собачьего черепа и голени мула, разноцветные присыпки с непонятными именами, порошковая сера вперемежку со спичечными головками. Процедура была осуществлена без ритуальных условностей и страха. Конечный продукт выглядел как жидкость зелёного цвета с устойчивым запахом аммиака, сродни той мази, которой уже, было дело, однажды смазывал нас Марсель.

Во дворе перед храмом был закопан труп ребёнка, обставленный склянками с ядом, а над могилой по периметру гроба воткнуты свечи. Кукурузной мукой был изображён каббалистический знак, связующий захоронение с алтарём. На земле нарисовали копию гроба, разделив её крестом. В каждом углу рисунка был начертан символ демона смерти. Марсель перелил противоядие в бутылку из-под рома, и поставил так, чтобы дно было в могильной земле, а горлышко смотрело в небо.

Любопытная деталь – если в состав отравы входят вещества, чья активность хорошо известна фармакологии, то формула антидота не представляет интереса. Большинство её ингредиентов либо химически инертны, либо их «ядовитое» количество ничтожно. Важно также отметить, что способ его применения явно говорил об отсутствии прямой связи с оживлением зомби. Им пользовались лишь после появления симптомов зомбирования, как обычной мазью. Цель противоядия – не вызволение жертвы из объятий смерти, а всего лишь приостановка действия отравы, осуществляемая постепенно, по особому графику. Если о жертве известно, что с момента отравления прошло не более пятнадцати суток, ей просто выписывают антидот. Но если времени прошло больше, нанесение противоядия сопряжено с более сложной церемонией, включающей символическое погребение живьём. Иными словами, в серьёзном случае исцеление зависит не от лекарства, а от веры в ритуал. Эффективный препарат ещё не создан, а то, что нахимичил Марсель, играет явно символическую роль. Да он и сам этого не отрицал. Его противоядием была магическая сила.

Проработка новых сведений прояснила представление водунистов об отраве. Клайн и англичане-телевизионщики понимали противоядие слишком буквально, как субстанцию, гарантирующую возвращение к жизни. Подобные выводы выглядят небезосновательно с точки зрения линейной логики (ей вполне отвечала моя первоначальная «калабарская гипотеза»), которая никак не работает в духовном мире Гаити. Я попросил Марселя назвать мне сильнейший яд. Сильнее нашего, ответил мне колдун, сильнее и опаснее человеческих останков может быть обыкновенный лайм, если его приготовит по всем правилам колдун-бокор. По словам Марселя и многих других хунганов, с которыми я беседовал, если несорванный плод рассечь поперечно, на ветке останется вторая его половина, чей сок к ночи станет смертельным ядом. А отрезанная часть, перенесённая в храм, превратится в равное по силе противоядие. Смысл притчи предельно ясен. То, что осталось на ветке, воплощает неукротимую и смертоносную стихию, а отсечённая часть, попадая из хаоса дикой природы на сакральную территорию храма, обретает целебные свойства. Так же и в самом человеке соседствуют добро и зло, и лишь его вмешательство в силах, как в случае с лаймом, раскрыть потенциал обеих энергий в полной мере. Похоже, что для водуниста не существует каких-то незыблемых абсолютных начал мироздания. За равновесие космических сил отвечает только хунган, пропуская их через себя самого. То есть мировоззрение гаитянина регулирует человек, в чьих силах спасти жертву отравления. Стало быть, и при сотворении зомби главную роль играет не вещество, а человек.

Погоня за отравой и противоядием отняла уйму времени, срок моей командировки подходил к концу, меня заждались в Кембридже. Но именно в эти последние дни произошло одно любопытное и знаменательное событие.

Однажды в полдень к нам с Бовуаром подошли двое в форме оккупационных частей США сорокалетней давности. Члены полуофициальной организации с армейским уставом, конного клуба из городка Дедюн в долине Артибонит – якобы потомки разбойников колониальной эры, чьи клинки отбивали на лету вражескую пулю. Организация была военизированная, в неё входили како – ветераны сопротивления американцам в не столь отдалённое время. Подвиги партизан везде обрастают легендами. Согласно одной из них, како похитили и обратили в зомби командира американских морпехов. И по сей день жители долины Арбитонит славятся своей агрессивной независимостью.

Те двое, узнав о влиятельном положении Бовуара в столице, ходатайствовали о том, чтобы он устроил показательные выступления чёрных джигитов перед президентом. А для Бовуара они предлагали на следующей неделе сделать частный показ в Дедюне.

За день до моего отъезда мы прибыли к месту назначения, где нас встретило более полусотни всадников. По американским меркам лошадки были невелики, но выносливы, и сами наездники выглядели внушительно. Во время застолья я обмолвился о своём увлечении верховой ездой, что было воспринято атаманом как готовность принять участие в джигитовке. Через несколько минут я уже сидел верхом на видавшей виды кляче. Вожак спросил Бовуара, надо ли держать мою лошадь под уздцы, когда мы уже ускакали со двора. Убедившись, что я управляю конём как следует, мои соперники поскакали галопом, а пешие тем временем подбадривали меня, крича вслед: «лихой, по-нашему!»

– Ваш друг, должно быть, родился у нас в саванне, – сказал Бовуару атаман, – Пришли поглядеть, как мы скачем, да ещё и удалого ездока с собой взяли!

Потом добавил:

– А сейчас мы проверим его на беговой.

Об этом я узнал позднее. А тогда, привязав лошадей, мы вернулись к столу. Примерно час спустя двое привели резвую кобылку.

Вокруг меня с каждой минутой становилось всё веселее. Местные отмечали окончание великого поста. По всему городу гремели оркестры, игравшие рара[86]. Праздничные процессии стекались друг к другу, заполоняя дворы и парки, к танцорам пристраивались зеваки. Со стороны происходящее напоминало галлюцинацию под аккомпанемент непритязательной песни. Басовую линию вели четыре полых бамбука, тромбоны и трубы были сделаны из жестянок, резиновый шланг превратился в тубу, а перкуссией в гаитянских руках служит всё, что постукивает или обо что можно ударить – палки, покрышки, рессора от грузовика.

Дирижировал оркестром какой-то стервозный паяц женоподобного вида. Солировали сладострастные особы, напоминавшие дам червей, в длинных шёлковых платьях с глубоким вырезом. Все «дамы» мужского пола. В руках зловещей личности над толпой плясал кнут. Правда, чисто символически. И всё-таки в музыке «рара» с её подменой пола силен элемент устрашения и бесовского торжества. Немудрено, что её исполнение в больших городах официально запрещено распоряжением правительства.

Теперь понятно, в какой обстановке мне пришлось садиться на ту лошадь. Пыльные лица крестьян сливались в калейдоскопе с карнавальными рожами. Конюхи отпустили поводья, и в обществе четверых всадников я направился к городской черте. Перейдя на галоп, двое свалились с коней. Мы скакали всё быстрее, и скоро я невольно остался в гонке один на один с соперником, который сумел удержаться в седле. Площади и лачуги остались за спиной, мы мчали по равнине. Я свернул не туда, и мой спутник с хохотом остановился. Когда мы снова поравнялись, он с диким воплем пришпорил коня. Гонка принимала серьёзный оборот. Деревенские бабы спешили убрать с дороги детей, куры разбегались сами. Клубилась пыль, моё лицо было в конской пене. Я финишировал в центре площади возле дерева мапу под восторженные крики «Ай да белый!»

Разрыв между нами был незначителен, куда важнее сам факт подобного состязания. Командир лично принял поводья коня-победителя, помог мне сойти на землю и пригласил во дворик своей резиденции, где было сделано групповое фото участников торжества по поводу Пасхи. Далее последовал ланч с Бовуаром и его дочерью Рашель.

Лишь потом Бовуар расскажет мне, что атаман возглавляет ещё и тайное общество, и меня признали полноправным членом его конного отряда, достойным трапезы, приготовленной тремя «королевами» тайной братии.

Покинув Дедюн в тот же день, мы посетили влиятельный ритуальный центр на севере Артибонита, где я, снова случайно, обнаружил ещё одну важную путеводную нить. Но и она, подобно многим другим, обнаруженным ранее, открывала ещё одно, более глубокое измерение тайны, скорее чем проясняла её. Гуляя в сумерках около местной святая святых, я обнаружил целой поле той самой датуры, которую тщетно искал до того. На другой день, покинув Гаити, я улетел в США.

Часть вторая. Гарвард: перекур

VII. Столбики на грифельной доске

Змей и Радуга

Я прилетел в аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке на Пасху и проходил таможню с разноцветным чемоданом, гаитяне изловчились изготавливать их из пустых жестянок для газировки (их, видимо, некуда было девать). Внутри чемодана находились ящерицы, червь-полихет, две морские рыбы, несколько тарантулов в заспиртованном, естественно, виде, и много высушенной растительности. В двух бутылках из-под рома находился антидот, а сама отрава в отдельной баночке, обёрнутой куском красного шёлка. Кроме того, в моём багаже была сушёная жаба, бусы из зерна, дюжина никак не обозначенных порошков, два водунских талисмана ванга, пара берцовых костей от человеческого скелета и череп на самом дне чемодана. В картонке у меня был гербарий, где томился живой экземпляр жабы буга, обёрнутой в сырую тряпку. Заглянув в коробку, таможенник её тут же закрыл. Жабу он так и не заметил.

Оставив сообщение Натану Клайну, которого не оказалось дома, я успел на рейс до Бостона, и уже ранним вечером был в Кембридже, где меня встретил безлюдный Ботанический музей. Войдя в свой кабинет, я оставил на столе жестяной чемодан и, не зажигая люстру, прилёг отдохнуть в гамаке, который подвесил для себя в уголке. Пестрящее всеми цветами чемоданное изделие на столе напоминало про национальные особенности гаитян. «Сделано в Гаити» расшифровывается: «изготовлено из черти чего под рукой, но изготовлено». В этой сказочной стране шины превращаются в шлёпанцы, тара в тромбоны, а жижа и пакля – в элегантные коттеджи. Дефицит материальных ценностей гаитянин компенсирует богатством воображения. Хотя смотрелся чемодан дурацки, внутри него хранились серьёзные вещи, от которых зависела правильная разгадка феномена зомби. Иначе в руки взять было бы нечего. С их помощью я мог использовать университетские ресурсы «по полной».

Я встал, открыл чемодан и разложил собранные экспонаты. Вооружившись мелом, я изобразил на доске два столбца. В столбце слева были указаны ингредиенты отравы от Марселя: мертвечина, два растения, жаба, ящерицы, рыба и морской червяк. А справа я перечислил симптомы, зафиксированные медиками у Нарцисса, когда тот находился при смерти, а именно: отёк лёгких, расстройство желудка и рвота, острое удушье, уремия, гипертония, стремительная потеря веса, артериальная гипертензия и переохлаждение.

Чуть погодя, я добавил синюшность и аллергию, поскольку сестра жертвы упоминала со стороны брата жалобы на чувство покалывания по всему телу и посинение. Меж обеих колонок на грифельной доске зиял гигантский пробел.

И был вечер, и было утро. Спозаранку, пройдя тёмными коридорами Музея сравнительной зоологии, я отнёс свои трофеи на опознание тамошним специалистам, затем вернулся в Ботанический посмотреть на растения. К экспертам у меня имелось три вопроса.

Содержат ли они фармакологически активные компоненты, серьёзно замедляющие обмен веществ?

Если да, то была ли достаточной концентрация данных компонентов в смесях Марселя Пьера, чтобы произвести такой эффект?

И наконец, – надо ли их глотать, или достаточно попадания на кожу?

Ответ на все три вопроса напрямую зависел от одного соображения. Очень часто в народных снадобьях относительно слабые дозы, в результате совместной реакции, заметно повышают совокупный потенциал воздействия. Этот пример из биохимии лишний раз показывает, что целое больше суммы частей. А посему первейшей задачей для меня было выявление таких веществ в составе животных и растительных ингредиентов. Как только они будут идентифицированы, я займусь поиском научных данных в библиотеке.

Но мои планы нарушило сообщение от Клайна – он просил меня срочно вернуться в Нью-Йорк.

Входная дверь была не заперта, помешкав в коридоре, я прошёл в гостиную. Убранство комнаты не изменилось, только предметы в ней имели оттенок закатного солнца, которое не давало охладиться воздуху, прогретому за день.

– Похоже, вы в полном порядке. – Я обернулся и увидел дочь хозяина дома, она улыбалась мне, стоя у двери, ведущей в кухню. – С возвращением.

– Салют, Марна! Извини за вторжение.

– Всё нормально. Папа предупредил. Как Гаити?

– Хорошее место.

– А задание?

– Всё путём.

– Он был прав?

– Кто? Твой отец?

Она кивнула.

– Сейчас ничего рассказывать не надо. Дождёмся его прихода. Выпить хочешь?

– Не мешало бы.

– Ром, или надоел?

– Сойдёт и виски.

Марна сходила за льдом и подошла к бару.

– А он, между прочим, волновался.

– Кто – отец? Почему?

– Разве ты не опоздал на неделю?

– Вроде бы нет.

– Он ждал тебя несколько дней назад.

– Задержали дела. А где он сейчас?

– К сожалению, отошёл. Но скоро вернётся. С ним будет Бо Холмштедт[87]. Знаешь, кто это?

– Естественно.

Вот это сюрприз! Дело в том, что профессор Стокгольмского университета Бо Холмштедт – один из ведущих токсикологов в мире и большой друг Шултса, с которым они совместно работали над несколькими проектами на Амазонке.

Я и Марна успели выпить ещё по одной, когда появился отец со шведским гостем. На сей раз Натан Клайн выглядел иначе, нежели в первый раз – он был искренне рад меня видеть.

– А вот и вы! В целости и сохранности. Это радует. А это Бо Холмштедт. Вы знакомы?

– Моё почтение, профессор.

– Привет, Уэйд.

– Бо собирался в аэропорт, но я уговорил его остаться выслушать твой отчёт.

– Да оставь ты парня в покое, Натан. Пусть человек отдохнёт. Марночка, принеси старику выпить?

Он говорил с акцентом скандинава, который учился в Англии. Немолодой и коренастый, одет консервативно – серая фланель и блейзер. Непринуждённая беседа помогла мне расслабиться перед тем, как я стал докладывать по делу. Перемежая рассказ анекдотами и попутно отвечая возникавшие у Клайна и Хольмштедта вопросы, я описывал уникальное устройство гаитянского общества, его историю, всячески подчёркивая значение религии водун, регламентирующей жизнь гаитян. Затем я перешёл к событиям, которые помогли мне завладеть препаратом Марселя Пьера. После чего наша беседа была сосредоточена на теме яда.

– Относительно фауны точных сведений пока что нет, но я успел идентифицировать растения. Одно из них – «чесоточный горошек» на местном наречии, то есть Mucuna pruriens, чьи плоды покрыты жгучими волосками.

– И каковы химические данные? – тут же спросил Клайн.

– Их пока немного. Я разговаривал с Шултсом, и он, похоже, верит в психоактивные свойства этих семян, поскольку был свидетелем того, как в Колумбии с их помощью выводят глистов и лечат холеру.

В разговор вмешался Холмштедт:

– Существует разновидность мукуны… как же её? Ах, да – флагелиппа. В центральной Африке из неё добывают яд для наконечников стрел. Содержит что-то вроде физостигмина. Вы, конечно, знакомы с литературой на тему калабарской фасоли?

Хорошо, что я был знаком, потому что большая часть написанного вышла из-под пера Холмштедта же. Я сказал, что пересмотрел свою первоначальную гипотезу и объяснил, что следов этого растения на Гаити нет.

– Хорошие гипотезы не пропадают зря. Что ещё вам удалось раздобыть?

– Albizia lebbeck. Гаитяне зовут его ча-ча. Завезено из Западной Африки, служит декоративным и тенистым деревом.

– В этом что-то есть. И что вы о нём узнали?

– Кора и стручки содержат сапонины[88]. В малом количестве действует как эффективное глистогонное. Доза имеет значение.

– Доза всегда важна, – буркнул Клайн.

– Местные племена травят ими насекомых и рыбу, – пояснил я.

– И что потом с этой рыбой? – спросила Марна.

– Они разбрасывают толчёное семя на мелководье. Сапонины попадают в жабры, рыба задыхается, всплывает, откуда её подбирают местные. Мясо остаётся съедобным.

– Отравить сапонинами млекопитающее намного сложнее. Вы и сами в этом ещё убедитесь, – заметил Холмштедт. – Хотя, по идее, возможно. На востоке Африки из корня Albizzia versicolor делают отменную отраву для стрел. Только она не годится для подмешивания в пищу. Сапонины не всасываются в кишечнике, они должны попасть в кровь.

– Но ведь на Гаити они так и делают? – спросила Марна.

– Да, – подтвердил я. – Сквозь кожу. А каковы симптомы отравления сапонинами, профессор Холмштедт?

– Когда их много – тошнота, рвота, закупорка дыхательных путей. Иными словами, жертва захлёбывается собственными жидкостями.

– С сопутствующим отёком лёгких, не так ли?

– Обязательно.

В перечне предсмертных симптомов Нарцисса отёк стоял на первом месте.

– Альбиция имеет ещё одно секретное свойство, чтоб вы знали, – продолжал Холмштедт. – Многие виды из этого рода содержат компонент особого класса, известный как сапотоксин[89], и его-то как раз поглощает кишечник. Это мерзкое вещество, сапотоксин, просто не даёт дышать клеткам по всему организму. Клетка за клеткой гибнет, приближая вашу смерть. Между прочим, работорговцы из племени эфик делали из коры Albizzia zygia нечто вроде «сыворотки правды» – ибок усиак ово, что на местном наречии означает «снадобье, оживляющее память». Его давали выпить подсудимому. Как видите, Уэйд, круг вашей гипотезы замыкается.

– А что вам удалось разузнать насчёт ящериц, жаб и всего такого прочего? – спросил Клайн.

– С ними было сложнее. В арсенале у Марселя фигурируют жаба и червь-полихет. Ядовитые колючки обеих тварей якобы могут вызывать лёгкий паралич. Но точных сведений пока нет. Герпетологи из нашего музея опознали ящериц с первого взгляда. Они не ядовиты. А доминиканцы уверяют, что от одной из них выпадают волосы и зеленеет кожа. При этом их всё-таки едят. Родственный вид во Флориде ловят кошки, и тоже не умирают. Нарцисса доконали определённо не ящерицы.

– А что за жаба у вас? – спросил Холмштедт.

– Bufo marinus.

– Вы уверены?

– Ошибки быть не может. Подтверждено людьми из отдела герпетологии.

Швед призадумался.

– Изрядно, – вымолвил он, наконец, глядя мне в глаза. – Вот теперь, Уэйд, у вас действительно что-то есть.

* * *

В Кембридже, куда я возвратился на другой день, свежей информации для меня не было. С точки зрения ботаники, Марсель оперировал растениями, содержащими активные лекарственные компоненты, и растения эти родом из Африки, но точных сведений оттуда было совсем немного. Несмотря на одобрение Холмштедта, моя калабарская гипотеза вела в никуда. Я так и не обнаружил на Гаити калабарскую фасоль. А прямую связь датуры с феноменом зомби ещё предстояло доказать.

Это обескураживало, но ближе к вечеру дела пошли лучше, и мне снова повезло. Чем больше я читал о гигантской жабе «буга», составляющей яда, которая так заинтересовала шведского профессора, тем больше у меня в голове всё прояснялось. Дело в том, что железы на загривке у этого создания служили целым резервуаром отравляющих веществ.

Будучи уроженкой Нового Света, Bufo Marinus проникла в Европу морским путём, вызвав живейший интерес среди «старосветских» отравителей. Европейцы считали, что жаба набирается токсинов, поедая грибы. Отсюда английское название поганки toadstool – жабье креслице. Ещё древние римлянки избавлялись от опостылевших мужей при помощи жаб. А средневековые злодеи верили, что выделения обыкновенной жабы, Bufo vulgaris, вызывают смерть, попадая на кожу.

Вскоре европейские специалисты выяснили, что при отваривании Bufo marinus в кипящем оливковом масле, ядовитые секреции её желёз всплывают на поверхности котла, откуда их с лёгкостью можно собрать шумовкой. Итальянцы уже в XVI-м веке разработали замысловатый способ пропитки жабьим ядом пищевой соли, которой будет посыпана еда намеченной жертвы. Репутация жабьей отравы сделалась столь высока, что в начале XVIII-го столетия её стали добавлять в пушечные ядра, дабы увеличить потери противника в живой силе.

Аборигены обеих Америк также обратили внимание на токсические свойства жаб. Индейцы колумбийского племени чоко, к примеру, научились «доить» бедных жабок с помощью бамбуковых трубок, подвешенных над костром. Под воздействием жара они выделяли жёлтую жидкость, которая капала в горшочек. Согласно ранним, скорее всего, преувеличенным сообщениям, яд, добытый таким способом, был чрезвычайно силён. Поражённый отравленной стрелой олень продолжал жить от двух до четырёх минут, ягуар умирал через десять. И, конечно, все эти яды работали по-разному. Те, что произведены из лиан, растущих на северо-западе Амазонки, вызывали асфиксию. А субстанции жабьего эпидермиса ближе к яду, используемому африканцами. Его добывают из зёрен строфанта комбе, и действует он несколько иначе. Главную роль играет вещество уабаин (uabainum) – мощный стимулятор сердечных мышц. В малых дозах его применяют при сердечных приступах, но передозировка чревата непоправимыми последствиями.

Неудивительно, что жабьим токсинам нашли самое широкое применение в европейской фармакологии. Толчёная жаба служила основой множества лекарств на протяжении всего XVIII-го столетия. Но, как во многих других областях, Европу значительно опережал Китай, где веками изготавливали тёмные округлые таблетки под названием чань су, то есть «яд жабы»[90]. Согласно Бэньцао ганму[91] – травнику XVI-го века, с их помощью лечили зубную боль, нарывы, флюсы, кровотечение дёсен и обычную простуду.

По такому банальному перечню трудно догадаться, что китайцы имели дело с опаснейшим ядом. В наши дни каждый больной-сердечник нуждается в ежедневной дозе дигиталиса – лекарства, добываемого из наперстянки, чьи целебные свойства известны англичанам с десятого века. Буфотенин[92] и буфотоксин[93] в пятьсот раз сильнее. Что это означает? Когда подопытной кошке ввели всего одну пятнадцатую грамма чань су, её давление почти сразу выросло втрое, после чего животное умерло от инфаркта. Если человеческий организм реагирует аналогично, стало быть, достаточно одной инъекции, чтобы сотворить то же самое над взрослым человеком. При внешней обработке следует как минимум резкое повышение давления. Беглый взгляд на список симптомов Нарцисса позволил мне провести параллель между Bufo Marinus и гипертонией.

Учитывая, как эта жаба ядовита, трудно понять недавнюю дискуссию по вопросу о том, использовалась ли Bufo marinus индейцами при изготовлении галлюциногенов. Как же нет? Но всё дело в том, что жабьи железы выделяют ещё один химикат, известный как буфотенин, добавляемый аборигенами верховьев Ориноко в растительное галлюциногенное снадобье. Жаба является абсолютным фаворитом первобытного искусства Центральной Америки, особенно для цивилизации индейцев майя. Занимаясь раскопками майяского памятника на Косумеле[94], археологи обнаружили, что почти все скелеты земноводных принадлежали этой жабе. Эта находка соответствует более раннему открытию в Сан-Лоренсо[95], подвигнувшей одного археолога выдвинуть предположение, что наркотические свойства жаб были частью культуры ольмеков[96]. Судя по обнаруженным археологами отходам, жители доколумбовой Америки питались жабами, аккуратно отделяя кожу и железы. В таком виде жаба до сих украшает меню племени кампа. Благоразумный посыл, учитывая последствия употребления в пищу её токсичных частей! Не похоже, чтобы майя использовали жабу строго для одурманивания уймы своих жрецов. Такому ритуальному назначению должен был предшествовать кропотливый процесс нейтрализации прямых ядов, что также маловероятно.

Хотя сама такая процедура вполне осуществима. Не так давно молодой исследователь по имени Тимоти Кнаб[97] был командирован коллегой профессора Шултса в глубь Мексики на поиск древнего знания в современных культах. В горах на юге штата Веракрус ему удалось отыскать старого курандеро, помнившего формулу препарата, которым не пользовались полвека. Старик истолок железы десяти жаб в густую мазь, приправив её соком лайма и пеплом неких растений и кипятив смесь целую ночь, пока она не перестала издавать зловоние. После чего варево спрыснули кукурузным пивом и профильтровали сквозь волокна пальмы.

Эту бурду замесили кукурузной мукой и оставили на солнце до брожения. Затем, выпарив из неё остаток влаги, её в твёрдом виде схоронили в лесной глуши.

Хотя Кнабу и удалось склонить колдуна к изготовлению смеси, строптивый старик ни в какую не хотел ею поделиться. С большой неохотой он всё-таки передал образец американцу. Дегустация вещества показала, что курандеро, этому «дикарю», известно нечто, чего не знают учёные-антропологи.

Под действием препарата Кнаба бросило в жар, тело скрутили корчи, голову дробила пульсирующая боль, сопровождаемая жуткими видениями и бредом. Затем он пролежал шесть часов без движения в яме, выкопанной колдуном у костра.

Кнабу так и не удалось выяснить, были ли в смеси нейтрализованы самые токсичные компоненты жабьих выделений. Даже если да, буфотенин сам по себе способен прямо-таки разрушить любой эксперимент. В конце 1950-х доктору медицины Говарду Фабингу[98] было выдано разрешение на инъекции буфотенина нескольким заключённым государственной тюрьмы штата Огайо. Получив малую дозу, подопытные жаловались на покалывание в области лица, тошноту и лёгкое удушье. Сильные дозы погружали в бредовое состояние со смутными галлюцинациями, горчичный оттенок кожи говорил о том, что вещество препятствует насыщению крови кислородом. Дальнейшие опыты привели дерзкого эскулапа к заключению, что следы воздействия буфотенина поразительно напоминают состояние берсерков из северных сказаний[99], дань которым отдаёт выражение в английском языке: going berserk, то есть «переть вперёд, напропалую». По мнению Фабинга, берсерки поедали психоактивные вещества, которые приводили их в состояние ожесточённой ярости и неукротимой отваги, увеличивая их физическую силу[100].

Верные или же нет, но выводы Фабинга об этих малоизученных сюжетах небезынтересны в свете исследований гаитянского феномена зомбирования. Марсель Пьер говорил, что для усмирения оживлённого мертвеца требуются минимум трое, а Нарцисс жаловался, что он был избит и связан сразу же, как только вылез из могилы.

Снова проверяя симптомы Нарцисса в момент смерти, я был вознаграждён, обнаружив, что в их числе значился цианоз (посинение лица) и парестезия – жжение, мурашки и зуд.

В завершение дня, к столбцам на доске добавилось несколько интересных пунктов. Уверенной рукой я удалил пару видов ящериц. С червяком было сложнее, в виду скудости сведений о природе его токсина, если он у него был. Два найденных мной сообщения на эту тему читались слишком расплывчато. Я склонялся к пояснению самих водунистов – задача червяка разозлить жабу, что в свою очередь приведёт к увеличению выработки токсинов. В одном из растений всё же оказались внешне активные компоненты, способные вызвать отёк лёгких. Ну и сама жаба обладала массой внешне активных компонентов, в том числе и провоцирующих резкую гипертензию, цианоз и парестезию, не говоря уж про бредовые состояния и прочие «сдвиги по фазе».

И всё же этих данных было явно недостаточно для простой оценки химических качеств моих ингредиентов для их сравнения с симптомами Нарцисса. Отёк лёгких, к примеру, может вызвать та же Albizzia lebbeck, плюс дюжина иных субстанций. У меня не было никакой информации о сильном компоненте, способном повергать в критическое состояние, замедляющее обмен веществ до темпа, несовместимого с жизнью.

Ихтиологи хранили молчание, и посреди недели я решил заглянуть за ответом к ним в лабораторию. Тамошнего главного я застал в тёмном углу подземелья. Он заглядывал в крохотный ротик невероятно уродливой твари, словно хотел узнать, сколько в нём зубов.

– Как там наша гаитянская рыбка?

Знаток по рыбной части уставился на меня, забыв про подводного монстра, приняв меня за человекообразную рыбину.

– Ах, да! Гаитянская рыбка! Препротивная штучка. – Он вынес из чулана образцы, и с хохотом поинтересовался, – Шултс уже подключил тебя к работе на ЦРУ или как?

– Что ты имеешь в виду? – изумился я.

– Я имею в виду этих гадиков, – он произнёс кучу научных названий, которые не говорили мне ни о чём.

– А что в них такого?

– Боже милостивый, а я-то думал, вы подкованы по теме наркотиков. Книжки хоть читаете? Ну, там, про Джеймса Бонда, – подсказал он, заметив моё смущение. – Помнишь финальную сцену «Из России с любовью»[101]? Это же вершина ихтиотоксикологии. Британский суперагент 007 в беспомощном состоянии, он полностью парализован уколом скрытой иглы.

Пошарив на книжной полке, коллега извлёк карманное издание Флеминга[102] из-под груды научных журналов.

– Точно помню, это где-то здесь. Вот оно, слушай: «Из подошвы сапога блеснуло острие стального шила. Правую лодыжку Бонда пронзила боль. Всё его тело стало медленно неметь. Стало трудно дышать. Бонд неторопливо покачнулся и растянулся на залитом кровью полу».

Учёный поставил книжку на место.

– Агенту 007 никогда не везло, – констатировал знаток рыбных токсинов. – А Флеминг – чертовски грамотный писатель. Что там произошло, вы узнаете из следующего романа. Флеминг рассказывает в первой главе «Доктора Ноу»[103]. Лезвие было смазано тетродотоксином[104].

– А что это такое?

– Яд, – пояснил он. – Нейропаралитического действия. Сильнее не бывает.

* * *

Вскоре я убедился в правоте догадок Клайна и Лемана – яд зомби содержит одну из опаснейших субстанций, производимых природой. Марсель признал использование двух пород рыб – фу-фу, то есть Diodon hystrix, и «морской жабы», то есть Spheroides testudineus. Их ещё называют иглобрюхими, или рыбой-пузырём, за способность принимать форму шара, глотая воду в случае опасности, чтобы хищник не смог проглотить. Хотя едва ли они нуждаются в подобном механизме пассивной самозащиты, поскольку организм обеих этих тварей – кожа, печень, яичники и кишки – пропитан тетродотоксином. А это одна из самых сильнодействующих непротеиновых субстанций. Лабораторными исследованиями установлено, что его воздействие превосходит воздействие кокаина в 160 тысяч раз. А в качестве яда, по скромным подсчётам, цианистый калий слабее него пятикратно. Смертельную дозу этого вещества можно разместить на кончике иглы.

Тетродотоксин был знаком человеку буквально с первых шагов цивилизации. Египтяне знали о нём пять тысяч лет назад. Силуэт рыбу «фу-фу» украшает саркофаг Ти, одного фараона из Пятой династии[105]. Ветхий Завет запрещал евреям поедать бесчешуйное именно потому, что в Красном море водился этот самый, жутко ядовитый блоу-фиш, о чём сказано во Второзаконии[106]. В Бэнь цао цзин, первом из всеобъемлющих справочников лекарств, как полагают, написанном в правление легендарного императора Шэнь-нуна (2838-2698 гг. до н. э.)[107], также описаны токсичные свойства этих жутких созданий. А это почти три тысячи лет до нашей эры. В литературе Востока встречаются неоднократные упоминания биологических и медицинских особенностей данной рыбы, подчас весьма подробные. В период династии Хань (202 г. до н. э. – 220 гг. н. э.) средоточием яда считалась печень, четыре сотни лет спустя, в период правления династии Суй, в широко известном трактате появился подробный отчёт о токсичности икры и яичников рыбы-пузыря[108]. Последний из всеобъемлющих трактатов по травам, Бэньцао ганму (1596), предупреждает о колебаниях уровня токсичности различных видов рыбы в зависимости от времени года. Кроме того, авторы фундаментального труда живописуют последствия поедания печени и икринок, не щадя читателя: «Если взять в рот, загнивает язык, если проглотить, выгнивают кишки». И так далее, с китайской любовью к деталям такого рода.

И это лишь одно из предостережений любителям морепродуктов. Однако вскоре, несмотря на очевидный риск, ядовитая рыба стала одним из деликатесов в меню китайской знати. Метод приготовления тщательно описан в ряде рецептов, содержащих также советы, как сделать рыбу съедобной. Один рекомендует заливать икру на ночь водой, другой описывает прелести солёных молок. Степень эффективности этих предосторожностей, правда, не указана. Там же приводится пословица, популярная в Японии и Китае до сих пор, которую можно перевести так:

«Если жизнью ты пресыщен, фугу будет твоей пищей»[109].

Тонкости безопасного приготовления рыбы фугу[110] были неведомы первым европейским исследователям Востока, и результатом этого неведения стали красочные отчёты о последствиях столь опрометчивых дегустаций.

Совершая свою вторую кругосветку, капитан Кук пренебрёг советом двух натуралистов, сопровождавших его в этом плавании, и велел приготовить на ужин рыбью печень с икрой[111]. Кук уверял, что уже едал эту рыбу в других местах Тихого океана, и ничего с ним не случилось. Он предложил учёным разделить капитанскую трапезу. «Трём товарищам» повезло, что они отведали лишь по кусочку. Тем не менее около четырёх утра всех, кто это сделал, охватила исключительная слабость, «наши члены онемели, а руки и ноги, казалось, покалывает как на морозе, и прижигает огнём». Далее Кук пишет, что он «почти перестал ощущать многие вещи… Кувшин с водой и перо в моей руке весили одинаково». Мореплавателю и его спутникам повезло. Двое моряков голландского судна «Постилион», огибавшего Мыс Доброй Надежды лет семьдесят назад, так легко не отделались. Вот что увидел судовой врач буквально десять минут спустя этой трагедии на борту: «Боцман лежал на палубе, не в силах приподняться, лицо его покраснело, глаза блестели, зрачки сузились. Изо рта, сведённого судорогой, текла слюна, губы посинели и распухли, на лбу выступил пот, а пульс оставался слабым, быстрым и прерывистым. Пациент куда-то рвался, сохраняя, однако, сознание. Его состояние стремительно близилось к параличу, глаза уставились в одну точку, он ширил ноздри, задыхаясь, лицо побледнело и покрылось холодной испариной, губы сделались мертвенно серыми, сердце отказало. Отведав ядовитой печени, человек не прожил и семнадцати минут»[112].

Товарищ моряка мучился аналогично, хотя приступы рвоты давали ему кратковременное облегчение. Несчастный ещё надеялся выжить, когда «его руки синхронно взметнулись, пульс пропал, и труп застыл с отвисшим серым языком». Он пережил боцмана всего на одну минуту.

Покуда Куку и прочим европейцам было непросто иметь дело с пузатой рыбой в открытом море, китайская страсть к иглобрюхим перекочевала в Японию, где приготовление этого лакомства приняло форму высокого кулинарного искусства. Азарт, с каким японцы пожирали смертельно ядовитую рыбу, приводил западных гостей в изумление.

«Японец почитает сию рыбу за большой деликатес, помимо кишок, головы и костей, кои следует незамедлительно выбрасывать, а мясо тщательно отмывать и чистить. Но мрут и после этого», – писал Энгельберт Кемпфер[113], эскулап голландского консульства в Нагасаки. Спрос на рыбу был столь широк, что императору пришлось специальным указом исключить это блюдо из солдатского рациона. Забавно, что сам Кемпфер, будучи очевидцем безопасного употребления в пищу иглозуба, продолжает считать эту рыбу пищей для самоубийц.

Здесь голландский лекарь, да и тьма европейцев пришедших за ним следом, совершенно упускает самую суть, кульминацию этого неповторимого опыта, поедания фугу, щекочущего нервы. Как гласит японская поговорка:

«Глуп, кто ест фугу на обед. А кто не ест, тот разве нет?»[114]

В сегодняшней Японии фугу – национальное блюдо. В одном только Токио ею торгует более тысячи восьмисот поставщиков рыбы. Её подают в лучших ресторанах, где ею занимается отдельный повар-специалист с дипломом, чтобы создать видимость того, что «всё под контролем». Как правило, мясо фугу поедается в виде сашими[115]. Нарезанное там пластинками в сыром виде оно более-менее безвредно, как и её молоки, которые путают со смертельно ядовитыми яичниками даже самые опытные кулинары. А многие из тех, кто на фугу «съел собаку», предпочитают хири, подвергнутые лёгкой кулинарной обработке кусочки кожицы, ядовитой печени и внутренностей в горшочке[116]. Ежегодно жертвами хири становится более сотни чревоугодников-камикадзе.

Хитрость приготовления фугу не в полном обеззараживании её съедобных частей, а в снижении концентрации токсинов до уровня, когда они вызывают особые ощущения. Приятное покалывание, онемение неба и языка, состояние лёгкой эйфории. Как это часто бывает со стимуляторами, кое-кто не знает меры. Несмотря на запреты властей, по спецзаказу отдельных клиентов повара готовят блюдо из самых опасных органов рыбы фугу – её печёнок, предварительно подвергая их многократному кипячению. Причём жертвами одиозного блюда нередко становятся сами горе-кулинары. В 1975-м году много кривотолков вызвала смерть Мицугоро Бандо Восьмого[117] – одного из ведущих актёров театра Кабуки, признанного национальным достоянием Японии. Любимец публики отравился печенью, пополнив ряды любителей кулинарной «русской рулетки» со смертельным исходом.

Популярность опасного блюда и сравнительно высокая статистика отравлений породили множество публикаций в медицинских изданиях. Прочёсывая их в поисках клинических подробностей, я быстро отметил сходство отдельных случаев с феноменом зомби. Как мы помним, Клервиус Нарцисс утверждал, что во внешне парализованном виде он слышал, как собственная сестра объявляет его покойником. А во время похорон и после погребения ему казалось, будто он парит над могилой. И первым знаком недомогания в его случае стали проблемы с дыханием, вынудившие обратиться за медицинской помощью. Сестра видела, как посинели его губы, что свидетельствовало о приступе одышки и цианоза. Нарцисс не знает, сколько времени в точности он пролежал в земле, пока за ним не пришли, а другие мои информанты настаивали на том, что тело остаётся пригодным для «воскрешения» на протяжении семидесяти двух часов. По словам одного колдуна, при начале действия вещества жертве кажется, будто у неё под кожей ползают насекомые. Другой колдун хвастал, будто под влиянием его препарата с человека сползает кожа. Даже у зомби-женщины стекленеет взгляд, а голос становится хриплым и низким. Несколько очевидцев отмечают заметное вздутие живота у жертв после отравления.

Я снова обратился к симптомам, перечисленным в правом столбике моей схемы. Перед своей мнимой смертью Нарцисс страдал от несварения желудка, рвоты, одышки, отёка лёгких, уремии, гипотермии, резкой потери веса и гипертензии. Специфический набор недугов. Я бы сказал, необычный.

А теперь сравним порядок их следования с особыми симптомами отравления тетродотоксином (курсив мой – У.Д.):

«Проявляются симптомы отравления рыбой фугу очень по-разному, в зависимости от количества поглощённых токсинов. В первую очередь, это бледность, головокружение, онемение языка и губ, нарушение мышечной координации. Онемение, которое жертва отравления обычно описывает как покалывание и жжение, передаются пальцам рук и ног, поражая остальные части конечностей. После чего они постепенно теряют чувствительность. В отдельных случаях онемение может распространяться по всему телу, и тогда пациентам кажется, будто они плывут по воздуху. Обильное выделение слюны и пота, крайняя слабость, головная боль, пониженная температура, снижение кровяного давления при слабом, но учащённом пульсе, всё это также проявляется на ранней стадии отравления. Сопутствующими часто являются боли в животе и кишечнике, сопровождаемые рвотой и поносом. Замечено, что вначале зрачки сужаются, а потом расширяются. По мере усугубления состояния больного взгляд его застывает, зрачки перестают реагировать на свет. ‹…› Прогрессирующее онемение сопровождается расстройством дыхания, в результате чего конечности, губы и туловище принимают ярко выраженный синюшный оттенок. Мышечные спазмы набирают силу и завершаются обширным параличом. Первыми отказывают гортань и глотка – у жертвы пропадает голос, она не может глотать и не способна к приёму пищи. Мышцы рук и ног парализованы полностью, пациент обездвижен. С приближением смерти глаза жертвы стекленеют. Она может потерять сознание, но обычно сохраняет его, и мозг, работающий в режиме повышенной готовности, перестаёт функционировать только перед самой смертью»[118].

На состояние глубокого паралича указывают сразу несколько учёных, несмотря на нормальную деятельность мозговых функций. Понимание происходящего не покидало пациентов в самом тяжёлом состоянии, которое они после поправки смогли описать предельно точно. Среди других зафиксированных отчётливо симптомов отравления тетродотоксином фигурируют отёк лёгких, цианоз, гипотермия, рвота и тошнота. Всё начинается с одышки, у многих замечен распухший живот. На третьи сутки кожу покрывают крупные волдыри, на девятый день она начинает шелушиться. Китайцу, помещённому в Королевскую клинику Гонолулу, казалось, что его кусают муравьи, которыми с головы до пят покрыто его парализованное тело.

И этот перечень далеко не полон. Двадцать один симптом отравления тетродотоксином соответствовал данным о состоянии Нарцисса.

Обилие совпадений подкрепляли японские истории о живых мертвецах. Некий торговец поделился с товарищами порцией хири – классические симптомы отравления налицо. Врачи перестали бороться за его жизнь, однако четырнадцать часов спустя «покойник» ожил и покинул больницу своим ходом. Корейский шахтёр вместе с сыном, отведав молок самца Sphoeroides, были госпитализированы в течении часа. Отец оставался «в здравом уме» пока не умер, а сын, проведя два часа в оцепенении, покинул больницу без посторонней помощи.

Два данных примера выявляют самые жуткие свойства отравления рыбой фугу. Тетродотоксин приводит к глубокому параличу на некоторое время. Жив или мёртв человек в этом состоянии – не могут наверняка определить даже опытные медработники. Нет нужды объяснять, сколь важны были эти сведения для моего расследования. Отравленного тетродотоксином человека определённо могли принять за покойника и похоронить живьём.


В Японии такое случалось. Послушаем тамошнего врача[119]:

«Дюжина картёжников объелась рыбой фугу в городе Бидзен в префектуре Окаяма. Троим стало худо, двое из них умерли. Одного – местного жителя – похоронили незамедлительно. А труп приезжего оставили под присмотром охранника до экспертизы. Семь или восемь дней спустя покойник пришёл в себя, а вскоре оправился полностью. Припоминая случившееся, он подчёркивал, что все эти дни находился в сознании, и очень испугался, услышав, что его товарища уже похоронили».

Дальнейшая судьба того местного жителя, которого закопали, неизвестна. Ещё один рассказ не менее драматичен:

«Житель Ямагучи отравился рыбой в Осаке. Тело усопшего отправили в крематорий. При выгрузке из повозки мнимый мертвец ожил и отправился домой. Как и в предыдущем случае, он помнил всё произошедшее с ним».

Оба эти примера отнюдь не исключение. На самом деле, в Японии такое происходит постоянно и повсеместно. По этой причине тело жертвы отравления не кладут в гроб трое суток. Под Рождество 1977-го года сорокалетний житель Киото оказался в больнице с отравлением. Дыхание пациента вскоре прекратилось, мозг не работал. Врачи незамедлительно приступили к реанимации пациента. Ничего не помогло, однако сутки спустя он снова начал дышать. Полностью придя в себя, он отчётливо припомнил, как рыдали над ним его родственники. Всё это он видел и слышал, тщетно пытаясь показать им, что он не умер. «Я побывал в аду, но в аду земном», – так описал своё приключение этот человек в разговоре с реаниматором.

Новые данные высвечивали тёмную историю зомби в новом свете. Препарат Марселя, теперь это было ясно, мог погружать в состояние мнимой смерти. Уверенность в этом порождала дюжину специфических вопросов. Содержат ли рыбы, используемые Марселем тот самый сильнейший токсин? Если да, как же он переносит процесс изготовления? Марсель томил рыбу на жаровне до состояния размазни. Высокая температура разрушает молекулярную структуру химических соединений, в том числе и ядовитых. Но каким образом колдуны определяют дозу? Ответ, как всегда, подсказала литература.

В своей «фармацевтике» Марсель использовал два вида лучепёрых – Diodon, ту, которой отравились голландские моряки, огибая Мыс Доброй Надежды на бриге «Постилион», и особо ядовитую родственницу японской рыбы фугу, Sphoeroidus testudenius. Её печенью полакомилась одна пожилая туристка на южном побережье штата Флорида в середине 1950-х. За последние 45 минут жизни она успел испытать все прелести отравления тетродотоксином, который могли содержать и рыбки моего гаитянского друга. Она скончалась.

Другие ответы подсказал любопытный документ, предоставленный мне мексиканским историком Франсиско Хавьером Клавихеро[120]. 1706 год. Место действия – Нижняя Калифорния. Присматривая территорию для церковной миссии, испанские солдаты подошли к костру, на котором местные рыбаки жарили печень ботете (Sphoeroides lobatus). Проводники предупредили испанцев о последствиях, но солдаты всё равно поделили между собой добычу. Первый проглотил один кусочек. Второй – разжевал, но выплюнул, а третий просто потрогал. Тот, кто съел, умер через полчаса, вскоре за ним – тот, кто сплюнул, а самый опасливый сутки пролежал без сознания.

Всё сходится. Испанцев сгубила жареная рыба, стало быть, высокие температуры не инактивируют токсины, содержащиеся в её мясе. Далее – подобно другим химикатам, воздействие тетродотоксина зависит от количества и пути попадания в организм. Рассмотрев больше сотни случаев, японские исследователи Фукада и Тани определили четыре стадии отравления тетродотоксином. Двум первым характерно онемение и расстройство двигательных функций, нечто вроде погружения в «спячку». Далее следуют паралич, удушье, посинение и понижение давления при полной ясности ума. В четвёртой стадии смерть наступает мгновенно – жертва перестаёт дышать. Если яд проглочен, третья стадия длится совсем недолго. Моряки «Постилиона» скончались на восемнадцатой минуте агонии. Если тетродотоксин каким-то образом попал в кровяную систему, его сила возрастает до полусотни раз. Но и внешнее воздействие этого вещества не менее пагубно. Прикосновение к органам, содержащим тетродотоксин, моментально ставит человека на грань между жизнью и смертью.

Иными словами, судьба будущего зомби зависит от того, какую порцию яда он получил.

Сознавая могущество своего препарата, Марсель ненавязчиво акцентировал важность дозы и способ её применения. Он особенно настаивал на том, что вводить её в организм вместе с пищей нельзя. Теперь мне ясно, почему. Попадание внутрь, скорее всего, повлечёт за собой смерть намеченной жертвы. Нужный результат будет достигнут, если порошок нанести на кожу или открытую рану, а ещё лучше распылить в лицо, чтобы жертва его невольно вдохнула. Это и погрузит её в состояние мнимой смерти.

Особо важен был один момент. У отравленных тетродотоксином критическая точка между жизнью и смертью наступает обычно через шесть часов. Если жертва за это время не умрёт, она может надеяться на полное выздоровление. Значит, существует теоретическая вероятность поспешных похорон мнимого мертвеца, который оживёт уже в гробу.

Эти размышления привели к очень важным заключениям. Вот вам ключевое доказательство существования зомби – народная медицина располагает веществами, создающими иллюзию смерти. Странные симптомы, описанные Нарциссом, так похожие на последствия отравления тетродотоксином, ясно указывают, что и он был обработан этим веществом. Не доказывая сам факт зомбирования, это обстоятельство существенно подкрепляет его историю. И ещё один особенно упрямый факт – Нарцисс не терял сознания, оставаясь в парализованном виде безмолвным свидетелем собственных похорон.

Подытожив результаты, я связался с Натаном Клайном и, согласно его инструкции, переслал образец вещества Леону Ройзину[121], профессору Института психиатрических исследований штата Нью-Йорк. Дальше всё шло как по нотам. Прежде чем приступить к серии дорогостоящих опытов, Ройзин проверил воздействие порошка на лабораторных животных. Во избежание кривотолков, я не сообщил Ройзину ни состав препарата, ни цели, для которой он изготовлен. Его просили только приготовить эмульсию и смазать ею подопытных. Ответ пришёл через неделю. Он не тратил времени даром и был готов к личной встрече.

Двери лифта распахнулись в холле, пропахшем химикалиями. Сделав несколько шагов по коридору, я залюбовался большими фото обезьян под воздействием различных наркотиков. Кому как, но для меня зрелище было страшнее того, что мне довелось повидать в гостях у гаитянских колдунов.

Ройзин работал в тесноте. Белый халат делал его похожим на карлика. Разговор сразу принял научный характер.

– Ваш образец представляет собой сильную психотропную субстанцию. Нечто весьма необычное. Вам известен её состав?

Я покачал головой. Водить учёного за нос было неудобно, но мне хотелось выяснить, что удалось выяснить ему, а объяснения будут потом.

Ройзин вынул из папки фотоснимки двух крыс. Обе с виду были дохлые.

– Мы им выбрили область хребта и нанесли туда толстый слой эмульсии с добавлением вашего порошка. Через четверть часа активность грызунов резко снизилась, а через сорок минут они реагировали только на внешние раздражители. Вскоре они перестали двигаться совсем и провели дальнейшие шесть часов в одном неподвижном положении. Дыхание было слабым. Пульс прощупывался, остались нетронутыми слух и зрение. На седьмом часу эксперимента движения прекратились полностью. Обе крысы впали в кому, но мы ещё регистрировали их сердцебиение на электрокардиограмме и улавливали мозговые волны. В таком состоянии подопытные оставались около суток.

– То есть, они были живы?

– Да. Но совершенно беспомощны. И это ещё не всё. Большинство транквилизаторов не являются обезболивающими. А этот является. Посмотрите на второе фото.

Я поморщился, но взглянул.

– Крыса ничего не чувствует, когда мы ей вонзаем в хвост иголку. Значит, не знаю, что вы нам подсунули, но оно вызывает анестезию. И действует очень быстро, причём не поражает сердце, даже при своей ядовитости.

– А какие ещё перемены в поведении были замечены?

– По крайней мере, одна. В самом начале эксперимента, пока они ещё могли двигаться, крысы прижимались одна к другой, словно согревая друг друга, и лапки у них в самом деле были холодные.

– А сколько порошка досталось каждому зверьку?

– Порядка пяти миллиграммов на сто граммов веса. Но я хотел показать вам кое-что ещё.

Ройзин стал набирать чей-то номер. Используя паузу, я подсчитал массу порошка в человеческом эквиваленте. Ройзин истратил три с половиной грамма предоставленного мною сырья.

– Киномеханик уже в студии, – доложил мне профессор. – После опыта над крысами я решил записать то, что случилось с обезьянами.

Жестом он пригласил меня покинуть кабинет.

– Не доводилось работать с макаками? – поинтересовался он по дороге к лифту.

– Пока нет.

– Тогда вам крупно повезло. Но перед просмотром вам не помешает увидеть, что это такое.

Мы шагнули в лабиринт дощатых коридоров, ведущих к зверинцу. Из клеток с обезьянами доносился оглушительный шум. Последний раз я видел и слышал этих животных пять лет назад, в лесу под дождём на северо-западе Амазонки. Но тогда это был рёв свободного зверя в своей стихии, а здесь за решёткой бесновались существа, лишённые партнёра. Пока они вовсю орали «всухую», Ройзин постучал в одну из клеток. Её узник тут же рванулся вперёд, норовя перегрызть зубами стальные прутья.

– Не сидят без дела! – крикнул мне в ухо мой проводник по здешним мирам, и мы покинули обезьяний круг преисподней.

– Вам сейчас покажут только предварительные результаты, – заметил Ройзин, входя в кинозал. – Мы делали то же самое, что и с крысами.

Свет погас, и на экране появился Ройзин со своей пушистой шевелюрой. Он стоял у клетки, где бесновался агрессивный экземпляр макаки-резуса, сородичей которого мы сейчас видели. Голос Ройзина на плёнке записался невнятно, но поведение обезьян говорило само за себя. Через двадцать минут после нанесения эмульсии животное заметно успокоилось. Даже когда его трогали прутиком, оно не бросалось на решётку, а отступало в глубь клетки, принимая, как отметил Ройзин, типично кататоническую позу. На прочие возбудители реагировало вяло, без прежней агрессивности. Отлучившись на время и вернувшись, учёный и лаборант застали обезьяну в том же самом положении, что и шесть часов назад.

– Теперь мы можем увеличить дозу, и проделать кое-что ещё, – сказал мне Ройзин у себя в кабинете. – Пока что нам удалось выяснить лишь одно – что бы в этом порошке ни содержалось, он может быстро и радикально изменить поведение.

Ройзин откинулся на спинку кресла.

– Хочу вам вот что сказать. За много лет работы с доктором Клайном через эту лабораторию прошло много разных веществ. Ваше – самое необычное.

– А как вы думаете, где его могут использовать?

– Сейчас нельзя сказать определённо.

– И всё-таки?

– Возможно, в сердечно-сосудистой хирургии. Это вещество не поражает сердце при полной анестезии организма. В психиатрии, при лечении особо возбудимых.

– Как транквилизатор?

– Своего рода… Клайн не рассказывал про наши эксперименты с анабиозом?

* * *

Я был в восторге от результатов, полученных опытным путём. Они наглядно демонстрировали то, на что в специальной литературе содержались лишь намёки как на нечто теоретически возможное. Компоненты, ведущие к резкому снижению обмена веществ, присутствуют в препарате Марселя Пьера. И всё же, несмотря на поздравительные звонки и телеграммы, я был озадачен, как никогда ранее. До получения последних результатов моё представление о зомби не выходило за рамки курьёзной и абстрактной гипотезы. Перед посещением Гаити я был настроен скептически, не зная, что это за место, и кто в нём живёт. А попав туда, я погрузился в сказочный мир, проникся ритмами его чудес, глубоко и совершенно неожиданно для себя. На самом деле, меня никогда не занимал вопрос существования зомби. Я как бы верил и не верил. Я просто ещё не решил для себя этот вопрос окончательно. Всё изменили не предварительные, а теперь уже конкретные результаты лабораторных исследований. Феномен, в котором я разбирался так слабо, внезапно сделался пугающе реальным.

А незаконченных дел оставалось полным полно. В каждом моём гаитянском отчёте упоминалось противоядие. В составе противоядия, изготовленного Марселем, отсутствовали фармакологически активные элементы. Лекарства, способного противодействовать тетрадотоксину, попросту не существовало. Жертвы отравления либо выживали, либо гибли. Причём, выздоравливали они сами по себе, подобно предполагаемым зомби. Тем не менее в свете этой информации регулярные сообщения об антидоте требовали дальнейшего расследования. Мои коллеги были правы, напоминая мне, что отсутствие свидетельств не есть свидетельство их отсутствия.

К тому же во всей этой гонке за препаратом и его неуловимым противоядием мне оставался непонятен один существенный момент. Химическая формула вещества показала только то, что он способен делать жертву неотличимой от мертвеца. Нечто похожее, пускай не часто, происходит в Японии, только в тамошних случаях это не зомби, а обычные жертвы отравления токсинами рыбы фугу. Каждое психоактивное средство обладает потенциалом действия и как обычный яд. Одни вызывают определённое состояние, чьи особенности ещё предстоит «обработать» сообразно духовно-культурным чаяниям определённых слоёв общества. «Установка и обстановка» – так именуют данный процесс специалисты. Установка – это эффект, ожидаемый потребителем, а обстановка – социальный климат, в котором происходит потребление. В дождевых лесах Орегона произрастает уйма грибов-галлюциногенов. Человек, собирающий грибы этого вида целенаправленно, испытывает приятное опьянение. В то время как грибник, спутавший эти грибы со съедобными, непременно окажется в больничной палате. Но гриб-то один и тот же.

Отнести снадобье гаитянских колдунов к разряду приятных наркотиков было бы опрометчиво. Но с грибами эту дрянь объединяет латентный потенциал. Будучи полностью парализован, но в ясном уме, отравленный японец тоже отчётливо видит свою скорбящую родню. Но по исцелении он подгоняет свой печальный опыт сообразно канонам общественной логики и морали. Последствия отравления фугу известны всем. В магическом мире Гаити у Клервиуса Нарцисса также были свои представления о том, как попадают в могилу, и кем из неё выходят.

И я не смогу разобраться в гаитянских таинствах, пока мне не станет ясно, как он, Нарцисс, мыслит. К счастью, в моём распоряжении была богатая литература, нужная мне, прежде чем я вернусь на таинственный остров.


Змей и Радуга

VIII. Смерть в стиле вуду

Змей и Радуга

Граф Карниц-Карницки был человек сострадательный, и его изобретение прогремело на всю Европу. Идея устройства пришла в голову камергеру русского царя на похоронах одной бельгийской девушки. Лишь только о крышку гроба ударили первые комья земли, из-под неё донёсся жалобный голос, ужаснувший священника и скорбящих. Многие дамы упали в обморок. Граф так и не смог забыть тот крик. Страх преждевременного погребения в викторианской Европе царил повсеместно.

Он презентовал своё изобретение на рубеже веков[122]. Устройство было простым, надёжным и равно доступным по цене всем слоям населения. Совсем малоимущие люди могли одолжить его напрокат. Это был герметический бокс с длинной трубкой, выводимой сквозь отверстие в гробу, когда тот опускали в яму. На груди усопшего устанавливали стеклянный шар, соединённый с боксом пружиной. При малейшем колебании шара, если мёртвый вздохнёт, крышка бокса отскакивала, пропуская в ящик воздух и свет. Далее шла череда сложных операций, достойных ухищрений Руба Голдберга[123].

Над могилой выскакивал флажок, загоралась лампочка, и полчаса кряду дребезжал звонок. По замыслу графа, трубка не только снабжала погребённого кислородом, но и служила резонатором голосу ожившего. Немудрено, что в ту пору сей аппарат вызвал сенсацию и стал символом технического прогресса. Он упоминается в завещаниях тысячами французов. А в Америке его предлагали распределять за казённый счёт.

Бум вокруг графского изобретения спровоцировала эпидемия преждевременных погребений, непонятных светилам тогдашней медицины. Жёлтая пресса постоянно писала о ком-то, кого чуть было не похоронили заживо. Мы читаем в типичной заметке в «Лондонском эхе» за март 1896-го года о следующем: Никифор Гликас[124] – православный митрополит острова Лесбос, скончался на восьмидесятом году жизни. Согласно обычаю его церкви, труп церковника нарядили и посадили на трон для круглосуточного прощания с прихожанами под присмотром высших церковных чинов. На другую ночь старец открыл глаза и с ужасом обнаружил плакальщиков, копошащихся у его ног. В не меньшем изумлении пребывали и попы, чей духовный лидер не умер, а всего лишь впал в оцепенение. «Будь на месте этого человека обыкновенный мирянин, его бы, наверное, закопали живым в первую ночь», – констатирует циничный корреспондент английского «Эха».

Ещё один знаменитый случай – преподобный Шварц, миссионер на Востоке, которого якобы вернули к жизни звуки любимого псалма[125]. Прихожане во время службы были потрясены, когда голос из гроба стал подпевать церковному хору.

Сегодня оба примера выглядят анекдотически, но когда-то их обсуждали всерьёз и подолгу, повышая градус похоронной истерии. В вышедшей в 1905 г. книге британского медика, сотрудника Королевского хирургического колледжа[126] собрано 219 историй погребения заживо со счастливым концом и 149, завершившихся трагически. Плюс десять случаев вскрытия ещё живых пациентов и два примера возвращения к жизни при бальзамировании.

Неудивительно, что многим совсем не хотелось подвергать себя такому риску. Ганс Христиан Андерсен постоянно носил с собой подробную инструкцию на случай своей внезапной смерти. Уилки Коллинз[127] клал аналогичную шпаргалку на столик, отходя ко сну. Великий Достоевский запретил предавать своё тело земле ранее, чем через пять дней после смерти. Видные представители британской знати шли на ещё более крутые меры (их нежданное сходство с практиками гаитянских колдунов едва ли встретило бы одобрение в аристократической среде). Чтобы избавить умершего члена семьи от участи зомби, водунист пронзает сердце покойника ножом. Известный антиквар Фрэнсис Даус[128] завещал отделить ему голову от тела хирургическим способом. Некая Гарриет Мартино просила сделать то же самое. Ада Кавендиш[129] – знаменитая актриса тех лет, хотела, чтобы ей рассекли яремную вену. Сердце вдовы востоковеда Ричарда Бартона[130] следовало проткнуть иглой. Даниэл О’Коннелл – епископ берклийский, а вместе с ним и лорд Литтон[131], велели вскрыть сразу несколько вен, чтобы наверняка не очнуться в гробу под землёй.

На рубеже столетий борьба с преждевременным погребением стала едва ли не главной заботой европейских обывателей. После дискуссии на страницах научных журналов и предварительных слушаний в парламенте был принят специальный похоронный акт 1900 года, регламентирующий промежуток между констатацией смерти и приданием тела усопшего земле. На континенте учреждали премии тому, кто определит неоспоримый признак смерти. Одной из них, престижной премии Дюгата, в 1890-м году удостоился некий доктор Маз из Гавра, получив 2500 франков за «открытие», гласившее, что единственным признаком верной смерти является разложение. Степень интереса серьёзной науки к этому явлению показывает посвящённое ему академическое пособие (1890) со ссылкой на 418 источников!

И в самом деле, идеальной диагностики смерти или её отсутствия людям не хватало с незапамятных времён. Хотя основные симптомы её наступления и были им твёрдо знакомы издавна. Остановка сердца и прекращение дыхания, погасший взгляд, нечувствительность, окоченение, смертельная бледность – следствие остановки кровообращения. Проблема же, настаивал Клайн ещё при первом нашем знакомстве, всегда состояла в том, что ни один из этих симптомов не может претендовать на непогрешимость. Единожды признав этот факт, мы открываем ящик Пандоры – нескончаемые вероятности.


Но умы викторианских паникеров будоражило не только это. Оглядываясь сейчас на прошлое, сложно определить степень реальной угрозы погребения заживо. Кое-кто уже тогда утверждал, что её масштабы, мягко говоря, преувеличены. Однако знаменателен сам факт дебатов по этому вопросу в английском Парламенте и в кулуарах Академии наук, не говоря уже об итогах этих прений. И без того обеспокоенная публика не могла не отметить, какие серьёзные учреждения изучают данный предмет, можно сказать, столпы викторианского общества и его здравомыслия.

Пока учёные сетовали на трудности с точной диагностикой смерти, политики обсуждали, сколько времени покойнику лежать без погребения, а торговцы взвинчивали цену на устройство Карницкого, обывателю не давали покоя новые сенсации. В центре одной из них оказался пресловутый полковник Таунсенд[132]. Этот военный умел регулировать сердцебиение и погружаться в транс, засыпая на глазах у целой комиссии экспертов, по свидетельству очевидцев, в прямом смысле «как убитый». Бездыханное тело напоминало холодный окоченевший труп. Остекленевшие глаза смотрели в одну точку. За те полчаса, пока полковник находился в коме, медики успевали констатировать его смерть. Далее следовало медленное пробуждение, а уже сутки спустя полковник был готов к публичному повторению своего подвига. Случай этот широко обсуждался не только прессой, но и в академических изданиях, что, в свою очередь, наводило на мысль, будто «разница между смертью и трансом не ясна большинству людей».

В этих словах вся суть викторианской дилеммы. Основанием для боязни быть похороненным заживо служила уйма признаваемых наукою необычных состояний – транс, «восковая» податливость тела, оцепенение и анабиоз. В глазах обывателя каждое из них могло стать прелюдией погребения заживо. У впавшего в транс тогдашние медики отмечали отсутствие желаний и жестов, тело пациента сохраняло одну и ту же позу. Это состояние сродни спячке у животных, при полном расслаблении умственных способностей. Каталепсия с её податливостью тела представляла собой разновидность тех же симптомов, с разницей лишь в том, что пациент, безмолвно рухнув на землю, лежал с закрытыми глазами, отдавая себе отчёт в том, что происходит вокруг него. Была и четвёртая кондиция, именуемая тогдашними авторами «экстазом», но её нельзя безоговорочно отнести к состояниям, чреватым преждевременным погребением. Экстатичному пациенту свойственно принимать статуарные позы перед объектом интенсивного поклонения.

Понятное дело, что современная медицина уже не признает как нечто особенное все «состояния», перечисленные выше. Отдельные аспекты каталепсии вошли в понятие «кататонической шизофрении», трансом занялись исследователи гипноза, а каталепсию с экстазом и вовсе исключили из списка клинических диагнозов. Но для викторианской эпохи они были реальны настолько, что их серьёзно обсуждали ведущие представители медицины, копируя страхи невежественного большинства. Что служило причиной этих недугов? Согласно старым учебникам, каталепсии «предшествует сильное волнение, которое не удалось своевременно обуздать». Весьма похоже на обморок – обычное явление викторианской эпохи, изжитое в наше время. Скорее всего, виной этих припадков была не дамская впечатлительность, а мода на слишком тугие корсеты. Но и это верно лишь отчасти. Обморок – это социально обусловленный поступок, подчас закономерный и предсказуемый. Он помогал молодым аристократкам выйти из щекотливого или неудобного положения быстро и без лишних слов. Встречались искусные симулянтки, но в ряде случаев обмирание было натуральным настолько, что истеричка казалась мёртвой даже врачам. Иными словами, постановочный жест сделался медицинским фактом.

Подобно обмороку, транс, экстаз и катаплексия были ответной реакцией на дух той эпохи. Всплеск их проявлений не выходит за рамки конкретного времени. Допуская вероятность ложной смерти, люди запугивали друг друга ужасами преждевременного погребения заживо. И, подчиняясь массовому психозу, кто-то вполне мог улечься в могилу, чтобы на себе проверить, насколько эффективен аппарат, придуманный графом Карницким.

Происходившее в викторианской Англии частично совпадает с феноменом, который антропологи отмечают у «примитивных» племён, игнорируя его в культуре «цивилизованных» стран. Отдельный мнительный человек может доконать себя самовнушением. Но ведь и коллективное воображение может выдумывать «модные» заболевания[133]. Австралийские колдуны тычут в сторону жертвы костью варана, сопровождая этот жест чтением заклинаний, и человек, как правило, умирает. Послушаем очевидца:

«Застыв от ужаса на месте, несчастный отгоняет руками невидимые флюиды, проникающие в его организм по воле чародея. Щеки его бледнеют, глаза стекленеют, а черты лица искажают жуткие гримасы. ‹…› Он пытается кричать, но вместо крика на губах появляется пена. Тело охватывает дрожь, ‹…› отшатнувшись, он падает на спину оземь, ‹…› извиваясь, словно в смертельной агонии. Какое-то время спустя он успокаивается и безропотно уползает к себе в хижину. С этого дня он чувствует себя всё хуже и хуже, дрожит от страха и отказывается от еды, переставая принимать участие в жизни своих соплеменников»[134].

На этом этапе знахарь-нанграри ещё может его спасти при помощи сложного ритуала. Но если нангарри помогать отказывается, жертву ждёт почти неминуемая смерть. Австралийский абориген не одинок в своей беде. Подобное творится повсеместно. Сей феномен столь же нереален и столь же непостижим, как больные порождения викторианского разума. Модели этих явлений взаимно близки. Нарушитель морального кодекса или религиозных запретов воображает себя жертвой карательной магии. С детских лет приученный готовиться к худшему исходу, он принимает правила игры. Чёрной меткой может служить слово, или, как в Австралии, выразительный жест. Передавать порчу могут разнообразные изделия. Африканский ведьмак использует костяшки, а европейская ведьма – выстроганную куклу. Известны и случаи прямой передачи порчи. Так, в Греции и поныне опасаются косого взгляда.

На Гаити существуют, без преувеличения, десятки способов, как её навести. Вероятно, отсюда и общее название, данное антропологами этому явлению – смерть в стиле вуду.

Её реальность не подлежит сомнению в виду многочисленных свидетельств, заверенных компетентными экспертами. Конечно же, ни один учёный не признает причинную связь между гибелью жертвы и жестом колдуна с костью в руке! Механизм проклятья приводит в действие воображение того, кто верит в его силу. Остаётся только выяснить устройство этого механизма. Было предложено три вероятных объяснения.

Первыми, кто начал серьёзно рассматривать это явление с научной точки зрения, были не антропологи, а полевые врачи времён Второй мировой. Посреди отчаяния и ужаса на Западном фронте солдаты умирали от шока, которому обычно предшествует резкое падение давления, вызванное потерей крови. Но эти люди не были ранены. Ознакомившись позднее с описанием смерти в стиле вуду, медики заметили связь двух этих явлений. Жертва колдуна и фронтовик переживали паническую атаку, или симпатоадреналиновый криз, говоря языком науки. Иными словами, смертельный страх способен вызвать в организме изменения, ведущие к фатальному исходу в буквальном смысле слова.

Многие антропологи, мало знакомые со сложными функциями нервной системы, рассматривали умерщвление по подобной методе как процесс чисто психологический, где главная роль отведена внушению. Если вера исцеляет, настаивали они, то страх убивает. Психологи ссылались на общеизвестный факт – состояние больного и даже умирающего в немалой степени зависит от его настроения. Не являясь прямым источником заболевания, депрессия заметно ослабляет наш иммунитет, делает человека более беззащитным и уязвимым для внешних напастей. Одиночество не числится в списке неизлечимых болезней, но сколько людей, овдовев, умирает в течении года! Воля человека капитулирует перед неизбежным. Умерщвляемый попадает в порочный круг знакомых предрассудков и грядущего ужаса, подвергая свой организм злокачественным изменениям. Он обречён, и все вокруг об этом знают. Не только знают, но и ждут, прикидывая шансы на спасение и личность заказчика. Внутри и вокруг жертвы царят тревога, отчаяние и страх. Затем происходит нечто странное. Жертва одной ногою уже там. Друзья и близкие расходятся заранее, почуяв запах тления.

Они вернутся, чтобы повыть над трупом того, кого они ещё при жизни записали в мертвецы. Физически он ещё жив, в душе своей умирает, а для общества он уже мёртв.

Третья группа антропологов, не возражая против такого взгляда, идёт ещё дальше в рассуждениях относительно механизма физической смерти. Во множестве случаев, указывают они, жертва порчи, то есть, которая уже перешагнула роковой рубеж, не просто мозолит глаза окружающим, а представляет для них угрозу, от которой следует избавиться. Именно так и происходит у австралийских аборигенов. Изнурённая долгими страданиями жертва колдовства теряет поддержку и утешение ближайшей родни. Недавние сотрапезники лишают её еды и воды, так как покойник не нуждается ни в том, ни в другом. Одному врачу сказали: «когда конец близко, убери воду, и душа отойдёт». При сорока градусах в тени, а это норма для австралийской пустыни, человек без воды при обезвоживании живёт около суток.

Далеко не все случаи смерти в стиле вуду поддаются столь лёгкому объяснению, как эти примеры из Австралии, чей суровый климат играет на руку злоумышленникам. Гораздо чаще жертва как раз умирает, несмотря на заботу, которой её окружают родные и близкие.

С уверенностью можно сказать лишь одно – процессу «зомби-умерщвления» сопутствует ряд факторов. Вероятно, страх служит источником соматических изменений. Психическая уязвимость жертвы расшатывает её физическое здоровье. Нейрофизиологам до сих пор не ясны детали этого взаимодействия, хотя то, как окружающие и семья реагируют на смерть человека, казалось бы, должно неизбежно влиять на его психологическое и физическое состояние. В любом случае, даже если до конца механизм умерщвления по системе вуду пока ещё не изучен, основной посыл его ясен – мозг человека достаточно силён, чтобы травмировать и уничтожить питающее его тело.

Превращение гаитянина Нарцисса из человека в зомби было особенным примером «смерти в стиле вуду». Колдовство положило начало долгому процессу, который, играя на страхе жертвы, усиленном племенными предрассудками, завершился всамделишным умерщвлением жертвы. Для своих земляков Нарцисс умер на самом деле, а то, что потом было извлечено из-под земли, уже не имело отношения к человеческой породе. Насылая смерть, гаитянский колдун-бокор действовал по шаблону своих иностранных коллег – в его арсенале было средство, чью силу тысячекратно увеличивал страх намеченной жертвы. И в конечном итоге Нарцисса сгубили не токсины, а его собственное воображение.

Только представьте, через что ему пришлось пройти. С детских лет гаитянский крестьянин окружён людьми, верящими в живых мертвецов. Его собственное представление об этом явлении подкрепляли народные предания и рассказы очевидцев. Почти каждому гаитянину есть что рассказать про зомби. Нарцисс верил в реальность существа, обитающего между двух миров. Зомби беззащитны, они не разговаривают, у них даже нет имён. Они созданы для рабского труда. Правда, при избытке дешёвой рабочей силы острой потребности в крепостных, казалось бы, нет. С учётом колониального прошлого можно предположить, что если раба лишают свободы, то зомби лишают его личности. Оба варианта выглядят страшнее физической смерти. Нарцисс и его земляки опасаются не самих зомби, а перспективы стать одним из них. Во избежание подобной участи родственники покойного расчленяют труп на части, заподозрив неладное. Если, конечно, к превращению в зомби не причастны они сами.

Нарцисс не просто верил в зомби, ему, несомненно, было хорошо известно, как и для чего их создают. Дело в том, что он уже был изолирован как личность, когда его круг общения начал сужаться. Среди односельчан он сделался изгоем в виду совершенных им проступков, а семейные дрязги вокруг продажи земельного участка предельно обострили отношения с родным братом. В конце концов, тот и продал колдуну своего строптивого сородича, Нарцисса. Если бы Нарцисса зомбировали без одобрения общины, едва ли его брату удалось благополучно прожить на селе дальнейшие двадцать лет. Он и сейчас живёт там спокойно, в отличие от Нарцисса. Судя по всему, к моменту превращения Нарцисс полностью лишился поддержки односельчан, а ближайшие ему люди превратились в злейших врагов несчастного. А там, где замешаны члены семьи, слухов и сплетен не избежать, особенно, когда уже проявились заметные симптомы. Пока по мере того, как ему становилось всё хуже, Нарцисс убеждался, что его прокляли. И, скорее всего, он понимал, за что.

Симптомы говорили сами за себя. Он обратился к знахарям, но те не помогли. Тогда, отчаявшись, он лёг в обычную больницу, зная больше, чем известно городским докторам. Состояние пациента ухудшалось, когда обнаружилось ещё одно неожиданное обстоятельство. Мы уже отмечали тяжёлое положение жертв смерти в стиле вуду по всему миру. На Гаити всё обстояло ещё печальнее. Смерть Нарцисса безоговорочно констатировали дипломированные врачи западного типа. А ведь он в это время находился в полном сознании, ему были слышны слова врача и рыдания его сестры. Он видел, как ложится ему на лицо ткань савана. Подобно отравленным фугу японцам, он отчаянно пытался достучаться до окружающих, но яды окаянной рыбы Нарцисса полностью парализовали.

И тут Нарцисс проник в иную сферу. Обмен веществ в его теле прекратился, и вот он у роковой черты. Он мог бы погибнуть, подобно множеству других. Симптомы оставались прежними, но на каком-то этапе в них обозначился качественный сдвиг. Отравление тетродотоксином повергает жертву в состояние, известное западной науке как околосмертный опыт с видением себя со стороны. Человек ощущал, что он парит над собственным трупом. Даже на кладбище его душа плавала над могилой, наблюдая за действиями живых. Страха не было, был покой. Душе предстояло дальнее странствие. Так оно и вышло, Нарцисс побывал в отдалённых уголках бесплотного, но осязаемого мира, где царило безвременье. Это было многомерный лабиринт, но выход из него неизменно приводил в могилу. Времени он совсем не замечал, а в центре этого бытия-небытия стоял гроб.

Странные вещи творятся с людьми после смерти. По крайней мере, так говорят те, кто вернулся назад[135]. В рассказах «возвращенцев» с того света постоянно фигурирует некое пространство, где полностью отсутствуют временные ориентиры, сама идея хронологии в нём теряет смысл. Подобно панораме сновидения, там царит постоянное «сейчас», но, в отличие от снов, пространство это исполнено «кристальной ясности» сознания, и смерть там предстаёт чем-то благим, покойным и прекрасным.

Парение духа над тем, что служило ему вместилищем, постоянно фигурирует в рассказах людей, переживших клиническую смерть. И почти всегда пациент отождествляет себя с духовной субстанцией, а не телесной оболочкой. «Я стала легче воздуха, и казалась себе прозрачной», – делится опытом старушка, едва не отдавшая концы после сложной операции в Чикаго. А вот что запомнил один сердечник, лёжа на операционном столе: «Они там во мне ковыряются, а я парю в воздухе, наблюдая за тем, как меня ремонтируют. Там, подо мною, внизу».

У строителя в штате Джорджия временно остановилось сердце: «В том, кто лежал внизу, я опознал себя. Он был похож на дохлого червя или что-то в этом роде, и мне совсем не хотелось туда возвращаться».

Среди переживших «околосмертный» опыт есть и те, кто слышал переговоры врачей и медсестёр. Степень их отчаяния из-за невозможности заявить о себе не поддаётся описанию. «Я пробовал что-то сказать, – вспоминает один больной. – А она (санитарка) смотрела на меня, как в пустой экран. Но я-то был реальнее её. По крайней мере, так мне тогда казалось».

Кое-кто приписывает себе в таком состоянии способность путешествовать во времени и пространстве: «Это были мысленные путешествия. Стоило мне вообразить себе то или иное место, как я мгновенно переносился туда. И всё там было правдоподобней, чем здешняя жизнь».

Ну и наконец, ещё одна общая деталь, которую люди, прошедшие «преддверие смерти», упоминают в один голос: неизбежное возвращение в телесную оболочку, как только пациент приходит в сознание – либо в процессе реанимации, либо при появлении близкого человека, который произнёс имя больного.

Это, конечно, совпадает с показаниями Клервиуса Нарцисса, чей дух также парил над землёй, пока его не «позвали» обратно. Только это был совсем другой голос, и не в больничной постели лежало его тело – в гробу. А самое страшное было ещё впереди.


Змей и Радуга

Часть третья. Тайные общества

IX. Настало лето, и паломники в пути

Змей и Радуга

– Вот он я, перед тобой. Видишь? А ведь я под землёй побывал, – признался Марсель, пока мы сидели за рюмочкой в тесной спальне над баром «Орёл». – При деле был тот самый порошок, который я тебе дал. От него бывает сто одна болезнь. Мне досталась горячка. Я обливался потом даже в океане. Кровь закипела, все вены яд иссушил. А из лёгких весь дух утянул.

Он описывал, как стал жертвой отравления. В одной из комнат народ стал бузить. Марсель слез с кровати и проскользнул в бар. А заведение-то похорошело. На фасаде красовалась новая вывеска, стены комнат сверкали свежей краской. Рашель потянулась к бутылке, чтобы рюмочка не пустовала.

«Праздничек», – усмехнулась она. Ром согрел мой язык и гортань. Мы оба взмокли от пота. Марселю было приятно, что я первым делом проведал его, как только прилетел на Гаити. А услышав от меня, что порошок работает, тут же предложил отметить эту новость. Одна из его дам врубила музыкальный ящик, и веселье началось. Марсель с Рашелью отплясывали бешеную сальсу, пока я топтался меж разгорячённых тел на цементном полу кабака. От жары он, казалось, покрылся испариной. Джукбокс работал очень громко. Затем все вроде бы угомонились, но в воздухе всё ещё витал дух разгула.

– Ты опять у нас. Всё снова в новинку? – спросила Рашель.

– Нет, не очень.

– То есть?

– Видишь ли, когда много путешествуешь, перестаёшь замечать, что перед тобой.

– И кто перед тобой?

– Именно.

Рашель занялась каблуком своих дешёвых босоножек.

– Чтобы ты знал, исцеление обошлось Марселю в пятнадцать тысяч долларов.

– Откуда у него взялись такие деньжищи?

– Деньги были. Он работал в порту – какие-то делишки с туристическими катерами. Будучи важным тон-тоном, он имел вес в портовой мафии.

– Вот как.

– Пока не зарвался. Побил кого не надо, кого не надо замёл.

– Откуда набралась таких познаний?

– В основном, от дяди. Он у меня городской голова.

– Ясно.

– Никто не думал, что он выживет. Отца «присыпали» порошком, и трое суток все считали его мертвецом. Даже справили поминки. Лицо опухло, живот страшно вздулся. Дядя говорил, проткни его, и вместо крови потечёт вода.

Вернулся Марсель, у него в руках была бутылка с чем-то тёмным и вязким.

– Видали? Покуда при мне. Вот какой была моя кровь. Когда «присыпали», в меня вошла уйма гадов, и яйца во мне отложили. Из носа выполз таракан, а из зада вылезли две ящерицы.

– И ты ничего не мог с этим сделать?

– Нет. Если ты парень сильный, от порчи по воздуху отбрыкаться сможешь, но порошок – другое дело. Если «присыпали», то пропадёшь. Неважно, при делах ты или нет.

– Но как им удалось попасть только в тебя?

– Это всё кости. Так сдюжить и нашаманить может только душа с кладбища. Вот почему так опасны именно кости. Кости жмура.

– Но ты же как-то оклемался?

– Прошёл через руки тринадцати хунганов. Они выкачали у меня через ногу всю дурную кровь. Взгляни на моё лицо. Живу только благодаря защите своего духа. Он меня зовёт к жизни.

Марсель рассказал, что лечить его пытались много раз, но получилось только в последний. Обряд проводила мамбо, верховная жрица округа Артибонит. В ту роковую ночь она подвязала пациенту челюсть, заткнула ноздри ватой и переодела его в похоронный костюм. Связав по рукам и ногам, Марселя поместили в узкую траншею на территории святилища. Тело покрыли белой простыней. Сверху водрузили два черепа – человеческий и собачий, грозовой камень и росток бананового дерева. По периметру «могилы» были расставлены семь свечей в апельсиновых корках. На животе, у головы и в ногах положили тыкву-горлянку. Из объяснений Марселя следовало, что три этих дара символически представляли Погост, Перекрёсток и Гран Бва[136] – божество гаитянского леса. Присев над могилой, Мамбо пронзительным воем пробудила Гэдэ – духа мёртвых[137]. Схватив живую курицу, она стала водить ею по всему телу больного, затем сломала птице ноги, чтобы смертный дух оставил ноги человека. Откусив курице голову зубами, жрица смазала птичьей кровью Марселя. Марсель чувствовал, как ему в кожу втирают содержимое калабасов, спрыскивая водой лицо, как капает ему на грудь горячее масло светильника и свечной воск. Раздался хруст глиняной посудины, осколки посыпались в могилу. Сохраняя неподвижность, Марсель сосчитал семь пригоршней лесной, дорожной и кладбищенской земли, брошенной ему на саван. Жрица криком велела извлечь его из могилы, и пока другие копошились в земле, двое слуг резко выдернули Марселя на поверхность. Где его снова умастили кровью, оставив до конца ночи внутри храма.

– Кровь выкупила мою жизнь назад, – констатировал Марсель. – А бананчик тот так и не вырос.

– Но кто мог сделать с тобой такое?

– Врагов хватало. Стоит тебе выйти в люди, и они тут как тут.

– Тайное общество?

– Зачем? – он зыркнул в сторону Рашель. – Простые люди.

– Но тебя приговорили?

– Ну да. Хотя нет. Но в принципе, да.

– Это как?

– Ложка тянется к тарелке, а тарелка её ждёт. О таком хунган не говорит.

Мне было интересно снова общаться с Марселем, и его рассказ стал нежданным откровением. Но я не собирался снова с ним связываться, по крайней мере, прямо сейчас. Я задумал сделать несколько дел, прилетев на Гаити в июле, после двух месяцев отлучки в США. Спонсоры требовали дополнительных сведений о препарате. Клайн подозревал, что под моим давлением Марсель попросту смешал полдюжины сильно ядовитых компонентов, какие были под рукой, якобы создав сходу просто подобие яда зомби. Я не разделял его сомнений, не только потому что всё это готовилось у меня на глазах, что убеждало, но ещё и потому, что основные ингредиенты совпадали с теми, которые Нарцисса «заарканили», как выразился его кузен. Это убедительно показали лабораторные тесты.

Тем не менее я не сомневался, что новые образцы нужны. Но пока моё руководство искало доказательств того, что только он, настоящий препарат, превращающий в зомби, может всё объяснить, я всё больше склонялся ко мнению тех, кто не разделял одержимости моих старших коллег. Меня влекла роль колдовства в этом деле. Что оно значит, в первую очередь, для самих его жертв? И если состав яда прояснял, как именно какого-то человека лишали воли, то я хотел выяснить, почему выбор пал на данную личность?

Новый источник появился через двое суток после нашего застолья в «Орле». Помогли столичные связи Жака Бельфора, одного из помощников Макса Бовуара. Собственно, Жак никогда не был штатным сотрудником Макса. Несколько лет назад он случайно очутился у ворот Перистиля де Мариани[138], а Бовуару требовался посыльный. Жак вызвался исполнить это поручение. Так постепенно он утвердился в роли волонтёра. Он приходил к восьми не по расписанию, а для выполнения любой работы, какая подвернётся. Одна из жён любвеобильного Жака проживала в Пети Ривьер Де Нипп – рыбачьем посёлке на Юге. Со слов Жака, жене знакома тамошняя мамбо, которая могла бы свести меня с производителями настоящих ядов и противоядий.

Хижина жрицы-мамбо маячила вдали от берега, на сопке посреди унылого ландшафта: каменистые пустоши, голые деревья и кустарник, не пригодный ни на корм, ни в топку. Ещё одна ипостась многоликого Гаити – царства голода.

В храме не было никого, кроме двух пациентов, дожидающихся обряда, и пожилой медсестры. В тени травяной шторы сидела прелестная девушка с миндалевидными глазами и пушистыми (из них, казалось, можно было соткать руно!) ресницами. Она была при смерти от костного туберкулёза. К ней жался маленький мальчик. Суставы матери и ребёнка хрустели как шарниры. Напротив, у порога святилища, лежал мужчина средних лет с ногой, обезображенной слоновой болезнью.

Хотя им было плохо, эти люди не унывали. Мужчина встретил нас хохотом, а старуха бросилась готовить кофе. Он протянул мне тарелку с едой, угощая! Я старался есть не спеша, всячески подчёркивая свою признательность. Сказать хотелось много, но от избытка чувств я просто, без лишних слов, вернул ему тарелку. Присутствие в храме больных людей неудивительно, ведь он служит ещё и лечебницей. Куда больше изумляла доброта и щедрость гаитянского крестьянина, живущего довольно скудно.

Мы провели в обществе этих людей почти весь остаток дня. Жрица так и не пришла, но Жак с образцовым терпением ждал её, а его супруга делилась столичными новостями. После четырёх, когда сплетни иссякли, мадам Жак предложила вернуться в Пети Ривьер Де Нипп, где живёт сын этой мамбо – хунган по имени Ля Бонтэ, то есть «Добро». Мы без труда отыскали его храм и приготовились ждать. Он появился, когда стемнело, и проводил нас в свой кабинет. Каморку освещала единственная пыльная лампа, свисавшая с растрескавшегося потолка. Заявив, что он не занимается зомби, «Добро» предложил нам ряд целебных препаратов, укрепляющих здоровье, потенцию и плодовитость.

– Спасибо, но нам нужен только яд, – настаивала Рашель.

Тогда «Добро» предложил амулет, который может заменить что угодно. Весь этот витиеватый разговор Жак слушал, не проронив ни слова, стоя под дверью в лаковых туфлях и отглаженной сорочке. Только время от времени промокал платком вспотевший лоб и грудь. Рядом, не сводя глаз с хозяина дома, сидела его жена. Внезапно она вмешалась в диалог между ним и Рашелью.

– Слушай, дело нехитрое: этот белый хочет кого-то убить. Если у тебя этого нет, мы пойдём в другое место.

Схватив Рашель за руку, она направилась к выходу, но её опередил «Добро».

– Ну что вы, – молвил он примирительно. – Что-нибудь придумаем, только для этого надо кое с кем поговорить. Приходите завтра.

Но завтра мы приехать не смогли – наш джип вышел из строя, и встречу с «Добром» пришлось перенести на день. В унфоре было пусто, хозяина мы искали целый час. Оглядев нас с недоверием, он кликнул трёх ассистентов.

– Вам ведь сказано было явиться вчера, – начал он, почуяв силу в обществе товарищей. – Запомните. Мы можем быть сладкими как мёд, но можем и погорше, как желчь. Ну а теперь приступим к нашему делу.

Учитывая отношение гаитян к пунктуальности, выговор прозвучал несколько неожиданно.

Чтобы удостовериться в эффективности снадобья, ассистент по имени Обин предложил испытать его на курице. Далее последовала забавная сценка – мы отправились на поиск подходящего экземпляра. Четыре претендентки были забракованы мадам Жак по причине слабости здоровья. В конце концов, выбор мадам пал на бойкого петушка.

«Добро» заманил меня и Рашель во внутреннее святилище. Там не было окон, солнце светило в прореху в соломенной крыше. Один за другим вошли остальные. Профиль каждого промелькнул в потоке солнечного света, за миг до того, как они скрылись в темноте. Пришедший последним прикрыл за собой дверь и стал посередине. Чиркнула спичка, были зажжены три свечи. Мягкое свечение окутало края распятия, под которым сидел хунган. Воздев руки к алтарю, «Добро» молил о защите. Один из слуг пустил по кругу посудину с пахучим раствором, который следовало втирать в кожу. Приняв меры предосторожности, Обин спрыснул угол помещения отравой. Затем, сняв с алтаря кувшин с водой, он велел мне залить её петуху в глотку. Сразу после этого Обин забрал у меня птицу, положил её туда, где просыпан порошок, накрыв то и другое мешком из-под риса.

Два голоса в тёмном углу – один грубый, другой на удивление чувственный, заладили песнопение на всю комнату. Мой сосед, тот, что передал посудину, принялся скрести берцовую кость. Шёлковый платок, которым была повязана его голова, взмок от пота, а те двое в тёмном углу пели:

Чудо яви нам, Папа Огун![139]

Чудо Большого Пути, о, Огун,

Мне яви то, о чем сказать не могу.

Отпустите меня, дайте уйти,

Люди, дайте уйти.

Чем страдать и терпеть,

Молодым умереть

Дайте мне.

Я Криминель,

Я кушал людей.

Но как можно их есть

В нашей новой

Счастливой стране…

Аккомпанируя звонкой ритуальной погремушкой «ассон», жрец освятил бутылку с напитком, который оградит меня от воздействия яда, когда я атакую жертву, чьё имя он шёпотом сообщил веществу в бутылке. Мачете трижды звякнуло о камень. Обин вырвал четыре пёрышка из петушиного крыла, повелев мне сплести из них крестик. Раздался четвёртый удар мачете. Обин подвёл меня к распятию для небольшого приношения. Я бросил несколько монет на земляной пол. Затем, когда я приклонил колени, он опрокинув бутылку с клереном[140], прислушался к его бульканью, и сообщил мне, что мои пожелания будут исполнены. Спирт полыхнул от спички, озарив на миг всё наше сборище.

Тем временем мужчина в шёлковом платке, перемолол древесину cadaver gate – важнейшего растения в колдовском гербарии гаитян, смешал её с частицами человеческого трупа, включая костяную стружку. Полученную смесь «Добро» пересыпал в бутылку с моим антидотом, добавив белый сахар, базилик, семь капель рома, столько же клерена, и щепотку кукурузной муки. Кроме того, были добавлены крупицы черепной кости, и что-то ещё, полученное от человека, живущего рядом с кладбищем.

Покончив с этим, «Добро» вручил мне три свечи, пакетик с порохом и порошки трёх сортов. Мне следовало всё это размять, слепив из трёх свечей одну. Мачете ударил по камню третий раз, сильнее, чем прежде, так, что из-под лезвия вылетели искры.

Бесы не заставили себя ждать, оседлав вначале того, что в платке, они напали на Обина и жреца. Последний успел протянуть мне бутылку с противоядием, умоляя меня выпить. Что я и сделал. Медиум увлёк нас в соседнюю комнату и повелел нам раздеться. Одного за другим, начиная с меня, нас помыли. Обернув мою голову красной тряпкой, пока я стоял в корыте, полном масел и трав, он ласково растирал меня всего, используя петушка в качестве губки. Сила птицы перейдёт в меня, уверял мой «банщик», когда жертвенный кочет испустит дух. В корыто залезла Рашель, за ней остальные участники действа, и после омовения мадам Жак на полу валялась дохлая птица.

– Хорошо здесь, – отметила мадам Жак с видом знатока. – В Порт-о-Пренсе, там грязища, а здесь ты пахнешь приятно, даже если скоро станешь убийцей.

Покончив с санитарной обработкой, медиум отправил нас обратно в алтарную для изготовления непосредственно отравы. Там я услышал новую песню, обращённую к некому Симби, покровителю порошков.

Симби, Симби[141], я водный бес

Нельзя бояться моих чудес

Они опасны, они прекрасны

Меня не любите напрасно

А кто в тайном обществе состоит

Тот по небу летит.

Я помогу, я помогу!

Он чудной силой наделён

Ночами тёмными,

Ночами тёмными гуляет он.

Ингредиентов было четыре: смесь четырёх видов цветного талька, молотые шкурки лягушек, порох и сушёные желчные пузыри человека и мула, перетёртые в пыль. Никаких рыб, никаких жаб.

Я бегло оглядел своих соседей, начав с Рашели и Жака. Оба сидели тихо, оставаясь самими собой. Мадам Жак заметно омолодилась. Оголив одно плечо, она скрестила ноги так, что босая ступня покоилась на бедре. Вместо жилистой угрюмой крестьянки на меня смотрело знойное и обольстительное существо. В зубах у неё торчала зажжённая сигарета, правда, не тем концом.

– Это ещё ничего, – успокоил меня её муж. – Когда «под духом», она себе на щёлку, бывает, и острый соус чили льёт. Слушаем!

Из тела мадам Жак звучала песенка, что-то вроде:

Вот мы слетелися, собралися все у корытца,

С делами нам бы справиться, потом отмыться…

Высокие завывания сливались с буйным разнобоем звеневших колокольцев, свистков и погремушек, не слыханной мною в других святилищах вуду.

Затем не своим голосом одержимая потребовала вторую порцию вещества. Один из слуг тотчас беспрекословно высыпал содержимое кожаного кисета в ступу.

– Это шкура белой лягушки, – нараспев говорила медиум. – Брюхо твоей жертвы распухнет так, что если его проколоть, вода оттуда потечёт рекой.

Достав одну шкурку, я поднёс её к пламени свечи, без труда опознав по ней обыкновенную квакшу-древесницу. При раздражении желёзки этого создания выделяется слабо-ядовитый секрет.

Как мне было сказано: в целях моей же безопасности во время ритуала я должен был тщательно выполнять все инструкции. В преддверии решающей ночи мне надлежало зажечь свечу, не выпуская её из рук до наступления темноты и появления звёзд. Чтобы напустить духа-убийцу, я должен был заклинать звезду песней следующего содержания:

Силою святой звезды!

Ходи, броди!

И спи, но глад тебя терзает…

Далее, восславив замысловатый перечень звёзд, мне следовало воткнуть свечу в одно из двух отверстий, прокопанных под порогом жилища намеченной жертвы. После чего, подстраховав себя из бутылочки порцией кладбищенских витаминов, я мог рассыпать порошок над зажжённой свечой, тщательно избегая дуновений, пока я шёпотом произношу имя мною приговорённого. И последняя предосторожность – медиум настоятельно советует, отходя ко сну, класть под подушку крест. Сказав это, медиум удалился восвояси.

– Теперь-то ваш обидчик точно сляжет, – заверил меня Обин на выходе из храма.

– Да, но как его поднять на ноги? – спросил я, лелея надежду раздобыть антидот.

– А это уже магия иного рода. То, что вам показали здесь, неизлечимо. Оно убивает от и до.

– А другой порошок? – спросила у Обина мадам Жак.

– То же самое, – ответил Обин. – Убивают оба. А вы разве не этого хотели?

– Есть много других.

– То, что выдали вам – это бомба. Обе смеси сведут вашу жертву в могилу, без вариантов.

– Но мне нужно завладеть его трупом, – напомнил я.

– Придёте и получите.

– Когда?

– Когда он умрёт, а вы будете готовы.

Спустился вечер, над морем уже повис молодой месяц, но воздух ещё не успел охладиться. Жак откупорил ром, которым мы освежались в обратном пути. Сначала никто не говорил. Одежда прилипала к коже, мы пропахли базарным духом пота, жасмина и гниющих фруктов. Рыбаки тянули сети, было видно, как со дна лодки извивается снасть по мере извлечения невода с уловом.

– Само собой, – пояснила мадам Жак, усаживаясь в джип. – Существуют десятки порошков на все случаи жизни и смерти. Одни убивают медленно и незаметно, другие причиняют боль, которую невозможно скрыть.

– А что делает наш?

– Наш превращает в пыль. Но только колдовская сила сделает тебя хозяином положения.

– А другие порошки?

– С ними проще. Можно через пищу, или уколоть отравленным шипом. Иногда в ступу подмешивают стекло. Хочешь разбираться в порошках, самое то – если во сне ходишь, – мадам приложилась к бутылке. – А только что ты узнал, что такое «конвой». С тобой соприкоснулось организация.

– Откуда она знает про такие вещи? – спросила Рашель, обнимая Жака за шею.

– Она? – подавился от хохота выпивкой Жак. – Откуда? Да ведь она королева! А Обин – президент. Остальные – её кузены.

В тот вечер у Бовуара меня дожидались двое мужчин. Один оказался префектом полиции северной части города. Второго я опознал по хриплому, насквозь прокуренному голосу. Он был одним из тех типов, что навестили меня на вторые сутки моего первого визита, когда я привёз от Марселя Пьера изготовленный им фальсификат. Помню и того субъекта, который вынес приговор продукции Марселя в тот день. Теперь я узнал его имя – Эрар Симон. Он был так же прямолинеен, как и в предыдущий раз.

Оказывается, в ассортименте у моих гаитянских друзей было целых четыре вида смеси, которая превращает человека в зомби, и по сходной цене я мог приобрести все четыре. Правда, сумма получалась серьёзная. Американские коллеги разрешили мне купить только одну, и в случае положительной проверки на обезьянах – забрать остальные. Поговорив с Нью-Йорком, я сумел снизить стоимость вдвое. Симон согласился, и я вручил ему залог. Он назначил мне встречу на севере через три дня.

Наша беседа длилась немногим дольше, чем мой звонок в США, но я размышлял об этом человеке, Симоне, до глубокой ночи. Со стороны он казался неуклюжим. Вялое, заплывшее жиром существо. Но как и в случае с Буддой, лишний вес имел значение. Под слоем сала таилось нечто ужасающе умное и беспощадное. Казалось, там была душа человека, который убивал по приказу. Мне долго никто ни о чём не рассказывал, но я уже догадался, что выйдя на Симона, я попал на отпетого доку этого ремесла, создания зомби.

– Тяжёлый случай, – сказала Рашель. В этих двух словах был весь пыль и мусор Гонаива. Пропало электричество, и город во тьме принял безумный вид. В домах погасли огни, народ заполонил на улицу. Бродяги и торговцы на рынке жгли костры, рядом толпились дети. Все вывалили наружу, словно после землетрясения.

– Порт закрыли, – сообщила Рашель.

– Когда проложили шоссе?

– Ещё раньше. Поверни здесь, – скомандовала она, и мы оказались на изрытой грунтовой дороге. – Когда-то в Гонаиве мулаты гнушались совсем чёрными.

– При Дювалье стало иначе?

– Иначе стало после революции. Мулатов здесь теперь почти не осталось.

– Жить стало легче… – пробормотал я себе под нос.

– Чего, чего?

– Ничего. Слушай, а мы здесь раньше не бывали?

– А ты не помнишь?

И тут я вспомнил. Даже в такой темноте нельзя не заметить силуэт русалки, плывущей вдоль сине-зелёной стены. Та женщина – хозяйка ночного клуба в Клермезине, которой так не нравилась Ти Фамм, ведь это жена… Эрара Симона!

Я резко повернул в короткий переулок. Фары выхватили кучку бездельников у ворот заведения.

– Элен совершает паломничество, но Эрар скорей всего на месте. – Рашель обратилась было к местным, но замешкавшись, достала сигареты и вышла из джипа. Поманив несколько юнцов, она попросила прикурить.

– Его нет дома, – сообщила она, залезая обратно в джип. – Ушёл по делам.

– Куда это?

– Без понятия. Где угодно, может быть в городе.

– Обычно он околачивается на пирсе. Что будем делать?

Я распахнул дверцу, поставил ногу на бордюр, но тут же сел обратно. Вокруг машины скопилась толпа юнцов. Судя по виду, их мучила жажда. Пришлось поделиться с ними остатками рома. Бутылка пошла по кругу. Что характерно для гаитян – здесь все любят выпить, но не встретишь ни одного пьяного.

Мы немного болтали, но покончив с выпивкой, ребята ретировались к воротам, возобновив свою ночную вахту в привычных позах.

– Странно, ты заметил того что слева, который давал мне прикурить?

– Ты его узнала?

– Не сразу, но потом вспомнила. Он был в Л’Эстере у сестры Нарцисса. Определённо, это он.

– А что он делает здесь?

– Он местный. Что он делал там – вот в чём вопрос.

Было около девяти, когда к джипу прошмыгнула худая фигура, заставив вздрогнуть Рашель.

– Комендант ждёт вас у себя дома, – не представившись, доложил незнакомец.

– Комендант? – переспросил я, заводя мотор.

– Его все так зовут. Он был начальником милиции. VSN – «Добровольная Служба Национальной Безопасности», – Рашель расшифровала аббревиатуру тонтон-макутов.

– Здесь, в Гонаиве?

– Нет, по всей долине Артибонит.

– С каких пор?

– С самого начала. Сейчас он в отставке, но всё ещё при делах. Отец недаром говорил, что за нами с первых шагов следят его люди.

Эрар Симон был немногословен. Он сидел на крыльце своего скромного дома, рассеянно отгоняя рукой мух от лица. Инициатором рукопожатия выступил я, а не он. Когда незнакомцы встречаются по необходимости, но им нечего друг другу сказать, воспитанные люди просто молчат. Но в данном случае молчание говорило о том, кто здесь главный. Когда Симон наконец заговорил, в каждом слове слышался подвох.

– Какое дело вам до зомби?

– Мне интересно.

– За такие деньги? Отстёгиваешь валюту за «интерес»?

– Отстёгиваю не я.

– Это понятно. Платят за всё евреи, хоть ты и не из них. С виду точно. Тебя послали делать грязную работу. И кому это выгодно?

– Судя по цене, в первую очередь тебе, – ответил я, пропустив мимо ушей его выпад против Клайна и моих спонсоров. А между тем, он кое-что знал о моём прошлом.

– Вы, белые – как слепые. Ничего не видите, кроме своих зомби. Они у вас повсюду, – свирепствовал мой собеседник.

– Мы видим в них врата познания, – парировал я.

– Да смерть за этими дверями и больше ничего! – закричал Симон. – Водун есть водун, а зомби это зомби. – Он, правда, не стал орать и распалять себя. – Так ты видел Нарцисса?

– И его, и его семью.

– Ну и как он поживает?

– Живёт…

– Ага, кто из могилы выполз, держится бодрячком. Только честно, белый, ты бы пригласил его потрясти кое-чем на танцполе, будь ты бабой? – Симон раскололся от собственной шутки. Это раскатистое ржание опять врезалось мне в уши.

– Говорят, он завёл адвоката. Пытается вернуть себе земельный надел, хочет на нём трудиться.

Это рассмешило Симона ещё больше.

– Ну и полудурок же этот ваш Нарцисс! Кто ж ему в столице поможет, если все односельчане против него? Вот что, Бовуарша! – обратился он к Рашель. – Меня это всё достало. Приводи своего белого негодника завтра утром, и займёмся делом.

В ту ночь, пока Рашель и остальные отсыпались под крышей ночного клуба, я маялся, пытаясь понять, что же означает весь этот театр абсурда. Меня не удивила и не волновала осведомлённость Симона о моей деятельности. Мы не делали из неё секрета, и узнать о ней можно было от кого угодно. Меня смущал сам этот человек. Я не мог его упустить, но я его едва знал. В нём было какое-то ускользающее обаяние. Нечто первобытное, внушавшее страх. В туго натянутой на этот остов чёрной коже, казалось, скопилась вся мощь его племени. И если она, эта оболочка, лопнет – достанется всем людям по первое число. Вот что я чувствовал в ту ночь, как и при первом знакомстве, а на утро мои предчувствия подтвердились.

Группа людей из Петит Ривьер приехала за нами около полудня, но слухи о ней дошли ещё раньше. Мне было сказано, что на тамошнем кладбище не осталось ни косточки. Их было пятеро. Двое сидели в фургоне пикапа, один – в военной форме, вёл себя как начальник. Остальные трое по виду не отличались от горных крестьян. На голом черепе одного из них волос почти не было – профессиональная болезнь колдунов, «толкущих в ступе» смеси для зомби, как мне объяснили.

Эрар Симон направил нас в притвор своего храма. Переговоры шли через посредников, которые не представились. Произнеся в начале пару сухих фраз по делу, Эрар дал понять, что главный здесь он, и потом редко брал слово. В числе переговорщиков был какой-то военный чин, который опекал крестьян, хотя те говорили от своего имени. Тяжёлый креольский акцент выдавал их горское происхождение. Они утверждали, что у них в руках есть один зомби, и предлагали изготовить образец порошка. Мы торговались, а плешивый вожак заламывал цены так нагло, будто эти астрономические суммы уже были у него в руках. Двум его партнёрам происходящее было явно по душе, приседая на корточки, они подбадривали лысого. Когда я срезал цену, оба изображали на лицах праведный гнев.

Эрар Симон слушал нас молча, откинувшись на спинку кресла, с громадным животом, свисавшим до колен, не двигаясь с места. В пальцах правой руки тлела сигарета с ментолом, пальцы были неподвижны. Двум его партнёрам сценка была явно по душе. Он вёл переговоры, не проронив при этом ни слова. Наконец, устав от болтовни, он воздел обе руки и обратился к военному.

– Ну где оно? Тогда пусть приведут. Может быть, белый станет щедрее, увидев настоящего зомби.

Военный что-то сказал самому старшему из крестьян. После недолгой перебранки тот достал из пыльного мешка керамическую банку, обёрнутую красным шёлком. Эрар заржал, но в хохоте звучало раздражение.

– Не это, болваны, не это! Он в натуре хочет зомби увидеть!

Гневную отповедь его спутники поняли не сразу. Матерясь, он выставил всех нас за дверь. Селяне смылись, обладатели погон и чинов тоже проковыляли следом восвояси. Эрар, кум королю, с презрительным видом прошествовал обратно к себе в дом.

– Прикинь, белый! – сменило он гнев на милость, когда я его догнал. – Они хотели всучить тебе зомби-невидимку, потому что таможенная служба не пропустит зомби в натуре!

– Подождите, а… – начал было я выяснять, но недовольная гримаса на лице моего собеседника красноречиво сказала, что его окружают одни дебилы, и я из их числа.

– Три дня, – пообещал он снова. – Три. И ты это получишь. Езжай к себе.

Я снова хотел что-то сказать в ответ, но он махнул рукой. Его мелькнувшие в воздухе жирные пальцы отправили меня куда подальше.

«Значит, зомби существуют двух видов, – подумал я про себя. – Что ж, это совсем меняет дело».

Летом наравне с людьми по Гаити гуляют духи. Большую часть июля дороги заполонены паломниками. Мы отправились следом.

Выехав из Гонаива, мы с Рашелью спустились с гор на приморскую равнину, сперва проведав святые родники и грязевые ванны Сен-Жака, а затем пошли в селение под названием Лимонад[142], и на праздничный фестиваль в честь Святой Анны. Площадь переливалась мириадами красок, тысячи ряженых духами гостей бесновались. Всё вокруг казалось нереальным.

Нас увлекло толпой народа, едва мы вышли из джипа. Наши тела завертело в коллективном танце, в пульсирующем лабиринте прижатых друг к другу тел. Нас словно с трудом проталкивало по набитому до отвала кишечнику какого-то исполинского зверя. Потом мы почувствовали твёрдую землю под ногами. Это были ступени церкви, которая высилась пристанью над морем безумия.

Ещё не отойдя от прежних впечатлений, мы вошли в неф церкви, пока не понимая, что творится там внутри. А вокруг нас копошился паноптикум людских уродств и увечий, созванный на Мессу Инвалидов. Там были прокажённые с изуродованными лицами, а вернее, уже лиц лишённые, жертвы слоновой болезни с ногами толщиной с древесный ствол, десятки умирающих, которые сюда приползли со всех городов и весей страны за отпущением грехов и подаянием. Зрелище жуткое донельзя, от которого хотелось поскорее сбежать.

Шедшая впереди меня Рашель заглянула в открытую дверь, и тут же отпрянула в ужасе. За дверью в тени распятия сидела какая-то женщина в чёрном с девочкой-рахитиком на руках. Голова бедняжки так опухла, что видна была каждая волосяная луковица. Смущённые ужасным зрелищем, мы повернули прочь. На полу сидело полно нищих в длинных грязно-бурых пиджаках, чьи полы они убирали, давая нам дорогу. Никто им ничего не подавал, но подлинною мукой было не их состояние, а обуявший нас страх.

Однако на крыльце вместо кошмара нас ждало подобие светлого явления людям божества. Между попрошаек протиснулась здоровая крестьянка, одержимая духом Огун, она была облечена в любимые цвета этого духа – синее с красным. На плече у неё сверкала красная сумка, полная сушёных початков ярко-жёлтой кукурузы. Раздавая еду неимущим и немощным, она извивалась с воистину неземным изяществом, а рука этой благодетельницы напоминала грациозную лебединую шею. Покончив с раздачей милостыни, она упорхнула в буйную толпу прямо с крыльца, испустив напоследок вопль вышнего восторга. Мы видели, как она бросилась в толпу. При её появлении люди расступались, давая её духу место для пляски. Когда же она совсем пропала у нас из виду, мы вместе с Рашель молча шагнули обратно в толпу.

Маршрут того ужасного дня проходил мимо прежней столицы колониальной эпохи, Кап Аитьен[143], чья благородная архитектура пропитана миазмами кровавого прошлого. Притормозив у дома, выстроенного на руинах из морских камней, мы позвонили в дверь некого Ричарда Солсбери, которого на острове знали как британского консула.

Как мне было сказано, Солсбери, будучи страстным исследователем вуду, мог рассказать о жизни в этом городе Клервиуса Нарцисса сразу после его освобождения из рабства. Сначала нам никто не ответил, но после второго звонка на втором этаже распахнулись шторы, и в лучах полуденного солнца возник бледный силуэт пожилого мужчины. Он только что проснулся.

Солсбери принял нас на веранде под сенью гигантского флага Британии. Закрученными усами, степенной фигурой и пузиком, аккуратно завёрнутым в шёлковую пижаму, он походил на персонажей Сомерсета Моэма[144]. Его оккультные познания оказались весьма поверхностны, к тому же он не имел отношения к британскому МИДу, живя на Гаити за счёт доходов от сахарного заводика. Перед нами был не дипломат, а осколок бывшей Британской империи. Этот Солсбери только что перенёс серьёзный удар, о котором он счёл уместным нас подробно информировать. По вине нечистых на руку партнёров и из-за финансового кризиса заводик разорился, что означало для хозяина дома неминуемое возвращение в Англию, где ему светила скучная однообразная и бессмысленная должность клерка, одного из тех, что безликой толпой добираются на службу в лондонской подземке. Возвращаться ему хотелось меньше всего, и он отчаянно просил у Рашели совета. Взрослый европеец, уповающий на советы туземной девчушки, выглядел и смешно и грустно.

Избавив себя от излияний самозваного дипломата, ближе к сумеркам мы достигли побережья в восточной части города. Там, под пальмами, мы смогли наконец отдохнуть от бронзового закатного солнца. Прошлый день начался в хижине Эрара Симона с перебранки с изготовителями ядов, далее были грязевые ванны Сен-Жака, ужасы Святой Анны, а потом эта отрыжка бытия по имени Ричард Солсбери. Теперь всё позади. Правда, на опрятном тропическом пляже. Я глазел на деревья, слыша пронзительные крики чаек в шуме прибоя. Ещё дальше маячила парочка бакланов и пеликаны, а в море с ловкостью дельфина плескалась Рашель.

Прошло ещё три дня, и мы, как было условлено, снова прибыли в Гонаив на встречу с Симоном.

Он был там же, где и всегда, возле заброшенного кинотеатра на набережной, следя за ритмом ночной жизни. На сей раз он был поразительно приветлив. Он относился ко мне уже чуть по-другому, но пока неясно, хуже или лучше. Он называл меня уже не «белым», а говорил: «пти мальфактёр», «мой маленький злодей». Эрар ещё раз подчеркнул, что, являясь хунганом, он не интересуется зомби – это ничтожная часть грандиозной доктрины вуду. Однако он готов продолжить сотрудничество из деловых соображений. Уже завтра, пообещал Эрар, один из его людей приступит к изготовлению препарата.

– Покушает его твоя обезьянка, – сказал он мне на прощание, – упадёт и не встанет, мой маленький злодей. Хвостиком вовек не дрыгнет.

На изготовление отравы ушла целая неделя.

Эрар, будучи жрецом, изготовил противоядие, состоящее, что меня уже не удивило, из широкой палитры ингредиентов, ни один из которых не имел фармацевтического значения. В антидот вошёл пучок листьев прозописа[145], три побега Petiveria alliacea, клерен на тростниковом спирту, аммиак и три лимона, над которыми был проведён соответствующий обряд. Как и в случае с пресловутой смесью Марселя Пьера, не было никаких научных оснований считать конечный продукт противоядием.

Зато в состав ядовитой смеси входили действенно психоактивные компоненты, совпадающие с теми, что были применены в смеси Марселя Пьера из Сен-Марка. В их числе запрятанные в кувшине змея и жаба буга. Им предстояла «ярая смерть» с последующим выделением яда. К ним добавились многоножки и тарантулы, перемолотых с семенами ча-ча, вида бобовых, которые добавлял и Марсель Пьер, семена одного вида красного дерева, Trichilia hirta, не содержащие известных науке психоактивных химических компонентов, листва ореха кешью и дерева гуао (Comocladia glabra). Два последних растения, принадлежащие к семейству сумаховых, могут вызывать сильное раздражение кожных покровов при прикосновении.

Все перечисленные ингредиенты, истолчённые и перемолотые в пудру, следовало, пересыпав в горшок, закопать в землю на двое суток. Затем, на втором витке приготовления, надлежало добавить ещё два неустановленных растения – дисмембр и тремблядор. На местном креольском наречии это примерно «расчленитель» и «сотрясатель».

Третий, завершающий этап состоял в добавлении ещё четырёх растительных компонентов, вызывающих острое раздражение кожи. Два из них были родственны крапиве – маман гэп (Urera baccifera) и машаша (Dalechampia scandens). Полые волоски на поверхности этих трав играют роль крохотных шприцов, впрыскивающих жидкость типа «муравьиной кислоты», которая собственно, и вызывает боль при их укусе. Третьим растением оказалось Diefenbachia seguine, то есть обыкновенная диффенбахия[146]. Скрытые в её ткани игольчатые кальциевые отложения действуют как осколки стекла. Английское название dumb cane – розга «Молчи в тряпочку» – происходит от обычая насильно кормить слишком говорливых рабов листьями этой травы, вызывая мучительную боль в горле и пищеводе. Четвёртое – бва пине (Zanthoxylum matinicense), пригодилось из-за острых шипов.

Добавление этих раздражителей напомнило об использовании Марселем Пьером «чесоточной фасоли» Mucuna pruriens. Попадание таких компонентов на кожу вызывает раздражение столь сильное, что жертва вполне может себя покалечить, расчёсывая кожу в местах поражения. Из опытов, проведённых в Нью-Йорке, мне было известно, что наиболее эффективно они воздействуют там, где кожа повреждена. Мадам Жак предлагала использовать толчёное стекло. И конечно, это укрепляло мою уверенность, что для успешной процедуры кожа жертвы должна быть повреждена. Поскольку было сказано о многократном применении порошка, растения-аллергены гарантировали проникновение препарата в надлежащем количестве через царапины, ссадины и порезы.

Более всего меня порадовал перечень животных, добавляемых на втором этапе приготовления. Тарантулов следовало молоть вместе с кожицей белых древесных лягушек. Остальные ингредиенты включали хорошо знакомую жабу буга, а также не один, а целых четыре вида скалозуба. Итак, из общего с продукцией Марселя Пьера мы имели: рыб, жаб (одна из которых скалозуб, то есть «морская»), и семена альбиции.

Само собой, за дни последней недели мои отношения с Эраром Симоном заметно потеплели. Правда, в этом процессе не было поворотной точки, как в случае с Марселем Пьером; Эрар был слишком сдержан и проницателен для таких показных жестов. Его мнение обо мне менялось постепенно, благодаря мелочам и от случая к случаю, благодаря совместным трапезам и ночёвкам на каменистой почве. Я пил воду из его колодца и ел с ним из одной тарелки.

По той или иной причине, он решил делиться со мной важной информацией, выдавая её порциями. Сначала Симон выдал названия четырёх препаратов для превращения в зомби: To m b eУпал-отжался»), LeveАнгел-хранитель в отпуску»), Retire Bon AngeУноси готовенького»), и Tu eВстал как миленький»). Не вдаваясь в их состав, он всё же уточнил, что первый убивает сразу, от другого на жертве гниёт кожа, а третье вызывает медленное угасание[147]. Он также сообщил, что в каждом из четырёх присутствует общий ингредиент – «морская жаба», крапо де мер, самая ядовитая рыба в местных водах.

Потом Эрар сказал, что лучшие препараты создаются в летнюю пору, а всё остальное время их хранят и распространяют. Многие из них, предупредил он, весьма «взрывоопасны» и могут отправить на тот свет без возврата. На основе проделанных мною исследований было установлено, что уровень содержания тетратодоксина в организме рыбы-скалозуба не стабилен. Он отличается не только от пола и среды обитания и времени года, но и у каждого экземпляра в популяции. Так, например, бразильский скалозуб ядовит только в июне-июле. У японской разновидности токсичность возрастает к декабрю, достигая пика в мае или июне. Виды, используемые при производстве зомби, ведут себя сходным образом – морская жаба токсичнее всего в июньские дни, то есть летом, когда, как и сказал мне Эрар, отрава особенно сильна.

Наконец, мне было сказано, что зомби, «поднятому» из могилы, насильно скармливают особую пасту, а вторую порцию её он получает по прибытии к месту назначения. В составе съедобной смеси три ингредиента: батат, тростниковый сахар-сироп и, обратите внимание, Datura stramonium.

Последняя деталь повергла меня в трепет. Подумать только, с начала моего расследования точная роль этого мощного психоактивного растения, столь красочно именуемого креолами «зомби-огурцом», от меня ускользала. И вот теперь уйма разрозненных фактов складывается во что-то чёткое. Пока что поиск противоядия не принёс каких-либо интересных результатов. На каждый препарат у местных существовала своя разновидность антидота, но в ней были вещества либо инертные, либо с ничтожной концентрацией. Более того, в разных районах острова смеси изготовляли по-разному. Теперь же, в свете откровений Эрара, у меня были все основания полагать, что главным компонентном противоядия должен являться… тот самый «зомби-огурец»!

Молекулярное строение тетродотоксина весьма оригинально. Его точное происхождение никому неизвестно. Как правило, такие специфические компоненты возникают в ходе эволюции единственный раз, поэтому они выявляются только у близкородственных организмов, то есть происходящих от общего предка. Очень долго принято было считать, что тетродотоксин наличествует лишь у одного семейства рыб. Затем, к изумлению биологов, его обнаружили у калифорнийского тритона – милейшего представителя племени амфибий. Дальнейший поиск показал, что тетродотоксин имеется также у тайваньской рыбы гоби, у лягушек-ателоп в Коста-Рике, а также у синекольчатых осьминогов в Австралии. Такой разброс обитания наводил на мысль, что первоисточник токсина следует искать в пищевой цепочке этих животных, возможно, в каком-либо из морских микроорганизмов.

У рыбы-скалозуба уровень токсинов соотносится с периодом нереста, в это время он выше у самок, но заметное расхождение показателей снова подсказывает, что концентрация зависит от «меню» данной рыбы. У скалозубов, выращиваемых отдельно, токсины не вырабатываются, стало быть, дикий скалозуб может быть переносчиком токсинов, присутствующих в определённых породах водорослей и моллюсков, которыми он питается. Сигуатера[148], например – симптомы этой формы рыбного отравления имеют много общего с тетродотоксином – зуд, покалывание, тошнота, расстройство желудка и смерть в результате паралича дыхательных путей.

В современной Австралии, так же, как в более давние времена, аборигенам известно одно весьма странное растение – дерево ngmoo. Прорезая отверстия в его стволе, они заливают в них воду, которая сутки спустя становится напитком, вызывающим лёгкий ступор. Настой из листьев и веток дерева позволяет аборигенам травить угрей, которые, всплывая на поверхность, становятся добычей охотников. Молва о примечательных свойствах этого дерева простирается до северных окраин Новой Каледонии. Тамошние жители выяснили, что листья нгмоо помогают при симптомах сигуатеры, и этот способ лечения признан современной наукой. В тканях пробкового дерева присутствует ряд мощных алкалоидов, таких как никотин, атропин, скополамин. Антидот против тетродотоксина ещё не открыт, но опыты показали, что атропин облегчает его течение, как и отдельные симптомы сигуатеры.

Итак, Datura stramonium. Подобно своему каледонскому сородичу, она тоже содержит атропин и скополамин, а значит, может выступать эффективным, хотя и не признанным наукой антидотом против яда зомби.

Круг моего расследования замкнулся. По иронии судьбы растение, изначально принятое мною за основу препарата, позволяющего хоронить человека заживо, оказалось как раз противоядием, способным создавать и поддерживать жертву в состоянии живого мертвеца. Ибо если тетродотоксин служит физиологической платформой для влиятельных верований и страхов, то дурман усиливает веру в действенность таких процессов тысячекратно. Интоксикация вызывает бред, потерю ориентации и тотальную амнезию. Разрушительные для психики последствия не поддаются описанию, если речь идёт о человеке, побывавшем в могиле, которому дают что-то ещё. В процессе отравления зомби получает новое имя вместе с «путёвкой» в новую «жизнь».

Дальнейшие сведения о составе яда поступили через два дня из городка Леоган на юге столичного округа. Около месяца назад нами был установлен контакт с тамошним хунганом по имени Доминик. Его сына звали Наполеон, он был известным «химиком» и ему было что нам показать. Во время короткой встречи он представил две примечательные смеси. Наиболее токсичной из них, со слов Наполеона, была та, что изготовлена только из человеческих останков. В неё входили кости ступни, предплечья и черепа, смешанные с пыльцой засушенного трупа, и это был первый и последний порошок, наносимый традиционным способом. Смазав руки защитным лосьоном, (аммиак, лимоны, клерен), киллер высыпал порошок в виде креста, не забывая произносить имя жертвы, которой оставалось только пройти по кресту, чтобы свалиться в жутких конвульсиях. А при подмешивании в пищу действие будет молниеносным и длительным.

Формула второй смеси представляла более традиционный набор насекомых, рептилий, многоножек и пауков. Вместо жабы буга туда попали три вида лягушек, хорошо известных местным жителям. Не обошёл вниманием Наполеон и морскую жабу – крапо де мер. Яд начинал действовать, вызывая ощущение, что у тебя под кожей кто-то копается, в точности как описывал начало своих злоключений бедный Нарцисс. Наполеон подробно разъяснил важность правильной дозировки. Он подчеркнул, что смесь из животных наиболее эффективна, если её проглотили, и предостерёг от соединения двух препаратов воедино. В таком виде они просто прикончат жертву без каких-либо шансов на её дальнейшее воскрешение.

Я уехал из Леогана с уверенностью, что тетродотоксин является фармакологической основой яда зомби, и эту уверенность закрепили многочисленные образцы, добытые в других прибрежных областях Гаити. Тему отравляющих веществ можно было оставить в покое, решил я. Пришла пора разобраться с другими вещами, на которые я успел обратить внимание во время повторного посещения острова.

Следующий день начался со звонка Эрара Симона, он хотел видеть меня и Рашель как можно скорее. Мы забрали его в Гонаиве, и тут же отправились в Петит Ривьер. Сумерки застигли нас у ворот воинской части, пройдя через караул в обществе Эрара, мы проникли в резиденцию командира. Отправив командира с каким-то поручением, Эрар велел его ординарцу принести нам поесть и бутылку рома. Мы сели ждать. Сквозь сломанные ставни хлестал дождь, а в длинной череде камер к решёткам льнули заключённые, спасая от воды свои ноги.

Эрар был не из тех, кто любит отвечать на вопросы. Я ограничился тремя. Сперва я спросил про «зомби-невидимку», которого притащили горцы.

– Его душа сидела в бутылке, – невозмутимо пояснил Эрар. – Власть над ним – страшная сила. Он призрак или вроде как привидение. Бродит где надо, по приказу хозяина. Плотский дух, отнятый у зомби колдовской силой жреца.

– А что насчёт той отравы, которую дал мне ты?

– Травит насмерть. Сыпь её в еду. Но я тебе отравы не давал.

– А тот порошок?

– Порошок он и в Африке порошок. А отрава – отрава. Порошок – приправа к тому, как наколдуешь. Без подмоги справляется только колдовство, если оно настоящее. Мелочь пузатая пыжится, мол, мы такие крутые колдуны, но ты присмотрись – в руках у них порошок, без него никуда. Есть и такие, лично их знаю, кто перед целым вой ском стоит, но каждого солдата заколдует.

– Похитив его душу?

– А что ещё там похищать? Если тебе нужен работящий кусок мяса, ты не станешь рисовать на земле дурацкие крестики. Ты возьмёшь бамбуковую трубку и дунешь на него чем надо, а потом ещё и вотрёшь эту пыль ему в кожу. Вот тогда труп зомби восстанет обязательно.

Свыкаясь с мыслью, что существует два вида зомби, равно как и два способа их производства, я пытался утрясти всё это в голове. Та смесь, которую для меня изготовили «Добро» и Обин, могла бы убить моего врага, если вдобавок провести колдовской обряд. «Колдовство делает тебя хозяином положения», – так говорила мне мадам Жак. В общем, это была смерть в стиле вуду по-гаитянски – эквивалент смертоносного жеста австралийских аборигенов. Едва ли «наведение порчи по воздуху» смогло бы сравняться по прямому воздействию с ядом (в рамках представлений моих соотечественников), но это уже проблема заказчика, а не исполнителей, изготовителей зомби-ядов, с точки зрения самих гаитян.

Существовала и третья вероятность. Если сила твоего духа сильна, учил нас Марсель Пьер, тогда ты можешь противиться чарам, но порошок всё равно тебя одолеет. Мадам Жак говорила о порошках, втираемых в кожу или высыпаемых на раны, о толчёном стекле и о колючих шипах. Чтобы зомби восстал, препарат должен быть гиперактивен в фармакологическом значении. Об этом нам рассказывал раньше Нарцисс. Как его кололи в тот воскресный день, когда он умирал, и как вода становилась кровью в корыте. Если тебе нужен зомби во плоти, просто посыпать порошочком землю под ногами будущей жертвы мало!

Мой третий вопрос был прерван визитом главаря местного тайного общества. Успевший к этому часу вернуться командир военной части стал сам носить нам на стол еду и напитки. Эрар обсуждал с главарём общества возможность разжиться трупом зомби для научных изысканий. Когда мы договорились о цене, стояла глубокая ночь. Эрар договорился о встрече с его людьми завтра днём. Когда на обратном пути я попробовал уточнить время встречи, Симон рассмеялся:

– Нет, нет! Завтра мы никуда не поедем. Просто я хотел прощупать, на что они дюжи.

– Но как они стерпят обиду? – спросил я, памятуя мрачные предостережения Обина и «Добра», сделанные в Петит Ривьер Де Нипп. – Ведь здесь повсюду их агентура?

– Да, здесь они хозяева. Вот почему в таких местах лучше появляться с тем, кто сильнее. Но и я не лыком шит. Я сам себе тайное общество.

Сказав это, как бы в подтверждение, что и его полномочия не безграничны, Эрар намекнул, что в таких местах, как Петит Ривьер, может произойти всё что угодно:

– Будь особенно осторожен на перекрёстках. Не оставляй авто без присмотра. Шуруют по ночам втихую.

Подъезжая к Гонаиву, я всё же решил задать ему вопрос, который слишком часто задавал себе сам. Почему Симон был со мной так откровенен? Он усмехнулся, но молчал, пока мы не приехали. Потом, сойдя на дорогу, оглянулся и сказал:

– Видишь ли, мой маленький злодей-аптекарь, собирающий порошки, ты хоть и не дурак, но так ещё и не врубился, что можно собрать их сколько влезет. Я их тебе дам все, какие душе угодно. Да, ты увидишь, как зомби вылезут из могил, но ты никогда не сможешь сделать зомби, и не увезёшь отсюда чудесную тайну, как таких существ создают.

Когда-нибудь, когда тебе надоест задавать вопросы, ты начнёшь прозревать. Вот тогда ты начнёшь понимать водун и сможешь ступить на тропу лоа.

Эрар, хотя он и был груб, дал больше информации, чем все мои прежние собеседники, вместе взятые. Делал он это, не скрывая своего презрения к самой теме зомби и рецептам препаратов. Он был глубоко религиозным человеком в богословском смысле. Иногда мне казалось – он темнит, но порой его слова светили как маяк. А я тем временем старался понять духовный мир его народа.


Змей и Радуга

X. Змей и радуга

Змей и Радуга

16 июля 1843-го года у посёлка Виль Бонёр (а по-нашему – у села Счастье) в гористой части центрального Гаити на вершине пальмы местные жители увидели фигуру Девы Марии. Она явилась снова в тот же день в 1881 году и предсказала скорый конец света. «Приятный» для католического клира факт – та самая пальма, с которой прозвучало пророчество Богородицы, росла у подножия скалы, где берут начало два потока из вод реки Ля Томб, образуя водопад Со д’О, была также многолетним местом паломничества вудуистов.

Католики, как всегда готовые избавить простонародье от языческой скверны, тут же начали эксплуатировать чудотворное место в своих целях. Вскоре его украсили молельня и алтарь, факт пришествия Девы Марии подтвердили и заверили авторитетные богословы, после чего июльский день был объявлен полноценным праздником, отмечать который следует ежегодно. Но вскоре этот сюжет получил неожиданный поворот. Священники всё чаще стали находить возле зажжённых свеч тарелочки с едой. Как только они разобрались в происходящем, их миссионерский пыл заметно поубавился. Вместо поглощения язычества церковными обрядами, произошло нечто противоположное. Крестьяне увидели в Деве Марии Эрзули Фреду[149] – свою богиню любви, явление которой в их глазах было не христианским чудом, а лишним подтверждением язычески священной природы водопада.

Вторично Пресвятая Дева явила себя во время американской оккупации, и на сей раз клерикалы встретили её во всеоружии. Местный священник объявил феномен плодом суеверного воображения и обратился за помощью к капитану морских пехотинцев, расквартированных поблизости. Тот приказал сержанту-гаитянину выстрелить в источник света. После выстрела свечение переместилось на соседнюю пальму. Так продолжалось до тех пор, пока священник в отчаянии не распорядился вырубить все деревья. В период вырубки видение парило над молельней, и как только рухнула последняя пальма, оно приняло вид голубя. Служитель церкви было обрадовался, но тут пришло известие, что пожар уничтожил всё его имущество вместе с домом. На этом его злоключения не закончились, неделю спустя несчастного попа разбил паралич. Та же участь постигла и американца, а туземец-сержант сошёл с ума и бродил по лесу без цели. По рассказам местных жителей, голубь кружил вблизи от посёлка ещё несколько дней, пока не поднялся к водопаду, где и растворился в искристой дымке.

Струи водопада вытесали укромную купальню в известняковой толще утёса, и к моменту моего прибытия, вскоре после полуночи, её своды купались в сиянии мириад свечек. А в глубине, куда не проникает лунный свет, стаями и порознь толпились десятки паломников, распевая ритуальные песни. Всюду вокруг меня пульсировали тела, прокалённые тропическим солнцем. В вышине, на тропе, которая привела меня сюда, другие паломники мирно лежали на земле и парили в ночном небе вместе с облаками. Поверх дерева мапу, раскинувшего ветви над купальней, разостлало заботливо ветви само небо, и виднелись россыпи налитых светом звёзд, подобные сочным цветам на вешних побегах.

Водун, подчёркивал Макс Бовуар, не является анимистической религией. То есть, верующие не наделяют душой природные объекты, поклоняясь духам-лоа, которые могут быть определены как различные проявления божества. В море господствует дух Агве[150], Огун – это дух огня и металлов. Но есть ещё и богиня любви Эрзули, и божок мертвецов – Гэдэ, а посредничает между ними влиятельный Легба[151]. На самом деле счёт проявлений, которые чтит водунист, идёт на тысячи, и каждое из них он искренне принимает всерьёз, будь то живое существо или неодушевлённый предмет. Оставаясь главной фигурой в пантеоне, Бог далёк от земного, дольнего мира, предоставляя гаитянину лоа. С лоа тот и имеет дело в повседневной жизни.

Духи живут «на два дома», курсируя между Гаити и Гвинеей – мифической прародиной гаитян. А ещё они любят жить среди величественных красот природы. Поднимаются со дна моря, спускаются по тропам с горных вершин на цветущие равнины. Внутри камней, в пещерной сырости, на дне колодцев – они обязательно там. Туземца тянет к таким местам, как нас влечёт под своды собора. Мы ходим туда не ради архитектуры, а за частицей божьего присутствия. В этом и состоит смысл паломничества.

Совершив омовение под водопадом, я пробрался к дереву мапу, чьи узловатые ветви и сплетения корней укрыли меня от сырого и холодного ветра. Рокот воды заглушал остальные звуки, впрочем, вскоре он отошёл на задний план, став чем-то вроде постоянного ровного фона в ушах людей, лишённых слуха и уже привыкших к нему.

Меня предупредили, что у подножия дерева живут две змеи – зелёная и красная. Даже если это так, мне они не показались. По обе стороны моего ложа была древесная кора, а под руками упругие корни. Строение этого дерева мне было известно во всех подробностях – каждая клетка, каждый сосуд и волокно. Я знал расположение каждой тычинки, и куда течёт каждая капля зелёной его «крови». На занятиях по ботанике мы разделывали его на тысячу и более частей, и каждую потом изучали по отдельности. И в каждой на опыте подтверждалось то, на чём нас натаскивали в теории. Таков был привычный ход научного исследования. Каждый досконально исследует свой узкий «участок», часть целого. Но что бы я мог узнать таким путём про Локо – божество растительности, насыщающее целительной силой листву? Ту самую, что шелестит над моей головой. Нежданно и непривычно для меня самого, но травяная обитель божества представилась мне не суммой разных частей, а единым живым существом, одушевлённым человеческой верой.

Я ковырнул ногтем кору, и по спине пробежали мурашки. Я резко поднялся. Вокруг дерева и у моих ног, свернувшись по-собачьи, в кромешной тьме маячили силуэты паломников. В сплетении корней мерцало множество свечей, которых не было, когда я пришёл сюда отдохнуть. Отовсюду тянулись руки, вставляя восковые свечи в углубления в гладкой коре. Коптя и потрескивая, фитили то и дело гасли. Надо всем царила мощь водопада.

Я дважды просыпался на рассвете, сначала под кобальтовым небом при свете луны, чтобы потрогать ветви кустарника, тяжёлые от ночной влаги. В лунном свете застывшие корни мапу пугали холодной белизной. Когда я проснулся снова, звёзды потускнели, сквозь горизонт пробился сияющий рассвет. Проделавшая свой путь по ночному небу Венера была едва заметна. Я следил за нею до боли в глазах. Серое облако скрыло планету, а когда оно растаяло, в небе оказалось пусто. Сколько я ни всматривался, Венера пропала с глаз бесследно, но ведь, на самом деле, она никуда не пропала! Учитывая, сколь много отражаемого ею света, Венера должна быть видна даже среди бела дня, подтвердит вам любой астроном. Когда-то давно мы, люди, могли наблюдать её круглосуточно. А некоторые индейцы до сих пор любуются тем, что стало для нас невидимо. Какие-то пятьсот лет назад мореходы ориентировались по ней днём так же легко, как и ночью. А мы, нынешние, уже не можем – навык утрачен. Хотелось бы знать, почему.

Мы так часто говорим о скрытых возможностях мозга, а на практике его потенциал сужается. По идее, ими обладает ум каждого человека, но по причинам, смущающих антропологов, у каждого народа они развиваются по-разному, в зависимости от бессознательного выбора культурной модели. На северо-западе Амазонки обитает малочисленное племя, технологически отсталое настолько, что до недавних пор его представители пользовались каменными топорами. Несмотря на это, своими познаниями в области тропической природы эти люди заткнут за пояс профессионального биолога. С детских лет они знакомятся с тайнами растительного мира, учатся понимать и прогнозировать поведение животных, контролировать урожаи сотен фруктовых деревьев. С возрастом их осведомлённость достигает фантастических масштабов: почуяв запах мочи за сорок шагов, охотник может с точностью определить по нему породу животного. Столь острое чутьё даётся этим людям не от природы, подобно техническим навыкам в нашем обществе, его развивают. То и другое необходимо для выживания с помощью узких, но тщательно проработанных практик, ради овладения которыми принято жертвовать рядом других.

В рамках той или иной культуры меняться, двигаться вперёд, значит делать выбор. Несясь с бешеной скоростью по автомобильной трассе, мы, сами того не замечая, автоматически принимаем множество решений, которые явно были бы не под силу нашим прадедам. Но ради такой стремительности мы пожертвовали умением видеть Венеру, узнавать животных не по виду, а по запаху, предсказывать погоду на слух.

Вероятно, важнейший выбор был нами сделан четыреста лет назад, когда стали специально «плодить» учёных, что никак не входило в цели наших пращуров. Массовая академизация знания стала плодом исторических обстоятельств, породивших наш нынешний образ мышления, который казался иным, будучи ничем не лучше прежнего. В основе развития каждого общества, включая наше, лежит стремление к единству, воля к установлению порядка взамен хаоса. Мы делаем едиными вещи разноликие и внятными для себя – непривычные. Жизненно важная потребность установить понятную и каноническую модель вселенной – вот стержень любой доктрины, религии, и, разумеется, науки. Отличие между научным и традиционным, нередко именуемым «невежественным», мышлением состоит в том, что последнее быстрее даёт его носителю всеобъемлющее понимание окружающего мира. Паутина верований водун соткана по методу «всё включено». Она даёт иллюзию осмысления всего сущего. В каком бы свете ни виделась такая система чужакам, местный житель руководствуется ею не по принуждению, а потому что по-другому не может. И всё же такая система работает, проясняя суть мироздания.

Научная мысль уводит в прямо противоположную сторону. Открыто отрицая такой всеобъемлющий подход, мы целенаправленно дробим своё видение мира, наши впечатления и заблуждения на множество осколков, якобы нужных для получения результата, который не противоречил бы законам нашей логики. Расчленяя предмет на части, подменяя иносказаниями те, что не поддаются объяснению.

Почему случайный прохожий погиб под деревом, рухнувшим в бурю? Учёный скажет что-нибудь про трухлявый ствол и аномальную скорость ветра. А если спросить учёного, почему именно тогда мимо дерева проходил злосчастный пешеход? Последует невнятный ответ про «закон подлости», «случайное совпадение» и «такую судьбу» – пустые слова, дающие лазейку для ухода от точного ответа. Вопросы остаются открытыми.

Для гаитянина каждой звено цепи этих событий имеет ёмкое, прямолинейное и удовлетворительное пояснение по канонам системы его верований.

Мы имеем право сколько угодно сомневаться в правоте его выводов, хотя выглядит наш скептицизм смехотворно. Во-первых, такая система работает. Более того, мы признаем удовлетворительными модели и теории наших учёных, хотя их аргументация не более прочна и объективна, чем та, какую слышит гаитянин от своего хунгана. Профанов мало интересуют движущие принципы науки, мы слепо верим её постулатам, так же, как крестьянин доверяет авторитетным хранителям традиции, не обременяя себя её самостоятельным анализом. А ведь у нас – учёных, тоже есть иллюзии, препятствующие научной работе. Возомнив, будто мы можем дробить вселенную на множество фрагментов до бесконечности и получить по ним, пускай субъективное, но исчерпывающее представление о её целостном устройстве, по обломкам. Самой опасной при таком подходе является наша уверенность в том, что мы ничем не жертвуем, ничего не теряем. А это совсем не так. Мы жертвуем умением видеть Венеру среди бела дня.

А утро было чудесное. Вершина водопада уловила первую зорьку, и верхушки деревьев на дне оврага бронзовели синхронно восходу солнца. Птичьи стаи парили волнами над долиной, в зыбком мареве рассвета оживали запах выгоревшего костра и ароматы цветущих лесных растений, воздух наполнялся голосами природы. Подобно цветам, тянулись к солнцу пробудившиеся паломники. Я тоже выглянул из тени, упиваясь тем, как меня мало, чувством, доселе мне не ведомым. Сказывалась усталость, но ещё сильнее действовала магия самого места и воодушевление окружающих, которых мало интересовал затесавшийся в их среду потрёпанный белый. Так и слонялся я между ними, не приставая с расспросами, довольствуясь ролью простого свидетеля чего-то, чего быть не могло в моей прежней жизни.

Всё утро по тропе, ведущей к водопаду, в мареве миража сновали пешие паломники. Они приходили целыми толпами, не заботясь о парадном виде – сплошной поток, за трое суток торжества прошло тысяч пятнадцать, и купальню, которая гнездилась в боковой части утёса, раздувало как карнавальный тент – от наплыва посетителей.

Утро сулило веселье, судя по лицам озорных детей, по кошачьим прыжкам городских щёголей на горных камнях, по хохоту сельских оборванцев при виде тучного чиновника. Но для тех, кто верил искренне, это был миг исцеления и очищения, выпадающий лишь раз в году, когда вода становится святой, ею можно омыться, утолить жажду, и даже унести с собой долю благодати в бутылке – каплю холодной разбавленной крови божества.

По пути сюда, на длинной каменистой тропе, идущей от Виль Бонёр, они уже постояли у дерева Легбы, хранителя перекрёстков, чтобы зажечь свечу с мольбой о поддержке. Теперь, прежде чем окунуться, они собрались вокруг водоёма, где уже разложили свою продукцию врачи-травники – замшелые коробочки, сушёные коренья, кульки с листвой жёлтого момбина, бадейки с водой и семенами. Хунган и мамбо читали лекцию о магических свойствах росы, зашнуровывая цветастые тесёмки на животиках ещё не познавших материнства девушек, и на пухлых животах матрон, которые потом повяжут эти освящённые ленточки на дерево мапу. У подножия могучего комля в ожидании помазания понуро стоит чёрный отрок. Чуть поодаль хунган массирует грудь больной старухи. Предлагая кому свечу, кому иконку или жестяной амулет, в толпе снуют торговцы. Посовещавшись с богами, какой-то молодец извлёк игральную доску и кости, затевая мини-казино.

Кому-то достаточно всего лишь коснуться воды, чтобы ощутить благодать, а кому и погрузиться в серебристый омут, оставив горстку приношений в виде риса, маниока и кукурузы. Но большинство устремляется прямо к водопаду, женщины, мужчины, старики и молодёжь, на ходу оголяя грудь, карабкаясь по скользким ступеням под каскады воды. Горный выступ делит надвое поток воды, ниспадающей с тридцатиметровой высоты, который дробится на сотни струй, ударяясь о камни внизу, и от каждой из них причащаются странники. Женщины, сбросив в воду замаранное тряпье, простирают руки к невидимым богам. Их молитвы глохнут в рокоте водопада, пронзаемом взвизгами детворы. Всё сливается воедино – лица, голоса, силуэты, страсти, парящая роскошь реликтовой флоры. Молодые люди лезут в толщу воды, срывающей с них остатки одежды, ударяя о камни их бесчувственные к боли тела. Но юноши не размыкают рук, сомкнутых в молитвенном экстазе.

«Айида Веддо!» – слышится чей-то зов, но это возглас, будто приглушённый от восторга. Над купальней густеет туман, в струях воды мелькают осколки солнечного света, вдоль панорамы водопада вздымается радуга. Семицветная богиня, ловкая и грациозная, пришла на свидание к своему возлюбленному. Айида Веддо или Радуга, готова к соитию со Змеем по имени Дамбалла – отцом водопадов и кладезем духовной мудрости. Чтобы впустить его в себя, довольно погружения на мелководье, и вот уже сотни фанатиков, одержимых его духом, скользят и извиваются среди мокрых камней.

Согласно легенде, вначале был один Великий Змей, чьи семь тысяч колец, распирая землю изнутри, не давали ей уйти в морскую бездну. В своё время Змей зашевелился, обволакивая по спирали своей зыбкой плотью пустующий космос. В космосе возникли планеты и звезды, и началось земное творение, наполняя эликсиром жизни извилистые потоки горных рек. Вулканическое пекло выстреливало в небо раскалённую лаву, которая, падая на землю в виде молний, заряжала волшебной энергией священные камни. Затем Змей улёгся по дневному маршруту солнца по небу, слившись с ним.

В складках змеиной кожи таился источник вечной жизни, который, хлынув с высоты, наполнил русла рек – колыбель человечества. Падение воды оземь высекло Радугу, которой тут же овладел гигантский Змей. Они сплелись от неба до неба. Плодом их соития было рождение духа, оживляющего кровь. У женщин она сочилась из груди в виде молока, а у мужчины проливалась в виде спермы. Змей и Радуга объяснили женщинам, что этому божьему дару надо повторяться раз в месяц, а мужчинам показали, куда его направлять для продолжения рода. А напоследок они обучили людей причащению кровью, чтобы те, усвоив премудрость Змея, стали подобны духам.

С точки зрения непосвящённого, в самом понятии одержимости есть нечто крайне неприятное, отталкивающее. Грубая и молниеносная, неоспоримая достоверность процесса, недоступного тем из нас, для кого эти боги чужие. Вид абсолютно вменяемого и респектабельного человека, вошедшего в контакт со сверхъестественным, внушает либо страх, либо недоверие, либо глубокую зависть. Психологи, пытавшиеся объяснить данный феномен с научной точки зрения, оказывались во власти чувств, перечисленных выше. Отсюда столько путаницы в их необоснованных умозаключениях. Во-первых, сама система взглядов водуниста содержит пункты, не поддающиеся научной трактовке. Например, вопрос – существуют ли духи, не принимает во внимания веру в них того, кто имеет опыт одержимости. Но с точки зрения посвящённого, или, если угодно, верующего, характерная для этого состояния потеря личности – не что иное, как божья благодать. Тем не менее эту потерю личности психолог квалифицирует как следствие «нервного срыва, с которым у человека нет сил справиться».

Один врач, светило гаитянской медицины, признавая, что одержимость возможна только в строгих рамках ритуала, однако же настаивал, что подобные случаи являются «следствием массовой психопатии в сельской местности, питаемой не личным или коллективным опытом, а генетически суеверной натурой гаитянского крестьянина. Нечто вроде “народного психоза” людей, вынужденных постоянно жить натужно, “на пределе сил”»[152]. Подобные высказывания можно услышать и от специалистов, сочувственно настроенных по отношению к культу водун. Доктор Жан Прис-Марс[153], один из первых симпатизантов этой религии в интеллектуальных кругах, считал одержимость формой поведения «некоторых неуравновешенных личностей с мифоманиакальной конституцией», поясняя последнюю как «сознательную патологическую склонность к сочинительству сказок и преданий».

Пустозвонство многословных пояснений становится очевидным, как только дело доходит до неопровержимых материальных явлений, сопутствующих одержимости. Признавая, что верующий водунист может погружать руки в кипяток без видимого ущерба для здоровья, другой уважаемый гаитянский медик замечает, что «туземцы без наркоза переносят болезненные операции, чьё зрелище повергнет в ужас цивилизованного человека»[154].

Потом он, в порядке излишне смелой гипотезы, вспоминает про пациентов психиатрических больниц, сжигавших себя живьём и не замечавших, как испепеляется их плоть. Забывая напомнить, что пламя, по многочисленным свидетельствам, не причиняет вреда одержимым.

Самое пагубное в этих околонаучных спекуляциях, это представление об одержимости как аномальном поведении, бесповоротно развенчанное антропологами (тем больше оснований им, а не психиатрам верить). Согласно одному этнографическому обзору, среди 488-ми обследованных ими племён, 360-ти знакома та или иная форма одержимости. В том числе и нашему обществу – под названием «транс». От дельфийских оракулов Древней Греции до шаманов дальнего Севера, одержимость духами считали рядовым явлением в ходе религиозной церемонии. И все-таки, результаты наблюдений антропологов, скорее доводы, чем выводы. Они точно описали феномен одержимости – преобразование отдельных аспектов человеческой души с последующим их объединением. Кроме того, они не ошиблись, подметив, что одержимость духами служит духовным катарсисом, целительным очищением души, но на более высоком социокультурном уровне.

А главный, не дающий покоя вопрос, между тем, остаётся без ответа. Каким образом одержимый духом, не помня об этом сам, всё же демонстрирует предсказуемое, подчас довольно затейливое поведение конкретного демона? Конкретного, потому что гаитяне знают своих демонов в лицо, и редко ошибаются при встрече с ними. Легба, например, имеет обличье ветхого старика с костылём и походкой Паниковского с тросточкой. Эрзули Фреда – тщеславная краля, требующая невозможного. Воинственный Огун обожает пламя и сталь, он размахивает мачете и любит класть на ладонь контактёрам раскалённые угольки. Но почему же от них не бывает ожогов? На этом важном месте моя научная логика неизменно давала сбой. Даже если существует естественное объяснение столь экстраординарных способностей, оно всё ещё находится в тех сферах взаимоотношений духовного с телесным, в которые западная наука едва только начала проникать. Согласитесь, не имея научного объяснения при нулевом личном опыте, как-то глупо пренебрегать мнением тех, кто знаком с этим феноменом не понаслышке.

Большую часть дня я провёл под деревом мапу. После месяца непрерывных странствий и нервотрёпки было здорово наслаждаться передышкой, просто наблюдая со стороны, зная, что впереди меня ждут новые дела и насыщенная событиями жизнь. Совсем скоро мне предстояло вернуться в Нью-Йорк с отчётом, и я не знал, когда попаду на Гаити ещё раз. Клайн был явно доволен дополнительным материалом, и ему не терпелось приступить к дальнейшим лабораторным исследованиям. По его мнению, начальная фаза проекта была нами завершена, состав препарата установлен, что приближало нас вплотную к раскрытию феномена зомби. Оставалось лишь детально обследовать жертву зомбирования сразу после её «выхода» из могилы.

Возможность легально побывать на закрытых похоронах казалась мне чертовски привлекательной, и я уже начал деликатно зондировать почву по линии Клайна. Однако сразу же я столкнулся с рядом проблем, в том числе и морального порядка. Шансов на успех было мало, риск велик, и даже преодолев препятствия практические и этические, мы могли так и не приблизиться к истине. Сведений, добытых по делу Клервиуса Нарцисса, было более чем достаточно, чтобы заставить людей поверить в реальность феномена. Пришла пора более важных вопросов, на которые не найти ответов, мотаясь по острову в поисках зомби. Формула препарата была нам известна, а информация, полученная от Эрара Симона, помогала решить проблему его применения. По разрозненным сведениям от различных источников, Нарцисс определённо прошёл через смерть в стиле вуду. Но я всё ещё не проникся верой настолько, чтобы понять, в чём именно состояло колдовство, или чем оно было для Нарцисса.

Пограничье смерти – так была обозначена Леманом главная тема в самом первом нашем разговоре. Зомби мается на стыке жизни и смерти, а смерть – первый учитель, мучитель и страж грани, за которой кончается привычная жизнь и начинается чудо. Задача смерти – отделить бренное тело от зыбкого источника жизненной силы, а представление об этой безжалостном «отрыве» во многом определяется загадочным мировоззрением народа, смирившегося со столь зловещим сектором своей же народной культуры.

Если зомби действительно существуют, то законы, по которым этот феномен существует, коренятся в глубинах гаитянской души. А заглянуть туда, в надежде увидеть, откуда прорастают зерна, всего удобнее было, посетив тот волшебный водопад, где день и ночь не смолкают речи хунгана.

Той лёгкости, с какою он навещает и покидает обитель духов, гаитянин добивается путём интенсивных переговоров человека с потусторонним покровителем. Обладая богатырской силой, духи, если их обидеть, могут причинить большой вред, но если их умилостивить, они не поскупятся на ответные дары – здоровье, плодородие, процветание. Дух зависит от человека в той же мере, в какой благополучие человека зависит от расположения духа, ведь человеческое тело – одно из мест его обитания. Обычно дух посещает его во время церемонии, нисходя по стержню пото митан в ответ на призывную дробь барабанов и мерный звон колокольчиков. Обузданные демоном люди теряют сознание и забывают, кто они такие. Одержимому или одержимой передаются повадки и способности сущности, вселившейся в них. В этом состоянии их организм практически неуязвим.

Но и телесная оболочка человека для богов – ни в коем случае не праздный сосуд. Она, скорее, точка слияния нескольких сакральных энергий, стержень равновесия и гармонии, которыми бредит водунист, взыскующий полного единства с божествами. Основными действующими лицами этой драмы выступают базовые элементы человеческого микрокосма: z’etoile, gros bon ange, ti bon ange, n’ame и corps cadavre.

Corps cadavre – это туловище человека, его плоть и кровь. N’ame – душа, позволяющая функционировать каждой его клетке. Её остатки помогают трупу сохранить привычный вид долгое время после наступления смерти. Душа – дар Божий, которым тело в гробу начинает делиться с червями в могиле; постепенному разложению трупа сопутствует выброс энергии в течении полутора лет. Потому и нельзя беспокоить прах в этот период.

Z’etoile – звезда, духовный элемент, расположенный не внутри человека, а на небесах. Она – персональная «звезда судьбы», сосуд, где собраны надежды человека и всё множество событий, которые должны произойти в будущей жизни, черновиком которой послужила предыдущая. Если при падении она светит ярко, такою будет и жизнь того, кому эта звезда покровительствует.

Что касается ангелов (анж) – большого и малого, то их сущность лучше всего проясняет метафора, которую любят приводить сами гаитяне. На склоне дня фигура человек отбрасывает двойную тень. Одна из них плотная, а другая, чуть светлее, напоминает нимб вокруг полной луны. Эта бледная кромка и есть «малый добрый ангел» – ти бон анж, воздушная рамка вокруг силуэта «ангела большого» – гро бон анж.

«Ангел большой» – жизненная сила всех разумных существ, которая входит в них момент зачатия и не даёт человеку умереть раньше срока. Если он умирает, частица духа тут же отлетает к Богу, пополняя резервуар энергии, необходимой для поддержания жизни всего сущего. «Ангел большой» действует в резервуаре вселенских сил, тогда как «ангел маленький» напрямую связан с отдельной личностью. Большой ангел даёт человеку силы совершить поступок, а маленький – мотивы для его совершения. Под влиянием «малого ангела» вызревает индивидуальность человека, характер и сила воли.

Играя столь важную роль, ти бон анж представляет собой удобную мишень для колдунов. Опасность его положения усугубляют частота и лёгкость, с какою он покидает тело человека. Наши сновидения, например, не что иное, как репортаж из внетелесных скитаний малого ангела. Сюда же относится и краткое ощущение пустоты после внезапного испуга, вызванного временной отлучкой ангела-хранителя. Место ангела не пустует, а занято во время одержимости, когда фанатик отождествляется с демоном-лоа.

В то же время, будучи катализатором жизни, этот ангел сообщает ценные сведения, которые ни в коем случая нельзя терять и разбазаривать. Если только он не сделается добычей колдунов, если ему будет позволено пройти полный круг жизни, малый ангел сохранит сбережённое им при жизни и после смерти хранимого им человека. Только таким путём осуществляется передача мудрости древних на службу новому поколению. По этой причине основной целью всякого обряда является лёгкий и безопасный процесс преображения ангела. Например, в ходе инициации малого ангела юноши извлекают и отсаживают в канари – глиняный кувшин, который хранится во внутреннем святилище храма. Оттуда он продолжает поддерживать в теле жизнь под непосредственным попечительством хунгана. Что, впрочем, тоже отнюдь не гарантирует безопасности посвящаемого. Того, чей ти бон анж находится в канари, прикончить нелегко, но если злокозненное колдовство достаточно сильно, страдания несчастного будут столь велики, что он сам попросит хунгана о смерти, дабы избавить себя от мук. Даже если он всё-таки выживет, вероятность смертельного исхода останется велика, и если corps cadavre оставлен на земле, хунгану надлежит разбить кувшин, чтобы малый ангел ещё неделю кружил над трупом. Кроме того, так как водунисты не верят в воскрешение «во плоти», душа должна обязательно отделиться от тела, что и происходит во время важнейшего похоронного ритуала Дессунен. В эти мгновения ти бон анж крайне уязвим, и только полностью вызволив себя из тленной плоти, он обретает относительную безопасность в тёмных глубинах водной пучины. Там внизу, в краю Невидимок – Les Invisibles, малый ангел скрывается ровно год и один день, чтобы после судьбоносной церемонии Вэте мо нан дло вернуться в мир живущих, получив новую форму. Место истлевшего в могиле тела занимает душа, отныне именуемая «духом», и она перемещается в ещё один кувшин, именуемый гови. Для гаитян такой явственный призыв покойника вернуться – не просто сентиментальный жест, они считают его таким же неизбежным и важным как появление на свет. Ребёнок возникает из лона матери как животное, духовное рождение в ходе посвящения делает его человеком, и только финальное возвращение к жизни делает его появление на свет актом божественным. «Духов из кувшина» одевают и кормят, перед тем, как отпустить в лес, где они будут проходить процесс перерождения на ветвях деревьев и в гротах. После шестнадцати реинкарнаций дух отправляется к Дамбалла Веддо, старейшему из лоа, где становится неотделимой частицей Дьё – божественного дыхания вселенной.

Столь длительный переход малого ангела сопряжён с метаморфозом человеческой личности в энергию чистого духа. Таким образом, от поколения к поколению, индивидуум, идентичный запертому в кувшине духу, трансформируется из представителя конкретной династии в общего предка всего человечества. Однако даже чистая энергия должна чему-либо служить, а для выполнения этой задачи ей надо как-то проявиться. С этой целью в галерее пращуров возникают архетипы по образу и подобию лоа. Это и есть одержимость – проникновение духов в человеческое тело, завершающее космический цикл – от современника к предку, прародителю космического принципа, который возвращается, чтобы овладеть телом одержимого. Выходит, поклоняясь своим богам, водунист содействует их новому рождению, и они, конечно, помнят об этой его услуге. Дух является производителем плоти в той же мере, в какой плоть служит носителем духа. То есть, вместо противостояния мы видим взаимозависимость. Стало быть, нисхождение божества не чудо, а, скорее, неизбежность.

В таком вселенском круговороте самым ценным вкладом человека, пожалуй, выглядит сохранение в себе самом равновесия, без которого божественный сосуд рискует разлететься вдребезги. А посему идеальной формой бытия является та, где все элементы сакрального прочно покоятся на своих местах. Поддержка равновесия входит в обязанности хунгана, выполняющего и функции целителя. В цивилизованном обществе живое и мёртвое различают строго по клиническим признакам, давая область духа на откуп богословам, которые, как правило, не думают о здоровье людей в миру. В гаитянской общине лечением занимается служитель культа, для которого духовное здоровье неотделимо от телесного. Здоров человек или болен – зависит не от наличия патогенных микробов, а от душевного равновесия пациента. Недомогание – результат перекоса в неверную сторону, которое подвергает организм воздействию злостных сил. Здоровье – божье вознаграждение за чистоту и крепость веры.

Таким образом, медицина водун функционирует на двух различных уровнях. Существует целый ряд лёгких заболеваний, которые лечатся, как и у нас, по симптомам, но с более широким привлечением народных средств, включая растения. Азы траволечения знакомы практически каждому жителю сельской местности, имеются настоящие асы, именуемые dokte feuilles, врачами по листьям и травам, которые врачуют простые, «мирские» болезни. Куда более серьёзные осложнения возникают при дисбалансе духовных компонентов. Терапии подлежит источник расстройства, а не его внешние последствия, и в этом случае вся ответственность ложится на лицо духовного звания. Поскольку дисгармония расшатывает все устои жизни больного, в числе проблем, требующих вмешательства хунгана, оказываются не только недуги души и тела, но также и хроническое невезение, кризис чувств и финансовые неурядицы. Каждый случай лечится по-своему. Такой подход не отвергает роль болезнетворных факторов в повседневной жизни, но куда важнее установить – по какой причине кто-то становится их жертвой, а кто-то – нет.

Исцеление пациента включает множество процедур. На физическом уровне это могут быть травяные ванны, массаж, изоляция, приём растительных микстур и, возможно, это главное, – жертвоприношение с целью получения в ответ на него жизненной энергии свыше. Но окончательную судьбу пациента решает вмешательство духов, и в этом деле хунгану отводится ответственная роль посредника. Вызванный дух вещает его устами волю богов, подобно оракулам древних цивилизаций.

Неминуемо возникают ситуации, когда разрушительные силы взяли верх. Полное расстройство влечёт за собой невосполнимую утрату духовных компонентов, а это означает физическую смерть. Но ведь и она, равно как и жизнь, не ограничена пределами бренного тела. Человек начинает жить не в момент физического зачатия, а до того, когда Господь решает, стоит ли ему появиться на свет. Смерть наступает не с прекращением определённых функций, а когда все духовные элементы выполнили своё предназначение. Таким образом, адепт, верующий в бессмертие души, видит в смерти не окончание, а начало распада пяти основных элементов, по ходу которого один из них – малый ангел, рискует оказаться в плену у колдуна.

Но физическая смерть вызывает не менее острые проблемы, поскольку каждая из двух её возможных причин приводит к совершенно разным последствиям. Изредка, как в случае с отошедшим во сне стариком, её можно признать естественной – человек своё отжил, и «боженька к себе призвал» (mort bon Dieu). «Прибрал господь», и тут уж ничего не сделаешь. Но если кто-то умер слишком рано, тут же возникает мысль о колдовстве. А согласно учению водун, каждую жертву колдовства могут «возвратить к жизни» в виде зомби. Иногда человека умерщвляют насильственно в интересах бокора, знающего массу способов это сделать. Но умертвить кого-то ещё не означает превратить его в зомби. «Странная» и насильственная смерть просто делает её жертву пригодной для превращения в зомби. Если мы уразумеем весь этот сложный ход гаитянской мысли, то станет ясно, что первоначально всё наше исследование было построено на зыбких основаниях.

Выяснив, что порошок зомби способен создавать убедительную видимость смерти, мы приписали бокорам причинно-следственную между отравлением и воскрешением. Теперь я был склонен думать, что для водуниста первое и второе – совсем не два этапа одного процесса. Сотворение зомби косвенно объединяет два автономных мероприятия – подстроенную смерть и ритуал на кладбище. Порошок только убивает жертву, а вот того, кто был лишён жизни с его помощью, уже можно обратить в зомби. Только успех зависит тут не от веществ, а от колдовской силы самого бокора. Вот почему Эрар Симон был так уверен, что я никогда не пойму суть того, что есть зомби. Мы с ним, практиком, были примерно одинаково невежественны в вопросах высшей магии, но он точно знал, что никто не станет делиться её тайнами со мной.

Зомби создаются магическим путём, оттого так и заботит родню усопшего проблема зомбирования их близкого, потому им так важно удостовериться, что покойник действительно мёртв, или хотя бы застрахован от столь ужасной судьбы. Ради этого сердце покойного могут проткнуть ножом, а в отдельных случаях труп может быть обезглавлен. А семена кладут в гроб, чтобы тот, кто придёт за останками, будучи вынужден их сосчитать, не заметил бы за этим занятием наступление рассвета.

Для полноценной зомбировки бокору необходимо изловить малого ангела намеченной жертвы одним из множества магических способов. Если ему хватит сил, он может подчинить себе дух моряка, погибшего в море, или гаитянина, погибшего на чужбине. Среди других вариантов – эксплуатация ангела-хранителя, чей подопечный ещё жив; в этом случае несчастному грозит упадок ума и воли, затем – медленное угасание. С этой целью крыльцо жилища намеченной жертвы посыпают отравой в форме креста. Магический опыт бокора гарантирует, что от этой операции не пострадают посторонние. Именно такой вид услуг предлагали мне «Добро» и Обин – мои друзья из Петит Ривьер Де Нипп. Но остаётся пункт номер три – малого ангела необходимо изловить сразу после смерти, в те семь дней, когда он парит в воздухе, зависнув над трупом. Стало быть, бокор может и не убивать жертву ритуально, а малого ангела можно поймать до или после смерти того, кто должен умереть.

При любых обстоятельствах, изъятие малого ангела нарушает единство духовной структуры жертвы и создаёт не одну, а две взаимодополняющие разновидности зомби. Вот, что показал мне Эрар. Зомби-невидимка, зомби малого ангела, тщательно запертый в кувшине, и готовый к магическому переселению в насекомых, животное или человека, в зависимости от планов бокора. Остальные элементы – душа, большой ангел-хранитель и звезда, – формируют зомби-кадавра, зомби во плоти. Итак, есть зомби от томящего в одиночестве малого ангела (зомби-невидимка) и зомби во плоти.

Воскрешение кандидата в зомби прямо на кладбище требует доскональных магических познаний. Бокору крайне важно не допустить трансформацию духовных элементов в благоприятное для их проявления время. В первую очередь, это касается малого ангела, который парит над трупом в виде искристой тени. Ангела необходимо отогнать от трупа, чтобы он не смог проникнуть туда вновь. Надёжный способ этому помешать – избиение жертвы, как это было в случае с Нарциссом. Кроме того, большому ангелу тоже нельзя улетать из тела «в родные края». Душа (n’ame), напротив, обязана оставаться в теле, препятствуя процессу разложения, иначе зомби сгниёт. Сохранив внутри себя большого ангела и душу, мертвец зомби вполне работоспособен. Но отсутствие малого ангела-хранителя делает его безмозглым автоматом, которым управляет либо жрец, либо тот, в чьих руках оказался малый ангел. Идея одержимости враждебной злокозненной силой, вот что внушает водунисту сильнейший страх.

Гаитянину страшно не пострадать от зомби, а превратиться в него самому. Мертвец зомби – это бездушный механизм, вроде трактора без тракториста, жалкий пример бессознательного бытия, материи, не ведающей духа и морали.

В конечном счёте, решение этой проблемы, таинства зомбировки, было не лишено некоторого изящества. Для водуниста сотворение зомби – процесс магический по существу. Однако занимаясь этим делом, бокор в состоянии умертвить пациента не путём поимки малого ангела, а при помощи отравы замедленного действия, проникающей в организм через кожу намеченной жертвы. Яд можно втереть, его можно вдохнуть, дальнейшее будет развиваться медленно, незаметно, но эффективно. Входящий в состав порошка тетродотоксин снижает темпы обмена веществ до уровня клинической смерти. С одобрения врачей и полицейских, мнимого покойника хоронят заживо под стоны скорбящей родни. Теперь он мёртв даже для бокора. Нет сомнений, что настоящая смерть наступает не в результате отравления, а от удушья в гробу.

Однако массовая уверенность гаитян в существовании зомби основана на тех случаях, когда жертва, получив нужную дозу вещества, просыпается в гробу, откуда её извлекает специалист-чудотворец на букву «б».

По воскрешении несчастного, одурманенного ядом и ошарашенного всем происходящим, вяжут и подводят к распятию, где в результате нового крещения он получает новое имя. На другой день ему или ей скармливают тёртый огурец зомби – сильнодействующий психоактивный наркотик, вызывающий потерю памяти и ориентации. После череды интоксикаций скорбный силуэт живого трупа скрывается в непроглядной ночной мгле.

Остаётся один неотступный вопрос. Допустим, формула препарата и детали ритуала помогают понять, каким путём кого-то взяли и превратили в зомби, но почему взяли и превратили именно его? На это нет ответа. Много кто, включая гаитянских законотворцев, считает зомбирование редкой формой криминала, не отрицая её, как устойчивый источник коллективного страха в среде суеверных крестьян. И чем дольше находился я на острове, чем глубже я копал, тем очевиднее была для меня внутренняя сплочённость этого сообщества. С колдовством в любой ситуации лучше не связываться, но в этом краю оно было признано существенным элементом национального мировоззрения. Спрашивать, почему на Гаити так много колдуют – то же, что задаваться вопросом: «отчего на свете много зла?» Ответ, если он так необходим, предоставляют все религии мира – дьявол, будучи обезьяной Бога, дополняет недостающее для полноты бытия. Жители Гаити сознают эту необходимость не хуже обитателей других мест.

С этой точки зрения, представление о том, что зомби – некое патологическое, из ряда вон выходящее явление, прямо противоречило собранным мною данным. Добывая подлинный препарат, я контактировал со множеством тайных сообществ, чьи руководители лично контролировали процесс изготовления необходимого мне вещества. В моём распоряжении оказался ряд косвенных улик, свидетельствующих, что Нарцисс и Ти Фамм были на плохом счету у своих земляков, и многие источники наводили меня на мысль о существовании некого трибунала, решающего участь будущих зомби. Макс Бовуар намекал мне, что окончательное решение выносят не суды, а члены тайного совета, передавая его для зачтения обвинительной стороне.

Но что означает вся эта секретность?

Моя свобода от предрассудков существенно облегчала мне поиски вещества, однако стоило мне копнуть глубже, как моя интуиция погружалась в туман моего невежества. Секретные сообщества – кто в них состоит, каково происхождение этих организаций, в чем специфика их взаимодействия с официальной властью? Желание во всём этом разобраться я уносил в Америку вместе с гостинцами для профессора Клайна. Мне предстояло путешествие во времени в суровые дни колониального прошлого.

XI. Зора, зомби и маруновщина

Змей и Радуга

Дело происходило на плантации возле Лимбе[155] в 1740-м году. Пострадавший и сам вначале не заметил, как ролики тростникового пресса обагрила его собственная кровь. К моменту, когда истошный вопль, похожий на детский крик, вынудил возницу перерезать кожаные поводья, связующие лошадь с мельничным воротом, рука уже была раздавлена по плечо, и кровь успела смешаться со сладким соком тростника. Рабам к боли не привыкать, но ту, что он чувствовал сейчас, заглушала невыносимая ярость бессилия. Здоровой рукой он колотил по прессу, и отпрянув назад, всею силой жилистого тела вырвал из механизма кровоточащий обрубок. Начавшийся бред уносил его к родным берегам Африки. Он увидел королевские земли племён Мандинго[156] и Фула, громадные города и крепости Гвинеи, просторные рынки, кишащие торговцами со всей земли, и святилища, на фоне которых жалкие молельни французов выглядели смехотворно. Он не замечал, как верёвочным жгутом остановили кровотечение, не расслышал, как мачете со свистом завершил ампутацию руки. Он ощущал только монотонный звук, возникавший где-то глубоко. Поднимавшийся по окровавленным ногам, глухо отзывавшийся в пустом желудке, чтобы вырваться странным криком из его собственных уст, казавшихся чужими. Гневный вопль через стиснутые от накопившейся ярости зубы, призыв к мести, не за себя, а за всех отнятых у Африки людей, брошенных в Америку обрабатывать земли, украденные белыми у индейцев.

Франсуа Макандаль мог бы просто умереть, но раб из племени Мандинго был незаурядной личностью. Ещё до того как стать калекой, он был вожаком невольников на северной окраине Лимбе. Днём он терпеливо сносил зверства надсмотрщиков, брезгливо испепеляя взглядом налитых кровью глаз орудия пыток – узловатый верёвочный кнут или жгут из бычьего пениса. А по ночам блистал красноречием перед собратьями по несчастью, ободряя сказками о Гвинее самых отчаявшихся. Завороженно слушавшие рабы норовили сесть ближе, а женщины боролись за право провести с ним ночь. Такова была сила проповедей Макандаля, позволявших ему и соратникам заглянуть в будущее. Хладнокровие во время несчастного случая на мельнице лишь подтвердило то, о чём многие и так давно догадывались – Макандаль бессмертен. Только белые не видят, что перед ними непобедимый посланец богов.

Увечье даровало невольнику свободу передвижения. Непригодный для работы в поле, он был назначен пастухом, каждое утро выгоняющим скот на горные пастбища. Никто не знал, чем он занимается вдали от плантаций. Одни говорили, что он собирает волшебные растения, сродни тем, какие произрастают в Африке. Другим мерещилось, что он ищет прежних хозяев здешних мест из сказаний. Исполинов, от чьих подземных шагов дрожит земля. Одно было ясно: Макандаль бродит там не один, потому что горная местность давно служит убежищем для тысяч беглых рабов, за чьи головы назначена премия. Для тех, кого окаянные французы прозвали «марунами»[157].

С первых дней порабощения жестокость колонизаторов не уступала их богатству. Для экономии тростника раб трудился в наморднике. Пойманным беглецам подрезали сухожилия. Клеймение калёным железом, порка до смерти, изнасилования и убийства были нормой, и за малейшую провинность человека могли повесить на воткнутом в ухо гвозде. Мельничные жернова рабовладельцев крошили людей вместе с тростником, унося до 18-ти тысяч человеческих жизней в год. Современному человеку порой трудно поверить в исторические факты жестокости белых. Один африканец провёл в кандалах четверть века. Какой-то помещик славился тем, что постоянно ходил с молотком и гвоздями, прибивая к деревьям оторванные уши своих жертв. Другие виды пыток включали: спрыскивание кипящим тростниковым сиропом, зашивание ртов медной проволокой, кастрацию и уродование мужских и женских гениталий, закапывание в землю живьём, оставление смазанных патокой жертв на съедение муравьям, спуск под гору в бочке, усеянной гвоздями изнутри. Рабам в задний проход напихивали порох, и потом поджигали – занятие столь тогда популярное, что от него осталась присказка: «[разобраться на славу], чтоб у негра искры из задницы летели». Истязание рабов происходило столь систематически, что возник целый «профсоюз» палачей, получавших за свои услуги законное жалование. Сжечь человека живьём стоило всего шестьдесят французских фунтов. Вешали за тридцатку, а заклеймить и отрезать уши стоило всего пятерик.

Такое варварство было не исключением, а нормой, и присутствие в этом аду индейцев и неимущих из числа белых, попавших в рабство по контракту, едва ли могло заметно охладить ярость этой чисто африканской «обиды». Принудительный труд был основой экономической системы, не знавшей расовых ограничений. Плантации расползались подобно гангрене. Индейцы вымирали, а приток белого отребья не покрывал недостаток рабочей силы. И тогда её закупали в Африке, не из-за цвета кожи, а потому что там она была дешёвой, её было много, и люд доставался работящий. Европу, которая без раздумий вешала ребёнка за кражу яблока, беспокоила работоспособность, а не происхождение чёрных и белых рабов, которыми были набиты зловонные трюмы плавучих тюрем. Рабство возникло не из расизма, скорее расизм стал последствием рабовладения. На заре колониализма, когда европейский купчина только осваивал заморские края, цвет кожи производителя имел для него не большее значение, чем для коренных африканских тиранов, в чьём распоряжении находились тысячи невольников, которыми они были готовы поделиться за приемлемую цену. Всё это, конечно, не имело значения для мужчин и женщин, чьи цепи гремели в порту Сан-Доминго. Они-то знали, какого цвета лицо их врага.

Постоянные унижения и пытки не оставляли рабам шансов на перемену участи. Кто-то искал облегчения в членовредительстве, женщины шли в наложницы к рабовладельцам и вытравливали детей, зачатых от «коллег» по цвету кожи и несчастью, спасая не родившихся чад от неминуемого рабства. Другие мгновенно обретали свободу, лишая себя жизни. Но были и те, кто бежал на волю под покровом ночи. Одних подкармливала родня, и они скрывались неподалёку. Другие, особенно квалифицированные работники с хорошим креольским, уходили в города, где, выдавая себя за вольных людей, мулатов, терялись в безликом столпотворении базаров и доков. Единицы, дойдя до испанской границы, минуя саванну и горы, скрывались во всё ещё густых лесах. Их, как заплутавшую скотину, разыскивали и отлавливали охотники с собаками, получавшие за это плату[158]. В случае поимки беглецов ожидала порка и покаяние за «неподчинение божьему промыслу». Раб, оказавший сопротивление, мог быть убит и растерзан собаками. В этом случае с его плеча срезали клеймо для предъявления хозяину.

Но были среди марунов и люди другого типа, такие как Макандаль, они не желали скрываться в тени как дикий зверь, или пропадать в известняковых катакомбах, которыми испещрена доминиканская земля. Африканцы, готовые взять на себя ответственность за свою судьбу, готовые не только выжить любой ценой, но и покарать угнетателей за неправедное обращение, терзавшее их соплеменников. Покидая плантации, они забирали с собой всё, что могло пригодиться на воле – мула, мачете, нож, сельхозтехнику, одежду. С таким трофеями они примыкали к шайкам в дремучих лесах центральной части острова. Опорными пунктами служили настоящие крепости со рвом и частоколом. Повстанцы пополняли запасы продовольствия сбором плодов и периодическими налётами на плантации. Если беглецы-одиночки были для французов всего лишь головной болью, то целые неподконтрольные лагеря боевиков представляли реальную угрозу стабильности на всей территории.

Ответом колониального режима был беспощадный террор. В горные районы регулярно посылали карательные отряды, чьё снаряжение требовало немалых затрат. Захваченных в этих рейдах пленников четвертовали. Однако далеко не все белые возвращались с добычей, многие угнетатели нашли в горах свою смерть, безуспешно пытаясь разрушить питательную основу подполья, недосягаемую для французов, но досконально освоенную вездесущими марунами.

В результате, к концу XVIII-го века целые регионы оказались полностью изолированы от белых. В одном из горных районов повстанческое движение просуществовало целое столетие, а марунская община в горах Баоруко[159] процветала 85 лет, пока французы не предложили перемирие, по условиям которого маруны могли жить обособленным кланом. Атаман, прибывший на переговоры, оказался маруном с сорокапятилетним стажем.

В связи с провалом карательных операций в горах, колониальное руководство переключилось на ликвидацию каналов, по которым осуществлялось снабжение повстанцев продовольствием и разведданными. Страх перед ними подталкивал власти к ужесточению законов относительно передвижения и общения крепостных. Отныне рабам было запрещено ходить по ночам, посещать соседние плантации, пользоваться лодками, и даже разговаривать промеж собой без хозяйского разрешения. Участились ночные обыски, уличённых в хранении оружия или помощи беглецам подвергали жестокому публичному наказанию. Но что могли сделать французы при статистике сто рабов к одному белому? И пусть пуще хозяйского кнута рабы боялись гнева «братских» марунов – то, что разбойники борются за свободу, не вызывало ни у кого сомнений, повышая их авторитет в глазах молодёжи. Слава марунов крепчала, а с нею росла их безнаказанность. Партизаны стали спускаться с гор, совмещая революционную пропаганду с набегами на плантации и грабежом магазинов. Согласно данным современника за 1770-й год, численность марунов выросла настолько, что жизнь на острове стала «окончательно небезопасной», и прогулка по холмам в одиночку стала как минимум неразумной.

Что и кого толкало на отчаянную разбойничью стезю, – сказать сложно, частичный ответ можно найти разве что в тогдашних метриках. Так, с 1764-го по 1793-й год было зафиксировано около 84-х тысяч новых потенциальных «маруновцев» – судя по числу объявлений о бегстве рабов в местной печати. Процент тех, кто добрался до своих, неизвестен. Как бы то ни было, само число даёт почувствовать масштабы конфликта.

В значительном количестве те, кто всё-таки сбежал, стремились покинуть проклятый остров морским путём, особенно те, кто пробыл на Гаити менее года. В колониальном отчёте упомянуто сорок три беглеца, задержанных в порту за январь 1786-го года из числа новоприбывших рабов. А уже в 1788-м году из десяти с половиной тысяч африканцев, доставленных на Кап Френсис из Африки за десять месяцев, «от рук отбилось» две тысячи. Важная деталь – примкнувшему к марунам креолу ничего не стоило раствориться в городской среде, в то время как новоприбывшим рабам, не знакомым с колониальным бытом, оставалась только одна дорога – в горы. Таким образом, большей частью партизанские отряды пополнялись людьми, максимально далёкими от цивилизации белых европейцев. Такие и в подполье на чужбине продолжали жить по обычаям родной Африки.

Тайно, иначе они бы не выжили, маруны наладили собственную систему управления, хозяйствования и веры. Разработкой этих систем занимались представители «нового класса рабов», выдвинутые невольничьей массой на передний план в течении XVIII-го столетия. В жилах этих людей текла кровь африканских племенных вождей. Они знали устные предания своего народа, часто обучались также у арабских мудрецов, были умны и порядочны от природы, знали военное дело. Каждый боец пополнял ряды повстанцев после жесточайшей проверки, по возрасту это были мужчины от семнадцати до тридцати пяти лет. Жизненный путь тех, кто входил в ряды повстанцев, был мучительным и долгим – ужасы транспортировки из Африки, каторжный труд на плантациях, который ещё надо выдержать, ищейки наёмников, которых надо перехитрить, недоедание, риск поимки и постоянная тревога. Приём в организацию был строго регламентирован. Принимали только добровольцев, тщательно проверенных, не могут ли они быть шпионами. Чёрных, захваченных во время налётов рабовладельцев, легко было вернуть в рабство, и марунов при малейшем намёке на измену ожидала смерть от рук своих. Попавший в отряд беглец вначале должен был избавиться от рабского прошлого, искромсав клеймо ножом, смоченным ядовитым соком растения акажу, вызывающим безобразные волдыри. Подвергаясь жестоким обрядам посвящения, маруны узнавали особые рукопожатия и пароли, по которым в суматохе налётов можно отличить соратника среди врагов. Далее следовала присяга на верность при свидетелях, и детальное описание того, что ожидает новичка в случае отступничества. Если внешняя секретность оберегала общину от распада, моделью внутреннего устройства служили тайные общества, в которых беглые рабы успели побывать ещё в Африке.

В колониальную эпоху роль таких организаций на западе Африки была не менее велика, чем в наше время. Особенно в прибрежных тропических лесах, чьи обитатели пополняли ряды рабов в колонии Сан-Доминго. Поразительно сходство этих сообществ с аналогичными структурами марунов. Членство строго по инициации, долгий цикл испытаний на выдержку и выносливость, и лишь потом – допуск к конфиденциальной информации: тайным символам, паролям и рукопожатиям. В Сан-Доминго эти условия были непреложны, чтобы узнавать членов своей ячейки, в остальном же организация марунов была открытой для новоприбывших беглецов. Более того, открытость служила необходимым условием её успешного функционирования. Ведь сообщества данного типа не были маргинальной прослойкой африканской культуры, напротив, они-то и являлись ревнителями и хранителями традиционного образа жизни до и после колонизации. К примеру, в Сьерра-Леоне вся ответственность за образование, этику интимных отношений, экономику, политику и здравоохранение лежит на обществе Поро. Тайные организации западной Африки сильны тем, что их деятельность определяют общественные интересы и нужды, а отнюдь не гарантия передачи власти по наследству членами родственного клана. Подобное устройство обеспечивало марунам реальную сплочённость разношёрстной публики, группировавшейся под знамёнами борьбы за свободу.

Будучи решающим арбитром по вопросам культуры, тайное общество следило за соблюдением правосудия. В описанном нами выше племени эфик этим занималось общество Леопарда, чьи трибуналы выносили приговор на основе испытания ядовитыми препаратами. Судебная экспертиза касалась всех видов одиночных и групповых преступлений, особенно, когда в деле замешано колдовство. Отсюда доскональное знание системы производства токсичных препаратов, от опытов с представителями фауны и флоры, вплоть до точной дозировки, способов применения и психологической диагностики испытуемого.

Однако эти вещества использовались не только при судебной экспертизе. Обращение со смертельными ядами – такая же общая черта панафриканской культуры, как песни и танцы. Например, в ряде регионов смертный приговор преступнику приводили в исполнение, нанося уколы копьём, чей наконечник смочен соком ядовитого растения.

В случае кончины монарха, наследник подвергался двойной проверке своих «сверхчеловеческих» качеств с помощью ядов. Если умрёт, на нём прервётся династия, и тогда трон объявлялся вакантным. Помимо колдунов-одиночек, к ядам прибегали законные правители, тщетно пытаясь очистить общество от носителей «скверны». Вожди народности казаманс в Сенегале использовали смесь на основе коры дерева тали, которое называют «деревом испытания». Среди остальных ингредиентов фигурировали молотые сердца предыдущих жертв, плюс множество добавочных, напоминающих те, что и сейчас идут в ход на Гаити: толчёное стекло, ящерицы, жабы, раздавленные змеи и останки трупов. Чан, где это месиво отстаивалось и бродило на протяжении целого года, выкатывали по праздникам на площадь, бесплатно угощая граждан его содержимым. После такого «угощения» ежегодно умирало примерно две тысячи человек[160]. Хотя с развитием работорговли власти нашли более эффективный способ избавления от ведовства. Если верить Моро де Сен-Мери[161], видному колониалисту, несколько африканских князьков заключили с купцами договор о депортации местных колдунов-отравителей именно в Сан-Доминго.

Вырвавшись на волю, Макандаль глубоко в душе затаил замысел отомстить белым. Он боялся не того, что его поймают – никто не станет гонять дорогих ищеек ради однорукого раба-калеки, а тем более него, одного из мандинго – само имя этого племени в устах рабовладельцев и так олицетворяло мятеж. Беглеца волновало лишь одно – когда и как предъявить счёт за былые обиды прежним хозяевам. Перестрелять их было бы несложно. Порох и мушкеты за условленную цену можно достать у городских вольноотпущенников. Даже с одними палками и мачете его орлы могли выжигать и разорять конюшни и мельницы, успевая позабавиться с супругой помещика до прихода войск. Но разорённые усадьбы и разграбленное добро уже не волновали Макандаля, а для воплощения в жизнь его замыслов не хватило бы ружей со всего острова. Однажды, когда Макандаля попросили растолковать приснившийся ему сон, он велел принести глиняный сосуд и опустить в него три платка. Первым был вынут жёлтый – цвет тех, кто родился на острове[162]. Второй оказался белым – цвет кожи тех, кто пока что правит на этой земле, А сейчас вы увидите цвет тех, кто должен ею владеть, сказал Макандаль, и вынул чёрный платок.

Шесть долгих лет он налаживал подпольную сеть под носом у белых властей, не чуявших беды. Заручаясь поддержкой народа, он перемещался по земле с безнаказанностью божества, сошедшего с небес, чтобы воодушевить своих преданных адептов. По всему Сан-Доминго Макандаль внедрял проверенных агентов, извещавших «центр» о тех, кто мог стать «своими», вроде ямщика, чью жену изнасиловал белый барин, или поварёнка, исполосованного кнутом за одну корочку хлеба, съеденную без разрешения хозяина со светлой кожей. На пергаменте и коре Макандаль рисовал угольком ему одному понятные фигуры, зашифровывая имена и названия плантаций, где на беспощадном солнцепёке вкалывали его потенциальные соратники любого пола. Любой человек был полезен, покуда в его глазах читался страх перед расплатой за предательство своих. Не важно, кого боится такой человек – Бога или людей. Главное, чтобы из страха он умел хранить тайны марунов. Но важнее всего были контакты с теми, кто служил в логове врага – кучера, повара, лакеи, те, кому господа доверяют. Макандаль добивался максимальной мимикрии – чтобы при самом пристальном взгляде на раба хозяин не видел ничего, кроме подобострастной улыбки. До поры до времени…

Совершая по ночам обходы, в дневные часы Макандаль вёл занятия по африканской магии. Сидя в густых зарослях, слушатели его курсов вслед за наставником ковыряли душистую плесень, возились с грибами и мхом, вскрывали ядовитые железы. Благоговея перед вожаком, они прочёсывали остров в поисках семян и трав, безобразных водных тварей, змей и жаб. Коллективные погружения в родовую память помогали им припомнить формулы и рецепты, усвоенные в далёкой юности, делая более лёгким поиск аналогов африканских растений и животных среди местной фауны и флоры. Обучая этих людей, Макандаль в свою очередь черпал сведения у древних стариков и старух, живших в глухих пещерах острова и спавших на помёте летучих мышей. Они были хранителями не только африканской древности, но и тайных знаний аборигенов-араваков, правивших островом до нашествия бледнолицых. Там, под сводами сталактитов, последние потомки замученных белыми касиков[163] намётанным глазом проверяли находки Макандаля, щупали фрукты, чей алый сок темнел на воздухе, скорченных ящериц и ядовитых насекомых. То, что одобряли старейшины, Макандаль после тщательной проверки пересыпал на дно старинной щербатой ступы. Затем, на глазах у обитателей пещерной богадельни, он истолок в ступе бесшумную смерть. Ту, что однажды, пройдя по полям, сможет беспрепятственно заглянуть в любую поварню на острове Гаити.

Настал час, когда жизнь белых пропиталась отравой, как лист промокашки чернилами. Началось всё с массового падежа скота. Животноводы тщетно искали ядовитый сорняк на усеянных трупами пастбищах на севере острова.

На каком-то этапе им показалось, что ядовитый сорняк обнаружен, и они уже велели рабам приступить к его прополке, но тут как раз начали подыхать собаки, намекая, что смерть хозяев – дело времени.

К вящему ужасу угнетателей, они попали в капкан, который поставили сами, ведь они зависели от труда тех самых людей, в чьих руках теперь оказались их драгоценные жизни. Яд подстерегал повсюду: в булке хлеба, в пузырьке с лекарством, в бочонках привозного эля, которым утоляли жажду, потому что колодезную воду пить стало опасно. Вымирали целыми банкетами, кто от супа, кто от чая и напитков покрепче, а иногда и от свежих фруктов. Перепуганные белые живьём сдирали кожу с невинных людей – страх порождает бессильную ярость. Малейшее подозрение в пособничестве отравителям обрекало на мучительную смерть. Но невидимый мститель оставался неуязвим, с одинаковой последовательностью истребляя господ и карая рабов, уличённых в измене. Колониальная администрация объявила осадное положение, столичные улицы патрулировали солдаты с ружьями наперевес, бесполезными, когда сражаешься с врагом-невидимкой. Суды выносили огульные приговоры, каторжников казнили показательно в тщетной надежде узнать имена главных заговорщиков. Местные химики-фармацевты тщетно пытались определить источник эпидемии, возможно, завезённый рабами из Африки. Королевский указ запрещал чернокожим изготовление каких-либо лекарств, допуская самолечение только при укусе змеи. Но ни одна из принятых правительством мер так и не смогла остановить заразу. Число смертей среди чёрных и белых было примерно одинаково – около шести тысяч трупов. Макандаль тоже оказался не вечен.

Его выдал ребёнок, девочка, схваченная вместе с тремя отравителями, которых должны были сжечь на костре. Её вынудили наблюдать, в каких муках один за другим гибнут её сообщники, как извиваются они в лохмотьях, пропитанных горючим креозотом, как вспухают и лопаются от жара животы, вываливая клубок дымящихся внутренностей. Когда пришёл её черед, палач стал размахивать сосновым факелом перед самым лицом несчастной, едва не касаясь её кожи. Услыхав команду «поджигай!», та раскололась, назвав имена пятидесяти товарищей, каждое из которых зафиксировал писарь, после чего, несмотря на крики о пощаде, палач всё-таки бросил в костёр горящий факел.

Паутина предательства расползалась, пока в неё не угодил сам Макандаль. Но когда его, раздев до пояса, вывели под барабанную дробь на всеобщее обозрение, произошла странная вещь. Европейские обыватели, съехавшиеся поглядеть на громкую расправу в столицу, повязанные шёлковыми поясами, беззаботно держали зонтики, защищавшие от солнца. Побледнели, казалось, ошарашенные темнокожие рабы. Караул чеканил шаг с опаской, в темпе грядущей казни. Макандаль не выказывал испуга и не вёл себя вызывающе, даже когда его привязали к столбу и поднесли пылающий факел. Всем своим видом он демонстрировал равнодушие к постановке с его участием, столь тщательно срежиссированной губернатором. Казалось, он просто ждал, когда закончится этот спектакль, будто впереди были дела поважней.

Они увидели, как ведёт себя их поверженный идол. Непроницаемые обычно лица рабов озарились какой-то лучезарной надеждой, и по толпе пронёсся ропот, лишивший покоя стоявших рядом людей с белой кожей, которые не могли его не слышать. Когда языки пламени коснулись его ног, Макандаль испустил вопль, адресованный солнцу, и забился в конвульсиях, размахивая в воздухе свободным обрубком руки. Он делал это, пока одним рывком не разорвал путы и не выпрыгнул из огня. В толпе началось столпотворение. Белые разбегались под крики «Макандаль жив!», стража ринулась к костру. Позднее было официально объявлено, что страже удалось приговорённого схватить, связать и бросить в огонь обратно. Но ни один чёрный свидетель не пожелал подтвердить, что так оно и было. Предъявленная губернатором для успокоения белого населения кучка какого-то пепла не развеяла слухи о чудесном спасении вождя. Весь север Гаити, «умиротворённый» арестом Макандаля, стал бузить. Европейцы снова забаррикадировалась в уцелевших усадьбах. Среди чёрных не было двух мнений относительно происшествия на площади. Разве не твердил им всегда Макандаль, что если его поймают, он превратит себя в муху? А что превращаться он умеет, не вызывало сомнений. Тем более, что и после якобы успешной казни яд продолжал действовать так же безотказно, как и до неё.

Восстание Макандаля было не первой и не последней попыткой подрыва основ колониального режима. В 1681-м году, ещё при испанцах, когда число белых и чёрных работников было примерно одинаково, а население острова не превышало шести тысяч, угроза бунта была неоспорима. Двумя годами ранее некий раб по имени Падржан прикончил своего хозяина и сколотил банду из двадцати человек, поставив целью передушить на острове всех белых. Восстание подавили[164], но узнав о нём, король в 1685-м выпустил эдикт о мерах против подобных явлений, среди которых надлежало изловленному разбойнику отрезать уши и выжечь на плече клеймо в виде королевской лилии. А если он попадётся вторично, ему перережут сухожилия и заклеймят ещё раз. По мере прироста темнокожего населения, озабоченность белых опасным соседством становилась наваждением.

К началу XVIII-го века заговоры, нераскрытые убийства и слухи, что «скоро каюк», прочно вошли в колониальную жизнь. Яды стали таким обыденным явлением, что за два года до побега Макандаля они также были запрещены к применению особым королевским указом. Чего, собственно, пытались рабы добиться этим оружием, и как мало хорошего плантаторов ждёт впереди, стало ясно из признаний одного из лидеров марунов по имени Медор.

«Чёрные травят белых, – заявил он при аресте. – Чтобы добиться свободы».

За последние годы французского владычества гибельный курс колониальной системы стал очевиден для всех. Голос совести и здравого смысла заглушали слепая жадность и ненасытная корысть белых оккупантов. Из-за того, что спрос на кофе в Европе рос, плантации всё ширились и уходили всё выше в горы, по иронии судьбы вытесняя оттуда скрывавшиеся банды марунов, всё больше промышлявшие налётами на эти самые плантации. А рабочей силы, которая у плантаторов «истрачивалась» быстро, всё время не хватало, и из Африки везли новых… Численность темнокожих выросла вдвое за какие-то пятнадцать лет. И сколь же долго белое меньшинство надеялось удержать в повиновении полмиллиона африканцев, которые уже успели прикоснуться к славным воинским традициям своей родины ещё на чёрном континенте?

Эти рабы готовились к выступлению не менее тщательно, чем Макандаль. Надёжные каналы пополняли контингент будущих боевиков благодаря непрерывному притоку беглецов. В ночном небе мелькали зарницы мятежа. По донесениям соглядатаев, подпольные собрания на плантациях собирали до двухсот человек. «Много говорят о предосторожности и соблюдении конспирации, – сообщает рапорт того времени. – А так же о прецедентах, способных спровоцировать беспорядки, таких как массовое отравление или гибель детей… Белых на такие сборища не приглашают, а стенограмму выступлений либо уничтожают, либо прячут в надёжных местах».

В угаре ритуалов вуду искры свободы разлетались по всему острову. Маруновщина ширилась, а вместе с нею плодились её вожаки – Гиацинт[165], Макайя[166], Пророчица Ромэн[167]. Искра полыхнула пламенем летом 1791 года, когда на вудуистский обряд собрались делегаты со всех плантаций севера.

Этот исторический съезд созвал Букман Дютти[168], а местом его проведения стала уединённая сопка в Кайманском лесу у Красного холма (Morne-rouge). Именно там, 14-го августа 1791 года, под колючими сучьями ветхой акации тряслась старая жрица под разрядами молний, пронизавших ночное небо. Голос Витяза Огуна – повелителя огня и покровителя кузнечного дела, потребовал саблю, и вот одним махом обезглавили чёрную свинью, налитую пенистой африканской кровью. Тут же были обнародованы имена вождей: Букман, Жан-Франсуа[169], Биассу[170] и Селестен[171]. Им поочерёдно присягнули на верность сотни рабов. Затем встал Букман и завопил, заглушая шум ветра:

«Бог, сотворивший палящее солнце, бурное море и громовые раскаты, в эту минуту смотрит на всех нас с небесного престола. И он видит поступки белых. Их бог требует злодеяний, а нашему угодны благие дела! В таком случае отмщение тоже благое дело! Он не позволит нам промахнуться и поможет нам в нашей борьбе! Отринем же белого идола, пьющего наши слезы, и внемлем голосу свободы наших сердец!»

Так, под божественной сенью лоа, в мерцании жертвенной крови было принято решение о вой не до победного конца.

Через два дня сгорела дотла первая плантация, а в ночь на 21-е августа рабы сразу пяти хозяйств той же местности, где трудился Макандаль, сообща выдвинулись к центру Лимбе. К утру Акуль утопал в дыму, Лимбе лежал в руинах, а уже на завтра повстанцы оттяпали ещё четыре населённых пункта под нестройный хор ракушечных труб. Плен Дю Нор, Дондон, Мармелад и Плезанс – все они пали в один день. За одну ночь задушили тысячу белых и вывели из строя две тысячи кофейных и сахарных цехов. Стена из дыма и огня стояла вокруг северной части колонии целую неделю. Воспламеняя всё на своём пути, катились шары из подожжённой соломы. Поверхность моря затянуло пеплом, а зарево гаитянских пожарищ видели даже на Багамах.

Мало-помалу погромные страсти уступили место столкновениям, а затем и крупным боям с колониальными войсками. Рабы сплотились, возлагая надежду на вождей, принимающих приказы непосредственно от богов. Где-то на западе Пророчица Ромэн устраивал(а) шествия под рожки и барабаны. Хунган уверял, что может превратить вражеские пушки и мушкеты в бамбук, а порох – в обыкновенную пыль. Что касается вражеской пули, её, по словам этого хунгана, можно отогнать коровьим хвостом, если тот заколдован как положено[172]. При штабе Биассу крутилась тьма колдунов и кудесников, а его палатка была буквально забита мощами и амулетами. Костры в лагере горели ночь напролёт, и нагие красавицы при зареве пламени вызывали духов словами, известными только африканской пустыне. В одном из рапортов сообщалось, что по ночным улицам столицы гуляют африканки, распевая песни на непонятном для белых языке. Биассу одерживал победу за победой, обещая тем, кто погибнет смертью героя в бою, праведное воскресение на африканской земле. А кликуши наряжались по особой моде, опоясывая бедра кушаком цвета крови. Король Вуду объявил вой ну, и его Королева несла змею в шкатулке с колокольчиками. Триумфальным маршем они шли на захват новых городов колонии Сан-Доминго.

Вуду вдохновило восстание гаитян, но тактика и организация повстанческих формирований оставалась прежней, как и в эпоху маруновщины. Всё более дерзкие, шайки мятежников атаковали обозы с продовольствием и почтовые экипажи, разоряли поля и огороды. На рассвете они прятались в ущельях и оврагах, оставляя за спиной пепелища, трупы и яд. Система безопасных укреплений надёжно оберегала жизни головорезов, но в куда большей степени их неуязвимость зависела от магических операций колдунов. Карательный полк французов, командированный на захват повстанческой базы, был озадачен видом мёртвых птиц, посаженных на колья вдоль дороги, которую то и дело преграждали каменные круги. По центру каждой такой окружности также были разложены птичьи трупики вперемежку с битым яйцом. Около двухсот мужчин и женщин плясали и пели, не выказывая ни малейшего страха. Жрица вуду также не пыталась бежать. По-креольски она не понимала. Дикари были уверены, что человек перед ними бессилен.

Командира экспедиции поразил уровень конспирации. Одна из женщин категорически отказывалась назвать известный ей пароль. Она изобразила только тайный знак сродни масонскому, предупредив офицера, что при попытке проникнуть в таинства секты его непременно убьют или отравят.

К счастью или несчастью чёрных рабов, но те были не одиноки в своём «запросе на свободу». С некоторых пор отношения между белыми хозяевами плантаций и мулатами, уже успевшими приобщиться к французской культуре, становились всё более напряжёнными. Хотя мулатов численно было столько же, сколько французов, и им гарантировались все права, даруемые французским гражданами, в колониях европейцы относились к ним как к людям второго сорта. Недовольство мулатов дискриминацией росло вместе с ростом их благосостояния и влияния, обеспечиваемого правами и свободами «не рабов». Для французов это была весьма опасная комбинация, подогреваемая революционными идеями, занесёнными на остров из Америки и Европы. Ещё до восстания невольников мулаты открыто требовали от правительства соблюдения соглашений, принятых парижским Конвентом. Зачинщики беспорядков были подвергнуты пыткам, но они послужили прологом многостороннего противостояния: мулатов и белых, белых в союзе с мулатами против чёрных, и мулатов на стороне тех или других поочерёдно. В результате этих метаний мулаты оказались зажаты в тисках между белым городом и чёрной деревней.

В феврале 1793-го года большое влияние на Гаитянскую Революцию оказала разразившая вой на республиканской Франции против англичан и испанцев. К проблемам колониальной администрации, озабоченной восстанием рабов и борьбой за власть между белыми плантаторами и мулатами, добавился риск прямой интервенции со стороны испанской колонии Санто-Доминго[173]. Маруны без колебаний заняли сторону агрессора. Видные лидеры Биассу и Жан-Франсуа вступили в испанскую армию. Букман не смог этого сделать, будучи к тому времени уже мёртвым. Но примеру товарищей по оружию охотно последовал Туссен, недавний раб, сбежавший от хозяев уже после начала восстания, но готовый к стремительному взлёту на вершину власти.

Затруднительное положение подтолкнуло французов к переговорам с марунами, и уже летом 1793-го года под нажимом чернокожих вождей колониальная администрация острова официально упразднила рабство. Правда, мятежники вскоре разглядели за этим шагом властей попытку лишить восстание идейного стимула, оставив нетронутой рабовладельческую экономику. Биассу и Жан-Франсуа отвергли предложенный союз и остались верны испанцам, сулившим безоговорочное равноправие. Однако Туссен, по мотивам в ту пору не ясным, переметнулся на сторону французов, нещадно эксплуатировавших рабов. Верные ему люди, численно уступая силам Биассу и Жана-Франсуа, всё-таки умудрились перебить многих сторонников этих двоих, устроив засаду, а пленных передали французским властям.

Туссен, не мешкая, укреплял своё положение. К 1797-му году, разгромив две иноземные армии и прищучив мулатов, этот бывший крепостной, отныне именуемый Туссен-Лувертюром[174], сделался полновластным правителем всего Сан-Доминго. Придя к власти, он тут же приступил к наведению порядка и восстановлению процветания. Причём, что порядок и процветание придут как миленькие, было ясно заранее. Декреты чернокожего диктатора запрещали крестьянам переходить с плантации на плантацию, а безработный горожанин был обязан трудиться в поле под присмотром военных. Туссен положил конец колониальному зверству, но как было сказано выше, сама система рабского труда осталась прежней. Что касается народной религии, будучи ревностным католиком, Туссен гнушался языческих суеверий.

Если и были какие-то иллюзии относительно политики нового республиканского режима во Франции, то все сомнения развеялись после вторжения на остров армии Леклерка в 1801-м году, когда Туссен был предан Наполеоном и позорно депортирован во Францию. Конечно же, французы не желали видеть остров под властью вчерашних рабов, несмотря на поддержку Туссеном вчерашних рабовладельцев. Наполеон лично приказал своему шурину Леклерку покончить с остатками мятежных отрядов марунов после депортации Туссена. В Париже рассчитывали, что выполнение этой задачи Леклерк мог доверить недавним соратникам Туссена. Прогноз оправдался – генералы Туссена в недавнем прошлом – Жан-Жак Дессалин и Анри Кристоф – охотно вырезали бывших соратников в борьбе за свободу, угрожавших их власти.

Однако маруны не сложили оружия, под гнетом обстоятельств они стали принимать в свои ряды мулатов наряду с чёрными, в прошлом рабами. Целью такого альянса была полномасштабная вой на за независимость до победного конца. Шли ожесточённые бои, и маруны были близки к победе, но их проверенная тактика – поджоги, отравления, засады и грабежи – устаревала на глазах. Их роль в окончательном разгроме французов забылась так же быстро, как после войн Туссена, когда маруны оказались на обочине истории. Диктаторы, оказавшиеся у власти после обретения независимости в условиях неразберихи, не тратили время на показные разглагольствования о свободе и равенстве. Бывший раб Кристоф в союзе с французской армией Леклерка вероломно ударил по корпусам Биассу и Жана-Франсуа, став правителем северной части острова. Провозгласивший сам себя королём, он, как и подобает королям, угробил двадцать тысяч своих соплеменников при постройке роскошного дворца и бесполезной, как оказалось, крепости.

После измены Кристофа, казалось бы, предательство маруновщины самими маруновцами стало делом времени, но борьба продолжалась. Уцелевшим вожакам-ветеранам было не привыкать к обману и отступничеству. В каком-то смысле, такие неприятности лишь укрепляли их стойкость. Столкнувшись с новым типом угнетателей уже на первых порах годы независимости, они тоже искали и находили любопытные способы защитить свою свободу.


Лет пятьдесят тому назад молодой археолог, афроамериканка Зора Нил Хёрстон[175], ученица великого этнографа Боаса[176], собралась впервые посетить Гаити. Собирая материалы для экспедиции, она обнаружила одну странную вещь. В единственном на тот момент надёжном источнике по теме вуду она прочла о тайных сообществах, свирепствовавших в долине Мирбале. Автор монографии, видный африканист Мелвилл Херсковиц[177], описывал, как члены этих подпольных группировок созывают друг друга перестуком камней по системе, схожей с той, что ей доводилось наблюдать среди адептов общества Зангбето в Дагомее. Страх гаитян перед этими ячейками был так силён, что исследователю с большим трудом удалось разузнать названия только двух.

Одной была Биссаго, и люди из неё «носили рога и держали в руках свечи», а члены второй группировки называли себя «Голыми свиньями» (Les cochons sans poils). Члены обеих якобы умели превращаться в животных, бесчинствуя в этом виде по ночам.

Существование подобных сообществ на Гаити стало новостью для молодого учёного, но её не смутила живучесть этого феномена, присущего самым разным африканским культурам. Детство Зоры Хёрстон прошло в деревушке, населённой одними чернокожими, и она с малых лет ощущала африканские корни окружавших её людей. В пламенных богослужениях и евангельских песнопениях её отца, баптистского проповедника, одержимого христианским «духом», девочке слышались отголоски африканских ритуалов. После смерти матери, в девятилетнем возрасте Хёрстон увлекло на север страны в составе театральной труппы, с которой она добралась до Балтимора, где и закончила школу. Удача сопутствовала ей и далее. Интерес к литературе и фольклору привёл девушку в университет Говарда, а оттуда к стипендии Гуггенхайма в Колумбийском университете, где её наставником стал поддерживавший Хёрстон «Папа Франц».

Переворот в антропологии, инициированный Боасом, шёл полным ходом. Эта наука всё ещё была орудием колониализма, когда отважный учёный отбросил голословную идею прогресса и эволюции, в рамках которой впереди планеты всей неизменно оказывалась цивилизация западного типа. Пропагандистским догмам эксплуататоров Боас противопоставил изучение культур, согласно их внутренней ценности[178]. Как никто другой до него, Боас использовал антропологию в качестве наглядного пособия, показывающего, как удивительно разнообразна человеческая культура. Нити разных культур, согласно Боасу, в конечном итоге, сложнейшим образом сплетаются в единое целое. Вдохновлённая примером своего учителя, Боаса, Зора Нил Хёрстон одной из первых приступила к научному исследованию афроамериканского фольклора.

«Ритуалы знахарей худу американского юга по строгости соблюдения ритуальных норм не уступают католической мессе», – заявляла она вопреки обывательской моде на расизм.

Боас подчёркивал важность экспедиций. Зора Нил Хёрстон колесила по пыльным дорогам южной глубинки США на разбитом шевроле, записывая сказки и блюзы, расспрашивая знахарей худу. Ей доводилось бывать в шкуре людей, чьи истории она собирала. Револьвер с перламутровой рукояткой был её неизменным спутником в этих командировках.

Её принимали то за лихую подружку торговца бормотухой, то за вдовицу, занятую поиском жениха. А когда она отъезжала, напевая похабную песенку, все думали, что это актриса водевиля собирает материал для очередной роли. Эта удивительная женщина с побитым чемоданчиком, в беретике и дешёвом сарафане, обшарила все закоулки болотистых дебрей Луизианы, стараясь как можно ближе сходиться с людьми, которых изучала, реализуя до конца то, что антропологи называют «включённым наблюдением». Однажды, чтобы понравиться колдуну, она собственноручно изловила чёрную кошку, убила её и варила в кипятке до тех пор, пока не остался один скелет. Каждую косточку было велено проверить на вкус, пока не попадётся та, что горчит. Проходя посвящение в Новом Орлеане, ей пришлось шестьдесят девять часов лежать в голом виде, прикрывая пупок кожей змеи. Когда пробил семидесятый час, её впятером подняли с пола, приступив к долгой церемонии, в конце которой спину неофитки украсил зигзаг символической молнии. Затем верховный жрец пустил по кругу чашу с вином и кровью всех присутствующих. Причастившись ею, Зора Нил стала полноправной участницей культа.

Жажда новых открытий и обострённое желание сделать вуду понятным всем, наделив его правами «законной» религии – вот что влекло эту искательницу приключений на Гаити. Подогретая слухами о тайных обществах, Зора Нил отправилась в одиночный крестовый поход. Что касается слухов и фантазий, ими давно и обильно потчевали читателей корреспонденты газет и Старого и Нового света. В своих репортажах из Чёрной Республики те и другие не скупились на самые экзотические подробности. Для американцев Гаити был карликовым заповедником африканских нравов и пороков, включая самые бесчеловечные и богомерзкие. «Наши братья-людоеды», «Чёрный Багдад» – типичные названия «документальных» опусов тех лет. На страницах газет и сам остров и его обитатели представали карикатурным сборищем пляшущих под бой барабанов голодранцев, которыми правят скоморохи с безмерными амбициями. Среди персонажей преобладали знахари-шарлатаны, блудницы, и дети, откармливаемые на убой.

Большая часть этого чтива могла уйти в макулатуру, если бы не стечение исторических обстоятельств. До появления «Чёрной республики» (1884) Спенсера Сент-Джона[179], содержащей омерзительное описание «жаркого из человечины с конголезскими бобами», большинство работ темы вудуизма касались лишь в той мере, в какой этот культ сыграл свою роль в восстании рабов в ходе Гаитянской революции. Неслучайно, в период американской оккупации (1915–1934) их появилось немало, измышления про куклы вуду стали орудием политической пропаганды, внушая каждому уважающему себя морскому офицеру, что спасти дикий край с его эксцессами может только военное вмешательство цивилизованного соседа.

Будучи в курсе клеветнической кампании, Зора Нил Хёрстон хорошо представляла, что случится, если собранный ею материал попадёт не в те руки. Взгляд, устремлённый в потаённую сторону Гаити, исходил не просто от своего, это был взгляд сочувствующий и понимающий.

Уже на первых прогулках по улицам Порт-о-Пренса она слышала, как люди шушукались о чём-то ночью, у неё за спиной. То и дело происходило что-то странное. Вдруг вокруг деревни послышался неумолимый ожесточённый бой барабанов, но совсем не такой, как бывает в вудуистском унфоре. Дело было в четверг. Зора разбудила деревенскую служанку, охотно выполнявшую роль экскурсовода. Но на сей раз на глазах Зора та превратилась в трясущуюся от испуга девчушку, которой страшно ступить за порог. Через пару недель ночью со двора пахнуло едкой вонью горелой резины. Мужчина, который её поджигал, объяснил своё поведение защитой своего ребёнка от неких «Серых свиней» (Cochons Gris), якобы практикующих людоедство. Он уже видел, как они вышагивали вокруг дома в красных балаклавах с капюшоном. А третий инцидент случился во время поездки на остров Ля Гонав, когда Хёрстон повстречала целое подразделение жандармерии, отправленных усмирять какое-то сообщество, укрывшееся в труднодоступном районе острова. Вместо подробностей Хёрстон услышала несколько невнятных, шёпотом произнесённых слов о чём-то страшном. Лишь по возвращении в столицу связной повёл её в трущобы квартала Бель Эйр, где она очутилась в самом необычном святилище изо всех, в каких ей довелось побывать. В центре помещения находился гигантских размеров чёрный камень на цепи, которую, в свою очередь удерживала скоба, чьи оба конца были замурованы в стену. Пока гостья любовалась святыней, хунган вручил ей листок, испещрённый таинственными знаками, среди которых было и mot de passage – пароль, необходимый для контакта с тайным обществом Серых Свиней.

Эта зацепка, наряду с другими, помогла исследовательнице за несколько месяцев составить поразительный портрет гаитянского «масонства». Адепты собираются по ночам, реагируя на звонкий бой барабанов. А узнают друг друга по особым жестам и «партбилетам», подтверждающим членство каждого из них. Хёрстон живописно изображает ночную сходку с участием «императора», «президента», «министров», «королев», «офицеров» и «лакеев», совместно исполняющих безумный танец грешников в аду. Вместе сей сброд устраивал парадные шествия, отдавая духам честь на перекрёстках по дороге на сельское кладбище, где их ждала встреча с Бароном Субботой-Самди – хранителем мертвецов, у которого вымаливали «безрогого козлика» для жертвоприношения. С позволения духов, гонцы, вооружённые вервием из кишок предыдущих жертв, пускаются на поиск незадачливого странника, пренебрёгшего ночлегом. В случае отсутствия у него документа, дающего право на ночные прогулки, несчастного ожидает суровая кара.

К сожалению, как явствует из её записок, Хёрстон так и не удалось самой стать очевидцем подобных манифестаций. Видимо, по этой причине не смогла она преодолеть и расхожее представление о его участниках, как о «сборище колдунов и отъявленных бандитов». Вот что сообщил ей один представитель мулатского бомонда:

«На острове существует организация, ненавистная буквально всем гаитянам. У неё есть три названия, но все они означают одно и то же: Красная секта, Винбриндинг и Серые Свиньи. Члены этой банды собираются, чтобы поесть человечины. Строгости рабовладельческого строя не давали им возможности собираться вместе на почве этой гнусной страсти. Но когда тогдашний строй начал рушиться, они успели сойтись, прежде чем на них обратили внимание. Нетрудно догадаться, почему Гаити до сих пор не может избавиться от этой мерзости. Строжайшая конспирация и страх – таковы главные причины неуязвимости каннибалов. Местом реализации своих грязных наклонностей Серым Свиньям служат кладбища. Не дай Бог кому скоропостижно скончаться от внезапного недомогания – они тут как тут. А наутро ограда сломана, могила осквернена, и труп испарился».

Кто в тайных обществах состоял? На этот вопрос Зора Нил Хёрстон так по-настоящему и не ответила. Дескать, членство засекречено, и сама жизнь адепта зависит от соблюдения тайны. Зато она даёт красочное описание процедуры, в которой она не разглядела первичную стадию зомбификации.

«Если кто проболтался, – пишет Хёрстон, – его ожидает скорая расправа. За подозреваемым устанавливают тщательную, но незаметную слежку, которая продолжается вплоть до предъявления или снятия обвинений. Если он виновен, к нему посылают исполнителей приговора. Всеми правдами и неправдами жертву заманивают в лодку, чтобы отойти в море на расстояние, откуда её крики не расслышат на берегу. Огласив приговор, один из палачей выкручивает ей руки, а другой сжимает голову. Сильный удар оглушает приговорённого и рассекает кожу за ухом. В открытую рану втирается яд быстрого действия. Жертве известно, что от него нет противоядия».

Почти сорок лет спустя молодой гаитянский антрополог по имени Мишель Лягерр[180] сумел найти ответы, которых не хватало в книге Хёрстон. Летом 1976-го года Лягерру довелось пообщаться с группой крестьян, вовлечённых в какую-то тайную секту, пока они не приняли протестантизм. По словам отступников, сеть тайных сообществ покрывает всю территорию острова, негласно разбитую на сферы влияния. Названия группировок зависят от региона, и среди них значились: Зобоп, Бизанго, Винбиндинг, Сан Поэль Мандинг и, представьте себе, Макандаль. Вступали в эти общества по приглашению или через посвящение и, несмотря на строгую иерархию, общество было открыто для мужчин и женщин. Лягерр убедился в наличии паролей, знамён, транспарантов, чёрно-красной униформы в блёстках, целой программы песен, танцев и барабанных соло. Он также отметил циклический график ритуалов, способствовавших пущей сплочённости членов общества, что играло для организации немаловажную роль. Собрания происходят только ночью и начинаются с вызова духов, а завершаются торжественным шествием с выносом священного символа секты – гроба, именуемого «секей мадуле» (от искаж. фр. cercueuil – гроб).

Однако, по мнению Лягерра, функции данных организаций далеки от того, что им приписывала Хёрстон. В деятельности этих людей нет ничего криминального. Это скорее инструмент поддержания порядка, управляемый элитой вудуистского культа, сознательные честные крестьяне. Подобно своим собратьям в Западной Африке, они также являются ответственными хранителями канонов фольклора. Каждая ячейка тесно связана с унфором, чей настоятель-хунган служит посредником между подпольем и внешним миром. Филиалы сообщества разбросаны столь повсеместно на острове, что Лягерр рассматривает их как звенья подпольной администрации, готовой к прямому соперничеству со столичным, официальным режимом Гаити. А исторические корни этого явления не вызывают никаких сомнений.

По его мнению, вследствие войны за независимость и в свете предательства военных лидеров, сопротивление марунов продолжилось на ином уровне. В отдельных регионах их банды свирепствовали до середины XIX-го столетия. Но по мере захвата земель бывшими рабами и становлением водунизма, миссией марунов стала защита крестьянства от дальнейшего закабаления городской финансовой элитой, которая притесняла людей уже не из-за цвета их кожи. Если вой ну с французами можно выиграть или проиграть, то новое противостояние марунов чуждому миру обещало быть нескончаемо долгим. В новых условиях маруны больше не могли быть открытой военной силой. Они ушли в подполье и сделались силой политической, представляющей интересы своих единоверцев на гаитянской земле. Нынешние последователи марунов продолжают дело основателей движения, но лишь в пределах своего района, где они теперь «смотрящие».

Что ж, если Лягерр прав, а его доводы казались мне убедительными, картина более-менее ясна. Ведущие светила столичной медицины уверяли меня, что зомби – результат преступной деятельности, подлежащей искоренению и разоблачению во благо всего народа. Но теперь я смотрел на это явление с несколько иной точки зрения. Для городских снобов, зомби – очевидный криминал, но многое говорит о том, что не было преступных намерений у водунистов, возложивших на себя поддержание законности и «очистивших» общество от Нарцисса и Ти Фамм. Обращение в зомби – незавидный удел, тут я согласен. Но до меня начинало доходить, что без него в этом обществе не обойтись. В конце концов, чем оно хуже смертной казни?

На основе собственных изысканий я убедился, что некоторые необходимые для этой процедуры вещества находятся под контролем тайных сообществ, наследников марунов, чьё тайное знание теряется в гностических глубинах Чёрного континента. Судебная логика африканских племён предписывает те же наказания для виновных, что и «теневые» законы на Гаити, сходство этих систем подмечено в книге Хёрстон. Стало быть, есть все основания признать, что Ти Фамм и Нарцисс на момент наказания были подонками в глазах своих односельчан. Осуждение Нарцисса напрямую связано с вопросом владения землёй, то есть с темой, за которой, согласно Лягерру, с особым вниманием следит тайное око сообщества. Нарцисс не отрицает, что предстал перед трибуналом, был допрошен и осуждён. Практика в подобных случаях идентичная африканской. Более того, своих обвинителей сам Нарцисс именовал не иначе, как «хозяевами земли», в чьих руках дальнейшая судьба осуждённого. С прямотой, неожиданной для оккультиста, Макс Бовуар направил меня за ответом на загадку зомби не куда-нибудь, а к всё тем же авторитетам гаитянского подполья.

Если состав препарата для зомбификации, расшифрованный мною, подводил материальную базу под этот феномен, то работа Мишеля Лягерра вкупе со сведениями, предоставленными Бовуаром и другими, показывала, какой могла быть его социальная подоплёка. И снова, в который раз, важнейшая деталь была предоставлена неутомимой мисс Хёрстон.

В октябре 1936-го года на обочине дороги ведущей к долине Абонит, была замечена голая женщина. Когда её передали полицейским, она назвала им адрес, по которому те доставили её домой, где её опознал родной брат. Несчастную звали Фелисия Феликс-Ментор. Двадцать девять лет назад она внезапно заболела, умерла и была похоронена. Правдивость её слов подтверждали свидетельство о смерти, показания бывшего мужа и других членов семьи. Состояние её было плачевным настолько, что после установления личности бедняжку поместили в больницу, где с ней и встретилась Зора Нил Хёрстон. Выглядела пациентка, прямо скажем, ужасно – мёртвые глаза на пустом лице, и веки, словно выжженные кислотой.

Кстати, она была уроженкой Эннери – того же посёлка, откуда родом Ти Фамм.

В обществе с предполагаемым зомби Хёрстон провела всего один день, но впечатлений от этой встречи хватило, чтобы рассказать о гаитянских чудесах всем читателям. К сожалению, ей мало кто поверил. Хёрстон пишет, что они с врачом долго обсуждали случай Фелиции Феликс-Ментор и «пришли к выводу, что зомби проходят не через смерть, а через её подобие при помощи лекарственного средства, чей рецепт известен единицам. Эта тайна родом из Африки передаётся от поколения поколению. Как и рецепт противоядия. Очевидно, что вещество поражает часть мозга, управляющую речью и волей человека. Жертва способна двигаться и работать, но ей больше не по силам сформулировать простейшую мысль. Врачам хотелось бы заполучить рецепт, но они сознавали, что это невозможно, ввиду того, что (курсив мой – У.Д.) тайны тайных сообществ остаются тайнами».

Гипотезу, изложенную Хёрстон в путевых заметках «Расскажи моей лошади» (1938), проигнорировали в Штатах и раскритиковали на Гаити. И виной тому оказался не яд. Его существование не отрицали многие исследователи гаитянской культуры и быта, не придавая ему особого значения. Альфред Метро, в частности, признавал, что в распоряжении хунгана могут быть вещества, погружающие в летаргический транс, не отличимый от смерти. И, несмотря на уклончивую реакцию антропологов, гаитяне относились к этому вопросу достаточно серьёзно, чтобы включить его в уголовный кодекс.

Сведения, добытые Хёрстон, обесценивала не их бездоказательность, а то, что они появились в неподходящее время. Публикация совпала с периодом интенсивной модернизации крестьянского труда на Гаити реформаторами прозападного толка. Эти доморощенные умники надменно хулили измышления Хёрстон, порочившие, по их мнению, гаитянского мужика и оправдывавшие агрессию янки. Образ зомби, вскоре шагнувший с книжных страниц на киноэкран благодаря ходовым голливудским кинолентам, стал для гаитянского интеллигента чёрной меткой для любого исследования о Гаити. Неудобный феномен, не достойный серьёзного рассмотрения, был признан маргинальной частью фольклора. А исследователь, чьи открытия (при должной поддержке) могли бы ускорить разгадку этого феномена на пятьдесят лет, Зора Нил Хёрстон, затаив на коллег обиду за непонимание, умерла в нищете и забвении в середине пятидесятых. А ведь тайна зомби могла быть разгадана ещё полвека назад!

В защиту тех, кто подвергал работу Хёрстон критике, можно отметить сразу несколько уязвимых пунктов её гипотезы о зомбификации как отравлении. Во-первых, много свидетелей настаивало на том, что не действие колдуна, а химическое воздействие препарата играло главную роль при воскрешении мертвеца. Во-вторых, хотя случай Фелиции Феликс-Ментор, бесспорно реальный, остро нуждался в объяснении, никто не проводил компетентной медицинской экспертизы. И никому не удалось проникнуть в подпольную сеть так глубоко, чтобы с ним поделились препаратом. В том числе и самой Хёрстон, списавшей неудачу на то, что «сведения о растениях и рецептуре препаратов из них являются тайными. Они передаются из поколения в поколение, и ничто не заставит хранителей тайн открыть их всему миру». Она явно послушалась городских врачей, пытавшихся заполучить препарат тупиковым путём. Один из таких горе-исследователей запугивал бокора тюремным сроком, когда услышал в ответ на просьбу раскрыть рецепт препарата, что тот не собирается делиться секретом своих гвинейских предков с безродным космополитом. Хёрстон тоже всерьёз предупреждали не заходить далеко. «Многие гаитянские интеллектуалы», было сказано ей, «на себе узнали последствия излишнего любопытства». Ей намекнули, что, если она продолжит искать прямого контакта с оккультным подпольем, то может и света белого не увидеть.

Зора Нил Хёрстон, безусловно, была отважным человеком, но будучи первым учёным, ступившим на эту «землю», доселе ни кому не ведомую, она не могла не прислушаться к предостережениям своих гаитянских коллег. Тем не менее, если данные Мишеля Лягерра верны, и подполье в сообществе вуду являет собой легитимную политическую и судебную власть в общине, тогда с ним можно контактировать безопасно. Только так мы раскроем последнюю тайну феномена зомби. А поможет нам в этом Эрар Симон.


Змей и Радуга

XII. Танец на челюсти льва

Змей и Радуга

Я спокойно осмысливал полученные данные в Нью-Йорке и Кембридже, но Гаити опять влекло меня к своим берегам, мерцая путеводной звездой. Давнее желание понять связь оккультного подполья с производством зомби к исходу осени 1982-го года возросло настолько, что я захотел сам внедриться в одну из таких организаций. Только совершив этот последний шаг, я смогу выяснить, кого и за что превращают в зомби.

Такой замысел был бы сильным ходом, но, по мнению моих консультантов, небезопасным. Ведь я, по сути, порывался узнать, кто управляет островом на самом деле. Натан Клайн, хотя он никак не мог расстаться с проблемой, как собственно поднять зомби из могилы, узнал кое-что о Гаити и сразу оценил мою идею, подержав мою авантюру, и за несколько наших встреч ранней зимой выразил ей полную поддержку. Хайнц Леман и Дэвид Меррик, как оказалось, спонсор всего проекта, опасались, что меня там попросту убьют. Ссылаясь на опыт прежних визитов, я доказывал, что их опасения несколько преувеличены. В конце концов, мы договорились о том, что они оказывают полную финансовую поддержку проекту при условии, что я первым делом озабочусь медицинскими доказательствами того, что живые мертвецы существуют на самом деле. Однако дальнейшим планам воспрепятствовали непредвиденные обстоятельства. В середине февраля 1983-го года в ходе плановой хирургической операции скончался доктор Клайн. А паралич, разбивший мистера Меррика двумя днями позже, свёл его участие в проекте к нулю. Словом, зима в новом году обернулась чередой нежданных трагедий, и на время я лишился возможности изучить тайные общества изнутри.

Пройдёт целый год, прежде чем я снова окажусь на Гаити, на сей раз за свой счёт, и многое будет по-новому, за исключением самой страны. Проезжая по улицам Порт-о-Пренса, мимо пряничных домиков под сенью пальм, устремлённых в небо, минуя болотца стоячих нечистот на бульваре имени Трумэна с копошащимися в них сантехниками, я снова вспоминал слова загадочного незнакомца из отеля «Олоффсон»: «Гаити останется Гаити, пока жив дух человеческий, всегда новый и всегда один и тот же». И всё-таки лёгкость общения с этой страной искупалась новым, не очень приятным для меня чувством – ты узнаешь этот край, но ты точно никогда не станешь для них своим. Тебе здесь многое близко, но ты – чужак.

Общение со старыми знакомыми открыло их для меня с новой стороны и вскоре обнажило ранее скрытые противоречия. Как бы то ни было, а внешне мало что изменилось. После репортажей Би-би-си Марсель Пьер стал звездой у себя в Сен-Марке. Недавно в коридорах местной клиники видели, как он, повторяя реплики британских дикторов, делал упор на том, что служит не силам зла, а врачебному прогрессу. Его ликование вскоре будет омрачено жестокой болезнью жены, у которой открылось кровотечение из-за опухоли в матке. Удары судьбы не повлияли на бодрость его духа, но сильно ударили по карману – поток туристов, напуганных ВИЧ, практически иссяк[181]. Да и мои финансовые возможности заметно сократились после кончины спонсора, а остаток средств был истрачен на переливание крови для несчастной мадам Бовуар. На все эти новшества гаитяне реагировали весьма неожиданно. Пока мой карман был полон субсидиями, они из кожи вон лезли, помогая мне его облегчить, а сейчас, когда мне приходилось экономить, они, даже в беде, не просили ни о чём.

Заметнее прочих персонажей нашей истории изменилась Рашель. Осенью 1982-го года она стала изучать антропологию в университете Тафтса, но знакомство с Америкой только помогло ей глубже чувствовать себя гаитянкой. Теперь она вполне знала, где её дом. Её свободолюбие, которому открыты все пути, столкнулось с жизнью и обрело нужные рамки. Узнав о моих планах, она твёрдо решила принять участие в моих изысканиях. Она связалась со своим научным руководителем, и тема, которой мы стали заниматься, вошла в её учебную программу.

Мы знали, что первой будет беседа с Эраром Симоном.

Пополудни было душно, но как часто бывает летом, ближе к вечеру пошёл дождь. Ливень сменился беспросветной туманною моросью. Он прекратился так же внезапно, как начинался, и в наступившей тишине на улицах Гонаива, по которым гулял ночной ветер, сделалось тревожно. Снова вырубили электричество, и окна целых кварталов озарили сполохи керосиновых ламп. Фонари не погасли только на пирсе, под навесом кинотеатра теснилась толпа. В кинотеатре нас должен был ждать Эрар. Он любил смотреть фильмы. Кинематограф, «театр для бедных», оставался для него одним из каналов связи с внешним миром. Картины он смотрел урывками, пропуская начало и конец. Манера странная, но очень уместная для Гонаива, где американские боевики крутят в переводе на ломаный французский, едва понятный креолам.

Безногий старик на тележке с улыбкой вручил нам записку. Рашель обошла кинотеатр, и я пошёл за ней. Пройдя по близлежащей улице, возле дома бывшего шефа полиции мы получили дальнейшие указания, где искать Эрара, после чего, ещё раз побывав на набережной, мы оказались в ночном клубе «Клермезина», расположенном, как вы помните, на окраине города. Элен, жена Эрара, встретила нас тепло, скрашивая ожидание мужа отчётом о своих дневных похождениях на рынке. Мы слушали в темноте, пропитанной ароматом её духов, рассказывала она о пустяковых вещах, но красочно и живо. Её болтовню прервало появление супруга. Мы не виделись больше года, но поздоровались как двое друзей, которые общаются регулярно. Отклонив моё излишне тёплое приветствие, Эрар дал понять, когда запас новостей от меня иссяк, что в нашей дружбе молчание будет важнее слов. Мы, европейцы, крепко привязываемся к прошлому, а жизнь гаитянина – постоянный сегодняшний день. Здесь, как в Африке, прошлое и будущее – не более чем условные границы настоящего, а воспоминания о минувшем, как и обещания, не имеют смысла.

И всё-таки было заметно, что Эрар взволнован моим возвращением, и что-то я для него значу, хотя при мутном освещении лунный лик этого человека казался ещё более непроницаемым, чем при свете дня. На меня смотрел тот, кто умеет смешивать звезды с песком и носит в кармане молнию. Возможно, шаровую. Откуда-то с запада доносились глухие раскаты грома. Ветер шелестел сухой листвой миндальных деревьев во дворе. Вскоре к шелесту листвы прибавился скрипучий смех хозяина. Таким способом Эрар выразил восхищение привезёнными мною подарками. В прошлый раз я спросил, что ему привезти, и он ответил «Что-нибудь таинственное», – серьёзная заявка от человека с таким богатым опытом. Но я надеялся, что его порадуют и шкурка оцелота, и фрагменты хребта гигантского удава.

– Ты пробовал его мясо? – поинтересовался он невзначай, пока мы с Рашелью раскладывали экспонаты.

– Я слышал, что это запрещено?

– От кого – от белых?

– Нет, от индейцев.

– Славно… Вот видишь, – обратился он к Рашель. – Всё, как я говорил твоему отцу. Человек настолько дикий как Уэйд, учится не у старейшин, он уходит в лес, чтобы слушать листву. А потом возвращается к своим, чтобы узнать то, о чём не сказала листва.

Из этого мудрёного объяснения я понял только, что он нашёл для меня подходящий образ, неверный, но для него исполненный глубокого смысла. Раз уж я не вписывался в его картотеку иностранцев, он придумал новую, составленную на основе дюжины голливудских второсортных фильмов. Там были джунгли, экзотические звери, знакомые ему по моим рассказам и фотоснимкам. Я был дикарём, а не белым для него. Вот и всё.

– Да не за этим он сюда приехал, – втолковывала ему Рашель. – Он вернулся, потому что мы тогда вместе…

Эрар закрыл лицо руками, и мучительно со стоном встал со стула, пробурчав несколько невнятных фраз.

– Твой отец мне рассказал, Рашель, – промолвил он наконец. – Это игрушки, по-твоему? Бизанго – сатанисты, а не то, что ты себе думаешь.

– Но есть и те, кто говорят: обряд Бизанго – это и есть жизнь.

Неожиданно быстрый и дерзкий ответ озадачил хозяина.

– Пусть болтают, что хотят, а обряд там нехитрый. Песни их послушай. Ни в одной ни слова про жизнь. Что они поют, бросая деньги в гроб? Кто такой «дьяб»? Дьявол. «Эти деньги тебе», – поют они. А как вам такое:

Баба, баба, куда тебе двое?

Одного малыша заберу.

Не ори, а то мигом сожру.

Пасть тебе быстро прикрою.

– Все их песни об одном: Убивать! Убивать! Убивать!

Рашель хотела возразить, но Эрар был непреклонен.

– Чтобы правильно отслужить церемонию Бизанго, нужен человеческий череп. Но не из могилы, а тот, который дадут они. Кубок в виде черепа. Тебе ни о чём это не говорит, девочка?

– Такие уж у них законы, – парировала Рашель без тени страха в голосе.

– Тогда позвольте рассказать, что вас ждёт. Чужака, пытающегося протереться в Бизанго, могут припудрить известным вам порошком. Захотелось невидальщины, вблизи поглядеть, как драконы летают? Смотрю, захотелось. В лучшем случае вас как следует припугнут. Привяжут к столбу храмовому, и двадцать молодцов исполнят танец с саблями, свистящими у вас перед носом. Шанпвели своё дело знают. Спляшут как надо. Жаркое готовят на славу, не беда, что в нём плавает палец твоей матери, ты ведь не знаешь, чьё это мясо. А если попадёте под подозрение, молитесь, чтобы верховный вас помиловал.

– Нас помилуют.

Эрар схватил мою руку, поднёс к лицу вплотную, так, что я чувствовал его дыхание.

– Только не этого парня, – хмыкнул он.

– Гаитяне не судят о человеке по цвету кожи.

– Да не мели ты вздор, девочка. Кто, как не американцы украли у нас нашу землю однажды? А потом, при Папе Доке пытались снова. Иностранцам по ночам здесь гулять не надо, можно и костей не собрать. Из разных мешков.

– С тобой будет не так опасно.

– Ни за какие коврижки. Рашель, тебе ещё жить да жить, Уэйду тоже есть, чем заняться, пусть служит лоа. Да поймите же вы, наконец, Бизанго – это зло, это «дьяб». Не связывайтесь с ними.

– Мы просто хотим глянуть, как они это делают.

Эрар молчал. Он давно отвык спорить. Обычно, когда другие высказались, он парой кратких фраз излагал свою волю и просто ждал, когда будет «по его».

Но в тот вечер последнее слово осталось за Рашелью.


Нас, конечно, огорчило нежелание Симона стать нашим «Вергилием» в аду Бизанго, но очень скоро мы убедились в том, с какой охотою гаитяне обсуждают таинства этих сект, Шанпвель или Бизанго (в устах многих эти два названия были синонимичны). Не знаю, как Рашель, а я не ожидал такой откровенности. В ближайшие дни после нашей встречи с Эраром мы узнали массу интересных вещей про то, как едят детей и превращают в свиней ни в чём не повинных граждан. Судя по всему, клеймо сатанизма приросло к репутации Бизанго всерьёз и надолго. Вот почему рассказ молодого жителя прибрежной деревни Аршайе мы выслушали с особым вниманием. Мужчину звали Инар, ему было двадцать пять, когда он стал членом Бизанго в 1980-м.

Инару с детства твердили, что ночью гулять опасно, обостряя любопытство ребёнка. Поэтому однажды ночью он прикинулся спящим, а затем тайком от матери улизнул из хижины и направился туда, где гремели барабаны. У ворот его встретил часовой, с которым он оказался знаком. Пока они дружески болтали, к ним подошёл не кто иной, как сам «президент» с предложением выпить. Он тоже оказался знакомым, и пригласил Инара в ряды сообщества, тут же распорядившись инсценировать его «поимку». Посвящённые выстроились в ряд по команде. Инар кое-как повторял их действия, не зная ни жестов, ни слов песен. На фоне красно-синих балахонов с блёстками он выглядел белой вороной. По его словам, ему предстояло «поменять кожу».

Грянули барабаны, зазвучали песни. Страсти вокруг новичка накалялись, жуткий тип, размазывая по роже слёзы и кровь, орал про «козлика в центре дома», которого ему не терпится «словить». Инар понимал, что речь идёт о нём. Он слушал песню, затаив дыхание. Тогда-то и снизошёл на него добрый дух, прибавив сил и мистической прыти перед решающим испытанием. Инар успел броситься в сторону за мгновение до того, как метнули первый аркан. Свет погас, и в сетях оказался тот, кто стоял рядом. Попытку повторяли неоднократно, и каждый раз пойманным оказывался кто-то из своих. Смекнув, что молодого человека поймать не просто, для его «ареста» главари послали сразу трёх «королев». И таки схватили. Завязав пленнику глаза, Инара поставили перед крестом Барона Субботы для разбирательства его дела. Как только милосердный Барон признал его невиновность, из уст подсудимого вырвалось:

Крест победный, праздничный крест,

Я пред тобой невинен…

Впечатлённые столь высоким благоволением, руководители ускорили процесс приёма, завершив необходимые процедуры за одну ночь. Отныне Инар обладал правом доступа в любое собрание на этой территории.

Имея допуск, неофит Инар вскоре убедился, что Бизанго отнюдь не является сборищем нечестивцев, которым его пугали в детстве. В рядах организации царили взаимовыручка, своим там было безопасно. Ночные вылазки, которых так боялась его мать, на самом деле оказались операциями по задержанию действительно опасных для общества личностей. «У нас в деревне убивает не односельчанин, а то, как ты себя ведёшь», – так сформулировал моральное кредо своей организации гаитянин Инар. Чтобы избежать неприятностей в ночи, прохожему, случайно столкнувшемуся с Бизанго, следует почтительно преклонить колена и закрыть ладонями глаза. Можете сами убедиться, в такой позе вас никто не обидит.

Инару дали понять, что при случае он может обращаться за помощью. Если заболеют члены его семьи, общество с удовольствием одолжит на лекарства. Проблемы с полицией также найдётся кому решить, если, конечно, ты невиновен. Но всего важнее – защита от врагов. Например, тебя оклеветали и ты вылетел с работы – имеешь полное право получить контрибуцию с того, кто распускает сплетни. «Если чей-то язык мешает тебе жить, ты можешь лишить жизни его обладателя», – рассуждает бизангист Инар. Достаточно спросить разрешения у «императора» с дальнейшей выдачей клеветника на нужды сообщества. Рассмотрев дело, император выдаёт ордер, повелевая доставить истца и ответчика под стражей. Стоп! С этого места рутина становится фантастикой. Дело в том, что оба предстают перед судом не во плоти, а так сказать виртуально, в воображении. И всё происходящее кажется сном. На суд препровождают не стражники, а некая магическая сущность, состоящая в обществе наравне с простыми смертными. Она чародействует. Теперь оба, истец и ответчик, заболевают, и на пороге смерти душу каждого из двух – ти бон анж, изымают для допроса. Если она у тебя чиста, ты не умрёшь. А душа обидчика останется там, куда её забрали, и на другой день в постели найдут кор кадавр, то есть труп. Выдача или «продажа» своего врага сообществу – дело щекотливое. Ведь если на суде его признают невиновным, виновным в клевете окажешься ты.

Откровения Инара, особенно на тему «скупки» орденом должников и обидчиков, помогли нам состыковать два ранее непонятных конца главной загадки. На одном было дело Нарцисса, с его упоминанием «хозяев этой земли», тайных трибуналов и порошка, который вывел его из могилы. На другом – структура Бизанго, связанная с оккультным подпольем Западной Африки, с развитой токсикологией, судебно-карательной системой – влиятельный орган общественной жизни. На основе разговоров с Инаром вырисовывался образ, прямо противоположный страшилкам, которыми нас потчевал Эрар. Насколько являлось правдой то, что рассказывает Инар – определить самостоятельно было нам не по силам, а посему мы снова прибегли к помощи Бовуара. Молодой человек воспитывался в семье у Макса, значит, ему можно доверять. Мы регулярно общались с ним десять дней кряду, и в доме Макса и храме в Мариани. Мы сблизились с Инаром, который обещал нам организовать посещение ближайшего собрания Бизанго, когда нас вызвал к себе Эрар Симон.

В обычном месте – на углу у кинотеатра – в этот раз Эрара не оказалось, зато мы застали финал «Индианы Джонса: В поисках утраченного ковчега»[182]. Звуковая дорожка была ни к чёрту, но зрение возмещало зрителям слух: вспыхивавшие на экране яркие картинки вызывали у местной публики мгновенную реакцию. Финальная сцена, где духи, вылетая из скинии, превращают нацистов в желе, повергла публику в шок. Крики: «Шухер, оборотень!» сопровождались ором в адрес присутствовавшей в кинозале девушки «в положении», которой надо беречься. Всем надо повязать запястье левой руки ленточкой, а то… Происходящее в зале затмило спецэффекты Джорджа Лукаса. Безумие толпы выплеснулось на улицу, где нас окликнул едва слышный сиплый посвист Эрара. Оказывается, он тоже сидел в зале и фильм ему понравился, особенно сцена со змеями в египетской гробнице.

– Такое выдержит только тот, в ком от рождения есть змеиная кровь, – сказал он нам со знанием дела. – Иначе, это какая-то тайна.

Далее он пояснил, что, освободив разум от тревог, его можно предоставить сущностям, которые помогут творить чудеса, показанные в фильме.

– Только дурак, – добавил он, сделав нарочитое ударение на этом слове и изобразив подобие улыбки, – рискнёт плясать на челюсти живого льва.

Ему, разумеется, уже донесли про нашу поездку в Аршайе, про Инара и приглашение на шабаш Бизанго. Обдумывая его изящную аллегорию, которой он ласково припечатал нас с Рашелью, я отошёл к свежевымытой стене, на которую дружно мочились возбуждённые кинозрители.

– Ну что за белый? Отливает в переулках – а я и не знал! – поддел он меня, когда я вернулся к его побитому джипу. – Итак, друзья мои, вижу, что дом старика Эрара снова становится приютом для злодеев и проказников!

Продолжая хохотать, Эрар нырнул во тьму, выйдя из-под света фонаря. Мы последовали за ним. Он шагал, опираясь на деревянный меч как на посох, прекрасно ориентируясь в лабиринте глинобитных избушек. Несмотря на поздний час и безлюдье, отовсюду долетали звуки – шёпот, детский плач, скрип несмазанных ворот. Чем живут эти люди под соломенной крышей, думал я, неужели хватает скудных плодов их чахлых огородов? В верхушках пальм шелестел ветер с океана, а от земли шибало людскими нечистотами, помоями, гнилыми фруктами. Остов дохлого мула дрожал. Кишел крысами, прибежавшими на пиршество.

– Наше почтение!

Эрар подошёл к высоким воротам и три раза ударил в них своей клюкой. Ответа не последовало. Тогда он постучал снова, повторив традиционное приветствие. Послышался шорох, но ему снова не ответили. Затем женский голос спросил, кто нужен. Эрар велел позвать соседа, живущего на другом краю жилищного комплекса. Он подробно объяснил, где и как его найти, но тётка за воротами отказалась. Тогда наш вожатый распустил язык, и оба принялись собачиться на всю улицу. Среди угроз фигурировало и coup l’aire – порча.

– Да заткни ты хайло, баба! – разошёлся Эрар. – Подуть кое-чем, чтоб отвяла и откинула копыта? Или зайти и дать в зубы, чтобы на сторону мордоворот?

Внезапно вмешался третий голос, щёлкнул стальной засов, и высунулась косматая голова старика. Когда женщина увидела, кому нахамила, её словно бы укусила змея. Эрар благородно её простил, и мы вошли на территорию жилмассива. Жилища были окутаны тьмой, но банановая аллея вела к храму, где горели лампы, а перед входом толпился какой-то народ. На отдельном стуле восседал мужчина с жестянкой в руках. Наше появление совпало с пронзительным свистом, к нам приблизились «дружинники». Почтительно поприветствовав Эрара, они удалились так же внезапно, как возникли.

Нас окружало человек двадцать пять с отстранённым видом. Прямо возле столба было три свободных места. Эрар велел нам сесть, а сам снова скрылся в банановой аллее. Вскоре вышла грузная женщина, от неё исходил аромат гаитянской кухни – перцовых зёрнышек, орехового масла и базилика. Она разносила крохотные, не более наперстка, чашечки с кофе, крепким и густым как сироп. Двое юнцов напротив нас сидели за барабанами. Рашель извлекла бутылку рома, и трижды прыснув на столб пото митан, сделала глоток. По рядам собравшихся прокатился ропот одобрения.

Дворик не отличался от тех, в каких я бывал ранее. Возвышение по центру, три расписных стены, жестяная крыша в гирляндах флажков и портретиках Клода Дювалье. Три двери, ведущие в святилище храма, два выхода – в один мы входили, и открытый коридор с другой стороны, куда удалился Эрар. Все скамейки были заполнены, а люд всё подтягивался – хмурые мужчины, собранные женщины. Опрятно одетые. Хлопковое бельё здесь стирают вручную на речных камнях, просушивают на ветвях, гладят утюгом на углях и посыпают тальком. Как обычно, женщин было больше, чем мужчин. Многие приносили кастрюли с едой и быстро ставили их на печку в дальнем углу двора.

Но были там и аксессуары, ранее мною невиданные: скатерть, которой покрыто подножие столба, обилие тканей чёрно-красной расцветки, чей символизм я начинал понимать. Красное и чёрное – цвета революции. Белую полосу французского триколора оторвали, а синяя почернела при Франсуа Дювалье и стала цвета ночи, и рядом с ней красный – цвет крови, цвет новой жизни, цвет мятежа. Со стен смотрели портреты дьяба, то есть, дьявола. Он высовывал язык, пронзаемый кинжалами и стрелами молний. «Язык твой – враг твой», – поясняла размашистая надпись красным по белому. В другом месте теперь уже аккуратным готическим шрифтом красовалось: «Уважаешь ночь – соблюдай порядок». Внутреннее убранство места, куда мы попали, дополняли статуэтки Чёрной Девы – Эрзули Дантор и, само собой, Барона Субботы. В подножие столба пото митан был вмонтирован человеческий череп в парике из оплывшего воска, коронованный горящей свечой.

Короче говоря, читатель уже догадался, куда нас привёл неистовый противник подобных экскурсий Эрар Симон – на собрание актива Бизанго.

Рашель коснулась моей руки. Взглядом она указала мне на внушительную фигуру у выхода, которая поманила нас жестом. Мы подошли. На краю колодца сидели двое – Эрар и незнакомец.

– Итак, – объявил Эрар. – Вы находитесь там, куда так стремились попасть. Поприветствуйте президента и спрашивайте о чём хотите.

Всё произошло неожиданно. Ошеломлённые быстротой, мы не знали, что сказать. Эрар безмолвствовал, сжимая рукоять мачете.

– Что с вами, друзья мои? – тихо спросил президент. – Дьяб лишил вас дара речи?

Голос у него оказался неожиданно добрый.

– Вы месье?.. – начала было Рашель.

– С вашего позволения, мадемуазель, Жан Батист.

– Нас направил к вам мой отец – Макс Бовуар. Он служит в Мариани. Вы могли его слышать по радио.

– Мне знакома ваша семья, Рашель, ведь я тоже родом из Сен-Марка, и твой дядя может много обо мне рассказать. Но что привело вас сюда в такую темень? С отцом твоим мы сиживали за одним столом, а теперь Шанпвель принимает дочь в роли посла. Зачем пожаловали?

– Есть вещи, которые я обязана понимать как дитя Гвинеи, – сказала Рашель. Её отчёт о том, что нам удалось узнать о Бизанго, был резко прерван Эраром.

– Здесь в курсе. У человека нет целой ночи, чтобы вас выслушивать.

– В таком случае, – спросила Рашель, – какова функция женщины в рядах Бизанго?

Жан Батист не ответил, он со скучающим видом глядел по сторонам.

– Рашель, – нарочито взбеленился Эрар. – Тебе ли с таким отцом не знать, что женщины в каждой сходке пригодятся. Нашла о чём спрашивать!

– Организация, так у нас в народе говорят, может быть слаще мёда, но и горше желчи.

Президент сверкнул улыбкой.

– Полюбуйся, мой друг! Перед нами готовая королева! Ни дать ни взять, так и есть. Сладость Бизанго – это когда все за одного, а горечь – это горечь расплаты. Пока ты одна из нас, мы тебя любим. Это – сладкое. Ненависть протестантов не в счёт.

– А горькое?

– А «горькое» может оказаться горше, чем кто-то думает, – при этих словах президента Эрар многозначительно кивнул в знак согласия. – Бизанго – религия ночи. Порядок и почтение! – гласит наш девиз. Так и есть, потому что Бизанго следит за порядком. Что до почтения к ночи, ты помнишь, чему тебя учил отец, Рашель? Что ночь не твоё время суток, и ночная встреча со шанпевелем не сулит ничего хорошего. Ночь принадлежит дьябу, и глазам людей без греха в ней смотреть не на что. В кромешной тьме шныряют разве что воры и злодеи, а детишкам по ночам на улице не место. А вот взрослых в это время суток наказывают за проступки.

Президент поднял взгляд на стоявшую перед ним девушку.

– Однако мне пора, – извинился он. – А ты оставайся, потанцуй с нами. А завтра жду вас в гости к себе, в Сен-Марк.

Грянули барабаны, и группки танцоров пустились в пляс, соперничая друг перед другом в мастерстве и экспрессии. Появление Жана Батиста привело их в чувство, и они образовали стройный хоровод. Синхронным изгибам и наклонам танцующих отвечал хор, славивший Легба – покровителя перекрёстков. Далее последовали славословия по адресу других божеств. Прозвучали имена Карфура, Айзана[183], Гран Бва и Собо[184].

Бросалось в глаза сходство этой церемонии с любой другой. Женщины суетились, а старики в плетёных креслах пускали по кругу бутылку рома, приправленного кореньями и зерном. Песни и пляски не смолкают уже час, а духи всё не сходят. В районе одиннадцати президент издал крик, на которые ответили все до одного.

– Кто с нами…

– Остаются!

– Кто не с нами…

– Те – на выход!

– Шанпвель захватывает улицы! Чужим на них не место! Бесшумные твари, ночное зверьё, шкуры меняем!

Мужик с верёвочной опояской, похожей на патронташ, выскочил из тоннельчика, размахивая кнутом, и встал на страже у выхода. Дверь захлопнулась, и народ сгрудился во дворике.

– Пушка стреляет семь раз!

Снаружи истошно задудели в морскую раковину. Затем послышалось семь ударов хлыстом фвет каш. Вокруг столба снова засновали танцоры, выстраиваясь в шеренгу по сигналу железного свистка. В одной шеренге стояли мужчины, облачённые в одинаковые тёмно-красные одежды, а напротив женщины в красной робе до пят.

Женщина с высоким и жалобным голосом пропела торжественное приветствие всем высшим чинам организации. По мере перечисления каждый из них выходил и становился в отдельную шеренгу: секретарь, казначей, бригадир, исполнитель, суперинтендант, королева номер один, номер два, номер три – в большинстве своём титулы мне неизвестные. Напряжение снял внезапный пронзительный свисток. Послышался смех. Пока начальство раскланивалось, рядовые члены разразились песней. На сей раз обошлось без барабанов:

Служу я добру, служу я и злу,

Мы все служим этим и тем.

Вай-оу!

А если тронут меня,

Я духов, смотри, напущу.

Затем грянула песенка – предостережение под щёлканье кнута и свистульку:

И ты молчи, как я молчу!

Проболтаюсь – ей-богу, язык проглочу.

Не успели её допеть, а из боковой двери пожаловали трое гостей. Один из них – секретарь, держал свечу и мачете. На нём была чёрная шляпа с накомарником в блёстках. Рядом шагала женщина, одетая в зелёное с красным, видимо, одна из королев. Третья шла позади, на её голове покачивался миниатюрный гробик. Остальные гости образовали процессию и двинулись по кругу вокруг столба, повторяя назойливые фразы псалма. Когда шествие остановилось, женщина возложила гробик на лоскут красной материи. Прозвучал приказ выстроиться в линию. Президент, секретарь и королева парадным шагом прошли весь притвор храма. Обернувшись по-военному «кругом», таким же чеканным шагом приблизились к гробику.

Жан Батист-президент, в сопровождении двух адъютантов, торжественно объявил открытие ассамблеи:

– Во имя Отца и Сына и Святого духа, объявляю начало заседания. Секретарь, вам слово!

Не выпуская мачете, секретарь достал свободной рукой потрёпанный блокнотик:

– Гонаив, 24-го марта 1984 года, – выкрикнул он без микрофона. – Очередная сессия! Всею силою великого Иеговы и земных богов, дьявольской властью духа-наставника Саразена, и по воле всех незримых войск, мы повелеваем развернуть наши флаги! А сейчас мы имеем честь вручить молоточек нашему президенту, чтобы его удар ознаменовал праздник на славу. Зажечь свечи!

Один за другим члены собрания, покинув строй, само смирение, выкладывали у гробика свои скромные пожертвования, чтобы взять себе свечку. Вскоре матовым светом этих свечей озарился весь двор, и снова послышалось пение. Каждая из песен, а их было три, красноречиво призывала к сплочённости. Первая ставила важный вопрос:

Президент, говорят, ты могуч!

Здесь, с тобою волшебная сила!

Ну а если вдруг выползут гады,

Заграбастают в лапы добро…

Кто же вытащит, если ко дну мы пойдём,

Не тонка ли та ветвь, где сидим мы рядком?

Следующая песня была ответом на жалобные ноты, прозвучавшие в первой:

При нашем президенте ничего нам не грозит,

При нашем президенте нас никто не поразит,

Когда мы голодаем – мы голодаем все,

Одежды не хватает – едины мы в беде.

Нам не страшны лишения, у нас есть президент.

Третья песня отличалась особой дерзостью, прибавив жару, солисты затопали ногами, вздымая облако пыли:

Нет, не желаю умирать я за такой народ,

А деньги дьяволу отдам – пускай берёт.

Чем за такой погибнуть люд,

Пусть лучше Дьяб меня сожрёт!

За Дьяба – да, но нет, не за народ!

Напряжённость в толпе снова возросла, и президенту пришлось для порядка стукнуть мачете по бетонному основанию столба. По его команде тот, кого представили казначеем, пересчитал взносы и торжественно объявил общую сумму: шестнадцать монет, шестнадцать гурдов[185]!

Порядка пяти долларов.

Президент католической молитвой благословил пожертвование, рассчитывая на божью поддержку его организации. Едва он смолк, сразу грянула новая песня под замысловатый ритм барабанов, один из которых лежал на земле горизонтально. Барабаны затихли, и внимание гостей вновь сосредоточилось на президенте, который, стоя у волшебного столба, утешал напуганного младенца. Вскоре к его увещеваниям, почтительно и нежно, чтобы не мешать лидеру, присоединились рядовые члены:

Бросают сеть на рыбу-фиш,

А в ней запутался малыш –

Ну разве не обидно!

Мамаша стояла рядом, по её щекам ручьём текли слёзы умиления. Жан Батист обошёл с нею пото митан по кругу, затем, подняв ребёнка над головой, благословил им четыре стороны света.

Пока он так делал, гости дружно умоляли его:

Ребёнка пощади, мы молим, президент!

Дитя спаси, мы молим, президент!

Жизнь сохрани, мы молим, президент!

Верные шанпвелевцы окружили президента сомкнутым кольцом. Каждый поочерёдно окунул ребёнка в тёплую ванну из целебных трав. Закончив лечебную процедуру, активисты Бизанго до зари плясали под барабаны.

При свете дня всё потаённое теряет очарование и выглядит проще. Жара и полчища мух – вот всё, о чём мы думали в ожидании Жана Батиста на набережной Сен-Марка. Страшную истории Бизанго заслонили смолёные сети на берегу моря, запах рыбы, смешанный с городской пылью.

Никто не приносил детей в жертву. Никого не превратили в свинью. Не говоря уже о радушном приёме неожиданных гостей, то есть нас. Наше впечатление от собрания? Дисциплинированные, ответственные, даже набожные люди состоят в организации, чьё устройство на сельском уровне пародирует военно-административную систему французов. Либо иерархия Бизанго носила чисто символический характер, либо нам показали не всё.

Первую половину дня мы планировали наводить справки про Жана Батиста у дяди Рашель, бывшего префекта в городе Сен-Марк. Дядю звали Робер Эрье – добродушный и щедрый человек, ныне крупный землевладелец, лидер местной буржуазии, уважаемый всеми слоями населения. Будучи не в курсе положения, занимаемого Батистом в иерархии Бизанго, дядя хорошо знал его лично. Робер устроил Жана на работу к себе в префектуру, шофёром. Будучи опытным водителем, Жан Батист вёл себя тихо и скромно, среди местных крестьян большим авторитетом не сказать, чтобы пользовался. Я промолчал, но меня поразила такая двойная жизнь руководителя могущественной организации. А между тем, в колониальную эпоху многие народные вожди оставались на должности кучеров, чтобы шпионить за господами.

Беседа с бывшим префектом помогла разобраться в сложных отношениях государственного чиновника с традиционной общиной. Пусть ему не было известно, какой пост занимает Жан Батист, но о деятельности Бизанго он был осведомлён подробно. Как префект, он был обязан быть в курсе того, что творится во вверенном ему округе. Но как официальное лицо, он не осуждал и даже не оценивал действия местных общественных активистов. Они вместе выпивали и без проблем общались. Префект на многое закрывал глаза, а за это регулярно снабжался полезной информацией, которую было бы сложнее получить иным путём. Ни одно мероприятие не проводилось без ведома префекта. Эрье считал такое сотрудничество знаком взаимной вежливости, а не доказательством того, что он якобы подчинялся Бизанго, подчёркивая, что на своём посту он никогда не вмешивался в деятельность организации. Более того, он не видит в этом необходимости. Столь гладкие взаимоотношения представителя городских властей с традиционными лидерами местной общественности – не его личная инициатива. В этом мне ещё предстояло убедиться. Они продиктованы самим устройством системы управления Гаити.

Гражданское правительство подразделяется на пять департаментов, каждый из которых, в свою очередь, делится на пять округов, каждым из которых руководит префект, назначаемый непосредственно президентом страны. Каждый округ, их всего двадцать семь, состоит из коммун, имеющих своего мэра, которому помогает сельсовет. Земля, прилегающая к деревне, разбита на определённое число участков.

У военных также имеется сходное устройство управления землями, отвечающее их задачам. Важно отметить, что военная и гражданская система сходятся на низовом уровне местного управления, в селе. В сельской местности сосредоточено не менее 80 % гаитянского населения.

Парадокс такой системы управления связан с ролью чиновника в иерархии её обеих ветвей. Видный антрополог Джерри Мюррей[186] подчёркивает, что «участки» обладают автономией от «райцентра». Крестьянин куда более зависит от соседей и многочисленной родни, нежели от вышестоящей администрации, представляющей его интересы. Иными словами, ни военная, ни гражданская власть не могут влиять на то, что происходит в тех глинобитных хижинах, где рождается, живёт и умирает большая часть островитян. Степень их влияния зависит от человека, избираемого внутри общины, и все контакты с метрополией осуществляются через него. Он – единственный источник информации – глаза и уши государства. Разумеется, он информирует, но весьма своеобразно.

Несмотря на полномочия, полученные свыше, основой его власти служит не официальный статус, а взаимопонимание с ним односельчан. Он принимает решения, но с учётом интересов подчинённой ему народной массы, без чьей поддержки он бессилен. История показывает, что все попытки властей предержащих заменить на этом посту вудуиста, с трудом разбирающего буквы, грамотным протестантом[187] – неизменно терпели неудачу.

По закону, председателю местной общины полагаются помощники, но как подчёркивает тот же Мюррей, «соприкасаясь с реальной жизнью, контроль за исполнением государственных решений меняется от одной местной общины к другой, поскольку тем, кому поручено его осуществлять, реалии народных обычаев знакомы досконально». Поэтому нездешняя законность неминуемо подчиняется местной традиции. То есть, любое решение городской власти доходит до крестьян только через их человека, председателя.

Кто же он – этот «участковый» председатель? Прежде всего, он – свой, крестьянин из местных. Земледелец, многоженец и язычник, чьи жизненные интересы и принципы предельно далеки от таковых городского бюрократа. Получая символическое жалование от властей, он полностью зависит экономически от своей земли, полагая себя вправе, чисто по-африкански, использовать в своём хозяйстве бесплатную рабочую силу.

Которой его охотно снабжают земляки, в благодарность за то, что он для них делает на казённом посту. Ведь его обязанность – разрешение конфликтов и вынесение негласных судебных решений, которые, тем не менее, не остаются без последствий для истца и ответчика.

Столичные власти могут меняться, а участковый остаётся единственным авторитетом на доверенной ему территории рекордное количество лет. Подлинной угрозой его положению исходит не из дворца в Порт-о-Пренсе. Она – в утрате доверия простых людей вокруг него.

Короче говоря, в фигуре председателя сходятся два мира, образующих гаитянскую действительность. Сам он – член патриархальной общины, и в ней его люди. А посему, немаловажно было узнать от дяди Рашель, что в большинстве случаев президентом тайного общества Бизанго и есть не кто иной, как участковый, председатель местной общины.

Мы изумились, увидев Жана Батиста в мундире капрала. За рулём военного джипа его было трудно отличить от тех солдат, что проверяют паспорта на дорогах, пока их напарники дрыхнут, положив голову на стол. Впрочем, стоило нам войти в дом, к нему вернулась невозмутимая степенность прошлой ночи. Беседа текла свободно, и с каждым ответом на вопрос устрашающий фасад Бизанго осыпался на глазах.

– Тот ребёнок? Случайно не повезло ему. Дети – сущие ангелы. Они в принципе не способны на дурной поступок, и мы их не трогаем. А малышке просто не повезло, её заколдовали по ошибке. Нашим коллегам из соседней группировки была нужна не она.

– А кто же?

– А вот это уже сугубо личное дело наших коллег.

– Значит, выбор может пасть на кого угодно?

– Ни в коем случае. Во-первых, надо понять, что Бизанго не терпит анархии. Все работают на своём месте. В том числе и правосудие.

Жан Батист перечислил степени каждого члена. Руководство это: император, президенты, три королевы, вице-президент. Верхушку можно назвать своего рода «генштабом». Существуют ещё и королевы воздуха, некая «ведущая королева», она же обычно супруга императора. Список менее важных должностей походил на французский: премьер, советник, адвокат, секретарь, казначей, суперинтендант… Военные звания: генерал, принц, бригадир, майор, снова какой-то шеф-детант и солдат.

В конце списка притаились самые интересные должности – палач, который обязан обеспечивать большинство голосов по принятию решений, ловец или охотник, чья задача доставка виновных на суд, и часовой или страж, пресекающий проникновение нежелательных элементов на закрытые мероприятия.

По словам Жана Батиста, здешнее отделение одно из дюжины в регионе Сен-Марк. Каждым из них руководит президент-основатель, он же император. Иногда другим представителям иерархии позволяется создавать автономные ячейки под эгидой верховного правителя. Важнейшим принципом является незыблемость границ, и в случае необходимости серьёзные споры решает императорский совет, которым в свою очередь руководит избранный император всего региона.

Целью деятельности Бизанго, как неоднократно подчёркивал Жан Батист, были поддержание ночного порядка и уважения к этому времени суток. Кроме того, оно гарантирует защиту семьям участников, а по мере посвящения в рядах организации оказывается всё население региона.

– Для больных и неимущих это сущая благодать, поскольку мы таким помогаем бесплатно, – пояснил Батист. – Но и кнута без пряника не бывает. Если что нарушишь, и обществу не по нраву – пожалеешь.

– Вы имеете в виду нарушителей спокойствия, или кого попало?

– Кого попало? – Ни в коем случае! Всё делается по справедливости. Допустим, кто-то находился на улице в неурочное время и его заколдовали. Почему? Потому что ему там нечего делать в такой час. Заколдовали, но не сильно, в виде предупреждения на будущее. Он, конечно, приболеет, но это станет хорошим уроком.

Жак пожал плечами – мол, не понимаю, как люди не понимают очевидного.

– Но если кто побеспокоит одного из наших без повода, и его вину докажут, то ему мы укажем на место, чтобы не рыпался. У нас тоже имеются свои рычаги воздействия.

– В этом арсенале, – пояснил он, – есть как заклинания, так и порошки, украдкой наносимые на спящую жертву. С этой целью палачи подстраивают ловушку в местах, где жертва бывает часто. Порошок, рассыпанный в форме креста, как вам известно, опасный капкан для малого ангела-хранителя ти бон анж, а без него гаитянину не спастись. Помиловать виновного может только президент, и лечение обойдётся недёшево.

– Говорят, будто мы едим людей, – сменил тему Жан-Батист. – Да, едим, но не в кулинарном смысле. Мы пожираем дыхание жизни.

– Эрар говорил, что вы и не такое можете.

– Комендант может говорить, что хочет.

– Он сам себе тайное общество, – пошутил я, припомнив разговор на Петит Ривьер в Арбоните. Ответной улыбки не последовало.

На наших глазах происходило что-то непонятное, не был ли в этом замешан Эрар? То, как он живописал нам Бизанго, шло вразрез с тем, что мы видели на собрании, куда он же нас и привёл, представил Жану Батисту и всю ночь наслаждался происходившим.

– А когда обычно ваши кого-то похищают? – спросила Рашель.

– По ночам, – быстро ответил Батист, затем, подумав, добавил. – Хотя заклятье может настигнуть и днём. Как только станет известно, что кто-то болтает лишнее. Если это тот, кто общается с белыми или докладывает шишкам в верхах о том, чем мы тут занимаемся. Он, конечно, попробует скрыться, но его всё равно найдут. И кое-кому придётся дважды пройти сквозь землю – провалиться и выскочить обратно.

– В виде зомби? – спросил я напрямик.

Жан смерил меня взглядом.

– Каждого злодея ждёт наказание. Недаром поётся… – Его высокий голос снова перенёс нас в ночной Гонаив:

Человека пришибли

И зомби забрали[188]

Припахали – и пашет.

Не кричи, Шанпвель!

Я молю, не кричи!

Человека пришибли

И в зомби забрали…

Работай, зомбуля…

Зомбуля, трудись!

Последние слова Жан пропел, едва сдерживая смех.

– А как поступают с ворами? – спросила Рашель.

– Факт воровства необходимо доказать. Всегда. Получив жалобу, мы приступаем к расследованию. Если факт подтвердился, мы ставим капкан. Проворовавшийся Шанпвель вылетает из организации пробкой.

– Но он может бежать? – спросил я, вспомнив рассказ Инара про то, как ему удалось улизнуть.

– Тому, кто виновен, бежать некуда. Мы отыщем его на краю земли, или на горной вершине.

– А за океаном?

– Да хоть на улице Нью-Йорка.

– Но здесь, на вашей земле, этим занимается участковый?

– Здесь да, впрочем, как и везде. Большинство преступлений совершается ночью, а это наше время. Участковому положено быть в курсе, и мы его информируем. Он в любом случае узнает, что и как. Если изобличённый преступник скрывается на чужой территории, а мы пришли за ним, тамошний участковый не станет вмешиваться в наши дела. Тем более, участковый, как правило, и хунган и президент Шанпвеля. Днём он носит мундир, а ночью меняет кожу.

– Тарелке нужна ложка, а ложке тарелка, – произнесла Рашель. И в её словах послышалось эхо слов, некогда произнесённых Марселем Пьером.

Жан снова засмеялся в ответ.

– Друзья мои, то, что вам показали – верхушка айсберга. Действо прошлой ночи не более, чем тренировка отдельной ячейки. Такие встречи проводятся раз в два месяца. А вот на будущей неделе состоится областной съезд всех секций Сен-Марка в честь открытия нового филиала. Сочту за честь, если вы составите мне компанию.


Змей и Радуга

XIII. Сладка как мёд, горька как желчь

Змей и Радуга

Официальная стоимость крови на Гаити – двадцать долларов за литр, если крестьянин купил её в Красном Кресте.

Марсель Пьер, Рашель и я, мы втроём наблюдали, как содержимое очередного мешочка с красной жидкостью входит через игру в костлявую руку жены Марселя. Тут же обагрилась кровью хлопковая простыня между её ног. Гаитянская больница напоминает тюрьму – забота о пациенте зависит не от его состояния, а от платёжеспособности родных. Еда, бельё, лекарства, даже само место на матрасе (тоже услуга для избранных) – всё это стоит денег.

Марсель распродал большую часть имущества, но пока что ни у кого не получилось вылечить его жену, которую приходится гонять по больницам в кузове грузовичка, теснившегося на рынках между местным бабьём и домашней птицей. Так и сегодня, Марсель на последние гроши привёз её сюда – в столицу, памятуя, что если не раздобудет новую порцию крови, к вечеру несчастная умрёт.

При таких обстоятельствах он не счёл унижением обратиться за помощью к нам. Ведь мне уже случалось выдавать ему небольшие «авансы» в период работы над новой порцией препарата. А он знал, что, во-первых, деньги у меня есть, а во-вторых, – я уже заплатил ему больше, чем стоит любой им изготовленный препарат. Но я не стал об этом напоминать, когда он заявился в Перистиль де Мариани. Увидав, в каком он состоянии, Рашель поцеловала гостя в обе щеки и тут же вынесла поднос с едой. Мы с Марселем обнялись и присели на диван. Теперь мы уже вполне представляли себе, какое место он занимает в тамошней иерархии, и как неважно идут сейчас его дела, тоже. Да, Марсель был хунганом, но мелкой сошкой, одним из тех, кто сам ищет клиентуру. Он был в глазах местных отщепенцем, сутенёром, шарлатаном и изготовителем непритязательных отрав. Сейчас так бросалось в глаза, что у него не было никакой поддержки. Гаитянин не плачет, но слёзы текли у Марселя из глаз. Я взял его за руку, не зная, что ещё сделать. Передо мной сидел человек, с которым меня связывало гораздо больше, чем я ожидал.

Репутация Марселя была прекрасно известна Бовуару, однако войдя в комнату, он поздоровался с ним на равных. Марсель был явно тронут этим жестом хозяина. Перед ночной церемонией Макс позвал Марселя за собой, и они оба чем-то занимались во внутреннем святилище храма. Позднее, после вступительной молитвы Бовуар торжественно назначил Марселя ведущим церемонии. Марсель воодушевился и запел, его стало не узнать. Как только в него снизошёл Огун, он заметался по периметру двора, срывая скатерти вместе с напитками к ужасу рассаженных за столами зрителей. А огненный дух, овладевший Марселем, бушевал, не унимаясь. Час назад можно было подумать, что смерть сомкнула над этим человеком свои объятия. Но она бессильна перед божеством внутри человека, пока оно внутри.


Большую часть следующего дня мы с Рашелью мотались по Порт-о-Пренсу в поисках крови и больницы для жены Марселя и съёмного жилья для дочери. Но это лишь одна из причин, по которой мы опоздали на церемонию Бизанго в Сен-Марке. Были и другие. Бульвар Трумана снова затопило дождём, на объезде возникла пробка, а потом правительственный кортеж заблокировал дорогу на северном выезде из столицы. А тут же Инар с предложением побывать на ещё одном съезде, который пройдёт чуть ранее в Аршайе. В общем, пока мы томились в пробках и гоняли Инара с поручениями в столице, вконец потемнело. Проливной дождь в темени, так что ни зги было не видать, мешал ехать на север, да и в Аршайе мы заехали неудачно. Нас ждали головёшки догоревшего костра. Желанный обряд в тамошнем унфоре, где уже было темно, завершился. Женщина в чёрно-красной робе рассказала, что во время церемонии кто-то умер, и люд разбежался. Наш джип летел по ночному шоссе на всех парах, но было ясно, что на рандеву с президентом Жаном-Батистом мы безбожно опоздали.

Из дома Жан-Батист уже ушёл, а старший сын не знал, по какому адресу назначено собрание. Следуя тому, что знал со слов отца, парень вывел нас на перекрёсток сразу за городом. Ветер растрепал тучи в клочья, и окрестность озарилась светом множества звёзд. Так и не дождавшись того, кто проводил бы нас на собрание общества (непонятно, где оно сейчас проходит?), мы с огорчением поплелись обратно в ночной Сен-Марк. Как только шум прибоя остался позади, Инар расслышал бой барабанов Бизанго. Высадив его на обочине, мы отвезли Батиста-младшего до дома и быстро вернулись туда, где остался Инар, который уже успел определить, откуда доносятся звуки. Он повёл нас к открытому полю за живой изгородью каучука. Посреди пустыря громоздились приземистые строения.

Откуда ни возьмись, прореху в ограде заслонил громадный тип, опоясанный канатами на манер пулемётных лент – страж. Его напарник блокировал путь к отступлению.

– Кто? – хрипло спросил незнакомец.

– Бет серен. Зверьё ночное, – невозмутимо ответил ему Инар. Часовой потеснился, уступая дорогу третьему шанпвелю, который приветствовал Инара хлопком по плечу.

– Ты откуда?

– Я с холмов.

– Где идёшь?

– Меж пальцев ног.

– Ты который?

– Я – мизинчик. Пятый я.

– Сколько звёзд идёт с тобой?

– Трое, – Инар протянул руку, но ему не ответили рукопожатием. Сумрачная фигура не двинулась с места. Тогда смело шагнула вперёд Рашель.

– Мы явились к вам по приглашению нашего друга Жана Батиста, – учтиво пояснила она. Мужчина зыркнул подозрительно.

– Он и белого пригласил?

– Так точно, но мы опоздали из-за сильного дождя.

Разобравшись с Инаром, старшой послал охранника сообщить о нашем прибытии собранию. Несколько минут пролетело в молчании, пока мы слушали бой барабанов. Хотя до храма было не более сотни метров, они были слышны не так громко, как с дороги. Всё, как сказал Эрар, «когда Бизанго бьёт в барабаны у тебя под дверью, кажется, что они где-то далеко, а когда далеко – кажется, что бьют у тебя в голове».

Появление посланника с ответом от Жана Батиста существенно снизило напряжённость. После тёплых слов приветствия охрана растворилась в ночи, а мы направились к храму по узкой тропинке. По мере приближения слова песни становились разборчивей:

Оркестр играет, народ гуляет,

Берегись родная мать!

Оркестр играет, народ гуляет,

Мамаши, подвяжите животы.

Много народу было снаружи – процессия растянулась до отдалённых перекрёстков, но и в храме по-прежнему было яблоку негде упасть. В гримасах и жестах плотно стоявших людей сквозило смутное недружелюбие, когда они смотрели на чужаков, хотя нам и давали пройти. С одной стороны на крохотном пятачке двигались всем телом под безжалостный ритм танцоры обоего пола, а за ними в темноте, оседлав барабаны, трудились музыканты, словно дёргая пляшущих марионеток-танцоров за невидимую нить. При виде нас они не прекратили играть, комментируя наше появление гортанными выкриками из непонятных слов.

Во дворе за пределами храма толпились сотни людей. Царило праздничное настроение, над столами струился аромат жареного мяса с бататом. Казалось, близится ночной пикник. Но было и немного не по себе – шипели фонари «летучая мышь», расставленные по периметру двора. Их огни бросали тревожные блики на лица моих спутников. Лавируя между столами, мы подошли к тому, во главе которого заседал Жан Батист. Нас усадили и поприветствовали, не представив, правда, другим гостям. Извинения Рашели за опоздание шестеро особ, сидевших напротив нас, выслушали молча, как истуканы. Яркий свет у них за спиной не давал разглядеть выражение лиц. В воздухе, после нашего прибытия с задержкой, повисла гнетущая тишина. Я начал было травить бородатые анекдоты (раньше бывало, выручало), но моё шутовство не разрядило напряжённость. Инар тоже чувствовал себя неловко. Чтобы показать, что мы пришли не с пустыми руками, он извлёк из кармана брюк чекушку рома и торжественно встал из-за стола, держа её наперевес, намереваясь произнести пышный тост. Чекушка нежданно оказалась пустой, усугубив тем самым идиотизм нашего положения.

– Товарищи по ночи, – в словах, которые Инар выдал, сквозила неуместная лирико-задушевная интонация. – Все мы тут братья…

– «Все» – это как? – прервал его глухой голос напротив.

– Я хотел сказать, – запнулся Инар, – мы гаитяне, мы все… – Он имел в виду, что тоже из Бизанго.

– Что верно, то верно, – так же бесстрастно вымолвил темноликий. – Все мы тут дети Африки. Ну, или некоторые.

К счастью для Инара, чьи задушевные речи ещё неизвестно, чем могли для нас закончиться, люди вокруг закричали, что процессия возвращается. Все во дворе нетерпеливо ждали. Жан незаметно увёл нас внутрь храма, где тоже было полно народу. Сквозь ветви бамбука мы наблюдали за тем, как шествие змеится между холмов, то и дело выныривая из тьмы, подобно змее, хорошо изучившей свой маршрут. В руках паломников качались фонари, высвечивая меловую пыль, которая клубилась по обе стороны людского потока.

Доносился гомон голосов, свистки и отрывистые команды конвоиров. Щёлканье кнута задавало ритм гробу, который раскачивался на плечах носильщиков, подобно маятнику. В красно-чёрном серпантине струилось монотонное пение:

Где мы были, где мы были,

Мы на кладбище ходили.

Чтобы выкрасть нашу мать,

Здравствуй мама, здравствуй Дева…

Мы плоды – мы твоё чрево.

Детям надо помогать,

Храбрости не занимать.

Народ валом валил в храмину, гроздья фонарей у входа высвечивали суровые лица разодетых участников ночного парада. Первым внутрь ворвался часовой; изображая пантомиму озабоченного сторожа, он скачками прошёлся вокруг ритуального столба. Следом пожаловал некто с верёвкой в руках, за ним гробоносцы. В помещении стало так тесно, что вид сверху напоминал купол красно-чёрного парашюта. Человеческие тела мерно дрожали в едином ритме. Центральное место заняла ослепительная дама в сверкающем блёстками шёлковом платье начала века. На голове этой леди красовалась пиратская треуголка с плюмажем из перьев страуса. Плавными жестами изящных рук она дирижировала толпой паломников, а её лицо, полускрытое головным убором, излучало полнейшую безмятежность, во взгляде читались пресыщенность и невозмутимость.

Происходящее напоминало неотвязный сон. Установленный поверх чёрно-красного флага, гроб купается в цветах. Каждый адепт задувает свою свечу и кладёт огарок в одну из бархатных шляп у подножия гроба. Царственная дама плывёт перед шеренгой, кивая каждому из гостей. Звон раковин и завывания свистулек тонут в нарастающем рёве людского восторга.

– Двадцать один залп во славу действующего президента!

Во дворе снаружи снова щелкает бич. Дама с головой в огромной шляпе, похожей на глобус, медленно поворачивается к постаменту столба.

Она – императрица, доходит до меня. Нас пригласили отпраздновать день основания её «державы».

Мужчина в роли герольда оказывается рядом с ней.

– Тишина! Вот сейчас мы… – обращается он, но слова тонут в криках гостей.

– Потише, народ, вы не у себя дома! Потише!

Жестом руки императрица приводит подданных в чувство.

– Сейчас, совсем скоро… – продолжает конферансье. – И мы представим вам присутствующих сегодня здесь президентов.

Далее звучат имена и фамилии высоких гостей. Их пятеро, включая Жана Батиста. Услышав своё имя, он выходит на авансцену. Императрица, подняв скуластое лицо, разрисованное под череп, объявляет церемонию открытой:

– 31-е марта 1984-го года, очередная сессия. Всею силой великого бога Иеговы, хозяина планеты Земля!

Внимание зала приковал к себе какой-то невысокий мужчина. Он окинул присутствующих мутным взглядом, и гул постепенно затих.

– Дорогие друзья! – начал коротышка. – Мы часто видимся к взаимной радости, делясь идеями и замыслами, так много значащими для всех нас. К несчастью, сегодня ночью мысли мои разбежались, воображение рассеяно, препятствуя чёткому изложению того, чем я так хотел с вами поделиться. Но всё равно всем спасибо, кто откликнулся на утреннее приглашение.

Сказав это, он какое-то время хранил молчание, словно тщательно выбирая слова.

– Братья и сестры! – продолжил он. – Сегодня мы собрались поделиться мыслями и чувствами по-братски. Единое чувство укрепляет наше братство, в этом смысл нашего ночного пиршества.

Да, мы имеем в виду организацию Бизанго, или, как её ещё называют в народе, Биссаго. Это национальная культура, неотделимая от нашего общего исторического прошлого. Такая же важная, как литература и наука для городской элиты. У народов и стран есть история, которую они хранят, а Бизанго сохраняет образ минувшей эпохи. Важнейший аспект нашего с вами национального духа!

Оратор сделал паузу. Над месивом потных тел повисла мёртвая тишина. Прогретый светильниками воздух клубился. Казалось, он стал тяжелее и дрожал, как налитый нетленными мыслями плод.

– Бизанго приносит радость, Бизанго приносит мир. Для народа Гаити это религия масс, потому что она гонит прочь наши утраты, тревоги, проблемы и горести.

Чрезвычайно важен для нас величественный обряд в Бва Кайман[189]. То, что происходило там – часть империи нашего духа. Наша история, бесценные минуты, эти события… Такие личности, как Макандаль, Пророчица-Ромэн, Букман и Педро[190]

Как же жертвенны были эти люди! «Живые и только, до конца», они свято верили в своё дело! Не помянуть ли Гиацинта, который бесстрашно встретил грудью пушечное ядро, и оно разлетелось брызгами воды[191].

А каков наш Макандаль! Привязали его крепко к столбу перед казнью, на него наставлены ружья солдат. Вот-вот выстрелят. А умудрился бежать с эшафота, потому что вовремя и по правилам совершал жертвоприношения… Тут мы снова видим, что…

Внезапно речь оратора прервал хриплый и грубый голос. Я узнал толстяка, которого мне представили ранее, он тоже был одним из президентов.

– Вы уж простите, товарищи, великодушно. В сё-таки Дессалин нам кое о чём толковал[192]… Я мужик прямой. Хоть и не у себя дома, но и тут вставить слово право имею. С какого ляда наши разговоры слушает белый?

Мы с Рашелью стали мишенью для взглядов всех присутствующих. Народ, стоявший поблизости от нас, заволновался. Жан Батист лично разрешил мне вести запись мероприятия, но теперь все уставились на мой диктофон.

– Разве то, что говорится здесь, может попасть в любые руки?

В храме стало удушливо тихо. Капли дождя шипели, падая на пламя свечей.

– Живо дай мне, – шепнула Рашель. Я не возражал. Подойдя к персонажу, которому я стоял костью в горле, она извинилась и вручила ему кассету с записью.

– Белый присутствует здесь в качестве моего гостя, – пояснила она. – А я здесь, потому что я – такая же дочь праматери нашей Гвинеи, как и вы. Не заметно?

Кассету приняли с такой же учтивостью, как Рашель её отдала. Инцидент, казалось бы, исчерпан, но тут к бдительному товарищу, другому президенту, вплотную подступил сам Жан Батист.

– Кассета, между прочим, моя. И белый – мой гость тоже. Мой дом – его дом. А девушка – дочь старого друга.

После небольшой неразберихи кассету мне вернули. В зале снова стало спокойно, на какое-то время. Оратор вернулся к началу прерванной речи, завершив её призывом хранить верность идеалам гаитянской революции:

– Помните, что мы родились не сегодня, а в 1804-м. Все мы родились в этот год – год рождения нации! Благодарю за внимание.

Императрица, мудрая женщина, дабы вернуть празднеству его традиционный ход, объявила, что настал черёд возложить дары перед священной гробницей. Она повела молебен, пропев несколько строк из гимна, пока люди подходили по одному и клали свою денежку на алтарь.

– В моём коллективе вас примут совсем иначе, – прошептала протёршаяся к нам незнакомая шустрая карлица, усаживаясь возле меня. – Это чёрт знает что – приставать к человеку на мероприятии, открытом для всех.

Звали её Жозефиной.

– Добро пожаловать каждую вторую среду, мы собираемся в две недели раз.

Бойкая беседа между ней и Рашелью длилась до тех пор, пока грозный голос в другом конце зала не прокричал:

– Минуточку, братья и сестры! Обряд в Бва Кайман – дело африканцев и только их. И сегодняшний праздник тоже не для белых. Им нельзя видеть наши ночные таинства.

В безликой толпе снова пронёсся ропот недовольства. Стороны разбились на два лагеря – моё присутствие осуждало голосистое меньшинство, но тех, кто считали, что на празднике места хватит всем, было больше. Жан Батист зорко следил за нашей безопасностью, его люди встали вокруг нас полукругом. Убрав руки за спину, я ощупывал стену из глины и соломы – выдержит ли? Тогда убежим, чтоб не затоптали. Рядом дрожала Рашель.

– Не беспокойтесь, – нашёптывала Рашель. – Они же не полные идиоты. Мероприятие публичное. Кто бы вас сюда позвал, будь оно секретным?

Вдруг возникли перебои с электричеством. Свет замигал. Жозефине стало не по себе. Пламя очага засияло ярче, пляшущие тени танцоров запрыгали по прохудившимся стенам храма. Синхронные движения их танца выглядели всё более угрожающе, земля дрожала от топота и музыки. Люди пыхтели от напряжения, то и дело прорезывался припадочный крик.

– Что за дурость! Шанпвели, расслабьтесь! – вопила Жозефина. Свет снова погас. Цепь наших защитников стала плотнее.

– Берегись! – крикнул нам Инар. – Дышать через рубашку!

Долю секунды мы смотрели на облако пыли в янтарном свете фонарей. Высыпают порошок, показалось Инару. Я вцепился в Рашель. В душе всё замерло. Прошлое и будущее слились в нескончаемую точку.

Но ничего не случилось. Подача электричества была возобновлена под радостные крики гостей. Наш страх сменился манерным недовольством.

– Слушай, если мы им так противны, давай уйдём? – предложила Рашель.

– Дорогуша, ты не сделаешь ни шагу! – возразила Жозефина.

– Но это же курам на смех!

– Не переживай, малыш. Остаётся недолго.

Жозефина была права. Отходчивый народец сменил гнев на милость, всячески подчёркивая своё дружелюбие.

Первым пожелал перемирия тот самый толстый президент:

– Братья и сестры! – обратился он к залу, как только по мановению его руки смолкли барабаны. – Я вам сейчас кое-что объясню.

– Кончай шуметь! – прикрикнул кто-то из его свиты.

– Цвет кожи человека, даже то, ведёт ли он себя по-людски или как не пойми что, никак не влияет на то, дело он говорит или не дело. Подходит нам или не подходит, вот в чём вопрос!

Мысль толстяка-коротышки вызвала бурную овацию.

– По себе знаю, – продолжил он. – Захочешь, значит сможешь. Я вам прямо скажу, почему такой фортель выкинул. Были у меня причины изъять кассету. Но когда Жан Батист сказал, мол, моя кассета, я сразу её белому вернул, это понятно. Если белый придёт в моё учреждение, я охотно ему дам записать наш ритуал. Он сможет даже разучить песни сообщества «Каннибал», пусть поёт себе на здоровье – мне не жалко. Но о чём поётся – только наше. Мотив – для всех, но смысл слов – только нам. Вот и всё. Девушка, мои извинения, – кивнул он Рашель. – Надеюсь, мы столковались.

Рашель поблагодарила, обещая непременно воспользоваться приглашением, но конец её учтивой тирады снова потонул в гомоне танцоров, жаждавших продолжить свой кордебалет под барабаны.

Все тотчас ринулись в пляс, позабыв про измышления и упрёки в наш адрес, и весь притвор храма преобразился в быстроногую карусель огней. На территории, как казалось недавно забитой до отказа, внезапно каждому из гостей нашлось место для танца. Кто-то вертелся как дервиш, кто-то дёргался, воздев обе руки, чтобы не задеть ими экспрессивного соседа, множество ног топтало землю, утопая в пыли по колено.

Будучи неважным танцором, я, тем не менее, проникся ритмом, копируя ловкие движения Рашель. К восторгу окружающих, мы влились в шеренгу танцующих синхронно, ничуть не исказив замысловатый танец. Дробный бой барабанов подбрасывал нас в воздух, втыкая на прежнее место в ряду. В таком трансе ты ощущаешь, как токи проносятся вверх по спине, врезаясь электрическим разрядом в мозг. Мы провели в плену у барабанов несколько часов, отравляясь благовонием, запахом рома и дешёвых духов вперемежку с дразнящим эротизмом близости тел, соприкасающихся в танце на миг. Мой разум за ночь выветрился, затерявшись где-то в прошлом. Он подчинялся лишь ритму танца, как колеблющаяся исполинская прядь морской капусты, которую, каким бы сильным не было течение, не выдернуть со дна.

Не знаю, в каком часу мы закончили. Помню только прохладный ветерок снаружи храма и проблески зари на жемчужно-сером горизонте. Ещё запомнились неподвижные пальмы и цоканье копыт мулов, везущих на городской рынок первых торговок. И огни в заведении Марселя Пьера, где можно было выбрать женщину себе по вкусу. Откинувшись на перила у входа, клиенты смаковали послевкусие ночи, проведённой в обществе нежных и безотказных красавиц. Сам я уже почти от них отвык.

В полной мере оценить важность записи, сделанной прошлой ночью, записи, которой мы едва не лишились, мне удалось лишь глубоко за полдень. Среди сумбурных песен и танцев было обнаружено два источника полезной информации. Во-первых – доклад, где прямо подчёркивалось, что общество Бизанго уходит корнями в Гаитянскую революцию. Во-вторых, что, пожалуй, ещё важнее, на плёнку попали имена полудюжины нынешних региональных лидеров этой организации в одном только округе Сен-Марк.

При неоценимом содействии Робера Эрье – дяди Рашели, нам удалось установить контакт не только с президентами, но и с императорами. Самым влиятельным и полезным человеком среди пяти этих лиц дядя назвал Жана-Жака Леофена.

Наше первое посещение Леофена было визитом вежливости, и приняли нас тоже, как гостей со стороны. Пожилой мужчина явно был неравнодушен к изделиям из золота, судя по унизанным перстнями пальцам, браслетам и цепочкам на обеих руках, на груди и на шее. Ходил, слегка прихрамывая.

Хозяин дома щёлкнул пальцами, и были поданы стулья, столик, виски и лёд. Мы выпивали в прихожей, где все стены небесного цвета были увешаны лихими картинами с Дьябом, висевшими рядом с пронзительным образом Чёрной Девы[193]. Во дворе дома был водружён на кирпичи в качестве иконы и экспоната в музее местного преуспеяния поломанный Мерседес-Бенц.

За показной атрибутикой, вроде мундштука и чёрной шляпы «федора», скрывалась поэтическая душа матерого оккультиста, в чём я очень скоро смог убедиться. Он говорил, пристально глядя на собеседника, и каждая фраза отзывалась эхом в глубине души внимавшего его словам визави. При более близком знакомстве меня поразила умение Леофена создавать из мириад источников, с которыми он познакомился, своё оригинальное видение мира, и целиком посвящать жизнь его воплощению. Он изъяснялся притчами, перемежая африканскую мифологию обильными ссылками на «Малый Альбер»[194] – средневековое пособие по колдовству, домашнюю книгу каждого мага, занимающегося вызыванием духов, несмотря на её официальный запрет.

– Бизанго – слово, производное от «Каннибал», – объяснял мне, витийствуя, месье Леофен. – Вы найдёте это слово в «Красном Драконе»[195] и в книгах о кудеснике Эммануиле[196]. Бизанго существует, чтобы доказать – мир можно изменить. Вот почему мы говорим «учитесь менять и меняться». Мир это мы, и мы можем менять его облик так же, как меняем свой собственный. Про нас из Бизанго говорят, будто мы превращаем человека в свинью, но для нас такие слова служат просто аллегорией на тему: «всё относительно». Вы и я можем считать себя равными, людьми с одним цветом кожи и фигурой, но для кого-то, смотрящего на нас со стороны, мы можем быть кем угодно: парой «свиней», «ослов» или даже «невидимок». Вот что такое превращение в понимании Бизанго. Это мы и имеем в виду, говоря «измениться». В глубокой древности шанпвелей ещё не было. Четыре народности великой Макала[197] объединились в Бизанго с четырёх сторон света во имя порядка и взаимоуважения среди соплеменников.

– Это случилось до появления белых?

– Началось до, а продолжилось после. Была у нас одна девушка с юга, глашатай наших вождей. Она стала вносить в наши ряды смуту, и вожди решили казнить провокаторшу публично. За казнью последовал всенародный пир, на котором было официально запрещено разглашение наших тайн, того, что делается внутри сообщества четырёх племён Макала. Казалось бы, что такое болтовня – пустяк, но задачей Бизанго как раз и была ликвидация чересчур языкатых. Вот мы и объединились.

– В форме суда?

– Нет, совета. Кто-то накрывает стол – выпивка, рис, бобы. Собрались, посидели и разбрелись по своим участкам. Верховный совет – это президент, министерия, королевы наши. Кандидатов отсеиваем мы. Если мы решили, что такой-то должен умереть 15-го января, мы подаём бумагу императору, если он не против, мы ставим пометку, и человек готов. Но если кто-то против, тогда дело тянется долго. В этом случае заседания происходят ежеквартально – зимою, летом, осенью, весной. Зайдя в тупик, мы набираем тринадцать человек, и тогда судьба ослушника зависит от большинства голосов. Так работает Шанпвель. Но мы караем только того, кто обидел одного из наших. Бизанго не может наказывать кого попало.

– Это и есть «продать кого-то сообществу»?

– Чисто юридически. Во имя правосудия. Но инициатива такой продажи исходит снизу – от народа, а никак не от руководства орденом. Продажа гарантирует каждому рядовому члену право на справедливость. В случае мелкого спора вы излагаете его суть в письме на имя императора, и если вашу проблему сочтут достойной внимания, последует её разбирательство в суде.

– Но обвиняемый присутствует во плоти?

– Дурацкий вопрос. Твержу тебе и твержу, а ты не слушаешь. Какой суд без обвиняемого? Император посылает «охотника», который просто обязан доставить кого следует куда следует. Мы ведь не можем осудить пустое место! – Леофен стал нетерпеливо ёрзать в кресле. – Естественно, возникают сложности. Ответчик, которого продали на суд по обвинению, может хворать целых три года, пока ему не вынесут справедливый приговор. Семья имеет право привлечь к расследованию ясновидящих и предсказателей. Всё это вопрос денег.

– То есть, от наказания можно и откупиться?

– При определённых обстоятельствах.

– Каких?

– Таких, какие могут открыться при длительном судебном разбирательстве.

– Но если тебе просто надо от кого-нибудь избавиться?

– Тогда и тебя осудят, поскольку в этом случае нарушением кодекса уже являются твои действия.

– А что это за кодекс?

– В нём семь пунктов, – уточнил Жан-Жак Леофен, и, не дожидаясь просьбы с нашей стороны, торжественно перечислил все семь повинностей, за которые кого-то могут продать:

1. Неуёмное накопительство средств в ущерб членам семьи у тебя на иждивении.

2. Неуважительное отношение к соседям.

3. Очернительство деятельности Бизанго.

4. Посягательство на жену своего ближнего.

5. Распространение измышлений, способных нанести вред чьей-либо репутации.

6. Рукоприкладство в отношении членов семьи.

7. Земельные споры, незаконно препятствующие обработке участка его законным владельцем.


По мере зачтения, перечень становился словесным портретом моего старого знакомого – Клервиуса Нарцисса.

Нарцисс постоянно распускал руки в кругу семьи. Не заботился о детях, которых наплодил на стороне. Пренебрежение интересами общины помогло ему скопить средства на замену соломенной крыши жестяной, единственной во всём посёлке. Но не это рвачество и скопидомство подвело Нарцисса под трибунал Бизанго. Последней каплей стал его земельный конфликт с собственным братом. По словам Эрара, дядя Нарцисса первым обратился в судебные органы с жалобой на племянника. Все подробности нам, конечно, неизвестны, но кое-что мы можем предположить и реконструировать. На момент подачи жалобы отец обоих братьев был ещё жив, а законных детей за Нарциссом не числилось. Дело в том, что делёж имущества наследниками при живом владельце – с точки зрения гаитянской морали поступок вопиюще аморальный. А долг главы семьи – в первую очередь, забота о благополучии потомства и сохранении наследства в неприкосновенности.

Бездетный и, стало быть, никчёмный бобыль Нарцисс никак не мог быть фаворитом в данной истории, учитывая большое семейство, которое приходилось кормить его брату. Даже имея формальное право на землю по старшинству, даже если братец превратил его в зомби незаконно, трудно представить, чтобы после такого поступка его, в свою очередь, не беспокоили около двадцати лет. Учитывая прохладные отношения «воскресшего» Нарцисса с его нынешними родственниками, он был виновен. Неожиданное заявление, сделанное Леофеном, как только я упомянул в нашем разговоре имя Нарцисса, только укрепило мою уверенность в том, что несчастный был наказан за дело.

– Нарцисса продал его брат. Продал его Обществу Бизанго Као. По седьмому пункту. Земля-то была отцова. А он хотел отобрать её силой.

Леофен сделал паузу, а потом добавил решительно и категорично:

– Но это никак не указывает на жестокость организации. Нет! Если в твоём доме завёлся предатель, он заслуживает расправы, но это не означает, что все остальные обитатели такие же.

– Значит, Нарцисса умыкнули не местные?

– Бывает и так. Я, например, здесь, во Фрезино́, в своей власти. И всем известно, что я здесь главный. Моя власть простирается от Гро Морн до Монруи. Это мой район. Коллеги из Аршайе не могут кого-либо ловить на моей территории, предварительно не поставив меня в известность. Если они объяснят мне, в чём проблема, я созову заседание, где мы обсудим вопрос выдачи обвиняемого. Если мои люди будут возражать, сочтя число улик недостаточным, я дам человеку защиту, и он не пострадает. Императоры постоянно держат связь друг с другом, либо путём личных контактов, либо через посланников.

– Бизанго достанет везде! – искренне изумилась Рашель.

– Не «достанет», – поправил её Леофен, – а «держит в руках». Ты убегаешь куда-то, а мы уже там. Мы – звёзды, нас видно только ночью, но на своих местах мы всегда. Если беден, подумаем, чем тебе помочь. Если голоден – накормим. Хочешь заняться ремеслом, на первых порах поможем деньгами. Вот что такое Бизанго – опора и сплочённость, а не трюки с превращением человека в свинью, как утверждают некоторые. Существует лишь одно дело, в которое организация не любит вмешиваться. Делай, что хочешь, только не лезь в политику. Мы чтим табель о рангах. Власть не даётся сходу, право на руководство надо заслужить. Попробуй избираться вначале на самые мелкие посты, узнай мнение народа, а потом уже…

– А как быть, если одного из ваших обижает полицейский?

– Теперешняя власть тебе по душе? Тогда не забывай, что царёв пёс – он тоже от царя, даже если больно кусает… С другой стороны, и служителю закона надо помнить, что мы можем добиться его перевода, скажем так, в другое место. Мы не помним зла, но и терпение наше имеет предел.

– Значит, верхушка Бизанго активно сотрудничает с официальной властью! И что же происходит, когда…

– Правительству без нас не обойтись! – прервал меня Леофен, как мне показалось, с обидой в голосе. – Представь себе высадку захватчиков на северном побережье острова. Их перережут прямо на пляже. А почему? Да потому что мы повсюду. Порт-о-Пренс обязан с нами считаться, потому что мы были, когда его ещё не было, а они оказались там, где есть, благодаря нам. Остров вооружён, но наши ружья – в наших руках.

Последние слова старика не были пустым бахвальством, я заметил, как лебезит перед структурами Бизанго гаитянский истеблишмент, включая Франсуа Дювалье. Ведь осуществлённая Папой Доком революция, чью жестокость акцентирует западная пресса, началась с выступлений чёрного большинства против мулатской финансовой элиты, которая доминировала в политике и экономике острова с незапамятных времён.

Придя к власти в 1957-м году, Дювалье не доверял военным с самого начала, а двенадцать заговоров и попыток государственного переворота за время его правления убедили Папу Дока в необходимости создать личную службу безопасности в лице тон-тон макутов. Название имеет фольклорные корни. Оно взято из детской страшилки про Дядю (Тон Тон), который сажает непослушных малышей в заплечный мешок – макут, и уносит к чёрту на кулички.

Достоверной истории появления этих добровольных помощников Папы Дока не написано до сих пор. Примечательна быстрота их проникновения во все сферы гаитянского общества. Возможное объяснение этого факта кроется в активном участии в этих событиях подпольной сети обществ Бизанго, о которой нам любезно сообщил в беседе месье Леофен.

Имея медицинское образование, Франсуа Дювалье с юных лет проявлял пристальный интерес к гаитянскому фольклору. Его статьи по этнологии печатал «Ле Грио» – влиятельный журнал, вокруг которого группировались будущие реформаторы[198].

Образованная золотая молодёжь, даже если они были людьми городскими и получившими западное образование интеллектуалами, видела в этом издании рупор сопротивления американской оккупации и критику буржуазного конформизма. Читателям «Грио» импонировал новый национализм, открыто признающий африканские корни современных гаитян. В ту эпоху, когда народные инструменты, включая барабаны, конфисковывали и сжигали, насильно загоняя крестьянина в католичество, авторы и идеологи «Грио» провозглашали культ вуду законной религией своего народа.

Столь мужественная позиция заслужила Дювалье безоговорочное одобрение простых людей, от сохи. В период избирательной компании 1957-го года он настойчиво добивался поддержки хунганов, используя для предвыборной агитации святилища вуду в сельских районах страны. Это помогло, и Франсуа Дювалье стал первым за сто лет главой государства, признающим право этой религии на существование вкупе с правами её практикующих граждан. Многие высокие посты в его правительстве достались хунганам. Поговаривали, что этого сана удостоился и сам президент. С его приходом власти сожжение барабанов продолжалось ещё год или два, а потом, откуда ни возьмись, министром образования назначают матерого вудуиста.

Дювалье здраво оценивал своё критическое положение, рассчитывая на поддержку простых людей одного с ним цвета кожи, объединяемых общим африканским прошлым, а не космополитической современностью. И неудивительно, что силы безопасности страны при нём возглавил такой набожный патриот, типа Эрара Симона. До Папы Дока на острове царила негласная сегрегация. Оставались места, куда чёрных не пускали, и должности, на которые их не полагалось брать. Люди вроде Эрара видели в Дювалье спасителя их родины. Вот почему однажды, когда я спросил Эрара, не приходилось ли ему раньше, когда власть менялась, убивать, он с полным правом заявил меня: «Я убивал не людей. Я убивал врагов».

Результатом тесного общения Дювалье со жрецами-хунганами стали его прямые контакты с руководством тайного общества Бизанго. Знаменательно, что он стал первым президентом, принявшим личное участие в процедуре назначения региональных лидеров, «председателей», о которых мы сказали выше.

В глазах простонародья Дювалье был воплощением Барона Субботы – духа из верований вуду, которого ассоциировали с подпольной сетью общества Бизанго. Это родство с «духом тьмы» Дювалье всячески подчёркивал своим поведением и манерой одеваться. Чёрные очки в роговой оправе, тёмный костюм и узкий чёрный галстучек – таким изображали Барона Субботу народные умельцы на старых литографиях.

Каковы бы ни были мотивы диктатора, ему удалось закрепить своё присутствие в структуре Бизанго на самых разных уровнях. Значительная часть командного состава тон-тон макутов состояла из членов общества. В этом свете мысль о том, что единым главой всех тайных обществ является не кто иной, как сам месье Франсуа Дювалье, уже не казалась невероятной.

Найти старушку Жозефину, с которой мы подружились «средь шумного бала» в ту ночь, оказалось несложно – она торговала бобами на местном рынке. Теперь, когда многие члены организации знали нас в лицо, мы ловили на себе пристальные взгляды, петляя между торговых рядов. Неуютно быть объектом наблюдения со стороны тех, кому известен каждый твой шаг. А тебе о них известно далеко не всё.

Бизнес нашей знакомой представлял собой фургончик с тряпичным навесом, под которым стояла ржавая жестянка и высилось несколько холмиков веснушчатой фасоли. Хозяйки на месте не было, но она быстро вернулась с восторженным видом восьмиклассницы, гордящейся новым знакомым. Препоручив торговлю соседке, она устроила нам экскурсию по рынку, то и дело останавливаясь поболтать с коллегами, так что к своей машине мы вернулись нескоро. Прежде чем отправиться прямо к президенту её филиала, что, собственно, и было целью нашего приезда в Сен-Марк, нам пришлось дважды объехать базарную площадь по кругу.

В конце концов, Жозефина вывела нас на грунтовую дорогу в восточной части через поля, тронутые ирригацией. Долина, привычная деталь ландшафта на центральном побережье Гаити, являла натуральный оазис посреди рукотворной пустыни. Мы остановились как раз там, где обильная растительность переставала быть обильной.

Унылое место – горстка хилых деревьев, а за ними хибара, буквально втиснутая в пористую почву на склоне холма. Точнее, это были две постройки, соединённые тоннелем и окружённые соломенным плетнем. Фасад культового сооружения пестрел тысячью трещин. На длинном шесте болтался государственный флаг.

Внутри было прохладнее. Жозефина представила нас своему президенту, которого звали Андре Селесте́н. Оказывается, мы уже видели его дважды – в числе почётных гостей на празднике, а до того на центральной площади Сен-М арка, где указал его нам дядя Рашели, Робер Эрье. Тогда, в мундире тон-тон макута, он смотрелся эффектнее. Сейчас перед нами на лежанке валялся бедняга, которого здорово избили. Лицо распухло от побоев, полученных во время массовой ночной драки, возникшей во время праздника Papa. В таком состоянии не до гостей, но хозяин попробовал встретить нас стоя. Рашель тут же уложила его обратно. С сотрясением не шутят, а в необработанные раны могла попасть инфекция. Пообещав вернуться на другой день, мы оставили немного денег на продукты и рванули в город за медикаментами, которые поручили доставить по назначению Жозефине.

Мы продолжали навещать Селестена день за днём, пока он не пошёл на поправку. Примерно через неделю он уже был в состоянии с нами общаться, уже хорошо понимая, что нас интересует больше всего.

В отличие от Леофена и Жана Батиста, чей солидный вид сразу бросался в глаза, Андре был новичком на руководящем посту, полным инициатив реформатором. Юношей он прибыл в Сен-Марк специально, чтобы вступить в ряды Бизанго, и неудивительно, что вскоре ему стало тесно в одном отделе с месье Леофеном. Уволенный за неповиновение, он быстро организовал собственную ячейку, которая на данном этапе успешно консолидируется.

Амбиции его были чрезмерно велики, зато его ещё не коснулась коррупция. А главное – он был шокирующе откровенен. Будучи равным среди первых, он, соблюдая верность своим богам, уповал на их содействие в реализации прогрессивных замыслов. Наше случайное знакомство сулило Андре открытия, не уступающие по значимости нашим.

– Предлагаю нормальное сотрудничество, – оживился Андре. – У меня есть то, что вы ищете. Я могу вам предоставить нужные сведения. А у вас есть то, что нужно мне.

Было ясно, что его интересуют не только наши деньги, но и связи, полезные для развития вверенной ему территории. Он подытожил свои нужды без обиняков, с искренностью, достойной уважения. Стайка ребятишек у него за спиной толпилась вокруг очага с дымящейся снедью. Усталая женщина драила песком кастрюлю, рядом лежали жалкие дровишки, стояли банки с водой, слишком драгоценной, чтобы тратить её на купание. Мы оказались у него в гостях неслучайно. От этого факта не отвертишься. Мы взглянули друг другу в глаза. Селестен привстал на лежанке. Его хриплый смех означал – «по рукам».

Была среда – день сбора членов общества. И с наступлением темноты мы снова очутились в хоромах месье Андре по его приглашению. Мы как всегда опоздали, увидев массу людей, с нетерпением ожидавших, чтобы зажёгся фонарь, что знаменовало начало церемонии. Под соломенной крышей в притворе храма три женщины вытанцовывали под небольшой ансамбль ударных инструментов. Завидев нас, они остановились. Помещение было слишком тесно, и людей немного: все свои. Наш нежданный приход стал для них неожиданностью. Знакомые приветствовали нас как родных, остальные беспардонно разглядывали, с наигранным изумлением, типа: «Смотри-ка, белого привезли!»

Хозяина дома, Андре, нисколько не смутило наше опоздание, и после обмена любезностями он собрался представить нас своему духу-наставнику. Нырнув следом за ним во внешнюю темноту, мы на ощупь пробрались к пристройке, ютившейся буквально на краю обрыва. Оповестив духов тремя ударами в дверь, Андре отодвинул ржавый засов и проводил нас к занавешенному алтарю, посреди которого в чаше с горячим воском тлел одинокий фитиль. Прямо над ним с потолка свисал целый планетарий колокольчиков и зеркальных осколков. Нас усадили в плетёные кресла, придвинутые друг к другу. Когда Андре склонился над нами, чтоб о чём-то предупредить, я впервые заметил у него чёрную повязку на подбитом глазу.

– Понимаете ли, вы ведь его ни разу не видели, а для вас это очень важно. Есть вещи, для меня недосягаемые ни во времени, ни в пространстве. Только он может открыть вам тайну по-настоящему.

За спиной раздался чей-то кашель, и я понял, что мы не одни. Отдёрнув занавес, Андре велел кому-то принести бутылку рома. «И скажи там – пусть танцуют!», – скомандовал он, поворачиваясь к нам.

– Итак, друзья, приступим к урокам. Вам предстоит увидеть грандиозные вещи. Поскольку белый среди нас только ты, Уэйд, твоей наставницей будет Рашель. Она и покажет тебе то, что я ей покажу. Все всё поняли? Точно? Тогда – приступим.

Андре поднял колокольчик и зазвонил в него, проведя свободной рукой по зеркальному занавесу, вызвавший волну янтарной «цветомузыки». Его помощник бесшумно ретировался, поставив бутылку у наших ног. Звякнув ещё разок, Андре уселся и приступил к заунывной, чарующе-снотворной литургии. Он вызывал духов. Перечислив поимённо примерно две сотни, он внезапно запнулся и сменил тональность, утратив контроль над речью.

Это откликнулся «Гектор Виктор» или пвин – источник магической силы сообщества материализовался.

– Э-Э-Э-ТО ЧТО? САМ-ТО КАК? И-И-И-НОСТРАНЦЫ ТУТ ДВОЕ? ВЫ О-О-ОТКУДА, ИЗ ПОРТ-О-ПРЕНСА? РА-РА-РАД ЗА ВАС. А Я БУДУ ГЕКТОР ВИКТОР. МОГУ ЧТО УГОДНО И ГДЕ УГО-ГОДНО. СЛУШАЙТЕ, ДАМОЧКА, Я ВАМ, ПОХОЖЕ, НУЖЕН? ИЛИ ВАМ ИНФОРМАЦИЯ ПОТРЕБНА? НЕТ? ТОГДА ЧТО? ОЙ, ЙОЙ, ЙО! ЗНАЧИТ, НАШ ПАРЕНЬ С ВАМИ УЖЕ ПОТОЛКОВАЛ? И ЧТО РАССКАЗАТЬ УСПЕЛ?

– Он сказал, что говорить надо с тем, кто знает, то есть, с вами, – тихо ответила Рашель.

– О-О, И ЭТО ПРАВДА! НО ПРАВДА СТОИТ ДЕНЕГ. ОБРАЗОВАНИЕ У НАС ТУТ, ВИДИТЕ ЛИ, ПЛАТНОЕ. И СКОЛЬКО ВЫ ГОТОВЫ ЗАПЛАТИТЬ?

– Не мы, а вы знаете цену, Гектор Виктор. Назовите её.

– УХ ТЫ, ЭТО ЧТО У ВАС ТАМ – РОМ?

Я протянул ему бутылку. Только на Гаити можно вести торг с божеством, параллельно угощая его выпивкой.

– ЗУБ ДАЮ, МНЕ НЕ ЗАРАБОТАТЬ, СКОЛЬКО ВЫ, ДАМОЧКА, ПОЛУЧАЕТЕ. В ОБЩЕМ – ШЕСТЬДЕСЯТ БАКОВ СОЙДЁТ? ВЫ ЕЩЁ УВИДИТЕ, ОНО ТОГО СТОИТ. ВЕДЬ ВАШ ПАПА – ХУНГАН, ВОТ ОН ОБРАДУЕТСЯ.

– Ну, так что? – спросила Рашель, словно дело касалось покупки овощей.

– Годится, – тихо произнёс я. – Берём.

– Сразу можем дать сорок. Остальное – потом.

– О-О ДА, ВАМ ВЕРИТЬ МОЖНО. НО СОГЛАСИТЕСЬ, ЧТО СТОИТ ОНО ДОРОЖЕ. Я СМАТЫВАЮ УДОЧКИ, ОСТАЛЬНЫМ ЗАЙМЁТСЯ МОЙ ВЕРНЫЙ «КОНЬ»[199]. НО ИМЕЙТЕ В ВИДУ, ГЕКТОР ВИКТОР В ЛЮБОЙ ХРАМ ВХОДИТ БЕЗ КЛЮЧА.

Поманив слугу, который приносил ром, наставник вручил ему одну из моих купюр.

– ПО-ПО-ЙДИ РАЗМЕНЯЙ И РАСПРЕДЕЛИ СРЕДИ НАШИХ. СКАЖИ, ЧТО ДАДУТ ЕЩЁ БОЛЬШЕ.

Призрачный слуга пропал как тень.

Наставник высморкался в кусок газеты и рухнул на стул как усталая марионетка. С горестным вздохом он вымолвил:

– ДЕ-ДЕ-ДЕНЬГИ ТАЮТ НА ГЛАЗАХ.

Явился ещё один слуга.

– КТО ТУ-ТУ-ТУТ? А, ЭТО ТЫ, ДОРОГУША! НАМ НУЖНО КОЕ-ЧТО СДЕЛАТЬ. И СДЕЛАТЬ КАК СЛЕДУЕТ. НАМ НУЖНЫ ЭТИ ЛЮДИ. МЫ ДОЛЖНЫ ПРОСЛЕДИТЬ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО СДЕЛАНО ПРАВИЛЬНО. СКАЖИ МОЕЙ ЛОШАДИ, ЧТО С ИХ ПОМОЩЬЮ МЫ ПОСЕТИМ МЕСТА, КУДА НАМ ИНАЧЕ ВОВЕК НЕ ПОПАСТЬ.

Ассистент морочил нам голову, требуя, чтобы записали, как его зовут, чтобы передавать ему сообщения через государственное радио.

Наставник следил здоровым глазом, чтобы всё было записано правильно. Удостоверившись в этом, он испарился, оставив перед нами снова только ослабевшее тело очухавшегося окружного президента Андре Селестена.

Андре был обессилен, после того как его «оседлали». Хлебнув рома пару-тройку раз, он пришёл в себя. Прислушался к бою барабанов и трубному зову раковин, оповещающих о начале сессии.

– Итак, – прервал он молчание, – теперь мы можем приступить к работе. Как вёл себя Гектор Виктор – прилично? Тогда порядок. Старик бывает слишком груб. Есть у кого из вас коробка спичек? Ну-ка, встаньте вы оба!

Андре задул свечу, но какое-то время фитиль светился во мраке рубиновым цветом.

– Грядёт миг, придёт время. Трудное время, когда вас сильно испачкают. В чём пришли, оно гроша ломаного не будет стоит. Сурово, да. Жестоко. Но по-другому никак.

Он замолчал, но я слышал его неспокойное дыхание, пока он шёл к алтарю.

– Зажигай!

Зажжённую спичку поднесли к свечам.

– Эти свечи – звёзды. Всё сливается в единый поток, и день становится ночью, а конец началом. Это новая жизнь. Отойдите от света.

Мы осторожно отступили в сумрак за покрывалом. Андре поочерёдно, сперва Рашель, затем и мне, показал тайное рукопожатие и приветствие членов Бизанго. Удостоверившись, что мы всё усвоили правильно, он вывел нас из святилища в притвор храма. К этому времени ворота были заперты наглухо, адепты сменили кожу и выстроились единой цепью по периметру ограды. Призвав гостей к вниманию, Андре обратился к собравшимся с речью.

Чуть ли не каждую его фразу прерывали бурные аплодисменты. Оратор поведал, как его возмутило то, как грубо с нами обошлись на торжестве в честь императрицы Адель.

– Глупцам невдомёк, – настаивал Андре, – насколько важны для нас свои люди среди белых, какую пользу они смогут принести, когда наступит подходящее время! Мы нужны белым, а белые нужны нам, – закончил он свой доклад, предлагая нам персонально поздороваться с каждым членом организации так, как нам только что было показано в сумрачном храме.

Кто-то из членов ячейки при этом хихикал, кто-то улыбался, некоторые с каменными лицами жали наши руки. Снова, в который раз, грянули барабаны, и одна из королев павлиньим голоском затянула жалостный гимн поклонения духам. Тем временем её товарки распахнули дверцы небольшой землянки и вынули оттуда священный гробик – мадуле.

Образовалась процессия верующих. Андре поставил нас в хвосте, и мы начали ходить, сужая круг, так медленно, что от напряжения у меня заныли лодыжки. Когда эта карусель с гробом прекратилась, каждый гость приветствовал святыню подношением и жестом. Кто-то рухнул на колени, тут же возникло большое число желающих последовать его примеру.

После того как гробик был поднят и помещён обратно в хранилище, Андре снова проводил нас через притвор туда, где горели свечи и висели осколки зеркал.

– Это лишь начало, – успокоил он нас, – бледная тень того, что вам ещё предстоит узнать. Придётся задержаться до начала трапезы, где будут разыграны другие мистерии.

После них присутствие на собраниях станет для нас обязательным. Даже находясь за океаном, я буду обязан посылать на заседание общества своего духа-эмиссара. Субсидии нуждающимся братьям также приветствуются. Покончив с инструктажем, Андре сообщил нам ещё два пароля. Затем, не оборачиваясь, он достал из-за спины четыре стакана.

– Выпьем, – сказал он, вручая каждому свой. Зелёная влага обожгла мне горло.

– А теперь – вот это. – Вторая порция напитка показалась густой и вязкой. – Теперь вы знаете, что идёт за чем. Сначала горечь, а за нею?..

– Сладость! – выпалил я, как на уроке.

– Верно. Таков и Шанпвель. На одном краю горечь, на другом краю – сладость. Там, где горько – оттуда мать родную не узнаешь.

Сказав это, Андре скрылся за тюлевым пологом. Мы видели его силуэт. Он опрокинул стаканы, и жидкость, подобно шарикам ртути, поглотил земляной пол святилища.

После этого мы ступили в тёмный коридор, по которому неспешно прошли в молчании целый месяц. Почти чужие тому миру, где светит солнце.

Эпилог

– Значит, это и есть твой выбор? – спросил Эрар. Мы встретились на дороге, на раскалённом шоссе. Чувствовал я себя неважно. В горле пересохло, и было не до разговоров, к тому же бил озноб. Из солнцепёка я отошёл в тень, к придорожным кустарникам. Эрар последовал за мной.

– Ты меня не послушал, – вымолвил он. – А такие вещи даром не проходят. За всё надо платить. Что-то познаётся, а кое-чего лучше не знать вовсе.

– Но ведь приняли нас нормально, – повторил я.

– Ну да, как деток в песочнице. Откуда ты знаешь, как там вас приняли на самом деле?

– Я узнал, что ответ на важные для меня вопросы смогу получить только в рядах Бизанго.

– Ни черта ты не узнал, – Эрар повернулся ко мне спиной. – Достаточно ли тамошние люди сильны, чтобы помочь тебе подняться, если ты упадёшь?

При этих словах я вздрогнул. То же говорил и Леофен, меня по-отечески предупреждая: «Ты можешь стать членом можно только одного отделения Бизанго. И дай бог, чтобы в случае беды оно тебя смогло защитить».

– Тебе везёт. Не жди, когда придётся видеть то, что не надо.

– То есть, жертвоприношения?

– Их сезон не за горами. К концу года они пополняют запасы энергии.

Сказав это, Эрар повернулся и медленно направился в сторону шоссе.

– Одно из двух, – произнёс он, садясь в джип. – Либо вступаешь в Бизанго, либо служишь лоа вместе со мной. И вашим и нашим тут исключено.

Предо мною пролегли две расходящиеся тропки – косвенное указание на то, что моя работа временно приостановлена. Упрямо порицая Бизанго, Эрар давал мне понять, что моя вовлеченность в деятельность организации чревата последствиями. И пройдя инициацию до конца, я сожгу за собой все мосты. Я перестану быть аутсайдером, который может сойти где угодно. Отныне все мои поступки станут частью работы Бизанго – его круговой поруки.

Я прибыл на Гаити за разгадкой феномена зомби. Яд был обнаружен, выявлена формула химического состава, приводящего в состояние зомби того, кто им отравлен. Однако будучи представителем западной науки, который занят поиском рецепта народного снадобья, я окунулся в дебри мировоззрения, до ужаса чуждого моим представлениям об окружающем мире. И дело тут не в том, что вера местных народов основана на жутких ядах, а в психологических и социокультурных основах этой самой веры. Побочным, но важным открытием стала понимание зомбирования как по-своему неизбежной необходимости в этом обществе. У зомбирования здесь были глубоко уходящие историко-этнографические корни.

Мне так и не удалось закрепить документально факт «поднятия» зомби из могилы на кладбище для пущей достоверности, но это было уже не так важно. Мною было упущено минимум две возможности стать свидетелем этого процесса, разумеется, за приличную плату. В разгар предварительных контактов до меня вдруг дошло, что сама идейная основа моей экспедиции претерпела коренные изменения. Год или два назад я бы ринулся к могиле, подстёгиваемый скептицизмом, который, собственно, и привёл меня на Гаити, но теперь, когда я преодолел свои сомнения целиком, я пренебрёг удобным случаем представить решительное доказательство тем, кто всё ещё разделяет мой изначальный скептицизм.

Сумму за представление мне заломили будь здоров, Если оно окажется инсценировкой, денег мне никто не вернёт. А если всё будет сделано по-настоящему, как я смогу себе простить, что мои деньги обрекли жертву на то, что с нею сделали. Я был явно не готов перейти этот моральный «рубикон».

Оставались только тайные общества. Но к новым знакомствам ещё надо было адаптироваться. Одно дело знакомиться с тем, как общество управляется, совсем другое – изучить, как этими принципами в своей повседневной жизни руководствуются его рядовые члены. На это могли уйти недели, если не месяцы. Совсем иной уровень «включённого наблюдения», на грани моего полного вступления в ряды Бизанго, которое, разумеется, было не целью, а средством. Такие решения даются тяжело. Как это ни прискорбно, я решил свернуть свою работу с Андре.

В любом случае, настало время перемен. Рашель готовилась к возвращению в университет и писала рефераты в столице. Я работал над книгой. Но лето пришло по расписанию, а вместе с ним и сезон паломничества. И перед отъездом в Штаты меня снова занесло на Северную равнину Гаити, где чтящие лоа чествуют Огуна – божество войны и огня.

Священное дерево мапу обозначает то место на центральной улице посёлка, где ежегодно образуется грязевая ванна в виде болотца. Подобно струям водопада Со д’О, мутная жижа обладает целебными свойствами, и тысячи пилигримов наполняют ею всевозможные ёмкости, чтобы по возвращении домой смазывать ею детей и взрослых. В отличие от окрестностей водопада, сие свято место плотно обступают дома, спрессовывая энергию паломников до невероятной концентрации. И вместо безмятежности змея Дамбалла под сенью струй водопада здесь бушует ярость огненного Огуна.

По периметру водоём окружают свечи, чьи огоньки символизируют огненную сущность божества, прихожане кладут на край озерца свои подношения – ром, рис, вино и мясо. Одержимые ныряют в грязь под бой барабанного ансамбля, чтобы, исчезнув в жиже на миг, вынырнуть другим, преображённым человеком.

Вот молодой мужчина. Он в воде почти с головой. Видны только глаза, пока он петляет как рептилия мимо женских ног, покрытых маслянистой глиной.

У подножия дерева мапу Огун потчует жертвенного быка листвой и ромом. Истово верующие спешат потрогать обречённое животное, чью шею скоро рассечёт удар мачете, и поверх глины засверкает бычья кровь.

Любуясь всем этим, я вдруг почувствовал зуд. Что-то жидкое струйкой текло по моей руке. Не ром, не пот и не вода. Ко мне жался незнакомец. Он стоял у меня за спиной. Руки были утыканы иголками и лезвиями, кровь обильно хлестала из зарубцевавшихся и новых ран. Мутные струйки крови брызгали на древесные листья на его локте и капали на мою кожу. Он был таким же одержимым, как молодец, оседлавший умирающего быка, как пляшущие на берегу, как те женщины, что валялись в грязи прямо у моих ног.


Змей и Радуга

Словарь[200]

Агве́ – один из духов-лоа в вуду, дух моря.

Айида Ве́ддо – дух-лоа в вуду, чьим образом служит радуга. Супруга Дамбаллы.

Айизан – дух-лоа в вуду, покровитель рынков и супруг Локо.

Ассо́н – священная погремушка хунгана или мамбо. Тыква-кала-баш, с семенами или позвонками змеи внутри, на которую нацеплены бусины или позвонки змеи.

Баги – святилище храма, где находится алтарь для приношений духам.

Бака – злой дух, сверхъестественная действующая сила, которой пользуются колдуны, часто принимающая обличье животного.

Барон Самди́ (Baron Samedi, «Барон Суббота») – дух-лоа в вуду, покровитель и хранитель кладбища, зримо явленный большим крестом, установленным на могиле первого покойника, похороненного там. Важный дух в обществе Бизанго.

Белая тьма (White Darkness) – термин, использованный Майей Дерен для описания испытанного ею состояния одержимости.

Бет серен (bête sereine) – «ночной зверь». Так именуют себя члены общества Бизанго.

Бизанго – название тайного общества, также используемое для обозначение ритуала, практикуемого Шанпвель. Вероятно, происходит от бижагош (Bissagos), названия африканского племени, занимавшего одноимённый архипелаг на побережье Каконды, между Сьерра-Леоне и Кабо Верде.

Бланк (blanc) – «белый», а точнее «чужак, иностранец». Как и слово «гринго» в странах Латинской Америки, оно не обязательно является уничижительным.

Бокор – хотя производно от боконо, то есть слова «жрец» в [нигеро-конголеззском] языке фон, на Гаити бокором стали называть того, кто профессионально занимается колдовством и чёрной магией.

Буга – жаба Bufo marinus [с лат. букв.: «морская жаба». В то же время, в книге, «морская жаба», крапо де мер, «рыба-жаба» – иглобрюх].

Бурро (bourreau) – «палач», звание в обществах Бизанго. Считается лицом, ответственным за исполнение решений вышестоящей групп дэта мажор, требующих применения силы.

Ванга (wanga) – колдовские заклинания со злонамеренными целями.

Веве (Vévé) – символические рисунки, изображаемые на земле мукой или пеплом, служащие для вызывания духов-лоа. У каждого духа есть свой особый веве.

Винблиндинг (Vinblindingue) – название тайного общества (также: Винбриндинг).

Водун/вуду – основополагающие представления о божествах и обычаи гаитянского общества.

ВСН (VSN) – сокращение: «Добровольцы из гвардии национальной безопасности» (Volontaires pour la sécurité nationale), «дружинники» Франсуа Дювалье.

Вэтэ мо ман дло – «забрать мёртвого из воды», обряд, в ходе которого ти бон анжа зовёт человек из мира живых, и тот обретает новое обличье.

Гад (Gad) – защитное заклятие, татуировка наносимая на кожу в ходе посвящения, чтобы защитить человека от злых чар.

Гинэ́ (Guinée) – «Гвинея», Африка как мифическая прародина, земля-обитель лоа.

Гови – глиняные ёмкости, служащие обителью для духов мёртвых и лоа.

Гран Бва – водунский лоа, дух леса.

Гро бон анж – «большой благой ангел». В доктрине водунизма это часть души, которой обладают все живые существа, принадлежащая данному существу часть безбрежного океана космической энергии.

Групп дэта́ мажо́р (grouppe d’état majeur) – вышестоящий исполнительный совет общества Бизанго.

Гурд – денежная единица Гаити, равная двадцати центам.

Гэдэ – водунский лоа, дух смерти.

Да́мбалла Ве́ддо – водунский дух-лоа в обличии змеи. Супруг Айида Веддо.

Дату́ра [лат. datura] – дурман, род растений из семейства Паслёновые.

Дессунен (Dessounin) – ритуальное отделение ти бон анжа и духа-лоа усопшего от тела.

Докт фёй (Docte feuilles) – «врач по травам», целитель-знаток трав.

Дьяб (Djab) – Дьявол, бака, нечистая сила.

Зомби астраль – «зомби-невидимка» [словарная калька «астральный зомби» – далеко не лучший вариант перевода]. Зомби, изготовленный из ти бон анжа, части души определённого лица, которую можно по воле человека, владеющего таким зомби, во что-либо «превратить».

Зомби када́вр – зомби из плоти и крови, гро бон анжа и других частей души, создаваемый для ручного труда.

Зомби сава́н – тот, кто был зомби. Человек, поднятый из под земли (могилы), ставший зомби и вернувшийся к жизни.

Император – президент-основатель данного общества Бизанго, также формальный лидер нескольких разных обществ.

Инвизи́бль/инвизибли (мн. ч., Les Invisibles) – «невидимки», обозначение всех невидимых духов, включая лоа.

Калаба́ш – тыква, используемая как контейнер для воды и обрядовый сосуд.

Канари (Canari) – глиняный кувшин, где укрывается ти бон анж. Канари разбивают во время похорон.

Канзо – испытание огнём, через которое адепт проходит в обряде посвящения (инициации).

Каннибал – обозначение тайного общества.

Карфур (Carrefour) – «перекрёсток». Водунский лоа, тесно ассоциируемый с обществами Бизанго и обрядами Петро.

Касик – до сих пор используемое на Гаити обозначение доколум-бовых америндейских вождей и выделяемых ими регионов острова.

Ката (Cata) – самый маленький из барабанов Рада.

Клере́н (Clairin) – недорогой белый ром, широко используемый в водунских ритуалах.

Кор када́вр (corps cadavre) – телесные плоть и кровь, как антитеза другим составляющим души, согласно водунизму.

Креольский – язык традиционного общества, исповедующего вуду. Также используется как эпитет в значении: «туземный гаитянский».

Куп лэр (coup l’aire) – «удар по воздуху». Заклятие, насылаемое по воздуху и должное стать причиной несчастья и болезни.

Куп нам (coup n’âme) – «удар по душе». Заклятие на душу, с помощью которого колдовским путём похищается ти бон анж конкретного лица.

Лоа – божества в верованиях вуду.

Луп гару (loup garou) – оборотень. «Летающая королева» в Бизанго наделяется способностями луп гару.

Лямби́ (Lambí) – раковина, используемая как трубный рог.

Лянга́ж (langage) – священный «язык», используемый только в обрядах, берущих начало из Африки.

Мадуле – священный гроб, символ обществ Бизанго.

Макандаль Франсуа – раб из племени мандинго, родившийся в Африке. Как полагают, Макандаль был казнён в 1758 г. за участие в заговоре по отравлению [ «белых» рабовладельцев] на Гаити. В современном Гаити «Макандаль» также служит названием одного из тайных обществ.

Маку́т – соломенный заплечный мешок гаитянского крестьянина.

Малфактёр (malfacteur) – «злодей», лицо, профессионально занимающееся изготовлением колдовских порошков.

Маман – «мать», самый большой из трёх барабанов в барабанном ансамбле Рада.

Мамбо – жрица культа вуду.

Манже мун – «съесть человека», иносказательно: «убить».

Мапу (Mapou) – священное дерево в водунских верованиях, древесное растение Ceiba pentandra из ботанического семейства Бом-баксовых (Bombacaceae). [Другие названия: «Хлопковое дерево», «Капоковое дерево», «Сумаума». Ныне Бомбаксовые выделяется как подсемейство в семействе Мальвовые].

Марун (maroon) – беглый раб, от испанского корня cimarrón, значащего «дикий, отбившийся от рук».

Мисте́р (мн. ч., mysteres) – «потаённые», эпитет лоа.

Мор бон Дьё (Mort bon Dieu) – «[умерший] по зову Бога», естественная смерть.

Н’ам – плотский дух, благодаря которому каждая клетка тела работает.

Нам – общее понятие, происходящее от французского слова «душа» (âme), отсылающее ко всей совокупности составляющих души, с точки зрения водунизма – гро бон анж, ти бон анж и другим её бестелесным частям.

Нэ Гинэ́ (Né Guinée) – уроженец Африки, мифической прародины, человек, происходящий из Африки.

Общество Леопарда – тайное общество в племени эфик в древнем Калабаре.

Огу́н – водунский лоа, дух огня, войны и железа. Божество-кузнец.

Огурец зомби (Concombre zombi) – просторечное название дурмана.

Паке Конго́ (Paquets Congo) – небольшой узелок с магическими ингредиентами, служащими для защиты человека от зла или болезни. Служит противоядием против знаменитой и часто неверно представляемой куклы вуду.

Пвин (Pwin) – магическая сила, вызываемая во исполнение воли колдуна или общества Бизанго. Может быть доброй или злой.

Перистиль (peristyle) – «внутренний дворик», помещение под навесом, нередко без стен, где проходят многие храмовые обряды.

Петро – группа водунских духов, как традиционно считалось, имеющая америндейские истоки. Всё больше исследователей сейчас полагает, что они берут начало из конголезских ритуалов.

Поро – тайное общество у народности менде в Сьерра-Леоне.

Пото митан – центральная часть храмового дворика, столбовая ось, по которой духи поднимаются, чтобы принять участие в обряде.

Президент – самый высокий пост в обществе Бизанго. Выше него только император.

Пудр/пуд (Poudre/poud) – колдовской порошок.

Пьер тоннэ́р (Pierre tonnerre) – «грозовой камень», по гаитянским поверьям, творимый духами, когда гремят раскаты грома. Наделяется таинственными целительными свойствами.

Рада (Rada) – водунский обряд, а также название группы духов. Песни и танцы дагомейского происхождения. Название происходит из города Арада в Дагомее (современный Бенин).

Рара (Rara) – весенний праздник с праздничными шествиями, проводимыми определённым унфором или обществом Бизанго.

Рэн (Reine) – «королева», высокий пост для женщин в обществах Бизанго. Первая королева – член исполнительного совета групп дэта мажор. Вторая и третья королевы и следующая ниже по иерархии «королева штандарта» (рэн драпо) – следующие за ней по званию.

Рэн вольти́ж (Reine voltige) – «летающая королева». Считается, что она является оборотнем луп гару. Четвёрка «летающих королев» несёт священный гроб во время процессий Бизанго.

Сан-Доминго – французская колония, позднее ставшая Гаити.

Сексьо́н рура́ль – «сельская ячейка», основная административная единица местного самоуправления в преимущественно сельской стране Гаити.

Сентине́ль (sentinelle) – «страж». Звание в обществах Бизанго. Лицо, сопровождающее процессии, чтобы обеспечить безопасность, и идущее впереди колонны, а также отвечающее за допуск на церемонии Бизанго.

Серви́лоа (servi loa) – термин, используемый для описания своей веры адептами культа вуду, «служить духам-лоа».

Сервитёр (serviteur) – «служащий» лоа.

Собо – водунский лоа, дух грома.

Солдат – низшее звание в обществах Бизанго.

Супервизёр (superviseur) – [ «Смотритель», «проверяющий»]. Звание в обществах Бизанго. Считается ответственным за передачу сообщений от одного главы общества другому в разных районах страны.

Тетродотоксин – сильнодействующий нейропаралитический яд, содержащийся в рыбе-скалозуб и ряде других животных. Мешает передаче нервного сигнала, блокируя ток ионов натрия в клетках.

Ти бон анж – малый благой ангел. Часть души в водунизме, которая считается ответственной за формирование личности человека, его воли и индивидуальности.

Ти Гинэ́ (Ti Guinée) – Дитя Гвинеи, мифической прародины. Иногда используется как характеристика членов вудуистского общества.

Тон Тон Макут – от тон тон «дядя» и макут (см.). Название органов госбезопасности, подчинявшихся лично Франсуа Дювалье.

Тоннель (tonnelle) – наскоро сделанная (в отсутствии полноценного перистиля), крытая тростником (очеретяная) или жестяная крыша. Навес, под которым совершают обряды и танцуют.

Унфо́р/унфур (hounfour) – вудуистское святилище. Имеется в виду как само здание, так и служители культа. Иногда используется в значении «святилище храма с алтарём», чтобы отличить от храмового дворика или притвора (перистиля храма).

Фвет каш (Fwet kash) – сизалевый хлыст [Сизаль – растение из подсемейства Агавовые].

Фугу – род морских рыб и местное название подаваемых в японских ресторанах рыб, в которых содержится яд тетродотоксин. [Синонимы: скалозуб, иглобрюх, блоу-фиш].

Худу (hoodoo) – вариант слова вуду, часто используемый на юге США.

Хунга́н/унган (houngan) – жрец культа вуду.

Хунси (мн.ч.) – члены данного общества или унфора на различных уровнях посвящения. Название происходит из языка фон (ху – божество, си – супруг).

Шанпве́ль – слово используется для обозначения тайных обществ. Иногда является синонимом Бизанго, но в более строгом смысле отсылает к членам общества Бизанго, а не его обряду.

Шассёр (chasseur) – «охотник», звание в обществе Бизанго.

Шева́ль (cheval) – «конь», в водунизме, образно – «тот, кого оседлал дух». Отсюда название книги Майи Дерен «Божественные всадники».

Шэф де сексьо́н (Chef de section) – «участковый», глава сексьон рураль.

Эрзули – водунский лоа, дух любви.

Сноски

1

Отрывок из романа кубинского писателя Алехо Карпентьера-и-Вальмонта (1904–1980) «Царство земное» (1949) приведён в переводе на русский язык (1988) Александры Марковны Косс (1934–2010). * (Здесь и далее значком * выделяются примечания научного редактора, примечания издательства значком не выделены.)

2

Переиначенная цитата из позднего сочинения знаменитого врача и алхимика Парацельса (1493–1541) «Семь речей в свою защиту» (содержится в третьей речи, «оправдывающей выписку [автором] новых лекарственных рецептов»): «Все вещи суть яд, и содержится он во всякой. Лишь доза делает так, что перестаёт что-то быть ядовитым» (Alle Dinge sind Gif, und nichts ist ohne Gif; allein die Dosis machts, daß ein Ding kein Gif sei). *

3

Уильям Сибрук (1884–1945) – американский путешественник и журналист. Гаитянскому вуду посвящена его книга «Волшебный остров» (1929). *

4

Майя Дерен (1917–1961) – американский режиссёр и теоретик авангарда, в 1940-е гг. под влиянием Кэтрин Данэм (1909–2006) обратившаяся к изучению гаитянских культов, некоторое время жила на Гаити. Режиссёр документального фильма «Божественные всадники: Живые боги Гаити» (1953), завершённого в 1982 г. её мужем, японским композитором Тейцзи Ито (1935–2012). *

5

Американский антрополог Фрэнсис Хаксли (1923–2016), автор книги «Незримые: Вудуистские божества на Гаити» (1969). *

6

Американский антрополог Джеймс Грэм Лейбурн (1902–1993), автор книги «Люди Гаити» (1941). *

7

Альфред Метро (1904–1963) – швейцарско-аргентинский антрополог, занимавшийся исследованием гаитянского культа вуду, как и его вторая супруга Рода Метро (1914–2003). *

8

Ричард Эванс Шултс (1915–2001) – американский ботаник, отец современной этноботаники. Автор исследований по использованию традиционных энтеогенов, или галлюциногенных растений, в особенности в Амазонке.

9

Стекловарение известно с глубокой древности. Простейшим устройством для «варки» (плавки) стекла из кварцевого песка является очаг с достаточно высокой температурой, трубка для «выдувания» стекла и дровяная печь для «закалки» изделия. *

10

Себастьян Сноу (1929–2001) – английский путешественник, член Королевского географического общества, знаменит пешими экспедициями в труднодостижимых областях мира.

11

Дарьенский разрыв (или пробел) – большой участок джунглей на границе Центральной и Южной Америки. Располагается на территории Панамы (провинция Дарьен) и Колумбии (департамент Чоко), имеет размеры около 160 км на 50 км. На покрытой сельвой и болотами территории постройка дорог затруднительна, из-за чего Дарьенский разрыв является единственным (впрочем, постепенно уменьшающимся) разрывом Панамериканского шоссе.

12

Индейские народы чоко и куна, населяющие Дарьенский разрыв. *

13

Натан Шелленберг Клайн (1916–1983) – американский учёный, исследователь в области психологии и психиатр, известный работой с психофармакологическими препаратами. Оказав влияние на разработку самых первых антипсихотических и антидепрессантных препаратов в 1950-х годах, Клайн часто считается отцом психофармакологии.

14

Резерпин (Reserpinum) – 3,4,5-триметоксибензоат метилрезерпата. Индольный алкалоид, выделенный из растения Rauvolfa serpentina. Впервые искусственно синтезирован Робертом Бёрнсом Вудвордом в 1956 году. Первоначально, до появления современных нейролептических средств, резерпин применяли для лечения психических заболеваний. В настоящее время резерпин как антипсихотическое средство применяют редко, в основном его используют как антигипертензивное средство для лечения артериальной гипертензии. Назначают чаще в сочетании с другими антигипертензивными средствами (диуретики и др.).

15

Огюст Ренуар (1841–1919) – французский художник-импрессионист, мастер женского портрета. *

16

В одном из «Писем, написанных в старости» (Epistolae seniles. XI:17) итальянский поэт Франческо Петрарка (1304–1374) красочно вспоминает, как однажды впал в летаргический сон на тридцать часов кряду, и по Италии до его пробуждения успел разнестись слух о его смерти. Описание этого случая приведено в книге Лайелла Уотсона (1935–2008) «Ошибка Ромео: Что есть на самом деле жизнь и смерть» (1975), несомненно, известной Дэвису. *

17

Отсылка к фрагменту «Естественной истории» (VII, 53) Плиния Старшего (I в. н. э.). Плиний повествует о «ложной смерти» консуляра в 33 г. до н. э. по имени Маний Ацилий Авиола и претора в 42 г. до н. э. по имени Луций Элий Ламий. Авиола якобы очнулся на погребальном костре (римляне практиковали кремацию), но сгорел после этого в пламени, а Луция Ламию, ожившего после смерти, успели с костра снять. Завершает главку Плиний философски: «Мы рождаемся для этих и подобных уда ров судьбы, так что человеку нельзя верить даже смерти» (пер. А. Н. Маркина). *

18

Уильям Шекспир. «Ромео и Джульетта». Перевод А. Григорьева.

19

Больница, названная в честь немецкого врача и филантропа, лауреата Нобелевской премии мира Альберта Швейцера (1875–1965), была открыта в городе Дешапель на Гаити американским врачом и филантропом Ларри Мэллоном-младшим (1910–1989) в 1956 г. и действует поныне. Оказывала помощь пострадавшим от землетрясений 2010-го и 2021-го гг. на Гаити. *

20

До провозглашения независимости в начале 1804 г. на западе острова и последовавшего геноцида белого населения, Гаити был французской колонией Сан-Доминго (1659–1803). Гражданский кодекс Наполеона, оказавший значительное влияние на законодательство французских колоний, в том числе Гаити, во Франции был принят в 1801–1804 гг. *

21

Американский фотожурналист Юджин Смит (1918–1978) признаётся одним из наиболее выдающихся мастеров документальной фотографии. Среди прочих, им сделаны на Гаити фотографии, имеющие отношение к теме этой книги («Безумные глаза», 1959), и знаковые снимки: «Прогулка по райскому саду» (1946) и «Томоко с матерью в ванной» (1971). *

22

Прозвище «Папа Док» президент Гаити в 1957–1971 гг. Франсуа Дювалье (1904–1971) придумал себе сам. Отличавшийся садистскими наклонностями диктатор был врачом по образованию, сделал медицинскую карьеру во время американской оккупации острова и позднее, до прихода к власти, был министром здравоохранения Гаити. *

23

Курандеро – шаман-целитель (от исп. curar – «лечить») в Латинской Америке. *

24

Перуанское имя дурмана (см. ниже, словарь терминов на стр. 312-319).

25

Атауальпа (1502–1533) – последний император инков до испанского завоевания. *

26

Солёные озёра Уарингас, расположенные в горах неподалёку от города Уанкабамба в Перу, наделяются местными жителями целительной силой. *

27

Белена (Hyoscyamus), белладонна (Atropa belladonna), мандрагора (Mandragora) – ядовитые растения из семейства паслёновых. *

28

Этимология, походя приведённая Дэвисом, нуждается в уточнении. Источником слова datura в английском и, позднее, латинском таксономическом языке послужило древнеиндийское название растения «дурман» (вернее, одного его вида в Старом Свете, дурмана азиатского – Datura metel) – санскр. dhattūrah (

Змей и Радуга
 – отсутствует в санскритско– русском словаре В. А. Кочергиной, но есть в более полном санскритско– английском словаре Монье– Вильямса). Дурман упоминается как цветок бога Шивы в Шива-пуране и Вамана– пуране. Небезынтересно происхождение слова dhattūrah уже в самом санскрите. В первом издании известного этимологического словаря санскрита его автор, Манфред Майрхофер (1926-2011), считал неоправданным отделять dhattūrah от dhūrta («хитрый, лукавый»), однокоренного с dhvarati «вредит», как и dhvaras («пагубные» демоны из Ригведы, враги Индры – откуда, вероятно, «гном» в германо-скандинавском фольклоре, нем. Zwerg). Тогда древнеиндийское название дурмана возводится к индоевропейскому корню dhver со значением «обманывать, вредить» (ср. лат. fraus «обман», источник англ. fraud). Любопытно, что название индийской конопли бханг (
Змей и Радуга
), которое считается родственным санскр. mañju «прелестный» и mangala «амулет, благой знак», восходит к индоевропейскому корню meng с близким значением «приукрашивать, делать привлекательным». К нему возводят, в частности, лат. mango «нечистый на руку торговец», перс. манг (
Змей и Радуга
) «одуревший», и мангйо (
Змей и Радуга
) «игорный дом, азартная игра», греч. μαγγανεύω «колдую, ворожу, обманываю». О лексических параллелях в названиях индийской конопли и дурмана см.: Flattery D. S., Schwartz M. Haoma and Harmaline: Te Botanical Identity of the Indo-Iranian Sacred Hallucinogen «soma» and Its Legacy in Religion, Language, and Middle-Eastern Folklore. Berkeley: University of California Press, 1989. P. 128. Что касается Нового Света, индейское название дурмана на ацтекском языке науатль, toloaxihiutl (от толоа «качать головой» и сийютль «трава»), стало источником мексиканского имени дурмана в испанском языке – toloache [толоачэ] (от его «уважительного» именования с гоноративным суффиксом tzin – toloatzin). *

29

Кристобаль Акоста (1515-1594) – португальский врач, ботаник и фармаколог, один из первых исследователей флоры восточных стран, имеющей медицинское значение.

30

Иоганн Альберт Де Мандельсло (1616-1644) – немецкий дипломат, оставивший описание своих путешествий в Иран и Индию, изданное его другом, Адамом Олеарием (1599-1671), чьи мемуары включают и сведения о жизни в Московии (1633-1639) при дворе Михаила Федоровича. *

31

Обряды перехода – понятие в антропологии, введённое благодаря одноимённому программному труду Арнольда Ван Геннепа (1873–1957). *

32

Хиваро или шуара – коренные обитатели предгорий Анд, потомки которых ныне живут в Перу и Эквадоре. В прошлом они практиковали обычай высушивать отрезанную голову врага (тсантса), которая якобы передавала новому владельцу его силу. *

33

Язык, на котором говорят потомки населения инкской империи. Большинство его носителей живут на территории нынешних Перу, Боливии и Эквадора. Лучшим известным нам на русском языке учебником остаётся пособие О. А. Корнилова «Язык инков-кечуа» (2014). *

34

Фульбе или фула – народность в Западной Африке, проживающая на территории современной Нигерии и близлежащих государств, говорящая на языке фула. В прошлом фульбе занимались скотоводством, первыми среди соседних племён приняли ислам. О них см..: Зубко Г. В. Фульбе – гранды африканской саванны. Опыт реконструкции этнокультурного кода. М.: Логос, 2011. *

35

В ходе состязания за невесту под названием шаро юноши наносят друг друга удары палками. *

36

Растение из семейства бобовых, используемое в органическом земледелии как инсектицид и пестицид. *

37

Физостигмин – парасимпатомиметический алкалоид, обратимый ингибитор холинэстеразы. Является главным алкалоидом так называемых калабарских бобов или калабарской фасоли – семян западноафриканского растения Physostigma venenosum – физостигмы ядовитой. В медицинской практике применяется главным образом при глаукоме, как средство, сужающее зрачок и снижающее внутриглазное давление.

38

В период колониализма у европейцев были в ходу особые названия различных частей побережья Гвинейского залива в Западной Африке на территории нынешних государств (с запада на восток): Либерии, Кот д’Ивуара, Ганы, Бенина, Того и Нигерии. Либерия называлась Зернистым берегом (Grain Coast) или Перцовым берегом (Pepper Coast) из-за обилия там лиан с зернистыми плодами африканского перца и семян мелегетского «перца» (растения из семейства имбирных), «райского зерна» (их не стоит смешивать с более известным, «индийским» чёрным перцем). Берег Слоновой Кости (Ivory Coast) – Кот д’Ивуар, богатый слоновой костью. Золотой берег (Gold Coast) – Гана, которая и в наше время входит в десятку мировых лидеров по золотодобыче. Невольничий берег (Slave coast), значимый центр работорговли в XVI–XVIII вв., занимал всю восточную половину тогдашнего Гвинейского побережья – территорию современных Бенина, Того и южной Нигерии. Популярное изложение истории работорговли см.: Доу Дж. История работорговли. Странствия невольничьих кораблей в Атлантике / Е. Л. Шведова. М.: Центрполиграф, 2013. *

39

Народность в Западной Африке, говорящая на одноимённом языке, исповедующая христианство и иудаизм. *

40

Существовало на территории современных Бенина и Того с середины XVII в. по начало XX в, когда стало французской колонией. Главным портом Невольничьего берега был дагомейский порт Вида (захвачен Дагомеей в 1727 г. у местного королевства Вида, также процветавшего благодаря работорговле, ныне город на юге Бенина с мемориалом «Дорога без возврата»). *

41

Народность в Западной Африке, говорящая на одноимённом языке, исповедующая христианство и ислам. *

42

Центральноафриканская народность, представители которой живут на юге Нигерии и западе Камеруна. Калабар, куда эфик переселились только в начале XVIII-го в., стал крупным центром работорговли, который был под контролем местных племён. В современном Калабаре, городе на юго-востоке Нигерии, недалеко от границы с Камеруном, находится Музей истории рабства. *

43

Подробнее см.: Новожилова Е. М. Традиционные тайные общества Юго-Восточной Нигерии (потестарные аспекты функционирования) // Ранние формы социальной организации: генезис, функционирование, историческая динамика / В. А. Попов. СПб: МАЭ РАН, 2000. С. 109–122. *

44

Макс Геснер Бовуар (1936–2015) – гаитянский биохимик и хунган (см. ниже). Бовуар носил один из высших титулов священства вуду.

45

Королева Кастилии и Леона Изабелла (1451–1504), покровительница Колумба. *

46

Остров Гаити вначале носил имя «миниатюрная Испания» (Hispaniola). *

47

Приведённый Дэвисом анекдот, популярный у гаитян как доказательство «изрезанного» ландшафта их острова, вероятно надо признать не имеющим документальной основы образцом местного фольклора. *

48

Делоникс – род деревянистых цветковых растений семейства бобовые, маловетвящиеся листопадные деревья, происходят из Восточной Африки.

49

Бугенвиллея – род вечнозелёных растений семейства никтагиновые. *

50

Каладиум – растение из семейства Ароидных, родиной которого считается Южная Америка, распространён в Бразилии.

51

Хунган – жрец «белой магии» вуду, колдун бокор – жрец «черной магии», хотя граница между ними до известной меры призрачна. Судя по материалу, приведённому в книге, Пьер, упомянутый в начале главы, больше, чем Бовуар, заслуживает звания бокора. *

52

Каббалистическим Дэвис называет его в переносном смысле. Хотя в качестве веве (знаков для вызова духа-лоа) может использоваться крест и пятиконечная звёзда, большинство исследователей не видят в них значимого влияния иудейской и христианской мистической традиции. *

53

Пото Митан на языке гаитянских креолов означает «центральный шест» – украшенный деревянный столб, или живое дерево в центре храма, по которому духи-лоа спускаются на землю.

54

Рада – обряд «белой магии» вуду, в отличие от колдовского вредоносного обряда Петра. *

55

Эффект Лейденфроста назван в честь Иоганна Готлиба Лейденфроста (1715–1794), который описал его в «Трактате о некоторых свойствах обыкновенной воды» (1756 г.).

56

Фирма, занимавшаяся производством электронных фортепиано в 1950-1980-х гг. *

57

Сын Франсуа Дювалье, Жан-Клод (1951–2014), стал президентом Гаити после смерти отца в 1971 г. и оставался в должности до военного переворота в 1986 г. *

58

Дональд Юэн Камерон (1901–1967) – американский психиатр шотландского происхождения, президент Американской психиатрической ассоциа ции (1952–1953) и Всемирной психиатрической ассоциации (1961-1966). В начале карьеры практиковавший «щадящие» методы лечения Камерон в 1950–1960-х гг. совместно с ЦРУ проводил на своих вольных и невольных пациентах печально известные опыты по «перестройке сознания» с помощью электросудорожной терапии. *

59

В 1659-1803 гг. остров Гаити был французской колонией Сан-Доминго. *

60

Мулаты – потомки европейцев и туземцев после открытия Нового Света. Первоначально, «белых» мужчин и темнокожих женщин, именно в таком значении слово «мулат» впервые отмечается в «Описании первого путешествия, совершённого французами в Ост-Индию» (1604) французского судового врача Франсуа Мартена (1575-1631). Вероятно, «мулат» – это искажённое арабское слово муваллад (

Змей и Радуга
), которым называли «нечистокровного» араба. Оно восходило к корню со значением «рождать» и может быть переведено как: «отпрыск» или с оттенком пренебрежения: «последыш», «уродившийся». В колониальную эпоху существовала градация мулатов в зависимости от доли «белой» крови, повышавшей шансы потомков на высокое общественное положение. Получавшие от отцов свободу (в отличие от темнокожих рабов) мулаты стали основой колониальных элит. *

61

Порошок из листьев растения индигофера, произрастающего в Индии и тропиках, использовался как краситель (ныне синтезируемый искусственно) для окрашивания тканей в синий цвет. *

62

Старый режим или Старый порядок – обозначение государственного устройства Франции до Великой французской революции, разразившейся в 1789 г. *

63

Обширные земли у побережья Мексиканского залива под названием Луизиана, которые с 1762 г. являлись испанской колонией, отошли в 1803 г. наполеоновской Франции, быстро согласившейся (несмотря на противодействия ряда государственных деятелей Франции) продать её США. *

64

Шарль Леклерк (1772–1802), который начал карьеру во время Великой французской революции, получил звание дивизионного генерала при Наполеоне, на сестре которого, Полине (1780–1825), был женат. В декабре 1801 г. был назначен командующим экспедицией по усмирению мятежной колонии Сан-Доминго, в ноябре 1802 г. скончался от тропической лихорадки. *

65

Жан-Батист Донасьен де Вимёр, граф де Рошамбо (1725–1807) был прославленным военным во Франции Старого порядка (среди прочего, принимал участие в Вой не за Независимость США), при республиканской власти в 1791 г. стал маршалом. Справедливости ради стоит отметить, что террор против негритянского населения как средство подавления беспорядков значился в планах ещё его предшественника на посту командующего карательной экспедицией Леклерка. *

66

Франсуа-Доминик Туссен-Лувертюр (1743–1803) – лидер Гаитянской революции, в результате которой Гаити стало первым независимым государством Латинской Америки.

67

Жан-Жак Дессалин (1758–1806) – один из лидеров Гаитянской революции, правитель Гаити, провозгласивший себя императором Жаком I. *

68

Анри Кристоф (1767–1820) – правитель государства (с 1811 г. – королевства) на северо-западе Гаити, провозгласивший себя королём Анри I. *

69

Жан-Пьер Буайе (1776–1850) – президент Гаити в 1818–1843 гг., объединивший остров в составе тогдашней р