Book: Карельский дневник



Полковник Филипп Дж. Вудс.

Карельский дневник

1918-1919

Глава 1

Прибытие в Карелию

«Согласны ли вы поступить добровольцем на секретную службу, где вас могут послать в любую часть мира?»

Этот вопрос был задан мне и еще троим старшим офицерам в маленькой задней комнате пустого дома на площади Ватерлоо весенним утром 1918 года. После шести месяцев бездеятельного, но изнурительного командования резервным батальоном в Британии это предложение казалось ответом на мои бесчисленные молитвы Военному министерству.

«У вас есть двадцать четыре часа на то, чтобы принять решение», — сказал этот джентльмен.

Один из нас, бригадный генерал, хотел знать все подробности, другой неохотно ответил, что от него зависит семья, а я и еще один полковник заявили, что нам не нужны эти двадцать четыре часа и все, что мы хотим знать, — когда можно приступить к исполнению обязанностей. Наша готовность действовать, не задавая вопросов, произвела приятное впечатление. Нас провели в другую, еще меньшую — хоть это казалось невозможным — комнату, где предупредили об опасностях, поджидающих на море и на суше, вплоть до возможной смерти или тюремного заключения. Поскольку мы, по крайней мере внешне, не проявили признаков колебания, нас заставили еще раз подтвердить свою решимость, после чего приказали отправиться в лондонский Тауэр для медосмотра, вакцинации и прочей подготовки к жертвоприношению. Я больше никогда не видел моего товарища по несчастью — подозреваю, что военный медик из Тауэра отказал ему в возможности попасть на более интересную службу.

На следующее утро я рапортовал о своем прибытии в Тауэр, где мне сделали прививки, провели вакцинацию, приказали раздобыть обмундирование для тропиков и приготовить поношенную гражданскую одежду и выделили отдельную комнату. Однако вскоре планы изменились, и мне разрешили вернуться домой, но при этом ни днем, ни ночью не отходить от телефона. Последовали долгие дни ожидания по офицерским клубам и гостиницам, когда я боялся даже пойти в театр, не оставив подробных указаний на случай тягостно ожидаемого звонка. Это тревожное состояние закончилось спустя десять дней, когда я получил приказ прибыть на следующее утро к 5.30 на вокзал Кингз Кросс.

В гостинице при вокзале уже находилось около тридцати офицеров всех возрастов, рангов и родов войск. Среди них ходили упорные слухи, что место нашего назначения — Россия, однако по поводу конкретного порта мнения разделились: из-за тропического обмундирования некоторые считали, что это будет Владивосток, в то время как разнообразное снаряжение с надписью «Ньюкасл» на вокзальной платформе намекало на то, что нашим будущим театром действий станет Балтика. Представитель Военного министерства не изъявил желания рассказать нам что-либо, кроме того, что адрес для писем от наших друзей и родственников будет следующим: кодовое имя, Главное почтовое управление, Лондон.

После завтрака мы добрались поездом до Ньюкасла и сели на пароход «Марсель», на борту которого уже находилась пулеметная рота численностью примерно двести человек, несколько связистов и других специалистов из инженерных войск, а также еще примерно пятьдесят офицеров, в основном старших, почти из всех существующих родов войск. Лишь когда был убран последний трап, мы узнали, что пункт нашего назначения — Мурманск, город на севере России, единственный порт в Арктике, открытый в зимнее время. Как обычно, источником информации оказался чей-то ординарец.

Наш корабль был не очень большим, с весьма ограниченным жилым пространством, и отправление нашей группы «современных буканьеров», как прозвал нас какой-то шутник из Военного министерства, сопровождалось, как это обычно бывает, шумной, но спокойной неразберихой, спорами и тщетными поисками лучшей койки. Мы были крайне заинтригованы присутствием на пароходе нескольких таинственных бородатых мужчин в гражданской одежде, среди которых, согласно различным слухам, был бывший наставник царя, Троцкий, Стенька Разин, Керенский, Толстой, Распутин и Синяя борода. Позже мы узнали, что ни один из них не был подобной знаменитостью, однако нас несколько утешила информация о том, что вместе с нами плывет знаменитая леди, командующая отделением «Женщин смерти». Ее наружность несколько разочаровала нас — в ней не было ничего романтичного. На лице бедного создания были видны следы жестокого обращения, которое она недавно испытала в руках своих соотечественников; я уверен, что она чувствовала симпатию, которую мы к ней испытывали.

Первые несколько дней на борту единственным, что вызывало наш неподдельный интерес, были попытки шестерых офицеров бриться одновременно в каюте площадью три квадратных фута и невольная гимнастика, без которой нельзя было обойтись, чтобы одеться в шторм. Однако в сравнении с двумя сопровождавшими нас эсминцами наши неудобства казались верхом роскоши. Экипажам этих маленьких судов приходилось хуже всех. С наших сравнительно высоких палуб казалось, что эсминцы изо всех сил стараются сделать сальто; они выскакивали из моря, показывая большую часть киля, затем скрывались, и мы видели только короткие мачты и верхушки дымовых труб. Иногда их палубы были видны целиком, и каждая доска блестела от стекавшей воды, потом вновь обнажалось днище, а надстройки погружались в морскую пучину. Я был крайне рад, что не поступил на службу во флот.

К сожалению, на наш корабль сели и несколько микробов эпидемии гриппа, которая столь яростно бушевала в 1918 году, и им удалось значительно ослабить наши силы, заразив несколько важных офицеров. Хоть эпидемию и удалось предотвратить, потери от болезни настолько обескровили группу, направленную для операций в Мурманске под началом генерала Мейнарда, что он был вынужден искать добровольцев из числа архангельской группы, в состав которой входил я. Я был очень доволен результатами своего нынешнего добровольного поступления на службу и решил, что и в этом случае не прогадаю. На следующий день я стал одной из «сирен», а в моем кармане появился паспорт и официальное предписание Главного секретаря Департамента иностранных дел Ее величества обеспечить Уильяму Томасу Петерсону, торговцу лесом, беспрепятственное передвижение и оказывать ему всяческую защиту и содействие, в которых он может нуждаться.

Мы прибыли в Мурманск в день летнего солнцестояния. Вряд ли можно найти более унылое место, чем это, особенно в мрачных лучах полуночного солнца: широкий залив с серо-зеленой водой, окруженный низкими коричневыми холмами без какой-либо растительности, которая могла бы порадовать глаз, и неподалеку от него скопление серых деревянных избушек и домиков. Рядом с берегом стоял старый британский военный корабль «Глори», а за ним — старый русский пятитрубный линкор «Аскольд», который наши солдаты тут же окрестили «пачкой сигарет». К пристани было привязано несколько беспризорных ободранных рыбачьих лодок; неровными рядами стояли на якоре паровые рыболовные суденышки, выглядевшие совершенно заброшенными. Город казался вымершим, если не считать нескольких крепких мужчин, большинство из которых были с винтовками. У металлических ворот на входе в порт стояли двое часовых странного вида, небритых, одетых в простые шинели и высокие сапоги. Эта парочка, казалось, была чрезвычайно довольна своей работой, которая позволяла им со спокойной совестью ничего не делать целыми днями.

Наш главнокомандующий генерал Пуль решил, что именно сейчас будет наиболее уместно рассказать о цели нашего присутствия в этом уголке мира. Он созвал нас в баре и объявил, что мы прибыли сюда для организации отвлекающего удара, который должен был создать угрозу для Германии с севера и востока и не позволить ей отвести войска из России и Финляндии для укрепления своих сил во Франции.

Это задание показалось нам необычайно важным, и каждый из присутствующих почувствовал, что Военное министерство видит в нем, по меньшей мере, целую дивизию.

Те офицеры, что знали страну, дали нам ценные советы по поводу личного поведения. Майор Фитцвилльям из медицинской службы, в частности, рассказал о разнице между моралью британцев и русских. Смысл его слов заключался в том, что наши нормы более высокие, однако мы их не соблюдаем, у русских же мораль на более низком уровне, однако они изо всех сил стараются следовать ей.

Та часть корабельного экипажа, которая не принимала участия в организации экспедиции, в течение нескольких дней была вынуждена бездействовать. За это время возникла неожиданная проблема: индийский экипаж «Марселя» решил умереть. Они говорили, что попали в ад. Солнце не всходило и не садилось, и это самым очевидным образом не позволяло им читать свои молитвы, без которых у них не было никакой надежды обрести вечное спасение. Корабельные офицеры тщетно умоляли их и молились за них — ничего нельзя было добиться ни насилием, ни уговорами. Я думаю, что примерно четырнадцать индийских моряков успели достичь поставленной перед собой цели, после чего другие отказались от мысли о присутствии в царстве Аида. Возможно, оставшиеся в живых просто были не столь твердолобыми.

Приказ двигаться на юг по железной дороге был воспринят с огромным облегчением. Нашей конечной целью являлся город Кемь, до которого было 350 верст. Мы должны были усилить стоявшее там отделение морской пехоты. Я и еще два полковника, Джоселин из территориальных войск и Киз из военной разведки, все еще в военной форме, прибыли на станцию, больше напоминавшую полустанок, так как на ней не было ни платформ, ни зданий. Здесь состоялся наш первый и не слишком обнадеживающий контакт с русским пролетариатом. Некий служащий выделил нам маленькое купе без подушек (как оказалось позднее, это было только к лучшему). Соотечественники не проявили к нему должного уважения: за это решение его во весь голос бранили все русские семьи, оказавшиеся поблизости. Огромный мужчина в обычном здесь наряде из шинели, сапог и небритости в сопровождении тучной, обливавшейся потом женщины, нескольких отпрысков и с семейными пожитками, кишащими неизбежными паразитами, протиснулся в купе, несмотря на наши попытки воспрепятствовать этому. Однако полковнику Кизу после получасовой речи, в которой обильно перемежались угрозы и фразы, по нашим догадкам, вряд ли уместные в присутствии женщины, удалось ослабить бульдожью хватку наших друзей, и мы вытолкнули их из вагона обратно в толпу, сохранив от них лишь несколько сувениров, от которых тоже избавились бы с большим удовольствием. После необычайно длинных разговоров и ругани, а также нескольких яростных споров между паровозной бригадой, охраной и станционными механиками, мы устремились вперед на невообразимой скорости в три мили в час, которая постепенно увеличилась до просто безрассудных пяти миль или что-то около того, в результате чего поезд едва не сходил с рельсов, а пассажиры испытывали крайнее неудобство. Уже в самом начале пути прорвало котел, и мы остановились рядом с огромной кучей дров, которые, судя по всему, были заготовлены в качестве топлива. Тут же продолжилась перебранка между паровозной бригадой, пассажирами и охраной, и далее этот непрерывный спор происходил на каждой остановке. В конце концов, мы решили, что они останавливают поезд каждый раз, когда кому-то из участников приходит в голову обсудить очередную проблему.

С наступлением того, что можно было назвать сумерками, мы остановились на очередном «вокзале», который на сей раз оказался домиком. В нем был установлен телеграфный аппарат и большой резервуар горячей воды — «кепиток». Все вокруг было окутано тучей комаров. Цель резервуара для горячей воды вскоре стала очевидной: не дожидаясь остановки, мужчины, женщины и дети начали спрыгивать с поездка с банками, чайниками, кувшинами и прочими сосудами — с любой посудой, пригодной для заваривания чая. «Кепиток» — это комната отдыха на железной дороге, распространенная повсюду в провинциальной России. До этого момента я не упоминал комаров, но в действительности они были одним из худших неудобств, с которыми приходилось мириться. Северный комар — гораздо более крупное и свирепое насекомое, чем африканский москит, а поскольку остановки никогда не чистились и на них не проводились никакие санитарные меры, провинциальный российский «вокзал» был идеальным местом для размножения этих свирепых кровососов, тем более что здесь им представлялась ежедневная возможность лакомиться пассажирами и отбросами. Повсюду слышался звук их жужжания, или писк, и не будет преувеличением сказать, что облака комаров были иногда настолько густыми, что сквозь них даже нельзя было различить лица других пассажиров, стоявших на расстоянии всего лишь одного железнодорожного вагона.

В Кандалакше мы лишились одного из членов нашей группы. На этой станции сошел майор Бертон, молодой канадец, который должен был помочь полковнику Маршу, командовавшему здесь небольшим отрядом. Марш проявил гостеприимство и подбадривал нас с помощью виски с содовой, хотя его новости о «крови и пальбе» дальше к югу едва ли могли повысить наш боевой дух. Впрочем, мы уже были готовы предпочесть любое испытание комарам, постоянные сражения с которыми были столь же тщетными, сколь и изматывающими. Марш обладал ценным качеством: он знал русский язык и поэтому мог общаться с железнодорожными служащими в весьма убедительной, как нам казалось, манере, которая заключалась в основном в оскорблениях. Лишь позже, выучив русский язык, я осознал, что эта манера разговора была абсолютно неприспособленной для четкого и понятного проявления недовольства кем-либо — с ее помощью можно было выразить лишь свои мысли по поводу неспособности предков виновного вести нравственный образ жизни, но подобное внушение было слишком косвенным, чтобы действовать эффективно. Однако полковнику Маршу как-то удалось вложить в свои слова существенный смысл, и все болезни нашего паровоза на этом прекратились.

Во время трехчасовой остановки на станции нам удалось хорошо отдохнуть, после чего поезд продолжил свой изнуряющий путь сквозь сосновые леса, болота, снова сосновые леса, березы, снова болота — один и тот же пейзаж все длился и длился нескончаемые мили, прерываясь частыми и длительными остановками, иногда по существенным причинам, но чаще без какого-либо повода. Дни без ночей, отличающиеся друг от друга лишь продолжительностью остановок и все возраставшим дискомфортом, вызванным редкими возможностями помыться и побриться, пылью, жарой и вниманием маленьких, но очень проворных обитателей нашего купе, — все это путешествие было так утомительно, что мы даже обрадовались, когда какой-то «товарищ» несколько раз наобум выстрелил в поезд из-под прикрытия леса. Мы не испытали никакого сожаления, прибыв, наконец, в Кемь, где нас приветствовал капитан Дрейк-Брокман из королевской морской пехоты. Я не могу не отдать должное этому джентльмену, не проявившему разочарования ни словом, ни взглядом при виде двух грязных и небритых полковников, которые были его единственным пополнением, так как полковник Киз должен был уехать на юг по другому поручению.



Глава 2

Формирование полка

С военной точки зрения значение станции Кемь было трудно переоценить. Она стояла на северном берегу реки Кемь, которая в этом месте была широкой и быстрой. Железная дорога пересекала реку по добротному и высокому деревянному мосту длиной примерно 250 ярдов. Была еще одна ветка, соединяющая город с Поповым Островом: там, в пяти милях к востоку на беломорском побережье, на северном берегу устья реки Кемь, располагался порт с глубокой гаванью.

Со стороны Финляндии, с запада, дорогу защищали непроходимые леса, болота и тундра. За исключением водного транспорта, передвигаться там можно было только пешком по тропинке, тянувшейся вдоль северного берега реки и пересекавшей ее притоки по мостикам, сделанным из одного бревна. Город лежал примерно в двух милях от станции. В нем был собор, несколько магазинов, довольно много больших домов, расположенных вдоль четырех улиц, — все это на северном берегу реки. По деревянному мосту можно было попасть на остров, где располагались казармы, вмещавшие примерно 600 человек, старая ветхая деревянная церковь и трехэтажный театр, также построенный из дерева. Единственным каменным зданием во всем городе был собор. Даже тротуары были сделаны из досок, уложенных вдоль проезжей части по три-четыре в ширину. Улицы и дороги представляли собой всего лишь широкие грязные тропы без какого-либо покрытия. Когда они не утопали в грязи, с них поднимались облака разъедавшей глаза пыли. Население — около трех с половиной тысяч человек — было самого разного происхождения и классовой принадлежности, так как до войны Кемь была местом ссылки для политических преступников. Здесь все еще жили те, кто не уехал при первой же возможности, предоставленной революцией. Возможно, они начали воспринимать Кемь как свое убежище.

Дрейк-Брокман и его рота морской пехоты жили в грузовых вагонах на железнодорожной станции. Его офис и склады располагались в полуразвалившихся пассажирских вагонах без единого стекла, а прачечная и туалеты стояли в лесу, который спускался к железной дороге с северо-запада. Эти блага цивилизации были в новинку для русских солдат, которые не испытывали никакого желания общаться с британцами, соблюдая что-то вроде напряженного вооруженного перемирия — последнее в любой момент могло перерасти в открытую враждебность. Впрочем, морские пехотинцы были готовы и к такому развитию событий. Мы также узнали, что железную дорогу Мурманск—Петроград на участке от моста, по которому она пересекала реку, и до Кандалакши на севере патрулирует «самодельный» бронепоезд (большая часть его брони была гофрированным железом!) французского артиллерийского отделения.

Вся собранная нами информация говорила о том, что мы оказались в чрезвычайно деликатном положении. Никто не знал, были ли мы в состоянии войны с местным населением или нет; не знали об этом и сами местные, и различное отношение к этому вопросу подчеркивалось желанием одних и нежеланием других железнодорожных чиновников помогать нам. Инженер Аргиев, начальник кемской дистанции железной дороги, был настроен к нам благожелательно и предоставил нам с Джоселином теплушку, или грузовой вагон, оборудованный печкой. Во всем остальном мы разумно полагались на умение морских пехотинцев «брать взаймы» — смекалка британского солдата позволяла им добывать все необходимое втихомолку.

Чтобы еще больше осложнить и без того хаотичную ситуацию, к нам обратилась делегация бородатых разбойников с просьбой освободить из плена большевиков 58 человек, насильно удерживаемых в кемском гарнизоне. Причиной их ареста было нежелание этих людей — не русских, а карелов, чьи земли лежали к западу, между Финляндией и Белым морем, и в то время были оккупированы финнами, которыми командовали немцы, — носить оружие и воевать на стороне большевиков. Они просили выделить им дюжину спичечных коробков, обещая спалить все оккупированные деревни в Карелии. Их намерения казались искренними, и мы пообещали передать их просьбу нашему командованию, что и было сделано.

Что же касается отношений между нами и местными, то еще несколько дней прошли в напряжении; обе стороны наблюдали друг за другом, присматриваясь к каждому движению. Дошло до того, что наша закодированная телеграфная линия с Мурманском прослушивалась агентами, которых могли подослать только наши подозрительные соседи. В конце концов, наступила развязка: из штаб-квартиры поступил приказ разоружить русский гарнизон и переместить его через мост, на другую сторону реки.

Морские пехотинцы взялись за выполнение этого приказа с большой охотой и удовольствием. Выбрав время, когда большинство русских находилось в расположении своей части, Дрейк-Брокман по всем правилам военного искусства расставил своих людей и повел один взвод к казармам. Был произведен всего один выстрел укоренит-офицером для того, чтобы привлечь внимание к цели нашего визита. Она была понята быстро и правильно. Из окон посыпались винтовки с несъемными штыками, за ними — ремни и прочее обмундирование; казалось, что находившиеся внутри люди разбирают себя на части. Все обошлось без смертельных исходов, хотя несчастья было бы не избежать, если бы споткнулся маленький пехотинец, несший целую кучу длинных русских сабель едва ли не больше себя самого.

Когда наши пленные осознали, что их не будут использовать в качестве мишеней для стрельбы, они испытали большое облегчение, и многие без всякого сожаления садились на поезд, который должен был провезти их миль шестнадцать к югу и там высадить. Однако после того, как они достигли пункта своего назначения, нам доставили письма с угрозами страшной мести от командующего гарнизоном, комиссара Спиридонова. Он, очевидно, думал, что у нас, как и у кошек, по девять жизней, так как обещал вернуться с шестью тысячами солдат и расправиться с нами, причем с каждым по несколько раз и различными способами.

Через десять дней оказалось, что Спиридонов собирался выполнить свое обещание, по крайней мере, частично. Наша русская служба разведки доложила, что на Кемь с юга идут три поезда и 3000 человек под командованием Спиридонова, собиравшегося напасть на нас на следующий день. Как обычно, мы разделили данные разведки на три и узнали примерную силу угрожавшего нам противника — эти расчеты и подтвердились через два дня. Жители Кеми были крайне взволнованы: одни ликовали по поводу неизбежной участи маленького британского гарнизона, другие — те, кто мог что-то потерять, — осознавали все перспективы вторжения «неограненных алмазов» Спиридонова. Наши силы составляли всего лишь 200 человек, однако мы были хорошо подготовлены к обороне и могли ожидать вражеского нападения без излишнего беспокойства. Капитан Мак-Киллиган, опытный сапер с отличным чувством юмора и огромным, под семь футов, ростом, и четверо его подчиненных заминировали мост, подходы к нему простреливались из пулеметов; мы вытащили на свой берег все лодки и приставили к ним охрану, а на противоположном берегу сожгли все, что можно было использовать как прикрытие, и пристреляли ориентиры.

Тем временем из штаб-квартиры в Мурманске пришли указания по возможности избегать кровопролития, но при этом удерживать позицию любой ценой. Для выполнения этого приказа мы снарядили небольшой, но представительный комитет по встрече в составе полковника Фрайера, двух пулеметных расчетов из состава Королевской морской пехоты, которые заняли позиции с обеих сторон железной дороги на расстоянии примерно 200 ярдов к югу от моста, перегородившего дорогу бревна, очень нервничающего переводчика и меня, также в очень нервном состоянии. Мой дух несколько поддерживала новая тропическая форма и белые перчатки. Думаю, успеху нашего предприятия мы были отчасти обязаны заслугам моего портного. Когда появился враг — поезд с комиссаром Спиридоновым и его 800 людьми медленно приблизился и остановился при виде лежащего на рельсах бревна, — своей чистой перчаткой я сделал знак на манер стрелочника. Из всех окон показались головы, и воцарилось глубокое молчание. Переводчик спросил у пассажиров из первого купе, где можно найти Спиридонова. В дальних вагонах начали открываться двери, и я сказал переводчику, чтобы их немедленно закрыли, так как поезд стоит на мине и в случае неподчинения взлетит на воздух. Я также дал условленный знак Фрайеру, который скомандовал сделать несколько предупредительных очередей справа и слева от поезда. После этого мы приказали выйти комиссару, который оказался во втором вагоне. Он вышел и хотел что-то сказать, но я протянул руку, требуя от него сдать револьверы (их у него оказалось два, необычайно огромных и слишком тяжелых для обычного человека), а также приказать своим людям выбросить винтовки через окна. Они подчинились, и чтобы ускорить выполнение приказа, полковник Фрайер дал еще несколько очередей. После этого переводчик прошел по поезду, чтобы убедиться в сдаче всего оружия, и нашел еще несколько винтовок. Пока Фрайер занимался поездом, я отвел Спиридонова на станцию, чтобы задать несколько вопросов. Он был так поражен ситуацией, в которой оказался, что забыл закурить предложенную мной сигарету. После того, как майор Роулендсон — переводчик, специально прибывший из штаба, — подробно допросил Спиридонова, его отвели назад к поезду, и тот отправился обратно на юг вместе со своим набедокурившим грузом, предводитель которого, без сомнения, уже обдумывал возможность следующего нападения, во время которого его не удалось бы так легко заманить в ловушку.

К этому времени личный состав британцев на станции Кемь состоял из капитана Дрейк-Брокмана, под командованием которого находились два младших офицера, Хитон и Норрис, и рота морских пехотинцев; капитана Мак-Киллигана и четырех саперов; полковника Джоселина и меня; наши союзники были представлены майором Батаяром из французской военной разведки и «бронепоездом». После этого случая несколько местных русских жителей изъявили желание участвовать в обороне Кеми, но до приезда главнокомандующего, генерала Мейнарда, 7 июля их предложение сводилось лишь к бесконечным разговорам. Когда же он прибыл, на станции было устроено что-то вроде совещания, на котором Беляев, местный мэр, и его помощники в течение нескольких часов убеждали в чем-то главнокомандующего. Тому на ответ потребовалось лишь три минуты. Результатом встречи стало формирование отряда из местных добровольцев, получившего название Славяно-Британского Легиона, под командованием полковника Джоселина. Едва этот вопрос был разрешен, как с генералом завела разговор группа из примерно тридцати мужчин дикой внешности, в косматых медвежьих шапках и тулупах, ощетинившихся ножами, топорами и неизбежными усами. Генералу с большим трудом удалось сохранить серьезное выражение лица при виде этой странной компании. Посовещавшись со штабом, он вызвал меня в свой вагон и сказал: «Вудс, те парни, что со зловещим видом стоят на улице, — карелы. Они просят оружие, немного еды и офицера, который смог бы руководить ими. Их цель — очистить свою страну от финнов, которыми руководят немецкие офицеры. Они не будут приносить никакую клятву верности союзникам, поэтому мы можем полагаться исключительно на их слово. Вы бы взяли над ними командование?»

Я ответил, что взял бы.

«Что ж, — сказал генерал, — мне кажется, с Вами от них будет прок. Но перед тем, как Вы примете окончательное решение, должен предупредить Вас: <белогвардейские> русские офицеры и горожане уверены, что карелы перережут глотку любому иностранному офицеру, как только окажутся в своих землях; все, что им нужно, — это провиант и оружие. Так что скажете?»

Я сказал, что они не кажутся мне более страшными, чем их соседи, и что я все еще согласен; в ответ на это генерал дал мне свое благословение и пообещал оказать всевозможную помощь. Он спросил меня, что я собираюсь делать в первую очередь.

«Заставить их побриться, чтобы хотя бы разглядеть», — ответил я.

Генерал представил меня моим новым подчиненным. Они смотрели на меня с благоговейным ужасом, но в глазах горел огонек надежды. Что странно — хоть я и был для них иностранцем и чужаком, я почувствовал, что они сразу же мне поверили; не потребовалось никаких обсуждений, и различие в языках не стало помехой нашему взаимопониманию. Мы стали друзьями с самого начала.

В помощью переводчика я пристально изучил делегацию. Одного мальчишку — паренька лет девятнадцати — украшала на удивление роскошная борода; я поздравил его с такой ценной собственностью, но объяснил, что в моей стране это было бы воспринято как знак миролюбия и капитуляции. Он тут же согласился пожертвовать ей. Чтобы я смог привести в порядок эту разношерстную команду, мне выдали переводчика, лейтенанта Хитона, сержанта Уолкера, капрала Фрайера из морской пехоты и двух хороших сербских сержантов. Мои люди должны были оставаться в городских казармах, где они жили вместе со своими семьями, но получать рационы и припасы на станции. Нашей первой задачей было создать для них приемлемые условия, для чего мы заставили их убраться в казармах, а также выделили женщинам отдельное помещение. Их положение до этого момента было неопределенным — явный недостаток в организации дел, который едва ли способствовал спокойному отдыху их мужей и отцов.

Срочно требовал разрешения и вопрос с транспортом, но с помощью лести, которую мы в избытке расточали местному земству, нам удалось преодолеть и эту трудность, и в скором времени мы были гордыми владельцами шести пони и телег — совершенно невероятных механизмов, каждый из которых представлял собой четыре колеса, скрепленных тремя досками, и две жерди, между которыми была закреплена деревянная арка, лежащая на шее пони.

Когда нам доставили 50 комплектов формы цвета хаки, я воспользовался этой возможностью, чтобы указать на неуместность бакенбардов и иного волосяного покрова, от которых все еще не могли отказаться некоторые из наиболее консервативных воинов. После этого полк больше никогда не выглядел лохматым.

Следующей задачей было найти вооружение. Поначалу мы собрали винтовки и боеприпасы, которые очень любезно оставил нам Спиридонов и его отряд во время эвакуации, а позднее нам улыбнулась фортуна, когда на железной дороге мы нашли два вагона русских винтовок и боеприпасов. Среди всего этого вооружения оказались и четыре исправных пулемета.

В полку теперь насчитывалось 65 умелых, крепко сложенных мужчин — хорошее ядро, однако их численность оставалась чересчур незначительной для освобождения Карелии от врага, чьи силы, согласно разным оценкам, составляли от пяти до двадцати тысяч человек. Посовещавшись, мы выставили заградительные патрули, которые должны были следить за рекой и за каждой лесной тропинкой. Патрульные пропускали любого, кто шел из Карелии, но запрещали покидать нашу территорию в обратном направлении. Из нашего полка также были отправлены вербовщики, которые должны были набрать в полк как можно больше карелов, работавших на железной дороге и в порту, а также рыбаков, охотников, лесорубов и крестьян. Неоценимую помощь оказали двое карелов, пользовавшихся большим авторитетом: Григорий Лежев, который был искусным оратором, и Николай Петров, прирожденный солдат. То, чего не мог достичь один из них с помощью своих способностей, добивался другой своими методами, и прошло совсем немного времени, как в рядах нашего полка были все карелы, пригодные к службе по возрасту и физическому состоянию. Через месяц наши силы насчитывали уже 500 человек, большинство из них в отменной форме, причем каждый был замечательным снайпером, так как в стране, где не знали мясных лавок и ценили каждый патрон, добыча собственного пропитания напрямую зависела от умения метко стрелять. Все они ранее служили в российской императорской армии и после небольшой муштры держались в строю так же подтянуто, как любая иностранная армия в обычных обстоятельствах. Их дисциплина не вызывала нареканий: не было ни одного случая нарушения субординации или пьянства, ни одной жалобы от местных жителей, и это несмотря на то, что русские их искренне невзлюбили и не упускали возможности предупредить меня об опасности с их стороны (создавалось впечатление, что распятие на кресте — не самый худший вариант из того, что могло меня поджидать). Ни тогда, ни когда-либо позднее я не позволял себе усомниться в искренности и преданности своих карелов. В конечном итоге они заслужили отличную репутацию за свою исключительную честность, которую признавали даже их враги.

По своему характеру карелы были неунывающими и энергичными, готовыми видеть юмор в любой ситуации. Этим они очень напоминали мне ирландских солдат, которые не теряют присутствия духа даже в самых сложных ситуациях. В качестве примера могу вспомнить случай, когда на реке Кемь перевернулась лодка и шестеро рыбаков оказались в воде. С берега, где стояли их товарищи, это было встречено взрывом смеха, к которому незамедлительно присоединились и сами бедолаги, едва показавшись на поверхности. Доброе отношение сразу находило у них отклик, но если на них начинали давить или задирать, то они вели себя бестолково и упрямо.



Подготовка и организация карелов была в разгаре, когда в Кемь прибыло пополнение в виде двух рот сербов под командованием майора Дукича, пересекших всю Россию с юга на север. Сербы были отличными здоровыми парнями, медленными на подъем, но крайне упорными. Полковник Торнхилл, офицер военной разведки из архангельской группы войск, герой множества увлекательных приключений в Петрограде в дни революции, отправился вместе со взводом этих сербов на другой берег Онежской губы в какой-то городок, где требовалось наше вмешательство. Согласно его донесениям, сербы-были смелыми до безрассудства и атаковали вражеские позиции под винтовочным огнем, пренебрегая какими-либо укрытиями. Работа была выполнена с успехом, однако ценой ненужных потерь по вышеупомянутым причинам.

В ходе этой экспедиции было захвачено несколько ящиков, которые Торнхилл переправил в Кемь вместе с одним из своих людей. Внутри мы обнаружили вино. Ящики были отвезены на станцию под опеку Дрейк-Брокмана. Он в течение нескольких дней выставлял к ним охрану и потом, не получив дальнейших распоряжений, спросил у меня, что с ними делать. Я был совершенно не против помочь ему в этом вопросе и предложил отправить ящики в город, в мой штаб, располагавшийся рядом с казармами, где они были бы в безопасности и ему не потребовалось бы выделять морских пехотинцев для охраны. Вино оказалось чрезвычайно полезным: в городе, где запасы вина и более крепких напитков были почти полностью истощены, жители не отличались трезвым образом жизни, а деньги не имели никакой покупательной способности, наш престиж заметно вырос. Разумное использование вина увеличило наши транспортные ресурсы в четыре раза и помогло приобрести молоко, хлеб и многое другое, о существовании чего в округе мы и не подозревали. Дрейк-Брокман поблагодарил меня за избавление от ящиков и был очень признателен за несколько бутылок сладкого русского шампанского, которые мы ему отправили.

Когда к нам с инспекцией прибыл генерал Мейнард, мы послали ему корзину с несколькими ярко раскрашенными — позолоченными и посеребренными — бутылками вина; их этикетки украшали рисунки фруктов, из которых оно было сделано. В ответ на этот жест доброй воли он подарил нам шесть бутылок шотландского виски. Если бы мы только предполагали подобный более чем выгодный обмен, мы бы отправили ему целый ящик вина! Но я уверен, что он не рассматривал это как сделку: генерал отличался гостеприимством, добротой и чуткостью во всех ситуациях, которые касались его подчиненных; отсюда то раскаяние, которое преследовало меня с тех пор, как я какое-то время спустя узнал, что партия вина изначально предназначалась для нашего штаба! Торнхилл обвинял меня в пиратстве и других недостойных деяниях, хотя позднее смягчил свое отношение. От генерала же я не услышал ни слова упрека, даже когда лично описал ему эту неприятную ситуацию. Думаю, узнав от меня про резиновый вкус вина, он был только рад, что ему не пришлось все это пить. На мой некрасивый поступок он ответил добром, прислав еще виски; впрочем, оно же и помогло мне в борьбе с угрызениями совести.

В строю Карельский полк производил очень хорошее впечатление, но оно все же сопровождалось чувством легкой неудовлетворенности. Причина этого крылась в отсутствии полковой эмблемы или кокарды. С этим нужно было что-то делать, однако наше командование не могло помочь в решении этого вопроса. К этому времени штаб Карельского полка переехал в трехэтажный деревянный дом, на первом этаже которого располагался театр, а на верхних были жилые комнаты. Второй этаж занимал начальник дистанции железной дороги — до того, как его расстреляли большевики. У него был определенно хороший вкус в том, что касалось убранства комнат и развлечений. В гостиной мы нашли прекрасный рояль «Bechstein», граммофон «HMV», замечательную коллекцию пластинок и большой бильярдный стол. По какой-то причине он стал единственной вещью, которую невзлюбили вселившиеся после него жильцы: с его поверхности было почти полностью сорвано сукно. Возможно, именно цвет материи подсказал нам, как применить ее с пользой. Перочинным ножом из куска дерева была вырезана печать в форме трилистника. С помощью штемпельной подушечки мы проставили ее на остатках зеленого сукна, чтобы позднее их можно было разрезать для изготовления кокард. Следуя модному обычаю, принятому у нас дома, мы пригласили на чай русских леди, которые в социальных привычках отличались снисходительностью и могли забыть о предрассудках против карелов ради энтузиазма по отношению к британцам. Каждую гостью мы попросили принести с собой ножницы; две дамы угостили нас разновидностью пирожных «радость викария», мы угощали всех чаем, и, хоть вместо фарфора пришлось использовать жестяные кружки, это лишь добавило впечатлений от чаепития.

Наше гостеприимство принесло практические результаты в виде 500 тщательно вырезанных кокард. Они крепились к головным уборам солдат с помощью латунных скрепок, что добавило последний штрих к их униформе. Солдаты чрезвычайно гордились своими головными уборами, и боевой дух в полку вырос до необычайно высокого уровня. Число рекрутов с каждым днем все росло, и позднее в вопросе кокард нас выручил капитан Мак-Киллиган: когда с бильярдного стола уже нечего было взять, он прислал нам очень красивые трилистники, которые искусно вырезали из старых гильз его изобретательные саперы. Несмотря на то, что эти металлические значки крепились с помощью застежки, кокарды из зеленого сукна так и остались отличительным знаком наших первых добровольцев.

Глава 3

Королевский Ирландский карельский полк

Когда генерал Мейнард прибыл из Мурманска в Кемь, чтобы провести инспекцию полка, он был несколько недоволен, узнав, что строевые учения ведутся по русским принципам и на русском языке. Однако вскоре он согласился с тем, что было более практично выучить русскую систему британским офицерам, которые могли в нужных местах вносить небольшие исправления и улучшения, чем муштровать тысячу солдат, многие из которых были безграмотными, используя команды на чужом для них языке. В остальном он был доволен их дисциплиной и построением. В то же время было заметно, что генерал испытывает к полку легкое недоверие (внушенное ему, без сомнения, российскими советниками), которое карелы тут же почувствовали и о котором позднее вспоминали. То, что они не обманывались в своих суждениях, получило подтверждение, когда генерал настоял на выделении мне личной охраны, состоящей из двух пулеметных команд морских пехотинцев. К сожалению, это сказалось на их отношении к генералу: искренне уважая его, они всегда испытывали сомнения в характере его дружбы и даже высказывали недоверие, когда мы, добиваясь каких-либо уступок, указывали на генерала (без преувеличения) как на их причину. Как следствие, настоящими друзьями они считали лишь своих собственных офицеров и в этом отношении доходили до таких крайностей, что даже отказывались выполнять приказы, исходившие не из штаба Карельского полка или не подтвержденные им, и никакие наши усилия не могли побороть эту тенденцию.

Славяно-Британский легион под командованием полковника Джоселина поначалу добился неплохих успехов, однако, к сожалению, его дальнейший прогресс сдерживался острой нехваткой рекрутов, набирать которых было практически неоткуда. Джоселину не подходили наши методы для поиска добровольцев, поскольку в случае с русским населением не было столь действенных — личных и безотлагательных — мотивов. Учитывая эти факторы, 200 человек было вполне похвальным результатом, и качество этих молодых людей, из которых он сформировал одну роту, было очень приличным. Между нами существовало своего рода здоровое соперничество, особенно в его старой солдатской разновидности, касавшейся материальных запасов. В подобных состязаниях Джоселин проявлял себя так же хорошо, как и в военном деле. Не могу не вспомнить небольшой случай с моим участием, за который — признаюсь честно — я заслуживаю всяческого порицания. Мы с Джоселином обедали вместе. Как правило, наша еда ограничивалась консервами «Булли» или «Маконаки» <рагу из мяса и овощей>, поэтому мы всегда были благодарны за масло, свежий хлеб и другие деликатесы, которыми нас время от времени угощали. В тот раз одна леди послала банку сметаны, и когда ее подали нам на обед, Джоселин, восседавший в самом удобном кресле, сказал:

«А, эти ужасные русские сливки. Я знаю их на вкус — кислые как уксус. Я не буду это есть — можете попробовать, если хотите».

Я попробовал — вкус был удивительно свежий, однако Джоселин так сильно ожидал увидеть гримасу на моем лице, что я не стал его разочаровывать и сморщился с притворным отвращением. Это его развеселило, и когда я снова предложил ему сметану, он ответил:

«Что-то не хочу. Можете съесть все».

Так я и поступил, что, в конце концов, вызвало у него подозрение — однако слишком поздно. С тех пор он все пробовал сам.

Тем, что мы не смогли забыть британские привычки и небольшие удовольствия, мы были обязаны капитану Коуэну, его офицерам и экипажу британского судна «Найрана». Когда-то оно было австралийским пассажирским пароходом, но после реконструкции использовалось в качестве авиаматки. Их гостеприимство было в лучших традициях флота — Мак-Киллиган однажды охарактеризовал его так: «Уходите, когда пожелаете, и возвращайтесь, когда сможете». Мы очень ценили возможность мыться в ванне, как это принято в Британии, вместо русской парной бани, тем более что на судне царила идеальная чистота; здесь мы были временно недоступны для атак клопов, без которых не обходилось почти ни одно здание на севере России. Когда перед нами на белую скатерть ставили ростбиф, это казалось настоящим праздником — к тому времени мы привыкли к вечным мясным консервам и армейским рационам, которые обычно ели на старом номере «Тайме», до этого служившем в качестве крышки на коробке с печеньем. Для меня было большим наслаждением сидеть в компании этих жизнерадостных моряков и слушать их флотские разговоры; здесь можно было привести в порядок свои убеждения и вернуть себе здравый взгляд на окружающее, а также отдохнуть душой и телом.

Мы договорились с пилотами «Найраны», чтобы они организовали разведку и фотосъемку вражеских укреплений в Карелии, но только после условленной даты, так как преждевременное проявление нашего интереса было нежелательным. Их самолеты были довольно устаревшими, с ограниченной дальностью полета, однако недостатки машин с избытком компенсировались достоинствами их пилотов, которые охотно выполняли все поручения, чтобы помочь нам.

Из-за эмблем главнокомандующий прозвал Карельский полк «Ирландским Карельским». К этому времени он уже стоял на довольствии британской армии и получал военные пайки. К концу июля 1918 г. мы были готовы начать боевые действия против врага.

Во время подготовительного и организационного этапа мы готовили план атаки, тщательно отслеживая все передвижения по местности и постепенно собирая информацию о численности и расположении противника, ближайший пост которого находился в 16 верстах вверх по реке. Так как лесные тропинки не были приспособлены для движения войск, мы собрали все лодки на 50 миль в округе, и, когда эти запасы были исчерпаны, в нашем распоряжении оказалась флотилия из более чем 300 лодок с носами, как у яла, и кормой наподобие норвежских плашкоутов — такая форма облегчала высадку на берег. Каждая лодка могла принять на борт двенадцать пассажиров или равноценный груз.

В начале нашей кампании возникла сложная и неприятная проблема, связанная с одним из карельских офицеров. Его присутствие в штабе было крайне важным по политическим причинам: он был выдающейся личностью, энергичным патриотом и видным политиком карельского народа и имел большой авторитет, но, к сожалению, он страдал злокачественной формой венерического заболевания, весьма распространенного в этих землях, где очень давно не было ни лекарств, ни медицинской помощи (карелы не видели ни одного доктора вот уже лет пятьдесят!). Перспектива все время — и в помещении, и в походных условиях — находиться в тесном контакте с этим человеком означала постоянную опасность заражения, которой подвергался весь личный состав нашего штаба. Доктор X. Гаррисон, известный автор книг для мальчиков, приписанный к штабу полка, категорически возражал против его присутствия, как и лейтенант Хитон из морской пехоты. Я сам не испытывал по этому поводу никакого восторга, в частности, из-за того, что рапорт о подобном заболевании у британского офицера вызвал бы негодование в Военном министерстве, тем более что его чиновники скептически отнеслись бы к истинной причине болезни. Однако я считал, что в нашей работе нужно преодолевать любые трудности. Нам были даны приказы, и нужно было их выполнять, невзирая на опасности, какой бы природы они ни были. Мне удалось убедить в этом доктора, и он так тщательно следил за чистотой посуды и инвентаря, что никто из нас не подцепил эту заразу; при этом сам карельский офицер и не догадывался о специальных мерах предосторожности — все это благодаря безупречному такту и таланту доктора, за которые мы всегда будем перед ним в долгу.

Подготовка складов с припасами и транспорта была, наконец, закончена. Руководить базой оставался Дрейк-Брокман, прекрасно знавший свое дело. В назначенное время в лодки были погружены припасы и экипажи заняли свои места. Каждый четко знал свои задачи и обязанности. Гребцами были женщины, что значительно увеличивало наши силы. Здоровые, физически сильные и веселые, они привыкли выполнять гораздо больший объем работы, чем ожидается от слабого пола, и с легкостью справлялись с лодками, часто проводя за веслами против течения в 2,5-3 узла весь день с семи утра до семи вечера с единственным перерывом на часовой отдых. Они отвечали за эту работу до самого конца кампании, при этом вечером на берегу в их обязанности входило готовить еду на кострах, которые их мужчины очень ловко разводили за несколько минут в любую погоду с помощью маленьких топориков, висевших на поясах практически у каждого из них.

Наше авангардное и фланговое прикрытие, состоявшее из разведчиков, выдвинулось вечером 15 августа, за день до выступления основной колонны. Штаб полка занимал две лодки и включал капитана Гаррисона из Королевской армейской медицинской службы, лейтенанта Хитона, переводчика сержанта Лакса, шестерых королевских морских пехотинцев, двух карельских офицеров и меня. Место погрузки находилось вверх по течению в миле от моста, и присутствующие навсегда запомнили картину, когда вся флотилия свежевыкрашенных лодок, растянувшихся на милю поперек широкой реки от одного берега до другого, ожидала сигнала к отправлению. Было теплое летнее утро, и на зеркальной поверхности кристально чистой воды, которую лишь изредка нарушал случайный всплеск весла или рябь от легкого ветра, отражалось безоблачное небо, яркие лодки и костюмы их экипажей. Почти в каждой лодке — они были изумрудно-зеленого, синего, белого или красного цвета — сидело по четыре привлекательные женщины в национальных костюмах из яркой юбки, пестрой вышитой рубашки, обнажавшей всю шею, и яркого платка, повязанного на голове. Все они смеялись, пели или перекликались с друзьями, и их голоса вместе с командами, отдаваемыми более низким тоном, и шумом весел, стучащих в уключинах, смешивались в веселый гам, усиливавшийся многократным эхом, которое отражалось в мрачных сосновых лесах, покрывавших берега с обеих сторон. По команде двигаться вперед тысячи весел ударили по воде, взбивая пену. Вскоре, чтобы поймать легкий ветерок, были поставлены маленькие паруса, некоторые из которых оказались сделанными из мешков для муки или из лоскутов, на судах же без столь шикарного оснащения обходились тем, что ставили на нос маленькую елку и поджигали ее, чтобы осветить работу гребцов. Это была свежая картина, полная ярких красок и оживления, и ее просто невозможно забыть.

Наше плавание вверх по течению реки не было чересчур неудобным: мы могли размять ноги, когда приходилось переправляться волоком, а такая возможность представлялась довольно часто. Таких перевалов длиной от 100 ярдов до 18 верст между Кемью и озерами было девять. Некоторые нам удалось пройти, сняв с лодок груз и протащив их по порогам с берега с помощью каната, но в двух местах были водопады, и, чтобы обойти их, нам приходилось тащить лодки по земле. Однажды, пробираясь по лесной тропе по такому перевалу, мы попали в зыбкое болото, где почва пружинила под ногами, уходя вниз на несколько дюймов. Шагать по этому своеобразному надувному матрасу было очень любопытным ощущением; палка, воткнутая в землю, показывала, что толщина почвы была всего лишь шесть дюймов. Здесь трава была красной, листья у кустарников — малиновыми, и даже стволы и кроны деревьев были красными; этот необычный пейзаж тянулся две версты, пока местность вокруг не приняла свой обычный вид. Это жутковатое место напоминало декорации ада из театральных пантомим школьных дней.

Осознав, что нам придется сидеть лицом к лицу с нашими гребцами в течение четырех дней, Григорий решил создать для нас максимально приемлемые условия и для управления лодкой отобрал шесть самых красивых девушек в округе. Пару дней молодые женщины побаивались нас, пока не обнаружили, что могут не опасаться ни расстрела, ни побоев и что мы искренне восхищаемся их силой и умениями. Они пересмеивались и перешучивались друг с другом, и мне очень хотелось понимать их язык, так как несколько раз карельские офицеры смеялись над их шутками, однако отказывались перевести их смысл. Николай объяснял это: «Мы не хотим, чтобы все в лодке покраснели». Они всегда были исключительно скромны и до последнего дня нашего путешествия выказывали нам полное уважение, никогда не заговаривали первыми, пока мы не задавали вопрос, и отвечали всегда лишь по делу. В лодке, где ехал наш эскорт из морских пехотинцев, дела обстояли иначе: для них Григорий выбрал экипаж, уделяя основное внимание физической силе, а не красоте, и им было гораздо интереснее рассматривать окружающий пейзаж, чем своих попутчиков. Впрочем, я должен отдать должное нашим пехотинцам: они всегда вели себя как джентльмены, демонстрируя готовность помогать карелам, учились у них и полностью доверяли своим новым товарищам, на что те отвечали взаимностью.

Произошло лишь одно легкое нарушение приличий: Джонстон, мой рыжий денщик и прирожденный комедиант, как-то сделал вид, что помогает улыбчивой поварихе ставить на костер котел, а сам попытался обнять ее. Его голова раскалывалась еще несколько часов от игривой оплеухи, которую отвесила ему за эти вольности покрасневшая леди. Насколько я помню, это был единственный амурный инцидент в течение нашего путешествия, доставивший удовольствие всем, кроме Джонстона.

День за днем мы плыли вверх по удивительно чистой реке мимо гигантских деревьев, чей цвет постоянно менялся в зависимости от освещения. В темную и мрачную атмосферу сосновых лесов вносили оживление высокие и стройные березы, которыми известна Карелия. В нашем способе путешествия не было ничего монотонного, каждый новый участок реки был не похож на предыдущие, отличаясь цветом и очертаниями берегов, а также разнообразными возможностями для спортивных развлечений. Нам в изобилии встречалась дичь — утки и другие водоплавающие, а в лесу — глухари, тетерева и местная крупная разновидность куропатки; также было много белок и выдр, а один раз мы вспугнули крупного коричневого медведя, который очень удивил нас скоростью своего бегства. Однажды, пройдя крутую излучину реки, мы оказались неподалеку от выводка диких уток. При нашем приближении они не бросились в паническое бегство, и Хитон, отложив в сторону свою вечную книжку, сказал:

«А вот и прекрасный обед! Попробуйте подбить их из револьвера, сэр!»

Мне казалось, что у птиц больше шансов просто испугаться, чем попасть на обед; тем не менее я взял прицел на шесть дюймов выше головы одной из уток, плывшей на расстоянии около сорока ярдов от меня, и выстрелил. Этот выстрел оказался самым удачным в моей жизни: он не только обезглавил утку, но и принес мне совершенно незаслуженную репутацию меткого стрелка, которая сослужила мне хорошую службу во время моих странствий по России, увеличив мой и без того высокий авторитет, поскольку в пересказе карелов эта история ничего не потеряла.

Глава 4

Ухтинская кампания

Аванпосты противника уже устранила наша головная группа, захватившая Подужемье — деревню, находившуюся у подножья водопада. Там мы устроили первый склад. В это же время наша рота на левом фланге очистила Половину. Мы обнаружили, что противник оккупировал все деревни к западу, разместив там маленькие гарнизоны численностью от десяти до восьмидесяти человек, и построил несколько блокгаузов. Методы, которые использовал Карельский полк для борьбы с вражескими гарнизонами, были практически идентичны и различались лишь мелочами, обусловленными географическими условиями или случайностями. Описания одной операции будет вполне достаточно, чтобы стал понятным весь наш образ действий и составилось представление обо всей компании, закончившейся последним сражением и изгнанием захватчиков. Для этого необходимо рассказать о солдатах, противостоявших друг другу. С одной стороны были карелы, умелые охотники и следопыты, которые могли точно прочитать сообщение, оставленное парой сломанных камышей на берегу реки, погнутой веточкой или пучком травы, плывущим по воде. Возмужав на Северном полярном круге, где жизнь была трудной и приходилось бороться даже за такие основные потребности, как еда, одежда и крыша над головой, они стали крепкими и упорными. Они использовали дымовые сигналы и передавали военные сообщения с помощью маленьких веточек, которые укладывали в определенные фигуры на лесные тропинки или рядом с ними. Они не брали пленных, так как их пришлось бы кормить, а их этика не позволяла отдавать врагу такую ценность, как пища. Более того, карелы воевали за свои дома и за своих женщин.

Целый ряд запросов, отправленных в наше Военное министерство по поводу немцев и финнов, пропавших во время боевых действий в Карелии, позволяет составить представление о качестве противостоявших нам войск. Как оказалось, в их штаб-квартире в Ухте находилось несколько немецких офицеров, кроме того, несколько сержантов-немцев были разбросаны по разным частям. Финны же были в большинстве горожанами. Умелые солдаты, они плохо разбирались в лесу и были посредственными стрелками, однако их пулеметчики действовали чрезвычайно эффективно, до последнего удерживая любую позицию. Их замечательные качества могли бы завоевать им большее уважение, не используй они разрывные пули.

Когда мы принимали решение атаковать какую-либо деревню, мы консультировались с теми солдатами нашего полка, кто был из нее родом. С их помощью составлялась карта подходов, улиц, домов и доступных прикрытий. Разведчики снабжали нас полной информацией о численности и диспозиции противника, и вместе со знанием местности, которым обладали наши солдаты, это позволяло нам относительно легко составить план нападения. Нашим лучшим союзником была внезапность, с которой мы всегда старались атаковать, создавая численное превосходство над противником, наблюдая за выходами, перекрывая пути отступления и не позволяя бежать ни одному человеку, чтобы не выдать наше присутствие. Благодаря этим методам нам всегда удавалось избегать больших потерь.

В нескольких случаях нашу обычную схему атаки приходилось подстраивать под местные условия. Операции в Половине, Гайколе, Панозере, Соповараке, Маслозере и Сопасалме отличались друг от друга лишь в мелочах, но в Юшкозере нам пришлось действовать совсем по-другому. Эта деревня растянулась на три версты вдоль берега реки и была разделена еще несколькими речками и ручьями, что делало внезапную атаку нашими силами почти невозможной. Поздно вечером 27 августа карелы вошли в деревню из леса и окружили вражеские казармы, где к своему удивлению обнаружили лишь десять человек вместо ожидаемых семидесяти. Оказалось, что как раз было время смены, и сорок человек недавно ушли в Ухту, а оставшаяся часть гарнизона была рассредоточена по деревне. Первый выстрел выдал наше присутствие финнам на другом конце деревни, и двое из них помчались вверх по реке за подкреплением. Карелы избавились от примерно тридцати врагов (всех, кого они смогли найти) и бросились в погоню за группой, ушедшей вверх по реке. Тем временем эта группа сама повернула обратно и встретилась с карелами в лесу, в восьми верстах от деревни, где финны оказались в уязвимом положении и после двух часов боя, потеряв часть своих людей, отошли обратно к лодкам, которые находились в верхней части речных порогов. Здесь они угодили в засаду, и лишь немногие сумели спастись на противоположном берегу. Река приняла свою дань ранеными и теми, кто не умел плавать.


С помощью веток, которые складывались в знаки в тех местах, где тропинки делали поворот, разведчики могли передавать следующую информацию:


Карельский дневник




























Дымовые сигналы

Подавались с помощью одеяла, которым накрывали костер из зеленых веток.

1. Много больших клубов дыма — Наступайте

2. Много маленьких клубов дыма — Опасность

3. Один большой клуб дыма — Оставайтесь на месте

4. Два больших клуба дыма — Нужна помощь

5.Три больших клуба дыма — Выдвигайтесь сюда

6. Четыре больших клуба дыма — Все в порядке

Система карельских сигналов и наземных знаков


На следующий день группа противника численностью примерно 250 человек столкнулась с нашей заставой, расположенной на южном берегу у речных порогов, и попыталась выдавить ее в реку. Мы предусмотрели такое развитие событий и разместили мощные подкрепления на обоих берегах реки. Карелы на дальнем берегу зашли в тыл атакующим, в то время как наша южная группа сдерживала их натиск с помощью пулеметов и одновременно обходила их справа. Когда окружение было завершено, пороги оставались единственным направлением отступления. Бой был жестоким, в районе порогов он вылился во множество яростных рукопашных схваток, где каждый боролся до конца. Наш полк захватил три пулемета с лентами и патронами, много автоматических пистолетов и несколько лодок.

Возглавлял «Белую гвардию», как называли себя финны, германский офицер, который погиб у реки вместе с большинством своих подчиненных. У него нашли интересный памфлет, напечатанный на карельском языке и озаглавленный «Почему Англия хочет Карелию». Позднее мы обнаружили, что этот документ распространялся здесь повсеместно, что, без сомнения, стало одной из основных причин, позже толкнувших карелов на определенные предложения. Это также произвело определенное впечатление на Батаяра, офицера французской военной разведки, уже упоминавшегося выше, которому мы переслали этот документ в Кемь.

Захват Лусалмы был ужасающим примером того, насколько безжалостно карелы вели войну. Нельзя не отдать должное блестящему военному таланту карельского офицера, проведшего эту операцию, однако в самом бою совершенно не признавались гуманные принципы ведения войны, за исключением одного, и то сомнительного, но применяемого обеими сторонами: когда быстрая смерть предпочиталась краткому и чрезвычайно мучительному плену. Стороннему наблюдателю, не прошедшему через подобные страдания, сложно оценить чувство, которое испытывал к противнику солдат, чей дом сгорел, а женщины были уведены; также невозможно применить просвещенные стандарты Европы к людям, столь сильно отставшим от нас в социальном развитии, но не менее сложно забыть резню в Лусалме, где враг был окружен, вытеснен на узкий песчаный берег и перебит до последнего человека, причем никто не предлагал и не просил пощады.

Лейтенант Кемпуев, командовавший этой атакой и захвативший два пулемета и довольно много разрывных патронов, вне службы был добрейшим человеком. Помню, как он нес раненого ребенка своего соседа много миль через лес, чтобы того осмотрел доктор Гаррисон. За Ухту он получил Военный крест, но там же был тяжело ранен пулей и желудок, и его в бессознательном состоянии отвезли по реке в наш временный госпиталь, которым заведовала известная акушерка. Она была первой, кого увидел Кемпуев, придя в сознание, и, несмотря на свою слабость, он не мог не пошутить с ней: «Принесите мне новорожденного! Это мальчик или девочка?» Лишь через пять или шесть дней его смог осмотреть сам доктор. Он был очень обеспокоен тяжестью ранения и дал сестре подробные указания по лечению, диете и так далее. Кемпуев слушал все это с интересом, так как ему переводили слова доктора, и потом спросил: «А не вредно ли мне будет съесть “Маконаки”?» Гаррисон ужаснулся такому абсурдному заявлению и прочел пациенту целую лекцию о том, как серьезны ранения в желудок и как глупо нагружать воспаленный орган жесткими галетами, овощами и мясом. Терпеливо выслушав его, Кемпуев заметил: «Я поинтересовался, потому что после ранения съедаю по две штуки каждый день». Через две недели пациент уже ходил, а еще через шесть вернулся к своей любимой винтовке. Доктор всегда считал этот случай неудачной шуткой над медицинской профессией.

По мере нашего продвижения к нам присоединялось все больше и больше добровольцев из деревень, лежавших по обе стороны фронта на расстоянии до ста верст. Мы послали гонца в штаб-квартиру, чтобы доложить об этом. Эти пополнения были весьма кстати, так как, согласно нашим сведениям, численность противника в Карелии превышала нашу в пропорции четыре к одному. Неудивительно наше изумление, когда мы получили срочное донесение, требующее послать всех новобранцев в Колу, чтобы строить для генерала бараки! Мы знали, что генерал делал все возможное, чтобы помочь нам, так откуда мог возникнуть подобный приказ? Мы приписали его штабному офицеру, но нужно было решить срочный вопрос: как обойти его? Можно было, конечно, утопить курьера и сказать, что мы никогда не получали этого сообщения, однако он показался нам хорошим парнем, и, в конце концов, мы нашли компромисс, написав полковнику Маршу, который переслал нам сообщение, что мы не смогли его прочесть и не может ли он послать его заново? Мы знали, что сможем сделать очень многое с помощью наших новобранцев, пока будет идти ответ. Одновременно личное письмо Маршу, который был понимающим человеком и отличным солдатом и мог разобраться в ситуации, сотворило чудеса: он проделал всю работу так эффективно, что нам, в конце концов, разрешили оставить себе всех новобранцев — к нашему огромному облегчению.

Мы организовывали «марши» таким образом, чтобы к началу обеденного времени оказаться в нижней части порогов, и, пока одни перетаскивали грузы и с помощью шеста или каната проводили лодки через пороги, несколько мужчин оставались, чтобы развести костры, и к тому времени, как вся тяжелая работа была закончена, женщины успевали приготовить пищу. Все это делалось удивительно быстро — каждый досконально знал свои обязанности, и никто ни у кого не путался под ногами. Большинство волоков были короткими, некоторые всего 200 ярдов, но два были по миле длиной, а еще один тянулся на три мили. Пороги представляли собой незабываемое зрелище: вода, пенясь, неслась на огромной скорости и разбивалась о скалы, образуя несколько потоков, над которыми поднималось облако водяной пыли с радугой на фоне темно-зеленого леса. У каждого порога мы оставляли охрану и несколько лодок, чтобы ускорить подвоз припасов. Это помогало сэкономить силы и время и не сказывалось на темпе наступления наших войск благодаря лодкам, захваченным у противника или предоставленным нам ликующим населением освобожденных деревень. Наша численность росла с каждым днем.

Из-за необходимости расширять фронт операции по мере нашего наступления мы были вынуждены замедлить продвижение вперед; мы также должны были не отрываться от наших фланговых отрядов, которые уничтожали вражеские блокпосты и гарнизоны в деревнях и действовали на территории в 60 миль по обе стороны от нашего основного направления удара. Между прочим, обнаружилось, что карты, предоставленные нам русскими чиновниками, были крайне неточны: создавалось впечатление, будто топографы не выезжали из Кеми и составляли карту на основе слухов. Во многих случаях города были отмечены миль на пятьдесят в стороне от их реального местоположения, русла же рек рисовались исключительно силой воображения, возможно, основываясь на послеобеденных сплетнях, и лишь изредка — и то случайно — соответствуя действительности.

Мы не могли позволить врагу ударить в наше самое слабое место — растянутую линию коммуникаций и снабжения, поэтому наши фланговые роты проявляли особую бдительность. В этом они были столь усердны, что однажды захватили разведчика — красного финна из отделения майора Бертона; по счастью, они доставили его живым, и мы смогли войти в контакт с его колонной, которая двигалась из Кандалакши к финской границе со стороны нашего правого фланга на расстоянии примерно 75 верст. Похожую ошибку совершили и люди Бертона, захватив одного из наших курьеров, которому из-за этого не удалось добраться до места назначения. Это вызвало сильное беспокойство у генерала Мейнарда, так как он не получал от меня известий и течение семи дней, и, чтобы определить наше местонахождение, он отправил вверх по реке гидроплан.

Самолет прилетел после того, как мы захватили Лусалму, и, согласно сигналам, о которых мы условились перед выходом из Кеми, на поле на окраине деревни мы разложили простыни, чтобы пилоты могли нас обнаружить. Жители, словно зачарованные, наблюдали за появившимся в небе самолетом, а когда он скользнул на поверхность реки и причалил к нашей посадочной площадке, их эмоции били через край. Многие женщины вышли на улицу, опустились на колени и начали креститься. Я никогда не видел пилотов более смущенных, чем эти два молодых человека, когда они спустились на берег и старухи начали хватать и целовать их руки, очевидно, считая их посланцами с небес. Пилот и его штурман пережили эту встречу вполне благополучно, и я даже думаю, что сильные чувства, проявленные жителями деревни, усилили их энтузиазм по отношению к нашему карельскому предприятию.

Мы были уже готовы покинуть Лусалму, как лейтенант Фрайер доставил документ, который меня сильно расстроил. Чтобы нагнать меня, лейтенант передвигался со средней скоростью 40 миль в сутки, меняя гидов, через реки и болота, по лесным тропинкам — все это в течение трех дней и ночей: весьма выдающееся проявление настойчивости и выносливости. В этом донесении содержалось подробное описание военного положения мурманских сил и, в частности, очень опасное положение Карельского полка <см. Приложение А>. Излагая свои доводы — они были очень убедительны в свете новых тревожных вестей о численности и планах противника — генерал сообщал, что, согласно разведке генштаба, в Финляндии находилось 70 тыс. немцев, и половина от этого числа угрожала Мурманским силам именно через Карелию! Поэтому предполагалось отвести почти все войска к северу, оставив Кемь и железную дорогу к югу от Кандалакши. С теми карелами, которых удалось бы убедить, нужно было отступить к Кандалакше; в случае их отказа генерал мог предоставить нам продовольствие на зиму на 800 человек, однако не мог гарантировать зимнего обмундирования. Британскому составу Карельского полка была дана полная свобода действий в соответствии с их собственным выбором, я не должен был давить на своих подчиненных, чтобы убедить их принять то или иное решение. Однако всем британским офицерам было рекомендовано вернуться в Кемь до конца сентября — по крайней мере, если я не желал остаться здесь в качестве «Короля Карелии». При любом нашем решении генерал обещал оказать всю возможную помощь.

Я был крайне разочарован, более того, на мои плечи был возложен необычайно большой груз ответственности — либо бросить эту землю и ее людей на произвол безжалостного врага, который бы, несомненно, вернулся, или форсировать наступление и постараться закончить за две недели кампанию, которая вполне могла растянуться на полгода. Я всегда был готов выполнять приказы начальства, но я также знал, что бесполезно даже пытаться убедить карелов оставить свою столицу в руках противника, бросив жен, семьи и все имущество. Трудно было представить, что могло подвигнуть их на подобные действия, к тому же приказ исходил от представителей государства, которому они не приносили формальной присяги на верность. Также возникал вопрос о судьбе наших русских друзей и лояльных нам кемских чиновников, беззащитным положением которых не преминул бы воспользоваться Спиридонов со своими большевиками. Мне казалось, что, если мы будем следовать той политике, к которой склонялся наш штаб, это нанесет урон доброму имени Британии, так как местные жители воспримут наше отступление как самое настоящее предательство. Мы обсудили этот вопрос с карельскими офицерами, и они согласились частично выполнить инструкции генерала — после освобождения Карелии послать от 400 до 600 неженатых мужчин в Кандалакшу. После этого я написал полковнику Маршу о решении карелов, а также о моем собственном — оставаться с ними до тех пор, пока не будет закончена эта работа.

В донесении полковнику Маршу я также высказал свое мнение о предложении эвакуировать гарнизон Кеми и о неминуемых последствиях и предложил, чтобы эвакуацию отложили на максимально поздний срок, а также чтобы карелам была предоставлена возможность обеспечить требуемую защиту города. Я добавил, что разведданные, полученные в нашей штаб-квартире, были, без сомнения, подстроены врагом — столь большая численность войск могла существовать разве что в воображении вражеского штаба, — и что в данных карельской разведки нет ни малейшего подтверждения новостей и слухов, получаемых из Швеции и других мест.

У нас имелось несколько хороших агентов — родственников офицеров нашего штаба — которые собирали для нас информацию в Финляндии и в чьей достоверности и лояльности у нас была полная уверенность. По последним данным, полученным от них, вражеские войска в Карелии насчитывали три тысячи человек, практически без резервов.

Через несколько дней нас посетил майор Бертон, преодолевший примерно 100 верст по труднопроходимой местности, чтобы проконсультироваться с нами по вопросу продолжения нашей маленькой войны. Сказать, что он был возмущен, значит передать лишь небольшую часть его чувств. Во время войны офицеры имеют обыкновение меньше сдерживаться в выражениях по раздражающим их вопросам, но Бертон с легкостью превзошел всё то, что я слышал до сих пор; его обороты были настолько витиеваты, что пехотинцы пришли в восторг, а доктор от смущения покраснел. Из того, что нам удалось понять, Гнило ясно его недовольство новыми приказами. Он остался на одну ночь, и на следующий день отбыл в весьма довольном расположении духа, вернувшись к нормальному английскому языку, чему способствовали наши договоренности о дальнейших совместных действиях. Бертон во всех отношениях был большим человеком — храбрый, одаренный и жизнерадостный, он вызывал в людях исключительно симпатию. С того дня мы действовали совместно, в совершенной гармонии, преодолевая все те трудности, что возникали во время нашего пребывания в России.

Карельский полк убедился в настоятельной необходимости изгнать врага за наиболее короткое время. Поэтому мы решили действовать с большим риском, чем в обычных условиях, что неминуемо вело к лишним потерям, которых удалось бы избежать в другой ситуации. На самом деле, эта гонка со временем стала для нас новым стимулом, все выражали большое удовлетворение отменой приказа оставить Карелию и Кемь и разрешением нам с Бертоном продолжить кампанию. Это внесло изменения в наши планы, так как теперь нам не было необходимости защищать нашу базу в Кеми от другого врага <большевиков>, в то же время продолжая сражаться с немцами и финнами.

Время от времени вражеские разведчики пытались проникнуть в тыл нашей главной колонны, но с ними разбирались либо наши речные заставы, либо конвои, сопровождавшие припасы. С одной из этих разведгрупп был связан случай, который в популярной прессе назвали бы «эпическим» и который поднял боевой дух карелов на необычайную высоту. Две девушки из наших женских вспомогательных сил, плывшие на одной из небольших лодок с припасами, оторвались от своего конвоя, чтобы решить какие-то личные и домашние дела в следующей деревне. Трое финских шпионов, которые лежали в лодке, скрытой за тростниками и нависавшими ветвями деревьев, издалека наблюдали за приближением их суденышка. Они дождались наиболее, как им казалось, удачного момента и затем резко выплыли на середину реки: двое на веслах, а третий, балансируя на носу и держа винтовку наизготове, приказал девушкам остановиться. Этот приказ был проигнорирован, и финн выстрелил в них, но из-за своей позиции и раскачивания лодки промахнулся. Он выстрелил еще несколько раз с расстояния чуть менее 100 ярдов — но пуля лишь пробила одну коробку с сухарями. После этого карельские девушки замерли в кажущейся нерешительности и, обменявшись парой слов, развернули лодку и начали грести по направлению к финнам. Эти воины остановились, чтобы наблюдать за приближением своих жертв; один из них всё кричал о карах, которые обрушатся на их головы, и при этом размахивал немецкой гранатой. Девушки гребли изо всех сил, как будто хотели быстрее покончить с этой ситуацией. Когда они приблизились к финнам на расстояние корпуса лодки, те начали выкрикивать указания, проклиная их за неуклюжесть, но вместо того, чтобы послушаться, они резко повернули, направив свою лодку на полной скорости в лодку противника, и ударили ее точно посередине. От удара мужчина, который отложил свою винтовку и наклонился, чтобы схватить планшир другой лодки, потерял равновесие и рухнул за борт. Двое гребцов вскочили, но один от мощного и точного удара веслом тут же последовал за своим товарищем в воду, а третьего навечно успокоило весло с правого борта, которое, описав широкую дугу, ударило его со всего размаха в шею. Девушки нанесли еще несколько ударов веслами, но это уже не играло роли: мужчины не умели плавать. Они исчезли под водой, и позже их тела были найдены в нижней части порогов. Охрана конвоя захватила первого человека и лодку. Акулине и Саше Никулиным была присуждена Военная медаль — думаю, они были первыми женщинами, получившими эту награду.

Карельским девушкам повезло, что они так удачно вышли из этой ситуации, поскольку их судьбе в случае поимки едва ли можно было позавидовать. Обе стороны не отличались милосердием, часто проявляя необыкновенную жестокость. Приведу пример в качестве иллюстрации отношений между завоевателями и завоеванными. Однажды мы продвигались по лесной тропинке, ведущей в обход порогов, и я заметил нечто похожее на старый ободранный мешок, из которого во все стороны торчали лохмотья; он висел на нижней ветке сосны, покачиваясь на ветру. Рядом свисал оборванный кусок веревки. Я спросил Григория, который шел рядом: «Что это, Григорий? Наши разведчики оставили знак?»

Он ответил: «Нет, веревка осталась после того, как мы сняли с нее Бориса Богданова. Финны отрезали ему уши, пальцы на руках и ногах и гениталии перед тем, как повесить его. А предмет рядом — это убитый финн, с которого сняли кожу и набили ее листвой. Он здесь в качестве предупреждения. Карелы — хорошие охотники и могут освежевать все, что угодно, но это не самый лучший пример, так как кожу снимали в спешке, и к тому же он провисел здесь все лето».

Другой раз я спросил карельского офицера: «Почему вы все время носите за поясом топор, Николай?»

«Видите ли, — тут же последовал ответ, — это хорошее и бесшумное оружие для внезапного нападения, к тому же оно очень полезно — если его правильно применять — для выбивания информации из противника». Он улыбнулся и проиллюстрировал свои слова, подсунув кончик лезвия под ноготь большого пальца.

Любое возражение против этих обычаев воспринималось здесь как проявление слабости, поэтому единственное, на чем я решительно настоял, — это отказаться от подобной практики, пока я командую ими. Карелы согласились, но, как я подозреваю, для них это означало лишь то, что я просто не должен слышать о подобных жестокостях. Во всяком случае, больше я с этим не сталкивался, и все остальные шедевры таксидермии, попадавшиеся мне, были старыми и потрепанными погодой.

Но по одному вопросу оказалось сложно достичь согласия. Мне были необходимы пленные, чтобы допросить их и составить более точное представление о силах нашего противника; я был осведомлен об их численности, но оказалось почти невозможным узнать их качество и опыт боевых действий — информацию, которая для меня была крайне важной. Когда я спрашивал о пленных, ответы не отличались разнообразием: «Я прибыл слишком поздно, чтобы спасти кого-нибудь из них…» или «Все погибли в первой же атаке». Генерал Мейнард в каждом сообщении просил прислать пленных, и мне становилось все труднее находить оправдания их отсутствию. Наконец, мне пришла идея — купить одного. Я предложил фунт табака за пленного, если его доставят живым и невредимым. Карелы решили, что я сошел с ума. Предлагать настоящий табак в таких количествах за бесполезного финна, которого придется кормить и которому, что хуже, придется оставить его сапоги! (Стоит отметить, что к этому времени почти весь личный состав Карельского полка носил финские сапоги.) Таким способом я сумел заполучить одного пленного — однако, поскольку больше табака у меня не было, он так и остался единственным. Мне пришлось отправить его под конвоем вниз по реке Кемь, не из опасения, что он сбежит, а чтобы сохранить его жизнь… и сапоги. Он был неплохим парнем, каким-то духовным лицом, однако здесь занимался совсем не своей профессией. Он даже не пытался дезинформировать или лгать нам, и, хотя его информация оказалась бесполезной, его пораженческие настроения и рассказы о Финляндии нас очень ободрили.

Глава 5

Бойня в Вокнаволоке

Между мной и карелами существовало расхождение во мнениях, касавшееся не наших целей, а методов их достижения. Мы соглашались, что эти земли нужно очистить от захватчиков, но карелы хотели истребить всех финнов, я же предпочитал нанести им серьезное поражение и вышвырнуть за границу. Для этой цели с помощью деревенских жителей по ту сторону фронта мы начали щедро снабжать противника ложной информацией, из которой становилось ясным, что наши силы насчитывали свыше 10 000 человек и что к нам быстро прибывали пополнения. Этим историям добавил правдоподобия тот факт, что нам действительно удавалось практически одновременно захватывать деревни, отстоящие друг от друга на 60 верст.

То, что наша дезинформация была столь же эффективна среди финнов, сколько их дезинформация — среди наших людей в Мурманске, показывают их фантастические представления по поводу нашего состава. Через несколько недель финское правительство направило официальную жалобу в наше Министерство иностранных дел на жестокость, проявленную Королевскими ирландскими стрелками при захвате Ребол. Еще одна несправедливость по отношению к Ирландии! Эта политика устрашения ослабила боевой дух врага, который и без этого страдал от постоянных поражений: с того момента, как противник узнал о нашем появлении в этих землях, мы никогда не оставляли его в неведении о судьбе его отдаленных гарнизонов и постов; еще больший удар по его морали нанесли бомбардировки Ухты, проведенные нашим аэропланом.

В Ухте окопалось около 600 человек, которые не испытывали недостатка в боеприпасах и продовольствии. Сама Ухта представляла собой что-то вроде миниатюрного Гибралтара — она стояла на утесах высотой в шестьдесят футов, с запада и юга к ней примыкало большое Ухтинское озеро, ширина которого в этом месте достигала восемнадцати верст, с севера ее защищало болото, о котором все отзывались как о непроходимом, к востоку же на две версты протянулись пустые поля, где не было даже листика для прикрытия, так как урожай только что убрали — это создавало идеальный простор для многочисленных пулеметов противника. В Ухте командовал полевой офицер, и то, что нам удалось узнать, свидетельствовало о тщательной подготовке к ее обороне. В распоряжении оборонявшихся было восемь орудийных окопов, столько же пулеметных точек, а также система траншей с огневыми позициями — все это было защищено мешками с песком и колючей проволокой. Таким образом, со стороны озера у противника было надежное прикрытие. Еще больше пулеметов и три окопных миномета простреливали сжатое поле, со стороны же болота их командир ограничился несколькими полосами колючей проволоки.

Во время своего налета гидропланы провели фотосъемку Ухты, и в нашем распоряжении оказалось несколько очень полезных фотографий. Мы знали, что удар с воздуха весьма впечатлил гарнизон и что следующий налет мог бы оказаться не менее эффективным, если бы нам удалось параллельно с ним организовать свою атаку. Эту задачу, однако, оказалось чрезвычайно трудно выполнить, так как у нас не было ни телефона, ни телеграфа, посредством которого мы бы могли связаться с внешним миром — вся связь зависела от курьеров, которым требовалось шесть дней, чтобы спуститься вниз по реке, и девять-десять дней, чтобы добраться обратно, а базой самолетов была «Найрана», находившаяся от нас в 200 верстах. Самолеты оказывали нам неоценимую помощь и эффективно бомбили позиции врага, но из-за упомянутых условий оказалось невозможным скоординировать их налет и нашу атаку. Ее организация под покровом темноты казалась единственной альтернативой сомнительному удовольствию нести неизбежные и тяжелые потери. Однако неожиданно один из разведчиков рассказал, что он знает тропу через якобы непроходимое болото. Эти новости пришлись кстати, поскольку в перспективе они могли сохранить жизни многих карел.

Для нападения была выбрана ночь 11 сентября. Мы дождались, пока с западной части неба не пропадет последний луч, и, когда в лесу окончательно стемнело и все стихло, 600 человек единой колонной начали пробираться по предательскому болоту. Все блестящие части оружия и обмундирования были прикрыты. В полной тишине люди двигались подобно теням, никто не произносил ни слова, даже когда солдаты, идущие в начале колонны, нашли и перерезали проволоку и достигли, наконец, прикрытия сараев, стоящих на отшибе, где они залегли на земле и ждали, пока не подтянулись последние бойцы нашей длинной колонны.

Город находился от нас в четверти мили пересеченной местности, местами заросшей кустами. В окнах горел свет, были хорошо слышны голоса и звуки аккордеона. Шепотом был отдан приказ идти вперед. Карелы рассредоточились по пустырю, но не удалось им пройти и половину пути, как справа раздался крик и звук выстрела, затем секундная тишина, еще несколько выстрелов, очередь и снова тишина. Оказалось, что у противника в замаскированном укрытии был форпост из девяти человек, на который и наткнулись наши солдаты. У врага не было ни единого шанса, однако им удалось предупредить гарнизон своими выстрелами.

Впоследствии мы узнали, что майор Куцман, немецкий командующий, услышав стрельбу, в спешке собрал своих немецких подчиненных, большую часть корреспонденции и местные денежные запасы, которые не успел вывезти его предшественник, скрывшийся в Финляндии за два дня до этих событий с шестью тысячами фунтов стерлингов. Со всем этим он сел на моторную лодку и, взяв на буксир еще десять лодок, сбежал в западном направлении, однако перед этим в заливе и на берегу он с помощью гранат разрушил столько лодок, сколько было возможно в такой спешке. Разумеется, мы не смогли организовать преследование, однако эта стратегия крайне эффективно отрезала путь к отступлению для оставшейся части его гарнизона.

Имевшихся у нас сил было недостаточно, чтобы окружить весь город, и мы сосредоточили внимание на тех местах, где, как было известно, размещались вражеские войска. Казармы противника были захвачены очень быстро. Враг крайне неразумно попытался бежать через тренировочный зал, и результат этого решения напоминал попадание бомбы в траншею на французском фронте — один пулемет поставили в окно, другой — в дверной проход, а тех, кто пытался бежать через другие окна, поджидали штыки. В остальных местах сопротивление было подавлено так же быстро; из всего гарнизона выжили лишь те, кому посчастливилось добраться до леса, но и там они нашли лишь временную безопасность, поскольку их выследили и перебили в течение нескольких следующих дней.

Из захваченной корреспонденции было видно, что в Ухту неоднократно и безрезультатно запрашивались подкрепления, что противоречило докладам разведки в Мурманске и подтверждало нашу правоту.

В наши руки попали орудия, окопные минометы, пулеметы, боеприпасы, много продовольствия и, конечно, оставшиеся лодки. Захваченные в Ухте флаги напомнили нам о том, что у нас до сих пор не было полкового знамени. Чтобы устранить этот недостаток, я написал домой брату и заказал четыре флага с эмблемой нашего полка, в качестве которой, если вы помните, служил зеленый трилистник. Чтобы он выделялся ярче, для фона был выбран оранжевый цвет. Карелы так восхищались этим красивым знаменем, что, в конце концов, выбрали его в качестве национального флага, а когда им объяснили, что три листика имеют религиозный смысл, символизируя веру, надежду и милосердие, флаг был безоговорочно поддержан и церковью. Сам Святой Патрик не стал бы возражать против интерпретации значения, которое нес скромный цветок со склонов Слемиша. Одно из наших знамен развевалось на флагштоке здания городского совета в Ухте, другое — над казармами и зданием телеграфа в Юшкозере, примерно в девяноста милях от Ухты, третье — над казармами в Кеми, и четвертое было поднято под «Юнион Джеком» над зданием штаба Карельского полка на станции Кемь.

Германский штаб и его охрана смогли добраться до большой деревни Вокнаволок, находившейся в сорока пяти километрах в сторону границы. Там они остановились, поджидая подкреплений из Финляндии. В этом месте к ним присоединились еще 200 человек, однако промедление в шесть дней обошлось им слишком дорого: их позиция стала смертельной ловушкой, так как превосходящим силам карелов удалось полностью окружить деревню. Несмотря на возражения карелов, я написал немецкому командующему, предлагая ему и его людям безопасный проход в Финляндию при условии, что они сдадут все оружие и возьмут продовольствие лишь на четыре дня. В этом предложении он, очевидно, увидел ловушку и, к сожалению, отказался сдаться. Второго октября он попытался прорваться к границе, но до нее практически никто не добрался. За один день боев он потерял 214 человек убитыми, после чего беспорядочное бегство продолжалось до самой границы.

Тем временем мне пришлось оставить Ухту, чтобы как можно быстрее добраться до Кеми, где я должен был взять командование над войсками. Уезжал я с легким сердцем, так как ничто не могло помешать полной победе и изгнанию с карельской земли всех захватчиков до единого. Была организована сильная пограничная охрана и тщательно укреплены все стратегически важные пункты. Хитон остался в Юшкозере, чтобы заведовать транспортом и подвозом припасов с помощью портативной радиостанции (карелы проявили поразительную изобретательность, сумев поднять 200-футовую мачту без каких-либо механизмов).

Поскольку опасности со стороны врага больше не было, путешествие вниз по реке показалось несколько скучным — впрочем, это отчасти компенсировалось волнением, с которым приходилось нестись вниз по порогам, а также возросшей скоростью лодок. Местность вокруг изменила свой облик и оделась в осенние цвета. Дикие птицы — лебеди, гуси и утки — собирались в стаи перед отлетом на юг. За очередным поворотом реки больше нельзя было обнаружить два-три утиных выводка, бесшумно уступающих дорогу лодкам: вместо этого очередной плес был либо пуст, либо покрыт сотнями уток; к концу же путешествия мы встречали стаи из тысяч птиц. Гуси вели себя более скромно, чем обычно, и попадались на реке довольно редко, предпочитая озера, более отдаленные от маршрутов людей. Мы хотели подстрелить гуся из стаи, собравшейся на большом озере Панозеро, однако их часовые были настороже и всполошили остальных. В следующее мгновенье туманный воздух наполнился беспорядочными криками птиц и хлопаньем тысяч крыльев, после чего птицы скрылись в предрассветной темноте.

Перед самой Кемью нам посчастливилось увидеть поразительное зрелище — начало массового исхода. В течение последних двух недель во всей Карелии дикие птицы объединялись для отлета на юг, используя военную метафору, сначала в роты, потом в батальоны и бригады, а сейчас слились в огромные армии и поднимались в небо, занимая каждая свою высоту. Воздух был наполнен хлопаньем миллионов — без преувеличения — крыльев. Их стаи шириной в полмили тянулись по небосводу от горизонта до горизонта, на все тридцать верст, что мы могли охватить взглядом, и им не было конца. Глубину этого огромного скопления птиц было трудно оценить: казалось, что лебеди и гуси предпочитали лететь выше, чем утки, поднимаясь на 1000 футов. Обычно они минут пятнадцать маневрировали, чтобы занять нужную позицию, затем, словно услышав какой-то безмолвный сигнал, все разом начинали лететь на юг, соблюдая абсолютную гармонию. Южный край этой огромной массы птиц выстраивался в четкую и прямую, как стрела, линию, на острие которой летели вожаки, за ними стройный порядок постепенно нарушался, и в конце стаи царила полная неразбериха, в которой отстающие птицы торопились занять свои места. Понемногу издаваемый ими шум стихал, и на небе становилось светлее, когда очередная стая исчезала за южной стороной горизонта, оставляя за собой полную тишину и чувство потери, напоминавшее о скором наступлении полярной зимы.

Лишь однажды, когда расстояние между деревнями было слишком большим, чтобы преодолеть его за один день, нам пришлось разбить лагерь на берегу реки. Комары, разбуженные от спячки теплом костров, были очень рады нашему визиту, и к тому же нам уделили самое пристальное внимание крошечные древесные мошки, слишком маленькие, чтобы от них помогала противомоскитная сетка. Карелы рассказали, что эти маленькие бестии не умеют видеть и ориентируются по запаху; казалось, они состоят из одного носа, который крайне любят совать в чужие дела, и это отчетливо отражалось на наших лицах на следующий день.

Условия для ночлега во всех деревнях были одинаковыми — одноэтажные бревенчатые избы с чердаком, где хранилось сено и инструменты, и подполом. Одна половина дома была жилой, во второй держали лошадей или коров. Выступающая веранда защищала дверь от непогоды, щели во внешней двери затыкались изнутри одеялами, шкурами или брезентом. Внутренняя дверь вела из маленькой прихожей, где оставляли верхнюю одежду, в большую квадратную гостиную с натертыми, без единого пятнышка полами. В одной стене обычно было два маленьких окошка с двойными стеклами, все стыки между которыми были проклеены бумагой или законопачены ватой. Четверть площади комнаты занимала огромная кирпичная печь высотой примерно пять футов. На ее верху было устроено спальное место для семьи, которым пользовались зимой, а также летом в те дни, когда не пекли хлеб. В углу стояли неизбежные иконы, под которыми обычно горела маленькая красная лампадка с ароматизированным маслом. Деревянные стены были пустыми, лишь иногда на них висели рождественские картинки из финских или шведских, реже русских журналов. Мебель обычно состояла из белого отполированного стола, двух скамеек без спинок, и иногда двух кресел в виндзорском стиле, стоявших в противоположных углах комнаты. В любое время дня и ночи был готов кипящий самовар. Дом вентилировался с помощью трехдюймовой трубки, идущей сквозь стену; когда требовалось, ее внутренний конец затыкали круглой пробкой.

В России в избах был особый запах, скорее приятный, чем наоборот, несколько похожий на тот, что можно почувствовать в деревенских домиках в Ирландии, отапливаемых торфом — смесь из запахов кожи, сигарет, древесного угля и клопов. Впрочем, в одном эти запахи сильно различались: здесь присутствовал очень необычный мускусный аромат, который легко узнавал любой знающий человек. Этот маленький зверек живет в мхе, который прокладывают между бревнами во время строительства дома, и русские очень трепетно относятся к этим домашним питомцам, особенно когда они появляются в самый несвоевременный момент. Однажды после обеда в русском доме я завоевал антипатию хозяев, застрелив прекрасный экземпляр из маленького карманного пистолета. Мне казалось, что выстрел получился исключительно удачным, поскольку он настиг маленькую и проворную цель на расстоянии четырех футов, но хозяин дома его совершенно не оценил. Есть в местных домах и другой жилец, пригретый теплом русской печи, которая служит ему и инкубатором, и штабом, — таракан. Его длина нередко достигает двух дюймов от усов до хвоста, питается он крошками, которые буквально сметает с пола и других мест. Он не нападает на людей, однако издает раздражающие звуки, щелкая и шурша долгими душными ночами. Если его потревожить во время этих ночных операций, он развивает удивительную скорость и с шумом скрывается в укрытии. Когда тараканов становится слишком много, русские зимой оставляют дом на несколько дней, чтобы остыла печь, и открывают все двери и окна. Арктический мороз избавляет их от этой проблемы.

Егор, наш широколицый неунывающий рулевой, был замечательным лодочником; он знал все камни, течения и мели на двести миль и безопасно провел нас через все пороги, включая три мили бурлящей воды за Панозером. Можно было учиться навигации, просто наблюдая за его работой. Он мог резко повернуть рулевое весло и отдать приказ гребцам (на этот раз мужчинам), которые тут же его выполняли: одна сторона начинала грести, а другая поднимала весла, или же все начинали мощно грести, чтобы уйти от опасной подводной скалы или скрытого течения. Если начинаешь долго вглядываться в воду по ходу движения, то возникает странное чувство, будто лодка никуда не движется; рядом с ней медленно, словно в замедленном кино, встает большая волна и угрожает обрушиться на нас, но потом постепенно убывает, и на ее место встает новая. Ощущение движения возвращалось только при взгляде на берег реки или на скалу, торчащую над поверхностью воды; казалось, что эти объекты проносятся мимо на огромной скорости, как местность, мелькающая за окном скоростного поезда. Это ощущение было приятным и напоминало скачку по открытой местности на быстро несущейся лошади или спуск на гоночном бобслее.

Заслуживающий упоминания случай произошел на водопаде в Подужемье. После дружеских споров по поводу возможности преодолеть этот опасный участок на лодке двое известных в этих краях лодочников решили попробовать — не ради денежного вознаграждения, а ради славы и почета. Мы предлагали им деньги, чтобы они взяли пассажиров, однако они отказались. Сначала они тщательно изучили все скаты и проследили направление основного течения вплоть до самого водопада, затем сели в лодку — старый бородатый мужчина на руле и карельский сержант со сложением Геркулеса за веслами. Мы стояли на скалах у вершины водопада и смотрели вниз на пятидесятифутовый каскад бушующей воды, в котором перепад высоты достигал двадцати футов. Вода неслась по разбитому руслу мощным и быстрым потоком, повороты которого были внезапными и непонятными и, без сомнения, формировались скалами, скрытыми под поверхностью воды, после чего с грохотом падала в небольшой бассейн. Маленькая лодочка подплыла к краю порога, ее рулевой припал к корме и пристально вглядывался вперед, а второй мужчина медленно греб вперед. Затем, как только нос лодки начал клониться вниз, сквозь грохот воды мы услышали, как рулевой что-то прокричал своему товарищу, после чего тот начал грести изо всех сил и всем весом своего тела. Нос лодки слегка приподнялся и, описав кривую, полностью показался из воды, и лишь треть лодки и рулевое весло оставались в контакте с нисходящим потоком; потом, как нам показалось, лодка на какое-то мгновение зависла в воздухе и исчезла в облаке водной пыли внизу. Мы решили, что она потеряна навсегда, однако через какой-то промежуток времени, стоивший нам немало нервов, наполовину затопленное суденышко появилось из тумана и густой пены с промокшим до нитки, но торжествующим экипажем. Подвиг лодочников поразил наших морских пехотинцев больше, чем все остальное, что они видели в этой стране.

По возвращении в Кемь я через генерала Мейнарда направил в Военное министерство запрос касательно вдов и сирот солдат, погибших в боевых действиях, а также осведомился, какого рода помощь может быть оказана инвалидам. Карелы не были частью британской армии и не приносили присяги на верность, и подобный случай на моей памяти не имел прецедентов. Военное министерство, в свою очередь, спросило, есть ли у меня какие-либо идеи. Я к тому времени обдумывал возможность организации торговли мехом, что позволило бы создать фонд для этих целей, и это предложение было одобрено Военным министерством. Майор П.Дж. Маккези дал несколько ценных советов по поводу финансового учета, которые помогли нам избежать проблем в будущем.

Затея с торговлей мехом увенчалась полным успехом. Охотники доставили нам отличные шкуры рыжей и черно-бурой лисы и несколько шкур серебристо-черной лисы. За них мы заплатили от 10 до 30 шиллингов и продали их нашим офицерам по ценам от 12 до 16 фунтов стерлингов за каждую! Также было продано несколько рысьих, куньих и горностаевых, довольно много лосиных и несколько тысяч заячьих шкур. Несмотря на наши баснословные доходы, покупатели также были чрезвычайно довольны: нескольким офицерам, уезжавшим в отпуск, за шкуру лисы давали 35 фунтов, а в Лондоне за одну шкуру серебристо-черной лисицы предложили целых 75 фунтов.

Учет велся офицером, который в свободное время между войнами работал профессиональным бухгалтером, поэтому при отъезде из России вся наша бухгалтерия была в полном порядке: были выплачены все пенсии за три месяца, а в активах оставалась отличная моторная лодка с двигателем мощностью 10 лошадиных сил и 600 фунтов стерлингов деньгами. В конце концов Военное министерство согласилось выплачивать пенсии карельским вдовам и сиротам и пособия солдатам-инвалидам.

Глава 6

Поездка в Соловецкий монастырь

Прибыв в Кемь, мы обнаружили, что за время нашего отсутствия здесь многое изменилось. Проводилась какая-то политика, однако ее конечная цель оставалась неясной для тех из нас, которым великие не доверяли свои тайны. Было очевидно, что на политическом море появились течения и водовороты, которые угрожали поглотить чисто военные соображения и вовлечь нас в лабиринт интриг.

Капитан Дрейк-Брокман очень обрадовался, когда с его плеч была снята ответственность за Кемский район. К этому времени здесь появилось несколько небританских офицеров, которые были значительно выше его по званию и, как следствие, не слишком помогали ему в этой трудной работе. Однако благодаря проявлению неординарного такта и дипломатии ему удалось сохранить хотя бы внешнюю гармонию в отношениях между разнородными частями и конфликтующими интересами, представленными сейчас в командовании. Прибыла еще одна рота сербов под командованием одного или двух пылких младших офицеров, чьи представления о времяпрепровождении значительно отличались от тех, что были приняты среди «высших фронтовых кругов», как мы говорили во Франции. Один из этих молодых людей в ответ на протесты матери, к чьей дочери он проявлял преувеличенное внимание, выставил пожилую леди из ее собственного дома и поставил часового, чтобы она не могла вернуться! Также прибыла французская гаубичная батарея, которая не доставила никаких проблем и оказалась весьма полезной. Однако контингент <белогвардейской> Новой Мурманской армии был совсем иным делом. Офицерами в ней служили люди, которые, согласно данным нашей разведки, были настроены против союзников и создавали нам всевозможные помехи. Дружба между союзниками и этими русскими офицерами не сложилась, не было и братания между нашими и их солдатами. В городе, где до появления белогвардейцев к нам относились по-дружески, теперь за редкими исключениями боялись не только проявлять гостеприимство по отношению к нам, но и просто быть замеченными в нашем обществе. Администрация мурманской армии постоянно пыталась подорвать наше влияние и авторитет среди карелов, при этом одновременно генерал Мейнард получал доклады, согласно которым карелы всё это время только и ожидали удобного случая, чтобы восстать и убить всех британцев в Карелии. Такие попытки не прекращались вплоть до нашей эвакуации из России и вызывали совершенно ненужные трения между нами и штабом генерала Мейнарда. Влияние этой пропаганды на наш мурманский штаб было очень большим, и мне кажется, что я сам стал объектом подозрения, хотя оставалось непонятным, должен ли я был «восстать» вместе с карелами и содействовать расправе над моими соотечественниками или просто захватить Россию ради каких-то собственных целей и водрузить над Кремлем черный флаг с черепом и костями.

Помимо этих затруднений, наши войска атаковала эпидемия гриппа в той смертельной форме, которая в 1918 г. словно косой, прошлась по Европе, наиболее сильно затронув Англию. Очень пострадала рота морских пехотинцев Дрейк-Брокмана, и мы часто находили карельские лодки из числа тех, что подвозили нам припасы, вытащенными на берег реки рядом с избушкой, внутри которой лежал мертвый экипаж. Немало людей потеряла и сербская рота.

Постоянные интриги русских в Мурманске заставили нас в интересах нашей безопасности организовать и развивать собственную контрразведку. В этом отношении нам повезло, поскольку мы нашли способного и опытного офицера из бывшей царской полиции, Мащерина, который в данный момент был капитаном мурманской армии, приписанным к Кеми, и имел откровенно пробританские взгляды. У Мащерина имелись друзья на почте, на телеграфе и на железной дороге, и поэтому он находился в отличной позиции для сбора «внутренней информации», с помощью которой он предотвратил три покушения на мою жизнь. Может показаться странным, что эти покушения организовывались нашими русскими союзниками, тем более что нашей целью — по крайней мере, формально — было оказать им помощь против давления большевиков с юга, и мне в голову приходят два объяснения: ревность или то, что мурманские войска были уже заражены вирусом революции. Возможно, истина крылась где-то посередине, однако я все-таки склоняюсь в сторону последней причины и считаю, что именно она была основной. Весьма показательно то, что русские солдаты в Мурманске отказались от привычки, привитой им собственными офицерами и еще недавно бывшей в порядке вещей, — уступать дорогу проходящему мимо офицеру, будь то русский или британец.

Первое покушение было предотвращено Мащериным и его агентами в самом начале. Из Мурманска в Кемь послали двух людей с единственной целью способствовать моей скорой кончине, но, поскольку нас заблаговременно предупредили об этом замысле, их встретили на вокзале, допросили русскими методами и внесли некоторые поправки в их дальнейший маршрут. Мне никогда не говорили, что стало с ними, однако через несколько месяцев в Кемь из Мурманска пришло шифрованное письмо с запросом об их местонахождении; оно не было адресовано мне, однако попало в мои руки по обычным каналам. Размышляя над ним, я был не слишком удивлен тому, что они не вернулись в Мурманск: Мащерин, находившийся в крайне деликатном положении, едва ли мог позволить им уйти.

Русские методы допроса в подобных ситуациях были, мягко говоря, грубыми, но давали немедленные результаты. Первым делом с человека срывали верхнюю одежду; потом, встав перед ним и медленно, с намеком поглаживая ремень кнута, Мащерин задавал четкие вопросы и требовал немедленных ответов. Если ответы были недостаточно быстрыми и полными, он наносил жертве три сравнительно сильных удара, и обычно этого хватало, чтобы добиться желаемой информации. В том случае первый из наших гостей, приведенный на допрос, отказался говорить, опасаясь, без сомнения, последствий разглашения имен своих хозяев. Его упорное молчание вынудило Мащерина применить кнут в полную силу, и удары, наносившиеся мужчиной весом в семнадцать стоунов и ростом шесть футов и три дюйма, выбили из жертвы то, чего не удалось добиться одним предупреждением. Имена и все другие необходимые детали были получены, однако к концу допроса его жертва лежала без сознания сплошной кровоточащей массой.

Полученная таким образом информация была подтверждена вторым пленным при схожих обстоятельствах.

Благодаря своим специфическим талантам Мащерин оказался для нас незаменимым союзником. Вскоре он стал хорошим другом всех британцев. Я думал, что хорошо знаю его, пока мне не стало известно о его методах допроса, что вынудило меня осознать огромную разницу между русским и нашим отношением к подобным вопросам. Когда я приказал ему больше не применять пытки, он решил, что я сошел с ума, и я не могу поручиться, что в дальнейшем он не нарушал мой приказ.

Исчезновение двух первых тайных агентов не удержало их хозяев от повторных покушений, которые были организованы несколько месяцев спустя. Посланные ими люди были вновь перехвачены, и у меня не имеется никаких сведений об их судьбе, за исключением рапортов о том, что время от времени их тела видели в разных прорубях на реке. Было организовано и третье неудачное покушение, не отличавшееся от двух предыдущих, но на этот раз агенты просто струсили, что и обусловило его неудачу. Если бы эти методы дали желаемые результаты, то в моем убийстве, без сомнения, обвинили бы карелов.

Поскольку прямолинейный подход оказался на удивление неэффективным, была предпринята попытка разрушить хорошие отношения между карелами и нами. В Карелию из Полярного круга, станции, находившейся поблизости от нашей северной границы, была послана группа из восьми человек с приказами использовать всю возможную пропаганду против британцев, чтобы убедить карелов уйти из Кеми. Основная цель заключалась в захвате всех складов с припасами, созданных нами вдоль реки. Я могу представить себе, как поступил Карельский полк с этими людьми. Их участь так и осталась неизвестной.

Эти события были всего лишь незначительными эпизодами в очень хлопотное время, в течение которого мы пытались доставить в Карелию продовольствие в достаточном количестве до того, как прекратится сообщение по рекам. Между тем временем, когда реки покроются льдом и плыть по ним станет невозможно; и тем, когда лед станет достаточно толстым, чтобы выдержать вес лошадей и груженых саней, был промежуток в шесть недель или даже больше. К этому времени нам удалось убедить руководство, что в продовольствии и одежде нуждались не только принятые на службу солдаты, но и гражданское население, у которого враг отобрал весь скот и хлеб и которое без незамедлительной помощи было обречено на голодную смерть. Чтобы доставить припасы в огромный малозаселенный район общей площадью 20 тыс. кв. миль, нам пришлось проделать огромную работу.

Время от времени до меня доходили обрывки разговоров о знаменитом монастыре, расположенном на Соловецких островах, которые лежали примерно в тридцати милях к северо-востоку от Попова Острова. Я знал, что наши военно-морские силы разрушили телеграф, принадлежащий монахам, но, поскольку Соловки не были подчинены кемскому командованию, благополучие монастыря меня не очень волновало.

Однажды утром я был крайне удивлен, обнаружив, что в штабе меня поджидают три достопочтенных благочестивых человека с письмом от архимандрита, т. е. архиепископа Соловецкого монастыря, в котором содержалась просьба обеспечить защиту на зимние месяцы, когда по льду Белого моря с материка к ним смогут с легкостью добраться банды вооруженных бандитов. Он писал, что у монахов нет ни физической защиты против насилия и агрессии, ни навыков обращения с оружием, несмотря на то, что у монастыря имелась полностью укомплектованная батарея современных двенадцатифунтовых орудий, подаренная им царем, и не могли бы мы прислать батальон британских солдат, во имя всего святого! Выразив сожаление по поводу того, что в настоящее время у нас не было запрошенного числа солдат, я сказал, что мы постараемся сделать все возможное, чтобы найти выход из этой ситуации, и высказал свое твердое мнение, что батарея, скорее всего, станет желанной добычей для людей со злыми умыслами, которые могут напасть на монастырь, чтобы захватить ее и использовать совершенно не по назначению, и что эти орудия следует поручить нашей опеке в Кеми, в то время как для монастыря их отсутствие будет означать большую безопасность. Я решил, что эмиссарам совершенно излишне знать о реальной численности британских частей в Кеми, которая в то время составляла около 250 человек. В результате длительных переговоров между нами и архимандритом мы отправили на Соловки Славяно-Британский Легион, состоявший исключительно из русских, который должен был защищать монахов в течение опасных месяцев, а взамен архимандрит должен был перевезти батарею двенадцатифунтовых орудий в Кемь. Однако мои мечты о Королевской ирландской карельской конной артиллерии так никогда и не материализовались. Об орудиях узнал генерал Айронсайд и до того, как их успели отправить, заявил на них права архангельских сил. Архимандрит, проявив изрядный дипломатический талант, сыграл на противоречиях между Архангельском и Кемью, и мне кажется, что в конечном итоге он сохранил их за собой. Спор за эти орудия принял настолько серьезный оборот, что генерал Айронсайд лично приехал из Архангельска в Кемь, чтобы «обсудить эти вопросы». С ним было сложно спорить по многим причинам, но в первую очередь из-за его личных качеств, если не принимать во внимание старшинство по званию. Когда следующей весной вскрылось море, из Кеми на Соловки был отправлен маленький пароход, чтобы забрать оттуда нашу охрану. Я воспользовался этой возможностью, чтобы принять многочисленные приглашения архимандрита в гости и лично поблагодарить его за отличное отношение к своей охране, а также за добрые пожелания и копченого лосося, которого он часто посылал к нашему столу. Корабль двигался медленно, так как ему приходилось постоянно маневрировать, обходя льдины, и у нас имелось много времени, чтобы изучить цель нашего визита с расстояния в несколько миль. Земля была низкой и тщательно возделанной, почти без деревьев, и взгляд сразу останавливался на самом монастыре, который по площади занимал много акров и был окружен серыми, мрачными и неприступными стенами с бойницами. По углам стен стояли массивные башни, также с бойницами, через которые простреливались все мертвые зоны. Это был настоящий город-крепость. Его вид оживляли десятки стройных белых башенок, покрытых ярко-зеленой медью, которые поднимались над стенами, и огромный византийский купол собора, доминировавший над всем островом. В солнечную погоду его можно было увидеть с моря с расстояния во много миль.

Приблизившись, мы увидели добротно построенный волнорез, за которым скрывалась гавань, вмещавшая четыре или пять пароходов средней грузоподъемности и целый флот рыбачьих лодок, принадлежавших монастырю. О том, что здесь останавливаются и более крупные суда, свидетельствовал сухой док и несколько подъемных кранов на пристани.

После того, как послушники с выбритыми макушками в коричневой одежде и в русских сапогах вместо сандалий пришвартовали наш корабль к пристани, нас поприветствовала группа священников в черном платье, на головах которых были обычные высокие черные головные уборы, закреплявшиеся длинными черными лентами. Меня с Менде (моим переводчиком) провели по длинному разводному мосту через ров, затем сквозь массивные железные двери в большой каменный зал без каких-либо украшений или мебели и далее по нескольким каменным коридорам к самому архимандриту.

Он ждал нас в светлой солнечной комнате, где из мебели был лишь чистый, без единого пятнышка стол из светлого дерева и несколько деревянных стульев; впрочем, от любой комнаты, где присутствовал архимандрит, оставались лишь самые смутные воспоминания. Его общество производило неизгладимое впечатление. Высокий мужчина, одетый в простое черное платье и в высоком головном уборе, соответствовавшем его положению, — единственным, что разбавляло черный цвет, был золотой русский крест, висевший на шее, — он не нуждался ни в каких знаках отличия, чтобы в нем признавали лидера и руководителя величественной и древней организации. Я никогда не встречал человека с таким необычайным личным магнетизмом. Абсолютно черная борода окаймляла его мертвенно-бледное лицо, а глаза, передававшие больше доброты и расположенности, чем способно любое слово, создавали впечатление глубокого интеллекта и знаний, подобных которым я не видел ни у одного человека. Он излучал вокруг себя атмосферу абсолютного спокойствия.

В тот момент я еще не понял, что он мог читать мои мысли, как открытую книгу, — осознание этого пришло внезапно, когда я обнаружил, что он все время отвечает на вопросы, о которых я подумал, но еще не успел задать. Мне пришло в голову, что эта способность делает меня уязвимым в случае переговоров по поводу орудий или по любым другим интересующим меня вопросам.

Мы в полной мере ощутили гостеприимство архимандрита за его столом, на который подали превосходно приготовленную рыбу, свежий хлеб и молоко, в то время как наш хозяин, питавшийся один раз в день, ограничился тарелкой сычужка. Он рассказал нам много интересных фактов, связанных с историей монастыря, который был основан в десятом или одиннадцатом столетии и был вторым по значимости в Российской империи. Всего в нем находилось 1200 монахов, но сейчас здесь осталось жить менее половины от этого числа, хотя было много послушников, трудившихся на фермах, на рыбачьих лодках, на пароходе или занимавшихся другой работой или ремеслом. Было видно, что только для поддержания зданий монастыря в таком прекрасном состоянии требовалось много постоянных работников. Кроме того, вся одежда на острове ткалась и изготавливалась вручную, нужно было выделывать кожи, шить сапоги и сандалии, молоть муку, печь хлеб, а еще плотничать и работать в кузнице — судя по всему этому, население острова было весьма значительным. Монахи сами построили свой пароход и рыбачий флот и соорудили сухой док, глубоководную гавань и очень эффективный волнорез. Они также построили три огромных четырехэтажных общежития, в каждом из которых могло уместиться по 700 паломников. Вся еда поставлялась с ферм, на них же выращивались сотни голов прекрасного скота херефордской породы и много породистых свиней. Местное молочное хозяйство было самым большим, современным и гигиеничным из всех, что я видел.

Дороги здесь были лучше, чем на континенте, хотя в сравнении с английскими все-таки проигрывали, однако они часто оказывались под водой, когда с востока дул сильный ветер и вода поднималась, затапливая низкий берег. Когда мы ехали по дороге на местную ферму, монах, сидевший за рулем «Форда», остановился и вышел из машины, чтобы согнать с дороги семейство белых куропаток. Архимандрит объяснил эту необычную ситуацию, рассказав, что на острове существует закон, запрещающий убийство любой живой твари, и поэтому он в течение сотен лет оставался для птиц убежищем. Среди цветов по обеим сторонам дороги высиживали свои яйца морские птицы, не обращавшие ни малейшего внимания на проезжающих мимо людей и проявляющие признаки раздражения лишь в тех случаях, когда мы щелкали фотоаппаратом в шести футах от них. Птицы продемонстрировали видимое волнение лишь однажды, когда по тропинке к ним спустился монах с остатками рыбы, предназначавшейся на их стол — кайры, бакланы и чайки, высиживавшие яйца, оглушили нас своими хриплыми голосами, стараясь привлечь к себе внимание.

Сады монастыря содержались в условиях, не уступающих Хэмптон-корту. В них в изобилии росли растения и цветы, в существование которых рядом с Северным полярным кругом едва ли можно было поверить. Тропинки петляли мимо живописных белых стен общежитий, школ, часовен и храмов, украшенных изображениями святых в двадцать футов высотой с золотыми нимбами, которые занимали все свободное пространство, а в каждой нише стояла раскрашенная деревянная фигура. Высоко на стенах одного большого храма я увидел круглые темные проемы, покрытые стеклом, под которыми была видна надпись, сделанная крупными буквами. Мне не без гордости указали на проемы и рассказали, что они остались от бомбардировки английским флотом во время Крымской войны: оказалось, что несколько судов проникли в Белое море и атаковали Соловецкий монастырь. Я извинился перед архимандритом за эту неучтивость, объяснив, что это было задолго до меня; он принял мои извинения с улыбкой и добавил, что и сам не был в монастыре во время бомбардировки, но испытывает гордость за эти небольшие следы истории, и показал мне большую груду древних ядер под деревянным навесом, стоявшим на резных колоннах.

Из садов можно было лучше оценить красоту и изумительные узоры высоких башен с их куполами, здания со множеством окон, прекрасные старые витражи часовен и идеальные пропорции высокой колокольни с огромным, низким по тону колоколом, который, как нам говорили, можно было услышать в любом уголке острова.

Свежий воздух и солнечный свет остались позади, когда нас повели в главную трапезную по длинным, тускло освещенным коридорам, в которых каменный пол был за многие годы отполирован ногами, обутыми в сандалии, а стены были украшены длинными рядами икон и картин на религиозные темы — иногда их окружала красивая каменная резьба. Воздух здесь, как и во всем монастыре, был пропитан запахами ладана и кожи. Трапезная оказалась круглым залом диаметром примерно 100 футов с таким низким сводом, что я был весьма удивлен, не обнаружив в центре поддерживающих колонн: весь его огромный вес лежал только на внешних стенах. Потолок также украшали фрески на религиозные темы — ими было покрыто все пространство свода. Некоторые из них показывали необычайный талант автора. Мне сказали, что большинство фресок было создано в XVII в., хотя некоторые были гораздо старше. Их несколько раз реставрировали и постоянно подновляли, чем отчасти можно было объяснить яркий цвет красок. В центре стояли длинные столы и простые деревянные скамейки, отполированные до снежной белизны, каменный пол блестел, как полированный мрамор, благодаря постоянной уборке и босым ногам братии этого старинного ордена, поскольку в этой части монастыря монахи не носили обувь.

На раке, которая находилась перед поставленными в линию столами, сверкало величественное золотое распятие. Оно было единственным предметом на уровне глаз и привлекало внимание, затмевая все остальное вокруг.

Из трапезной мы пошли в оружейную комнату, расположенную в укрепленной части монастыря, и по дороге прошли по множеству коридоров, миновали несколько железных дверей и поднимались по каменным лестницам, пока, наконец, не оказались в галерее, проходящей внутри внешних стен. Ее ширина достигала четырнадцати футов, чтобы в случае нападения защитники крепости могли свободно перемещаться из одного места в другое. Ширина внешней части стены составляла примерно двенадцать футов, с бойницами через регулярные промежутки, и камни в кладке были настолько хорошо подогнаны друг к другу, что для поддержания идеального состояния стены практически не требовалось внимания. Оружейная комната находилась за массивной железной дверью. Она представляла собой большое и освещенное электричеством помещение со сводом и располагалась в одной из боковых башен рядом с воротами, однако, в отличие от трапезной, ее крыша поддерживалась множеством колонн. Содержимое комнаты было изумительно по количеству и разнообразию, составляя целый — необычайно интересный — музей. Вдоль стен были расположены стойки со всеми видами оружия в его долгой эволюции от длинных луков и стрел до пулеметов образца 1914 года. Алебарды, боевые топоры и булавы, копья, пики, аркебузы, мушкеты, пистолеты, револьверы и автоматическое оружие — все это было расставлено в хронологическом порядке, начинаясь слева от входа, и каждый экземпляр находился в идеальном состоянии, начищенный, смазанный и готовый к использованию. Между стойками с оружием стояли доспехи, тоже в прекрасном состоянии. Нам рассказали, что некоторые из них были собственностью крестоносцев. Один из доспехов наверняка принадлежал кому-то из высших чинов того времени, поскольку он был очень красиво инкрустирован причудливым узором из золота.

Любопытное доказательство происхождения русских можно было увидеть в отчетливо восточном характере ранних экземпляров оружия, в изогнутых лезвиях и легкой рукоятке мечей и утонченном, почти женственном орнаменте копий и пик. Некоторые старинные катапульты были сделаны очень искусно, и тем более удивительно было изучать их при искусственном освещении, к тому же когда рядом находился еще и телефон. Меня настолько увлекли предки артиллерии, что архимандриту пришлось довольно настойчиво предложить мне осмотреть сокровищницу. Это звучало не менее интересно, а когда к нам присоединились два огромных монаха, бесшумно скользивших за нашими спинами, стало совсем захватывающе. Хозяин объяснил присутствие охраны существовавшим в монастыре строгим правилом, согласно которому сокровищницу можно было открывать только в присутствии трех старших священников; от нее был всего лишь один ключ, который он всегда носил с собой.

Скрытая дверь увела нас в лабиринт проходов и лестниц, пока мы наконец не остановились перед металлической дверью высотой примерно шесть футов, шириной два с половиной и толщиной три дюйма. Она была выкрашена в зеленый цвет — без сомнений, для защиты, поскольку была сделана из чистого золота. В этой большой квадратной палате не имелось окон, зато было много электрических ламп, и мне дали понять, что внутри было много различных хитроумных ловушек, чье устройство, конечно же, нам не раскрыли. Стены были покрыты бесценными старинными гобеленами и золотой вышивкой, на внутренних колоннах висело много золотых ламп, распятий и икон, а также мечи, инкрустированные драгоценными камнями, и прочие подобные украшения. В стеклянных ящиках вдоль стен и в центре комнаты находились изящные миниатюры с портретами российской императорской семьи, резные орнаменты из слоновой кости, золотые подсвечники, а также иконы, сделанные из золота, слоновой кости и перламутра. Однако, на удивление, многие ящики оказались пустыми, хотя вельветовые подушечки под стеклом еще оставались примятыми, словно на них лежало что-то тяжелое, и под ценностями, которые нам разрешили осмотреть, проступали следы других предметов, отличающихся по форме.

Мы осмотрели великолепную и ценную коллекцию предметов искусства, но, я убежден, так и не увидели настоящие сокровища. Особенно обращало на себя внимание отсутствие бриллиантов, изумрудов и рубинов, хотя эти драгоценные камни являлись довольно популярным подарком русской церкви от ее богатых прихожан. Думаю, что здесь было принято прятать сокровища от посторонних глаз во время подобных экскурсий в качестве меры предосторожности, из-за чего мы так и не увидели ни один из роскошных даров, которыми, согласно слухам, покойный царь осыпал монастырь в 1913 году.

Наконец, мы прошли в личную часовню Его Преосвященства, где он подарил мне прекрасную икону, освященную им самим. После этого он в течение нескольких секунд пристально глядел на меня, не произнося ни слова. Не знаю, было ли это гипнозом, но эффект был таким же освежающим, как от здорового сна.

Вернувшись на борт парохода и покидая гавань, я ощущал сильнейшее желание еще раз вернуться в Соловецкий монастырь. Но этому желанию не суждено было сбыться. Маленькая колония, строительство и организация которой заняли почти семьсот лет труда, которой многие поколения мастеров дарили свои лучшие шедевры живописи и резьбы, и в которую цари, князья, дворяне и паломники несли богатые дары, чтобы она в течение этих веков сохраняла свое благосостояние, — это мирное место, где бесчисленные тысячи усталых и отчаявшихся душ нашли утешение, сейчас превратилось в большевистский лагерь для смертников, из которого еще ни одному заключенному не удалось вернуться живым.

Глава 7

Заговоры против союзников

Летом <1918 г.> руководство железной дороги построило на станции два новых деревянных здания, в которых предполагалось устроить служебные помещения, однако в качестве альтернативы старому театру или железнодорожному вагону мы выбрали их под нашу зимнюю штаб-квартиру. Огромную помощь в обустройстве нам оказал лейтенант Кеннеди, сапер, когда-то бывший лондонским актером и офицером известной во всем мире канадской конной полиции. Он проявил незаурядную смекалку, раздобыв отличные внутренние планы помещений и, что было еще важнее, электрогенератор, благодаря которому мы стали независимы от железнодорожного и городского электроснабжения со всеми вероятными неудобствами, которые могли бы вытекать из этой зависимости. Он подобрал старый выброшенный паровой двигатель, а также «нашел» где-то за пятьдесят миль от Кеми динамо-машину, он выпрашивал и одалживал провода и осветительные приборы, из старого товарного вагона он позаимствовал материал и облицевал им столовую штаб-квартиры в тюдоровском стиле, осветив ее приглушенным светом ламп, которые он хитроумно смастерил из коробок из-под печенья. Разрисованные вручную абажуры на обеденном столе создавали эффект респектабельности, которая производила впечатление на всех наших гостей.

Наше новое расположение оказалось очень удобным, так как приезжим было легко нас найти, а мы могли внимательно наблюдать за всеми прибывающими и отправляющимися поездами. Дома были одноэтажными, построенными из массивных бревен, которые соединялись между собой с помощью «ласточкиного хвоста» и стояли на сваях. Потолки были высотой около пятнадцати футов, на чердаке между потолком и крышей был насыпан слой песка толщиной около двенадцати дюймов, чтобы удерживать тепло и защищать дом от холода. На чердак можно было попасть снаружи через смотровые люки. Промежутки между сваями были обшиты досками за исключением фасада, в котором располагалась дверь в подвал. Один дом заняла штаб-квартира Карельского полка и управление районного командования, а второй подготовили для полковника (повышенного до бригадного генерала) Марша, который обещал вернуться в Кемь, однако, к несчастью, пока из-за болезни не мог этого сделать. У генерала Марша был обширный опыт, и он прекрасно знал русский язык и местное население; именно ему я обязан многими полезными советами о характере и привычках русских и о том? как вести с ними дела, что видно из следующего примера. К кемскому командованию относилась Сорока, город на Белом море в 35 верстах по железной дороге от Кеми. Там находился лесопильный завод, на складах которого лежало очень много леса, а также мастерские местного участка железной дороги. Там стояла часть Белой армии под командованием полковника Круглякова, чья должность оказалась весьма и весьма нелегкой. С железнодорожными рабочими было очень трудно ладить, поскольку среди них активно распространялась большевистская пропаганда и интриги; к тому же там жил генерал Звегинцев, чья позиция оставалась для нас загадкой. Под его командованием не находилось никаких войск, лишь несколько офицеров, но он, казалось, пользовался определенным влиянием среди железнодорожных рабочих. В конечном итоге, из-за угрозы забастовок и прекращения работы я был вынужден послать двух хороших специалистов из военной разведки, чтобы они разобрались в причинах беспорядков. Их донесения меня удивили, однако вскоре их данные подтвердил капитан Бленнерхаасет, офицер разведывательной службы Военного министерства. В обоих докладах говорилось, что генерал Звегинцев находится в постоянном контакте с неким человеком или группой людей на вражеской <большевистской> стороне и что ответственность за пропаганду и волнения лежит на главном инженере Сахарове; согласно донесениям, некоторые из его речей носили весьма определенный политический оттенок. Эта информация была тут же передана в мурманскую штаб-квартиру, и Кругляков, следуя моему приказу, поместил месье Сахарова под арест. В мастерских и на лесопильном заводе вновь воцарился мир, и тем удивительнее мне было получить от генерала Марша телеграмму следующего содержания:

Цитирую главнокомандующего силами «сирен». Чтобы справиться с дезорганизацией работы на железнодорожных мастерских в Сороке, необходимо немедленно выпустить Сахарова под честное слово и позволить ему продолжить работу в Сороке. Ему необходимо сообщить, что данное решение принято до завершения расследования по его делу, и пр. Но этот приказ не отражается негативно на действиях британских офицеров, которые его арестовали. Это было сделано исключительно ради блага железной дороги. Некорректное обращение с Сахаровым во время ареста и отвратительные условия его содержания были совершенно излишними, неразумными и будут расследованы. Об исполнении доложите генералу Маршу.

Мне было трудно понять весь скрытый смысл этого сообщения — из него казалось, что мурманскую штаб-квартиру захватили большевики. Ответная телеграмма едва ли хоть сколько-нибудь отражала мои чувства:

Ни я, ни кто-либо еще в Сороке не имеем никакой информации о дезорганизации работы в городе. Пожалуйста, ознакомьте нас с фактами, которыми вы располагаете и которые могут обосновать освобождение Сахарова, поскольку факты, имеющиеся в моем распоряжении, свидетельствуют об обратном. После ареста я приказал, чтобы Сахарову было выделено отдельное купе железнодорожного вагона, которое до этого занимали британские офицеры. Ничего лучше у меня нет. В течение некоторого времени он жил в частном вагоне, принадлежащем чиновнику железной дороги. Пишу ему приносят из офицерской столовой. Должен ли я рассматривать вашу телеграмму как официальный выговор?

На это генерал Марш ответил:

Я лишь по ошибке отправил зашифрованную телеграмму от «сирен» в незашифрованном виде. Вы не должны рассматривать ее как официальный выговор. Лично я никогда не слышал о дезорганизации в работе, о чем по железной дороге и сообщил напрямую в Мурманск. Посылаю вам копию моей телеграммы «сиренам».

В своем ответе Мурманску генерал Марш процитировал мою телеграмму и добавил от себя:

Я резко протестую против того, чтобы о действиях британского офицера складывалось мнение до того, как он сможет высказать свои аргументы. Я также протестую против приказа выпустить на свободу потенциально опасного заключенного, пока не будут выслушаны причины его ареста в изложении офицера, ответственного за местную безопасность, и почтительно прошу, чтобы полковнику Вудсу была дана полная свобода действий по содержанию арестованных им людей.

Это происшествие проливает свет на лояльность генерала Марша по отношению к своим собратьям-офицерам, и в то же время позволяет составить определенное представление о доверчивости и неосторожности нового начальника штаба <Льюина>, который действовал по своей собственной инициативе, пока генерал Мейнард находился в Англии. Как выяснилось, вокруг этого офицера вращалась группа русских офицеров, настроенных против союзников, а он слишком легко верил им. Его неосмотрительность иногда вызывала определенные проблемы, но, по счастью, не имела серьезных последствий, так как ограничивалась теми периодами, в течение которых отсутствовал главнокомандующий.

Мне представился случай проявить свою власть, когда русский полковник без каких-либо известных мне полномочий отдал приказ о передвижении войск в Кемском округе, не получив на это разрешения ни от меня, ни от кемского управления. Я отменил этот приказ и послал офицеру вежливое письмо, в котором сообщал, что я с удовольствием пойду ему навстречу в любом важном деле, однако поскольку именно я отвечаю за данный район, то и все приказы о передвижении войск в округе должны проходить через мое управление. Ответ на это письмо так и не пришел, но примерно через две недели российский младший офицер сказал работнику железной дороги, что «мурманская штаб-квартира объявила полковнику Вудсу строгий выговор, который поставит его на место; возможно, его даже отошлют обратно в Англию».

Я ожидал подтверждения этим гарнизонным слухам с интересом и даже любопытством, и через неделю действительно получил «выговор» из Мурманска, составленный таким образом, что становилось очевидным совершенное непонимание ситуации и обстоятельств со стороны написавшего его человека. Я ограничился подтверждением его получения, однако при нашей первой же встрече его автор проявил достаточно такта, чтобы принести мне пространные извинения. Правда, по телеграфу они переданы не были.

Находившийся в Сороке русский генерал Звегинцев продолжал оставаться для нас загадкой, и всех нас интересовало его странное поведение. Ходили слухи, что большевики удерживают в Петрограде его жену в качестве заложницы, чтобы контролировать его действия; это могло бы объяснить его переписку с кем-то на вражеской территории, а также несколько таинственных случаев, которые иначе оставались недоступны нашему пониманию. Если он и испытывал антагонизм по отношению к союзникам, то, по крайней мере, был достаточно умен, чтобы скрывать этот факт, что не удавалось большинству русских офицеров. Определенное мнение о его позиции можно составить из случая, имевшего к нему непосредственное отношение.

Однажды днем в наш штаб зашел одетый с иголочки русский лейтенант, чьи пышные знаки отличия указывали на его принадлежность к Генеральному штабу. Он принес приглашение от генерала Звегинцева на «праздник», организованный в здании кинотеатра в Сороке. Этот величественный вестник подробно рассказал о будущем мероприятии: оно начиналось в два часа дня с банкета, который должен был продолжаться до шести вечера, после чего предполагалось показать кинофильм, за которым должны были последовать танцы в холле кинотеатра. «Его Превосходительство» надеялся, что все британские и союзные офицеры смогут принять приглашение, и обещал организовать специальный поезд, чтобы привезти нас в Сороку, а потом доставить обратно домой. Как заманчиво это звучало для людей, давно питавшихся одними говяжьими консервами и «Маконаки»! Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Я поблагодарил этот эталон безупречности и попросил передать генералу, что мы принимаем это приглашение с благодарностью. Едва заметная хитрая улыбка, появившаяся после моих слов на его лице, не очень удивила меня, так как в моем кармане лежало донесение от военной разведки, содержавшее несколько иную программу намеченного мероприятия, столь приятного для всех нас.

Информация была получена из нескольких источников, однако наибольшей подробностью отличался хвастливый рассказ младшего русского офицера своей подружке, на которую он, очевидно, хотел произвести впечатление своей значимостью и умом. Эта юная леди оказалась одним из наших лучших «контрразведчиков». Согласно этой информации, официальная программа совпадала с усовершенствованной лишь до 6.15 вечера. Во время показа фильма, когда зал погрузится в темноту, наши гости и их друзья должны были выходить по одному или по двое, ссылаясь на неотложные дела или просто без повода. Только после этого начиналось настоящее веселье. На площадке за экраном предполагалось заранее установить два пулемета, из которых должны были открыть огонь сквозь занавес. Из зала можно было спастись через два выхода, однако там планировалось организовать не менее теплую встречу. Единственная цивилизованная часть этого замысла заключалась в том, что нас должны были как следует накормить перед тем, как отправить в мир иной.

С учетом этой информации мы составили свой план и собирались внести коррективы в намеченную программу, однако опасаюсь, что у кого-то из союзников также имелась подружка, потому что за день до того, как мы собирались отправиться на свою собственную казнь, генерал Звегинцев отложил «праздник» на неопределенное время «из-за серьезной болезни своей домохозяйки»! Мы так и не получили твердых доказательств соучастия или невиновности генерала. Он мог быть автором этого плана, или всего лишь инструментом, или даже ничего не знать о бойне, подготовленной для его гостей. Остается надеяться, что правильным предположением было все-таки последнее.

Однако я бы не хотел создать впечатление, что все русские офицеры, с которыми мы сталкивались, были настроены против союзников или что их действия подчинялись странной и ошибочной политике, учитывавшей лишь собственные интересы и жажду мести. Было много и тех, кто близко к сердцу воспринимал судьбу своей страны и признавал, что без помощи союзников им не удалось бы ничего добиться. Таким был генерал Виктор Скобельцын, недавно назначенный главнокомандующим мурманской русской армией. Этот офицер со штабной подготовкой, обладавший большим боевым опытом, трезво смотрел на своих соотечественников и обладал талантом воспринимать ситуацию в целом. Как-то он попросил меня высказать объективную критику его действий на посту командующего, что я и сделал по возможности беспристрастно, полагаясь лишь на свои наблюдения. После этого он сказал мне, что не видит ни малейшего шанса на успех этой кампании, так как белое движение потерпело поражение уже в самом начале из-за интриг, недоверия и отсутствия единства со стороны офицеров; однако даже в такой ситуации он обязан выполнять свой долг, пусть это неминуемо приведет к его смерти. Он всегда навещал меня, когда оказывался в Кемском округе, но при каждой нашей встрече выглядел все более и более обеспокоенным и печальным, что контрастировало с растущим энтузиазмом, который он проявлял на словах. Думаю, у него было предчувствие ужасного конца, однако действительность превзошла своей жестокостью всё то, что он мог представить. Его нашли в одном из районов Кеми распятым на двери. Это произошло уже после того, как мы ушли из округа.

Было много русских офицеров, которые искренне сотрудничали с нами и которых мы очень ценили. Нашей работе необычайно помогли такие люди, как Полебин, капитан порта на Поповом Острове, чью необычайную доброту будут помнить офицеры и экипажи наших судов, стоявших в этом порту, а также персонал Королевской армейской медицинской службы, эвакуационной станции и французской гаубичной батареи. Он был надежным другом, которому, в частности, очень многим был обязан и я. Мне он сделал бесценный подарок, одолжив на неопределенный срок замечательную арабскую кобылу — животное, с которым управился бы и ребенок с помощью шелковой нити.

Полебин однажды подарил мне прекрасную самоедскую лайку, но, поскольку бедное создание отказывалось есть и не покидало свой пост у окна, постоянно ожидая возвращения своего хозяина, мне пришлось вернуть собаку обратно, чтобы спасти ее жизнь.

Бесценным союзником оказался Аргиев, помощник начальника Кемской дистанции железной дороги. Он обладал редким чувством юмора и большой храбростью и часто вызывал неудовольствие коллег и начальников своей дружбой с британцами. Были и другие люди, я не помню лишь их имен, однако их энергичную помощь и неизменное гостеприимство никогда не забудем ни я, ни, осмелюсь думать, кто-либо другой из офицеров, служивших со мной.

Есиев, полковник ветеринарной службы в Кемском округе, принадлежал к особой категории людей. Качество его дружбы, пожалуй, лучше всего иллюстрируется «гимном Баллимены»: «А что мне будет от этого?» Его хорошенькая и привлекательная жена была увлечена британцами, что вызывало у него неуместную ревность, и из-за этого находиться в его компании было подчас не очень приятно.

Именно в доме Есиева в Кеми проходили различные встречи сомнительного характера, на одной из которых недавно прибывший русский полковник предсказывал события, связанные с будущим союзников. Из его высказываний явствовало, что этот офицер был достаточно сведущ для подобных авторитетных суждений, потому что в Берлине, до того, как переехать в Англию, он пользовался доверием начальника германского Генштаба — впрочем, я не думаю, что он упомянул об этом факте британским властям, от которых принял гостеприимство, деньги и бесплатный проезд до России. На встрече с русскими офицерами он рассказал следующее: эту войну союзники выиграют, однако немцы уже подготовили на будущее тайники с оружием в Германии, России и в других местах. Теперь они собирались всеми возможными способами сеять раздор между Великобританией и Америкой, используя для этого пропаганду и дипломатические методы. Англия больше не будет воевать за Францию, поэтому сначала будет разбита Франция, а потом — эта проклятая Англия. Их можно будет завоевать по отдельности. В конце встречи офицер сделал предложение, поддержанное и принятое присутствующими, что, как только сила новой русской армии превысит силы британцев на севере России в соотношении пять штыков к одному, их нужно будет выдавить в Белое море или уничтожить.

У меня были все причины полагать, что Есиев и его коллеги пользовались доверием нашей мурманской штаб-квартиры, и я боялся доложить о данной встрече в отсутствие генерала Меинарда, поскольку в этом случае мой осведомитель вряд ли избежал бы мести. Мне пришлось дожидаться возможности доложить о случившемся генералу лично и в устной форме. За исключением этого ничего нельзя было сделать, разве что принять все возможные меры предосторожности против этих вероломных планов и одновременно не раскрыть свою осведомленность о готовящемся предательстве. Эти меры вызвали определенные разногласия, о которых я упоминал выше, между мной и нашим временным начальником штаба, однако я не мог доверить столь важную информацию бумаге, и я также боялся, что получатель не разберется в ситуации и проконсультируется с одним из своих русских советников — шаг, который стал бы сигналом к немедленному уничтожению лояльных нам друзей.

Примерно в это же время на мораль британского гарнизона в Кеми оказал позитивное влияние визит капитана Филиппа Броклехерста из «Сверкающего Десятого» <Десятый королевский гусарский полк, «Сверкающие»>, приехавшего, чтобы купить лошадей для транспортных нужд. После него приехал знаменитый капитан Брокас Барроуз, кавалерийский офицер, на тот момент находившийся на секретной службе. Он снабдил нас новой информацией, которая помогла разобраться в различных группах внутри белого движения. Из нее следовало, что излишний оптимизм был абсолютно не к месту, однако благодаря его чувству юмора мы сумели сохранить разумный взгляд на ситуацию.

Через Кемь проезжал капитан Стенхаус, также известный как «Стенни». Он готовил собачьи упряжки для зимней поездки сэра Эрнеста Шеклтона. К сожалению, я пропустил приезд самого Шеклтона в Кемь, так как уезжал на это время вглубь округа, однако позже мне удалось подробно рассказать ему о ресурсах и нуждах Карелии — эта информация была нужна ему для оценки дальнейших действий.

Для того, чтобы снять с капитана Гаррисона часть тяжелой работы, вызванной примитивной санитарией среди растущего населения, прибыл еще один медик, капитан Мьюир. К нам также был прислан в качестве переводчика лейтенант Ники Менде, англичанин, который родился в России и уехал в Англию, чтобы вступить в британскую кавалерию. Он оказался надежным и тактичным другом, заслужившим общее уважение. За ним приехал капитан Уилльямс, брат знаменитого актера Валентина Уилльямса. Из этого офицера получился отличный адъютант при гарнизоне, и нам было очень жалко отпускать его обратно в Англию, так как он прекрасно знал людей, с которыми ему пришлось иметь дело, и давал ценные советы для поддержания боевого духа войск во время долгой зимы, которая еще только начиналась.

Глава 8

Зима в Кеми, 1918 Г.

Выпал первый снег, за ним ударили морозы, и передвигаться по рекам стало невозможно. Однако к этому времени мы уже создали достаточно запасов, чтобы гарнизон и население Карелии не испытывали трудностей до того, как лед достаточно окрепнет и сможет выдержать вес транспорта. Солнце появлялось на короткое время, почти не поднимаясь над горизонтом, но сумерки продолжались достаточно долго, а когда небо было чистым, звезды светили так ярко, что были видны объекты на расстоянии до 200 ярдов. В морозные ночи северное сияние давало достаточно света, чтобы увеличить эту видимость вдвое.

Северное сияние обычно предшествовало южному ветру. В нем свет принимал самые удивительные формы: от точного повторения поисковых прожекторов военного флота до мерцающих разноцветных огоньков на сцене во время постановки рождественской пантомимы, только вместо замкнутого пространства сценой являлось все небо.

Незадолго до Нового года нам посчастливилось наблюдать особенно изумительное северное сияние, когда весь небосвод превратился в огромный мерцающий купол света, по которому от зенита во все стороны к темной линии горизонта стремились сверкающие золотые искры. Едва заметное свечение, отражавшееся от покрытой снегом земли, нисколько не уменьшало грандиозную красоту зрелища, от которого захватывало дыхание и которое длилось в течение нескольких часов.

Мне казалось, что у карелов должно иметься какое-либо сверхъестественное объяснение этому электрическому явлению, но в ответ на мой вопрос они всего лишь сказали, что скоро с юга придет вьюга. На морских пехотинцев это произвело большее впечатление. Они благоговейно молчали, лишь изредка восклицая: «Ничего себе!»

С приходом зимы я столкнулся с другим арктическим явлением, неизвестным в наших широтах. «Дед Мороз щелкает пальцами» — эта фраза ни о чем мне не говорила, когда я был ребенком, однако на севере России у детей, должно быть, совершенно иное представление о выходках Деда Мороза. Его суставы едва ли могли произвести такие звуки, какие мне довелось услышать однажды ночью в Кеми! Чуть позже полуночи, когда заснеженный пейзаж засверкал бриллиантами и арктическая луна сияла так ярко, что любой предмет был виден на расстоянии многих миль, я шел пешком со станции в Кемь. Пятидесятиградусный мороз <—45 по Цельсию> — загнал всех жителей в дома, и царила такая тишина, что было слышно, как кровь бежит по венам. Проходя через старое кладбище с десятками деревянных памятников — это был самый прямой маршрут, — я неожиданно вздрогнул от раздавшегося слева звука, похожего на пистолетный выстрел. Я тут же спрятался. Однако немного поразмыслив и оглядевшись, я с облегчением понял, что звук был вызван треснувшим и упавшим деревянным крестом, не выдержавшим ударов непогоды. Я посмеялся над своей минутной тревогой еще и потому, что вспомнил: ни один русский не осмелится пройти через кладбище в подобную ночь, как, впрочем, и в любую другую.

Добравшись до окрестностей города, я сделал лишь пару шагов по «тротуару», как под моим весом треснула доска. Это послужило сигналом для начала необычного представления. Я замер, с тревогой ожидая, что старая деревянная церковь вот-вот развалится на моих глазах — так сильно она трещала и грохотала. Мне было слышно, как рушится деревянный мост через реку, хотя зрительно с ним ничего не происходило. В театре, стоявшем на острове, казалось, стреляли из десятка невидимых пулеметов. Каждый дом, крыша и сарай в городе вносили свой вклад в пугающий и почти оглушающий грохот.

Пораженный, я стоял в дверном проеме, ожидая, что все жители сейчас ринутся вон из своих домов, но они так ничего и не услышали, а если и услышали, то не обратили внимания на эту шутку природы, так как ничто вокруг не шелохнулось.

Примерно через десять минут от всего этого шума остались лишь отдельные звуки, потом прекратились и они, и на заколдованный город опустилась еще более пугающая тишина.

Позже мне объяснили этот любопытный случай. Все оказалось просто: весь этот шум был вызван влиянием сильных морозов на влагу внутри дерева, когда любая слабая вибрация могла привести к результату, который мне довелось наблюдать.

К рождеству 1918 г. зима окончательно установилась, и мы смогли организовать почтовое и транспортное сообщение по льду реки <Кемь>. В Юшкозере Хитона, по-видимому, вполне устраивало его карельское подразделение и количество припасов на складе. Его радиостанция позволяла ему получать новости из разных источников и каждый день вместе с регулярными сводками отправлять нам просьбы о книгах и табаке. Гарнизонный взвод Карельского полка отвечал за охрану станции, моста и железной дороги, а после того, как все признали абсолютную порядочность карелов, им также доверили охранять вагоны, которыми нам доставлялись припасы. На Поповом Острове разместился строительный взвод, и еще довольно много квалифицированных карелов было нанято для изготовления тележных колес и «дуг» — высоких деревянных арок, закрепляемых над шеей животного, которые использовались для того, чтобы удерживать оглобли саней и телег. В них на севере ощущался большой недостаток. Эти же люди строили ездовые сани, которые были примерно девяти футов длиной, четырех футов шириной и около тридцати дюймов высотой в центральной части. Сверху сани примерно на треть длины были покрыты брезентом. По своему устройству они напоминали дощатый плоскодонный ялик с приподнятым носом, чтобы защищать пассажиров от плотного снега, летящего из-под копыт лошади. Деревянным полозьям отдавалось предпочтение перед железными, и благодаря тому, что они были прекрасно отполированы, одна лошадь могла с легкостью тянуть очень тяжелый груз по смерзшемуся снегу.

Григорий, старший карельский офицер, назначил в качестве извозчика для моих легких саней рыжебородого гиганта, чье имя было таким же огромным, как и он сам. Для удобства мы сократили его до Микки. Он принял это обращение с широкой ухмылкой, которая, казалось, была неотъемлемой частью его жизни. С собой он привел гнедую лошадку, которую представил нам Мышкой, то есть маленькой мышью. Позже мы обнаружили, что это животное ростом лишь чуть выше четырнадцати ладоней было самым быстрым ездовым пони в округе; у этой лошадки было львиное сердце, и поездка за пятьдесят верст была лишь разминкой для ее невероятно проворных ног. Мне всегда было приятно ехать в санях и слушать, как Микки разговаривает со своим другом. Однажды я спросил его, что случится, если он ударит Мышку хлыстом или палкой. Он перестал улыбаться, его глаза удивленно расширились, и, покачивая головой, он торжественно сказал: «Бедняжка умрет от разрыва сердца».

Среди всевозможного снаряжения, присланного нам Военным министерством, оказались и лыжи швейцарского образца. Впрочем, карелы предпочитали использовать свои собственные, которые были на шестнадцать дюймов длиннее и на два дюйма уже; единственными креплениями на них были два ремня: один для носка обуви, второй закреплялся на лодыжке. Мы постоянно практиковались в езде на лыжах, пока не научились сохранять вертикальное положение и передвигаться более-менее успешно, однако так и не смогли сравняться в мастерстве с карелами, которые катались на лыжах с самого раннего детства.

Ахава, офицер разведчиков, время от времени демонстрировал свое блестящее умение кататься на лыжах. Он прыгал с утеса высотой 200 футов, едва касаясь уступов лыжами, все это без каких-либо пауз и совершенно не теряя равновесия, и тут же — проходило гораздо меньше времени, чем нужно, чтобы описать это — проносился, словно ласточка, над замерзшей рекой. В другой раз он выбирал быстрого северного оленя, который, как говорили, мог бежать со скоростью сорок миль в час. Он набрасывал на него сбрую из каната или веревки, закреплял ее на шее животного и, пропустив под туловищем оленя, привязывал к своему запястью. К основанию рогов привязывался поводок, который наездник крепко сжимал в правой руке, в то время как в левой он держал хлыст. Даже на максимальной скорости он легко справлялся с самыми отчаянными попытками оленя освободиться и контролировал каждое движение — мог в любой момент повернуть направо или налево, а на полную остановку ему требовалось всего лишь несколько футов.

Ахава, очевидно, в полной мере пользовался возможностью кататься на лыжах, для чего в Карелии имелись все условия: снег лежал здесь в течение шести месяцев из двенадцати. В деревнях обычным зрелищем были дети, младшим из которых было года четыре, слетающие с горок на бочарных клепках или просто на ровных досках, прикрепленных к ногам на манер импровизированных лыж.

Суровый климат и отсутствие солнечного света позволяли отдыхать и заниматься спортом на открытом воздухе лишь несколько часов в неделю, но гостеприимные русские предлагали многочисленные и разнообразные возможности провести свободное время. Среди них был неизбежный обед, продолжавшийся с трех до семи или восьми часов. Обычно он состоял из закусок, обычно от двенадцати до сорока видов, всегда превосходного супа, различных рыбных блюд, оленины, которую также готовили по-разному; иногда подавались и другие виды мяса, в том числе кабанина и медвежатина. По счастью, смена блюд происходила без спешки, и у нас оставалось много времени на то, чтобы поговорить или выкурить сигарету. В качестве аперитива подавалась водка. Часто она оказывалась единственным алкогольным напитком, так как было трудно достать вино, но, поскольку водка изготавливалась из чистого спирта и разбавлялась градусов до тридцати, да к тому же мы пили ее с осторожностью из ликерных рюмок, за последствия нам не приходилось испытывать ни чувства смущения, ни какого-либо другого — она лишь стимулировала общение.

Помимо этого, почти каждую неделю кемский почтмейстер ставил новые пьесы, в которых играли сам он и некоторые из чиновников его несоразмерно большой конторы — на местной почте работало примерно тридцать пять человек, которым приходилось справляться с полудюжиной писем и парой телеграмм, составлявших нашу обычную недельную почту. Это создавало идеальную обстановку для репетиций.

Как правило, ставились трагедии, перенасыщенные тем, что мы называем «сырыми» диалогами: по большей части они состояли из рыданий. Главный герой не отличался разнообразием — он был неизменно слеплен по образу и подобию мрачного принца Датского, только без соответствующих подвигов. Актеры сидели на деревянных стульях, а главный герой — на мягком кресле, и все они говорили, говорили, говорили! Сцены сменялись л ишь тогда, когда на место одних актеров приходили другие — очевидно, первые к этому времени были уже не в состоянии говорить. Трагедия становилась интенсивней, когда главный герой бывал простужен и при этом забывал взять с собой носовой платок. Развитие сюжета не обходилось без прогрессирующего безумия, и к концу пьесы, длившейся около пяти часов, герой до того утрачивал над собой контроль, что убивал, обычно с помощью яда, всех остальных персонажей. В финале он, как правило, кончал жизнь самоубийством. В течение всего этого времени мы бывали вынуждены сидеть в одной позе на виндзорских стульях, поэтому полностью одобряли авторский финал, хотя, по нашему мнению, пьеса только выиграла бы, если бы вместо первого акта был сыгран сразу последний.

Вежливая просьба поставить что-либо более легкое привела к увлекательнейшим размышлениям о нравах английского дворянства. Наш плодотворный драматург постарался угодить нам, написав комедию, в которой он, по обыкновению, сыграл главную роль — на сей раз «английского лорда». Он интерпретировал эту роль чрезвычайно оригинально. В течение всей пьесы он сидел глубоко в кресле, блистая афоризмами, и в то же время с очень благородным видом ковырялся в носу, внимательно изучал плоды своего труда, и потом невозмутимо стряхивал воображаемый предмет на пол, словно любитель нюхательного табака, только что доставший щепотку из своей коробочки. Комедия имела оглушительный успех.

Большое удовольствие доставляли нам концерты. В Кеми оказалось довольно много профессиональных музыкантов, в том числе несколько певцов с превосходными голосами, и они всегда были готовы предложить свои услуги человеку, проявлявшему щедрость. Музыкальные вечера обычно заканчивались танцами, которые сопровождали любое культурное мероприятие. Танцы являлись чрезвычайно популярной формой развлечения во всех слоях местного общества, особенно деревенские, и хотя они часто исполнялись скорее энергично, чем грациозно, танцующие оставались неизменно довольны.

Вряд ли можно было ожидать, что эти культурные мероприятия останутся в стороне от интриг: они предоставляли слишком много возможностей, чтобы претворить намерения наших противников в жизнь. В основу одного весьма оригинального плана, который привел бы как минимум к моей отставке, был положен бал-маскарад. Средства для его выполнения не отличались новизной. Предполагалось участие прекрасной соблазнительницы в маске: она должна была завлечь меня в компрометирующую ситуацию, в которой меня «обнаружил» бы ее муж, сопровождаемый двумя свидетелями, причем одним из них был бы британец. Должен был разгореться скандал, что неминуемо привело бы к докладной нашему главнокомандующему.

Для постановки был должным образом подготовлен сценарий и реквизит: маленькая уединенная комната с ковром, диваном и столиком, на котором стояло три бутылки (две из них пустые) и два бокала. У затененной лампы рядом с диваном был удобный выключатель, две люстры срабатывали от таких же выключателей, находившихся рядом с дверью, и с их помощью леди должна была выключить весь свет, когда настало бы время вести жертву на убой.

Мы были заранее осведомлены об этих планах и не могли не принять в них участия. В день бала доктор Мьюир, лейтенант Менде, лейтенант Смит, прибывший к нам в качестве пулеметчика, Николай, Григорий и я посовещались, чтобы как следует подготовиться к своим ролям. В результате мы решили надеть абсолютно одинаковые костюмы из коричневых халатов, позаимствованных в госпитале, а также наших накидок с капюшонами для защиты от ветра и затемненных очков. Эта маскировка скрывала наши лица и руки. Между нами была небольшая разница в росте, которую мы также постарались по возможности скрыть: на ногах самого высокого из нас были только тапочки, также позаимствованные в госпитале, а остальные надели тапочки поверх ботинок на высокой подошве, и в довершение к этому под подошвами все пропустили завязки, которыми крепились накидки для защиты от ветра.

Когда наши хозяева, они же заговорщики, увидели шесть одинаково одетых фигур, заходящих в прихожую, они были озадачены и тут же начали спешно и оживленно совещаться. После этого один из них повел себя весьма необычно: он настоял на том, чтобы очень тепло приветствовать каждого из нас рукопожатием, причем так цеплялся за руки, словно был членом секретного братства и ожидал получить некий тайный знак. Я внезапно понял, что они пытались определить меня с помощью среднего пальца моей правой руки, который не сгибался после одного происшествия на футбольном поле. Лишь один из русских знал об этом, и сейчас он решил на практике применить свои знания.

Вскоре очередь дошла до меня, и мои подозрения подтвердились, когда хозяин начал искать и нашел мой палец. Торжествуя, он удерживал меня, пока не приблизились двое его друзей, но мне удалось не пустить их к себе за спину до подхода моих спутников. Однако они все-таки пометили меня, и при первой же удобной возможности доктор шепнул мне, что на моем плече остался отпечаток ладони, сделанный с помощью муки или пудры. Я попросил его передать Менде и Григорию, чтобы они присоединились ко мне в туалете. Они при шли, и, пока Менде присматривал за дверью, я поменялся костюмами с Григорием и проинструктировал его, что делать дальше. После этого мы с Менде пробежали две мили, чтобы вернуться в наш штаб, и гам быстро переоделись.

Времени на подготовку у нас было немного: вскоре раздался телефонный звонок. На проводе был наш русский хозяин, желавший поговорить со мной. Менде ответил, что я уже ушел спать и что утро будет более уместным временем для делового разговора. От этого он пришел в крайнее волнение и захотел услышать мой голос. Я вежливо спросил, чем могу быть ему любезен. У заговорщиков не было времени, чтобы придумать правдоподобный повод, и, после недолгих сомнений, они сказали, что хотели бы видеть меня прямо сейчас. Через полчаса доложили о приходе взволнованного джентльмена. Его оправдания звучали красиво. Он якобы подслушал о заговоре, в результате которого на бале меня должны были застрелить, отсюда его нетерпение увидеть меня во плоти и поговорить со мной. Его руки тряслись, и во время своей речи он часто вытирал с лица пот. Я поблагодарил его за беспокойство и верность, предложил ему выпивку и отправил домой.

После возвращения наши товарищи позабавили нас рассказами о конфузе, который произошел на балу. Заговор развивался по плану, так как Николай быстро одел двух карелов в такие же наряды, чтобы число «людей в капюшонах» не уменьшилось и наше отсутствие не было бы обнаружено. Григорию не потребовались слова, чтобы выразить свое восхищение леди в маске и послушно последовать за ней в ловушку. Здесь его внимание было полностью поглощено столь уместно оставленной бутылкой. Когда пришел момент истины, в комнату ворвался разгневанный муж в сопровождении стольких друзей, сколько поместилось в коридор; за их спинами стояли все наши товарищи. Леди дала полную волю своим эмоциям, и Григорию пришлось удерживать ее, чтобы она не убежала, когда обнаружила, что осталась наедине не с тем человеком. Ее муж бросился вперед и ударил Григория, которой тут же предложил ему стреляться на револьверах, не сходя с места. Муж пережил несколько очень неприятных минут, пытаясь избежать подобного развития событий, так как он с огромным уважением относился к храбрости карелов и их навыкам обращения с оружием и не строил иллюзий по поводу собственных способностей. Леди весьма язвительно комментировала эту ситуацию; к тому же его осыпали откровенными и несдержанными упреками собственные товарищи, в результате чего заговор был полностью раскрыт. В конце концов, пытаясь оправдать себя, он и позвонил мне, однако мое присутствие на другом конце провода оказалось последней каплей.

Старый деревянный театр был свидетелем многих драм помимо тех, что предназначались для развлечения, в основном из-за того, что он являлся центром общественной жизни в Кеми и, как следствие, в мирное время в нем располагались штаб-квартиры различных организаций. Сейчас он стал базой Карельского полка, командиром которой был назначен недавно прибывший британский офицер, майор Гаррисон из Уэст-Йоркширского полка. У него было мало времени для адаптации к ситуации на севере России, поэтому Григорий старался проводить с ним как можно больше времени, чтобы предохранить его от ошибок.

Однажды ранним утром в нашей штаб-квартире раздался настойчивый телефонный звонок, на который ответил Менде. Звонил Григорий, находившийся на верхнем этаже театра. Он попросил меня как можно быстрее приехать, сказав, что вот-вот взбунтуются солдаты Новой мурманской армии.

Когда мы в спешке оделись, у дверей нас уже поджидал Микки на санях, и мы добрались до города за рекордное время. Та ночь была одной из самых холодных, что мне довелось испытать: температура упала до семидесяти трех градусов мороза <—58 по Цельсию>. Прибыв в театр, мы обнаружили около пятидесяти русских солдат на заднем дворе, который использовался для стоянки транспорта; они были вооружены винтовками, те, кто был позади, просили стоявших спереди расступиться, и все одновременно что-то кричали. Мы протиснулись сквозь толпу и, добравшись до самого центра беспорядков, забрались на сиденье пустых саней. Менде тщетно пытался перекричать весь этот гам, и, чтобы привлечь внимание, мне пришлось использовать тот же тон, с которым я когда-то муштровал батальон. После этого они немедленно притихли. Я начал с того, что назвал их крикливыми мальчишками и упрекнул за то, что они вытащили меня из теплой постели в такую ночь, после чего попросил, чтобы их представитель поднялся на сани для переговоров. К этому моменту они заинтересовались и, как мне кажется, немного развеселились, услышав мой акцент. В конце концов один из них начал пробираться ко мне, но молодой русский офицер приказал ему остановиться, угрожая пристрелить его. Я приказал офицеру выйти, спросил его имя и часть и сообщил ему, что он арестован.

После этого солдат изложил свою жалобу. Он сказал, что офицер, который только что пытался вмешаться, ударил его по лицу хлыстом и потом угрожал ему револьвером. Повернувшись к одному из четырех офицеров, стоявших рядом с первым, я спросил у него, правда ли это. Разумеется, он не смог дать прямого ответа, и, поскольку солдаты снова заволновались, я приказал им разойтись по казармам, пообещав, что лично разберусь в происшедшем. Мое обещание их успокоило, и они разошлись без лишнего шума; однако в какой-то момент ситуация складывалась крайне неприятным образом: пятеро пьяных юных офицеров стояли спиной к спине, окруженные толпой разгневанных солдат, в руках которых были русские винтовки с несъемными штыками.

Из доклада Григория следовало, что арестованный младший офицер во время танцев приказал солдату уступить ему свою прелестную партнершу, а после того как солдат не смог скрыть свой гнев, достал револьвер и пригрозил пристрелить его. Тот ушел в казармы со своими товарищами и, вооружившись, они вернулись, чтобы продолжить спор. К офицеру присоединились его друзья, также с револьверами наизготовку, и именно в этой ситуации мы застали спорщиков, предотвратив дальнейшее развитие событий.

Я доложил об этом случае полковнику Байкову и попросил, чтобы он передал мне копию протокола военного суда, рассматривавшего дело этого офицера. Я также посоветовал полковнику перевести офицеров, оказавшихся замешанными в этом деле, в другой район — в противном случае их жизни постоянно подвергались бы опасности. Это было выполнено. К другому моему совету — относиться к солдатам с большим уважением, — боюсь, так и не прислушались. Я сдержал свое обещание, данное русским солдатам, и добился того, чтобы их пайки были увеличены, а за снабжение отвечал наш персонал, за что они были очень благодарны.

Глава 9

Поездка по карельским заставам

Эпидемия гриппа долго не покидала Кемь и Карелию, в основном из-за апатии и фатализма местных жителей, а также из-за отсутствия вентиляции в перетопленных и перенаселенных домах. Особенно страдали от нее карелы, и в течение многих недель в наших войсках в Кеми ежедневно умирало по два-три человека.

Захоронение мертвых с соблюдением всех приличий было сопряжено со значительными трудностями. В местном климате земля промерзала на глубину нескольких футов и была твердой, как камень, поэтому перед тем, как копать могилу, нужно было развести костер и поддерживать его в течение нескольких часов. Огромные костры, движущиеся силуэты и пляшущие тени людей, присматривавших за огнем, производили довольно жуткое впечатление, особенно на фоне черных сосен и крашеных деревянных памятников на кладбище.

Другой трудностью являлась серьезная нехватка дерева, пригодного для изготовления гробов, при том что потребность в нем все возрастала. В России гробы обычно тщательно украшались и раскрашивались, и использование обычных досок или грубой сырой древесины для этих целей считалось неприличным, так как означало неуважение к умершему. Посовещавшись с Григорием и Николаем, мы разработали план, как преодолеть эти трудности. Мы приобрели величественный гроб с резьбой и росписью, обильно украшенный серебряными и золотыми листьями, в котором, как сказал Григорий, «почел бы за честь упокоиться любой граф». Различие между этим гробом и любым другим заключалось в том, что в нем мы устроили съемное дно, и после того, как он опускался в могилу, с помощью четырех шнуров его вытягивали обратно, в то время как тело умершего в грубо сколоченном ящике оставалось внизу. На какое-то время, чтобы отдать должное приличиям, гроб оставляли на кладбище, прикрыв его брезентом, затем забирали обратно на станцию и готовили для очередной церемонии. Карелы очень гордились пышностью своих похорон, идея которых пришлась по душе как их чувству юмора, так и свойственной им бережливости. До того, как главнокомандующий распорядился покрывать похоронные расходы из официальных фондов, карелы оплачивали их из денег, собранных на танцевальных вечерах, которые организовывались для этой цели.

Благодаря гостеприимности дружелюбно настроенных жителей Кеми, британцы достойно отметили рождественские праздники, хотя нельзя было вполне отрешиться от ощущения, что политическое затишье было, скорее всего, лишь прелюдией к очередной волне неприятностей. Оставалось только гадать, какую форму они примут на сей раз.

Мне очень хотелось лично присутствовать на торжественной рождественской службе, однако друзья предупредили меня, что и место, и обстановка будут для меня небезопасными. Поэтому я надел холщовое пальто на овчинной подкладке и меховую шапку, которые были одинаковыми у британцев всех званий, чтобы привлекать как можно меньше внимания. Для этой же цели я не взял с собой спутников и, прибыв уже после начала службы, купил свечку и выбрал место рядом с главным входом, где мог стоять спиной к стене, что, как я полагал, уменьшало риск возможных неприятностей. Эта позиция давала мне отличную возможность наблюдать за людьми, которые стояли вокруг и передо мной. В соборе собралось много очень разных людей: солдат, крестьян, женщин всех сословий; некоторые из них — очевидно, политические беженцы — были очень хорошо одеты. Каждый держал в руках горящую свечу, и все внимание было приковано к трем священникам и епископу, чей сан я определил по надетой им митре. Стоя перед толпой у величественного алтаря, они читали нараспев службу. Все стены были увешаны различными богато украшенными реликвиями; в золотых и усыпанных бриллиантами рамах висели иконы святых. Под высоким позолоченным потолком, едва видимые сквозь дым благовоний и тысяч горящих свечей, висели пять огромных канделябров.

Их спокойный свет струился вниз и встречался с мягким сиянием, которое словно поднималось, мерцая, от собравшихся в соборе людей. Воздух был теплым и плотным, пропитанным непонятными ароматическими запахами, которые источали благовония в кадилах, однако самое большое впечатление производил невидимый глазу мужской хор. Звучные басы и чистые голоса теноров и дискантов не уступили бы любой опере в Ковент-Гардене.

Я был очень доволен, что смог придти на службу, и уже собирался выйти из собора, как мое внимание привлекло движение у алтаря. Там сформировалось торжественное шествие, которое возглавил епископ и которое двигалось к выходу из собора. Толпа внутри поспешно расступилась, чтобы освободить ей проход. Вокруг меня сгрудилась группа крестьян, которые могли помешать мне скрыться в случае опасности. Однако у меня не возникало никаких подозрений, пока один крестьянин с роскошной бородой не прижался ко мне так близко, что огонь моей свечи подпалил его усы. Они мгновенно вспыхнули, и мне пришлось прикрыть рукой их остатки, чтобы не обгорели его глаза. Те, кто стоял поблизости, решили, что я напал на него, пока он не рассмеялся и не сказал: «Ничего! Ничего!», что успокоило ситуацию. Однако воздух вокруг теперь был пропитан другим, гораздо менее приятным запахом.

После этого я еще много раз был в соборе, в основном для того, чтобы послушать мужской хор, а также чтобы лучше понять русский характер. Мне рассказали, что однажды в кемском соборе некто, притворившийся богомольцем, так поцеловал инкрустированную драгоценными камнями раму одной из усыпальниц, что откусил от нее большой рубин!

В русской церкви был один интересный религиозный обычай, который иногда мог оказаться весьма приятным. В конце пасхальной службы священник, проводящий богослужение, обращался к пастве: «Христос воскресе!», на что ему отвечали: «Воистину воскресе!» Потом священник обходил прихожан, повторяя слова, сказанные апостолами у гробницы, получал ответ и обнимал каждого, целуя его или ее в обе щеки. Прихожане повторяли это действие со своими ближайшими соседями, сначала в церкви, а потом в своих домах. Привлекательная сторона этого обычая заключалась в том, что каждый до начала службы был волен выбирать, с кем стоять рядом.

Неделя после Рождества прошла в приятном времяпрепровождении и в визитах в гости и закончилась торжественным обедом в новогоднюю ночь, который мы дали нашим русским друзьям и союзникам. Наше меню — работа лейтенанта Кеннеди — было весьма впечатляющим:

Различные закуски

Суп — томатный

Рыба — отварной лосось

Первое блюдо — говядина a la Bonne Femme

Жаркое — индейка

— дичь

— жареная говядина

Гарнир — картофель

— фасоль

— рис в соусе по-французски

Десерт — рождественский пудинг

Острые закуски — ангелы-наездники

— Персиковая мелба

— Кофе

— Молодой сыр

Это меню, возможно, выглядело лучше самой еды, но даже при этом обед стал часом триумфа для наших поваров из морских пехотинцев, которые, вооружившись консервными ножами, показали себя во всей красе. Свежего лосося мы нашли без проблем, а за две порции «Маконаки» смогли достать и разновидность дикой индейки, но вот говядина a la Bonne Femme представляла собой лишь слегка закамуфлированные и поджаренные консервы.

Отсутствие военной и политической активности, а также установившаяся спокойная погода предоставили удобную возможность для инспекционной поездки по карельским заставам. Оставив инструкции на случай любой непредвиденной ситуации, мы с Менде закутались в шубы и одеяла и при температуре всего в -30 градусов <—34 по Цельсию> отправились на санях с Микки и Мышкой в сторону границы. Наш путь пролегал, в основном, по льду замерзшей реки Кемь, которую мы покидали лишь тогда, когда дорога срезала ее повороты. Местность, укутанная тяжелым одеялом снега, выглядела совершенно незнакомой, и если летом она казалась тихой, то сейчас была абсолютно безмолвна. В суровый мороз звуки журчащей воды, ревущих быстрин и водопадов исчезли подо льдом в несколько футов толщиной. О том, что мы передвигаемся по реке, мы могли судить лишь по широкому просвету между темными стенами леса, так как снег укрыл и реку, и землю одинаково толстым белым покрывалом.

Так называемая дорога представляла из себя узкую тропу, по которой могли проехать лишь одни сани. Она была обозначена маленькими деревцами, воткнутыми в лед на расстоянии примерно 100 ярдов друг от друга, ее поверхность была утрамбована проезжающими санями до состояния насыпной дороги и уходила в глубину на шесть футов. Иногда с обеих сторон дороги возвышались сугробы высотой до десяти футов, однако бывало и так, что ветер сдувал весь снег, и трасса превращалась в своеобразную дамбу. Когда нам встречались другие сани, приходилось съезжать с дороги, что неизбежно означало холодный душ и невероятные усилия для нас и маленькой лошадки, чтобы вернуть сани обратно. На трассе было принято уступать дорогу нагруженным саням, а поскольку крестьяне, направлявшиеся в Кемь, всегда ехали с грузом, удача была не на нашей стороне. Однако подобные встречи происходили не чаще двух раз в день, и у нас было немного поводов для недовольства.

Микки прерывал монотонность нашей поездки, указывая на отверстия, которые проделывали для доступа воздуха лисы и другие животные. Своим острым зрением он различал их перемещения под снегом и однажды остановил сани, чтобы показать нам охоту, где в роли добычи выступал заяц-беляк. Мы различали лишь едва заметные движения под снегом, но он в деталях описывал перемещения охотника и добычи, как если бы видел это при ярком солнечном свете на фоне яркой листвы, а не в тусклых сумерках на бескрайней бело-серой поверхности без единого следа. Для его историй о призраках и феях трудно было найти более подходящую обстановку — даже перед камином где-нибудь в Англии они звучали бы далеко не так страшно. Огромная фигура Микки, закутавшегося в коричневую шинель, его покрытые инеем борода, брови и лицо, то, как он удерживал поводья в огромных почерневших ладонях — в любую погоду он ходил без рукавиц; его лошадка в длинной заиндевелой попоне, чьи чувствительные уши реагировали на каждый шорох, улавливая в черном лесу много звуков, недоступных нашему слуху, замерзавшие в воздухе облака пара, вырывавшиеся из ее ноздрей при каждом выдохе, давящая тишина, нарушаемая лишь звоном колокольчика на деревянной дуге и шелестом полозьев, — вся эта обстановка идеально подходила для рассказов о снежных духах и медведях-призраках.

Мы сделали первую остановку в Подужемье в доме, где я летом провел ночь и где мне не давал уснуть грохот водопада. Но сейчас скалы в реке были покрыты толстым слоем сплошного льда, и не было слышно даже слабого журчания. Все паразиты в доме «вымерзли», и после морозного воздуха на улице нагретая печь, стоявшая в углу чистой, без единого пятнышка гостиной, и кипящий самовар на столе казались замечательной сменой обстановки.

После того как мы осмотрели расположение нашего отряда и склады, нас посетил деревенский староста, у которого были жалобы — не очень-то убедительные — на нехватку припасов у гражданского населения, а также по поводу ряда вопросов личного характера; однако с этим мы быстро разобрались, и привычная улыбка окончательно вернулась на его лицо, когда мы поблагодарили его за гостеприимство.

Следующий день ничем не отличался от предыдущего — мы ехали дальше через леса, реки и озера, за тем исключением, что в одном месте свернули с прямого пути в сторону границы, чтобы посетить деревенскую заставу, на которой служили восемь человек во главе с сержантом Богдановым, одним из первых добровольцев и прекрасным солдатом. Он вручил нам взнос в Пенсионный фонд для вдов — маленькую коллекцию жемчужин, найденных им в раковинах, которые он доставал со дна реки через проруби. Они не представляли большой ценности ни формой, ни цветом, однако свидетельствовали об искреннем участии дарителя, и мы посоветовали ему продать их позднее.

Микки все утро испытывал беспокойство и понуждал послушного пони бежать быстрее, чем днем раньше. Когда мы спросили его о причинах этого, он показал нам несколько небольших завихрений, поднимавшихся со снежного покрова, и сказал: «Когда просыпаются снежные демоны, они приносят на хвостах метель. Через четыре часа начнется метель, а нам еще нужно пройти шестьдесят верст». Мы осознали, насколько аккуратным был его прогноз, когда вдали показались первые огоньки Панозера. Они тут же исчезли за такой толстой пеленой снега, поднятого яростным порывом ветра, что в ней было трудно различить даже фигуру нашего возничего, сидевшего лишь в трех футах от нас. Микки просто бросил поводья на спину лошади и приказал ей идти дальше. «Она разберется лучше», — объяснил он, и нам не пришлось разочароваться в его уверенности, так как- всего через десять минут Мышка вывела нас на деревенскую улицу, и вскоре мы сидели под крышей с привычным стаканом горячего чая, чувствуя, как оттаивают наши замерзшие конечности.

Метель не давала нам выйти на улицу в течение шестнадцати часов, что позволило маленькой лошадке немного отдохнуть, а небольшому гарнизону дало шанс продемонстрировать свое великолепное катание на лыжах. Очень преуспели в этом виде спорта деревенские ребятишки. Они также весьма позабавили нас, играя в местный вариант пятнашек, кувыркаясь так, словно их тела были резиновыми. Матери не испытывали беспокойства из-за их промокших ног, они лишь меняли льняные или хлопчатые портянки, которые карелы носили на ногах вместо шерстяных носок или гольф и зимой, и летом.

Чистое небо и яркая луна обещали хорошую погоду, когда мы, отдохнув, отправились дальше в Юшкозеро, до которого было шестьдесят километров. По дороге мы проверили две заставы, Соповарака и Сопасалма, где все было в полном порядке. На второй заставе капрал, который командовал здесь, сказал, что ему удалось завербовать в полк двух новых членов, после чего провел нас в дом рядом с казармой и показал пухлых малышей — близнецов месячного возраста. Он рассказал, что назвал одного Филиппом, в мою честь, а второго Николаем, в честь Менде. Это удостоило нас обоих чести в равной степени и без ущерба для чьего-либо самолюбия, но стоило мне двух последних полукрон из английских денег, еще остававшихся у меня, и установило моду, которая тяжелой данью легла на мои личные сбережения!

В Юшкозере мы увидели, что Хитон вместе со своими радиооператорами и карельскими друзьями устроились здесь совсем неплохо. Он набрал вес и научился сносно говорить на карельском языке. С особой гордостью он показал мне двухсотфутовую мачту, стоявшую рядом с его квартирой, и описал, как удалось поднять ее без какой-либо механической силы. После ее установки он мог получать новости с британских станций на своем переносном радиоприемнике.

Я провел большую часть дня, инспектируя его припасы и решая различные вопросы. У него возникли проблемы с распределением запасов рома. С точки зрения местных жителей, двухнедельной нормы рома вполне хватило бы на одно застолье, что не совпадало с нашими намерениями и не лучшим образом отразилось бы на дисциплине. Мы договорились перепрятать ром в определенном месте, из которого он мог бы легко его брать, чтобы расходовать постепенно и в небольших количествах, пока тот не закончится. Кроме того, мы решили не посылать ему больше рома, за исключением того, что предназначался для его непосредственных подчиненных, а также на случай непредвиденной ситуации. Небольшой запас был оставлен и в местной больнице. Мы также договорились об отправке еще одного транспорта на северных оленях, так как конные сани, имевшиеся в его распоряжении, не справлялись с развозом припасов по окрестным деревням.

Мы сообщили Хитону наш маршрут, чтобы в случае необходимости он мог переправить нам срочное сообщение с лыжником.

Нашей следующей остановкой была Лусалма, находившаяся примерно в сорока верстах, и к полудню мы добрались до нее без каких-либо происшествий. Едва мы успели поговорить с командовавшим здесь сержантом, как прибыл лыжник, покрытый снегом и инеем до неузнаваемости — он проделал весь путь, держась за поводья быстрой лошади, чтобы доставить от Хитона срочное сообщение из Кеми, посланное Дрейк-Брокманом. Оно было зашифровано нашим личным секретным кодом и требовало моего срочного присутствия в Кеми.

Серьезность сообщения была очевидной, так как в нем отсутствовало сколько-нибудь четкое или подробное изложение причин его отправления. Несомненно, Дрейк-Брокман опасался, что его могут получить и расшифровать на какой-либо другой станции. Нам оставалось только вернуться как можно быстрее, и, приказав Микки приготовиться, мы с некоторыми опасениями начали настраиваться на обратную поездку, обсуждая, что же мы встретим в ее конце.

Мы обсудили с Микки, не нужны ли нам свежие лошади, и он с неохотой признал, что «малыш» не сможет проделать весь путь без отдыха, поэтому перед отправлением мы послали к Хитону другого карельского гонца. Он должен был предупредить Хитона, чтобы тот приготовил к нашему прибытию другую лошадь и горячую еду, а также сменных лошадей в Маслозере. Микки настоял на том, чтобы править всю дорогу и оставить своего обожаемого друга у одного из своих бесчисленных кузенов в Юшкозере, пока не сможет вернуться за ним. Мы решили поберечь маленькую лошадку, так как она уже пробежала свою дневную норму и начала показывать признаки усталости, поэтому наш вестник намного обогнал нас, и Хитон успел выбрать для наших саней хорошую лошадь и выслать вперед лыжников, чтобы на следующих остановках тоже подготовились к нашему прибытию. Я послал Дрейк-Брокману радиограмму, в которой согласился сходить с ним в зоопарк, и предупредил Хитона, чтобы он не ссылался на меня в своих сообщениях или радиограммах; я также пообещал известить его, если будет намечаться какая-либо заварушка.

Через двадцать минут мы снова были в пути. На этот раз сани тащила огромная серая лошадь высотой шестнадцать ладоней; она была очень сильной, однако для наших низких саней шла слишком высокой рысью, и мы подвергались постоянной бомбардировке снежками, вылетающими из-под ее копыт. Впрочем, мы не жаловались, так как бежала она хорошо, и для ее веса наши легкие сани казались не более чем балластом. До нашей первой остановки было всего двадцать верст, и Микки как следует погонял лошадь, зная, что скоро ее сменят и нам не придется ждать, пока она отдохнет — до Соповараки нам оставалось всего полчаса. Там мы задержались лишь на несколько минут; на этот раз нам дали крепкую черную кобылу, которую Микки, как оказалось, хорошо знал и которой с удовольствием правил.

Следующая смена лошадей предстояла только через шестьдесят верст, и на этот раз наш ямщик правил гораздо аккуратнее, иногда позволяя кобыле перейти на быстрый шаг. К счастью, местность была почти без холмов, а когда дорога становилась неровной, то шла под гору и тащить наши сани было не так тяжело.

Во время этой части поездки фортуна оказалась к нам менее благосклонной. Мы не успели отъехать далеко, как луна скрылась за тучами и снег, поднятый сильным ветром, начал бить в лицо. Через несколько секунд мы уже пробирались сквозь густую метель, в воздухе было столько снега, что дышать можно было лишь с трудом, не помогал и брезент, натянутый на сани. Завывание ветра и свист снежных вихрей, крутившихся вокруг нас, напоминали шум бушующего моря. Нельзя было разглядеть ни Микки, ни что-либо еще — лишь гонимый ветром снег, который врезался в легкие, словно нож, и пробирал нас холодом до самого сердца. Лишь когда сани встряхивало, мы понимали, что еще движемся, и все наши одеяла, шкуры, меха и валенки не могли защитить нас от ужасного холода, от которого кровь стыла в венах. Мы оба почти достигли полусознательного сонного состояния, но внезапно проснулись, испугавшись крика Микки, который хотел, чтобы мы поднялись на ноги. Он прокричал, что метель скоро закончится, а его лошадь знает каждый дюйм этой дороги. Он спрашивал нас о чем-то, чтобы мы ему отвечали и не засыпали. Мы почти оставили надежду пережить эту ночь, когда вдруг заметили, что метель пошла на убыль, и вскоре ветер стих так же внезапно, как и поднялся. Через несколько минут на чистом небе сияла яркая луна, и мертвая тишина, которую лишь время от времени нарушал треск ветки, обломившейся под тяжестью снега, снова царила над этой страной неистовых контрастов.

Температура упала еще ниже, но сейчас, по крайней мере, мы могли дышать медленно и без боли через шерстяные шарфы, с которых нам часто приходилось стряхивать лед, образовывавшийся от нашего дыхания.

Последние несколько верст нашего пути лежали через густой сосновый лес, где тени казались такими же материальными, как сами деревья. В далеком Маслозере не горел ни один огонек, сверкающие крыши не позволяли определить точное расстояние до деревни, но обещали тепло и безопасность. Приближаясь к ней, мы не заметили ни единого движения на ее белых улицах, но едва мы поравнялись с первым домом, как вздрогнули от тихого голоса, раздавшегося рядом с санями. Его источником была фигура в плаще и со штыком, приказавшая нам остановиться. Через несколько мгновений крепкий сержант уже вел нас в здание школы. Он объяснил, что нас ожидали три часа назад и он уже собирался выслать группу на поиски. Оказывается, было три часа ночи и мы провели в дороге больше восемнадцати часов. По нашим же ощущениям, прошло несколько лет.

Мы испытали такое сильное облегчение после бури и холода, что почти не обратили внимания на окружающую обстановку; словно во сне, мы сели на чистые деревянные стулья, и молодая женщина, укутавшаяся в одеяло, попросила нас подождать, пока она вскипятит самовар. Мы осознали, что находимся в маленькой школьной комнате. В желтом свете единственной масляной лампы мы смогли различить дюжину маленьких парт, несколько карт на стенах и доску. Скоро вернулась молодая женщина, одетая в кофту и юбку, и принесла самовар, который она поставила на маленький столик. Показав на дверь, она предложила нам снять наши шинели в соседней комнате, где было теплее. Эта комната, судя по всему, была ее спальней и гостиной. Один угол был целиком занят большой кроватью под балдахином с красными занавесками, которые были задернуты. В другом углу стояла огромная печь для отопления и приготовления пищи, на ней же в двух футах от потолка было наше спальное место. Обстановку завершал стол из белого дерева, два виндзорских стула и красивая икона, перед которой горела масляная лампадка.

Мы рухнули на стулья и начали медленно снимать с себя верхнюю одежду, пояса и револьверы, оставляя их на полу там, куда они падали. Мы так расслабились в тепле этой комнаты, что не имели желания сдвинуться хотя бы на дюйм. Наши стулья стояли напротив двери, между кроватью и печью, икона оказалась прямо за мной. Полная тишина дома окутала нас подобно толстому покрову, она была почти осязаемой и начала петь в наших ушах.

Прошло какое-то время. Мне вдруг послышался вздох, хотя ему неоткуда было взяться — я знал, что Менде не двигался и ничего не говорил. Я списал этот звук на игру воображения, но скоро услышал еще один и, взглянув на кровать, увидел, что занавески слегка колышутся. Я указал Менде на занавески, шевеление которых стало более заметным. Мы ожидали, что сейчас появится домашний кот, но то, что предстало перед нашими глазами, разом прогнало весь сон. В нашу сторону шагнула высокая, совершенно нагая девушка с улыбающимся лицом, обрамленным длинными русыми волосами, протягивая к нам руки самым дружелюбным образом.

Я прошептал Менде: «Не двигайся, она спит». Но, взглянув на ее глаза, я понял, что она бодрствует, хотя и не отдает себе отчета о своем необычном наряде. Наткнувшись на мои ремни и револьвер, она остановилась, подняла кобуру и шепотом завела разговор с кем-то невидимым моему глазу, кто, судя по словам девушки, опирался на спинку моего стула. Я почувствовал, как у меня на затылке волосы встали дыбом, и через несколько секунд мне уже казалось, что я ощущаю на шее чье-то дыхание.

В диалоге, в котором мы могли слышать только реплики девушки, обсуждалась наша внешность, национальность, обмундирование и причина нашего появления. На все свои вопросы, насколько мы могли судить по комментариям нашей гостьи, она получала вполне удовлетворявшие ее ответы.

Чары спали лишь тогда, когда в комнату торопливо вошла наша хозяйка. Она схватила с кровати лоскутное одеяло и, быстро прикрыв девушку, спешно вывела ее из комнаты. Она возвращалась еще несколько раз, чтобы взять более привычную одежду, каждый раз принося нам массу извинений, пока, наконец, не зашла еще раз и не сообщила, что готов чай и хлеб. Воспользовавшись моментом, она объяснила, что наша поздняя гостья была душевнобольной, находившейся под ее присмотром. Она сказала, что девушке четырнадцать лет и она осталась без матери, а также что она обладала способностью видеть невидимых людей, с которыми время от времени начинала разговаривать. С испуганным видом она умоляла нас никому не рассказывать о поведении девушки, поскольку, если о нем станет известно, власти заберут ее из опеки ее друзей и поместят в лечебницу. Мы пообещали не разглашать эту тайну. Это не принесло бы нам никакой выгоды, да и было бы просто жестоко выдать нежное создание за опасную сумасшедшую. Несложно было представить, какое обращение ждало бы ее в руках официальных лиц наподобие тех, с кем нам уже довелось познакомиться.

Подкрепившись чаем и хлебом, мы сняли сапоги, забрались на верх печи и провели там два часа в полуудушье до появления Николая. Он прибыл из Кеми, чтобы встретить нас и подготовить к ситуации, сложившейся в городе. После очередной порции чая с хлебом мы почувствовали, что снова готовы отправиться в путь. Чтобы нас не заметили возможные недоброжелатели, Николай повез нас круговым маршрутом в обход Подужемья и главной трассы, соединяющей окрестные деревни.

Согласно информации Николая, которую позже полностью подтвердил Дрейк-Брокман, староста Подужемья предупредил наших русских коллег из Мурманской армии, что я уехал из Кеми на планируемую инспекцию пограничных застав и должен был отсутствовать в течение нескольких недель. В соответствии с этим они разработали план по разоружению карелов под предлогом готовящегося мятежа, после чего были бы казнены карельские офицеры и захвачена Кемь; я, якобы, знал обо всем этом и, получив предупреждение, бежал в Финляндию. Операция была назначена на воскресное утро, когда многие карелы должны были находиться на богослужении.

Заговорщики тщательнейшим образом продумали все детали своего плана, но не приняли во внимание нашу разведывательную службу и радиостанцию в Юшкозере. В то время как по их расчетам мы находились в четырех или пяти днях пути от Кеми, мы вернулись в город в пятницу вечером накануне предполагаемого «переворота».

Мне хотелось избежать любых конфликтов, которые могли бы вспугнуть наших друзей и выдать наши источники информации. Григорий и Николай настаивали на том, чтобы арестовать и тут же повесить зачинщиков. Но даже полагая, что этот шаг мог предотвратить значительные волнения и, возможно, спасти драгоценные жизни в будущем, я был тем не менее уверен, что главнокомандующий крайне неодобрительно отнесется к подобным действиям, даже если они и вызовут глубокое удовлетворение среди рядового состава Мурманской армии. Все это было слишком противоестественно. Я мог лишь сделать вид, что нахожусь в полном неведении, и ограничиться рутинной сменой охраны и караулов; поэтому утром в субботу два британских офицера разместились в казармах Карельского полка, а еще один британский офицер взял командование над всеми караулами на станции и в городе. Карелы, охранявшие железнодорожный мост, были усилены пулеметной командой морских пехотинцев с «Льюисом», дополнительными пулеметами была вооружена и охрана штаба.

Когда в субботу я вышел из штаба, я с большим трудом мог сохранить безразличный вид. Почти каждый встретившийся мне русский чиновник так пристально рассматривал меня, что было нетрудно понять: мое появление оказалось неожиданным и нежеланным. Их удивление было столь сильным, что они забыли о своей обычной преувеличенной вежливости и просто глазели на меня. Я воспринял это как искренний комплимент. Едва ли нужно говорить, что я взял на заметку тех, кто проявил досаду и тем самым выдал свою вину. Разумеется, их заговор был на время отложен, в воскресенье ничего не произошло, однако мы не ослабили бдительности и не снимали дополнительную охрану еще в течение нескольких последующих недель.

Глава 10

Консультации по независимости

Численность войск, находившихся в распоряжении кемского командования, постоянно росла. В дополнение к Королевским инженерным войскам, артиллерии и Королевской службе снабжения и транспорта был прислан полностью укомплектованный полевой госпиталь под командованием подполковника Босвелла. Он разместился на Поповом Острове вместе с французской гаубичной батарей и отрядом Карельского полка.

Для обустройства госпиталя на новом месте Босвеллу после его прибытия была предоставлена нестроевая рота Карельского полка, и потом он время от времени просил дежурного карельского офицера направить в его распоряжение определенное число солдат. В одно прекрасное утро эта практика привела к ситуации, позабавившей весь полк.

Офицер, недавно переведенный из вспомогательных войск, выстроил больных для регулярного утреннего медосмотра, когда прибыла карельская нестроевая рота во главе со своим сержантом. Доктор не знал ни слова на их языке, карелы также не знали ни слова по-английски, однако они привыкли подчиняться приказам британского офицера в любых обстоятельствах. С должной серьезностью он подверг их тщательному осмотру, в результате которого отправил пятерых из них на стационарное лечение, еще четверым наложил повязки на обморожения, которых в обычной жизни они даже не замечали, а про остальных записал: «Оказана медицинская помощь без освобождения от занятий и нарядов». Сержант получил от доктора большую дозу английской соли, после чего, усмехаясь, отвел уцелевших — и весьма развеселившихся — солдат обратно в казарму.

Вскоре прибыл дневальный подполковника Босвелла с запиской от его адъютанта, в которой тот спрашивал, не забыли ли карелы прислать нестроевую роту. Тогда в госпиталь отправился дежурный офицер Карельского полка, чтобы разобраться в ситуации и сообщить адъютанту, что он опасается, не попадет ли в стационар вся рота, если он выделит госпиталю еще солдат. Не знаю, что на это ответил подполковник.

Помимо упомянутых пополнений, в Кемь прибыл бригадный генерал Тернер, который заместил генерала Марша на посту командующего 237-й бригадой — тот, к сожалению, был вынужден из-за проблем со здоровьем вернуться в Англию. Штаб-квартира этого разношерстного соединения располагалась в Кандалакше, однако полковник Льюин, начальник мурманского штаба, считал, что наличие в Кеми старшего по званию офицера станет отличным средством против комплекса превосходства, от которого, по его мнению, страдал я. Можно только гадать, насколько это мнение отражало советы его русских друзей; мы лишь беспокоились по поводу инструкций, данных полковником Льюином бригадному генералу, суть которых можно выразить во фразе: «Вудса нужно обуздать». С этим подходом необходимо было что-то сделать, так как он создавал подозрительную и нездоровую атмосферу в отношениях между генералом Тернером и штаб-квартирой Карельского полка, тем более что штаб бригады и квартира генерала располагались в соседних домах. Однако после того, как первая неделя прошла без каких-либо попыток приструнить меня, и узнав о том, что генералу Тернеру до смерти надоели его подчиненные, как-то днем я решил нанести ему визит как офицеру старше меня по званию и представиться.

Было заметно, что у генерала обо мне сложилось довольно странное впечатление, так как его приветствие заключалось во фразе: «Ну, и что вы хотите?» При этом он быстро оглянулся вокруг, словно в любой момент был готов схватить какое-нибудь оружие для самозащиты!

Он был весьма удивлен — и, возможно, успокоен — простым ответом: «Чаю, с вашего позволения».

С этого момента напряжение исчезло, и мы стали хорошими друзьями. Познакомившись с ним поближе, я узнал, что натянутость в наших отношениях была совершенно необоснованной. Он сам абсолютно верно разобрался в подоплеке инструкций из Мурманска и ни на минуту не задумывался о том, чтобы выполнить их или вмешаться в командование Карельским полком и в управление округом.

Полковник Стил из Военного министерства в Лондоне с самого начала существования Карельского полка живо интересовался его делами и оказывал неоценимую помощь, напрямую пересылая нам нужное оснащение. В числе прочего он подарил нам оркестровые инструменты необычной формы. В это время он отправил нам то, в чем мы наиболее нуждались, — британских младших офицеров. Он сообщил, что тщательно проверил их всех и остался удовлетворен их подготовкой. Изначально было послано двадцать восемь человек, но к тому времени, как они добрались до нас, их число сократилось более чем наполовину: большая часть отсеялась в Мурманске, оставшись служить при штаб-квартире главнокомандующего. Даже несмотря на это, мы остались более чем довольны теми, кто прибыл в Кемь, так как все они были в избытке наделены острым умом, отвагой и инициативой. Позднее некоторым из этих юных офицеров пришлось взвалить на свои плечи ответственность, сравнимую с командованием бригадой, и все они с честью выдержали это испытание.

Вместе с офицерами, отобранными полковником Стилом, в Карельский полк были назначены несколько младших офицеров одного из батальонов прибывшего в Россию Уэст-Йоркширского полка, которые поступили на службу добровольцами. Они оказались замечательными парнями и с большим энтузиазмом отнеслись к службе в полку.

Теперь мы смогли значительно улучшить организацию Карельского полка, поставив британских офицеров во главе всех рот, расквартированных в Кеми, и выслав двоих вглубь страны в помощь Хитону. В самом городе ценным приобретением для полка стал наш новый адъютант, лейтенант У. Э. Батлер. Раньше он служил в Манчестерском полку, но потом попал в плен к немцам и был репатриирован после окончания войны. Он отличался инициативой и обращался с карелами очень тактично. Капитан Гиллинг, ранее служивший в Королевской гарнизонной артиллерии, был назначен гарнизонным адъютантом, а лейтенант Лонг из Колдстримского гвардейского полка был направлен командовать в Сороке. На этой опасной и трудной должности он проявил себя с блеском, несмотря на свою молодость. Лонгу часто приходилось иметь дело с критическими ситуациями и принимать решения, полагаясь исключительно на себя. В целом, все новые офицеры проявили себя с лучшей стороны во время службы в Карельском полку или в округе, и все, как один, относились к этой работе с огромным интересом и энтузиазмом.

В конце января Григорий и Николай попросили меня о встрече по частному делу, на которую они также изъявили желание привести трех гражданских друзей из Карелии. На самой встрече выяснилось, что это были старосты Ухты и двух других больших сел, расположенных еще дальше к западу. Они спросили, могут ли изложить свое дело не официальным образом, а в частном порядке, чтобы получить мой совет, и тут же сказали, что осведомлены о намерениях британцев в ближайшем будущем уйти из России и что боятся снова оказаться под русским господством. Что, спросили они, мог бы посоветовать им я и какие действия я бы предпринял, если бы сам был родом из Карелии?

Я решил отвечать на их вопросы так, как это принято в Ирландии, — задавая новые, и в результате расспросов узнал, что среди карелов необычайно вырос национальный дух и что в той же степени, как они невзлюбили финнов, они ненавидели и не доверяли русским, поэтому хотели стать независимой нацией — если, конечно, это было возможно.

Я искренне сочувствовал этим людям, оказавшимся в столь затруднительном положении. С географической точки зрения их расположение едва ли могло быть хуже. Россия была их соседом на севере от Финляндии и практически до Кандалакши на Белом море, а также на востоке от южного берега Белого моря и почти до Петрограда на юге. Вдоль всей западной границы — от северо-запада до юго-запада — лежала Финляндия, и, таким образом, Карелия представляла собой вытянутую территорию в форме клина с единственным выходом в районе Белого моря.

Дать совет в этом вопросе означало принять на себя серьезную ответственность, и я попросил у них немного времени, чтобы обдумать лучшее, с моей точки зрения, решение при любом возможном развитии событий. Они согласились подождать, но в то же время сказали, что хотели бы проконсультироваться с бывшим премьер-министром Финляндии, который сейчас служил солдатом у майора Бертона, и попросили организовать прибытие этого человека в Кемь в течение ближайших дней. Я четко дал им понять, что все переговоры с ним будут вестись в присутствии моего переводчика и ни о какой нелояльности по отношению к союзникам не может идти и речи. Только после этого я согласился попросить майора Бертона прислать месье Токоя в Кемь в качестве моего гостя.

Майору Бертону хватило одного намека, чтобы экс-премьер-министр, озадаченный причинами этого приглашения, в должное время прибыл в штаб Карельского полка. Он оказался тихим небольшим человеком с умным лицом, широким и обветренным, и серыми глазами — типичная внешность для всех северян, с которыми я встречался и от которых вряд ли отличил бы его. Однако когда он заговорил, его глубокий и звучный голос, способный выразить все, что угодно, выдал в нем опытного оратора. Бертон предусмотрительно послал и переводчика с прекрасным знанием английского языка, чтобы мы оставались в курсе всех переговоров. Этот человек, капитан Лехтимяки, мог служить прекрасным образцом мужественности, однако его политические взгляды были безнадежно красными. Впрочем, он дал мне слово, что не будет говорить о политике в Кеми за пределами нашего штаба, и честно сдержал его.

Рекомендации, данные финским политиком, полностью отразили его профессию — они были чрезвычайно длинными и предельно туманными, однако его было интересно слушать, а его идеи о политическом устройстве были вполне разумными. Чтобы помочь Григорию и Николаю услышать то, что в будущем могло оказаться для них полезным, я постарался, насколько это было возможно, перевести месье Токоя на разговор о финской конституции. Сделать это было несложно, поскольку конституция и ее реформа оказались его любимой темой, в то же время это обсуждение дало нам максимум полезной информации по вопросам практической работы правительства.

Токой гостил у меня уже в течение двух дней, когда из мурманской штаб-квартиры главнокомандующего на мое имя пришла длинная телеграмма, в которой сообщалось, что из Кандалакши «сбежал» финн по фамилии Токой, предположительно направлявшийся в Кемь. В случае, если он окажется в моем округе, я должен был арестовать его и поместить под надежную охрану, так как он чрезвычайно опасный человек.

Этот приказ поставил меня перед неприятной дилеммой. Арест собственного гостя едва ли мог рассматриваться как проявление гостеприимства; с другой стороны, нельзя было игнорировать приказ. Я сообщил в Мурманск, что финн находится под моим надзором, и обещал отправить им подробный отчет. Однако до того, как мой осторожный отчет смог достичь штаб-квартиры, мы получили еще один, на сей раз категорический приказ немедленно поместить финна под строгий арест и доложить об исполнении. На этот раз нам оставалось только подчиниться. Месье Токой был, разумеется, крайне удивлен, когда доктор внезапно настоял на тщательном медосмотре, но его изумление достигло предела, когда его поместили в госпиталь с диагнозом «аппендицит». Без сомнения, с политической точки зрения он уже какое-то время был больным человеком, но сейчас ему, пожалуй, впервые был поставлен диагноз до того, как он в действительности подхватил заболевание. Мы тут же отправили телеграмму в Мурманск, подтвердив выполнение последнего приказа.

Мы навестили нашего пациента в госпитале и принесли с собой еду и напитки для восстановления сил, которые едва ли предусматривались его диетой. В то же время персонал госпиталя создал ему такие комфортные условия, в которых ему давно не доводилось жить. Через две недели он вернулся из Кеми в Кандалакшу с самыми приятными впечатлениями о нашем гостеприимстве.

Мурманск больше не вспоминал об этом деле, скорее всего, потому что в своем подробном докладе я уделил особое внимание своему присутствию на всех встречах между карелами и «опасным» финном, благодаря чему из первых рук мог получить информацию о всем происходящем. Аналогичные встречи произошли бы в любом случае, только без нашего знания или участия, и их результаты, скорее всего, были бы совершенно иными. Через некоторое время генерал Мейнард намекнул мне, что я играл с огнем. Возможно, он был прав, но я не могу не думать, что все мы занимались этим, хотя, возможно, не все осознавали этот факт.

Примерно через шесть недель после описываемых событий из официальных русских источников поступила секретная информация. Она в зловещих подробностях представила совещание карелов в Кеми, организованное для подготовки массовой резни всех британцев на севере России. Планы «бунта» описывались с такими подробностями, что этот подвиг воображения мог бы вполне заслужить мое уважение гениальностью его авторов, если бы не удивительное сходство с недавним заговором, из-за которого я был вынужден поспешно покинуть Лусалму.

Я дал карелам свой совет по поводу их планов на будущее и попросил как следует обдумать его, прежде чем предпринять какие-либо действия, которые могли бы использоваться их врагами в своей пропаганде. Они пообещали так и поступить. Наши офицеры находились в постоянном контакте с их солдатами и смогли подтвердить мою уверенность в отсутствии среди них какого-либо беспокойства или даже малейшего проявления недовольства. Они были все время чем-то заняты. По вечерам их свободное время занимал наш новый ансамбль балалаек и мандолин, а днем было дежурство на различных постах в городе и на станции, занятия с пулеметом Льюиса или лыжная подготовка.

Время от времени крестьяне или перегонщики с наших транспортов приносили вести о медведе, и тогда несколько карелов организовывали охоту. Едва ли это можно назвать «охотой» с точки зрения англичан, поскольку у животного не было никаких шансов спастись от смерти. Как правило, берлогу медведя обнаруживал некий внимательный наблюдатель, который мог увидеть едва заметные пары дыхания, поднимающиеся над заснеженным берегом или другим подходящим местом. Он отмечал это место и рассказывал о нем в ближайшей деревне. После этого три или четыре человека с ружьями и собаками шли на место действия. Мужчины занимали позиции перед берлогой и отпускали собак, чтобы те подняли косолапого. Потревоженный во время зимней спячки, голодный и злой, медведь выскакивал наружу, чтобы разорвать своих мучителей, и иногда делал это так быстро, что калечил одну-две собаки. Однако в остальном результат был один и тот же: пули охотников находили свою цель. Для собак была особенно опасна медведица с двумя-тремя медвежатами, и даже бывали случаи, когда ее убивали лишь после того, как она, защищая потомство, ранила одного из охотников. Особенно опасны были медведи с белой шеей, питающиеся мясом. Поскольку охотники не знали, что делать с медвежатами, они обычно убивали их вместе с матерью.

Нам подарили одного из таких медвежат, оставшегося сиротой. Это был бесформенный комочек коричневого меха, размерами едва ли больше скотч-терьера. Несколько недель мы кормили его из соски, пока он не научился есть из блюдца. Вначале он был очень робок, все время прятался по углам и жалобно звал мать, но скоро сдружился с щенками дворняжки, помесью овчарки и ретривера, которых нам также подарила самым естественным образом их бездомная мать. Щенки были примерно того же размера, что и медвежонок, но мишка бегал быстрее и у него была не одна дюжина хитрых уловок, чтобы дурачить их. Он доставил нам немало приятных минут, преследуя или спасаясь бегством от щенков — игра, из которой он всегда выходил победителем. Его огромным недостатком была поразительная нечестность; никакое наказание не могло отучить его воровать варенье или сахар при любом подходящем случае, и прислуге офицерской столовой Карельского полка приходилось все время быть настороже, пока они накрывали на стол, чтобы защитить его от набегов, которые планировались с необычайной хитростью и осуществлялись молниеносно, смело и со сноровкой.

Через два месяца его рост достиг примерно трех футов и он стал слишком тяжелым для щенков, поэтому для развлечения ему пришлось полагаться исключительно на самого себя. У него появилось другое любимое времяпрепровождение: он занимал стратегическую позицию за дверью, ведущей во двор, где, никому не видимый, мог наблюдать, не отрываясь, одним озорным глазом за пространством между воротами и забором, через которое хорошо просматривалась дорога и идущий мимо скот. Когда первая корова проходила мимо ворот, он подскакивал к ней сзади, от чего та в панике мчалась по дороге, в то время как медвежонок гнался за ней, подскакивая, словно коричневый шарик. Примерно через сто ярдов он бросал погоню и с удивительным проворством скатывался с дороги, спасаясь от наказания, которое сулила бы ему поимка разгневанным пастухом. Когда все стихало, он возвращался в свою засаду, где готовился к следующей вылазке.

С нашим ручным мишкой был связан один забавный случай. Майор Харт из Канадского шотландского полка прибыл в Кемь в пять часов утра со срочными донесениями для меня. Я приказал дневальному, который принес их в мою комнату, разбудить прислугу офицерской столовой, чтобы они приготовили для майора завтрак, и предложить ему журналы из наших старых запасов, пока я буду одеваться. Прочитав донесения, я не торопясь побрился и оделся: никаких причин для спешки не было. Лишь примерно через три четверти часа я открыл дверь офицерской столовой и был изрядно удивлен зрелищем, открывшимся моим глазам.

Майор Харт сидел в кресле, вжавшись как можно глубже в спинку, абсолютно неподвижно. Его лицо было белее мела, и он не отрывал взгляда от коричневой фигуры Нобса, который самым наглым образом сидел на столе среди тарелок, прижав одной лапой к груди миску со сливово-яблочным вареньем и слизывая его же с другой лапы, которой он зачерпывал варенье из миски. Маленький негодяй настороженно смотрел на меня и не двигался до тех пор, пока я не подошел к нему и не занес руку, чтобы надрать ему уши; тогда, словно коричневая вспышка, он проскользнул под моей рукой и исчез в открытой двери.

Выражение лица майора Харта стоило того, чтобы на него посмотреть. Примерно с минуту он не мог выдавить ни слова; потом, вытирая со лба пот, рассказал мне, что он уже приступил к завтраку, как внезапно осознал, что с другого края стола его внимательно изучает медведь! Зверь приблизился к нему совершенно бесшумно, и майор боялся позвать на помощь или хотя бы пошевелиться, поэтому примерно двадцать минут сидел абсолютно неподвижно, в любую минуту ожидая нападения медведя, который тем временем опустошил всю сахарницу и преспокойно доедал варенье. Мне стало жаль Харта, и я воздержался от шуток над ним. Он был хорошим офицером и позднее прекрасно проявил себя, командуя карельским подразделением в Полярном Круге.

Через несколько дней после возвращения месье Токоя в его отряд в Кандалакше враждебные нам элементы в русских кругах предприняли решительные усилия, чтобы избавиться от Мащерина и лишить нас его бесценных услуг. Мы давно опасались, что рано или поздно им станет известна его роль в исчезновении их бандитов, и та настойчивость, с которой они принялись за его устранение, подтвердила наши худшие страхи. Первым шагом в этом направлении стал приказ от какого-то ученого мужа из Архангельска, согласно которому Мащерину надлежало немедленно прибыть туда для исполнения служебных обязанностей. И мы, и Мащерин прекрасно представляли себе, что это означает, поэтому я отменил приказ, аргументировав это незаменимостью Мащерина в Кеми.

Через несколько дней в его квартиру были посланы два сержанта и четыре солдата с приказом арестовать его по сфабрикованному обвинению в фальсификации ведомостей по расходам. Мы вовремя перехватили этот ход, приказав эскорту доставить обвиняемого в наш штаб вместе со всеми ведомостями. Когда это было сделано, к нам пришел младший офицер и предъявил Мащерину обвинение в присвоении заработка и рационов двух солдат, которые на самом деле не числились в личном составе. Проверка ведомостей, которую мы провели в присутствии обвинителя, показала, что обвинение было совершенно беспочвенным. По моему совету Мащерин потребовал, чтобы перед ним извинились и указали ему имя настоящего обвинителя, однако ни того, ни другого мы так и не дождались. Нам еще повезло, что мы успели забрать подшивки с ведомостями до того, как они были конфискованы, и что в них не успели внесли изменения, которые бы подтвердили обвинения.

Тишина продолжалась лишь один день. Потом позвонил один из подчиненных Мащерина и сообщил, что Мащерин был еще в постели, когда пришли два офицера, чтобы арестовать его, и сейчас они ждут в его квартире, пока он оденется. Мы спешно снарядили Менде и двух морских пехотинцев, чтобы «арестовать» Мащерина и тут же препроводить его в наш штаб. Менде едва успел забрать пленника из рук крайне недовольных конвоиров. После недолгого спора он убедил этих двух молодых офицеров последовать за ним, чтобы перекусить у нас в штабе. Несмотря на то, что мы вручили им письмо, которое должно было объяснить причину неудачи их начальству, они явно боялись возвращаться в русский штаб. Они объяснили, в чем заключались обвинения против Мащерина: он «не выполнил приказ и не посылал отчеты в Архангельск».

Мы в очередной раз проконсультировались с нашим находчивым другом, офицером медицинской службы, и диагноз оказался настолько серьезным, что Мащерина тут же пришлось положить в госпиталь. Мы думали, что там он будет в безопасности, однако сильно ошибались. Он пролежал в госпитале три дня, а на четвертую ночь его оглушили прямо в кровати, засунули в рот кляп, связали и увезли в санях, набросав сверху мешки и одеяла для маскировки.

В течение двух дней мы тщетно пытались узнать о его судьбе, а вечером третьего дня из Кеми на станцию прибыл взвод Мурманской армии вместе со своим грузом. Где-то среди узлов с постельными принадлежностями находился бедняга Мащерин, связанный по рукам и ногам и накрытый одеялом, как тюк. Мы были бессильны: мы не могли обыскивать имущество наших союзников. Тем не менее я написал начальнику Мащерина, что, хоть я и не требую от него ответа или комментариев, я был бы очень признателен, если бы он сообщил капитану Мащерину, когда тот прибудет в Мурманск, что генерал Мейнард хочет поблагодарить его за отлично проделанную работу. Это возымело хоть какое-то действие, потому что мы получили от Мащерина из Мурманска прощальное письмо, в котором он выражал признательность за все попытки спасти его жизнь и сообщал, что штаб британских сил в Мурманске был к нему очень добр, однако сейчас его переводят в Архангельск в качестве заключенного, и судя по охране, приставленной к нему на эту поездку, у него нет надежды добраться до пункта назначения живым.

Было грустно читать это письмо, однако ничего другого мы и не могли ожидать от наших беспринципных мурманских союзников. Сейчас было более чем очевидно, что они не остановятся ни перед чем и сделают все, что в их силах, чтобы лишить нас любой поддержки.

Нам не пришлось долго ждать следующей встречи с их методами. Учебной частью Мурманской армии, которая была расквартирована между Сорокой и Кемью, командовал тихий и квалифицированный офицер, всегда готовый помочь союзникам, проявлявший исключительную пунктуальность в вопросах снабжения и скрупулезность в своих отчетах. Оттого неожиданным был выговор, полученный им из штаб-квартиры Мурманской армии за то, что он набрал недостаточно новобранцев (хотя это не входило в его обязанности). Вслед за этим он получил совершенно необоснованный выговор за отсутствие дисциплины, проявленное его подчиненными.

Сначала он сказал мне, что, как ему кажется, его скоро сместят с должности, однако я не думаю, чтобы он предвидел то, как в действительности будет организована его отставка, которая состоялась сразу же после получения им второго выговора.

В качестве генерал-губернатора Севера России был назначен, предположительно с подачи союзников, некий Ермолов, который в этой должности и посетил Кемь. Он прибыл однажды утром вместе со своим штабом в специальном поезде с персональными вагонами. Как того требовали приличия, я посетил его вместе с Менде в качестве переводчика. Заставив нас прождать надлежащее время, чтобы я почувствовал свою незначительность, генерал-губернатор принял нас без какой-либо обходительности, а его штабные офицеры и вовсе были настроены к нам откровенно враждебно и презрительно посматривали на мою полевую форму. Я не был обескуражен этим приемом и пригласил генерал-губернатора и одного из его офицеров на ужин в наш штаб. К моему удивлению, он принял приглашение и даже прибыл вовремя вместе со своим адъютантом, что было еще большим сюрпризом, так как пунктуальность не была привычкой, которой дорожили русские.

У меня сложилось о нем впечатление как о человеке честном, но не обладающем достаточной силой воли, чтобы контролировать разрушительные силы, которыми он был окружен. Он был коренастым и невысоким, с серьезным загорелым лицом; если ему смотрели в глаза, то он не отводил взгляд. Поздравив Карельский полк с успехом в его маленькой осенней кампании, он сказал, что до него дошли слухи о мятежах и предательстве в Кемском округе. Я ожидал подобного вопроса и честно рассказал ему о сложившейся ситуации, об отношении карелов к России и о предательской политике по отношению к союзникам со стороны некоторых из его офицеров, которые не останавливались перед убийством, чтобы достичь своих целей. Я также поделился с ним наблюдением, над которым давно задумывался, что в определенном отношении карелы напоминали ирландцев: ими можно было руководить, но не погонять.

О том, каких успехов мы добились с помощью этой открытой дипломатии, можно судить из инцидента, произошедшего на следующий день. Наш друг полковник, командовавший учебным отрядом, получил приглашение от генерал-губернатора и был принят очень доброжелательно в его специальном вагоне. После поздравлений по поводу отлично выполненной работы его пригласили в вагон-ресторан и в конце обеда налили бокал вина. Через минуту он уже лежал мертвый рядом с поездом.

Мы постарались устроить убийцам как можно больше проблем, приказав доктору и полиции морской пехоты эксгумировать тело, чтобы провести посмертное вскрытие. Единственным результатом была необходимая шумиха, которая доставила немало неприятных минут тем, кто был замешан в этом деле; настойчивые поиски полицией тела прекратились лишь тогда, когда генерал Ермолов лично отдал приказ, запрещавший эксгумацию. Он покинул Кемь, не предложив нам нанести ему ответный визит.

Боюсь, что все британские офицеры, бывшие в курсе этого происшествия, потеряли всякую симпатию, которую до этого они могли питать к белому делу. В офицерской столовой мне даже пришлось проявлять определенную глухоту, от которой я никогда не страдал, чтобы не комментировать предложения об адекватных мерах в интересах правосудия.

После этого случая генерал-губернатор обратил свое внимание на ситуацию в Карелии, однако здесь его усилия оказались тщетными. В карельские области были засланы шпионы, которые должны были выведать имена политических лидеров — несомненно, с намерением их скорейшего устранения. Григорий, недавно повышенный в звании до майора, вскоре сообщил мне о присутствии и целях этих людей и запросил инструкции о дальнейших действиях. Мы ответили, что у нас отсутствует какая-либо информация о разрешении человеку или группе людей на въезд в этот район, поэтому мы не можем дать ему никаких четких инструкций. Николай попросил и получил двухнедельный отпуск. Вернувшись, он сообщил нам много новых сведений о личном составе мурманских сил. Мы не стали расспрашивать его ни об источниках этой свежей информации, ни о методах ее получения.

Глава 11

Враждебность со стороны белого движения

В Кемь прибыла эскадрилья Королевских ВВС во главе с юным командиром, которому подчинялись еще более юные офицеры. Их машины доставлялись в разобранном виде несколькими рейсами, и в распоряжении офицеров оказалось чересчур много свободного времени. Как следствие, они тут же оказались втянутыми в местные интриги, что вызывало у нас немалую тревогу, так как они стали лакомой добычей для всех местных вражеских агентов как мужского, так и женского пола. Это неминуемо вело к утечке информации, разумеется, непреднамеренной — брал свое их юный возраст, — но всё же настолько серьезной, что нам пришлось подвергать цензуре все приказы, которые отдавались британским соединениям, чтобы они не выдали какую-либо информацию, имеющую тактическое значение. Впрочем, мы научились использовать и данное обстоятельство, время от времени пуская по этому каналу информацию, которую намеренно хотели донести до сведения нашего противника.

Очень частым гостем в их офицерской столовой был один русский, навещавший их под предлогом взаимного обучения языкам. Он сообщил им, что не знает английского, и у них не было причин думать иначе, однако мы были осведомлены, что до войны он в течение семи лет жил в Ливерпуле. Мы внимательно следили за его действиями, и большая часть его корреспонденции перехватывалась нашей разведкой.

Бригадный генерал Тернер очень страдал от местного климата, к тому же простое перечисление интриг и заговоров, которыми мы были окружены, доставляло ему немало волнений, поэтому я старался как можно меньше беспокоить его по этим вопросам. Однако он все же попросил освободить его от должности командира 237-ой бригады, и эта просьба была удовлетворена. На его место прибыл бригадный генерал Дж. Д. Прайс. К сожалению, он получил те же инструкции, что были даны его предшественнику, а именно: «Вудса нужно обуздать», что он и пытался выполнить с неуместным рвением, пока в какой-то момент не осознал их абсурдность.

Я всегда буду с большим удовольствием вспоминать свою первую беседу с генералом Прайсом. Она произошла в гостиной, расположенной в казармах бригады. Генерал Тернер стоял у стены, и его жизнерадостная улыбка говорила о том, что он с нетерпением предвкушает надвигавшуюся схватку. Генерал Прайс мерил комнату шагами, держа руки за спиной, с грозным и решительным видом. Он пристально уставился на меня сквозь монокль и выставил подбородок под углом, не предвещавшим ничего хорошего. Его приветствие заключалось во фразе: «Вы Вудс? Садитесь, и я расскажу вам, как вижу сложившуюся ситуацию».

И, не дав мне ответить, он в течение двадцати минут излагал мурманскую версию военной и политической ситуации в Кемском округе и Карелии.

Я не перебивал его и не вставлял никаких замечаний, пока он не закончил, и потом, когда он напоследок рявкнул: «Это все правда?», просто ответил: «Нет, сэр».

Генерал Тернер заметно веселился, когда генерал Прайс в ярости потребовал у меня разъяснений. Я попросил, чтобы мне дали возможность изложить свою версию политической ситуации, и генерал Тернер, взявший на себя роль третейского судьи, признал, что это будет справедливо. После этого я рассказал генералу Прайсу краткую историю событий, произошедших с тех пор, как мы оккупировали Кемь, обратив основное внимание на три главных расхождения с его рассказом: во-первых, на лояльность и честность карелов; во-вторых, на вероломство определенной группы русских офицеров; и в-третьих, на совершенно неуместное доверие мурманской штаб-квартиры по отношению к этой клике.

Было очевидно, что генерал Прайс поверил в мой рассказ: его весьма агрессивное отношение ко мне смягчилось, он стал держаться более естественно, и скоро мы вполне дружелюбно обсуждали разные вопросы. Позднее наши отношения стали вполне дружественными, и лишь иногда он вспоминал, что меня нужно держать в узде, что, впрочем, мало что меняло. Обычно это принимало форму соревнования — кто кого перехитрит. Когда он выходил из него победителем, то был доволен, а когда проигрывал, то вел себя как настоящий спортсмен и не расстраивался. Мое уважение и симпатия к генералу Прайсу разделялись всеми другими офицерами нашего подразделения, и его советы оказывали нам неоценимую помощь в различных трудных ситуациях, в которые мы нередко попадали.

Когда он только приступил к командованию бригадой, враждебные нам русские элементы хотели использовать его в качестве инструмента для своих собственных целей. Он едва успел войти в курс всех дел, как из Сороки к нему прибыл с визитом генерал Звегинцев. Однако если они думали, что смогут сделать его оружием в своих руках, то им пришлось вскоре осознать свои заблуждения. На него посыпались жалобы о моем «своевольном обращении» с определенными русскими офицерами, однако те, кто доставлял их, всегда уходили от него далеко не с той уверенностью и чванливостью, с какой приходили. Скоро его оставили в покое.

Иногда я обращался к нему за советом, какие контрмеры предпринять против тех или иных действий наших враждебных друзей, на что он отвечал: «Ничего мне об этом не рассказывайте. Не хочу знать, как вы их похороните».

Когда стало ясно, что попытка привлечь бригадного генерала на свою сторону потерпела неудачу, интриганы с новыми силами начали обрабатывать мурманскую штаб-квартиру, что немедленно принесло плоды. Однажды утром я получил категорический приказ от начальника штаба разоружить карелов, начав немедленно с войск, расквартированных в Кеми — как на станции, так и в городе; одновременно бригадный генерал Прайс получил приказы проследить за выполнением данных мне приказов, а также приставить к штабу бригады охрану из морских пехотинцев.

Я показал бригадному генералу доклады нашей разведки, из которых было ясно видно дальнейшее развитие событий: за разоружением карелов должно было последовать нападение на британцев, в результате которого в живых не должно было остаться ни одного свидетеля, способного опровергнуть нужную версию событий. Как обычно, во всем предполагалось обвинить карелов, которые якобы подняли восстание и, воспользовавшись заранее припрятанным оружием, перебили всех нас.

Разобравшись в ситуации, генерал Прайс пришел в ярость, и я попросил его не предавать официальной огласке мои действия, какими бы они ни были, кроме тех, которые просто не могли остаться незамеченными. Он согласился на это с одной оговоркой: я должен был сдать на склад шесть пулеметов Льюиса, которые были в распоряжении Карельского полка на станции Кемь. Я пообещал сделать это.

После этого я прошел к капитану Смиту в оружейный склад, который располагался в двух железнодорожных вагонах на запасных путях, и договорился с ним насчет пулеметов Льюиса и винтовок. Карелам было приказано явиться с ними на склад под предлогом того, что оружейный отдел хочет провести регулярную сверку номеров их оружия. Мы сдали оружие в одну часть вагона, после чего обошли его и с противоположной стороны получили восемь пулеметов Льюиса со всеми необходимыми боеприпасами и двадцать четыре винтовки. Все это было выписано на меня. Я вручил заведующему оружейным складом квитанцию для бригадного генерала о сдаче шести пулеметов Льюиса с магазинами и двадцати четырех винтовок со штыками. Единственными карелами, кто знал истинную подоплеку этого маневра, были Николай и Григорий.

Нужно было действовать быстро, чтобы наши намерения не были раскрыты и чтобы не заставлять бригадного генерала становиться нашим соучастником. Было решено очистить станцию от возможных наблюдателей перед тем, как разместить на чердаке над штабом бригады четыре пулеметных команды, которые скрытно, через черный ход, установили там свои «Льюисы». Они простреливали подходы с юга, востока и запада, а также с трех сторон прикрывали штаб Карельского полка, располагавшийся в соседнем здании. На чердаке нашего штаба мы разместили две пулеметные команды с «Льюисами» и четверых снайперов. Эти два дома были отличными бастионами, непробиваемыми для пулеметного или винтовочного огня, поскольку, въехав в них, мы сразу же дополнительно защитили стены чердаков мешками с песком.

На скалах за станцией мы разместили две пулеметные команды с «Максимами», и наши разведчики прикрыли все подступы к железнодорожному мосту и к самой станции, чтобы исключить попытку внезапной атаки через реку из Кеми. В качестве дополнительной меры предосторожности мы послали роту карелов к мосту, а бригадный генерал расставил морских пехотинцев на различных стратегических позициях рядом с железной дорогой, так что любая попытка напасть на наши казармы встретила бы теплый прием. Морские пехотинцы и карелы всегда работали вместе в идеальной гармонии, поэтому риск ошибок были практически исключен.

Когда задолго до обычного времени на железной дороге был выключен свет и внезапно пропала телефонная связь с Кемью, мы приготовились отразить нападение. Однако прошло два часа, и все оставалось тихо — слишком тихо. Наконец, сразу после полуночи мы с генералом Прайсом вышли на станцию, чтобы оглядеться. Нигде не было ни намека на движение, но, как мне кажется, ему было несколько не по себе всякий раз, когда нас окликали по-русски. Однако он успокоился, когда из вагона, который казался пустым, послышался жизнерадостный голос Николая: «Доброе утро, джентльмены».

Мы узнали, что Николай весь вечер держал под наблюдением заговорщиков в Кеми. Около десяти часов вечера их люди были готовы двинуться на станцию, однако тут к ним присоединились два человека, прибывшие в большой спешке. Заговорщики что-то взволнованно обсудили и после этого приказали своим людям разойтись. Он сказал, что за ними продолжают наблюдать, и если они предпримут сколько-нибудь значительные шаги, то нас тут же известят об этом. Он добавил, что сейчас можно вполне безопасно ложиться спать, а если что-то произойдет, он тут же нас разбудит.

К сожалению, ничего так и не произошло. Несмотря на наши торопливые меры предосторожности, кто-то из шпионов на железной дороге донес в Кемь, что карелы не были разоружены, как они надеялись и ожидали.

Насколько мне известно, ни тогда, ни позднее генерал Прайс не узнал, какие меры были предприняты, чтобы предотвратить наше уничтожение, и что я впервые в жизни намеренно нарушил дух прямого приказа от вышестоящего начальства.

В докладе в мурманскую штаб-квартиру я объяснил, что было невозможно выполнить приказ о полном разоружении карелов, а их частичное разоружение было бы опасным, поскольку могло спровоцировать восстание даже в самых лояльных нам войскам, и добавил, где именно нужно искать настоящих предателей.

Меня поддержал бригадный генерал, который доложил о постоянстве и лояльности Карельского полка, несмотря на постоянные попытки мурманских заговорщиков связать их с незначительными волнениями и различными выдуманными мятежами в Финском легионе Бертона. Это соединение действительно оказалось весьма беспокойным, и их недовольство не уменьшилось вследствие ареста их лидеров и периодического разоружения солдат. Я не могу сказать, насколько оправдал себя этот метод управления легионом, однако знаю, что должность Бертону попалась очень нелегкая, и только его личная популярность среди солдат вкупе со значительным тактом, проявленным генералом Мейнардом после его возвращения к командованию, предотвратили развитие очень неприятной ситуации.

В конце концов, было решено выслать из северной России группу лидеров Финского легиона, включая Лехтимяки и Токоя. Их должны были переправить на советскую сторону, и из Мурманска поступил приказ, чтобы мы не допустили общения карелов и финнов, когда те будут проезжать Кемь, где у поезда будет часовая остановка. Бертон прислал мне телеграмму, в которой попросил встретить поезд и пожелать Токою удачи. Ему нравился этот человек, несмотря на окраску его политических взглядов, и он жалел, что приходится расстаться с ним. Чтобы выполнить инструкции штаб-квартиры и при этом не дать карелам понять, что их подозревают в склонности к «красной» лихорадке, на станции финнов встретили Менде и Дрейк-Брокман и проводили их в нашу офицерскую столовую. Здесь их накормили и развлекали, пока не пришло время отправляться. Мы расстались с ними весьма любезно, при этом не нарушив полученных приказов.

Два верхних этажа, конюшни и внутренний двор кемского театра использовались в качестве штаб-квартиры транспортного отдела гарнизона. В квартире, расположенной на этаже над зрительным залом, поселился командир гарнизона, майор Гаррисон из Уэст-Йоркширского полка; там же находился его штаб, в то время как верхний этаж был занят сотрудниками вспомогательной и транспортной служб, которые жили вместе со своими семьями. Общественная часть театра включала в себя сцену, несколько гардеробных и зал с ровным полом, способный вместить пятьсот человек. По субботам и воскресеньям он, как правило, использовался для вечерних танцев. Представления давались гораздо реже. Танцы устраивались различными организациями, и на них обычно пускались все, кто мог заплатить за вход десять копеек. Однако весьма примечательно, что карелы, очень любившие танцевать, не посещали танцы, организованные русскими, и вообще с подозрением относились к подобным мероприятиям.

В одно воскресенье майор Гаррисон проснулся в два часа ночи от света, падавшего на его лицо. Выпрыгнув из кровати, он открыл дверь из спальни, чтобы узнать, в чем дело, и тут же отпрянул назад, увидев, что путь на лестницу отрезан пламенем и дымом. Он едва успел разбить двойные стекла, выкинуть на землю поспешно собранную одежду и спрыгнуть вслед за ней в снег с высоты в тридцать футов. Он и двое подчиненных из транспортного отдела сумели вывести лошадей, однако спасти людей с верхнего этажа уже было невозможно. Там сгорело двое мужчин, три женщины и несколько детей.

Здание было построено из сухого дерева, и пламя с удивительной быстротой охватило все стены. Внутренняя часть здания была похожа на ревущую печь, из которой вырывался огромный факел, осветивший весь город и окрестности. Той ночью я задержался в городе, поэтому видел это зрелище почти с самого начала. Насколько я мог судить, не было ни малейшего шанса хоть что-нибудь спасти, и даже все пожарные бригады в России не смогли бы помешать огню полностью уничтожить здание. Однако требовалось предпринять решительные шаги, чтобы локализовать пожар, поэтому я спешно собрал русских и карельских солдат и послал их по двое-трое на крыши соседних зданий с мокрыми тряпками, чтобы они гасили искры, которые сыпались на весь город.

Жар был невыносимым. Горящие обломки в два фута длиной взлетали в воздух на высоту до ста футов и, падая, представляли угрозу как для соседних зданий, так и для наблюдателей. Добраться до пожарных ведер в театре было абсолютно невозможно — ни один человек не смог бы подойти к зданию ближе, чем на сорок ярдов, к тому же река все равно промерзла на глубину шесть футов, и во льду была сделана лишь одна небольшая прорубь, откуда жители Кеми черпали воду для домашних нужд. Персонал транспортного отдела нашел несколько ведер, но все их усилия не принесли никаких результатов.

Когда пожар был в самом разгаре, русский комендант, полковник Байков, в крайне нервном состоянии подбежал к группе недавно прибывших солдат Мурманской армии и, обратившись к ним, как к собакам, приказал найти ведра и встать в цепочку от реки. Один из солдат отдал честь и спросил, где можно найти ведра и раздобыть инструмент, чтобы пробить лед на реке. Ответ поразил меня до глубины души. Байков достал револьвер и приставил его к груди солдата, пригрозив выстрелить, когда досчитает до трех. Я положил свою руку на руку полковника и попросил его помочь мне и послать своих солдат на все крыши в городе, объяснив, что и его дом, и казармы Мурманской армии находятся в опасности. Он развернулся и на мгновенье навел револьвер на меня, пока не признал, кто к нему обращается, после чего сказал, что он отдал этим солдатам приказ и сейчас намерен пристрелить взбунтовавшихся преступников. При такой дисциплине солдаты были готовы на все, что угодно, кроме подчинения, и, чтобы предотвратить кровопролитие, я быстро схватил его за руку и выкрутил револьвер из его ладони. Нравилось ему это или нет, но ответственность за порядок в округе лежала на мне.

Эта сцена оставила болезненное впечатление, и я доложил обо всем происшедшем в Мурманск.

Причины пожара долго обсуждались. Согласно наиболее распространенной версии, он был вызван брошенным окурком. Возможно, это и было правдой, однако мы оказались в сложном положении, потеряв удобную транспортную базу, а также немало бумажных денег, книг и припасов. Майор Гаррисон лишился всего личного имущества, но, по крайней мере, спас свою жизнь. Удача повернулась к нему лицом еще раз: когда он выпрыгнул из окна, то приземлился в сугроб, смягчивший его падение, и обошелся без серьезных травм.

Какое-то время мы не знали, удалось ли спастись донскому казаку Омару, театральному сторожу, однако в конце концов его нашли на берегу реки, где он горько рыдал. Это было удивительно, ведь он всегда был абсолютно бесстрастным и, как нам казалось, просто не умел выражать эмоции. Омар представлял собой реликт царской России: он был личным слугой начальника кемского участка железной дороги, который раньше занимал квартиру Гаррисона, и, когда его хозяин уехал по делам в Петроград (откуда он так и не вернулся), он оставил Омара присматривать за собственностью. Омар ни с кем не общался, и оставалось загадкой, как он жил и на какие средства питался, однако он всегда был готов защищать собственность хозяина, даже если бы ради этого пришлось пожертвовать своей жизнью. Ему было около сорока лет, он был ростом шесть футов и четыре дюйма, сложен из одних мускулов и костей, никогда не заговаривал первым, пока к нему не обращались, и отвечал только односложными словами. Он обладал талантом перемещаться абсолютно бесшумно, не расставался с казацкой формой, и в своих сапогах и казацкой шинели с высоким воротником, серебряным патронташем и ремнем с серебряной пряжкой, с которого свисала острая, как бритва, шашка, представлял собой зловещую фигуру, с которой никто не рисковал сближаться. Его единственным другом был большой черно-белый кот, проводивший все лето у реки, где, сидя на камне и почти погрузив голову в ледяную воду, он охотился за мальками и корюшкой.

Не было ничего удивительного в том, что он не любил большевиков, порвавших сукно на бильярдном столе его хозяина. К счастью, британцам он симпатизировал, и, когда мы нашли тактичный подход к его гордому нраву и убедили, что его информация не выйдет за наши стены, мы завербовали самого полезного сотрудника нашей разведки.

Через два дня он сообщил мне, что, согласно его сведениям, театр намеренно подожгли два солдата из Мурманской армии. Я спросил, сможет ли он найти достаточно доказательств для их ареста. На это он ответил, что доказательств, разумеется, не отыскать, поскольку дюжина свидетелей в любой момент подтвердит, что эти люди находились в нескольких милях от пожара. Он добавил, что можно обойтись без ареста, так как он займется ими сам. Так и произошло.

Я не могу не думать о том, что великолепно сбалансированная шашка Омара, настолько острая, что он для нашего развлечения часто разрубал на две части падающее перо, была слишком милосердным возмездием для поджигателей. Их ждала бы совершенно иная участь, если бы они попали в руки родственников тех, кто погиб в пожаре.

Глава 12

Весенняя кампания

Генерал Прайс начал испытывать живой интерес к политическим маневрам наших русских соседей в Кеми, и ему в голову пришла идея найти новые источники информации. Результатом его размышлений стало довольно робкое предложение пожертвовать одному из нас своим званием и честью до такой степени, чтобы подружиться с одной из леди в городе, и впоследствии, как он несколько несвязно выразился, «прищучить этих ***ков, которые хотят покончить с нами».

Я согласился с генералом, что это было бы весьма полезно, и спросил, когда он хотел бы начать. Более того, я выступил с инициативой и предложил ему несколько адресов, уверив его, что он может всецело полагаться на мое благоразумие. Эта шутка стоила мне большого стакана виски с содовой — лишь с его помощью удалось восстановить дружественный тон нашего разговора. В конце концов я рассказал ему в общих чертах, не упоминая имен, об организации, которую выстроил Дрейк-Брокман, и позже, встретившись с нашим главным агентом, он поблагодарил его за великолепно проделанную работу и выразил сожаление, что ее официальное признание невозможно по очевидным причинам.

В начале марта, вероятно, чтобы скрасить наше скучное существование, штаб-квартира главнокомандующего отправила в Кемь с инспекцией Карелии и Карельского полка майора П. Дж. Маккези, второго офицера Генерального штаба. К счастью, «Пи Джей» обладал очень человечными взглядами на жизнь и, как оказалось, весьма необычным чувством юмора.

В назначенное время майор Маккези отправился в инспекционную поездку по приграничным заставам. Мы сообщили об этих планах Григорию и попросили его помочь в организации поездки майора. Он уточнил у нас, согласны ли мы на эту поездку (вопрос, вполне закономерно вызванный отношением штаб-квартиры главнокомандующего к карелам). Дело в том, что большинство солдат — почти все они владели земельными наделами — были отпущены для подготовки к весеннему севу. Граница при этом оставалась в совершенной безопасности, поскольку распутица на дорогах и ледоход на реках на месяц или полтора сделали невозможными любые военные операции. Мы уверили Григория, что никаких возражений против этой поездки у нас не имеется, и он целиком посвятил себя приготовлениям. Первым делом он решил, что, если майор хочет получить какое-либо удовлетворение от этой поездки, ему нужно будет хоть что-то инспектировать. В соответствии с этим он организовал мобильный взвод, который должен был путешествовать от заставы к заставе параллельно с инспекцией, для чего проводник Маккези соответствующим образом подстраивал время поездки от одной заставы к другой.

Григорий, однако, не принял во внимание наблюдательность, присущую нашим штабным офицерам, и после возвращения в Кемь майор Маккези сообщил мне, что нас обманывают и на некоторых лесных заставах он инспектировал тех же самых солдат, что и на первой! В том, что он не разобрался в политической ситуации в районе, не было ничего удивительного: к этому времени карелы уже поняли, что мурманская штаб-квартира относится к ним с подозрением, и поэтому смотрели на всех ее представителей без особого дружелюбия, а едва ли можно найти людей более упрямых, чем северяне, к которым приставлен надзиратель. Боюсь, мнение майора о карелах сложилось не в самой благоприятной обстановке. И все же, несмотря на различие во взглядах на определенные политические вопросы, мы сожалели, когда он вернулся в Мурманск.

Однажды днем Григорий зашел в наш штаб с вырезкой из «Тайме», которую ему кто-то перевел. Напечатанная в ней новость необычайно его встревожила. Прочитав параграф из новостей о России, я послал в Мурманск телеграмму следующего содержания:

В «Таймс» от 25 апреля опубликовано сообщение о попытках мятежа среди карелов и финнов, которое ссылается на вас как на источник информации. Очень прошу Вас направить официальное опровержение этого сообщения в той его части, которая касается карелов, и почтительно прошу сделать это как можно быстрее. Уже не раз было доказано, что в России у нас нет более надежных войск. Вы восстановите правду и предотвратите значительный ущерб, если внесете поправки в это сообщение.

Ответ не успокоил возмущение, которое испытывали все мы. В нем говорилось:

Понимаю ваши чувства. Я испытываю то же самое, когда читаю многие сообщения, однако невозможно заставить некоторых людей в Британии понять, что в действительности здесь происходит. Генерал Мейнард.

Мы постарались настоять на том, чтобы были предприняты хоть какие-то решительные шаги, отправив следующий рапорт:

Поскольку опубликованное сообщение официально исходило из Военного министерства, мне остается полагать, что Военное министерство и общественность считают мою деятельность на посту командующего нелояльной и вышедшей из-под контроля. Почтительно прошу вас официально опровергнуть это сообщение и публично доказать несостоятельность несправедливейших обвинений в мой адрес, а также по отношению к моим офицерам и полку. Вы являетесь единственным человеком, кто может восстановить мою честь. Приношу извинения за назойливость, но я знаю, что вы поймете серьезность всех обстоятельств.

Вудс.

Эта телеграмма принесла более удовлетворительные результаты, как видно из следующего официального сообщения:

237-я Бригада.

Пожалуйста, сообщите полковнику Вудсу в ответ на его № W8, что я прочитал указанную заметку и согласен, что она создает ложное впечатление. Как следствие, я отправил телеграмму в Военное министерство с просьбой опубликовать официальное заявление, в котором нужно указать, что Карельский полк оставался абсолютно лояльным во время неспокойного периода и не поддался на все попытки большевиков посеять в нем семена мятежа или неподчинения. Он может сообщить об этом в полку и добавить, что лично у меня никогда не было сомнений по поводу лояльности полка по отношению к нему или ко мне. Единственная опасность заключалась в том, что агитаторы могли спровоцировать самых невежественных на какие-либо глупые действия, которые они сами не сочли бы нелояльными, но которые могли заставить меня принять жесткие меры. Однако полк своей стойкостью во время неспокойного периода продемонстрировал, что даже это опасение не имеет под собой оснований, и я полностью полагаюсь на его лояльность, в чем солидарен с полковником Вудсом.

Этим благополучно завершился инцидент, который мог бы иметь самые серьезные последствия для всей нашей кампании. Мы были благодарны генералу за быстрый ответ и за тон по отношению к полку, высказанный им в сообщениях; это сгладило вред, нанесенный глупостью чиновника из Военного министерства, который написал эту заметку. В то же время справедливость, проявленная генералом, подняла его авторитет в наших глазах.

В Кемь направлялось все больше и больше союзных войск. Прибыл батальон итальянцев под командованием полковника Сифола, французская пехота под командованием полковника Бежу, а также различные британские части в качестве усиления тех, что уже размещались здесь. Для организации продовольственного снабжения из Мурманска прибыл майор Самуэльсон. В его неофициальные функции также входило улаживание отношений. В дополнение к этим официальным пополнениям приезжало много русских офицеров, большинство из которых называли себя полковниками. Их возраст был таков, что некоторые, казалось, начали продвижение по служебной лестнице еще в колыбели, в то время как другие, должно быть, застали времена лучников. Их обязанности оставались туманными, но все они относились к Мурманской армии. Прибыло несколько гражданских лиц, которые, возможно, были русскими (а возможно, и нет), причем у них было достаточно средств, чтобы приобретать в городе припасы. Наша разведка ни на минуту не могла расслабиться, собирая всю возможную информацию об этих лицах, наделенных полномочиями. Как правило, в отчетах указывалось, что все они приезжали из Архангельска.

Одним из них был барон Тизенгаузен. Он называл себя русским, однако его манеры и поведение больше соответствовали национальности, о которой говорила его фамилия. Официально он не был связан с Мурманской армией и проявлял очень большое желание подружиться с нами, оказывая особое расположение карелам. Он никогда не брал с собой жену и не приглашал никого из наших офицеров к себе в гости, однако, поскольку мы не собирались раскрывать ему никаких секретов, мы не отказывались принимать его у себя. Его негостеприимство — совершенно не русская привычка — вызывало еще большие подозрения. Очень занимательно и познавательно было наблюдать за тем, как к барону относились карелы. Когда он обращался к ним, они приходили в такое замешательство, что нетрудно было догадаться: они ему совершенно не доверяют. Через несколько недель такой безрезультатной дружбы с нами он, наконец, перестал скрывать свою связь с Мурманской армией.

Позже Григорий пересказал нам некоторые из вопросов, которые задавал ему барон. Они выставляли ситуацию все в том же свете: «Как карелы могут служить таким полным идиотам, как британцы?», «Почему бы тебе не стать мужчиной и не командовать своими собственными людьми?» и так далее. В конце концов, он предложил свои услуги, если карелы решат избавиться от британских офицеров. Из-за всего этого нам было очень трудно сохранять любезность в общении с бароном, и мы не сильно сожалели, когда он перенес свою благосклонность на кого-то другого; тем не менее мы продолжили наблюдать за его действиями, которые свидетельствовали о чем угодно, кроме непорочности его намерений.

Отказавшись от бесплодного заигрывания с карелами, барон Тизенгаузен обратился за разрешением отправиться в Карелию на охоту. Оно было дано с тем условием, чтобы он не заезжал на запад далее Панозера — ограничение, которое предоставляло в его распоряжение сотни квадратных миль. Однако его не устраивали условия, ограничивавшие свободу передвижения, поскольку, по его заявлениям, достойную добычу можно было найти только вблизи границы. Мы указали ему, что он является новичком, совершенно не знакомым с местностью, что его выстрелы рядом с границей могут быть поняты совершенно превратно и что лоси в огромных количествах бродят к востоку от железной дороги между Кемью и Сорокой. В конце концов, он соизволил удовлетвориться территорией, отведенной ему для охоты. Мы проинформировали Николая о его планах и дали инструкции на тот случай, если он от них отклонится.

Мы не удивились, когда начали приходить доклады о передвижениях Тизенгаузена. Он путешествовал из деревни в деревню, выведывая у местных жителей их политические взгляды и отношение к британцам. То ли его разозлила собранная информация, то ли он был разочарован отсутствием ожидаемых результатов, но внезапно барон попытался прорваться к границе. Это было предсказуемо, поэтому, когда он шел в обход Панозера, его вместе со слугой остановил патруль и потребовал пропуск.

Пока командир патруля читал пропуск, барон попытался достать свой револьвер, однако штык, приставленный к горлу, быстро убедил его не оказывать физического сопротивления. Впрочем, даже он не смог унять поток красноречия, с которым он обрушился на солдат. В его аргументах против задержания щедро перемежались все доводы, начиная с угроз и заканчивая взятками. Однако все это было впустую: его разоружили и под конвоем отправили обратно в Кемь.

Николаю было приказано отпустить его, как только они доберутся до первой городской заставы, и вернуть ему револьвер и ружье. Обретя свободу, барон первым делом ворвался в наш штаб с протестом на «своевольные» действия карелов и потребовал расстрелять арестовавших его людей! Мы заверили его, что с ними обойдутся так, как они того заслуживают, добавив, что в настоящее время их расстрел был бы весьма опасным мероприятием. Он воспринял все буквально и был настолько окрылен, что тут же рассказал нам уже наскучившую историю о заговоре с целью перебить всех нас, только на этот раз нас должны были умертвить в наших собственных постелях.

«Белый дом», Кемь, 1919 г.

Когда его спросили, сколько дичи ему удалось настрелять, он не смог ответить ничего вразумительного о размерах своего ягдташа. Мы не стали докучать ему этим вопросом, вместо этого выразив неподдельный интерес к двум замечательным лисьим шкурам, которые он принес с собой. Мы проявили достаточно такта, удержавшись от вопроса, как ему удалось выделать их, не в последнюю очередь потому, что знали, где он купил их и какую цену заплатил.

Прошли слухи, что весной, когда растает снег и лед, союзники под командованием генерала Прайса начнут наступление на юг, и подготовка к нему сейчас занимала почти все наше время и силы: нужно было найти помещения, чтобы разместить войска, и решить вопросы с обеспечением транспорта и организацией припасов. В то же время нам нужно было подыскивать новое помещение для штаб-квартиры Карельского полка и для управления районного командования, так как в Кемь переезжал генерал Мейнард вместе со своим штабом, и наше уютное здание было признано подходящим для их размещения. Мы восприняли это изгнание философски, когда нашли в городе большое трехэтажное здание. Это здание, расположенное рядом с собором, называлось «Белым домом» и стояло в центре своего собственного сада. От других домов его отделяла маленькая речка, через которую вел деревянный мост. Одним из его достоинств было отсутствие по ночам звуков, издаваемых паровозами.

Среди различных вьючных животных, прибывающих в Кемь, было несколько южноамериканских мулов — прекрасных экземпляров, средний рост которых составлял около шестнадцати ладоней. В городе они стали настоящей сенсацией, поскольку в этой части мира еще никогда не видели подобных гибридов. Микки считал их шуткой природы и каждый раз с изумлением разглядывал их уши и хвосты. Но еще большее удивление у него вызвал тот факт, что они не предназначались для еды. Высказывал он это удивление весьма забавно: «Не Маконаки?» Когда один из мулов показал, на что он способен, внезапно взбрыкнув задними ногами, Микки стал плясать и кричать от восторга, однако потом никогда не соглашался подходить слишком близко к этим «полудьяволам». Мулы здесь так и не прижились: им было трудно управляться с местным транспортом, да и климат не пошел им на пользу.

Глава 13

Петиция королю Георгу V

К концу февраля мы, к своему огромному облегчению, доказали наконец несостоятельность всех предостережений о готовящемся восстании среди карелов, которым нас запугивали последние месяцы.

В наш штаб пришла делегация, состоящая из двадцати карельских старост во главе с неким Титовым, владельцем шерстяного производства в Петрограде, откуда он с огромными трудностями вернулся на родину специально для этой цели. Было видно, что эти люди происходили не из крестьянского сословия, откуда, в основном, набирались наши солдаты, — все они получили образование, среди них были преподаватели университетов, инженеры, промышленники и даже несколько человек, вернувшихся из Австралии и Америки.

Они изъявили желание подать петицию Его Величеству Королю Георгу V, в которой умоляли принять их под защиту британской короны. После длительных и глубоких размышлений они изложили причины своего решения в документе, дословный перевод которого, сделанный в то время, приводится ниже:

Г-ну Полковнику Корельского Добровольного Отряда Британской Службы Вудс для представления и ознакомления с настоящей просьбой их Королевского Высочества Короля Британского.

От имени всего народа Корельского, основываясь на множестве собраний и размышлений, имеем великую честь заявить Вашему Королевскому Величеству следующее:

До нашествия в пределы нашей родины финнов-белогвардейцев Корелия уже несколько столетий находилась под властью России. Но вот вспыхнула революция, которая улучшающего нам не дала, хотя от ней мы многого ждали. Затем в пределы Корелии вторгнулись финны-белогвардейцы и большевики с целью насильным образом покорить Корелию и присоединить к Финляндии, но тогда мы явились к Командующему Войск Британских в Мурманске и, получив винтовки и патроны, своими маленькими силами изгнали количеством в несколько сот больше своих сил противника.

Корелия сама по себе маленькая страна — с запада ее граничит финская граница, с юга — река Свирь, с востока — Онежское озеро, река Онега и Белое море, и с севера — Северный Ледовитый Океан. Лесов в Корелии много, масса озер и рек, в которых есть большие пороги и водопады, а также всякая руда и минералы.

Уже несколько столетий Корелия находилась под властью-игом России. Она, имея полную власть над Корелией, старалась держать Корелию в темноте, не давая просвещения и высасывая из нас наше последнее достояние, от которой на долю Корелии ничего никогда не приходилось. С Россией сжиться мы никогда не сможем, да и не желаем. К Финляндии, которая наглым образом хотела присоединить нашу родину к себе, опустошив наши села и деревни, унеся наши последние деньги-гроши, мы быть солидарны никогда не хотим.

Народ Корельский от всей души благодарит Ваше Королевское Величество за оказанное Вашими властями содействие, благодаря которому нам удалось изгнать из пределов нашей родины финнов-белогвардейцев. Мы от души желаем, чтобы Британское правительство приняло нас под свою защиту-покровительство на автономных началах, т. е. дав нам право устроить внутреннюю жизнь нашей родины и управлять внутренней жизнью, как нам желательно.

Делегаты от всей Корелии хотели бы приехать в Англию и ознакомить Ваше Королевское Величество с бытом и положением Корелии. Умоляюще просим принять нашу родину Корелию под защиту Британии, которую всякий щиплет, т. е. Корелию.

Это заявление изложено в очень маленьком размере, но нам было бы желательно изложить все наши требования еще раз и со всеми подробностями, снабдив и укрепив требования подписями граждан всей Корелии, которые — требования — представим Вашему Королевскому Величеству, если Вам будет желательно.

Мы, нижеподписавшиеся, выбранные от всей Корелии представителями, подписуемся:

Я согласился передать петицию карелов по официальным каналам и послал ее бригадному генералу Прайсу как следующему по званию офицеру. У него, как и у меня, не было опыта в подобных вопросах, однако документ был должным образом передан генералу Мейнарду с пояснительной запиской, и Управление главнокомандующего переслало его в Лондон.

К сожалению, каким-то образом в Кемь просочилась информация о существовании этой петиции и о том, что она уже отправлена в Лондон. Были предприняты попытки узнать у нас с Менде ее точное содержание, однако мы отвечали, что не знаем намерений карелов, поскольку не имеем обычая читать корреспонденцию, адресованную другим, и предлагали спросить напрямую у Григория, который, возможно, расскажет все, что им так хочется знать. Этим предложением никто так и не воспользовался.

Без всякого энтузиазма воспринял эту ситуацию также майор Батаяр, офицер французской разведки, что проявилось в резком изменении его отношения к нам: если раньше, общаясь с нами, он добродушно шутил, то сейчас демонстративно ограничивался ледяной вежливостью.

Через несколько дней из Мурманска в Кемь приехал генерал Мейнард. Он сообщил, что эта затея является несбыточной и британское правительство на нее не пойдет. В поддержку своей точки зрения он представил несколько неоспоримых аргументов; тем не менее я продолжал считать, что интерес к Мурманску, единственному арктическому порту, не замерзающему в зимние месяцы, возможно, перевесит географические трудности, тем более теперь, когда было совершенно ясно, что у Мурманской армии нет никаких шансов одержать верх над большевиками, в то время как Карелия могла бы стать полезным буферным государством на севере. К тому же не было никаких сомнений в коммерческой привлекательности рабочей золотодобывающей шахты, расположенной на юге Карелии рядом с железной дорогой, местных запасов золота, серебра и свинца, а также сотен квадратных миль нетронутых лесов вместе с изобилием водной энергии.

Спустя некоторое время из Англии, из Министерства иностранных дел прибыл известный дипломат, чтобы разрешить вопрос с карельской петицией. Я был заранее извещен о времени его прибытия в Кемь и пришел на вокзал, чтобы лично встретить гостя. Высокий и худощавый, с чисто выбритым лицом и сединой на висках, он с широкой улыбкой перешел через железнодорожные пути и протянул мне руку, поприветствовав следующими словами:

«Неужели, полковник Вудс, это очередной ирландский розыгрыш?»

Я поспешил снять с себя ответственность, но не думаю, что его вполне убедили мои отрицания. Тем не менее он сообщил мне, что правительство тщательно рассмотрело все аспекты сложившейся ситуации и с большой неохотой пришло к выводу, что не сможет принять Карелию под британский протекторат. Он упомянул, что поданная петиция вызвала переполох среди некоторых из наших союзников, которые обвиняли меня в подстрекательстве «британских планов на захват Карелии».

Он попросил, чтобы я сообщил карелам о решении правительства. Я отказался по двум причинам: во-первых, я был уверен, что ему лучше удастся подсластить пилюлю, к тому же в качестве представителя правительства именно он был должен дать карелам официальный ответ на их официальный запрос; во-вторых, я не испытывал желания наблюдать разочарование, с которым, как я был уверен, они воспримут решение Британии. Именно поэтому я не пошел на собрание, созванное карелами, чтобы принять посланника британского правительства и выслушать его заявление.

Мне кажется, мое разочарование было почти таким же глубоким, как и у карелов; к тому же я опасался, что отказ принять их предложение может повлиять и на их лояльность по отношению к союзникам во время будущих боевых действий. Однако удалось значительно смягчить эффект своего сообщения, и карелы никак не изменили своего дружелюбного отношения к нам, да и их уважение к авторитету британцев совершенно не пошатнулось. Тем не менее нетрудно было заметить, как сильно они разочарованы.

Мне кажется, антипатия к русской власти сидела в них очень глубоко, так как их лидеры использовали любую возможность, чтобы добиться хоть какой-нибудь независимости. Как следствие, я был не очень удивлен, когда через несколько недель получил приведенный ниже документ, который их лидеры попросили передать британским властям. Он был написан на другом языке, и на нем было гораздо больше подписей, чем на первом. Его перевели с финского на русский и затем на английский. Далее приведен его точный перевод:

Главнокомандующему силами союзников в Мурманске.

Сэр,

Мы, нижеподписавшиеся представители, выбранные от всего карельского народа, хотим представить на ваше рассмотрение результаты нашего обсуждения письма, полученного от вас в ответ на петицию, которую мы направили командующему 237-й бригады.

Мы сожалеем, что содержание вашего ответа совершенно не принимает во внимание истинные настроения среди карельского народа. Содержание письма совершенно не основывается на принципах ни демократии, ни автономии различных народов, хотя Союзные Правительства провозгласили торжественно, что эти принципы будут основой их настоящей политики. Тому, кто не знаком с автором письма, может почти показаться, что этот человек не вполне представляет глубокий патриотизм карелов и их горячее стремление к свободе.

В связи с общим тоном письма мы находим уместным более ясно выразить нашу точку зрения, и мы имеем честь попросить вас проявить любезность и заново обдумать следующие вопросы:

(1) Комитет, членами которого мы являемся, был выбран на собрании представителей-делегатов от деревень всей нашей страны, и получил всю власть решать все дела карельского народа, для решения которых он и получил свои полномочия.

(2) Из того, что этот комитет может узнать из прессы, Союзные Правительства пригласили на планируемую Конференцию на Принцевых островах не только представителей различных признаваемых Правительств (в России), но также и делегатов от таких политических и национальных групп, у которых в это время еще нет политической индивидуальности. По этой причине комитет желает назначить представителя от Карельской Нации, чтобы присутствовать на планируемой конференции.

(3) В марте прошлого года, когда было заключено соглашение между Лидерами Союзных Сил и Мурманским Советом, по которому Союзные Силы должны были оккупировать страну, чтобы сдержать прилив национальных врагов России, Совет спросил у карелов, согласны ли они с предпринятыми шагами. Карелы согласились на это предложение, и в то время было заключено соглашение, согласно которому у Мурманского Совета оставалась та же власть, которая была у него в то время. Но потом, позже, было образовано временное Правительство и назначен губернатор, и это было сделано без совета с Карельским Народом (как будто Карельский Народ не мог помочь в этих двух делах) или с союзниками. Мы считаем, что, поскольку с Карельским Народом не посоветовались, Мурманский Совет должен был посоветоваться с Лидерами Союзных Сил.

(4) Предложения, сделанные Союзными Силами о конференции на Принцевых островах, развеивают все сомнения в готовности Союзников признать осуществимость встречи с Русским Советским Правительством. Карельский Комитет надеется, что при данных обстоятельствах не было ничего смехотворного в их надежде получить разрешение послать своих представителей на эту конференцию.

(5) В вашем письме сделано заявление, что нынешние выборы в земское собрание Кемского уезда дают жителям возможность выбрать таких представителей, каких они действительно хотели бы. Мы думаем, что это заявление, которое не основывается на твердых фактах, было сделано, потому что вас дезинформировали об истинной природе этих выборов; так как их организация не была такой, чтобы обеспечить то, чтобы выборы в будущее земское собрание могли рассматриваться как справедливые и чтобы они действительно отражали мнение и желания избирателей, как это должно быть. Официальное объявление об этих выборах подразумевает, хотя напрямую не говорит, что заседания земского собрания будут проводиться на русском, а не, как это должно быть, на карельском языке. Карелы неоднократно просили, чтобы все объявления в связи с выборами печатались на карельском, но безуспешно. По этой причине те карелы, кто не говорит и не понимает по-русски, не имеют возможности получить всю информацию для своего полного участия в выборах. Мы спрашиваем, Сэр, как при таком способе выборов, в которых мы не можем принять полное участие, можно ожидать, что будет выражена воля всех избирателей? Из этого следует, что, так как земское собрание будет избрано только одной частью избирателей, они и будут заботиться о благе только этой части. Предполагая, что желательно выбрать земское собрание, которое будет справедливо и равно представлять всех избирателей, является крайне важным, чтобы все жители от двадцати лет и старше и все добровольцы, которые служили в армии, не только получили право голосовать, но и имели бы все возможности осуществить это право. Для этого необходимо, чтобы все извещения в связи с выборами печатались на языке народа, то есть на карельском, и чтобы этот же язык использовался в дискуссиях земского собрания. Мы хотели бы добавить, что, учитывая тот факт, что почти все население страны говорит только по-карельски, эти требования не являются преувеличенными.

В заключение мы имеем честь указать, что никогда не просили и не ожидали, что Союзники будут заниматься внутренними делами Карелии, пока мы остаемся незатронутыми внешними воздействиями. Пока Карелия остается в этом счастливом состоянии, нашей заботой как членов комитета представителей является вести Карельский Народ и охранять его интересы всеми имеющимися у нас возможностями. Раньше Царское Правительство и те, кому оно делегировало свою власть, не допускали ни малейшей попытки развития Карельской национальности, образования и сельскохозяйственного дела. Нашим самым большим желанием является то, чтобы Союзники не оказывали поддержки старому режиму, который не дает Карелии использовать эту возможность навести в своем доме порядок.

Кемь, 25/3/19.

Документ был подписан выборными представителями, чьи имена по очевидным причинам не могут быть опубликованы.

Я крайне неодобрительно отнесся к реакции, последовавшей на это обращение, и до сих пор готов придерживаться своего мнения. Действия руководства после получения этого документа создали очень опасную ситуацию, учитывая характер людей, которых она затрагивала напрямую. Штаб-квартира главнокомандующего сообщила об обращении генералу Ермолову и предложила, чтобы он лично встретился и переговорил с комитетом представителей.

Однажды утром карельские старосты были созваны на встречу с русским генерал-губернатором, организованную в его личном вагоне на станции Кемь. Были приняты меры предосторожности, чтобы обе стороны не пришли с оружием. Генерал Ермолов принял их при полном параде и заставил их стоять во время своей речи. Без сомнений, этот прием напомнил им о довоенных днях, когда русский чиновник видел себя наместником Бога на Земле и считал ниже своего достоинства общаться с карелами наравне. Лишь осыпав карелов жесткими упреками в предательском поведении, выражавшемся в том, что они осмелились высказать свое мнение, генерал соизволил выслушать их жалобы — если они, конечно, имелись. Должно быть, они высказались достаточно прямо, так как встреча закончилась тем, что генерал-губернатор окончательно вышел из себя, а карелы замкнулись в угрюмом и мрачном равнодушии. Было бы странно, если бы эта встреча поколебала их убеждения, учитывая то, что их обзывали мятежными свиньями и дворнягами, чей выводок нужно истребить под корень, и что им пообещали заменить всех британских офицеров на русских. Последняя угроза их крайне взбудоражила, и нам пришлось намекнуть генерал-губернатору, что он находится под защитой британцев и его безопасность в Кеми всецело зависит от людей в этой форме.

Комитет представителей обратился ко мне за рекомендациями по дальнейшим действиям. Несмотря на всю симпатию к ним, в данной ситуации я не мог нечего посоветовать по политической стороне вопроса, не скомпрометировав намерения генерала Мейнарда, поэтому я предложил им подождать, пока ситуация немного не прояснится, и использовать это время, чтобы организовать региональное и национальное представительство на основе системы тайного голосования. Я также порекомендовал им создать Национальный сберегательный банк и торговое общество на кооперативных началах, что было оптимально для страны, в которой отсутствовало классовое деление, а немногие частные торговцы могли бы быть наняты в качестве управляющих или руководителей этих предприятий. Эти схемы пришлись по душе их бережливой натуре, и они согласились, что, если карелам удастся сплотиться и полноценно использовать свои ресурсы, их позиция станет намного прочнее и им будет легче справляться с ходом событий.

Мы получили доказательства, что политическая ситуация в Карелии интересовала и другие страны, когда карельский патруль доставил двух финских офицеров, пойманных рядом с южной границей. На допросе финны объявили, что правительство послало их в качестве представителей к британскому главнокомандующему, однако не смогли предоставить соответствующих документов и были переправлены в Мурманск.

Вскоре после этого случая в центре Карелии была арестована финская девушка примерно двадцати лет, одетая в мужскую одежду. Ее доставили в Кемь, где после перекрестного допроса мы выяснили, что она была известной проституткой из Гельсингфорса, которую подослали финские власти, чтобы разведать точное положение дел в Карелии и «подружиться с британским командиром карелов, который не застрелит ее, как шпионку». Эта девушка в одиночку преодолела не одну сотню миль по враждебной территории, по большей части пешком, неся еду в рюкзаке — суровое испытание. Согласно документам, которые ей дали с собой, она обвинялась в финансовых растратах, от которых якобы и спасалась, стремясь избежать финляндского правосудия; однако, принимая во внимание то, что она рассказала на допросе, эти документы были совершенно неубедительными. Несколько дней ее держали под строгим арестом, потом привезли обратно к границе и под белым флагом передали на финскую заставу, перед этим под угрозой расстрела посоветовав больше не соглашаться на подобные приключения.

Глава 14

Реорганизация полка

При первых признаках приближения весны инженеры железной дороги начали закладывать динамит в лед в разных местах на реке выше моста, чтобы свести к минимуму опасность для его конструкций с приходом настоящего тепла. Прошло немного времени, и мы увидели, насколько необходимы были эти меры предосторожности. Когда вся поверхность льда покрылась трещинами, огромные льдины начали наползать на поверхность еще крепкого льда, в результате чего образовывались торосы, возвышавшиеся над поверхностью реки и ее берегами на сорок футов. Под их напором мост не продержался бы и нескольких минут.

Для инженеров наступило тревожное и тяжелое время. Отработав полный рабочий день, они часто были вынуждены задерживаться далеко за полночь и при свете сигнальных огней с риском для жизни карабкаться по неверным и предательским склонам, чтобы поместить взрывчатку туда, где ее можно было использовать наиболее эффективно. Некоторые из них получали тяжелые травмы во время закладки зарядов, когда ледяные нагромождения, которые они планировали взорвать, вдруг оседали под их ногами.

Несмотря на все их усилия, лед продолжал скапливаться перед мостом, пока самые верхние льдины не начали перелезать через парапет на полотно железной дороги. Давление было ужасным, и полное разрушение моста казалось лишь вопросом времени, однако благодаря почти сверхъестественным усилиям русских инженеров, которым помогали наши саперы, угроза была на время предотвращена. Один из инженеров погиб, когда вся масса льда внезапно двинулась и раздавила его о столб. Рев освободившихся ледяных глыб был слышен в округе на многие мили, и прошло немало дней, прежде чем треск льдин, сталкивающихся между собой, и постоянный грохот над быстринами начали постепенно стихать. Через неделю грохот возобновился, когда до Кеми доплыл лед из больших озер выше по течению реки. Он принес с собой резкое падение температуры, которое продолжалось около двух недель. На одной из плывущих льдин можно было различить фрагменты зимней дороги — ее можно было узнать по еще торчавшим над поверхностью маленьким деревцам и шестам, которые использовались в качестве указателей.

На одном из этих миниатюрных айсбергов в совершенно безвыходной ситуации оказалась маленькая, напуганная до смерти собачка. Лишь с большим трудом и риском ее удалось спасти нескольким карелам с помощью длинных шестов и необычайной ловкости, с которой они прыгали по быстро плывущим льдинам, проявляя безошибочное чутье, когда требовалось определить, какая из них сможет выдержать их вес.

Перед тем, как лед на реке тронулся, жители Кеми вырезали глыбы чистого льда в тех местах, где не было тропинок и санных дорог, чтобы спрятать их в свои погреба, которые в летнюю жару служили им отличными холодильниками. Даже в самую жаркую погоду в конце лета земля никогда не прогревалась глубже, чем на пять-шесть футов, и лед под землей почти не таял.

Активная пропаганда, которую русские вели против карелов в Мурманске, принесла слишком плодотворные результаты в отношении генерала Мейнарда, но, несмотря на антипатию по отношению к карелам и их деятельности, которую удалось вселить в нашего главнокомандующего и его штаб, без помощи Карельского полка союзники обойтись не могли, так как их коммуникации все больше и больше растягивались в связи с наступлением генерала Прайса на юг. Однако подозрения мурманской штаб-квартиры были вряд ли сильнее, чем недоверие, которое карелы питали по отношению к русскому и союзному командованию, и мне даже пришлось доложить генералу Мейнарду, что личный состав полка едва ли покинет район реки Кемь, пока рядом стоит Мурманская армия, так как карелы боятся, что русские попытаются оккупировать Карелию в отсутствие ее мужчин, которые будут сражаться где-то в другом месте.

Для солдат Карельского полка не оставалось секретом не только отношение к ним русского командования, но и отношение каждого представителя союзного командования в Мурманске. В этих обстоятельствах, когда генерал Мейнард отдал приказ о реорганизации полка, этот приказ пришлось долго разъяснять, и я должен был персонально поручиться за честные намерения генерала, стоящие за его решением разделить полк на новые подразделения.

Помимо этого, карелы с подозрением отнеслись к назначению русского офицера, которого перевели на службу в Карельский полк, чтобы в перспективе постепенно заменить всех британских офицеров на русских. Лишь благодаря такту и удивительному пониманию, проявленному графом Беннигсеном, карелы сначала смирились, а потом даже стали уважать его за мужество, тактичность и лидерские способности, проявленные при командовании Олонецким (1-м) батальоном.

В результате реорганизации полка, кроме Олонецкого батальона, были созданы следующие подразделения:

(а) Мобильный боевой батальон, состоящий в основном из молодых или недавно рекрутированных солдат;

(б) Саперно-строительные части;

(в) Гарнизонная охрана;

(г) Пограничная охрана;

(д) Трудовой батальон.

Офицерами в этих соединениях были следующие люди:

Майор X. С. Филселл Командующий 1-м вспомогательным батальоном

Капитан Е. С. Ланс Адъютант 1-го вспомогательного батальона

Капитан Ф. Смит Транспортный офицер и интендант

Капитан Дж. Б. Ноэль Командир роты

Капитан Л. Дж. Грэхэм-Толер Командир роты

Капитан Ф. Л. Аллан Командир взвода

Лейтенант Ф. У. Хилл Переводчик

Лейтенант Д. Дрю Офицер пулеметной команды

Лейтенант С. Форбс Командир взвода (и. о. командира роты)

Лейтенант А. Прайер Командир взвода (помощник адъютанта)

Лейтенант Дж. Лидбитер Командир взвода

Капитан Дж. Хармер Пограничная охрана

Лейтенант Дж. Томпсон Пограничная охрана

Капитан Е. X. Хитон Гарнизонная охрана

Лейтенант Е. Д. Маккай Гарнизонная охрана

Майор У. X. Гаррисон Трудовой батальон

Лейтенант У. М. Робертсон Трудовой батальон

Майор Е. Райт-Керр Саперно-строительные части

Капитан Странак Саперно-строительные части

Лейтенант Дж. Миллс Речной транспорт

Лейтенант У. Батлер Полковой адъютант

Лейтенант Р. С. Робинсон Учетный отдел

Лейтенант Н. Е. Менде Переводчик

Лейтенант У. Литтл Адъютант трудового батальона

Лейтенант А. К. Тетчер Полковой квартирмейстер

Олонецкий батальон блестяще осуществлял разведывательную деятельность под руководством майора Дрейк-Брокмана и провел несколько успешных атак на белофинские деревни и гарнизоны в юго-западной Карелии. Однако новый «боевой батальон» был организован в условиях, совершенно не способствующих набору новых солдат, и я знал, что немало молодых людей, без чьего присутствия мы вполне могли обойтись в случае неприятностей, принудили «добровольно» поступить на службу. Большинство мужчин, включая лучших солдат и разведчиков, либо перешли в другие соединения, либо вернулись домой для боронования и других полевых работ (из-за короткого лета вспашка и сев проводились по осени, и, когда сходил снег, молодые ростки уже пробивались из земли), и при этом все забрали с собой оружие.

Эти неудачи сами по себе очень обескураживали, однако все шансы на улучшение ситуации были окончательно потеряны, когда штаб-квартира главнокомандующего, проявив то, что я не могу назвать иначе как отсутствием здравого смысла, прислала из Мурманска для командования этим батальоном <Карельским добровольческим батальоном> самого неподходящего офицера.

Майор Филселл был во многих отношениях отличным офицером, с которым я был бы горд служить в английском полку; однако его десятилетний опыт службы в Королевском полку африканских стрелков, из которого он только что прибыл, сослужил плохую службу, когда ему пришлось командовать этими жителями севера. Ему рассказали историю Карельского полка и вкратце изложили события, начиная с высадки союзников на севере России, чтобы он смог соответствующим образом настроиться на свою новую должность; его адъютантом был капитан Фрайер, а ротными командирами были назначены Николай, Григорий и лейтенант Форбес из Королевского гренадерского гвардейского полка; но он, несмотря на все созданные для него условия, так и не смог понять своих солдат.

Филселл не знал ни слова на их языке, и можно только сожалеть, что он был очень нетерпелив со своим сербским переводчиком и не сумел осознать тщетность своих попыток муштровать солдат для официальных парадов, в то время как нужно было срочно заниматься с ними совсем другим, как и не смог понять то, что само существование его батальона зависело исключительно от доброй воли карельских лидеров.

В этих условиях конфликт становился неизбежным. Прошло совсем немного времени, как Николай и Григорий уволились со службы, а Фрайер написал заявление о переводе. Около пятидесяти человек дезертировало, так как не могли уволиться, и остались лишь те, у кого не было дома, куда можно было вернуться. Их командир называл своих солдат «неграми» — словом, которое они узнавали, — и точно так же относился к ним. Карельским офицерам было запрещено показываться в офицерской столовой, да и к Фрайеру, который выслужился из рядовых, относились как к человеку второго сорта.

Солдат заставили носить походные ботинки, которые натирали им ноги, и заниматься физической и строевой подготовкой чаще, чем в армии Кичинера в самый напряженный подготовительный период. Они понимали и любили стрелковую подготовку, но эти стойкие жители лесов, рыбаки и лесорубы не могли понять необходимость «гимнастики», как и то едва скрываемое презрение, которое испытывал к ним их командир. В общем, для меня не стали сюрпризом частые случаи дезертирства или то, что медосмотр стал главным событием в распорядке дня.

В дополнение ко всем сложностям, связанным с подготовкой батальона к службе, в его казармы пробрались два агента большевиков, замаскировавшиеся под американских моряков из экипажа флагманского корабля адмирала Мак-Калли, который сейчас стоял в кемском порту. Один из этих людей, знавший русский язык, наплел карелам, что их полковой значок был символом рабства; что все ирландские солдаты подняли восстание и убили своих офицеров и их примеру последовали тысячи их английских и шотландских товарищей. В свете этой информации их призвали сорвать кокарды со своих униформ и растоптать их.

Эти «американцы» пришли к карелам с подарками: шоколадом, сигаретами и ящиком виски. Трое самых неразумных солдат напились настолько, что сломали значки, о чем позднее очень сожалели, когда ими занялась полковая полиция в своей обычной, соответствующей случаю манере.

Я доложил о происшествии в штаб-квартиру главнокомандующего, и, взяв с собой майора Мейклджона из контрразведки и двух карельских солдат, отправился на Попов Остров для разговора с адмиралом Мак-Калли. Американский флагман, один из кораблей «флота Форда», был построен предельно утилитарно, без каких-либо излишеств. Голые трубы и клапаны над стальными палубами и перегородками придавали судну очень современный вид. Адмирал принял нас исключительно любезно, выразив негодование по поводу известий, что кто-то из его экипажа оказался виновным в предательстве по отношению к англичанам. По нашей просьбе весь экипаж был собран и выстроен на палубе для поиска виновных.

Разнородность корабельного экипажа стала для меня большой неожиданностью. Однажды я уже был в гостях на американском эсминце, но там не видел ничего подобного. Здесь же на борту были представлены самые разные национальности: японцы, китайцы, португальцы, испанцы, негры, мексиканцы, шведы, индусы, малайзийцы, полинезийцы и многие другие, чье происхождение осталось для нас загадкой. Двое карельских солдат не смогли никого узнать, однако после долгих расспросов стало ясно, что не хватает двух матросов, которые находились не то в лазарете, не то где-то еще. Было установлено, что один из них был поляком, который несколько лет прожил в Глазго. Я попросил адмирала Мак-Калли выдать этого человека нам, но он отказался, пообещав, впрочем, что разберется с ним сам.

Мы объяснили адмиралу, что всегда рады видеть у себя друзей, однако отныне Кемь будет закрыта для его подчиненных, за исключением офицеров или матросов, которым адмирал лично подпишет пропуск. Ему была вполне понятна необходимость подобных мер, и он согласился соответствующим образом ограничить свободу своего экипажа.

Я всегда восхищался смекалкой моряков, но мне показалось, что даже она бессильна, когда требуется четко и без искажений донести приказ до группы людей, сорок процентов которых не понимают по-английски. Мы спросили у адмирала, как он справляется с этой трудностью, но он уверил нас, что нет ничего проще!

Мы так и не узнали, какие меры предпринял адмирал в случае с двумя агентами большевиков, но лично я надеюсь, что пропажа ящика виски из его запасов все-таки сказалась на их наказании.

Как уже упоминалось в списке офицеров, занимавших должности в Карельском полку (см. выше), гарнизонный взвод находился под командованием лейтенанта Джона Салливана Лонга. Мне кажется, что своему полному имени, полученному при крещении, он был обязан своим ростом и худобой. Он был так высок, что казалось неуместным обращаться к нему по такой короткой фамилии. У Лонга был удивительный талант — он умел приручать диких зверей и птиц. В начале весны он вскарабкался на колокольню кемского собора и достал птенца из находившегося там гнезда галки. Он держал галчонка у себя в комнате, выкармливая и ухаживая за ним, пока тот не подрос и не научился летать. К этому времени Лонг приучил его есть из своих губ, прилетать на зов и, сидя у него на плече, насвистывать песенку «Вон крадется ласка»; галчонок мог также весьма достоверно подражать соло пикколо, которое он услышал на граммофонной пластинке.

Когда Лонг ездил с проверками по различным постам, Джек всегда его сопровождал. Иногда он срывался с плеча своего хозяина, чтобы погоняться за насекомым или другой птицей, но всегда возвращался обратно, не обращая внимания ни на какие препятствия или звуки. Часто, когда Лонг обедал в нашей офицерской столовой, мы замечали отсутствие Джека, и в ответ на наш вопрос о его местонахождении Лонг говорил: «Он просто пошел в гости к друзьям». Поев, Лонг высовывал голову из окна и особым образом свистел. Тут же из шумной толпы на соборной колокольне вылетал Джек и, спланировав через окно, приземлялся на тарелке или на плече своего хозяина.

Переезд штаб-квартиры главнокомандующего вместе со всем имуществом и персоналом в Кемь был приятным событием, которое оживило общественную жизнь в городе. Бумажная война, которую мы время от времени вели до этого, сменилась гостеприимством и радушным сотрудничеством. Конечно, не обошлось без обычных разбирательств по мелким вопросам снабжения, но теперь мы могли отвечать на них лично, используя язык, более подходящий для соответствующей ситуации, и тем самым подвергая себя меньшему риску попасть под трибунал.

Полковник Т. С. Р. Мур, отвечавший за транспорт и снабжение всех гражданских лиц и войск из различных стран, составлявших наши силы, никогда не позволял работе брать верх над его неисчерпаемым чувством юмора. Я буду всегда с благодарностью вспоминать его помощь и терпение, проявленное в отношении постоянно меняющихся чисел и плохого транспорта.

Личная встреча с полковником Шустером, длившаяся всего несколько минут, тоже принесла гораздо лучшие результаты, чем можно было бы добиться, исписав не одну стопку бумаги в раздражающей переписке.

Майор Маккези, которого его многочисленные друзья называли «Пи Джей», также был нашим давним знакомым. Он приезжал к нам в марте и, помимо неистощимого чувства юмора и профессионализма, дал нам ценные советы и помог решить много проблем, возникавших почти ежедневно в связи с реорганизацией Карельского полка.

Майор Грув, майор Стил, лейтенант Роджерсон, да и все остальные сотрудники штаба оказались замечательными товарищами в ситуации, которая потребовала от каждого человека, участвовавшего в операции, проявить свои лучшие качества. Меня удивило лишь одно открытие: я еще никогда не встречал такого неумелого игрока в бридж, как генерал Мейнард!

Когда лед почти полностью сошел, личный состав британцев в Кеми увеличился за счет полезного — и жизнерадостного — пополнения в виде легкого крейсера Его Величества «Внимательный» под командованием капитана Альтама. Прошлым летом «Внимательный» уже заходил в Кемь, однако в тот раз его стоянка была недолгой, и на смену ему пришли наши старые друзья на «Найране» со своими гидропланами.

Глава 15

Операции под Онегой

Карелы собрали достаточно средств с продажи мехов и постройки телег, чтобы купить моторную лодку с дышащим на ладан тридцатисильным двигателем. Предполагалось, что она будет буксировать груженые лодки в нижнем течении реки. Корпус длиной тридцать пять футов был в хорошем состоянии, чего нельзя было сказать о немецком двигателе, который довольно долго оставался без присмотра. Однако главный инженер «Найраны» и его механики были настолько любезны, что согласились перебрать для нас двигатель. Много деталей пришлось заменить и перепроверить, пока наши эксперты не остались довольны. Когда он, наконец, был признан готовым к работе, мы стали арендовать лодку по воскресеньям для прогулок по реке и вдоль маленьких островков в ее устье, где иногда можно было поохотиться.

Экипажем во время этих прогулок служили два матроса, а гостями были, как правило, капитан Джонстон и несколько собратьев-офицеров, главный инженер и один пилот с «Найраны». Благодаря этим офицерам наш дневной рацион часто разбавлялся спиртными напитками, и именно с них пошло соревнование, кому удастся смешать самый жуткий — пусть и не всегда самый аппетитный — коктейль. (Если мне не изменяет память, победителем был Батлер, полковой адъютант.) Впрочем, это была не первая история о том, как опасно для жизни смешивать спиртное.

В одно воскресенье, когда гостями на борту «Карельского» были лейтенант Джон Салливан Лонг и его друг Джек, галчонок настоял на том, чтобы облететь каждого человека, сидящего в кубрике, и отпить глоток из его стакана. Сделав несколько кругов, он вернулся на плечо своего хозяина и заснул, но вскоре проснулся от жужжания крупного желтого насекомого, пролетавшего мимо кубрика нашего катера. Он встряхнул перьями и погнался за ним. Насекомому удал ось увернуться от него, и оно помчалось к берегу. Джек преследовал его по пятам. Они мчались зигзагами прямо над поверхностью воды — слишком близко; бедный Джек задел кончиком крыла волну и, прежде чем мы смогли развернуться и подобрать его, захлебнулся. Лонг ничего не сказал, но унес маленькое тельце с собой домой.

Весной и в начале лета наше наступление на юг под командованием генерала Прайса (или дяди Дудли, как с любовью звали его друзья) продвигалось довольно успешно, несмотря на значительные трудности, не все из которых возникли в результате действий нашего противника.

С Архангельского фронта на восточной стороне Белого моря до нас доходили новости о тяжелых сражениях и восстаниях. С юга наступали войска большевиков, которыми руководила женщина, известная как Кровавая Роза (Роза Землячка (Залкинд) (1876-1947), политкомиссар 13-й армии, позднее видный деятель сталинского режима). Эта леди имела привычку лично разбираться с военнопленными. Из ее рук они выходили изуродованными, после чего их расстреливали, и из-за этих дьявольских обычаев ее имя наводило ужас на весь русский Север.

В Онеге поднял мятеж русский батальон, которым командовали британские офицеры. Все они были убиты, за исключением полковника Эндрюса, которого забрали в качестве военнопленного в Москву. (Продержав несколько месяцев в заключении, этого офицера по приказу Ленина выпустили и вернули в Англию. Примерно в 1923 году он был убит в гараже, которым владел совместно с покойным бригадным генералом Ф. П. Крозье.)

Эти новости вызвали беспокойство в рядах Мурманской армии, создав дополнительные проблемы для людей, командовавших операцией. Вызвать упадок боевого духа в русских войсках под командованием генерала Прайса никогда не было трудной задачей, а события в архангельских силах лишили их последнего желания воевать, если оно у них когда-нибудь и было. Хотя они еще не достигли стадии открытого восстания, но все время оставались хмурыми и молчаливыми — разительный контраст с довольно высоким боевым духом, который неизменно проявляли наши войска во Франции, даже будучи промокшими, грязными и усталыми.

Позже генерал Прайс сказал мне, что почти всеми своими успехами на юге он был обязан горстке британцев, канадцев и Карельскому Олонецкому батальону, которые никогда его не подводили.

Онега, которую сейчас контролировали крупные силы большевиков, представляла серьезную угрозу коммуникациям генерала Прайса, так как от нее до железной дороги было всего девяносто миль, на протяжении которых враг не встретил бы почти или вообще никакого сопротивления. Его мобильные силы могли быстро продвинуться по прямой дороге на Сороку, ведущей вдоль южного берега Белого моря через Сумский Посад, и атаковать железную дорогу, особенно уязвимую из-за большого количества деревянных мостов. Поэтому я с облегчением получил в начале июля приказ от главнокомандующего выдвинуться в Сумский Посад, большую деревню на берегу реки Сумы. Согласно инструкциям, я должен был организовать отряд из местных жителей и любыми средствами удерживать дорогу на Онегу от наступления на запад сил большевиков. Предоставить мне войска из Кеми не было возможности, однако после уговоров я получил разрешение взять с собой сербский взвод и с помощью различных уловок выпросил гаубичный расчет под командованием капитана Лака. Со мной был лейтенант Менде в качестве переводчика и Григорий, вызвавшийся добровольцем. Мы даже уговорили присоединиться к нам две пулеметные команды с «Льюисами» из гарнизонной охраны Карельского полка и в целом были настроены вполне оптимистично.

Наши наземные силы позже были усилены двумя мощными «морскими охотниками», которые несли по трехфунтовому орудию и пулемету. Они должны были поддерживать нас в районе беломорского побережья, но, к сожалению, действовать они могли только по отдельности — отчасти из-за постоянных поломок в двигателях, отчасти из-за непомерного потребления топлива. На каждом из них стояло по два двигателя мощностью 45 лошадиных сил, и мы считали удачей, если в нужный момент удавалось запустить хотя бы один из двигателей на одном из катеров.

Сумский Посад оказался живописной деревушкой с обычными здесь деревянными домами, раскинувшейся на обеих берегах реки. Части деревни соединялись друг с другом двумя мостами, один из которых, на окраине, был перекинут через пороги, а второй построен напротив церкви на севере. Западный берег реки был крутым, и на его вершине стояла колокольня, с которой окрестности просматривались на три стороны света на много миль. Местность здесь была ровной, безлесной, с возделанными полями. Однако на востоке деревню от леса отделяла лишь полоска земли в милю шириной, в то время как неприятности ожидались именно оттуда.

После обычных приготовлений мы обошли дома, убеждая местных жителей присоединиться к нашим силам. Впрочем, шансов на то, чтобы найти подходящих новобранцев, у нас почти не было, поскольку до нас в этом районе уже поработал полковник Кругляков, набиравший своих «партизан», и прошел набор в Мурманскую армию. Тем не менее нам удалось произвести впечатление на нескольких дюжих женщин и одного мужчину, насчет которого Лак предположил, что мы «выкопали его из могилы на кладбище». Всё же эти усилия принесли свои плоды, и на запрос: «Какова сила ваших новобранцев», присланный по телеграфу из штаб-квартиры главнокомандующего, мы смогли ответить согласно с правдой: «Один ветеран встал под знамена».

Я попросил Григория, чтобы он прислал кого-нибудь из своих прежних подчиненных, покинувших Карельский полк, и через пару дней в расположении нашего отряда появились двадцать пять жизнерадостных и крепких мужчин, с радостью готовых поучаствовать в очередной кампании.

Чтобы найти дополнительных новобранцев, мы с Менде отправились вверх по реке в маленькую деревушку, где, как нам рассказали, еще оставалось несколько мужчин. Нас не обманули, но нам не потребовалось много времени, чтобы понять, почему их обошли стороной наши предшественники. Все четыреста человек, живущие в этой деревне, — мужчины, женщины и дети, которых было немало, — были больны сифилисом, и у большинства из них он уже достиг последних стадий. Внешность их была слишком ужасной для описания; вид этих бедняг вызывал такое отвращение, что нас с Менде долго тошнило, и мы пропустили несколько приемов пищи, прежде чем прошла дурнота, вызванная этим отталкивающим зрелищем.

После этого случая Григорий рассказал, что в этой части страны, которую избегали посещать даже священники, никогда не имелось медицинского обслуживания. По его словам, это был замкнутый круг: изначально распространению болезни способствовали кровосмесительные браки, а сейчас уже сама болезнь принуждала их вступать в браки только между собой.

Наши разведчики хорошо выполнили свою работу, проверив округу и найдя на онежской дороге позицию, на которой благодаря рельефу местности мы получали большое преимущество. На протяжении нескольких миль дорога тянулась между болотом по одну сторону и морем по другую; в одном месте она проходила между двух больших скал, поросших кустарником и невысокими деревьями. Здесь можно было устроить отличное укрытие для наших пулеметных команд и стрелков. Разведчики доложили о приближении вражеских сил, численность которых они оценили в пятьсот человек, включая кавалерию. Была проведена необходимая подготовка, капитан-лейтенанту Джонстону удалось завести двигатели своего морского охотника, и мы стали ожидать появления нападавших.

Едва ли можно найти человека, который бы считал себя командиром и при этом был бы столь же безрассуден и беспечен, как командующий силами большевиков, наступавших по онежской дороге. Он не выслал вперед ни разведчиков, ни авангардный отряд; вместо этого его силы — примерно тридцать конных бойцов, сразу за которыми толпой шла пехота — медленно тащились по дороге шириной примерно семь футов.

Послав условленный сигнал Джонстону с задней стороны утеса, на котором мы притаились, мы с трудом сдерживались, пока всадники не приблизились к нашей засаде на дистанцию примерно тридцать ярдов. Тогда с обеих сторон открыли огонь пулеметы Льюиса; их тут же поддержали стрелки, среди которых были и женщины. С такого расстояния промахнуться было невозможно.

В результате наступил хаос. Те из всадников, кто уцелел после первого залпа, развернули лошадей на свою же пехоту. Копыта лошадей топтали раненых и сбивали с ног живых. Лошади, оставшиеся без ездоков, усугубили общее замешательство, когда в панике промчались сквозь людей, которые побросали оружие и устремились назад, спасая свои жизни. Однако спастись им было нелегко, так как бежать можно было только по длинной открытой дороге, откуда они только что пришли, а на ней не было ни кустика, который мог бы сгодиться в качестве прикрытия. В довершение ко всему, среди бегущих со смертоносным эффектом падал снаряд за снарядом, которые выпускал Джонстон из своего трехфунтового орудия.

Нам не составило бы труда уничтожить весь вражеский отряд до последнего солдата, но мне казалось, что гораздо лучше будет дать некоторым из них спастись, чтобы их рассказы об этом разгроме заставили большевиков лишний раз подумать, прежде чем организовывать очередное нападение на железную дорогу. Прекрасно зная о любви русских крестьян к преувеличениям, я решил, что это поражение произведет огромный эффект, что позднее и подтвердилось докладами нашей разведки.

Чтобы усилить впечатление от этого разгрома, я послал из Нюхчи по правительственному телеграфу приказ старосте поселка Лугиновского, находившегося от нас в тридцати верстах, чтобы он подготовился к размещению двух британских пехотных батальонов, кавалерийского эскадрона, пулеметной роты и вагонов с припасами, и затребовал у него ордера на постой для 95 офицеров и удобное место с коновязями для лагеря. В России в то время использовали систему телеграфной связи, при которой сообщение, посланное с одной станции на другую, поступало на все аппараты на линии, поэтому мое сообщение могли получить в Онеге, Архангельске и во многих других местах. Видимо, область приема этой телеграммы была неограниченной, и, возможно, она удивила самого Ленина в Кремле, потому что некий незнакомый мне офицер из союзных сил, не отличавшийся ни проницательностью, ни воображением, отправил с другой дальней станции телеграмму генералу Мейнарду с вопросом, где тому удалось достать все эти войска!

Я надеялся, что в Онеге не догадаются о подоплеке этого сообщения. Так оно и вышло: большевики отозвали все свои силы, находившиеся к западу от города, и наши разведчики после этого встречали только маленькие разрозненные отряды.

Оставив в Нюхче сербский гарнизон, разместив наблюдательные посты в каждой деревне до самой Онеги — из лучших разведчиков мы набрали связных, которые быстро доставили бы нам информацию, передавая ее по цепочке, — я решил, что мы выполнили поставленные задачи и что было бессмысленно действовать дальше без подкреплений. Морские охотники не смогли бы оказать нам действенную поддержку, если бы мы решили атаковать саму Онегу, хотя Джонстон думал иначе и был не против предпринять подобную попытку. Тем не менее, два монитора подошли к Онеге и провели тренировочные стрельбы, во время которых враг спрятался в близлежащем лесу, вернувшись в город лишь тогда, когда дым мониторов скрылся за горизонтом.

Передышка для местных жителей оказалась краткой. Вскоре к Онеге подошел капитан Уортон на мониторе большего тоннажа и издалека выпустил по городу несколько пятнадцатидюймовых снарядов. Звук, с которым они летели, напоминал рев скорого поезда, проносящегося по тоннелю, а от их взрывов в радиусе нескольких миль содрогнулась земля и были разрушены многие дома. Перед местной церковью образовался огромный кратер, от чего здание покосилось под опасным углом наподобие Пизанской башни.

Бомбардировка оказала деморализующее действие на население, и лишь через несколько часов после того, как силуэт монитора скрылся за горизонтом, местные жители отважились выйти из укрытий. Пораженные ужасом, они разбились на группы и обсуждали ущерб, едва ли помышляя о немедленной мести. К сожалению, у нас не было под рукой войск, чтобы воспользоваться этим очевидным замешательством, и пришлось упустить эту возможность, ограничившись пристальным наблюдением. Однако результат предварительной бомбардировки открывал отличную дорогу для наших будущих операций.

Глава 16

Эвакуация

В начале августа ситуация осложнилась в связи с тем, что союзники на севере России получили категорический приказ готовиться к полной эвакуации. Мне пришлось устроить штаб в Сумском Посаде, чтобы находиться в постоянном контакте с Кемью и решать сотни административных вопросов, связанных с управлением округом и Карельским полком.

В Кеми в это время Батлеру пришлось работать практически без сна и отдыха. К счастью, на его здравый смысл вполне можно было положиться, что снимало часть бремени с моих плеч.

По идее, не меньшее напряжение в это время должно было царить и в штаб-квартире главнокомандующего в Мурманске, однако складывалось впечатление, что их внезапно поразил недуг легкомыслия. Это проявилось в целом ряде эпизодов. Одним из них стала отправка мне некого животного в ответ на мою просьбу срочно прислать коня. До этого мне приходилось ездить на одной из артиллерийских лошадей Лака, но мой новый конь… Это было нечто! Его холка была длиннее, чем у любого животного, кроме жирафов из Лондонского зоопарка в Риджентс-Парке, у него была очень короткая и покатая спина, на которой не было места для седла, и все это заканчивалось крупом, украшенным хвостом, который, судя по размеру, должен был принадлежать той-терьеру. В качестве компенсации это существо ростом семнадцать ладоней было в избытке наделено другой крайностью — огромной головой, которую, казалось, грубо вытесали топором и посадили на длинную тощую шею. Его ребра выпирали самым удивительным образом, а ноги напоминали настоящие снегоступы. У нас также имелись подозрения, что у коня было не все в порядке с головой, так как он был сам не свой до газет и старой одежды!

Штаб-квартира долго игнорировала все мои протесты, но, в конце концов, мне удалось привлечь их внимание к тому факту, что просто забраться на это животное было подвигом, который приходилось совершать через окно второго этажа. Я предложил, чтобы в стандартную комплектацию к нему включили раздвижную лестницу. Мы также запросили шесть футов пенькового каната, чтобы изготовить из него искусственный хвост, без которого лошадь была вызовом благопристойности.

Мои неоднократные жалобы в штаб-квартиру, наконец, возымели действие. Я получил заказную посылку, в которой оказались наилучшие пожелания от Маккези и свежий лимон! Пожелания доставили удовольствие лошади, в то время как лимон мы использовали по назначению.

К разочарованию жителей Сумского Посада и окружающих деревень, этот лошадиный комедиант был вскоре спрятан среди других артиллерийских лошадей, и я продолжал эксплуатировать великодушие Лака, пользуясь одной из них. Иногда, если позволяли запущенные дороги, я менял свое средство передвижения на однотонный грузовик Форда. Однако даже в своем лучшем состоянии эти дороги можно было преодолеть лишь с помощью лопаты и лома, которые стали неотъемлемой частью «Форда» и не раз выручали нас, когда мы попадали в огромные выбоины или начинали буксовать.

Лучшая дорога в округе тянулась на протяжении нескольких миль вдоль реки Сумы, и мы воспользовались этим, когда к нам с очередной проверкой приехал майор Маккези. На этот раз он привез с собой отличную и дорогую удочку и большую коллекцию наживок, чтобы проверить свое умение на местном лососе.

Мы выбрали многообещающий водоем и нашли неподалеку прогнившую плоскодонку, которая могла оставаться на плаву с двумя пассажирами в течение двадцати минут до того, как начинала тонуть. Маккези достал свои снасти и приступил к рыбалке.

Мы знали, что в водоеме водится много рыбы — видно было, как она плавает, — однако эта рыба оказалась исключительно скучной и напрочь отказывалась соблазниться любой из самых разнообразных и привлекательных наживок, предложенных ей рыбаком. Через три часа безуспешной ловли терпение Маккези было истощено, хотя его красноречие только возрастало после каждого нового совета, поданного участливыми зрителями. В конце концов, мокрый и разочарованный, он сдался.

Его немного развеселило и заинтересовало наше предложение использовать гранату Миллса, подвешенную над поверхностью воды (мы всегда возили с собой в «Форде» несколько гранат в ящике для инструмента на случай непредвиденных ситуаций), но когда он понял, каким образом мы хотим добыть из воды улов, он ужаснулся. К его чести, надо признать, что он крайне неодобрительно отнесся к нашим браконьерским методам — однако он все же не оказался пуристом настолько, чтобы отказаться от своей доли улова.

На обратном пути Маккези мрачно наблюдал, как маленькие дети с легкостью таскали рыбу за рыбой крючками из проволоки.

Жители Сумского Посада ловили лосося с помощью общественных ловушек, которые плелись из ивовых прутьев и опускались на дно у быстрин рядом с верхним мостом. Рыбу чистили и коптили в домиках, возведенных на сваях вдоль берега реки, — они придавали деревушке почти венецианский вид.

Я остановился на постой в маленьком домике, хозяин которого был старовером. Я так и не смог понять, в чем точно заключались догматы его веры. Какое-то время я не подозревал, что моим хозяевам причиняла много страданий моя почти неосознанная привычка свистеть по утрам. Оказалось, что свист, согласно их верованиям, был музыкой дьявола; таким образом, все внешние признаки говорили о том, что я был одержим и душой, и телом. Они прикрыли одеждой домашние иконы и потушили лампы, стоящие рядом с ними. В конце концов, в мое отсутствие пришел местный священник и провел полный обряд по изгнанию злых духов.

Что-то было не так, но я никак не мог понять, что именно. Пришлось спросить у Григория, и когда он объяснил мне причину их бедствий, я стал воздерживаться от звуков, нарушающих душевное спокойствие моих хозяев. Как следствие, священник добился успеха, который, наверно, превзошел его самые смелые ожидания.

Со свистом были связаны какие-то суеверия во всей России. Русские солдаты никогда не пользовались им, чтобы подбодрить себя во время переходов — вместо этого они, предварительно назначив кого-либо солистом, пели хором.

Сумский Посад был приятным местом, имевшим много достоинств. Здесь мы могли достать свежие овощи, масло, сливки, яйца, а из ближних деревень нам даже привозили белую малину — деликатесы, которых мы почти не видели с того времени, как покинули Англию. В этих местах жили зажиточные крестьяне, мелкие земельные собственники, чьи наделы располагались неподалеку от главной деревни, что было типично для севера России, где практически не встречались отдельные фермы. Их жилища были чистыми и добротными, с полными закромами и хорошей мебелью, и сами люди чувствовали себя уверенно и комфортно. Добрые и гостеприимные, они были приверженцами «старой веры», что было заметно по большому количеству деревянных крестов во всех значимых местах в округе. От православных они отличались тем, что к основанию прикреплялись две поперечных перекладины, а также украшения из цветной ткани, особенно во время праздников.

Возникли многочисленные административные трудности, связанные с передачей припасов и попыткой заменить в карельских батальонах британских офицеров на русских, что еще больше осложнялось большими расстояниями между нашим штабом и соответствующими частями. У Хитона в Юшкозере возникло много проблем, самой сложной из которых было обеспечение дополнительного речного транспорта: карелы категорически возражали против того, чтобы все их лодки разом оказались поблизости от Кеми, поскольку были уверены, что русские попытаются конфисковать их, едва закончится эвакуация союзников. Сложилось безвыходное положение, и мне пришлось спешно приехать в Кемь на одном из морских охотников, который в этом случае выполнил свою работу на отлично — в Кеми я успел решить вопросы с транспортом, уладил несколько других срочных дел и в тот же день еще до полуночи вернулся в Сумский Посад.

Неохота, с которой карелы предоставили свои лодки, отражала их настроения после реорганизации полка. Они стали молчаливыми и осторожными, а их поведение — серьезным, что очень контрастировало с жизнерадостностью прежних дней. Я не знаю, стали ли им известны намерения генерала Мейнарда разоружить их. Он рассказал мне об этих планах и, без сомнений, обсуждал их с некоторыми офицерами из своего штаба, однако по этому поводу у меня были только самые мрачные предчувствия, и, когда он спросил мое мнение, я ответил, что потребуется шесть месяцев и британская пехотная дивизия, чтобы хотя бы отчасти претворить эти планы в жизнь. Я также напомнил генералу о специфике этой страны и о характере ее народа. К моему огромному облегчению, от этих намерений отказались, но независимо от того, была ли у карелов точная информация о намерениях генерала по поводу их разоружения или нет, я знал, что они очень тонко чувствовали его отношение к себе и, как следствие, с подозрением относились ко всем его приказам, которые затрагивали их интересы. Чтобы добиться исполнения приказов, мне приходилось лично разъяснять их и давать что-то вроде персональной гарантии честных намерений, стоявших за ними. У меня не было желания сообщать об этом состоянии дел в штаб-квартиру главнокомандующего, так как это не принесло бы никакой пользы и лишь усилило бы взаимное недоверие.

Я не сомневался тогда, и сейчас не сомневаюсь, что если бы карелы в тот момент обратили оружие против нас, то наша эвакуация с севера России прошла бы с заметными трудностями.

Мне удалось сохранить полное доверие со стороны карелов, и те, кто служил вместе с нами на онежской дороге, были отличными парнями, надежными и сообразительными. Более того, их доклады всегда отличались разумностью и оперативностью. Из этих докладов было очевидно, насколько упал боевой дух большевистских войск в Онеге. Любая демонстрация силы с нашей стороны не встретила бы серьезного сопротивления; с другой стороны, обреченная на неудачу атака с теми немногими солдатами, которые были в нашем распоряжении, привела бы к тому, что к ним бы вернулась уверенность в своих силах и в будущем они оказали бы более упорное сопротивление. Неудивительно, что мы обрадовались, узнав о подкреплениях, присланных для освобождения города. Однако до того, как это произошло, большевики сами ушли из Онеги, причем предварительно подожгли многие из основных зданий и забрали с собой столько награбленного, сколько смогли унести. Лишь на южной окраине города был оставлен маленький отряд — не столько для защиты города, сколько для наблюдения.

На следующий день в Онегу без какого-либо сопротивления вступили войска генерала Айронсайда из архангельской группы. Теперь, когда были достигнуты все цели и закончился период активной и полезной деятельности в этом районе, нашей единственной задачей оставалось содержание разведывательных постов в Нюхче и Сумском Посаде. В начале сентября они были переданы в распоряжение русского отряда, переведенного с юга из-под командования генерала Прайса. Оставив Менде в Сумском Посаде, где ему нужно было решить какие-то мелкие личные вопросы, я вернулся на железнодорожную станцию в Сороке.

На станции я обнаружил поезд с британскими войсками, возвращавшимися в Мурманск. Пробравшись к вагону с целыми, не разбитыми окнами, я вскарабкался на посадочную площадку (в Сороке, как и на всех других станциях на севере, не было платформ) и радостно поздоровался с хмурым майором и безукоризненно чистым капитаном, которые сообщили мне, что вагон был предназначен исключительно для офицеров! Это напомнило мне, что моя форма имела весьма потрепанный вид. Однако я разглядел в ситуации и забавную сторону, на ломаном английском попросив у них разрешения остаться. Ответом был совершенно неучтивый отказ, после чего я посоветовал им поискать другой вагон, где им никто не стал бы мешать обсуждать завоеванную славу. Это был удар ниже пояса: согласно сообщениям, их соединение допустило ряд грубых просчетов, из-за которых и было преждевременно отозвано. Естественно, это вызвало их негодование.

Проглатывая нарастающую ярость, майор спросил у меня, являюсь ли я офицером, однако мой ответ, хоть и не пролил свет на это обстоятельство, разозлил его еще больше, и наш разговор закончился тем, что он сквозь зубы пробормотал мне несколько пожеланий о не очень светлом будущем.

Когда мы приехали в Кемь, я решил, что шутка затянулась, и пригласил их выпить вместе со мной. К сожалению, этого было недостаточно, чтобы установить дружеские отношения, и я не очень сожалел, когда наше относительно недолгое совместное путешествие подошло к концу.

В Кеми меня ожидало несколько беспокойных недель, во время которых нужно было решить все административные вопросы, связанные с бухгалтерией районного управления. Это было осложнено постоянной сменой валюты и колебаниями ее курса. Часть подразделений получала зарплату в «британских» рублях, призванных заменить русские эквиваленты, в то время как остальным платили старыми рублями, которые постепенно утрачивали свою стоимость и, в конце концов, вообще перестали что-либо стоить. Однако, несмотря на всю эту путаницу, капитан Гиллинг продолжал вести тщательный учет, и у нас не возникло трудностей со сдачей отчетности.

Батлер, которому помогал Робинсон, выдал зарплату солдатам Карельского полка и его различных подразделений. Здесь также не возникло никаких трудностей с отчетностью. Эти два офицера также вели учет средств Фонда вдов и сирот. Когда его передали карелам, он имел позитивный баланс, на котором находилось примерно 600 фунтов стерлингов и работоспособная моторная лодка, а также значительное количество товаров и снаряжения.

Была предпринята еще одна попытка убедить карелов сдать пулеметы и боеприпасы к ним, но и она, боюсь, совершенно не удалась, так как все ручное оружие имело тенденцию самым мистическим образом исчезать под различными предлогами, и проведенное расследование показало, что единственным оружием, остававшимся в Кеми, были старые французские винтовки, к которым здесь было не найти патронов.

Те русские жители из гражданского населения Кеми, кто был дружелюбно расположен к союзникам, с ужасом ожидали нашей эвакуации, уверенные, что она станет прелюдией к их преждевременной смерти от рук большевиков, которые неизбежно должны были занять округ после нашего ухода. Слишком во многих случаях эти мрачные предчувствия оказались верными. У местных жителей появилась слабая надежда, когда прошел слух, что их эвакуируют вместе с нами и дадут убежище в Англии, но вскоре пришло официальное опровержение, и им осталось лишь с отчаянием и фатализмом ожидать свою судьбу.

Мы были бессильны им помочь. Единственное, что мог сделать лично я, — это заручиться по отношению к тем русским, которые в прошлом были нашими преданными друзьями, поддержкой карельских лидеров, чтобы те помогли им пробраться через Карелию в Финляндию в том случае, если побег из России останется для них единственным выходом. Карелы пообещали сделать все, что будет в их силах, чтобы исполнить мою просьбу.

Они очень хотели, чтобы я пообещал им вернуться в Карелию, как только смогу уйти в отставку с британской службы. В этом отношении они сделали очень лестное предложение мне и любым десяти младшим офицерам, которых выбрал бы я сам. Я был тронут их доверием и верностью, которые были косвенным комплиментом моему руководству. Они прекрасно понимали, что у меня не будет поддержки британского правительства. Было бы нетрудно найти необходимое число британских младших офицеров, так как те, кто служил в Карельском полку или был по долгу службы связан с карелами, испытывали сильное желание остаться в этой стране, несмотря на то, что многие из них за всю службу на севере России ни разу не были в отпуске и что возвращение на родину могло оказаться весьма и весьма проблематичным. Обычно мне хватало нескольких слов, чтобы напомнить им о долге по отношению к их собственной стране и убедить не принимать никаких опрометчивых решений. Сложнее пришлось с лейтенантом Кеннеди, и я был вынужден прибегнуть ко всему своему таланту убеждения, чтобы отговорить его от намерений немедленно связать свою судьбу с карелами. Я знал, что он превосходно перенес бы все трудности и суровые условия жизни в субарктическом климате, так как служил офицером в Королевской канадской конной полиции, но я указал ему на то, что до нашего возвращения в Карелию (если оно когда-либо произойдет) он будет оставаться один, к тому же отрезанным от внешнего мира. В конце концов, он принял мой совет вместе с заверениями, что я не вернусь обратно без него.

Так, совершенно неудовлетворительно, заканчивалось предприятие, начинавшееся с целью не дать немецким силам на севере усилить их армии на западном фронте и постепенно превратившееся в кампанию против большевизма, к которой мы оказались совершенно не готовы. Когда были получены четкие приказы эвакуироваться из Кеми и Карелии, удовольствие, которое мы теоретически должны были испытывать от скорого возвращения домой, было омрачено размышлениями о грядущей судьбе наших русских друзей, которых мы оставляли на «милосердие» наших врагов. Нас не отпускала мысль, что их затруднительное положение было вызвано в первую очередь нашей напрасной интервенцией.

Все наши припасы, снаряжение и счета были приведены в порядок, все британские офицеры и персонал Карельского полка вернулись в Кемь, и к тому времени, как к Попову Острову прибыло транспортное судно, мы были готовы к погрузке. Карельские офицеры пришли к пристани, чтобы пожелать нам удачного плавания. Лишь дав им обещание вернуться как можно раньше, я смог отказаться от ценных прощальных подарков от моих преданных друзей. Многие из наших русских друзей в Кеми также пришли, чтобы попрощаться с нами, но многие испугались, что привлекут внимание вражеских шпионов, и остались дома. В то время я не понимал, насколько близкой и реальной была для них опасность. Единственными, кто испытывал радость, были несколько русских беженцев и кое-кто из британских рядовых. Те же из нас, кто тесно общался с нашими друзьями, оставшимися на берегу, понимали, что мы прощаемся с людьми, обреченными на смерть. Последнее, что мы видели, было множество машущих шляп, среди которых выделялась высокая черная фигура казака Омара, размахивающего своей шашкой.

Мы прибыли в Мурманск, где на борт взошли генерал лорд Ролингсон, генерал сэр Чарльз Мейнард, который в то время тяжело болел, бригадный генерал Прайс, а также их штабы и прочие подчиненные. Во время стоянки в Мурманске я попытался купить одну из канадских эскимосских лаек Шеклтона. Она была точной копией ирландского терьера, за исключением размера — ростом она не уступала волкодаву. Ее владелец не захотел расставаться с ней.

Домой мы плыли на бывшем немецком лайнере, который был отдан союзникам в рамках репараций и назывался, если я не ошибаюсь, «Левиафан». Перед передачей судна немцы повредили забортную трубопроводную арматуру и внесли некоторые усовершенствования в двигатели, в результате чего нам приходилось часто останавливаться для ремонта и удаления песка из поршней. Это еще больше усиливало наше разочарование от недоделанной работы. Из-за всех этих обстоятельств мы не могли наслаждаться чувством свободы от каких-либо обязанностей, которое обычно испытывает «возвращающийся воин». Отсутствие военно-морского эскорта являлось первым и самым заметным доказательством того, что война, наконец, закончилась и наша цель была достигнута.

С собой в Британию я взял в качестве слуги очень умного карельского юношу, хорошо знакомого британскому персоналу Карельского полка своей смекалкой и знанием английского языка. После того, как мы вернулись в Ирландию и парень успел прожить в моем доме два дня, внезапно уволилась кухарка, а служанки заявили, что не будут спать под одной крышей с юным варваром! В результате небольшого расследования я выяснил, что этот мальчишка показывал женщинам свой кинжал и в лицах описывал, как он перерезал глотки бесчисленным немцам и всем другим, осмелившимся встать у него на пути. Увещевания оказались бесполезными, многочисленные обещания вести себя хорошо неизменно нарушались, и когда вторая группа служанок пригрозила уйти, я убедил своего брата взять его в качестве слуги. Четыре дня его поведение было образцовым, но потом он показал на кухне фотографию, сделанную Менде, на которой карельские мальчишки делали вид, что собираются обезглавить одного из своих товарищей. В роли палача позировал Ефим, и этого прислуга не вынесла. Ловкость, с которой он обращался с топором, и проявление непомерного воображения погубили его карьеру слуги в Ирландии. Мы отправили его к своим русским друзьям в Ричмонд, графство Саррей, где уже через несколько дней он заслужил огромное уважение и получил благодарность от полиции за храбрость, которую проявил, остановив понесшую лошадь на переполненных улицах этого городка. Настоящая история этого подвига заключалась в том, что Ефим увидел лошадь без наездника, несущуюся по дороге прямо на него, и решил, что «кто нашел, тот и хозяин», после чего предпринял смелую и успешную попытку захватить этот приз. Ему пришлось испытать большое разочарование, когда его иллюзии развеял хозяин лошади — полисмен! Однако общественное признание помогло ему найти работу у местного дантиста, где он был, без сомнения, счастлив в окружении грозных инструментов. Он проработал там несколько лет, пока, в конце концов, не вернулся в Россию.

Обстоятельства заставили меня две недели спустя покинуть Англию для службы в литовской армии, и в Ковно я получил первые новости от моих друзей с севера России. Аргиев, когда-то работавший инженером Кемского участка Мурманской железной дороги, написал мне из финского концентрационного лагеря, перечислив имена тех, кто пережил катастрофу, последовавшую за нашей эвакуацией из Кеми: полковник Есиев и его семья, мадам Елена Фирсова и некоторые другие, когда-то оказавшие нам неоценимые услуги. К счастью, мне удалось связаться с британским военным атташе в Гельсингфорсе, который смог договориться об освобождении наших друзей и помог им добраться до Франции. Будучи за границей, я потерял контакт с этими людьми, но недавно я встретился с мадам Фирсовой, которая проживает в Париже и получает от французского правительства пенсию в размере шестидесяти франков в месяц за услуги, оказанные союзникам во время их операций на севере России. История ее злоключений такова, что ее нельзя слушать спокойно; проплешины на ее голове в тех местах, где были выдраны волосы, и черный шрам на губах в том месте, где ее двадцать лет назад ударили прикладом винтовки, до сих пор напоминают о том, как с ней обошлись четверо ее соотечественников в то самое время, когда мы несколькими милями дальше грузились на пароход. Голую, окровавленную и в бессознательном состоянии, ее спасла группа королевских инженеров <британской армии>, которые задержались, чтобы «очистить» Кемь. В 1938 году подполковник сэр Томас Мур, член парламента, по моей просьбе попытался добиться для нее у Военного министерства небольшого пособия или пенсии, но, к сожалению, безрезультатно, поскольку для таких случаев отсутствует подходящая статья финансирования.

Песков, еще один ценный сотрудник нашей разведки, переехал в Лондон со своей матерью и сестрами. Он купил такси и работал на нем; он умер не так давно. Генерал-губернатор Ермолов был расстрелян большевиками в Мурманске, а генерал Скобельцын, как говорят, владеет гаражом в Париже.

Офицеры из «сирен» приезжают со всех уголков мира на ежегодную встречу в клубе «Рэг» <Клуб армии и военно-морского флота>, где мы всегда рады видеть графа Беннигсена в качестве нашего почетного гостя. Разумеется, на этих встречах постоянно кто-то отсутствует, но меня особенно интригует один случай. Кеннеди, когда-то бывший главным артистом знаменитого театрального ансамбля мисс Сибил Торндайк, исчез из Лондона в 1925 году, не оставив никаких намеков на цель своего путешествия ни семье, ни друзьям. Вплоть до сегодняшнего дня у меня нет о нем никаких известий. Возможно ли, что он не смог дождаться меня и вернулся обратно в Карелию, чтобы работать вместе с Николаем и Григорием?

Полк, который мы создали, великолепно проявил себя в кампании против большевиков в Мурманске. Наступая по железной дороге, он отогнал их за Петрозаводск, очистив от них всю Карелию. После этого карелы заключили с Советами мир на условиях предоставления им статуса «автономной республики», хотя я сомневаюсь, что этот компромисс соответствует их представлениям о независимости. Об их лидерах я ничего не слышал с тех пор, как они попрощались с нами на причале на Поповом Острове.

Кемь сейчас используется как центральный пункт колонии для заключенных, условия содержания в которой являются кошмарными, а остров и прекрасный древний Соловецкий монастырь временно превращены в тюрьму для тех, кто осужден на пожизненное заключение. Ни один заключенный еще не вернулся с острова живым.

Недавно Карелия упоминалась в газетных новостях из России. В них писали, что вдоль всей линии финско-карельской границы сейчас строятся протяженные фортификационные сооружения. Это кажется мне бессмысленным, так как результаты вряд ли окупят затраты на труд и материалы. Большая часть этой границы представляет собой болота, реки и непроходимые леса.


home | my bookshelf | | Карельский дневник |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу