Book: Эликсир ненависти



Эликсир ненависти

Джордж Ингленд

Эликсир ненависти

© ООО «Издательство «Северо-Запад», 2019


Эликсир ненависти

Эликсир ненависти

Журнал «The Cavalier», № 8-11, 1911


Эликсир ненависти

Эликсир ненависти

Эликсир ненависти

Глава 1. Послание

ПИСЬМО БЫЛО КОРОТКИМ — отпечатанная на машинке страница, но когда доктор Гренвиль Деннисон его дочитал, в его лице совершилась необычайная перемена. Его постоянная бледность уступила место желтоватому оттенку, челюсть отвисла, и в тот миг, пока он сидел за своим столом, глядя на бумагу, заколебавшуюся в дрогнувшей руке, морщины сгустились на лбу и дряблых щеках.

— Что? — сдавленно проговорил он, перечитывая строки, которые вдруг словно заплясали перед глазами. — Неужели свершилось?

Он вскочил. Вращающееся кресло, со всего размаху отброшенное назад, врезалось в высокий шкаф с инструментами с такой силой, что большое переднее стекло осыпалось на пол ливнем осколков. Но Деннисон не обратил на это внимания. Даже не взглянув на разбитый шкаф и забыв о прочей почте, включая и два заказных письма, он принялся мерить шагами кабинет. Он дрожал, точно в лихорадке. Пот выступил у него на лбу. Он еще раз остановился, перечитал письмо, а затем с внезапной решимостью схватил телефонную книгу и стал неистово листать ее в поисках нужного номера.

— М — Мед — Медитерраниен… А, вот! — вскричал он, со стуком швыряя книгу на стол. Пока он в исступлении связывался с абонентом, раздался стук в дверь. Деннисон не обратил внимания. Стук стал громче и настойчивей.

— Да? — прокричал он.

— Пришел мистер Лемсон, — послышался голос его помощника Эдвардса.

— Я не могу его принять!

— Но ему хуже. Сердце. И…

— Не могу! Скажите ему, чтобы пришел завтра около… Нет! Меня не будет! Алло! Медитерраниен Транспорт Лайн?

— ххххх

— Скажите, когда следующий пароход в Марсель?

— ххххх

— Что? Нынче утром? «Ла Тулуз»? Зарезервируйте мне любое место немедленно. На имя…

— хххх

— Нет мест? Ни одного? Но я все-таки попробую сесть на корбаль. И…

— хххх

— Нет времени? Отплытие в одиннадцать? О, Небеса! Осталось всего пятнадцать минут!

Трубка полетела на аппарат. С мгновение доктор стоял, собирая силы для самого могучего рывка в своей жизни. Затем, не обращая ни малейшего внимания на продолжающийся стук в дверь и на увещевания помощника, он взялся за дело с немым и стремительным отчаянием. И выказал поразительное проворство для мужчины пятидесяти пяти лет.

Один за другим он резко и до отказа выдвинул ящики стола. Из первого достал пачку бумаг, целых и обрезков, перетянутую резинкой. Второй не дал ему ничего. В третьем он долго шарил и все-таки нашел металлическую, покрытую черным лаком копилку.

Круто развернувшись, он подхватил свой докторский чемоданчик и, не обращая внимания на разбитые склянки, очистил его от всего содержимого, великое множество бутылочек и пузырьков отправились на стол.

— Странная дорожная сумка, — воскликнул он, запихивая туда бумаги и копилку. — Но когда время поджимает…

Резко зазвонил телефон. Какой-нибудь пациент где-то в городе страдал, возможно, умирал, доктор был кому-то срочно нужен, не исключено, что речь шла о жизни и смерти, но Деннисон не обратил внимания на звонок. Он сунул руки в рукава пальто, нахлобучил шляпу и подхватил чемоданчик.

— Пора! — вскричал он. Его осенило. И он добавил. — Ах да, это письмо. Его непременно надо взять.

В лихорадочной спешке он отпихнул в сторону мусор, усеявший стол, нашел письмо и сунул в карман. Затем, не говоря больше ни слова, побежал к двери, отпер ее и припустил через приемную. Эдвардс пытался его задержать. Мистер Лемсон тоже. Пациент, бледный и осунувшийся, поднялся, порываясь заговорить. Но доктор Деннисон отмахнулся от обоих.

— Некогда! — вскричал он. — Срочное дело! Вы, Эдвардс, возьмете на себя всю практику, пока я не вернусь. Адреса не даю.

— Причал 57, Норт Ривер!.. — выпалил он шоферу такси. — Двадцать пять долларов, если домчите за десять минут. «Ла Тулуз»! Понятно?

И дальше сидел, как в тумане, меж тем как шофер, нарушая все правила и порядком рискуя, гнал такси, пока оно не въехало на причал.

Доктор Деннисон бросил шоферу несколько банкнот, которые успел подготовить во время отчаянной гонки. Шофер подхватил их. А доктор уже несся вперед. Впереди, к его невыразимой досаде, вырос непреодолимый деревянный барьер, подобие высокого забора на столбах, вдоль которого собралась толпа любопытных. Бросив беглый взгляд, он, несмотря на бурное возбуждение, понял, насколько тщетны попытки перелезть на ту сторону, и взобраться на сходни, которые уже поднялись над головой.

— О, Небеса! Что я могу сделать? — выдохнул он, торопливо озираясь, и при этом глаза его необычно сверкали за тяжелыми стеклами очков. Мольбы, как он понимал, окажутся совершенно бесполезными. — А!.. — И он немедля устремился к открытой дверце, которая вела с причала к подъездной дорожке. Через дверцу он увидел черную громаду лайнера, тот как раз плавно двигался мимо прохода. В поле зрения доктора вступил иллюминатор, круглый, в бронзовом кольце. Прежде чем тот исчез, доктор выбрался на узкую дорожку.

Никем не замеченный в шуме и суматохе, в полутьме огромного строения, он быстро проложил себе путь среди высоких штабелей чемоданов. Уверенный в себе и торжествующий, он стоял теперь менее чем в двух футах от гладкой железной шкуры неспешно скользящего левиафана. Высоко над головой вдоль перил белели, трепеща в воздухе, платки, и голосистый народ выкладывал на прощание банальности такому же пошлому народу на краю причала. Доктор проклял их от всей души. Где этим дурням на борту его понять. Вот он, почти старик, относительно слабый, вдобавок, утомленный волнениями последних трех четвертей часа, и перед ним задача попасть на лайнер, который уже отчалил, без билета и без всякой договоренности, вопреки всем правилам и предписаниям. Неудивительно, что с мгновение он стоял, заведенный и отчаивающийся, сжимая докторский чемоданчик. Но лишь с мгновение. Затем воля и неколебимая решимость вернулись к нему.

— А! — воскликнул вдруг он. И стал наблюдать, как к нему плавно приближается большое черное отверстие в борту судна, грузовой люк, еще не закрытый движущейся металлической пластиной. И с каждой его стороны свисает двойной отрезок цепи. Трезво оценив положение, доктор Деннисон решил, что, совершив прыжок, сможет ухватиться за одну из цепей. Черные и жирные, они болтались чуть выше бурлящей соленой воды, омывавшей сваи.

Но доктор не колебался. Ибо к нему как раз приближалась первая цепь, она была не более чем в десяти футах, а возможно в пяти от выступающей стрелы. Он шагнул на выступ. Взвешенно, словно приступая к сложной операции и решая, где рассечет кожу первый удар скальпеля, оценил на глаз расстояние. Затем метнул чемоданчик. Тот пролетел далеко сквозь открытый люк и пропал в черноте трюма.

— Вперед! — вскричал Деннисон. И прыгнул. Взведенный до предела своей необычайной решимостью он и впрямь одолел этот промежуток. Его рука поймала цепь. Та выдержала. С мгновение ее звенья угрожающе ездили туда-сюда, но выдержали, точно хирургические щипцы. Собрав все свои силы, он подтянулся, ухватился за край люка и, хотя возбуждение уже угасло и стали слышны крики, возгласы и четкие отрывистые команды, Деннисон умудрился пролезть в отверстый проем.

Гудок лайнера, невероятно мощный, переходящий в рев, отдался по всему корпусу оглушительным многократным эхом, от которого у доктора, вконец измученного, затуманилось сознание. Но он, тем не менее, полз, неистово дрожа, между ящиками и тюками во мраке огромного трюма.

Рухнул на колени. Ощупью стал искать чемоданчик.

— Ух ты, порядок. Пока, в любом случае, — выдохнул он.

Колокола гудели и заливались. Дрожь, более мощная, чем прежде, охватила корпус, ибо машины ускорили ход. Доктор услышал шаги по железным плитам пола.

— Эй ты! — окликнули его. — Убирайся отсюда.

Но он ничего не ответил, а только улыбнулся, прижав чемоданчик к груди.

Глава 2. Воротца

2-ГО ДЕКАБРЯ, ВСЕГО десять дней спустя, доктор Деннисон вышел из бордосского экспресса на маленькой белокаменной станции Жетт на Средиземном море в нескольких сотнях миль к западу от Марселя. Несмотря на то, что цвет лица у него изменился к лучшему по сравнению с Нью-Йорком, вследствие долгого плавания, доктор, похоже, изрядно сдал. Лицо прочертили новые морщины, а старые углубились. Деннисон казался старым, утомленным, снедаемым постоянной лихорадкой нетерпения или тяжелого стресса. Он стоял, моргая, на людной платформе в ослепительном блеске южного солнца, отраженного известняком зданий и белой пылью дорог, и глаза его слезились. И он по-прежнему прижимал к себе докторский чемоданчик.

С мгновение он озирался, дабы убедиться, что его присутствие не привлекает нежелательного внимания. Затем, придя к выводу, что вполне может сойти за обычного туриста, окликнул кеб, сел в него и приказал «К Шато-д'Оё». Когда экипаж доехал до небольшого парка, протянувшегося до первых крутых склонов горы Сен Клер, пассажир велел вознице остановиться. Он вышел, щедро заплатил и без единого слова двинулся в гору.

Стояла зима, но здесь на Ривьере температура была как в Нью-Йорке в июне. Вскоре доктор остановился, изнуренный, вытирая потный лоб, и бросил взгляд назад на обширную панораму, уже начавшую раскидываться внизу во всем своем великолепии. Лазурное полотнище моря тянулось в дальнюю даль, до черты, над которой его сменяло дымчатое золото. Ближе лежал, точно на плане, городок, защищенный волнорезами. В иное время Деннисон помедлил бы, любуясь этим очаровательным южным пейзажем, но теперь повернулся к нему спиной и стал оценивать взглядом высоты впереди. «Как далеко еще? — настойчиво и с крайним напряжением вопросил он. — О, небеса, ну и круча! Знай я заранее, выехал бы шесть месяцев назад. А если с ним что-то случилось? И я с моим склерозом… впрочем, теперь об этом бесполезно думать. В путь!» И он возобновил долгий, крутой, утомительный подъем. Великолепие зрелища не приносило облегчения его усталым старым глазам. «Если только я не опоздал», — проронил он, карабкаясь.

Теперь путь стал уже и круче, он пролегал по ступеням-террасам, и его обступали высокие стены с осколками стекла в цементе. В стенах лишь изредка попадались ворота с каким-нибудь чудным имечком на табличке, и глубоко в глубине становилась видна вилла, окруженная кедрами, оливами и апельсиновыми деревьями с темной листвой. Доктор едва удостаивал их взгляда. Ибо теперь до вершины оставалось не очень далеко. «Еще несколько минут», — прикинул он, перевалив через гребень и очутившись на некоем подобии плато, скользившем к югу, где в отдалении падал к морю крутой и скалистый обрыв не менее тысячи футов глубиной.

Плато, куда попал Деннисон, как и сам склон, было покрыто виллами и домишками, скрытыми за часто поворачивающими стенами. Разве там или сям покажется сквозь заросли черепичная крыша или труба. В обоих направлениях бежали прочь другие вьющиеся переулки, подобные тому, по которому шагал доктор. Лабиринт, да и только.

«Куда отсюда? — спросил себя доктор в растерянности, вытирая лысую голову. — А, вижу, вижу. — И он опять заспешил вперед, забыв жару, усталость и слабость, вызванную годами. — Почти пришел!» — пылко воскликнул он.

Еще несколько сот футов по обнесенной стенами улице, и он дошел до еще более узкого извилистого проулка. Повернул. Вскоре дорога, по которой он пришел, скрылась из виду. Зловещая тишина нависла над вершиной горы. Доктор не видел ничего, кроме стен по обе стороны и медленно плывущих облаков, то и дело застивших синь над головой. Стиснув кулаки в крайнем волнении, доктор зашагал дальше. И вдруг очутился перед низкими, висящими на петлях створками в стене, служившими концом дороги. Вправленные в основательную каменную кладку, эти две створки из дубовых брусьев были усеяны рядами вручную забитых медных гвоздей. Крохотное отверстие позволяло наблюдателю внутри изучить любого, кто пожелает войти. На линялых досках было жидкой белой краской неярко выведено одно-единственное слово: «Наука».

— Нашел, нашел, чтоб мне провалиться! — прошептал доктор.

На краткий миг он закрыл глаза ладонью, натруженной, с большими костяшками, набухшими уродливыми венами, признаком его немалых лет. Затем с необычайно резким смешком, который наполнил таинственным эхом узкое пространство меж двух стен, взялся за старинную бронзовую рукоять звонка справа от ворот. Пылко, и в то же время, словно, не особенно этого желая, он дернул ее.

Резко отступил назад. Стал ждать. Никакого отклика. Приблизившись к створкам, попытался заглянуть в отверстие, но этому мешала заслонка внутри. Он ждал в беспокойстве.

И уже собирался позвонить вторично, но тут услышал за стеной хруст гравия. Кто-то приближался. Деннисон опять подошел к створкам и громко постучал основательными костяшками.

— Ждите, ждите, иду, — отозвался кто-то изнутри. Он произнес это по-французски, но с сильным итальянским акцентом. И тут же доктор увидел глаз, уставившийся на него в отверстие.

— Это… это вилла доктора Алессандро Пагани? — запинаясь, спросил Деннисон. Теперь, когда требовалась особая собранность, губы его дрожали, а пересохшее горло отказывалось подчиняться.

— Ви, месье, — ответили из-за ворот.

— Я… это… он дома?

— Дома. Что дальше? — И неизвестный быстро добавил. — Он мало кого принимает, месье, а чужих и вовсе не хочет видеть.

— Я должен его видеть. И немедленно. Вы понимаете? Я дал ему телеграмму, что еду.

— А, значит, месье ее послал?

Замок повернулся, задвижки отъехали. Деннисон, дрожа от переполнявших его чувств, ступил внутрь. И воротца опять закрылись. А лицом к лицу с доктором стоял весьма примечательный Янус: полный коротышка с усами щеткой, складчатыми щеками и рыжеватыми волосами, явным признаком ломбардского происхождения. Щелкнув каблуками, точно солдат, этот загадочный малый отдал честь, жестко, что ни на есть, по-военному. Деннисон счел, что перед ним, безусловно, отставной военнослужащий.

— Итак? — спросил американец.

— Следуйте за мной, месье.

Он повернулся и без дальнейших слов, зашагал вперед. Деннисон, обеспокоенно озираясь, начисто забыв об усталости, двинулся следом к цели своего долгого утомительного странствия.



Глава 3. Иль Веккьо и Стасия

ДОРОЖКА, АККУРАТНО ПОСЫПАННАЯ песком, вела, петляя, в направлении моря. Как бы ни был возбужден доктор, а все же оценил необычайную привлекательность усадьбы. Кипарисы, пальмы, плодовые деревья, а порой и нечто поистине невиданное, росло здесь в изобилии, с огненными цветами, желтыми или пурпурными, спору нет, великолепными. По обе стороны раскинулись ухоженные газоны. Посреди сада бил фонтан, а далеко позади сияла чистая бирюза глубоко вдающегося в сушу залива.

Без единого слова ломбардец вел Деннисона к длинному, низкому, крытому алой черепицей жилищу, которое теперь стало видно за группами кедров и старых олив. Вдруг провожатый остановился, чтобы переговорить с мужчиной в летах, которого Деннисон принял за садовника. Небрежно заметив, что ему не терпится предстать перед господином Пагани, доктор разглядывал высокого несколько сутулого человека в длинной синей блузе, носимой повсеместно французскими крестьянами. На седой голове старца красовался берет, здесь служивший рабочей шапкой, из белого фетра, большой и вздутый, с кисточкой на макушке. Ноги, обтянутые серыми чулками, были обуты в сабо. Из-под блузы выглядывали просторные вельветовые штаны. Наряд завершал алый кушак.

Ломбардец говорил с ним, а он тем временем продолжал усердно окапывать розовый куст неудобной старомодной лопатой. Деннисон увидел, как старик кивает, и как движется в такт его речи длинная белая борода, а затем садовник вдруг обернулся и стал тщательно изучать глазами посетителя. Охваченный внезапным гневом, усугубившимся вследствие давней усталости и гнетущих страхов, тот шагнул вперед.

— Эй, эй! — воскликнул он. — У меня нет времени на пустяки. Где хозяин? Проводите меня к нему.

Ломбардец буквально ошалел. И сделал безуспешную попытку заговорить. Но садовник, воздев руку, спокойно спросил на почти безупречном английском.

— Хозяин? Вы использовали такое слово, сэр? Мы здесь его не понимаем. Внутри этой усадьбы, до тех пор, пока мы храним в чистоте веру, нет ни слуги, ни хозяина. Мы любим, и это велит нам служить.

Деннисон воззрился на него в нарастающем раздражении.

— Доктор здесь, — провозгласил патриарх. Деннисон обернулся и сощурился на жарком южном солнце, вглядываясь. Его дрожащие пальцы крепко обхватили ручку чемоданчика. Пылая гневом, обернулся опять. Да что, эти мужланы смеются над ним?

— Ну же, ну же, вы и впрямь хотите его видеть? — улыбнулся старик.

Фыркнув, американец полыхнул на него глазами.

— Если вам доведется встретиться с ним лицом к лицу, вы снизойдете до того, чтобы пожать его руку? — с лукавой снисходительностью полюбопытствовал садовник. Деннисон попытался найти слова для ответа, но не смог.

— Ну, так дай мне руку, сын мой, друг моего друга, — предложил патриарх и выпрямился в полный рост. Высокий, широкоплечий, поистине великолепный мужчина с отменной формы грудью и чреслами, жилистым горлом, поднимающимся из распахнутого ворота блузы. Он величественно простер вперед большую крепкую ладонь, явно привычную к работе на земле.

С мгновение Деннисон стоял, не в силах ни говорить, ни дышать. Самые противоречивые мысли одолевали его. Затем он вскричал:

— Вы… Вы имеете в виду…

Старик наклонил голову в знак утверждения.

— Да, — произнес он с улыбкой. — Я Пагани. Мои малочисленные друзья и люди в этой усадьбе едва ли думают обо мне как о докторе. Я всего лишь один из них. Просто Иль Веккьо. Старый.

— Но, — пролепетал Деннисон. — Но я ожидал…

— Конечно, — приободрил его Пагани. Он схватил руку американца и тепло, по-дружески, пожал. — Я понимаю. Вы, вероятно, ожидали застать здесь какого-нибудь невероятного мудреца, заточившего себя в пещеру, полную засушенных тел, черепов, летучих мышей и прочих атрибутов средневекового чародейства? Что же, — и он пожал могучими плечами. — Если так, то должен вас огорчить. Я всего лишь обычный человек среди людей и не примечателен ничем, кроме своего возраста. И тоже служу. Даже среди розовых кустов, которым я с любовью дарю чуть больше солнечного света, тепла и жизни, я нахожу простое спокойное удовлетворение. Но об этом поговорим позднее. Вы устали. Ступайте в дом и отдохните немного. А затем побеседуем. Не сейчас. Пусть даже вы прибыли от Уитэма, которому я обязан жизнью, пусть даже все, что я имею, ваше до последнего куска хлеба и глотка вина, я прошу вас отдохнуть, прежде чем вы изложите вашу просьбу.

Выпустив руку Деннисона, он законченным движением кисти дозволил ломбардцу идти.

— Ну же, ну же, — вновь обратился он к Деннисону. — Окажите мне честь и вступите под мой кров. — Он взял у гостя чемоданчик и пошел впереди него к дому. У дверей с улыбкой отступил в сторону, предлагая Деннисону пройти первым. Каждое его движение, спокойное и несколько медлительное, было воплощенная учтивость, безупречная отточенная вежливость культурного европейца.

В прихожей Деннисон воззрился на старика с нарастающим волнением. Теперь, когда изумление, вызванное знакомством, несколько улеглось, а цель путешествия стала с новой властностью напоминать о себе, она заставила американца заговорить.

— Я… я не устал, — воскликнул он хриплым дрожащим голосом, начисто опровергавшим его слова. — Никогда в жизни себя лучше не чувствовал. Позвольте мне всего несколько минут поговорить с вами прямо сейчас. Я проделал этот долгий путь из Нью-Йорка, чтобы задать вам вопрос. И я не могу долго ждать. Может быть, вы…

— Друг мой, — перебил его Иль Веккьо, воздетой рукой призывая к молчанию, — нет, нет, вынужден отказать. Ради вашего блага и блага того, от чьего имени вы ко мне пришли, я должен отклонить просьбу. Отдых. Вам необходим отдых. После этого зададите столько вопросов, сколько угодно. Но пока, будь вы даже сам Уитэм, я не могу с вами беседовать. Идемте. — И теперь повел гостя по широкой каменной лестнице, которая, сделав поворот на площадке, завершилась на втором этаже. Здесь старик препроводил Деннисона в большую, залитую солнцем комнату, обставленную, как принято было лет сто назад, с помещенной в алькове кроватью с пологом. Окна открывали великолепный вид на сад, а также на море за ним. Но даже эта мирная обстановка не могла унять взвинченного американца, и он в нетерпении повернулся к старику, а тот с улыбкой произнес:

— Через час вы найдете меня в моем кабинете. Но разве не мудро было бы отложить ваше дело ко мне до завтрашнего утра, каким бы оно ни было? У нас достаточно времени. Спешки нет. Может, завтра?

— Нет! Нет! — поспешил возразить Деннисон. — Я в полном порядке! Не можете ли вы немедленно уделить мне несколько минут? Если…

Иль Веккьо покачал головой.

— Оревуар, — проговорил он и с поклоном удалился.

Деннисон в изумлении наблюдал, как угловатый человек в крестьянском наряде шагает через прихожую. Сабо стучали по плиточному полу. Досадливо нахмурившись, американец вернулся в комнату, затворил дверь и, сплетя руки поверх исхудалых бедер, задержался в глубоком раздумье. По тому, как выступила его нижняя губа и как нахмурилось утомленное поездкой лицо, была очевидна его досада. Наконец, воскликнув: «Ну что же, все карты у него!» Деннисон начал снимать пальто и воротничок, принявшись наконец-то расслабляться после путешествия. «Кто безумен, я или он?»— поразился доктор.

Полчаса спустя более или менее пришедший в себя благодаря прохладной воде, а также вину и фруктам, которые принес ему ломбардец, доктор опять спустился по лестнице. Его донимала непрерывная жажда деятельности. Ее требовали равно лихорадящий разум и тело. Сам он едва ли это осознавал, но две последних недели отняли у него энергию, которой хватило бы на пять лет обычной спокойной жизни. Не зная, куда податься по этому обширному саду, он побрел наугад по некоей широкой дорожке, и та привела его, минуя алоэ, пальмы и тутовые деревья, к увитому лозами бельведеру, угнездившемуся над обрывом на резко выдающемся над морем отроге желто-белого вулканического камня. Доктор созерцал обширнейший морской простор во всем его великолепии не без удовольствия, но весьма равнодушно. Его мысли были сосредоточены на Иль Веккьо и на вопросах, на которые гость надеялся в скором времени получить ответы. И вот он стоял на ступенях бельведера, худощавый, ссутулившийся, погруженный в себя, с признаками надвигающейся старости в каждой своей черте, линии, во всем своем облике.

— Еще полчаса ждать, — простонал он в нетерпении. — Полчаса, меж тем как каждая минута для меня, словно месяц. — И с гневом во взгляде он стал подниматься в бельведер.

Внезапно он остановился и сощурился против сильного света. Ибо в конце этого сооружения он неожиданно заметил кого-то сидящего, полускрытого рябью теней… да, девушку в белом с алым шарфом, небрежно наброшенном на волосы.

— Я… Я прошу прощения, — запнувшись, произнес доктор и приподнял шляпу. — Я не знал, что здесь кто-то есть. Надеюсь, не помешал?

— О, нисколько, — ответила та, дружелюбно улыбнувшись ему. Она говорила по-французски, на языке, который Деннисон основательно знал. — Никто из друзей моего дяди не мог бы мне помешать. Не хотите ли присесть?

Она отложила в сторону пяльцы с вышиванием и, весьма изящно поднявшись, указала ему место на затененной виноградом скамье, огибавшей по краю эту террасу.

— Не позволяйте мне вас беспокоить! — воскликнул доктор, забыв на миг даже свое нетерпение и тревогу в присутствии столь неожиданно явившейся ему красоты. И все еще со шляпой в руке, стоял с мгновение, не зная, удалиться или принять приглашение и остаться здесь ненадолго. Он, казалось, смутно ощущал, насколько не в его пользу разница между молодостью и очарованием этой француженки, возникшей перед ним среди цветов в непрестанном великолепии Ривьеры, и его увяданием, анемией и безобразием. И, тем не менее, он тяжело опустился на скамью.

— А… а тут тепло, — начал он. — Мы, американцы, знаете ли, привыкли к более суровому климату. Более бодрящему, понимаете ли.

Она ничего не отвечала с мгновение, а лишь разглядывала его с растерянной улыбкой. Затем опять села и возобновила свое вышивание.

— Так вы американец? — спросила она вдруг. — Как доктор Уитэм, о котором часто говорит мой дядя? Мы очень редко видим здесь американцев. Иногда приезжает немецкий доктор или итальянский. Один раз нас посетил шведский хирург. Мой дядя, да мы оба, всегда рады приветствовать любого, кто приходит в доброй вере и во имя науки, — так она закончила, произнеся это нежно и с убежденностью. И невероятно серьезно, что весьма удивило доктора, посмотрела на него ровным взглядом. Не ребенок, хотя, по его оценке, двадцати одного — двадцати двух лет, и при этом, что обычно для женщин из краев с теплым климатом, казалась развившейся заметней, чем предполагали ее годы. Деннисон, все еще несколько смущенный, ответил на ее взгляд, и не мог не заметить, как безупречен овал ее лица, как прелестен подбородок и тонко вылеплено горло, не скрытое мягкими складками кисеи.

Закончив самым откровенным образом изучать его, она возобновила разговор. Несмотря на крайнее смятение чувств и пылкое нетерпение, снедавшее доктора, он не мог удержаться от восхищения, наблюдая за ее проворными пальцами, орудовавшими иглой. Он внимательно следил, как она поворачивает туго натянутое полотно или, остановившись на миг, оценивает уже сделанное.

«О, где мои тридцать лет?» — мелькнуло у него в мыслях, и сердце так и подскочило. Он закрыл ладонью глаза и на миг замер, ощущая теплое дыхание ветра на щеках, вслушиваясь в рев бурунов далеко внизу, звучащий, точно аккомпанемент песенке, которую мурлыкала вышивальщица. Но вскоре ему удалось отрешиться. Он понимал, что ничего не добьется, позволив огню нетерпения истреблять свою энергию еще до того, как началось загадочное свершение. И поэтому, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, заговорил с ней об Уитэме, о ее дяде и о том, какой чести удостоился, явившись сюда издалека, всем здесь чужой, но принятый и получивший удовольствие знать отныне такого чтимого всем светом человека как доктор Алессандро Пагани. На вид небрежными, но в действительности глубоко продуманными речами он хотел разговорить девушку, чтобы получить от нее сведения о новейших открытиях итальянца и о том, к чему они привели. Но она, очевидно, знала об этом мало, а то и ничего.

— С чего бы ему мне рассказывать? — с улыбкой заметила она. — Я живу здесь спокойно и просто и задаю мало вопросов такого рода. А что, в Америке иначе?

И они стали говорить о контрастах, о жизни, которая казалась ей столь естественной, само собой разумеющейся, затем о Штатах, стране, ей неведомой, загадочной и романтической. Наконец, взглянув на часы, он поднялся.

— Простите, — произнес он, и голос выдал эмоции, столь сильные, что собеседница воззрилась на него в изумлении, — Я… я должен идти. Завтра…

— Вы больше расскажете мне о Новом Свете? — спросила она, улыбаясь от всей души и показывая безупречные зубы. — Как вы добры. Это мне следует просить у вас прощения, я задержала вас, меж тем как у вас встреча с моим дядей. Оревуар!

Он откланялся и вернулся к дому. Девушка, раздвинув лозы, оплетавшие бельведер, наблюдала за ним с откровенным интересом. Легкое волнение, казалось, пробежало по всем дивным формам Стасии, так ее звали. Доктор Деннисон произвел на нее впечатление, но она не могла понять, что за необычное чувство охватило ее во время их беседы. «У него такие нетерпеливые глаза, — думала она. — Горят, как у лихорадящего. Руки сжимаются и разжимаются. Он кусает губу, и не все борозды на его лице прорезаны годами. Что бы это могло означать? И для чего ему мой дядя?» Несколько минут она размышляла, а море гудело среди скал и впадин внизу. Затем, с неудовлетворением тряхнув головой, она опять взялась за пяльцы. Но спокойствие к ней так и не вернулось. На ее лице появилось новое выражение. В глазах легли тени беспокойства и смутного, но мрачного предчувствия, как если бы ее душе удалось что-то прочесть, пусть не полностью, в книге судеб.

Глава 4. Вопрос

ЛОМБАРДЕЦ ПОМОГ ДОКТОРУ Деннисонау найти кабинет Иль Веккьо. Со своей обычной армейской почтительностью он указал путь по каменным ступеням вниз до прихожей. Кабинет находился в подвале, и с трех сторон в нем отсутствовали окна, а с четвертой, выходившей на заросли олив, свободно проникали свет и воздух. Ибо не только все четыре тамошних окна стояли настежь, но и большая застекленная дверь, и свежий, благоухающий тимьяном ветерок Французской Ривьеры, пройдя через цветник, изобилующий розами и глициниями, вплывал сюда, свежий и чистый.

Ученый поднялся навстречу посетителю, который заметил, что теперь блуза и сабо сняты, и на Иль Веккьо старомодного покроя просторная и удобная бархатная куртка и поношенные марокканские шлепанцы. А белый берет он сменил на круглую ермолку, только-только прикрывающую лысину. Деннисон сразу приметил полувыкуренную сигару, та лежала на медном подносе, и над ней вился ароматный синий дымок. Гость оценил нехитрый уют этого помещения с мощеным плитками полом, покрытым ковриками, крепкой и удобной мебелью, свидетельствовавшей о хорошем вкусе хозяина. Широкий кожаный диван, беспорядочно установленные книжные полки, а в одном углу отнюдь не запущенный винный погребок объявлял, что Иль Веккьо, невзирая на всю свою эрудицию, знает и ценит блага жизни. «Это хорошо, — думал американец, пока хозяин обменивался с ним рукопожатием. — Он не жалкий ограниченный мизантроп, это яснее ясного. Человек как человек. Простой и добрый старик. Что может быть лучше?» Так проанализировал он сущность ученого, и глаза его за стеклами очков стали суровыми, холодными и бесстрастными. Но Иль Веккьо оставил ему мало времени для размышлений.

— Не хотите закурить, мой друг? — спросил он, гостеприимно протягивая сигарный ящик. — У меня есть такая дурная привычка, одна из многих. Без наших людских слабостей, наших недостатков и наших привычек, чего бы стоила жизнь? — И он улыбнулся, как если бы понимал все на свете и был терпим ко всему. Деннисон, покачав головой, отказался. Сигары были в его списке запрещенного.

— Нет, — ответил он. — Простите, но мне нельзя. Избегаю табака вот уже два года. А от вина воздерживаюсь вот уже пять лет. Мало-помалу я лишаюсь всех удовольствий жизни. Одно за другим мои чувства предают меня. — В его голосе зазвучала горечь. — Сперва начало ухудшаться зрение, примерно лет десять назад. Глаза постепенно слабеют, сами знаете. Затем слух стал сдавать. А я ведь тоже врач. Затем…

Иль Веккьо прервал его, воздев руку.

— Ну, ну, друг мой! — воскликнул он. — Что за слова? Вы и теперь переутомлены. Нервы сдали, возможно, от долгого пути и жары и ото всех этих непривычных для вас условий жизни здесь на юге. В сторону подобные мысли. Давайте поговорим о чем-нибудь более приятном. Если вы прибыли, чтобы со мной посоветоваться, как я предполагаю на основании вашей телеграммы, для этого будет достаточно времени через день или два, когда вы отдохнете и успокоитесь.



— Но, доктор, я не могу ждать. Вопрос, ради которого я одолел четыре тысячи миль…

— Нет, нет! Если вы избрали меня своим советчиком, я поставлю свои условия. Будьте добры, садитесь. И расслабьтесь. — Одним легким движением крепкого запястья он развернул перед своим гостем качалку. — Попробуйте-ка! — скомандовал он. — Не может быть, чтобы это вам не помогло. — Он положил руку на грудь Деннисону и мягко, но не дав сопротивляться, добился, чтобы гость сел. — Ах вы, американцы! — воскликнул он, пододвинув стул для себя и достав новую сигару из ящика. — Так нетерпеливы, так заняты, вечно куда-то спешат. Для вас дело всегда на первом месте. У нас совсем не так, месье. Мы с моей племянницей Стасией, а также с Бартоломео и доброй старой крестьянкой, которая для нас стряпает, следуем иному распорядку. Спокойному, мирному, разумному, скоро сами увидите. Но будет, будет, — быстро добавил он. — Скажите мне, прежде всего, как там Уитэм? Когда вы в последний раз его видели? Что он поделывает? Занят своей восхитительной научной работой, как я догадываюсь? Я от всей души желаю ему благополучия. Вы явились от него, и я вновь повторяю: раз так, то я рад вас видеть. Расскажите мне о нем. Расскажите все, во всех подробностях, ничего не упустите.

Деннисон, точно загнанный в ловушку, подчинился настолько, насколько позволяли расшатанные нервы и телесная немощь. С немалым усилием он добился от себя некоего подобия спокойствия. И рассказал старику, внимательно слушавшему и покуривавшему, все, что знал о великом американском хирурге, доброта которого помогла ему так скоро снискать благосклонность Пагани. Итальянец, слушая, пристально изучал своего гостя. От него не укрылось, как Деннисон ерзает в качалке, как сплетаются его пальцы и как время от времени непроизвольно сжимаются лицевые мышцы. «Неврастения, осложненная общим физическим упадком и преждевременным старением вследствие переутомления и напряжения, — продиагностировал он про себя состояние гостя. — Увы, весьма часто у американцев. Несколько недель здесь помогли бы больше, чем что угодно». И, вставляя слово то тут, то там, он непрерывно впитывал все, что знал Деннисон об Уитэме, который был его университетским товарищем в Будапеште много лет назад.

Наконец, полностью удовлетворенный, Иль Веккьо метнул выкуренную сигару в камин.

— Благодарю вас, — произнес он. — Эти новости очень ценны для меня. А теперь, чем могу вам служить? Почему вы отправились так далеко, ища меня, таинственный экспериментатор? Повелевайте мной. Вам нужно только заговорить.

Деннисон, внезапно получивший долгожданную возможность, побледнел. Он нервно заморгал, затем принялся теребить пальцами коротко подстриженные щетинистые белые усы.

— Я… Я… — и запнулся.

— Каково ваше желание? Полечиться у меня? Удалиться на какое-то время от мира? Говорите, не стесняйтесь. Все, что у меня есть, ваше.

С мгновение американец, которого переполняли чувства, не находил слов. Затем подался вперед в качалке. И воззрился в упор на Иль Веккьо заполыхавшими свежим огнем глазами.

— Это… это правда? — начал он едва слышно. — В самом деле правда то, что я узнал из письма Уитэма, что вы… что ваш опыт наконец удался?

— Мой опыт? Какой опыт? У меня в лаборатории постоянно проходит десяток-другой. — Взмахом руки он указал на дверь в глубине кабинета. — Какой именно интересует вас?

— Тот, который… он касается жизни и ее сущности. Бессмертие тела. Возврат юности. Вы нашли… Вы разгадали тайну?

Иль Веккьо нахмурился. Две глубоких складки пролегли меж бровей. С мгновение он разглядывал Деннисона, а тот в крайнем возбуждении вцепился в подлокотники качалки и едва дышал.

— А если и так? — внезапно спросил патриарх. — Что дальше?

— Так вы разгадали тайну? Скажите мне.

— Сказать вам? О чем вы спрашиваете. Допустим, я открыл жизненный принцип…

— Вы признаете это?

— О, да, да, да! — вскричал старик, впервые доведенный до заметного раздражения. — И что?

— То есть как — что? — поразился американец, чувствуя, как утрачивает самоконтроль. Он вскочил. — Вы постигли тайну, и еще спрашиваете меня, зачем она мне? Смотрите! — Он выбросил вперед свои дрожащие руки. — Я умираю! Верните меня к жизни!

В глубоко посаженных глазах Иль Веккьо затлел огонек, но он без движения сидел в кресле у стола.

— Я хочу жить! — сдавленно простонал американец. Хозяин предостерегающе поднял руку.

— Не так громко, — велел он. — Вы забываетесь, мой добрый друг. Кто-нибудь может вас услышать. Храните спокойствие.

— Но…

— Нет, нет, вы ничего не добьетесь неподобающей спешкой и нелепыми требованиями. — И старик опять улыбнулся своей мудрой, проницательной, полной терпимости улыбкой. — Ну-ка, — добавил он, поднимаясь, — позвольте налить вам кое-чего успокаивающего. — Он достал из погребка фляжку алой жидкости. Наполнил стакан, протянул. Но Деннисон отказался.

— Нет, нет! — вскричал он. — Мне это совсем не нужно! Это…

— Что же, очень хорошо, — сурово прервал его ученый. — Прекратим разговор. Вы изнурены. Не прогуляться ли нам немного по саду? Мои розы и…

— Умоляю вас, доктор, выслушайте меня! У меня очень мало времени. Возможно, гораздо меньше, чем вы подозреваете. Я тоже врач, и я понимаю. Зачем утомлять вас, перечисляя симптомы? Взгляните, каков я, и судите сами. Лишь собрав самые последние свои силы, я вообще оказался способен до вас добраться. И мне дорог каждый час. Каждая минута. Давайте поговорим.

Иль Веккьо резко воззрился на него из-под нависших бровей. И поставил стакан.

— Очень хорошо, — уступил он, и взгляд его сделался загадочным. — Продолжайте.

На миг американец наклонил голову, словно стыдясь своей вспышки. Затем поднял глаза.

— На каких условиях, — спросил он безо всякого выражения, — вы позволите мне стать объектом ваших опытов в этом направлении? Весь риск я беру на себя. И с радостью приму его. Вы примете меня на таком условии?

— На таком условии? — в изумлении переспросил Иль Веккьо.

— Да, это самый простой и честный способ договориться. Все, чем я обладаю…

— Стоп! Ни слова о деньгах! — с осуждением прервал его старик.

— Но я…

— Нет, нет! К чему мне богатство? У меня есть все, что нужно. Деньги были бы только обузой. Вы видите? Я удовлетворен жизнью. Наука не допускает мыслей о наживе. Не говорите о деньгах!

Деннисон на миг призадумался. Затем сказал:

— Тогда я молю вас во имя человечности. И во имя любви, которую вы питаете к моему другу, и равно вашему.

— Теперь вы лучше заговорили, — признал философ. — Учитывая это, вопрос не так отвратителен. Но он ужасен. Вы просите меня открыть вам в один миг главную тайну всех трудов моей жизни. Нет, более того: вершину непрерывных поисков и усилий трех тысячелетий. Вы просите, чтобы я все это отдал вам. Почему? По какому праву?

— Три тысячи лет, — повторил он, словно, погрузившись в глубокие воспоминания о стародавнем. — Подумайте, чего вы просите. Одним махом вы хотите прорваться через все переплетения, которые начались с черных искусств Кхми в Египте и только сейчас завершаются, похоже, на гребне горы у моря. В один миг вы готовы проглотить итоги многих веков труда. Труда, к которому люди приступили некогда на заре цивилизации, которому отдали дань Аристотель и другие греки, в который внесли вклад Альберт Великий, Бэкон и Аквинат. К которому присоединились Парацельс и Василий Валентин, Луллий и Спиноза, Ньютон и бессчетные сонмы других. Ну, ну, мой безрассудный друг, во имя тени Гермеса Трисмегиста, вы не знаете, чего просите!

— Я знаю только, что умираю. Умираю прежде срока. Спасите меня!

— Спасти вас? Вас, отдельного человека, пожертвовав тем, что должно, в конечном счете, стать достоянием всего человечества? Не такая это тайна, говорю вам, с ее нелегкой историей, ее перечнем людских страданий, отчаяния, безумия и смерти, чтобы выболтать ее за пять минут кому ни попадя или чтобы принять после еды одну столовую ложку, точно укрепляющее средство. Сперва спросите себя, есть ли у вас знания, вера и понимание, твердость и чистота сердца, чтобы отважиться…

— Но какое все это имеет отношение к тому, чтобы я просто принял ваше лекарство? — вскричал Деннисон, опять внезапно поддавшись гневу и забыв о благоразумии. — Если я устраиваю вас как пациент, согласитесь с моим диагнозом, и…

— Ах, мой друг, — прервал его патриарх, печально покачав головой. — Я вижу, вы очень мало смыслите в природе этих вещей. Да и откуда бы вам. Без долгого послушания…

— Как? Но ведь мне осталось жить, самое большее, месяц или два!

Иль Веккьо с мгновение задумчиво глядел на своего гостя. Затем сказал с внезапной уверенностью:

— Идемте. Я покажу вам, по крайней мере, то, о чем вы молите. А там посмотрим. — И он первым двинулся вглубь кабинета. Деннисон, слабый и дрожащий, поспешил за ним. «Наконец-то!» — едва слышно пролепетал он.

Глава 5. Черная измена

В СТЕНЕ ДЕННИСОН увидал основательную дверь, снабженную тем, что поразительно не соответствовало обстановке, а именно кодовым замком. Увидев, что гость прямо опешил, Иль Веккьо улыбнулся.

— Труд своей жизни следует скрывать даже от глаз племянницы с самыми благими намерениями и верного слуги, — объяснил он. — Кто-то где-то смахнет пыль, что-то почистит или поправит, и того гляди, пошли прахом годы тяжкого труда. Предосторожность не помешает. — С этими словами он склонился и стал возиться с диском. У Деннисона перехватило дыхание. Голова шла кругом. Пришлось для поддержки опереться рукой о стену. Казалось, время тянется бесконечно, но в действительности прошла минута, пока дверь не распахнулась. Старик щелкнул выключателем, и комнату за дверью залил мягкий пурпурный свет. Никогда Деннисон не видел света, столь ровного и спокойного. Он изумленно, хотя и сгорая от нетерпения, воззрился на потолок, тот светился весь целиком. Лампы отсутствовали, прекрасное дивное сияние лилось вниз со всей поверхности. Иль Векьо верно понял взгляд гостя.

— Для вас даже это внове? — спросил он с покровительственным добродушием. — Но это, в сущности, пустяки по сравнению с тайной, в которую лишь минуту назад вы умоляли меня вас посвятить. Совершенно неподготовленного. Мой свет это всего-навсего полный вакуум в стеклянной пластине, аккумуляторы спрятаны в потолке. Небольшой механический возбудитель приводит в действие центральный аккумулятор и посылает эфирные волны. Варьируя ритм возбуждения, я меняю длину волн и цвет освещения. Видите? — Он стал перемещать стрелку на диске под выключателем, плавно пройдя по всему спектру от самого неземного блистательного фиолетового к ослепительно-зеленому и далее густому красному. Затем вернулся к пурпурному и рассмеялся не без легкого ехидства.

— Допустим, я бы действительно желал денег, — произнес он, — и сделал бы это изобретение доступным публике. Можете представить себе, сколько миллионов стали бы моими? Не говоря о сотворении полного вакуума, моей тайны, которую разделяет со мной только смиренный светлячок. И, не считая ничтожных затрат на возбудитель, этот свет ничего не стоит. Один франк в год на освещение всего Парижа. И мне одному знаком этот способ. И вы надеялись меня подкупить?

— Но, — пролепетал американец, сгорая от стыда, — разве этично скрывать такие возможности от мира?

Иль Веккьо только рассмеялся и знаком предложил Денисону следовать за собой. Дверь за ними закрылась. Они вместе двигались вперед по обширному подземному помещению.

Смятенный и потрясенный, посетитель так и вертел головой по сторонам. Увиденное производило впечатление хорошо оборудованной лаборатории, где всегда кипела работа. Тут были длинные столы, полки и шкафы с обилием бутылей, фляжек и реторт, пробирок и мензурок. У одной из стен виднелась мраморная раковина с водопроводным краном. Шел какой-то процесс, тонкий ручеек струился из крана в воронку, устланную фильтрующей бумагой. Прозрачная и чистая, вода попадала в воронку, а выходила кроваво-красная и далее стекала в огромную оплетенную бутыль. Поодаль ацетиленовое пламя горело под графитным тиглем. Оттуда исходил таинственный запах. В третьем месте невероятно мощная крохотная точка чисто голубого света мерцала в недрах аппарата из хитро переплетенных трубок кремниевого стекла. Творилось и много чего другого. Иль Веккьо удостоверился, что все идет своим чередом. А затем с испытующим взглядом оборотился к Деннисону.

— Подумайте, — проронил он, перекручивая большим и указательным пальцами прядь из своей белой бороды, — подумайте, что отдал бы Эмпедокл, лишь бы провести час или всего десять минут в подобном месте! Подумайте, что бы согласились вынести александрийские монахи, арабы времен Абассидов и даже сам Гебер, чтобы увидать, наконец, как приносят плоды их тяжкие усилия!

— И где они, эти плоды? — в нетерпении воскликнул американец. — Где Эликсир? Он здесь? — Перенапряжение вызвало у него новый приступ слабости, он оперся о стол, на котором что-то кипело в перегонном кубе. Слабое беглое сияние играло на поверхности жидкости. Деннисон чем дальше, тем больше ощущал непонятный гнет, доводящий до содроганий. В какой-то миг он едва не задохнулся в этом склепе без окон со светящимся потолком и едкими запахами. Он нетвердо простер вперед руку.

— Где? — вскричал он. — Дайте мне на него взглянуть! Только увидеть! Только увидеть… Жизнь!

Ученый наблюдал за ним со странным недоумевающим и критическим выражением лица.

— Друг мой, — произнес он с призраком улыбки, — неужели вы способны горячиться даже здесь, даже близ великой тайны? А всего минуту назад вы хотели знать все немедленно! Экие вы все американцы бестолковые. — Он отвернулся. Деннисон, весь дрожа, тщетно стремясь увлажнить губы сухим языком, видел старика точно во сне.

Хозяин медленно шел к стальной дверце около восемнадцати дюймов шириной и двух футов высотой. Она располагалась примерно в трех с половиной футах над цементным полом в крепкой каменной кладке левой стены. Как и входная дверь, эта дверца была защищена кодовым замком. Не говоря ни слова, Иль Веккьо стал поворачивать ручку. Деннисон, тяжело дыша, остался близ стола, глядя сквозь очки. Сильный пурпурный свет, льющий с вакуумного потолка, подавлял все тени. Все вокруг было омыто таинственным неестественным сиянием. Если не считать клокотания жидкостей в сосудах и щелканья замка, с которым возился Иль Веккьо, в подземелье стояла грозная и тяжелая тишина. Сердце Деннисона колотилось глухо и поспешно. Кровь болезненно барабанила в виски. Деннисон пытался прочистить горло, заговорить, но у него получился только хриплый нечленораздельный звук. И вот Иль Веккьо отворил дверь. Наконец-то. Вот он протянул руку в небольшое, плотно обитое отверстие за стальной рамой. И вот достает крепкий ящичек из кедрового дерева с крышкой на медных петлях и висячим замком. Держа его, старик повернулся к гостю.

— Подойдите! — низким голосом велел он. Деннисон нерешительно подался вперед.

— Это… Оно в ящике? — Вырвалось у него, его голос почти не был слышен.

— Вы все еще нетерпеливы? — укорил его старый ученый. — Да, здесь. Через минуту вы его увидите. Сейчас, сейчас. — Он извлек из кармана серебряное кольцо со множеством ключей. — Да, я покажу вам то, что увенчало годы моего тяжкого труда, — продолжал хозяин, подыскивая нужный ключ и вставляя его в замок. — Главный итог всех моих исследований, изысканий и опытов. Даже если вы его не отведаете, вам дозволено на него взглянуть. Подождите только одну минуту — и увидите. — С этими словами он отпер сундучок и откинул крышку. — Взгляните же на чудо из чудес, — провозгласил он. — Истребитель смерти, взыскуемый мудрецами и чародеями с туманного начала времен. Ради этого пылали их горны и накалялись тигли все долгие минувшие эпохи. Ради этого предавались они своим алуделям, фиксациям, ликсвиациям, трансмутациям. Ради этого одним достались голод и нужда, другим гибель на костре, на дыбе и в петле. Ради этого. Вот этого.

Прекратив дышать, Деннисон сел на корточки сбоку, безумными глазами взирая на то, что лежало внутри. На чистейшей белой хлопковой вате покоилась металлическая фляжка почти четырех с половиной или пяти дюймов длины. Она была прихотливо окована и покрыта арабесками. И там, где в нее глубоко вошел инструмент гравера, виднелся несомненный блеск чистого золота. Поглаживая, Иль Веккьо поднял ее из сундучка. Держа ее в своих старых пальцах, он стал поворачивать ее туда и сюда, затем, протянув Деннисону, невозмутимо сказал:

— В этом сосуде заключена тайна веков. Можно ли в такое поверить? Не кажется ли это заведомо невозможным? Не думаете ли вы, что я просто хвастаюсь мнимым достижением? И все-таки это осуществимо, и я это доказал.

Американец не ответил. Иль Веккьо продолжал:

— Рождер Бэкон и Гебер потерпели неудачу, когда растворяли золото в соляной кислоте, но я снискал успех. Аквинат и Луллий испытали немалую досаду со своей аква вита аденс, но я добился результата. Они все шли в неверных направлениях, но и в их работах оказались крупицы истины. Крукс, Лодж и Беккерель, и вся их школа с догадками касательно радиоактивного превращения элементов подошли ближе. Я отдаю им дань уважения. И все-таки я, соединив все подходы, выиграл награду. И вот оно, наконец, истинная и единственная аква региа, Алкагест!

— Вы… вы имеете в виду, — с запинкой пролепетал гость, — вы действительно получили Эликсир Жизни, и он в этой фляжке?

— И ничто иное, — заверил его старый доктор. — Вот он у меня, надежно заточённый. Правда, всего только унция с половиной. И пока что я не смог получить больше на основании, на котором образуется этот раствор. Если быть откровенным, то на последней стадии мне помогло немного удачи, пока неуловимая реакция. Если бы это погибло, не уверен, смог ли бы я выработать его вновь. Но, пока это у меня сохраняется, я могу увеличивать количество медленными и тщательными дистилляциями. Так что вы догадываетесь о ценности того, о чем столь страстно молили?

Деннисон кивнул.

— Да, — хрипло ответил он. — Это жизнь.

— Сама жизнь, — подтвердил Иль Веккьо, поднимая сосуд. — Жизнь в немногих малых каплях. И это мое. Как и Фауст, я знаю тайну, но, в отличие от него, я не отдавал в обмен за нее душу. По крайней мере, пока. Нет, мне только пришлось произвести около двенадцати тысяч экспериментов и довести их до конца, следуя строго научному методу. Итог оправдал нечеловеческий труд. Смотрите, теперь я покажу вам само вещество! — Улыбаясь, он взял с полки градуированную пробирку. Тщательно осмотрел ее. Прополоскал дезинфицирующим раствором, который смыл дистиллированной водой. Затем, поставив близ себя, начал отворачивать золотую крышку сосуда.

— Алкагест! — воскликнул он. — Да, я назвал его именем, которое Парацельс дал воображаемому всеобщему элементу. Идея вообще-то была ошибочной, ибо нет и не может быть субстанции, которая бы и преображала низкие металлы в золото, и обновляла бы также протоплазменный уршлейм, который лежит в основании всяческой жизни. Мысль Парацельса о том, что жизнь огонь, а тело род горючего, никоим образом не верна. Я доказал, что жизнь сама по себе тоже материальна. А вот горючее, оно начисто сжигает шлаки и освобождает тело от боли, упадка и смерти на веки вечные. — Говоря, он закончил снимать крышку. Затем уверенной рукой уронил в пробирку ровно семь капель блистательнейшей, поразительнейшей жидкости. Золотая, как и сосуд, с радужными переливами, она покоилась, несравненная в своем великолепии, на дне пробирки из кремниевого стекла.

— Видите? — спросил Иль Веккьо. — Можете ли вы подсчитать ценность этого вещества? Можете оценить, какие сокровища потоком захлестнут меня, если я поведаю о нем миру и соглашусь его продавать? — Он поднес пробирку к свету и стал поворачивать туда и сюда. — Миллионеры, короли, императоры, вы представляете себе, как они совершают ко мне паломничество, выказывают почтительность и делают мою жизнь невыносимой? Разве вас удивляет, что кроме Уитэма и вас, который пришел ко мне от него, я не открыл этого ни одной живой душе?

Американец, которому стало нехорошо от переполнивших его чувств, оперся о край длинного стола и непроизвольно протянул руку, как будто намереваясь схватить пробирку. Но старик предостерегающе покачал головой.

— Нет, нет! — вскричал он. — Вы не понимаете! Вы не осознаете до конца, какие опасности заключены в этом веществе. Даже я пока не знаю, как много или как мало его требуется, чтобы сделать процесс жизни статичным или повернуть угасание вспять. Я должен принести в жертву великое множество морских свинок, делая им подкожные инъекции этого раствора, прежде чем полностью все установлю. Наберитесь терпения. — И он начал переливать жидкость обратно во фляжку. — Видите ли, — добавил он, — я не могу долго оставлять его в контакте с воздухом, ибо вещество очень летучее.

— Вы… вы… не можете дать… — пробормотал гость.

— Да как я могу? — удивился Иль Веккьо, вновь заворачивая крышку. — Будьте благоразумны, мой друг, и будьте удовлетворены. Ведь вы увидели то, чего еще не видели глаза ни одного человека, кроме меня. Разве этого мало?

— Но послушайте!..

— Нет, нет, что угодно, только не это! Во имя науки! Невозможно!

— Это ваше последнее слово?

— Ну, ну, где же ваша профессиональная этика? Ведь не можете же вы действительно просить у меня Алкагест? Мой дом ваш, мой сад, мой стол, моя библиотека, все, что я имею, но даже я отказался бы купить себе новую молодость такой ценой, выпив это.

— Значит, вы станете возиться с морскими свинками и кроликами и отказываетесь сделать меня вашим подопытным? Отказываетесь спасти мою жизнь?

— Дело не в этом, — ответил старик, теперь показывая некоторое раздражение. — Как может быть, чтобы человек, умственно развитый, как вы, настолько меня не понимал? Кох или Пастер с новой сывороткой, Эрих со своим 808-м, неужели вы считаете, что они могли бы применить свои открытия, как следует их не разработав, пытаясь помочь одному человеку? Разве весь мир не осудил бы и не проклял их за такой поступок? Ждите. Наберитесь терпения. Посмотрим. Если вы, как я надеюсь, ошибаетесь касательно вашего состояния и согласитесь погостить у меня несколько месяцев, кто знает, что может случиться? Успокойтесь, мой друг, и мы посмотрим.

Проклятие сорвалось с бледных искривленных губ американца. Во внезапном приступе гнева, явив силу, о которой он у себя и не подозревал, обезумев от призрачной надежды, он набросился на Иль Веккьо. Тот, прежде чем смог уклониться или ударить в ответ, или даже позвать на помощь, оказался схвачен за ворот, перекрученный так, что пресеклось дыхание. Деннисон научился этому приему много лет назад в полузабытые дни в колледже. И теперь, четыре десятка лет спустя, воспользовался им. Иль Веккьо задыхался, бился, хватал ртом воздух и взмахивал обеими руками. Золотой сосуд, пролетев по дуге, глухо ударился о цемент и укатился. Деннисон последним усилием, оставшимся у него, швырнул задыхающегося патриарха о верстак, и тот упал без чувств среди обломков аппарата. Затем с кошачьим проворством американец метнулся туда, где лежала остановившаяся в углублении близ раковины золотая фляжка. Миг, и Деннисон подхватил ее.

— Жизнь! Жизнь! — завопил он с кудахтаньем безумца. И, отвернув крышку одним скорым движением, осушим содержимое до последней золотой капли.

Глава 6. Рождение тайны

ЛЕТУЧИЙ И ЧИСТЫЙ, словно самые высокие трели органа в соборе, теплый, щекочущий и неуловимый, насыщенный грозными неземными силами, которых не описать словами людских языков, Алкагест, обжигая горло американца, прошел по нему вниз.

Нетвердо отступив на шаг-другой, он стоял, одной рукой опираясь о стену, а другой схватившись за грудь. Краска то проходила по его лицу, то пропадала. Он тяжело дышал. Глаза его закрылись, а затем раскрылись, безумные, ошалелые. И вдруг возникла дрожь, бурная, неуправляемая, распространившаяся по всему телу. Голова шла кругом. Он вцепился в угол стола. И стоял долгий миг, ослепленный, неспособный что-либо понимать. А лаборатория вертелась вокруг него, точно нелепая, невообразимая карусель. Но мало-помалу слабое осознание того, где он и что происходит, начало пробиваться в его разум. Он увидел где-то далеко искаженную и нереальную, точно во сне, фигуру Иль Веккьо, пытающегося подняться оттуда, куда он упал. На миг эту картину сменила полная пустота. Затем опять замельтешили образы, словно кадры на испорченной и рваной пленке. В ушах раздался гул, то нарастающий, то слабеющий, так море гремит в непогоду во впадинах скал. Затем словно огромная неподвижность одолела все мысли, чувства и ощущения. И вдруг слепящий свет разлился во все поле зрения. Что-то не то творилось с его сетчаткой. Свет образовал мощное бриллиантовое кольцо, затем рванул вовне, разорвавшись на блистательные потоки. А голову точно охватил крепкий проволочный обруч. Деннисон потерял равновесие и стал падать.

Он с криком открыл глаза. Зрение пришло в норму. Шумы превратились в эхо, но затем последние отголоски пропали, и Деннисон остался один в гигантской пустынной сфере безмолвия. Ощущение нового, странного качества бытия привело в трепет его плоть. Видения пропали. Он хватал ртом воздух и расширенными глазами осматривался в подземелье.

— Доктор! Доктор Пагани! Где… — удалось издать его онемевшему горлу и губам. Никакого ответа. Схватившись обеими руками за голову, он стал глядеть туда и сюда.

— О, доктор! — вскричал он вновь. Ибо теперь он увидел Иль Веккьо. — Что… что вы делаете?

Итальянец по-прежнему не отвечал. Теперь он сполз с верстака и, постанывая, спотыкаясь, согнувшись пополам, тащился к стальной двери, выходу из лаборатории. Деннисон понял, что старик плачет. Сквозь узловатые пальцы, нетвердо охватившие лицо Иль Веккьо, в странном пурпурном свете с потолка был заметен блеск слез.

— Доктор!

Иль Веккьо лишь ускорил шаг. Хватаясь за верстаки и столы, он, похоже, невзирая на терзания души и телесные повреждения, нанесенные Деннисоном, решил во что бы то ни стало добраться до дверей. Зачем? Что он задумал?

Мощное изумление, сменившееся леденящим страхом, отрезвило американца.

— Стойте! Стойте! — крикнул он и поспешил следом. Инстинкт подсказывал ему, что как только стальная дверь закроется, лаборатория станет тюремной камерой, склепом, где Деннисон, возможно, многие годы станет тщетно колотить руками по каменной кладке и взывать, но никогда больше его не услышат во внешнем мире. Кто знает, какие чудовищные муки может измыслить для него этот старый ученый. Оскорблено доверие, уничтожен труд всей жизни, все в одно мгновение перечеркнуто коварно и вероломно, так какое возмездие окажется слишком ужасным? И, одурев от тошнотворного страха, Деннисон как мог, бежал за итальянцем.

— Стойте! Выслушайте меня! Стойте! — кричал он. Иль Веккьо развернулся к нему.

Хозяин был не похож на себя. Его глаза полыхали по-кошачьи на неестественно бледном лице. Щеку пересекал темно-красный рубец, видимо, он ударился обо что-то, когда упал на верстак. Меж дрожащими усами и бородой открывались старческие зубы. Кулак со вздутыми жилами поднялся и дрожал в исступленном гневе. Еще более устрашившись, Деннисон, несмотря даже на все необычайные ощущения, которые его одолевали, отпрянул при виде Иль Веккьо. Опустив голову и выбросив корпус вперед с одним плечом в направлении хозяина, а другим отведенным, чтобы дать сжатому кулаку набрать скорость как только понадобится, Деннисон стоял лицом к лицу с человеком, с которым так недостойно поступил. Утратили значение все условности, все, что привила цивилизация, слетело с обнаженных душ, они мерили друг друга яростными взглядами, мужчина против мужчины, которых одна лишь грубая сила может рассудить. Так они оставались на миг, гость и хозяин, предатель и преданный. Ни слова. Ни звука, если не считать клокотанья реакций в лаборатории, ударов капель из фильтра и тяжелого дыхания двух представителей рода людского, которые на миг вернулись в звериное состояние, соскользнув на десять миллионов лет назад. Ни слова, ни звука. Но Деннисону казалось, будто ускоренное биение его сердца заполнило все подземелье ударами молота. Он пытался отдышаться и заговорить, но ничего не получалось.

Иль Веккьо вновь повернул к двери.

— Вы… вы… если только вы коснетесь ручки, — выдал американец, собрав все силы, — клянусь Небесами, я вам череп проломлю!

Он схватил со скамьи тяжелый глиняный кувшин. Рука, поднявшая кувшин, дрожала, но в ней теперь чувствовалась сила, какой не бывало в ней много лет.

— Ну? — спросил он. — Вы слышите? Одно движение, и вы отправитесь к праотцам! — И он внезапно с угрозой сделал шаг к Иль Веккьо. Патриарх выпрямился. Их взгляды вновь встретились. Схлестнулись. Пальцы Деннисона так вцепились в ручку глиняного кувшина, что костяшки побелели.

— Так вот, — с презрением проронил Иль Веккьо, лицо его казалось странно усталым в переменчивом пурпурном свете. — Вот какова американская честь? — Он поднял голову и скрестил руки на вздымающейся груди.

— Я… вы… — начал Деннисон, но старик воздел руку, призывая к молчанию.

— Так вот, чем вы отплатили мне за доверие? Я открылся вам, а вы… вы лишили меня всего. Ограбили. И, отняв жизнь, еще угрожаете смертью? Меж тем, как…

— Ни слова об этом! — оборвал его Деннисон. Ио сильная интоксикация вызвала у него головокружение. — Ни слова. — И, оглушенный биением собственного сердца, он поднял свое оружие над головой. — Вы не запрете меня здесь, точно крысу в ящике. Поняли? Даже не пытайтесь. Или я им запущу!

— Дурак! — прошипел Иль Веккьо. — Одно слово моему ломбардцу, и он разорвет вас на части и сбросит со скалы, как я рву и выбрасываю ненужные бумаги. Ваша безопасность как моего гостя…

— Моя безопасность? Ха-ха. Она вас не касается. Дайте пройти.

— Вы ели под моим кровом, — укорил его старик. — И теперь, увы, я своими руками не могу лишить вас жизни!

— Вы собираетесь выпустить меня отсюда или нет? — взвыл Деннисон, опять охваченный спазмом, который вызвало снадобье.

Иль Веккьо с минуту молчал, обдумывая положение. Затем, внезапно обретя уверенность, разразился смехом, недобрым и неестественным.

— Как вам угодно! — воскликнул он. — Да будет так. В конце концов, может, так будет лучше всего. Не человеку, всего лишь игрушке, марионетке природы, судить подобное преступление против ее законов и вершить возмездие. Это надлежит предоставить самой природе. «Мне отмщение, и аз воздам, говорит Господь». Так пусть мой Бог, наука, рассудит вас со мной.

— Дайте выйти!

— Выйти? Да. Выйти из этой потайной мастерской свободному, не ведающему препятствий человеку! — отозвался Иль Веккьо. — Вам теперь надлежит хранить ужасную тайну. Что до меня, — и он собрался, как требовало достоинство его лет, — ни словом, ни знаком, я не выдам ничего ни одной живой душе. Теперь вам предстоит решать проблему, а мне наблюдать. Я не могу попрать давний обычай моего рода, да и не стал бы, если бы и мог. Оставайтесь у меня по-прежнему, как мой гость. Идите! — И с лицом, свидетельствующим, что у него есть некие свои скрытые соображения, он распахнул дверь в кабинет. И добавил. — Прошу.

Деннисон с подозрением изучал его с минуту, словно, опасаясь некоего подвоха. Затем, пожав плечами и криво улыбнувшись, он опустил глиняный кувшин. Не говоря ни слова, испытывая попеременно то холод, то жар до изнеможения, он нетвердо шагнул мимо итальянца. Когда он очутился в кабинете, Иль Веккьо тоже туда выбрался. Тщательно заперев за собой дверь, он повернулся лицом к терзаемому лихорадкой американцу. Деннисон увидел новые борозды на его старом лице, предвестники чего-то неведомого. И недоброго. Но улыбка выступила на бледных и дрожащих губах хозяина, когда тот сказал:

— Говорить о добре и зле или о прощении нелепо и бессмысленно в подобной ситуации. Кризис слишком велик, здесь нет места мелким условностям. Там, — и он указал на крепко запертую стальную дверь. — Там и в вашей крови таится загадка, вопрос и ответ. Только будущее может явить, какова справедливость.

— Я… я… о чем вы? — хрипло произнес Деннисон, делая к нему шаг. На ходу заспотыкался и встал столбом. И лишь заметное усилие помогло ему удержаться на ногах.

— Пожалуйста, оставьте меня теперь, — приказал Иль Веккьо. — Ступайте к себе в комнату и отдохните, а заодно подумайте. Затем…

— Но…

— Нет, я не могу сейчас с вами говорить. Пусть какое-то время все идет так, словно ничего не случилось. Возможно, — добавил он, напоминая гостю взмахом руки, чтобы тот удалился, — возможно, оба мы еще придем к чему-то весьма странному.

Глава 7. Заря Жизни

Деннисон с напряженным, но сдержанным лицом повернулся и неловко вышел из кабинета. Ноги плохо слушались, голова кружилась, он кое-как одолел лестницу и добрался до своей комнаты. Дрожащей рукой он отодвинул задвижку, проковылял по полу и, до предела изнуренный, рухнул на большую кровать с балдахином на столбиках. Несколько мгновений он лежал, скорчившись, зарыв лицо в ладони. Тьма разрозненных образов, мыслей, надежд, сомнений, вопросов, пролетала в его сознании, сплетаясь в странные узоры, меняясь, пропадая, точно цветные стеклышки в калейдоскопе. И все это время, повергая его в содрогания, щекоча и покалывая, пылая в каждом волокне, клетке и самом крохотном капилляре, вел свою загадочную работу Алкагест. Затем настал миг прояснения. Деннисон сел.

— Где я? — внезапно воскликнул он. — Что случилось? А! — Он вскочил и принялся шагать по плиточному полу. Тут его осенило. — Отдыхать. Уснуть во что бы то ни стало. Это необходимо, или я сойду с ума! — Он побежал к своему чемоданчику. Раскрыл его в спешке, прежде чем новый приступ охватит его, пошарил внутри, достал несколько пузырьков, кое-какие лекарства, которые приобрел в пути, чтобы справиться с нарастающим нервным возбуждением. Выбрав одну, отмерил крупную дозу и проглотил.

— Теперь, — вскричал он, — хотя бы несколько часов забвения! Если буду жить, буду жить. Если умру, то нынче в последний раз мне нужно принимать снотворное. Будь что будет!

Он опустил шторы, ибо еще отнюдь не смеркалось, и, поспешно раздевшись, скользнул в пижаму. Миг спустя он был в постели. Но, как он ни старался задремать, ничего не выходило. Хорошо известное действие мощного опиата не сказывалось, да и только. Вместо этого он оказался в холодном поту. Затем его охватил жар. И в полубреду он метался час, а то и больше. И опять в его сознании пронеслось торжественное предупреждение Иль Веккьо.

— Ну, ну, мой безрассудный друг, во имя тени Гермеса Трисмегиста, вы не знаете, чего просите!

Он с проклятием вскочил. Принял удвоенную дозу наркотика. Без толку. Все тело словно пронизала, клокоча, колышась, работая, некая великая и неведомая сила.

— Милосердные Небеса, разве я не могу проанализировать, что происходит? — вскричал Деннисон, прижав ладонь к голове, уподобившейся барабану. — Я ведь врач. И столкнулся с неким неизвестным фактором анаболизма. Разве я не могу постичь его? Что я сделал? Что? Что? — И опять, расхаживая по комнате, пытался собрать разрозненные мысли.

Впустую. Все попытки были тщетны. Как у пьяного. То и дело в мозгу вспыхивало дерзкое предположение, но, прежде чем он успевал его осмыслить, оно тонуло в чудовищном хаосе все новых и новых идей. Внезапно явилось видение девушки на террасе, серьезной и нежной, возникло страстное желание бежать, покинуть старого доктора, вершину горы, Францию, вернуться домой как можно скорее, и там вести свой бой, где и стены помогают, а затем опять накатывал великий немой страх неких непредвиденных последствий, которые он испытает, если только покинет этот дом, пусть и незамеченным. А затем, наконец, пришли тьма и боль, и безумные, беспорядочные сны.

Прошло много времени, сколько именно, Деннисон не смог бы определить, но вдруг он мгновенно пришел в полное сознание. И оказалось, что он стоит перед зеркалом, вделанным в дверь шкафа для одежды, с зажженной свечой в руке. Он пристально глядел напряженные глаза своего отражения с неестественно увеличившимися зрачками, словно у гипнотизера, который, проводя загадочный опыт, самого себя вверг в транс. Так с мгновение он стоял и глядел в зеркало. Затем с его губ сорвался пронзительный крик.

— Великие Небеса, да что это?

И, внезапно, поняв всю правду, впал в дрожь от безумной радости, точно алчный скряга, случайно отыскавший способ превращать свинец в золото. Ибо он уже видел перемены. Пока еще совсем незначительные, но явственные, безошибочные.

— Мои глаза стали другими. Другими, — пробормотал он, подавшись вперед в пылу страсти. Свеча задрожала в его руке, горячий воск закапал на пол, пятная его. — Мои волосы, смотри-ка, и морщины на лбу наполовину разгладились! И, о, а щеки полнее, и… и… — Зубы у него застучали, как если бы он ухнул в ледяную ванну. Он заспотыкался, пытаясь отдышаться. Свеча упала из подсвечника. Погасла. Спальня погрузилась в мягкую тьму.

Деннисон понял, что настала ночь. И он чувствовал, что ему душно. Внутри комнаты буквально нечем было дышать. Жизнь, приливом хлынувшая в его тело, новое, загадочное пламя, разгоревшееся в нем, требовало кислорода, вольного чистого воздуха без ограничений и пределов.

Он заковылял к окну, ощупью, точно слепой, ибо и впрямь в эти первые мгновения после возврата сознания он почти не видел. Резким нетерпеливым движением поднял шторы. Затем, держась за косяк, стал во всю мощь легких вдыхать прохладный ночной воздух. И по всему телу, точно вся его плоть превратилась в живой огонь, загадочная сущность Алкагеста соединялась с кислородом, и суверенная сила стремительно и блистательно шествовала, одолевая немощь, страдание и смерть. Он стоял какое-то время, ни о чем больше себя не спрашивая, не желая ничего другого, удовлетворенный одним тем, что жив, что чувствует, как спадает с него недавно тяжкий груз недугов, страха и боли.

Возможно ли с помощью волшебства или телепатии проникнуться ощущениями стрекозы, когда она ползает в тяжелой и душной неподвижности, будучи еще личинкой, на каком-нибудь голыше у озера, и вдруг покидает отслужившую оболочку и влетает, свободная и прекрасная, в свет солнца чудесным летом, простирает свои ажурные крылья и движется в чистом воздухе, и вот уже стремительно поворачивает туда и сюда над сияющей водяной поверхностью? Если возможно постичь подобное преображение, то можно и представить себе, что испытывал Деннисон, стоя у растворенного окна.

Он выглядывал в обширный прекрасный сад, глаза его больше не болели и не были затуманены. Луна ярким и тонким серпом висела над кронами олив, и те, таинственные в ее свете, возносили старые уродливые, перекрученные стволы, напоминая души с иллюстраций Доре к «Аду». За ними поблескиванье колеблющегося серебра возвещало о присутствии моря. Зеленый огонек, далекий и крохотный, тихонько полз на запад, не иначе как судно, вполне возможно, что и пассажирский пароход, следующий в Америку. И меж тем как Деннисон глядел на него и на все, что угадывалось в спокойной и чистой южной ночи, наполненной мягким лунным светом и пением соловьев в апельсиновых рощах вдоль скал, внезапный прилив нежности к жизни и красоте, волна невыразимой благодарности омыла его душу.

На миг была позабыта причина, по которой он обрел такое благо. Позабыта и главная проблема, каково его будущее, каково его место в доме ученого, которому он отплатил злом за добро. Позабыто все, кроме одного: жизнь, жизнь опять возвращается к нему. Жизнь и полнота чувств. Все ее обещания, все надежды, все радости вновь сменили шелуху и пепел сгинувших лет. И охваченный могучим экстазом, какого никогда в мировой истории не ведал человек и не изведает, Деннисон пал на колени перед окном. Он преклонил колени в полосе лунного света. Склонил голову. Скрыл лицо в дрожащих ладонях. Глаза, которые долгие-долгие годы не знали слез, теперь стали от них горячими. Душа, которая десятилетиями не испытывала побуждения молиться, издала невнятный крик, обращаясь к ночи, ветру, морю, к природе, музе и матери, мудрейшему опекуну слабых мыслящих созданий. Некоторое время он оставался в этом положении, мысли его были слишком глубоки, слишком жгуче пылали, были слишком насыщены печалью, чтобы преобразовать их в слова. Затем, смиренный, но взволнованный, дрожа от нетерпения, но испытывая полуосознанный страх, он поднялся. Теперь он более спокойно вгляделся в ночь. И, поскольку мысль о том, чтобы уснуть в такое время даже не могла найти пристанища в его мозгу, ему пришло на ум, а не прогуляться ли по саду до скалы, чтобы посидеть там и попытаться решить, что делать дальше.

— Да, — произнес он вполголоса, — если только это не сон, а явь, и не порожденные наркотиками фантазии, то нынешняя ночь знаменует собой эпоху в истории рода людского. И я собственной персоной испытываю то, к чему тщетно стремились алхимики много веков, то, что сманило Понсе де Леона на болотистые низины Флориды, что три тысячи лет блуждающим огоньком, неуловимым, заводящим в гиблые места, плясало перед мечтателями этого мира. — И, ошеломленный грандиозностью происходящего, он вышел из спальни на железный балкон. Опершись о перила, он увидел основательные трельяжи, по которым бежали вверх плющ и ломонос. Деннисон поспешил одеться. А затем с проворством и быстротой, каких не знавал многие годы, спустился по трельяжу и стал пробиваться сквозь густые ароматные заросли олеандров. Из них он вышел на гравийную дорожку, ведущую к обрыву. Тут в новом изумлении он опять остановился.

— Может ли это быть? — воскликнул он, стоя с непокрытой головой, до неприличия небрежно одетый, и глядя на длинную и слабую тень, которую отбрасывала перед ним луна. — Может ли это быть правдой? Я действительно доктор Гренвил Деннисон из Нью-Йорк Сити? — И достав коробочку с визитными карточками, внимательно и пылко прочел собственное имя с маленькой тонкой картонки. Даже это доказательство, слабо видное в лунном свете, не больно-то могло его убедить. Зачарованный великой тайной, он двинулся вперед по тропе. Он глубоко вдыхал благоухание южной ночи и жадно вслушивался в неистовые и страстные рулады, доносящиеся из апельсиновых рощ. Подставил лицо большим белым южным звездам. И на лице все еще виднелись следы слез радости. И, шагая, как мог, наверное, шествовать Бальдур по возвращении из нижнего мира, он добрался до увитой виноградом террасы над пропастью и вступил туда.

Далеко внизу гудел, то возносясь, то затихая, вечный и мерный гимн бурунов. Деннисон склонился у перил, поглядел вниз и увидал сквозь ночь в лунном свете буйные кружева белой пены, наползающие, вздымающиеся, а затем ударяющие веерами по камню и рассыпающиеся брызгами, летящими прочь навстречу новым беспокойным волнам, искрясь спешащими к берегу. И внезапно его одолело страстное и необъяснимое желание броситься в воду и поплыть, борясь с волнами у основания этой гигантской скалы.

«Это безумие? Я безумен?» — подумал он, отпрянув от обрыва в добрых три тысячи футов. — Но это было бы верной смертью. А жизнь для меня еще только начинается. Заново». Слегка содрогнувшись, он отступил. Стоял с мгновение, глядя в сторону сада. Мир, спокойствие, благословенная нежность разлились над землей. Далеко за купами деревьев глухая черная тень выдавала присутствие дома. Там все было темно, не считая пятнышка света в верхнем окне. Оно таинственно сияло и лучилось среди безмолвия пустынной усадьбы. «Там комната Иль Веккьо? — подумал Деннисон. — Или Стасии?» И его укололо воспоминание. На миг он осознал весь ужас и гнусность своего предательства. Но лишь на миг. Свежие волны жизни в его крови, казалось, самой своей мощью, изгоняли это воспоминание. Мысль его отказывалась задерживаться в прошлом. Как масло неспособно смешаться с водой, так и его разум не допускал сожаления или самообвинения. Все равно как если бы прошлое было мертво, и лишь настоящее и будущее обладали подлинной реальностью.

— Все прошло! Все сгинуло! — Вскричал он, высоко вскинув обе руки и подняв лицо к небесам. — Кончено. Минуло безвозвратно! Отныне есть только жизнь. Заново начатая жизнь! Жизнь, вечная и несокрушимая! Жизнь, любовь и счастье, о каких не мечтала людская душа!

Глава 8. Вниз в пропасть

ЗАРЯ, РАЗЛИВШАЯ НАД морем бирюзовый и алый свет, застигла его преображенного и полного разгорающихся дивных надежд с изысканным, острым и ядовитым привкусом аморальности, с именем Стасии на губах, воспоминанием о ней и волшебством в сердце. Когда на маяке Ле Сан-Мари далеко по излучине берега угас яркий перемежающийся огонь, и морские туманы покатились, превращаясь из серых клочьев в золотое руно в лучах солнца, американца вновь охватило страстное желание испытать свою вернувшуюся силу в прибое. «Нет, нет, это чистое безумие! — твердил он себе, пытаясь подавить искушение. — Ведь последние двадцать лет я не так-то часто осмеливался окунуться в морскую воду. Я почти полностью ограничивался плесканием в теплой воде в фарфоровой емкости. И даже здесь соблюдал величайшую умеренность. О чем я думаю? Я, который только вчера был близок к смерти?»

Меряя шагами террасу в длину, он пытался изгнать неуместные мысли. Но они, вопреки всем усилиям, никуда не исчезали. «А почему бы и нет?» — вновь спрашивал он себя. Остановился. Взглянул на руки. Разумеется, их было не сравнить со вчерашними, исхудалыми, с обвислой кожей. Утренний свет явил их крепкими и проворными, как и подобает мужчине в расцвете сил. Деннисон закатал рукав. И у него вырвалось изумленное «Ах!» Он стиснул кулак, согнул руку в локте, бицепсы выросли вдвое. Не менее минуты он сжимал и разжимал пальцы, наблюдая игру сухожилий и мышц. Свершившееся чудо по-прежнему изумляло и пугало его. Ново, невероятно, и все же это была победа, одержанная тем, кто прошел через края твердой веры. Но он малость сомневался. «Может ли это быть? — повторял он. — Наука отрицает такое, весь свет насмехается, но вот он я!!» Он распахнул рубашку, ощупал грудь и плечи, заставил мускулы двигаться, расслабляться и напрягаться, сгибал и распрямлял ноги, а затем в неистовом порыве вновь вскричал:

— Свершилось! Это не сон! Не сон! Явь!

Он поглядел в морскую даль, где крохотный латинский парус, нет, два, выбрались из гавани на востоке и двигались прочь от берега, это выходил на промысел рыбачий флот. Колыхание и рокот вечно летнего моря стали взывать к нему еще более страстно. Он не мог больше противиться этим чарам. В воображении он уже чувствовал холодные объятия прибоя, могучие толчки волн, то возносящие, то низвергающие тело, брызжущую пену, солоновато-горький привкус.

— Вперед! — вскричал он. — Еще раз, как давным-давно! В море!

И вновь вгляделся из-за перил в прибывающем свете, прикидывая, как бы попасть к подножию скал с этой головокружительной высоты. И вот воскликнул: «Ага!», его обострившееся зрение открыло крохотную неровную тропку, вившуюся по здешней почти отвесной скале и пропадавшую из виду за крутым поворотом. Тут она появлялась, там исчезала, дальше опять становилась видна. Ведет ли она до самого низа, непрерывна или пересечена непроходимыми расселинами, он не мог сказать. У него не было возможности установить, пригодна ли она для людских стоп, и достаточно ли надежна, чтобы на полпути не осыпаться под ними, так что человек, не удержавшись, кубарем полетит вниз, навстречу верной гибели. Но все это не имело значения. В его сердце трепетал и горел дух дерзкого искателя приключений, его вновь манило неизведанное и опасное, а ведь столь долгие годы это было погребено и позабыто. И вот, решившись окончательно, он покинул террасу. И зашагал по гребню скалы, поглядывая под ноги в свете зари в поисках начала тропы. И нашел, порядочно пройдя к стене, ограничивавшей имение с востока за тутовыми деревьями и участком голой земли, усеянной глыбами, почти расселину в скале, давно не используемую даже местными отчаянными козами. Он помедлил единый миг, но тут же с улыбкой и нетерпеливо щелкнув пальцами, ступил на этот гибельный спуск. Миг за мигом, хотя с тех пор, как ломбардец принес в его комнату фрукты и вино, он ничего не ел, сила и бодрость возвращались к нему. Он вырвал с корнем молодой сеянец на краю скалы, голыми руками обломал до нужной длины и с помощью этого посоха начал спуск. Несколько минут все шло хорошо. Не испытывая ни малейшего головокружения из-за громадной пустоты внизу, не устрашенный ненадежностью каждого нового шага, равно как и зубчатыми башнями, угрожающе нависавшими над головой справа, он шел все вниз, вниз, вниз. Время от времени он с весельем ударял своей палкой по цветку, огненному или золотистому, красующемуся над бездной. Цветок, обломившись, катился прочь из виду, и это казалось ему забавным. Задача одолевать этот опасный путь утоляла его потребность в чувстве полноты жизни. Давным-давно работник головой, порядочное время инвалид, отвыкший, после того, как миновала атлетическая молодость, от любых лишних физических усилий, теперь он чувствовал, что к нему возвращается тысяча забытых радостей от применения мышц, ловкости и отваги. Прикидка, как сделать каждый новый шаг, крепкая хватка пальцев за неровности скалы, упорный вызов пустоте внизу и поджидающим острым камням были подобны маслу для огня его великого волнения.

В этом ненужном и необычном испытании росла, точно живое пламя, его воля к жизни, она зрела внутри него и через него выходила в мир. То прильнув к выступу вулканической породы, то вглядываясь в неясные глубины, то перепрыгивая трещину на тропе, то преодолевая на четвереньках узкий осыпающийся участок, спугивая морскую птицу, усевшуюся на карнизе, или скользя по гладкому камню телом до следующего упора, он трепетал от столь великого счастья, что песня готова была сорваться с губ. И вот, отдаваясь эхом от могучих неровных скал, покатилась небрежнейшая студенческая песня из «Фауста», излагающая в давно позабытых словах главнейшие услады юности:

Крепкий табак да красотка-подружка,

Доброго пива полная кружка!

И вдруг, испугавшись звука собственного голоса, он замер со странным криком.

— Как? Что это? Это я? Я сплю? Или умер и воскрес? Или я призрак? Или безумен? Да что со мной творится-то? Менее двадцати четырех часов назад я был изношенным старикашкой. Стоило мне взобраться в гору по вполне приличной дороге, меня мучила одышка, и сердце готово было разорваться. А теперь… теперь…

С мгновение он не двигался, уперев стопы в наружный край тропы и глядя вниз в пустоту дерзким, но ошеломленным взглядом. Провел ладонью по лицу.

— Ладно, неважно! — внезапно рассмеялся он. — Как сказал Декарт: «Я мыслю, следовательно, существую». И довольно с меня. Кто я на самом деле, не имеет значения. Ничто не имеет значения, к черту, — добавил он с внезапным пылом, — кроме холодного купания!

И вновь двинулся вниз по грозящей гибелью тропе, почти что низвергавшейся в бездну. Путь становился чем дальше, тем трудней. Упавшие сверху огромные камни преграждали путь то тут, то там, кое-где он буквально чудом преодолевал препятствие. Единожды или дважды остановился в нескольких сотнях футов от цели, неуверенный. А не разумнее ли все-таки повернуть обратно. Но принятое решение гнало его все дальше и дальше.

— Я сказал, значит, так и будет, — клялся он себе сквозь стиснутые зубы, лицо его заливал пот, на нем осели пыль и грязь, руки были в синяках и царапинах. — Так и будет, и все тут.

Но вот, наконец, он угодил в истинный тупик. Трещина пролегла поперек тропы в два-три фута шириной, а за ней узкий карниз оканчивался выступом, за которым не виднелось никакого подобия тропы. Растерянный Деннисон стоял неподвижно. Что делать? Сдаться? Лезть обратно весь этот тяжкий путь, так и не достигнув цели? Признать себя битым в первой же затее с тех пор, как он присвоил себе Алкагест?

— Никогда! — вскричал он. — Ни за что!

И, не представляя даже, как попадет обратно в случае неудачи, он прикинул расстояние, прыгнул и с мгновение в отчаянии топтался на крошащемся краю за провалом. Ему стало дурно, казалось, он вот-вот утратит равновесие, упадет. Но, в отчаянии цепляясь за скальную стену, его пальцы нашли опору. Он собрался с духом, крякнул, подтянулся, и вот он в безопасности. «И что дальше?» — спросил он себя, упоенный своей новой силой, давшей ему блаженство борьбы с этими коварными скалами.

Вытирая лоб, он продвигался по узкому пути к выступу, где, казалось, дорога заканчивалась. И вдруг остановился с возгласом искреннего удивления.

— Вот это да! — И он наклонился вперед. — Вот уж, чего не ожидал!

В скальной стене за густыми зарослями диких алоэ, обнаружилось темное узкое отверстие. В его проеме болтались остатки того, что некогда было основательной дверью. На вделанных в камень скобах висела, покосившись, когда-то плотно пригнанная железная рама. Одни ее поперечины полностью съела ржавчина, другие сохранились. Заклепки удерживали на них несколько изглоданных червями щеп от стародавних дубовых досок. То, что осталось от замка, насмешливо покачивалось с краю ничем более не защищенного прохода. Под самой дверью валялись кусочки железа, их тут не раз омывали дожди, унесшие прочь попадавшие куски сгнившего дерева. Далее тропа тянулась менее чем на три фута и упиралась в отложения мусора вдоль выступающего хребта. Деннисон сразу понял, что путь блокирован. Озадаченный, он стоял с мгновение, ломая голову.

— Как же это? — обратился он к бывшей двери. — Какого черта?

Взявшись за одну из скоб, он наклонился, просунул голову внутрь и сощурился. В неясном свете, присутствовавшем близ двери, американец рассмотрел грубые вырубленные в камни ступени спуска, параллельного скальной стене. Виден был первый десяток, далее они попадали во тьме.

— Ну и дела, — вырвалось у него. — Что дальше?

Он опять выпрямился и, держась за скобу, поглядел вниз под обрыв. Дальше не стоило и пытаться лезть, это было яснее ясного. Никакого подобия тропы, нависает крутая стена, без веревки никому из рода людского о спуске нечего и думать. А там, внизу, маня и зовя, по-прежнему катились крутые синие валы, взбивая кремовую пену прибоя у основания скал.

— Иди по этой лестнице, или никак, — решил он. — Черт, да что у меня с глазами? Чего это перед ними все расплывается?

Но внезапно он понял причину нового неудобства, которое до сих пор лишь наполовину осознавал, и которая последние час или два вынуждала его моргать и скашивать взгляд.

— Очки! — воскликнул он и, еще произнося это, сорвал их в нетерпении. — Так-то лучше. Теперь я все вижу. — И, широко улыбаясь, огляделся, держа очки в руке. Затем, поддавшись новому порыву, запустил их как можно дальше. И следил, как они летят вниз, вертясь, мерцая и вспыхивая. — А ну вас! — крикнул он, когда они исчезли в море. — Как вы мне мешали жить! И это! И это! — добавил он, вынимая из кармана сперва синюю бутылочку, затем бурую. Их он тоже в ярости метнул прочь. Его глаза порадовал блеск этих крохотных стекляшек, прочертивших дугу в напоенном солнцем утреннем воздухе. Следом отправилась коробочка пилюль, она раскрылась, и ее покинула на лету россыпь белых шариков. Восхищенный остротой и точностью своего зрения, он испустил возглас:

— Великолепно! Прекрасно! — И подставил лицо лучам солнца. А те, пока еще на одном уровне со вздымающейся грудью моря, уже исполнились южного пыла. Но он не щурился.

— Ну и ну, — признался он. — Впервые с… да Богу ведомо, с каких пор я опять могу смотреть в лицо Доброму Солнышку.

Тут откуда-то снизу послышалось слабое шлеп-шлеп.

— Гм, а это еще что? — Вырвалось у него. — О. эти адские аптечные пузырьки! Избавление для меня, неприятность для рыб, как удачно сказал доктор Холмс. Но… ведь я их слышал? И на таком расстоянии? О, Небеса! Истинная правда, чтоб мне провалиться. А еще только вчера я бы не услышал отсюда, как там скачет лошадь.

Изумленный и взволнованный творящимися с ним чудесами, он воздел к солнцу помолодевшие руки, точно боготворящий огонь парс. Затем, повернувшись, пробрался в дверцу и двинулся вниз по грубо вырубленным в камне ступеням.

Глава 9. Заблудился

ЗАПЫЛЕННЫЙ, УВЕШАННЫЙ СВЕРХУ полными мух паутинами, путь вел все ниже, крутой, но не особенно трудный. По примитивности вырубки Деннисон счел эти ступени весьма древними, созданными, возможно, в еще доримскую эпоху, когда финикийские купцы искушали алчность пиратов, некогда изобиловавших у этих скалистых берегов. Но едва ли ему хватило времени для основательных размышлений на эту тему. Ибо едва он спустился ступеней на двадцать, надеясь, что ниже окажутся новые отверстия, пропускающие свет, он обнаружил, что лестница резко свернула направо. И американца окутала полная тьма. «Ну и дела, как же быть?» — подумал он. Оглянулся. Над собой он еще видел пятно света из дверей. Дальше серый полусвет тянулся по ступеням, но за углом прекращался. «Одному богу ведомо, какие там внизу ямы! — с тревогой подумал он. — Не стоит быть таким безрассудным, когда все только начинается. Так или иначе, мне нужен свет». Он поразмышлял с мгновение с неистово бьющимся сердцем, взирая вниз увеличенными зрачками в тщетной попытке постичь невидимое. Затем: «А, ведь у меня кое-что есть! — Воскликнул он и поспешно вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку бумаг и еще кое-какие мелочи. — Это то, что надо». Он отобрал длинную, довольно тонкую книжицу в переплете красной кожи, дорогой трактат, с надписью золотыми буквами: «Диета и Старение. Г. К. Гофман-Браун. АМ. МД». Прочее он вернул на место. «Черт бы побрал этого дурня с его тухлым аскетизмом! — пробурчал Деннисон, вырывая из переплета сотню с чем-то страниц и бросая прочь красную кожу. — Теперь я нашел лучшее применение этому вздору, чем читать его». С этими словами он скатал из двух листов жгут. И не замедлил поджечь его спичкой из серебряного ящичка, на какое-то время обеспечив себя слабым светом, достаточным, чтобы продолжать спуск. Эта лучина помогла ему одолеть около дюжины ступеней. Когда она почти догорела, он засветил новую. И так одну за другой он сжигал страницы ученой монографии, которая еще вчера была для него подобна Священному писанию, и он недурно подвинулся. Но вдруг он начал улавливать в мертвом воздухе прохладу, сырость и скверный запах. На стенах появились белые пятна плесени.

— Гм, — произнес он с отвращением и зажег новый жгутик. — Сюда никто не наведывался много веков. Неудивительно. Когда мне в другой раз захочется искупаться в море, я уж лучше как-нибудь в обход подамся. Славное местечко, ничего не скажешь. Я бы предпочел, чтобы впереди новых сюрпризов не было!

Вниз, все вниз. Возможно, он спустился ступеней на полтораста, а то и больше, когда вдруг ощутил небольшой сквозняк. Легкий, сперва почти незаметный, но тот заявил о себе, поигрывая пламенем импровизированной лучинки. Деннисон помедлил, принюхиваясь. Его обострившееся обоняние уловило тухлый запах. «Гм, — подумал он. — Это не может быть морской воздух, проникший сюда через проход!» И на миг оставался на месте, внимательный и призадумавшийся, меж тем как слабое пламя бросало на дурно пахнущие стены его огромную и нелепую пляшущую тень. Он двинулся дальше. И тут в единый миг увидел, откуда тянет воздухом. Справа и внизу под весьма тупым углом он увидел начало новой лестницы. «Ну и ну! — поразился он. — Вся эта скала изъедена тайными ходами, точно кроличьими норами! Странно. Да их тут могут быть десятки!»

Несколькими ступенями ниже он поравнялся со входом на новую лестницу. Но хотя он сразу засветил с десяток страниц и поднял факел высоко над головой, это мало что дало. Просто темная, мрачная извилистая шахта в скале, полностью подобная той, в которой стоял он, и точно так же ведущая вверх. И теперь, поскольку запас бумаги у него не был безграничен, он не стал больше тратить времени на гадания. «Неважно, в конце концов, куда они идут или не идут, — сказал он себе. — Я-то иду купаться в море, и если эта лестница спускается к подножию скал, я пойду по ней и дальше». Вниз, вниз, вниз. Вот и новый проход остался далеко позади. Сырость быстро усиливалась, капала вода.

— Как еще далеко, хотел бы я знать? — воскликнул доктор.

Новый поворот. Затем совершенно внезапно, он уловил свежий наружный воздух. До его ушей донесся приглушенный рев, мерно возрастающий и убывающий где-то в дальней дали, похожий на эхо, ропщущее внутри витой раковины.

— А! — воскликнул Деннисон и заторопился вперед. Пятью минутами позднее он выбрался, мигая, в яркий дневной свет, из пещеры у основания пропасти. Он попал в крохотную бухту, вдающуюся в массивную скалу, с лужицами там и сям среди камней, отражающими ясное небо, а впереди за грядой камней то накатывали, то отступали роскошные и шипящие гривы белой пены.

Деннисон не стал тратить время на восторги. Наскоро осмотрев место, он сбросил одежду, постоял какой-то миг, нагой и радостный, упиваясь новой силой своих рук и вновь вернувшимся в тело здоровьем. Возгласы изумления и восхищения сорвались с его губ, когда опытным взглядом врача он подметил округлившиеся очертания там, где недавно были одни угловатые впадины и обвислая кожа. Он расправил грудь и ударил в нее обоими кулаками, она отозвалась, точно барабан. Избыток кислорода вызвал головокружение. Он зашатался, пьяный самой этой силой. И опять вскричал:

— Жизнь! Жизнь!

Затем, перебравшись через омытое морем обилие камней, вздымавшееся посреди прибоя, бросился в воду. И, полностью восстановив все свои былые умения, упивался блаженством в бодрящей воде добрые полчаса. Преодолев напор пенистых волн, он отчаянно прорвался в сторону открытого моря. Затем повернулся и поплыл обратно под водой. Позволил бурунам нести и вздымать себя. Затем, ухватившись за скалу, повис и вылез из воды, меж тем как громогласные зеленые потоки окатывали его, отпрянул и опять двинулся в сторону моря.

Немного усталый, он выбрался на берег. И сел у лужицы, где занимались своими делами-делишками креветки, моллюски, морские звезды и крабы. Подобно разыгравшемуся мальчику, он в упоении зашлепал ногами по луже. Затем нашел кусок плавника и, взбалтывая им воду, поверг одних обитателей лужи в бегство, а других в полную неподвижность. Когда это ему надоело, он опять прыгнул в море. И наконец, по прошествии, наверное, часа, выбрался на маленькую песчаную полоску на краю бухты, где мягкий летний ветерок высушил его разгоряченное тело.

— Это первый, но не последний раз, — пообещал себе он. — А теперь опять поднимемся по скале и позавтракаем. Бекон, яйца, булочки, кофе. Две чашки, и побольше сливок, ух ты! — Лет пятнадцать он такого не пробовал. — Затем возьму у Иль Веккьо сигару, и… и… Буду готов с ним поговорить. Принесу ему любые извинения, какие полагается, или договорюсь о любой компенсации, любом возмещении, какого он пожелает. А затем час или два со Стасией в саду! Ну чем не рай? О, Небо! Да кто мог бы желать большего?

Размышляя о подобном, то говоря сам с собой, то напевая отрывок бодренькой песенки, он вновь оделся. И тут же спросил себя: «Гм, что это с моей одеждой? Пиджак что-то явно жмет подмышками, а в талии слишком болтается, раньше он ее только-только обтягивал. И рукава узки. И, да, все это вообще не того покроя. Придется съездить в Жетт в ближайшие день-два и обновить гардероб. Если здесь это вообще возможно!» — Он в нетерпении дернул себя за лацканы жилета, чтобы они хоть как-то сошлись на расширившейся груди. И тут крохотная серебряная емкость мелькнула в воздухе. Щелчок, и, ударившись об огромный камень, его ящичек со спичками с плеском полетел в лужу.

— Ах, дьявол! — проревел он, кидаясь за ящичком. — Не хватало еще, чтобы они намокли!

И, тем не менее, спички намокли, когда он вновь их заполучил. Как назло, ящичек погрузился довольно глубоко в одну из лужиц под полутонной глыбой, и прежде чем Деннисон подцепил его палкой и извлек обратно, соленая вода просочилась через пружину, которая управляла крышечкой. Он с беспокойством открыл ящичек.

С возгласом скорее раздражения, чем тревоги, он извлек спички одну за другой. Все пропали. Попробовал зажечь две или три. Безуспешно. Они разве что выдавали отвратительно пахнущую серную смесь, от которой шел густой белый пар. Прокляв свое невезение, Деннисон достал неизведенные еще листы бумаги, нашел укромный уголок и последовательно испробовал каждую спичку. Если бы загорелась хотя бы одна, он засветил бы бумагу и поддерживал огонек, пока не доберется до дверцы на полпути вверх по скале. Но нет, все отказали. И вот, наконец, он стоит посреди разбросанных сломанных размокших, бесполезных мелких палочек и мрачно взирает на вход в пещеру.

— Что же, наверное, я смогу найти дорогу наощупь, — рассудил он, хмурясь. Затем лоб его разгладился, и он улыбнулся. — А что это, в сущности, значит? — Спросил он. — Как я спустился, так и поднимусь. Это дело пятнадцати-двадцати минут, чего уж там. Ха! Пустяки!

Он окинул все вокруг прощальным взглядом: славную бухточку, большие камни, песчаную полосу, прибой и лучезарное море, а затем уверенным шагом вступил в узкий вход в скальной стене, настроившись на долгое восхождение по влажному, темному и склизкому колодцу к чистому воздуху небес.

Та дивная энергия, которая ныне наполняла его, бодрость, приобретенная во время продолжительного морского купания, никоим образом не оказались избыточными для нелегкой задачи, что перед ним ныне стояла. Ибо теперь, после блаженства у моря, затхлость и чернота на лестнице казались вдвойне пугающими, склизкие стены, к которым теперь приходилось постоянно прикасаться, нащупывая дорогу, стали вдесятеро отвратительней. И все-таки он шел вдоль левой стены, шаг за шагом, все выше и выше. Три минуты превратились в пять, пять в десять, а дверца наверху была по-прежнему далека. В какой-то миг он остановился, озадаченный, и призадумался.

— Странное дело, — произнес он, внимательно оглядываясь, как если бы мог и впрямь что-то увидеть, чтобы понять, где он. — Почему я не почувствовал, поднимаясь, тех самых сквозняков, которые ощущал, когда спускался? Чего доброго, я пропустил нужный поворот и порядочно прошел не в ту сторону. И, кстати, стена здесь совсем не такая, как следовало бы. — Со слегка убыстрившимся сердцем, явно бившимся чаще, чем могло быть итогом усилий от подъема, он осторожно провел пальцами по незримой стене. — Гм, — хмыкнул он. — Сухая и зернистая. Вместо влажной и гладкой. Это… ну, короче, тут что-то совсем другое. Господи, что я за дурак, не уберег спички!

Не желая пока даже признаться себе в самой возможности тревоги, он целую минуту оставался на месте, пытаясь думать.

— Как это случилось? — спросил он себя наконец вслух. — Что могло меня сбить? Ступени. Я шел по ним. Они ведут к двери, не так ли? Значит, нужно просто шагать вперед.

Но, каким бы неоспоримым это ни казалось, он не двинулся немедленно. Он продолжал стоять на месте, сердце у него несколько сжалось, а вдоль спинного хребта стали, пусть пока несильно, пробегать мурашки.

— Эй! — вскричал он, наконец, с внезапным страхом. И заспешил вперед, нетерпеливо ощупывая стены, постукивая по ним, надеясь, что вот-вот опять попадется влажная поверхность, и запахнет серой. Ничего подобного. И теперь он отчетливо понимал, что попал в такое место, где никогда не бывал прежде. Он опять остановился.

— Но где я? — воскликнул он. — Я не знаю! Не знаю! Знаю только, что это неверный путь. И, и… ну почему… — дыхание у него перехватило, он торопливо попытался отдышаться. — Почему, почему я взял, да и вдруг заблудился?

Глава 10. Палата Мертвых

ДОКОР ДЕННИСОН ВСЕГДА относился к тем законченным аналитикам и рационалистам, которые во всем полагаются на мощь разума и гордятся умением решать вопросы логическим индуктивным способом. И, тем не менее, когда он понял, что, безусловно, заплутал в сети проходов, которыми была изрыта гора, на него накатил тошнотворный звериный ужас, ничем не отличающийся от того, какой испытал бы самый тупой и безответственный из людей на Земле. Он сел на каменную ступень, глубоко вдохнул и, подавив, насколько удалось, инстинктивную дрожь в теле, напряг свой ум, дабы подойти к вопросу отрешенно, спокойно и трезво, как будто речь шла не о нем.

— Что же, — медленно произнес он. — Если я сбился с дороги, то не иначе, как, идя без света и ощупывая левую стену, я двинулся по другому проходу или ответвлению, тому, сквозняк из которого ощущал, идя вниз. Почему сейчас не было сквозняков? Не знаю. Разве что я свернул в первый боковой проход. Это кажется единственным логически возможным заключением. Если так, то мне нужно повернуть обратно и спускаться, пока я не вернусь на главную лестницу. А затем по ней до самого верха. Что может быть проще?

Это казалось разумным, и все-таки доктор чувствовал робкое затаенное подозрение, что выполнение маневра, чего доброго, окажется не таким простым, как он думает. Он сидел в бархатной тьме, до отказа напрягая глаза, не способные заметить ни малейшего лучика света. И сколько раз он ни проводил рукой перед лицом, ничего не менялось. Здесь, в недрах горы Сен Клер, ночь была такой непроницаемой, что он ясно видел иллюзию на сетчатке своих глаз, распространяющиеся кольца и пятна, пурпурные, алые и зеленые. Даже когда он смыкал веки, тьма не усиливалась. Он поднялся.

— Эх, была не была! — Провозгласил он. — Здесь ничего не высидишь. Чем скорее я двинусь, тем лучше.

Но, прежде, чем тронуться с места, он совершил поступок, который показал, что он не зря потратил на обучение столько лет и усилий. А именно, он сказал:

— Даже если я прав и легко найду другую лестницу, мне это не повредит. Если я неправ, для меня будет бесценно вернуться прямиком сюда и начать заново с прежнего места. А не то, если здесь целая прорва ходов и лестниц, я, пожалуй, еще, вконец собьюсь. Надо оставлять какой-то след по пути. А единственное, что приходит в голову, это уподобится Тезею в лабиринте на Крите и разматывать нить, куда бы я ни подался.

Подумав так, он вновь присел. Быстро снял ботинки и носки.

— Повезло, — проговорил он, беря в руку последние, — мой ревматизм требовал грубой шерсти. — И проворными пальцами опытного ученого он взял карманные ножнички и аккуратно перерезал закрепляющий стежок на пальцевом конце одного носка, а затем и другого. Затем, наивнимательнейше проследив, как переплетается шерсть, стал осторожно распускать вязку. Носки, связанные вручную из шерсти где-то в Германии, распускались мягко и легко, нить ни разу не порвалась и не запуталась. Закончив распускать, Деннисон смотал изящный клубочек. Вместе носки дали более шестисот ярдов нити.

— Она не так хороша, как шелковая нить Ариадны, — мрачно улыбнулся он себе, — но столь же полезна.

Он вновь обулся, пошарил вокруг, пока не подвернулся приличного размера каменный зубец, отслоившийся от стены, привязал к нему конец нити, а затем, тщательно разматывая клубок, осторожно начал спускаться туда, где надеялся найти путь, ведущий к дверце наружу. Пошло несколько минут. Через его пальцы уже проскользнул узелок, соединявший оба бывших носка. То есть, Деннисон сделал около трехсот ярдов. И все же, хотя время от времени он приближался к противоположной стене и щупал ее, ища отверстие, он ничего не нашел. Скала по-прежнему оставалась сухой и зернистой, как доктор ни старался, но не мог найти ни малейших следов влаги и плесени.

Предельно растерянный, испытывающий дурноту, он опять остановился подумать.

— А не попал ли я в новое ответвление? — сдавленно произнес он в кромешной тьме, куда там знаменитая Египетская. — Если да, то я пропал.

В самом деле. Ему казалось, что ступени здесь площе, шире и менее истертые, чем те, которые он помнил.

— Где я? — неожиданно взвыл он в ужасе. И, потеряв власть над собой, стал посылать вопль за воплем в непроницаемую тьму. Эхо быстро затихало, убитое гнетущей атмосферой, обрушившейся на него, точно свинцовая плита.

— Вперед! Вперед! — вскричал он в приступе паники. И, быстро разматывая клубок, побежал, спотыкаясь, вслепую вниз по изгибающейся лестнице, ища, где же тут, наконец, потянет воздухом, пока вдруг не ударился с разгону на нечто твердое, но отнюдь не каменное. Он удара он зашатался, голова пошла кругом, в глазах засверкали искры. Но он удержался на ногах, выпрямился и, хотя схлопотал синяк по лбу, протянул руки, чтобы проверить, что там. В этот миг шерстяная нить ускользнула из пальцев. Но он даже не заметил этого в возбуждении. Ибо, обследуя ладонями то, что преграждало дорогу, понял, что это железо. Железная плита. И, похоже, порядком подвергшаяся разрушению.

— Железная плита? Здесь? — спросил доктор, ошеломленный. Склонившись вперед, он в волнении обследовал поверхность. — Ага, дверные петли. — Пощупал с другого краю. — Засов! — Толкнул его. Тот не поддавался. Собрав свои вновь обретенные силы, доктор потянул на себя. Толкнул плиту внутрь. Не двигается. Подналег плечом. По плите пробежала дрожь, петли заскрипели.

— Уф, — фыркнул он и снова бросился на дверь. Со скрежещущим злобным стоном дверь полетела внутрь. И, хотя мрак внутри не уступал тому, что на лестнице, Деннисон понял по душному застоявшемуся воздуху, да еще каким-то шестым чувством ощутил, что попал в некий склеп или крипту, вырубленную в природной скале.

С мгновение он колебался на пороге. Его вдруг одолел страх, а что если внутри, ну, скажем, какой-нибудь бездонный колодец, в который он свалится, и только его и видели на земле. Прислушался. Ничего. Не капает вода, никакого движения воздуха, ничего, кроме ускоренного и тревожного биения его собственного сердца и утомленного дыхания меж его губ.

Присев, а затем двинувшись на четвереньках, он вступил в это помещение, тщательно ощупывая впереди и вокруг. Никаких отверстий. Пол гладкий и цельный, там и сям на нем скопились плотные сгустки единообразной пыли.

— Каковы размеры? — спросил вслух Деннисон. — Каковы размеры этого склепа? И есть из него какой-то другой выход?

Быстро возникшее эхо подсказало, что объем помещения невелик. Он медленно пополз вперед, осторожно и тщательно проверяя каждый фут пола, насколько хватало длины рук. Никаких препятствий. Ничего. Но вот рука вновь коснулась стены из цельного камня.

— Я пробрался через этот склеп, — сказал он, теперь спокойней, — Посмотрим, насколько он велик. — И пополз вдоль стены. Но вдруг в какой-то миг стена пропала.

— Еще один проход! — воскликнул он. — А что если это путь наружу, к свету и воздуху?

Он повернул и пополз в то, что казалось проходом. Но почти сразу путь оказался прегражден. Оказывается, это просто была ниша, вырубленная в стене крипты.

— Что дальше? — Он опять выставил вперед руку. — Ну и ну! — Рука отпрянула, точно наткнулась на скользкую змею. Ибо Деннисон ощутил под рукой деревянную обшивку некоего ящика. Выждав с мгновение и тщетно вглядываясь перед собой, он вновь коснулся руками ящика. Тот оказался гладким и крепким. Деннисон встал и, склонившись, обследовал верхнюю грань. — Вот как? — продолжал он, и его неистовое любопытство почти превозмогло страх. — Шесть футов в длину, насколько я могу судить. И, возможно, два или три в ширину. Крепко сколочен. И что же это такое?

У одного конца он отыскал тонкую металлическую пластинку, примерно двух дюймов площадью, держащуюся на маленьких винтиках. Пробегая по пластинке пальцем, обнаружил, что на ней имеются какие-то линии, но что они означают, не смог даже предположить. Получив все сведения, какие мог, о своей необычной находке, он выпрямился, и стоял, размышляя.

— Не могу понять. Никаких идей. Сокровища? О, Небеса! Если бы у меня была отвертка, я бы… О, да какого дьявола? — Ибо, произнося эти слова, он отступил на шаг и совершенно внезапно полетел, заболтав ногами выше головы, поддержанный чем-то невидимым. Ему довольно быстро удалось встать. Он не пострадал. Еще один ящик. Доктор торопливо измерил его. Как и первый, он был крепко сколочен и снабжен металлической пластинкой на одном конце.

— А еще тут такие есть? — спросил Деннисон, чувствуя нарастающее волнение. И, осторожно щупая перед собой, пополз. — Номер три! — Объявил он. — Этот меньше. И еще один. Тоже меньше. — Забыв свой недавний страх перед колодцами в полу, он быстро пополз вдоль ряда ящиков. — Вот еще один. И вот, и вот! — выдыхал он. Новая странная тревога овладевала его сердцем. — Сколько их, хотел бы я знать. Меньше. Меньше. Восемь, девять, пятнадцать. Всего восемнадцать! В этом, последнем, уместился бы разве ребенок! — Тут он отполз, ибо его поразило страшное открытие, сделанное с быстротой молнии. — Гробы! — возопил он. И, дрожа, встал во весь рост, пытаясь отдышаться, без толку пяля глаза на незримый ужас.

Глава 11. Необычный выход

ПУСКАЙ ОН БЫЛ врачом и привык видеть и слышать вещи, исполненные мрачного смысла, но минуту-другую после жуткого открытия он все же испытывал дурноту. Одно иметь дело со смертью профессионально и безлично; но совсем другое, попав во тьму неведомой пещеры, вдруг обнаружить, что находишься близ ряда деревянных гробов. Впрочем, испуг Деннисона продолжался едва ли в течение сотни ударов сердца. Затем к нему вернулась его природная храбрость. Таинственная сила, которая трепетала теперь в его кровеносных сосудах, вдохновляла его на вызов любой трудности или напасти. И скрестив руки, он стоял в непроницаемой тьме, погруженный в раздумье. «Что это означает? — спрашивал он себя. — Кто эти люди? Почему они здесь? Знает о них Иль Веккьо? А что, если он каким-то образом…» Внезапно в его мозгу зарницей вспыхнуло подозрение.

— Как! — воскликнул он. — Ну, в таком случае, я, кажется, кое-что понимаю.

И теперь, готовый узнать больше, и много больше, он опять приблизился к гробам. Теперь совершенно спокойно, сосредоточив свой трезвый и тренированный ум исключительно на вопросе, он опять ощупал гробы один за другим из конца в конец.

Да, здесь их было ровно восемнадцать, расставленных строго по размеру, от самого большого до самого маленького, и на каждом металлическая табличка. Проводя пальцами по крышкам, он установил, что одни сделаны менее давно, чем другие. Древесина некоторых, несмотря на сухость подземелья, начинала плесневеть. Эти, как заключил он, должны быть самыми старыми, хотя он не мог составить себе представление о том, сколько им может быть лет. Определившись с этим, он приступил к изучению табличек. «Возможно, — подумал он, — здесь окажется какая-нибудь зацепка». Но он ничего не смог понять. Резьба на табличках, если это и впрямь были какие-то письмена, оказалась слишком неглубокой и тонкой, чтобы он мог что-то прочесть наощупь. И после множества безуспешных попыток он оставил эту затею. «Пожалуй, стоит взять с собой две или три, — решил он. — Они могут пригодиться. В случае если я вообще отсюда выберусь. А если нет, вреда не будет». С помощью своего карманного ножа он принялся тщательно и упорно отвинчивать три из табличек. Одно лезвие сломалось, он продолжил работу с помощью другого. Возможно, на все эти таблички ушло минут двадцать, но он не кончал работу, пока все три не оказались у него в кармане. С крайне здравым суждением он выбрал одну с самого большого гроба, одну с самого маленького и одну со среднего. «Это, — сказал себе он, — лучше поможет мне получить представление о содержимом их всех. Интересно, а не могу ли я установить что-то прямо сейчас?» Теперь он вознамерился напуститься на один из гробов со своим ножом. Но минутное размышление убедило его, что задача эта окажется крайне сложной при отсутствии более подходящих орудий.

Да и время шло. А узник был, кажется, все так же далек от любого выхода из беспросветной тьмы к свету дня. Сплошная чернота, застоявшийся нездоровый воздух вновь начали тяжело угнетать его. В нем всколыхнулась страстная тоска по свободе и солнечному свету. Собравшись с духом, насколько это ему удалось, он пополз к месту, где, как считал, вступил в крипту. И вскоре действительно очутился опять в проходе. По этому проходу он двигался несколько минут, замечая, как тот постепенно поднимается, совершает поворот здесь, делает угол там, пусть у Деннисона не было ощущения, будто он куда-то существенно продвинулся. И вдруг в какой-то миг он вспомнил о своих распущенных носках.

— Моя нить! — вскричал он, резко остановившись. — Где она?

Он незамедлительно рухнул на колени и стал шарить вокруг себя, ища ее. Но как ни обследовал пол прохода, а ничего не находил. С мгновение он оставался безмолвен и недвижен во тьме. А затем разразился хриплым смехом.

— Ну и шутка, не так ли? — прокаркал он. — Ничего не скажешь, дорого мне обошлось мое плавание!

Он встал и теперь принялся блуждать бесцельно. Без своей нити он даже не мог вернуться к месту, где впервые осознал, что сбился с пути. Он вполне мог попытаться снова найти склеп и оттуда опять попытаться найти проход, где осталась нить, но такая идея ему не улыбалась. До сих пор всякий раз, когда он поворачивал назад, он только еще больше запутывался.

— Нет, нет, — сказал себе он, — я пойду вперед. Только вперед. Пока не найду выход, или пока не умру!

Как долго он блуждал, ничего не видя, по этому ветвящемуся, изобилующему поворотами, коварному лабиринту, он не мог сказать. Казалось, миновали дни и даже недели. Хотя, всего вероятней, прошло не более часа-другого. Были зафиксированы сведения о российском политическом заключенном, содержавшемся в темной камере две недели, и он, когда его оттуда выпустили, утверждал, что это продолжалось семь месяцев. Без света становится невозможно оценивать время. Так доктор, лишенный возможности видеть, лишенный цели, не знающий, откуда он направляется и куда, просто упорно двигался вперед. Единственное, что он теперь пытался, это подниматься все выше и выше. Если он обнаруживал, что коридор, по которому он медленно ощупью отыскивает путь, спускается, то немедленно поворачивал в поисках другого, который мог бы вести наверх. «Должен быть какой-то выход наверху, — рассуждал он. — Если я достаточно долго буду предпринимать усилия, постоянно поднимаясь, то даже если стану делать лишь несколько футов в час, то, в конечном счете, достигну вершины этой западни и выйду на свободу!»

Этому суждению не откажешь в убедительности. Ибо после долгого времени, за которое Деннисон порядком утомился и едва окончательно не пал духом, уже более чем готовый просто-напросто повалиться ничком и не двигаться среди этих бессчетных, погруженных во тьму путей, его простертая вперед рука опять наткнулась на некую преграду, не дающую продолжать путь.

Несмотря на тот факт, что все это время он медленно, но неуклонно поднимался, Деннисон подумал сперва, а не мог ли он волей того или иного странного случая опять попасть к двери палаты, где стояли гробы. Но в единый миг обследование убедило его, что это не так. Ибо дверь склепа была железная, а эта, по которой он теперь в нетерпении проводил руками, казалась сделанной из деревянных досок, приколоченных гвоздями.

Он обрушился на нее всей своей тяжестью, но без толку. И сразу понял, что дверь заперта на засов снаружи. «И теперь, — подумал он, и его сердце начало биться в безумной надежде, — теперь, если я только смогу ее открыть, я свободен! Наверняка я где-то совсем близко к вершине лабиринта. Эта дверь, вероятно, только и отделяет меня от внешнего мира. Но как ее открыть?» Имелся только один ответ. Прорубиться карманным ножичком. И твердо решив это сделать, он усердно принялся за работу. Примерно на середине высоты двери крупные болты указывали на то, что засов находится против этого места. Тут-то он и приложил усилия. К счастью, древесина, выбранная не столько за крепость, сколько за способность противиться сырости, легко резалась. Гвозди, однако, причинили ему немало хлопот. Хотя, как он вскоре установил по их мягкости, они были всего-навсего медными, они не на шутку затрудняли его действия. И прошел час, прежде чем острие ножа, всаженного со всей силы, проникло на ту сторону.

Сбившийся с дыхания, с ноющими ладонями, Деннисон отдыхал несколько минут, а затем снова набросился на дверь. Взрезая ее теперь с удвоенной энергией, он вскоре сделал отверстие, но как ни напрягал глаза, а не мог через него обнаружить самого слабого света. Более того, до него дошел едкий, знакомый, и все же трудноуловимый запах. Он от души фыркнул и снова принялся за работу. И, в конченом счете, ценой неимоверных усилий ему все же удалось вырезать достаточно большой кусок, чтобы прошла рука. Повернув ладонь вверх, он сумел дотянуться до того, что сразу воспринял как тяжелый металлический засов. Но, как он ни старался, вплоть до того, что жилы вздулись на лбу, а дыхание стало тяжким, он не мог ни продвинуть руку дальше, ни отпереть запор.

«Надо вырезать еще, — рассудил он, поникнув духом от перспективы продолжения мучительного труда. — Прежде, чем я выпил эликсир, моя рука могла пройти в такую дыру до самого локтя. Но теперь…» И, выругавшись разок-другой, он опять принялся на дело. Теперь лезвие порядком затупилось. И приходилось не столько резать дерево, сколько рубить, колоть и отщеплять. На руках у него начали вскакивать мозоли и, хотя он завернул в платок руку, орудовавшую ножом, и часто менял руки, боль всё усиливалась. Но он не сдавался, скрежеща зубами и вкладывая в работу всю свою вновь обретенную силу, и вот наконец обнаружил опытным путем, что, обнажившись до пояса, может просунуть руку за дверь, примерно, до локтя.

— А ну-ка, пошел! — неистово воскликнул он, потянув засов. Тот поддался легче, чем доктор ожидал. Полоса металла отъехала с глухим лязгом. Миг спустя, дверь перед ним широко распахнулась на бесшумных петлях.

С мгновение Деннисон стоял, прислушиваясь и втягивая воздух расширенными ноздрями. Затем двинулся вперед, в спешке даже забыв одеться. Но далеко не ушел. Потому что за самой дверью его рука наткнулась на новое препятствие. Быстро ощупав его, доктор понял, что перед ним задняя стенка шкафчика для бумаг или подобного ему образца мебели. Он упал на колени. Да, теперь его ладонь скользила по крученым ножкам.

— Э! — воскликнул он. — Это еще какого черта? Шкафчик, перегораживающий ход в скале? А! Я могу под ним проползти!

Он, как змея, извивался и корчился, прильнув брюхом к скальному полу. И, к его удивлению, камень вскоре сменился чем-то более гладким. Керамическими плитками! А миг спустя он стоял в комнате, которую безошибочно распознал с помощью обоняния. И опасливым шепотом воскликнул, обращаясь к себе: «Лаборатория старика, да помогут мне Небеса!»

Глава 12. Письмо и ключ

ПОТРЯСЕНИЕ НЕНАДОЛГО ЛИШИЛО его способности двигаться или говорить, и даже сколько-нибудь здраво рассуждать, но вскоре он опять привел себя в чувство. «Значит, — сказал он себе, — одна из ветвей адского лабиринта выходит сюда, не так ли? Да еще замаскирована шкафчиком перед запертой на засов дверью? Славно и достойно, не так ли? А может быть…» Он резко остановился, пораженный ужасной мыслью. Чтобы ее изгнать, он выставил вперед руки и стал обследовать пространство вокруг себя. Но первые несколько минут не мог собраться с духом. Всем знакомо чувство, когда все кажется перевернутым в ночном мраке. Так и ему капанье воды из крана казалось доносящимся из совершенно противоположного направления. Он знал, что надлежит двигаться с величайшей осторожностью, дабы ненароком не опрокинуть что-нибудь и не поднять тревогу.

«Если то, что я подозреваю, правда, — подумал он, весь трепеща при мысли об Иль Веккьо, — будет скверно, если меня тут застигнут. Старику может отнюдь не понравиться, что я наткнулся там внизу на склеп, и это во-первых, а во-вторых, то, что я пролез в его лабораторию. Очевидно, он хранит в строгой тайне ото всех подход из своей лаборатории в пещеры. Хотя почему? Пока неясно. В любом случае, то, как расположена эта дверь, наводит на мысль…»

Блямс!

Деннисон замер, от страха у него перехватило дыхание. Бутыль, на которую нечаянно налетела его рука, лежала, разбитая, на полу. Внимательно прислушиваясь, он задержался на месте на секунду. Но из кабинета за лабораторией не раздавалось ни звука. И, даже, выждав полные две минуты, он не услышал тревожного шума, ничего, свидетельствующего, что его неловкость привлекла к себе внимание.

«Может, старик в саду среди своих роз? — предположил Деннисон. — Если так, то чем быстрее я зажгу свет и выберусь отсюда, тем лучше. Нечего сказать, приятно было бы, если бы после того, как я злоупотребил гостеприимством вчера, он бы еще нашел меня здесь сейчас». Свет. Это сейчас самое главное. До него нужно добраться во что бы то ни стало. И быстро. Но как? А, выключатель. Если я только найду его», — подумал американец. Миг он стоял, собираясь с силами. Затем осторожно пополз в направлении, которое казалось строго противоположным тому, где должна быть дверь в кабинет, судя по звону струйки воды в раковине. Через три минуты он очутился на месте. Руки стали искать регулятор вакуумного аппарата и вскоре нашли.

Щелк!

В единый миг комната озарилась мягким всепроникающим светом, который, несмотря на умеренность, почти ослепил американца, столь много времени проведшего в полной тьме. Деннисон сперва не смог его вынести и вынужден был выключить. Затем, миг спустя, поставил выключатель в самую нижнюю позицию. Возникло тусклое красное свечение, которое, как он обнаружил, не вызывало у него большого дискомфорта. И теперь, опять способный видеть, он застал все в лаборатории на положенном месте, в точности, как видел ее вчера: вот раковина, вот небольшая дверца сейфа в стене, а вот стол, на который он бросил Иль Веккьо.

Деннисон стоял, озираясь и моргая, прикрывая глаза ладонью. Со странными чувствами осматривал он еще раз место, где какие-то несколько часов назад — хотя, казалось, прошла неделя — вершилось похищение Алкагеста. Деннисон заметил, что хозяин явно побывал здесь с тех пор, ибо теперь, не считая процесса фильтрации в раковине, никакой деятельности не происходило. Лаборатория производила впечатление покинутой надолго и всерьез. Как если бы по учинении гостем великой измены жизнь, воля и дух свершений полностью исчезли из этой странной комнаты. И Деннисон слегка содрогнулся, отчасти от угрызений совести, отчасти оттого, что в подземелье было холодно, и он начал это чувствовать.

«Это никуда не годится, — подумал он. — Так или иначе я должен не дать Иль Веккьо узнать, что был здесь. Чего доброго, если он это обнаружит, если ему станет известно, что я столько прошел через эти его проклятые пещеры, если хотя бы заподозрит, что я видел тот покой Синей Бороды внизу, моя жизнь ломаного гроша не стоит. Надо замести следы. Но как?»

Сперва он не видел способа. Даже если он сможет проникнуть через дверь в кабинет, он себя выдаст. Он не осмеливался постучать в дверь или в стену и позвать на помощь. И здесь оставаться не осмеливался. Единственным решением казалось отступить по той дороге, которой он пришел, и при первой мысли об этом он содрогнулся в ужасе. И все-таки он теперь ясно понимал: ничего другого не остается, как и подобает человеку действия, которым он стал. И он принялся за подготовку.

Первым делом он собрал все осколки бутылки, которую смахнул с верстака в темноте. Губкой, найденной у раковины, он смыл пролитую жидкость. Далее тщательно выжал губку и вернул на место. А стекла побросал за тяжелый упаковочный ящик у окна. Далее он стал искать источник света, который можно было взять с собой в лабиринт. Сперва ничего подходящего не подворачивалось, но тут в голову пришло, что вполне подойдет спиртовой светильник. «Беда только, — подумал он, — что такого рода лампы дают пламя, которое почти не светит. Как бы мне ее усовершенствовать? А, знаю!»

Повернувшись к полкам Иль Веккьо, он стал искать и нашел бутыль натрия. И превратил его насыщенный раствор в спирту в лампу. Зажгя ее спичкой из ящика Иль Веккьо на верстаке, он обрадовался, видя, что лампа горит желтым светом. Жутковато, но все-таки это свет.

— Готово, — сказал он. — А теперь отступаем.

Он тщательно привел все в порядок, взял около двадцати спичек на всякий случай, затем приблизился к выключателю и опять погасил вакуумный свет. Пользуясь теперь зловещим натриевым пламенем, он прошел к шкафу, который скрывал выход. Здесь он пропихнул лампу под шкафом и немедленно полез следом. За дверью он отыскал свою одежду, в которую не замедлил облачиться. Закрыл за собой дверь и опять оказался в верхнем коридоре лабиринта. Ему пришла в голову мысль, что стоит опять задвинуть засов, но он ее мгновенно отбросил. «Ибо, — подумал он, — если старик вдруг зачем-нибудь или случайно увидит дверь, он быстро поймет, что случилось. Пролом выдаст меня, даже если засов будет задвинут. Лучше всего для меня, чтобы он вообще не попал к двери. В любом случае, пока я не окажусь в тысячах миль к западу от Средиземного моря». Он оделся и, держа в руке спиртовую лампу, двинулся в обратный путь.

К своему удивлению, следуя неровно прорубленному ходу, он заметил, что на правой стене на высоте трех футов от пола тусклой красной краской выведена линия. Здесь и там по пути в обе стороны сворачивали боковые ходы, но красная линия все продолжалась. «Любопытно, — сказал себе Деннисон, — а не ведет ли она прямо к склепу с гробами? Если да… то следует вернуться туда немедленно и посмотреть, что это все значит». И, воспламененный новой целью, он ускорил шаги.

Путь, такой тяжелый во тьме, теперь даже при слабом и неприятном свете спиртовой лампы, казался простым и легким. Деннисон с удивлением вспоминал страхи и терзания души, которые одолевали его еще совсем недавно. Он уже полностью владел собой. И улыбался своим былым тревогам. Могучее здоровье его тела, превосходная, все нарастающая, острота ума, позволяли легко справиться с ситуацией, которая сокрушила бы среднего человека. И в жажде скорее проникнуть в тайну, Деннисон заторопился вперед по неровному вьющемуся ходу. Но вдруг к безмерному своему огорчению заметил, что свет его лампы слабеет.

— Вот те на! — вскричал он, останавливаясь и глядя на нее. Да, вне сомнений, желтое пламя угасало. То ли ему мешал крепкий натрий, то ли присоединился некий неуловимый вредный подземный газ, он не знал. Но факт оставался фактом: его единственная надежда на спасение начала мигать и брызгать. «Это означает, — подумал он, — что больше нет времени для исследования. Надо выбираться отсюда, пока она совсем не погасла». Вновь одержимый множеством страхов, он поспешил вперед. Его привлек боковой ход, ведущий круто вниз. Прежней его идеей было достичь верха лабиринта, теперь он желал попасть вниз, откуда можно будет заново начать путь к маленькой дверце в скале. И, повернув по этому ходу налево, он почти побежал. При этом он бережно защищал крохотное пламя изгибом ладони. По стенам, которые здесь искрились миллионами кварцевых граней и зернышек хрусталя, плясала огромная и нелепая тень его руки. Впереди тьма, позади тоже тьма. Лишь на крохотном участке слабое свечение разгоняло наседавшую безмерную черноту. Приникнув к этой слабой надежде, от которой зависела самая его жизнь, он, спотыкаясь, спешил вперед. И внезапно издал резкий крик.

— Вот! Вот! — воскликнул он и резко остановился. Ибо сразу же узнал это место. И сразу понял, где он. Внизу за поворачивающими ступенями впереди себя он увидел сырую стену, по которой капала вода. Он поспешил спуститься. Ощутимый сквозняк обдул его потный лоб.

— Лестница! — вскричал он. — Ход от пляжа к двери!

И, окаменев от изумления, все еще едва ли способный осознать свои обстоятельства, он, не двигаясь, таращил глаза с минуту. Затем, вернувшись на лестницу, по которой впервые сюда попал, начал подъем.

Сильный поток воздуха раздул, а там и погасил его крохотный огонек. Но Деннисон, теперь уверенный, что не заблудится, не волновался. Он даже не потрудился вновь зажечь лампу, а просто берег ее на всякий случай. Пятью минутами позднее он добрался до двери в начале лестницы, выбрался в одну из щелей и наполнил легкие чистым и свежим воздухом утра.

Придя в себя, он поразился, что солнце не поднялось выше. А ведь ему казалось, что полдень давно должен был миновать, и даже уже могла бы приближаться ночь. Но нет, солнце все еще висело на трети своего пути по небу.

Он взглянул на часы. Всего восемь сорок пять. «Встали, небось», — подумал он. Но нет, часы оживленно тикали. «Чтоб мне сдохнуть, если я понимаю, что к чему! — взорвался он. — Если я провел в целом четыре часа в этой экспедиции, это самые долгие четыре часа, о каких я что-либо знаю!» Тут его поразила новая мысль. «А может, — решил он, — если я сейчас потороплюсь, я смогу скрыть от Иль Веккьо, что со мной вообще что-то случилось».

Решив, что обстоятельства требуют немедленных действий, он полез вверх по узкой неверной тропе. Спиртовую лампу он решил сперва спрятать в какой-нибудь трещине на случай, если вдруг понадобится потом, но немедленно отбросил подобную мысль. «Если я снова туда сунусь, а это наверняка произойдет, то я позабочусь о лучшей лампе, чем эта, — заверил он себя. — Небольшой электрический фонарик был бы самым подходящим, а что до этой светильни на спирту, лучше оставить ее при себе. Может быть, я позднее получу возможность опять пробраться в лабораторию». Он сунул лампу в карман и с удвоенной энергией продолжил головокружительный подъем. Никаких неприятностей не случилось. Прежде, чем его часы показали девять, он стоял на вершине скалы позади живой изгороди, закрывавшей его со стороны сада. Он осторожно всмотрелся сквозь кусты. Ничто его не встревожило. Все было спокойно, ярко и мирно. Далеко отсюда среди олив он различил коренастую фигурку ломбардца, поглощенного работой: окапыванием дерева. Но ни Иль Веккьо, ни его племянницы не заметил. Тогда Деннисон почистил одежду настолько тщательно, насколько удалось, спустил брюки так, чтобы они закрывали верх ботинок и не позволяли увидеть отсутствие носков, поправил шляпу и с небрежным видом спокойно и неторопливо вышел из зарослей. То и дело он останавливался, срывал цветок или бросал камешек со скалы. На вид он показался бы теперь самым беззаботным из бездельников. Никем, похоже, не замеченный, он разыскал террасу, где некоторое время постоял в раздумьях, наблюдая за окрестностями. Наконец, убежденный, что его никоим образом нельзя заподозрить во вторжении в пещеры под скалой, он побрел по гравийной аллейке к старому дому с белыми, отштукатуренными до оттенка проказы стенами, увитыми ломоносом и жимолостью. По дороге он придумал правдоподобную историю об исследованиях мест за стеной имения и в прилегающих усадьбах до Жетта. Но она ему не понадобилась. Никто не вышел ему навстречу. Ломбардец не обратил на него внимания. Стасия к большому его облегчению, учитывая его неопрятный вид, не появилась. Он безопасно дошел до угла с посадками магнолии, попал на широкую площадку с увитыми виноградом столбами и вскоре уже вступал в свою комнату.

С возгласом облегчения он запер дверь и принялся раздеваться, чтобы помыться как следует, а затем переодеться. Но, едва приступил к этому желанному занятию, на глаза ему бросился белый прямоугольник конверта на туалетном столике.

— Что это? — удивился он. — Это мне?

Странно взволновавшись, он схватил конверт. Да, на конверте изящным убористым почерком было выведено его имя. Он торопливо вскрыл конверт. Оттуда выпал небольшой листок бумаги. Деннисон прочел:


«Пожалуйста, простите меня, мой друг, но неотложное дело вынудило меня отлучиться на несколько дней. Когда вернусь, пока сказать не могу. Мой дом, моя библиотека, мой кабинет — все ваше.

До встречи. Пагани».

С мгновение Деннисон изучал это послание, нахмурив брови, заподозрив неладное. И тут его поразила новая мыль.

— Металлические таблички! — вскричал он. И торопливо достал их из кармана, где они до того мирно покоились. Разложил их на столе. А записку положил рядом. На каждой табличке надпись была сделана неким хитрым шифром, для Деннисона недоступным, в нем были перемешаны буквы и письмена, да там и сям встречалась греческая литера. Но, хотя он не мог их расшифровать, он отпрянул с резким криком. Ибо вне всяких сомнений, та самая рука, что вывела шифром вести о неведомо чьей смерти, написала и сердечное послание, лежавшее рядом.

Глава 13. Черная книга и каменная кладка

ЧАС СПУСТЯ ДЕННИСОН, настроенный самое малое на новый шаг и новое предприятие, позавтракал и спустился в сад, чтобы побеседовать с ломбардцем. За едой он пытался что-нибудь выяснить у Марианеллы, кухарки, официантки и почтальона, но та, слабовидящая и тугая на ухо, оказалась полностью безнадежной. Она не могла, да и, пожалуй, не хотела хоть как-то удовлетворить его любопытство касательно отсутствия Иль Веккьо и племянницы.

С ломбардцем Деннисону повезло не больше. Все расспросы Деннисона, даже подкрепленные передачей местной монеты, не привели ни к чему. Как гость ни наседал на коротышку, тот знай себе пожимал плечами, разводил руками и говорил:

— Мне-то откуда знать, месье? Он мне ничего не говорит. Уехали, и все тут. Сегодня рано утром. Куда? Может в Арье, а может и в Тараскон. Как угадаешь? Багаж? Только две дорожные сумки, месье. Кто я, чтобы выспрашивать доктора о его делах? Когда вернутся? Одним Небесам ведомо.

Деннисон мысленно проклял упрямца, развернулся на каблуках и зашагал прочь. Прогуливаясь мимо дома, он испытывал неумолимое побуждение к действию. Вновь обретенные сила и молодость не могли больше мириться с пассивностью поведения, ожидания, когда что-нибудь само о себе заявит. Ему требовалось непрерывно чем-то заниматься. Окончательно пропало всякое желание покоя и праздности, чувство изнуренности, привычное еще день-два назад. Он прошел через апельсиновую рощу, лишь на миг остановившись, чтобы сорвать апельсин. «Он вполне может мне пригодиться», — думал он. — День едва лишь начался, а жара прибывает». Огляделся. Никого на виду. С кухни доносилась негромкая песенка, напевая ее, возилась с кастрюлями Марианелла. Ломбардец куда-то пропал.

— Хорошо! — воскликнул Деннисон и направился по аллее к воротам. Никто не помешал ему. Он добрался до ворот, никем не замеченный, и обнаружил, что их легко открыть изнутри с помощью пружинного устройства, которое позволяло любому внутри выйти, как только ему вздумается, но не давало никому вторгнуться снаружи. И вот, удостоверившись, что за ним не следят, американец выбрался на обнесенную стенами улицу, ведущую вниз по склону. Широко шагая вниз по круче, напевая и сбивая палкой придорожные цветы, он думал, неужели еще совсем так недавно подъем сюда казался ему почти непосильным делом. Внизу раскинулся город. А справа он видел лазурь Средиземного моря. Слева же окрестности каналов и Этанж де Тан. Пятнадцатью минутами позднее он вошел в городишко. И быстро зашагал к станции железной дороги. Щедро дав чаевые, он стал расспрашивать носильщика. Да, доктор Пагани и его племянница покинули Жетт нынче утром. Носильщик хорошо их знает. Он часто носил доктору багаж, и…

Деннисону пришлось даже сдерживать этого словоохотливого малого. Куда они отправились? А! Это нелегко сказать. Не мог бы носильщик установить в кассе? Невозможно. Убедившись, наконец, что ему противостоит истинный сфинкс, Деннисон оставил его в покое. Очевидно, так ничего не добьешься. Нужно набраться терпения и ждать. В свое время он установит цель и назначение этого поспешного отъезда.

По дороге обратно после позднего ланча он зашел в хозяйственную лавку на Рю дель Эспланад и за шесть с половиной франков приобрел электрический фонарик и основательную отвертку.

«Теперь, — заметил он, вновь двигаясь в гору, — возможно, я скоро смогу узнать кое-что, крайне важное для меня. Посмотрим».

Он возвращался медленно, в раздумьях, мимо цитадели и Фар Сен Клер. Ко времени, когда он добрался до знакомых ворот, кругом уже начинало темнеть. Не желая стучаться, ибо это дало бы ломбардцу больше сведений, чем позволяло благоразумие, он влез на стену, не обращая внимания на царапины от битого стекла в цементе, и бесшумно спрыгнул в высокую траву внутри.

Он вернулся в дом, позвонил ломбардцу и попросил подать обед. Слуга, внешне достаточно вежливый, тем не менее, посмотрел на него не без явного беспокойства. Его глаза, маленькие и мутные, со свиными ресничками сами по себе не вызывали особого доверия. Теперь же, когда они задержались на лице Деннисона, американец почувствовал странную тревогу. Он заметил также, что одежда слуги на вид грязна и в беспорядке, а там и сям на ней угадываются необычные беловатые пятна. Но из этого он ничего не мог вывести. Не исключено, что тот делал какую-нибудь грубую работу вне дома.

Деннисон от души насытился великолепной бараниной и салатом, запив их полулитром Шамбертена. Затем прошел в кабинет, где слуга уже засветил настольную лампу, и развел приветливый огонек в камине. Душистый запах горевшего там кедра, затененное свечение лампы, тепло и уют этой странной комнаты с большими креслами и широким кожаным диваном наполнили Деннисона чувством блаженства. Да придут ли здесь в голову настороженные или неприятные мысли? «Времени поразмышлять будет достаточно потом, — подумал он, взяв одну из манильских сигар Иль Веккьо. — И достаточно времени для исследований будет после того, как старая кухарка и ломбардец захрапят в своих чердачных каморках. А пока что часок другой хорошего отдыха». Он засветил сигару от лампы и, сделав первые несколько крепких затяжек, стоял с рукой на бедре, ноги чуть врозь у огня, крепкий и здоровый мужчина, с новым интересом поглядывая на дверь, ведущую в лабораторию.

«Какая комната! — думал он. — И какой рассказ я мог бы сделать из всего этого, если бы хоть кто-нибудь согласился напечатать его или ему поверить. Хотелось бы, чтобы мне удалось вернуться в то самое место позади двери с кодовым замком, примерно на час. Это было бы неизмеримо проще, чем спускаться по скале ночью и разыскивать мою шерстяную нить. Странно думать, не правда ли, что всего лишь нынче утром я стоял по другую сторону этой самой двери, шаря во тьме в поисках выключателя вакуумной системы после блуждания в адской бездне. Ладно, неважно, ведь нет способа подобрать комбинацию и войти внутрь, ничем не выдав себя старику. Полагаю, самым разумным было бы отправиться тем путем, которым я уже ходил. А пока еще рано выступать, посмотрим-ка, что здесь у Пагани есть, что можно почитать». Куря с удовольствием, давным-давно позабытым, но когда-то неплохо знакомым, ублаженный теплом от своего телесного здоровья и чисто животной радостью от вкусной еды и немалого количества славного вина, от которых сила внутри него еще более возросла и заколыхалась, растекаясь по телу, он подошел к журнальному столику и принялся лениво рыться в медицинских обозрениях, которые там лежали. Но не нашел ничего на свой вкус. Книжные полки выглядели более обнадеживающе. Он медленно обследовал их. Трактаты, монографии, научные труды на всех европейских языках столпились здесь в изобилии. Одна полка содержала ряд томов, больших и маленьких, переплетенных в одинаковый красный сафьян с именем автора, Пагани, вытисненном золотом на корешках».

— Так значит, доктор все это написал? — спросил себя Деннисон в изумлении и восхищении. — А я-то еще думал, что я порядочный писатель с моим десятком брошюр по невропатии. Но это… Эй, привет, какого дьявола?

На краю полки, совершенно не на месте, стоял толстый черный том с любопытным корешком. Даже при теперешнем тусклом освещении от настольной лампы Деннисон в один миг заметил, что надпись на корешке сделана шифром, тем самым, который он обнаружил на металлических табличках с гробов. Один этот факт распалил любопытство вне всяких пределов. Американец в нетерпении схватил том и быстро вернулся с ним к столу. Не тратя времени даже на то, чтобы сесть, он распахнул книгу. «О, Небеса!» — воскликнул он, листая страницы. И было чему удивляться. Книга, потрепанная за множество лет службы хозяину, не содержала ни одного печатного слова, но вместо этого обильные записи, которые тщательно велись и всегда индексировались, сделанные теми же самыми загадочными и непостижимыми знаками.

— Гм, чем дальше в лес, тем больше дров! — пробурчал гость, лицо его стало суровым и напряженным. — Но какого дьявола все это значит?

Сокрушенный и встревоженный, испытывающий возврат знакомого уже непонятно чем вызванного страха, побуждавшего бежать, пока еще есть время, он сел в одно из кресел и положил книгу прямо перед собой в свет лампы. Но, хотя он изучал ее добрую долю часа, это ни к чему не привело. Даты были явно выведены по-французски и начинались с 11 сентября 1839 г. Цифры были в изобилии рассеяны по тексту, и среди них Деннисон распознал те, которые, безусловно, походили на того или иного рода антропометрические данные. Но, помимо этого, он не почерпнул ничего. Страница за страницей продолжалось то же самой с одуряющей монотонностью. Разве что самые разные даты и заметно варьирующийся цвет чернил. Записи содержали множество греческих букв, но, хотя Деннисон их разбирал и пытался прочесть на любом языке, о котором имел хоть какое-то представление, а именно, на восьми или девяти, он ничего не добился.

— А, будь оно проклято! — вскричал он во внезапной ярости и метнул книгу на стол. Черная обложка с хлопком раскрылась от удара. И вдруг обнаружилась щель у края форзаца.

— Ну и дела! — поразился он. И поддел пальцем. К полной своей неожиданности, он нашел карман в обложке, который, если бы не удар книжки о стол, скорее всего, ускользнул бы от его внимания. Миг спустя он извлек оттуда широкий и тонкий конверт. Рукой, дрожащей от странного предчувствия, что ему предстоит открытие крайней важности, он открыл конверт. Но когда он разложил содержимое на столе перед собой, его лицо передернулось в отвращении. Уже готовый вернуть все это обратно в конверт, он вдруг подумал, что следует, наверное, прочесть кое-что на выбор. И немедленно начал читать. То были вырезки из самых разных газет. Одни на испанском, другие на итальянском, а также на английском, французском, немецком. Две, как казалось, даже на шведском, хотя в этом доктор не мог быть уверен, они вполне могли быть норвежскими или датскими, он в таких тонкостях не разбирался. Была тут вырезка из гонконгской «Хералд» и из афинской «Эллас». И россыпь заметок из таких разрозненных уголков Земли, как Либерия и Гавайи, Москва и Кейптаун, Сан-Франциско и Петропавловск. Как громом пораженный Деннисон сидел, озирая загадочную коллекцию. Медленно прошелся по ней.

— Да, — сказал он, они подобраны по датам. А именно, ну-ка, с 1887 г. до… гм, эта последняя из Райвааджи всего двухмесячной давности. И что? Все они, — ох, страсти-мордасти — Везде речь об исчезновении человека! — Он быстро пробежался по заголовкам. Глаза его расширились от изумления и страха. — Да-да, — добавил он. — Везде. Пропавшие без вести. Мужчины, женщины, дети. Пропал, исчез, больше не видели, не слышали. Что бы это значило? — И, полувстав с кресла, стиснув оба кулака, он вытаращился на бумажки, не глядя, как если бы ожидал, что палач эпохи Борджиа с секирой в руке встанет, вызывая его, у входа на лестницу, ведущую в главный вестибюль над кабинетом. Но нет, ничего не случилось. Старомодные позолоченные бронзовые часы на каминной полке тикали ровно и мирно. Огонь потрескивал и шипел, излучая душистое тепло в уютную комнату. Спокойно горела настольная лампа. В туманных краях за желтым кругом света, падавшим от лампы на вырезки и на книгу, Деннисон видел ряды ученых трактатов, исследований и памфлетов.

«Я помешался или в своем уме? — спросил себя он, впав в изрядную дрожь. — Да что за дурацкую паутину из подозрений и ужасов я плету? О, Небо, так я рехнулся?»

Ненадолго он оставил вырезки, закурил новую сигару с помощью обрывка бумаги, подожженного от пламени камина, и несколько минут расхаживал по плиткам пола. И думал, сжав руки за спиной и склонив голову. Затем, все еще с озадаченным и загнанным взглядом, но с более спокойным пульсом, он вернулся к столу. Сел и свыше часа усердно занимался составлением кратких заметок по всем вырезкам. Сделав это, аккуратно убрал заметки в свою книжечку, и вместе с ней положил в карман металлические таблички. А вырезки, сохранив порядок расположения, вернул в конверт, который опять сунул в потайной карман в обложке загадочной книги. А саму ее вернул на полку, на то место, где и нашел. Он чувствовал уверенность, что не оставил никаких следов своего небезопасного расследования. Десятью ударами часы напомнили ему, что становится поздно.

— Что же, — сказал он себе, — я, кажется, установил, что Иль Веккьо в течение ряда лет проявлял большой интерес к загадочным исчезновениям людей всякого возраста и роду-племени. И, пожалуй, фонарик и отвертка помогут мне найти кое-что любопытное там внизу. — Он рассыпал на ночь огонь в камине, погасил лампу и пошел в свою комнату.

Несколько минут спустя, захватив инструменты и оставив комнату во тьме, чтобы даже ломбардец, если он вдруг все-таки не спит давным-давно, решил, что гость в постели, Деннисон бесшумно спустился по трельяжу, как ночью накануне. Осторожно, безмолвно, как призрак, он добрался до террасы на выдающемся выступе вулканической скалы. Алоэ, пальмы и тутовые деревья, казалось, надежно скрывали его от любого бдительного взгляда. Он поблагодарил своих небесных покровителей, что нет луны. Если бы не дивные большеглазые полутропические звезды над морем, ночь была бы черным-черна.

Он помедлил с минуту, наблюдая за дальним маяком Ле Сен Мари, вслушиваясь в ласковые накаты и откаты прибоя в одной пятой мили внизу. Затем, в благоговении перед величием ночи, но при этом повергнутый в жуть страстью сделать открытие, столь сильной, что она изгнала все иные желания, он двинулся по узкой тропке к зарослям сумака.

Полчаса отчаянных и тяжких усилий при мерцающем свете маленького электрического фонарика, полчаса рискованного и устрашающего движения вниз по узкому разбитому спуску на скальном откосе, и вот он, потный и едва дышащий, в тупике, где когда-то отыскал маленькую дверь. Хотя было темно, и вдвойне темно из-за скрывающих дверцу кустов, он узнал это место. «Теперь на лестницу, — шепнул себе он, и сердце у него страстно заколотилось. Он направил луч фонарика на то место, где собирался войти. И вдруг, словно увидел привидение, застыл, лишившись дара речи и дрожа, все явственней испытывая дурноту.

— О, Небеса! — вскричал он. — Вход замурован!

Глава 14. Жизнь, любовь и страх

ДОЛГУЮ МИНУТУ ОН стоял столбом, не веря свидетельствам собственных чувств. Одновременно крайне изумленный и раздосадованный, что расследование пресечено в самом начале, он не мог избавиться от ощущения, что здесь какая-то ошибка, какой-то обман. Но вскоре прикосновение к камню и раствору, свежему, но уже начавшему твердеть, так что попробуй разбери, развеяло иллюзорную надежду. Проводя по этой необъяснимой преграде пучком белого света, он начал догадываться, что могло произойти.

«Выглядит так, — сказал он себе, — как если бы проем заделали изнутри. Отсутствие следов мастерка на швах, то, как раствор выступает и отступает здесь и там, достаточно ясно об этом свидетельствуют. Да, так и должно быть. Здесь нет места, чтобы человек стоял и работал. И невозможно было бы переправить сюда столько камня вниз по скале. Разумеется, каменщик стоял внутри наверху лестницы. А кто каменщик? Ну, конечно, ломбардец! А, так вот оно что!» Он тут же вспомнил о грязной и неопрятной одежде этого малого и о необычных пятнах. «Ну да, он это и сделал. И если он, то что дальше? По чьему приказу? Как он попал в лабиринт? У него есть доступ в лабораторию? Он знает код замка на двери туда из кабинета? Иль Веккьо подчеркнуто сказал, что код не знает никто, кроме него самого. Далее: а есть ли какой-то другой вход в лабиринт? О, Небеса, что за уйма загадок, как все переплелось. Прямо паутина. И не иначе, как меня в нее поймали, да, в самую середку!»

Он недолго стоял на карнизе над морем перед непроходимой преградой, которая на время разбила все его надежды разрешить великую тайну палаты мертвых. Расстроенный, разгневанный и не без неосознанного страха того, к чему это приведет, он не замедлил повернуться и вновь начать долгий опасный подъем по скале. С чувством безмерного облегчения он опять ступил в свою комнату, взобравшись по трельяжу. И немедленно зашторил окно. При всей его новой дивной силе, начали сказываться труды и волнения двух минувших дней и ночей. Около сорока часов прошло с тех пор, как он в последний раз спал. И природа требовала своего. И, как здравомыслящий человек, ведь он пока ни так, ни эдак не мог продолжать свое расследование, он уступил. Не решаясь зажечь свет, он разделся и улегся в темноте. Вскоре все его вопросы, догадки, подозрения растворились в теплой дремоте. Он уснул.

На следующий день с рассвета до полудня прошло уже порядочно, когда он проснулся, полностью отдохнувший, бодрый, изумительно сильный и полный жизни. Все страхи и зловещие видения прошлого вечера рассеялись. Чудесно исцелившийся, без всяких царапин и порезов, которые причинило ему вчера битое стекло на верху стены, он выскочил из постели и потянулся, выразив этой демонстрацией гибкости и силы бурную первозданную радость, захлестнувшую тело.

— Жизнь! Жизнь! — вскричал он снова. — Слава Тебе, Господи, что бы ни случилось дальше!

Большое зеркало в дверце гардероба привлекло его взгляд. Он шагнул туда и некоторое время стоял, изучая свое отражение.

— Как это может быть? — воскликнул он. — И ведь, скажи мне кто неделю назад, что такое возможно, я, чего доброго, порекомендовал бы ему обратиться к психиатру. Но вот, смотри! Невозможное случилось. Невероятное стало фактом!

В изумлении он изучал свое лицо, где произошли заметные перемены. Уже начали уменьшаться наиболее глубокие морщины вокруг глаз и рта и на лбу. А мелкие, считай, исчезли. Желтоватый отсвет возраста больше не угадывался в глазах, пропал мутный и нездоровый взгляд, который так хорошо помнил Деннисон. Нет, белки теперь были чистыми, зрачки искрились, выражение лица стало уверенным и мужественным. Щеки, как он отметил с удовольствием и удивлением, больше не были впалыми и изборожденными заботой, страданиями и плохим питанием, полные и гладкие, они показывали, что кровь могучими токами бежит под кожей. Волосы, недавно седые, начали обретать утраченный темно-русый цвет. На обширной лысине выступила молодая поросль. Подобным же образом брови стали темней и глаже. Усы тоже начали возвращаться к прежнему оттенку и меньше напоминали жесткую проволоку. Даже нос, который совсем недавно по-орлиному искривлялся, свидетельствуя о приближении дряхлости, изменил форму и возвращался к строгому совершенству былых дней. Нижняя челюсть опять стала крепкой, губы полными и красными, в зеркале отражалось не просто лицо человека в его лучшие годы, но того, у кого теперь больше сил.

Но как бы ни поражали эти метаморфозы, он обнаружил нечто еще более невероятное. Ибо, открыв рот, обнаружил, что зубы стали много белей и, помимо всего прочего, не будь то фактом, зафиксированным документально, нельзя было бы и поверить, золотая коронка на верхнем правом клыке немного съехала.

— Как? — вскричал Деннисон, ошеломленный. Тщательно изучил новое явление. Да, никаких сомнений оставаться не могло: коронку выталкивал с места новый рост дентона и эмали под ней. Он быстро оглядел прочие. Все без исключения демонстрировали ту же тенденцию. Все привычные ему теории, все, чему его учили, и что он наблюдал как врач, все его представления о причине и следствии, развитии, эволюции и упадке, о неотвратимости перемен при старении, все летело к черту. Невероятные перемены к лучшему, психические и физические, настойчиво заявляли о себе. И он воскликнул, потрясенный:

— Ну, теперь только дело времени вернуть те здоровые прекрасные зубы, какими я гордился в юности! Во всех отношениях я не только перестал разрушаться, но движусь к физическому совершенству. Еще совсем недавно развалина, обреченная на близкую смерть, я стану Гермесом, Бальдуром, Аполлоном, Ормуздом, вечно юным, вечно живым, бессмертным!

До предела ошеломленный, он оделся и вышел прогуляться в сад.

— Нет, нет, — только и твердил он. — Непостижимо. Человеческому разуму этого не постичь. О, да.

И к его глазам, отвыкшим от плача за множество долгих лет упадка, подступил неудержимый поток слез, слез радости, столь глубокой, счастья, столь всеохватывающего, что никакого иного выражения им просто не было.

Последующие три дна Деннисон вел странную жизнь в обнесенном стенами имении на горе Сен Клер и в окрестностях, жизнь, полную новых необычайно ярких и живых чувств, острого любопытства, напряженных научных теоретизирований и наблюдений за соматическими переменами, отчаянного одиночества и тоски по Стасии, досады, сочетающейся c непрестанным воодушевлением на более глубоком уровне, пространными размышлениями, безумными планами, надеждами и страхами.

Сперва довольный отсутствием Иль Веккьо, он вскоре стал его с нетерпением ждать. Ибо итальянец, как бы ни вознамерился он в конечном счете поступить с предавшим его доверие гостем, хотя бы обеспечивал ему общество, в котором в столь критический период своей жизни Деннисон так отчаянно нуждался. Американца одолевала жажда говорить о своем состоянии, обсуждать его, предоставить иному уму проанализировать его, задокументировать и четко определить. Но, когда поблизости находились только уклончивый ломбардец и Марианелла, равно питающие к нему затаенную враждебность, любое такое обсуждение, безусловно, исключалось. Так что Деннисону только и оставалось, что набраться терпения, читать, гулять, думать и в напряженном изумлении наблюдать, как его годы ускользают прочь один за другим, как возвращается средний возраст, как обнаруживаются все новые признаки молодости. В полном одиночестве он переживал такой кризис, какой с самого возникновения мира из огневой туманности не выпадал на долю ни одного живого существа.

При духовном голоде и нехватке общения и понимания, он получал от обоих слуг все, чего требовало его тело. Ломбардец и кухарка предоставляли ему великолепный стол в столовой или, если он желал, на террасе над морем. Деннисон ни разу не заговаривал с ними о пещерах в скале. И не задавал никаких вопросов. В отношении этих двоих он вел себя весьма сдержанно, корректно, предлагая порой монету в пять франков. Марианелла казалась простой душой, но он подозревал, что ломбардец неизменно следит за ним. И, скорее нутром, нежели по выражению лица этого человека, когда он, к примеру, являлся и становился за стулом гостя, дабы ему прислуживать, Деннисон улавливал нечто, вызывавшее у него глухую тревогу, убежденность, что дело принимает некий оборот, не сулящий ему ничего хорошего.

Одно незначительное происшествие немало встревожило его. Утром второго дня он спустился в кабинет с намерением сделать новую попытку разгадать шифр в черной книге. Он раскрыл этот том, положив перед собой, и оживленно копировал одну из страниц с записями, дабы воспользоваться ею в дальнейшем, как вдруг услышал позади себя шаги. Обернувшись, он заметил ломбардца.

— Да? — сердито вскричал он. — Что такое? Что вам нужно?

— Ничего, месье, — ответил тот, отдавая честь. — Я просто пришел, потому что вы звонили. — И он кивнул на звонок в стене близ книжного шкафа.

— Как? Я звонил? — воскликнул американец. — Нет, вы ошиблись. Мне ничего не нужно. Только… — Тут он восстановил самообладание. — Да, раз уж вы здесь, вы не могли бы почистить камин?

Больше ничего между ними не произошло, но Деннисон понял взгляд слуги, когда тот приступил к работе.

Когда ломбардец ушел, гость закрыл черную книгу, так как больше не мог над ней корпеть, взял крепкую трость Иль Веккьо в прихожей и отправился на продолжительную прогулку по гребню горы к грубой каменной часовне на северной его оконечности. Остаток утра он провел в разговоре с пожилым крестьянином, которого встретил близ этого любопытного сооружения, тот обрезал виноград на небольшом участке-террасе. Беседа несколько смягчила его состояние. Все что угодно казалось предпочтительней самокопания в одиночестве.

«А не следует ли мне воспользоваться случаем и сбежать отсюда? — серьезно спросил он себя, когда на следующий день сидел и курил одну из сигар хозяина, поглядывая с высоты бельведера на фелуки жеттовского рыболовецкого флота, поворачивающие домой под нисходящим к горизонту солнцем. — Я достиг цели своего долгого мучительного странствия, Алкагест мой, его воздействие уже превзошло что-либо, на что я смел бы надеяться, разве не верхом мудрости было бы нынче же ночью тайно собрать вещички, спуститься с горы и сесть на полуночный экспресс в Бордо? С чего мне оставаться здесь, окруженным загадками, слежкой; и, вероятно, величайшая опасность подстерегает меня здесь в будущем, когда Иль Веккьо вернется. Для чего так отчаянно рисковать? Во имя чего?»

Но, как бы он ни проигрывал эти вопросы в уме, а сформулировать удовлетворительного ответа не мог. Прежде всего, в его душе укоренилось неистребимое желание разгадать тайну черной книги, подземелий, крипты с гробами и всего, с этим связанного. Он чувствовал себя не в состоянии все бросить, пока ему не выпадет возможность распутать чудовищную головоломку. И опять же, мысли о Стасии, подобно мощному магниту, удерживали его здесь. Теперь, когда новая жизнь билась в его кровеносных сосудах, и каждый час приносил новую силу, когда к нему возвращалась молодость, в нем опять пробуждались давно забытые чувства и мечты, знакомые когда-то, и теперь он понимал то, что росло в его сердце. Стасия была очень красива. И при этом молода и наделена тем обаянием, которое присуще европейским женщинам лишь в самую первую, нежную их пору. И душа Деннисона устремлялась к ней так же естественно и неизбежно, как вода течет с холма. Хотя, задай он себе откровенный вопрос, он постарался бы скрыть правду от себя самого, но, уже будучи по уши влюбленным, во что бы то ни стало желал остаться и ждать ее возвращения, чтобы увидеть ее снова, поговорить с ней, провести с ней несколько блаженных дней в этом дивном саду. Таковы были полуосознанные движения его души, и от них все пуще разгоралось пламя в его груди. Но сильнее всего этого и куда глубже в его сознании, почти безотчетное, но властное, обитало иное побуждение, сокровеннейший страх, в котором он не посмел бы признаться даже себе, этот страх велел ему оставаться близ Иль Веккаьо, туманно намекая на то, что в эликсире, чего доброго, имеются и иные, пока неявленные силы. Да такие, что, если выпустить их на волю, что уже, вероятно, случилось, то для того, чтобы с ними совладать, потребуются все знания и опыт старого ученого. Учитывая все это, о побеге не могло быть и речи.

— Нет, — подвел итог Деннисон. — Нет, я должен еще на какое-то время остаться. На неделю-другую в любом случае. Сбежать отсюда всегда успеется. Но пока это немыслимо.

Приняв решение, он сбросил выкуренную сигару со скалы. И несколько минут сидел, глубоко задумавшись, поглядывая на гомеровское море, бескрайнюю синюю равнину, которая, казалось, удаляясь, слегка вздымалась, так что горизонт лежал на уровне его глаз, и была испещрена крохотными парусами, бурыми, темно-рыжими или киноварными, треугольными, вздутыми напором южного ветра.

— Божественная картина, — пробормотал он, меж тем как теплый, благоухающий тимьяном бриз, овеял его лицо. — Рай на земле, Эдем, если такое возможно. И я Адам, только что сотворенный здесь, должен оставаться, дабы здесь блаженствовать. Ах, если бы только здесь была моя Ева!

Глава 15. Кольцо

СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ БЫЛ полон блаженной праздности и строительства воздушных замков, вдохновительницей какового служила Стасия. За первым приступом бурной деятельности последовал чудный покой, словно его естество подчинялось некоему безупречному чередованию, и гармония возрождающегося тела теперь требовала отдыха вместо действий. Весь день Деннисон читал, курил и просто бездельничал, испытывая крайнее миролюбие. Раз или два прошел к себе в комнату, чтобы посмотреться в большое зеркало. Как бы медленно ни шли перемены, он не сомневался, что подметил неуклонно идущее омоложение, и этот процесс глубоко и приятно волновал его. И тем не менее, когда день клонился к вечеру и обширный простор неба и моря начали дымчато золотиться, неясная тревога стала едва уловимо, но неуклонно пробираться в его душу.

Он пришел в движение, стремясь то к сени кривых узловатых олив, то к открытому и голому участку на вершине скалы, то бродил среди клумб с маками и тюльпанами, и даже пытался поговорить с ломбардцем. Но без толку.

— Да что со мной творится-то? — В раздражении обратился он к себе. — Разве у меня нет всего, что нужно? Все, кроме нее, чего может пожелать человеческое сердце? Мои друзья там, дома, сейчас противостоят туману, снегу и буре. А я здесь, ласкаемый вечным летом, среди неувядающей красоты. И все же…

Он пожал плечами, повернулся и пошел в дом. До предела одинокий, он обрадовался, когда ломбардец объявил, что обед для месье готов и вот-вот будет подан. Деннсон растянул обед, насколько мог. Ведь это, пусть на какое-то время, отвлекло его от уныния, которое, насколько ему удалось себя уверить, было единственным, что омрачало мир его души. После обеда он опять посмотрелся в зеркало. На этот раз, то ли по вине тусклого освещения, то ли вследствие вернувшейся в душу тревоги, то ли еще в силу чего, но отражение только больше его расстроило.

— Я, пожалуй, выгляжу слишком молодо, — не без испуга воскликнул он и тщетно попытался улыбнуться. — Моя кожа, безусловно, кажется гладкой. И усы… да, они опять явно шелковистые, почти как… как когда-то было. Бог ведает, как давно. Надеюсь, это не будет продолжаться до бесконечности. Ибо в таком случае… м-да, это уже было бы несколько неловко, не так ли?

И он стал озабоченно изучать свои черты. Он не мог избавиться от ощущения, что произошла некая нежелательная перемена. Что за расцветом мужественности последовала, или только еще начинает следовать, некая более ранняя и нежная стадия. Казалось, нечто покинуло его лицо. Нечто такое, чего он не желал терять. Туда пробиралась некоего рода юношеская свежесть. Но когда он поднес лампу и придирчиво осмотрел каждую линию и участок, он не смог обнаружить ничего, подлежащего однозначной оценке. Теперь, при лучшем освещении, он даже не был вполне уверен, что видел нечто подобное. Рассмеявшись над своими глупыми страхами, он опять направился в кабинет, чтобы провести одинокий вечер наилучшим образом, с сигарами и книгами Иль Веккьо. Сперва, добравшись до этой комнаты, он подумывал вернуться к изучению черной книги, но вскоре отказался от своего намерения.

«Все равно у меня ничего не получается», — подумал он, ощутив внезапную вялость, лень и желание скорее развлечься, нежели напрягать мозг. — «Как-нибудь в другой раз, не теперь. А, вот кое-что! Де Мопасан, в самом деле!»

Он с радостью снял с полки сборник новелл Мопассана на французском. Две минуты спустя он удобно устроился для долгого приятного вечера.

Первым произведением в сборнике было «Орля», которого он прежде не читал. Зловещее, причудливое, ужасающее описание разума, быстро приближающегося к безумию, разума самого Мопассана, заворожило его. Сидя на низкой плетеной качалке с настольной лампой по левую руку, он провел два с половиной часа, глубоко погрузившись в чтение. На время даже мысль о Стасии не могла прорваться через это повествование о мрачном жребии. В открытое окно влетал переменчивый ночной ветерок, превращая дым сигары в фантастические образы, нередко похожие на зловредное бразильское чудище, о котором рассказывал французский текст. Где-то очень далеко внизу низкие протяжные раскаты то возносясь, то падая, но не умолкая ни на миг, напоминали о жадном прибое под скалой. Соловей щелкал где-то в зарослях, изгибы восхитительной тающей мелодии не доходили до американца, завороженного описанием удушающего страха, испытанного его собратом-человеком. Деннисон все читал и читал, в нетерпении переворачивая страницы, идя к неизбежному гибельному концу.

Книга покоилась на подставке, которую Деннисон приладил так, чтобы без труда откидываться назад в качалке и чтобы лампа хорошо освещала страницу. Правая рука держала сигару. Левая небрежно свешивалась за подлокотник, почти касаясь пола, который, как и все полы в этом старомодном доме, был из восьмигранных плиток.

И вдруг, чуть он остановился на миг, чтобы отдохнуть от напряжения, вызванного жутким повествованием, и подумать о грозных последствиях паразитизма Орля, негромкое щелканье привлекло его внимание. Что-то маленькое и твердое прокатилось по полу, мелькнуло спиралью и остановилось. Крохотная, тонкая, изогнутая полоска золота, как показалось.

— Что это? — вскричал Деннисон. Он внезапно выпрямился, охваченный ни с того ни с сего некоей новой тревогой. Сердце неестественно заколотилось. Он мигом навострил уши, ожидая, не повторится ли звук. Нет, ничего.

— Какого дьявола! — воскликнул он с горячностью, словно тайное зло, присутствие которого он ощущал, готово было сокрушить его. Долгую минуту он ждал, вглядываясь расширенными глазами. Нервы напряглись до предела. Он стал поднимать левую руку, все выше, выше, пока она не попала в поле зрения. Взмахнул ею перед глазами.

— Ах, — вырвалось у него. — Мое кольцо. Оно упало. — Лицо его посерело. Он понял. Это указывало, к чему все идет. — Мое кольцо. Какого размера теперь мой палец?

Он смахнул подставку вместе с книгой, упал на оба колена и стал шарить по плиткам, ища кольцо. И вскоре оно нашлось. Он немедленно надел его, стал поворачивать, массируя палец, непрерывно держа кисть руки перед глазами, вновь примерил кольцо и всеми возможными способами пытался убедить себя, что рука не убыла в размере со вчерашнего дня. Но нет. Он не мог от этого отмахнуться. Он знал правду, которую доказало ему теперь неоспоримое свидетельство холодного металла. Он знал. Он понял. Он уже миновал середину жизни и двигался в обратном направлении к юности.

— Милосердные Небеса! — прохрипел он, охваченный ужасом, страстно не желающий проститься со своими мечтами и надеждами. — Где же это остановится? Где?

— А! Вот, мой друг, самое важное, поистине критический момент проблемы, — раздался глубокий резонирующий голос. — Если только знать это, мы получим ключ ко всему.

При всем своем страдании и отчаянии, американец поднял взгляд, ошеломленный и алчущий. В дверном проеме в тени, высокий, суровый и грозный, стоял Иль Веккьо.

Деннисон отпрянул, как будто увидел призрак; как будто сам Орля предстал перед ним.

— Вы? — с усилием пробормотал он. — Вы здесь?

— А почему бы и нет? — ответил итальянец с циничной улыбкой меж бородой и усами. — Я уже слишком долго лишал себя удовольствия общения с вами. И теперь… Но что это? Почему вы от меня шарахаетесь? Отчего вы так бледны и дрожите, мой гость, мой друг?

Охваченный внезапным неодолимым отвращением к этому человеку, которого столь во многом подозревал и страшные дела которого столь мало мог доказать, Деннисон отпрянул еще дальше. Но тут же, терзаемый ужасом и снедаемый безумной и страстной жаждой узнать правду, понять все раз и навсегда, он, пошатываясь, поднялся на ноги. И, превозмогая головокружение, двинулся к Иль Веккьо, вскинув беспомощные дрожащие руки.

— Скажите мне, скажите! — взмолился он. — Каков будет конец всего этого? Конец! Конец!

— Как я могу? — мрачно улыбнулся Иль Веккьо.

— Скажите мне.

— Сказать вам, каков конец, когда это, мой дорогой юный гость, едва ли начало?

— Вы имеете в виду… — так и ахнул Деннисон. Его мозг и тело равно поддались ужасу этой мысли, он закачался и, теряя сознание, упал на пол. Иль Векккьо со странным ликующим блеском в запавших глазах скрестил руки и устремил взгляд сверху на простертого перед ним юношу.

— Конец? — повторил он. — Ах, если бы я только знал.

Глава 16. Обещание

КОЛЫХАНИЕ ЗАНАВЕСКИ НА ночном ветерке, медленное, мягкое, успокаивающее, было первым отчетливым впечатлением Деннисона, возвратившегося в сознание. Поднявшись с пола, он выглянул за эту занавеску, взгляд его встретил темно-зеленую стену эвкалиптов и более светлых алоэ, окаймлявших тропу против окна. Тут он осознал, что настало утро, и что он лежит в своей постели, что не иначе как минуло несколько часов, не оставив следа в сознании, после ужаса и отчаяния, испытанных ночью. И теперь, вновь прекрасно отдохнувший, вновь полный жизни и энергии, он проворно ел на постели. Протер глаза, чтобы развеять последние следы сна. Глубоко вдохнул свежий и чистый утренний воздух, проникавший в окно, и силы вернулись к нему окончательно.

— Не иначе как все это мне приснилось, — была его первая мысль. Но, вновь выглянув в окно, он ясно увидел длинное белое одеяние Иль Веккьо, полускрытое оливами. — Нет, — добавил он, едва ли пока еще что-то понимая. — Нет, этого не может быть. Доктор опять дома. Но… м-да, полагаю, я упал в обморок. Меня отнесли в постель, это очевидно. Вероятно, старик дал мне бромида натрия или чего-то в этом роде. Я, безусловно, здесь, в любом случае. И отлично выспался. Прочее неважно. Все в порядке!

Ужасы прошедшей ночи, испытанные в кабинете хозяина, теперь казались смутными и полузабытыми, точно давний дурной сон. Из сознания уже стерлась боль открытия. И, хотя он поднял руку, поглядел на нее, обнаружил, что кольцо и впрямь отсутствует, и понял, что оно на самом деле упало, он только улыбнулся.

— Тьфу! — фыркнул он, стыдясь слабости, выказанной ночью в присутствии патриарха. — Что из этого? Незачем тревожиться. Не иначе как меня одолело мрачное очарование этой инфернальной вещицы Мопассана. Ну и что, если я несколько похудел? Тем лучше. Тем ближе к совершенству. Это приобретение, а не потеря. Чего еще можно было ожидать? Ничего более естественного нет, в конце концов, в том, что человеческое тело, возвращаясь от дряхлости к цветущему состоянию, становится более плотным и более компактным! Безусловно, только… как бы это… мешковатость возраста оставила меня, я перестал быть дряблым, только и всего. Разумно, естественно, верно по самой своей сути. Что за дурака я свалял, подняв такой крик и так взбесившись по поводу сущего пустяка?

Заметно успокоившись, он выбрался из постели, потянулся, глубоко вздохнул. И ощутил с безмерной радостью безупречный отклик восстановленных мускулов, легкую игру крепкого изящного тела.

Он быстро умылся и оделся. Его одолевало властное желание завтрака, табака, упражнений, жизни. Все его черные и уродливые мысли, будь то страх за себя или подозрение касательно тайны подземелий, неприязни ломбардца, ненависти Иль Веккьо, все это теперь отступило перед ярким радостным торжеством возрожденной жизни, которая пела в нем, приветствуя новый лучезарный день. Все его тревоги, самокопания и сомнения лазутчика качнулись прочь, подобно маятнику. Теперь настала реакция, и его переполняли энтузиазм и нехитрое упоение своей физической силой в чудесном сиянии и тепле нового дня на этом волшебном побережье. «Попробую-ка я сегодня помочь в саду, — напевая старинную любовную песенку, подумал он. — Лет двадцать прошло с тех пор, как я вскапывал добрую черную землю. А ведь ее запах даст сто очков вперед любому аромату». Он с воодушевлением принюхался к ветерку, стоя у окна, выходящего на омытый солнцем мирный сад, обнесенный стенами. Пробуждались новые инстинкты, давно забытые чувства оживали в груди.

— Дайте мне мотыгу или вилы, — сказал он, — и я покажу вам класс.

Несколько минут спустя Иль Веккьо приветствовал его в оливковой роще, улыбнувшись и протянув руку для пожатия, на что Деннисон откликнулся от всей души.

— Ну, как мы себя чувствуем нынче утром? — Со всей возможной добротой спросил его старик. — Небольшое нервное расстройство, приключившееся ночью, как я вижу, полностью прошло. Глаза у вас ясные, взгляд спокойный, превосходный цвет лица, руки тверды. Короче, здоровье хоть куда, не так ли? Ах, мой друг, если бы только люди последовали вашему примеру, оставили свои заботы на какое-то время и удалились от мирской суеты. Сблизились бы с природой с ее неиссякающими радостью и молодостью! Как Антей, великан древних мифов, который поднимался, став вдевятеро сильнее всякий раз, когда Геракл повергал его наземь, так люди и нынче могут найти жизнь и силу, вернувшись к труду на земле.

Улыбаясь, он кивнул на свою снабженную длинным черенком лопату, на которую густо налипла черная средиземноморская земля. Ни во взгляде, ни в тоне хозяина не угадывалось даже ничтожнейшего намека на зло, которое причинил ему Деннисон, равно как и никакой иной задней мысли. И, точно смытые некоей высокой и спокойной силой, какую не постигнешь и какой ни воспротивишься, недобрые предчувствия и подозрения Деннисона, и без того порядком ослабевшие, окончательно пропали. И не столько разрешилась сама проблема, сколько все вопросы на время отступили, поглощенные иными, светлыми и радостными мыслями. И Деннисон, глядя на старика, на вид такого простого и ничем не встревоженного, стоявшего среди изменчивой игры теней и света, опершись на лопату, ответил радостной улыбкой на улыбку. Он набил и раскурил трубку, приобретенную в деревне, сделал долгую затяжку и со смехом воскликнул:

— Что же, дайте мне какие-нибудь орудия! Я так явственно слышу этот зов матери земли сегодня утром. Небесам ведомо, сколько лет он не доходил до меня, но сегодня звучит опять. И я повинуюсь. За работу!

То был большой день для американца, такой, какие мало кто когда-либо знавал. Воздух, солнце, небо — бирюзовая чаша, опрокинутая на зелень — птичьи песни и ветер с моря, все слилось в чудо-симфонию звука, ветра, красок и чувств, и, точно контрабас, аккомпанирующий прочим инструментам, то возносился, то падал в дали низкий и протяжный гул прибоя. Два человека радостно трудились вместе, то беседуя, то замолкая, ломбардец выполнял распоряжения Иль Веккьо, берясь за наиболее тяжелую работу, и, когда Деннисон копал, дымя трубкой, вновь чувствуя волнение от встречи с землей, всеобщей матерью, или на миг выпрямлялся, дабы перевести дух и вытереть пот с разгоряченного лба, и глядел вдаль на летнее море со множеством парусов фелук, сердце в его груди наполнялось такой радостью, что готово было разорваться, песня просилась с губ, и душу захлестывал прилив безграничного счастья. Безграничного? Не совсем. Хотя труд не вел к изнурению, хотя богоподобное блаженство вызывало ощущение того, как повинуются его воле крепкие тугие мускулы, наводя на мысль о «гармоничном союзе формы и функции», его одолевали неотступные мысли о Стасии. Она была ему нужна. Он хотел ее видеть. Зрелище ее нежного задумчивого лица, звук ее голоса, прикосновение руки, стали для него желанны почти до одержимости, и, меж тем как она все яснее возникала в его воспоминаниях, он трепетал от невысказанных надежд, от страсти, которую и сам не смел признать или освободить, отпустив поводья. Не раз и не два он замечал, что его язык готов произнести ее имя, что оно вот-вот сорвется с губ, что вот-вот прозвучит его вопрос к Иль Веккьо. Где она? Ему безумно хотелось спросить это. Почему ее так внезапно забрали у него? Как долго она не вернется? И все же, как бы все его естество ни побуждало его спрашивать, он удерживал себя. Ибо он понимал, что ничего не добился бы, усилив и без того заметное беспокойство старика в этом отношении. То, что Иль Веккьо забрал ее отсюда именно с целью избежать любых возможных романтических отношений между нею и гостем, Деннисон ни на миг не переставал подозревать. Он был хорошо знаком с европейским взглядом на отношения полов, старинными обычаями выделения приданого и устройства браков, когда одна сторона, а то и обе, еще слишком юны, чтобы брак реально состоялся. «По всей вероятности, — думал он, несколько мрачно поджимая челюсть, — она уже помолвлена с каким-нибудь мелким буржуа из Жетта или из любого другого здешнего городишки. Но что толку мне об этом думать? Стоило ли мне, иностранцу, чужаку, случайному посетителю этих краев, предаваться безумным мечтам?» Но он не мог их прогнать. Снова и снова он ловил себя на том, что опять пытается себя уговаривать. И никакие разговоры старика об уходе за оливами и виноградарстве, о филлоксере и прочих паразитах, никакой усердный труд с мотыгой и ножом для прививания, никакая привычная система добровольных запретов не могли надолго удержать столь естественные мысли о ее возвращении.

«Ну что еще за новое безумие?» — спрашивал он себя, когда были окопаны все деревья в южном конце сада. Иль Веккьо велел ломбардцу принести огромный, полный до краев, кувшин молока, а также фиги, пироги с сыром и мед. «Я спятил? Да о чем я думаю? Для чего мне лелеять подобные химеры? Нелепость, да и только». — Он сел в тени, устроившись поудобнее, и, странно нахмурившись, оглядел партеры, газоны и группы деревьев в этом восхитительном месте. «Разве все это, — напомнил он себе, — не просто физическая реакция на великую перемену, которая совершилась и все еще совершается во мне? Конечно, это мысли не о Стасии, а о женском начале в целом. Окажись поблизости любая другая женщина, разве не случилось бы то же самое?» В его сознании всплыл «Сон в летнюю ночь». То, как Лизандр просыпается после того, как Пак смазал ему глаза волшебным зельем, как Лизандр любил Елену, какая прихотливая путаница произошла из-за того, что чудесному народцу вздумалось позабавиться. Хорошо знакомый с психоанализом, он увидел параллель и в своем случае. Он ел молча, меж тем как старик наблюдал за ним пристально, но ненавязчиво. «Ну и ну, — думал американец. — Неужели я так глуп, чтобы помышлять о браке с маленькой француженкой едва ли двадцати лет, ни разу не бывавшей в Париже и практически ничего не знающей о мире? Из тех, главные развлечения которых — это их музыка и рукоделье, да порой пейзажики с натуры? Ну, ну, да не может, не должно такого быть!»

Иль Веккьо, наливая ему новый стакан пенистого молока, прервал его размышления.

— Выпьем-ка без остатка, — предложил он. — После моего утраченного Алкагеста это почти эликсир.

Слова Иль Веккьо едва ли проникли в сознание Деннисона. Патриарх воззрился на него строгим оценивающим взглядом, который не укрылся от наблюдаемого.

Меж глаз американца возникла складочка озабоченности. Его думы по-прежнему бежали по запретному руслу, и он по-прежнему пытался убедить себя, что все это стоит предать забвению. «Нет, нет, — сурово повторял он. — Никаких более безумств, никакого неподобающего поведения! Вот я, Гренвиль Деннисон, хирург и человек со средствами, американец, опытный, трезвый, предаюсь нелепым грезам. Это просто эликсир в моей крови, воздух, солнце, тепло, вечная здешняя весна. Надо взять себя в руки. Это никуда не годится. За работу, за работу!» Он поманил ломбардца и вручил ему стакан. Затем принялся примеряться лопатой. Но Иль Веккьо остановил его с улыбкой.

— Не спешите, мой друг, — обратился он к гостю. — У нас достаточно времени для чего угодно.

Деннисон задумчиво оглядел его. Отдыхая под деревьями, старик, казалось, предавался благостным размышлениям. И при виде его Деннисон слегка задрожал. Ломбардец по взгляду хозяина удалился. Что-то, правда, американец не знал, что именно, пробежало между ними, что-то недружественное, недоброе, зловещее. Как летом после полудня случается иногда увидеть тень облака, ползущую украдкой по освещенной солнцем долине, пока само облако еще не добралось до солнца, которое светит вам. И Деннисон ощутил едва уловимый холодок тревожного предчувствия. Тут подозрения и страхи, пережитые накануне, стали возвращаться в сознание, омрачая счастье этого прекрасного утра. Нагрянувшее непрошенным воспоминание о подземных ходах вызвало немоту в сердце. Он невольно чуть отодвинулся от Иль Веккьо. Внутренний голос властно приказал бежать, спасаться, пока еще есть время. Он постарался ничем себя не выдать.

— Достаточно времени для чего угодно? — переспросил он ровным тоном.

— Да, — невозмутимо ответил патриарх.

— Кроме любви! — вырвалось у Деннисона. Ненароком, нежданно-непрошенно, из глубин сердца. А за словами последовал резкий дисгармоничный смех.

— Нет, это у вас тоже будет, — уверил его Иль Веккьо, важно кивнув. — Разве я не сказал вам минувшей ночью, что все, до сих пор совершившееся, лишь начало, увертюра к симфонии вашей жизни? Похоже, вы меня неверно поняли. Но, повторяю, это лишь начало.

— Как! — вскричал Деннисон, вскакивая. — Вы… вы имеете в виду…

— Как боги любили на увенчанном снегами Олимпа, так станете любить и вы. Как ацтекский золотой юноша любил на своем высоком священном теокаллисе, так и вы станете любить. Этим я воздам…

— И я?

— Как никогда прежде не любил смертный, станете вы любить. Никогда с начала времен не возникало истории любви, подобно вашей, никогда ни о ком, столь безупречном и страстном не мечтали! В вас эпическая песнь юности и радости взрастет до несказанного величия! Если не это, опыт моей жизни, увы, нарушенный вами, будет полностью утрачен, моя невыразимая гармония расстроится. Сами увидите. Вы не покинете меня. Нет, теперь не покинете. Смотрите, Небеса открываются перед вами! Но, будет, мой друг, достаточно слов. Есть еще работа с моими оливами. Давайте-ка, примемся за нашу нынешнюю задачу, прежде чем нас застигнет полуденная жара! — вновь улыбнувшись, он поднялся и схватил свою лопату с длинным черенком. Но Деннисон, внезапно побледнев, взирал на него долгое мгновение с горящими глазами и дрожащими губами, а затем, повернувшись, нетвердо зашагал прочь. Иль Веккьо пристально наблюдал за ним с мгновение. Затем кивнул, погладил бороду и что-то пробормотал себе под нос. И тогда с заметной спокойной улыбкой вернулся к своей работе под оливами.

Глава 17. Возвращение Стасии

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ. ЗАТЕМ две. И, не считая растущего пылкого нетерпения, с которым Деннисон ждал новой встречи с девушкой, он не заметил никаких тревожных симптомов. Безупречный в телесном здоровье и бодрости, он, кажется, остановился. Не заявили о себе никакие новые перемены. Единственной ненормальностью, да и ту он едва улавливал, была некая умственная скованность, нехватка спонтанности, инициативы. Не было у него больше и готовности бороться, сопротивляться или бросать вызов власти, которую обрел над ним Иль Веккьо, даже если бы он и пожелал. Мысли его больше не возвращались к загадке подземелий, он не испытывал теперь ни побуждения, ни желания изучать шифрованную книгу, обдумывать вопросы, на которые наткнулся, или продолжать так пылко начатые расследования. Убаюканный мерным, без всяких событий, приятным существованием, упивающийся телесным совершенством, окруженный всеми удобствами, всеми красотами, он постепенно стал жителем страны грез или острова гомеровских лотофагов, или, быть может, страны Теннисона, «где всегда чуть заполдень». И так, заплыв за пределы законного людского счастья, гордый безупречностью своего тела, прекрасный, как Нарцисс, он чувствовал, как магия Алкагеста выплавляет из него нечто, во всех частях симметричное. Один только раз во время зачарованных двух недель странные и тревожные мысли пришли ему на ум. То было вечером двенадцатого дня после того, как Иль Веккьо пообещал ему любовь Стасии. Он праздно поглядывал на груду медицинских и популярных журналов в бельведере. Внимание его раздвоилось между ними и восхитительным зрелищем моря и его прекрасных дремлющих берегов. Он вяло переворачивал страницы. Над его головой вилась душистая спираль табачного дыма. Он испытывал куда большее блаженство, чем могли бы себе представить вы или я. И вдруг его взгляд упал на отмеченный параграф в «Современных анналах». Может, Иль Веккьо позаботился, чтобы он это увидел? Деннисон не знал. Едва ли он задумался, настолько вдруг обострился его интерес.

— Вот так-так! — и он нетерпеливым взглядом пробежал заголовок. — Еще один способ лечения одряхлевших? — И быстро перевел с французского:

ЭПОХАЛЬНОЕ ОТКРЫТИЕ ПРОФЕССОРА ПТИ

Поразительные итоги внутривенного лечения радием. Париж, 12 дек. Ученый мир только что получил изумительные последние новости с опытной станции профессора Габриэля Пти в Альфоре. Согласно хорошо проверенным сообщениям, профессор Пти объявил, что он, несомненно, открыл в радии подлинный эликсир жизни.

Сделав недавно две инъекции дозы радия в два миллиграмма в яремную вену старой, изнуренной работой лошади, он находит, что животное, судя по всему, опять помолодело. Оно пополнело, шерсть залоснилась, оно стало проворным и гибким. Исследование его крови под микроскопом показывает поразительное количество новых красных частиц.

Доктор Пти продолжает свои опыты, которые могут представлять собой величайшую ценность для человечества. Он отказывается от дальнейших интервью по этому вопросу, хотя и утверждает, что открыл определенно, что радий, вводимый инъекциями внутривенно, вызывает продолжительную радиоактивность во всем организме с далеко идущими последствиями.

Самое поразительное в открытии то, что, точно такую же процедуру сделали второй лошади, а затем назначили ей раствор сульфата свинца, и это привело к противоположному эффекту, опять начался процесс старения. Свинец, как хорошо известно, это один из немногих металлов, практически нечувствительных к радиоактивному излучению. В мире науки с интересом ожидают дальнейшего развития событий.


С мгновение Деннисон с изумлением глядел на текст заметки. В нескольких параграфах, ярко обведенных синим карандашом, он, казалось, прочел нечто, хотя и не мог бы определить, что именно, куда более глубокое и весомое, чем представлялось на первый взгляд. Сжав кулаки и проронив проклятие, он сбросил журнал со скамьи близ себя, а затем стал расхаживать взад-вперед по террасе. Но вскоре временное беспокойство и бесцельное возбуждение миновали. Очарование пейзажа, мягкий воздух и синие волны, устремляющие свои кремовые гребни в оконца прибоя вдоль основания громадной скалы, вернули его к дремотной лени.

«Что же, — подумал он, вновь раскуривая сигару, — что это значит, в конце концов? Как это касается меня? Пусть они роются, копаются, суются в недостижимое, если им угодно. Мне нет нужды вникать!»

И все же на другое утро его вновь охватила неясная тревога. И, не давая ему покоя, вытолкнула на прогулку. Опять спустившись по склону горы и дойдя до городишки, он ни с того ни с сего остановился перед аптекой и, вняв загадочному чутью, купил фляжку сульфата свинца. В Отель де Англе он написал письмо доктору Пти, расспрашивая об особенностях применения сульфата. Ответ просил прислать в Жетт до востребования, по-французски «пост рестан». Если бы кто спросил его напрямик о смысле таких ходов, вряд ли он мог бы дать вразумительный ответ. Подобно тому, как Орля контролировал мысли и действия героя в новелле Мопассана, нечто, укоренившееся в недрах психики Деннисона, диктовало ему приказы. И он, не понимая, повиновался. Страх? Нет, ибо он ничего теперь не боялся. Недоброе предчувствие? Он ничего теперь не предвкушал, кроме счастья, радости и долгой жизни, такой, о которой кто угодно до него разве что мечтать осмеливался. Что тогда? Он не знал. Он повиновался. «Я, считай, дурака валяю», — насмехался он над собой, поджав губу, на обратном пути в гору. «Только дурак так себя ведет. Какие у меня основания? Никаких. Алкагест, это совершеннейшее средство, не может иметь ничего общего с такими грубыми материальными агентами, как радий. У Алкагеста может иметься свойство приводить органическую жизнь к ее пику, к совершенному развитию, а затем поддерживать. Как долго? Бог знает. Может, и бесконечно. Много лет, в любом случае. Так почему я встревожен?»

И ругая себя за туманные подозрения, он двинулся по аллее Шато д'Ё Парк, и далее попал на крутую, мощеную булыжником дорожку, зигзагами взбиравшуюся на холм меж приземистых каменных домиков. Двадцать минут спустя он дошел до ворот в стене, позвонил и был впущен ломбардцем. На широкой аллее он заметил свежие колеи. И в мозгу ярко вспыхнуло: «Стасия опять дома!» Чуть побледнев, он остановился. И воззрился на ломбардца с заколотившимся сердцем.

— Э… кто-то приехал? — с запинкой спросил он.

— Да, месье.

— Кто?

— Месье нужно только посмотреть, — ответил этот угрюмый малый, кивнув в сторону лужайки перед домом.

Деннисон, необычайно взволнованный, слишком на взводе, чтобы испытать досаду от бурчания несловоохотливого ломбардца, поспешил вперед. Он торопливо прошагал вдоль длинной стены здания, мимо клумб с тюльпанами и пламенеющими маками, обогнул угол, запыхавшись от переполнявших его чувств.

— О, Небеса! — воскликнул он и остановился, как вкопанный. Стасия и впрямь была здесь. На лужайке под раскидистой липой был выставлен столик с белоснежной скатертью для завтрака на свежем воздухе. С одной стороны сидел Иль Веккьо, с другой его племянница. Сперва у Деннисона возникло только впечатление массы темно-русых волос, крутыми завитками сбегающих по шее, белого платья с коротким рукавом, движения золотого света и пурпурных теней в тревожимой ветром кроне над головой. Картина, безусловно, прекрасная, показалась ему в силу крайнего возбуждения миражом, грезой, явлением слишком хрупким, чтобы к нему приближаться, а не то как бы оно не растаяло и не пропало. Но, мало-помалу приближаясь, он убедился, что это явь. Плоды, хлеб и вино на столе, высокий серебряный кофейник, испускающий аромат, белый завиток несоленого масла и медовые соты, все это свидетельствовало о материальности видения.

Стасия и ее дядя поднялись, приветствуя его.

— А, друг, самое время к нам присоединиться! — с глубокой сердечностью воскликнул старик, хватая руку американца. — Стасия, — и он повернулся к племяннице, — Стасия, видишь? Он пришел. — И, взяв и ее руку, спокойно вложил ее в руку Деннисона. Со странным, внезапно вспыхнувшим в глазах огнем, гость посмотрел на нее. Его лицо было бледным, взгляд внимательным и пылким. Он не произнес ни слова. Округленные контуры ее руки, обнаженной выше локтя, теплый вздымающийся изгиб груди, вызвали в нем трепет первозданного начала, о котором он и не подозревал. В молчании он позволил ее образу запечатлеться в своей душе. С мгновение они продолжили держаться за руки. Затем девушка очень осторожно освободила пальцы. Он непроизвольно положил ладонь себе на сердце, чуть отступил и так стоял перед ней со взглядом, напоминавшим, быть может, о взгляде, каким почитатель Исиды взирал на таинственную завесу, за которой таилось великое откровение.

Иль Веккьо между тем пристально наблюдал за обоими, не без удовлетворения и лукавинки. Наконец, с улыбкой откашлялся и заметил:

— Ну, дети мои, ну, давайте поедим. Невозможно жить даже здесь одним ветром, пейзажами, синей водой или нежными мыслями! — движением руки он предложил свое кресло Деннисону, затем, повернувшись, велел ломбардцу принести из дому еще одно.

То был завтрак, о каком Деннисону даже мечтать не доводилось. Небольшой белый столик, расставленный в тепле и красоте сада за стенами с видами на сосны и плодовые деревья, Средиземным морем вдали, тенью и светом, стал для него источником чар. Он не мог бы сказать, ел он что-нибудь или нет. Голос Стасии, каждое ее движение, самый ее вид, знание о ее присутствии, наполнили его несказанным счастьем.

Птичья песенка тут или там в ветвях, благоухающий тимьяном ветер, медленное движение кудрявых облаков по небу создавали наилучший фон для волшебства, которое покорило его. За всю свою жизнь он никогда не испытывал мгновения, столь влекущего, никогда не знал такой радости. Казалось, здесь все элементы романтической истории: юность, красота, совершенство, все было здесь на могучей высоте над гомеровским морем. Был забыт Иль Веккьо, и все же, когда старик наблюдал, как Стасия цедит кофе, или вслушивался в счастливые речи своего гостя, что-то на его тонких губах настораживало. Наконец, он заговорил:

— Теперь, дети мои, вы должны меня извинить. У меня сегодня с утра идет один опыт. Так что оревуар!

Он поднялся и покинул их. Они едва заметили его уход, все еще сидя за столом и смеясь, так что эхо разносилось среди олив и в освещенных солнцем душистых аллеях. Завершив завтрак, они двинулись через сад к бельведеру. Сколько раз Деннисон ни изучал каждую подробность излучины берега от Кап д'Агд до самых Ле Сен Мари, этот участок золотой Ривьеры не казался ему таким великолепным. Частые рыбачьи деревушки, городки и курорты с блестящими красными черепичными крышами, крохотными шпилями домов и колоколен, прокалывающими зелень, сияние пенистого прибоя на много миль в обе стороны, поблескиванье на солнце медного купола маяка, даже грязный дымок марсельского парохода у горизонта, все предстало благословенным. Так прошел час, счастливейший в жизни Деннисона.

Он не знал, а если бы и узнал, то не придал бы значения, что Иль Веккьо из окна дома пристально наблюдал за ними. Ибо, если душа в раю, разве важно что-либо вовне? А возвращение Стасии было для него больше, нежели что угодно на свете.

Глава 18. Новый ужас

УХАЖИВАНИЯ ДЕННИСОНА, СТОЛЬ благоприятно начатые, продолжились не менее благоприятно. Каждый день он поднимался, полный сил и бодрости пышного расцвета жизни, трепетавшей в нем, каждый день все больше увлекался очаровательной девушкой с ее милыми привычками, переменчивыми настроениями, пестротой мыслей и чувств, восхитительной речью и никогда не убывающей нежностью. Просто сидеть и наблюдать, как она вышивает, было для него удовольствием столь волнующим, что оно изгоняло всякие мысли о будущем, отметало всякие вопросы, усыпляло последние из донимавших его страхов. Такие мелочи, как его положение в доме, больше его не беспокоили. Он почти забыл об измене, которую совершил по отношению к хозяину, забывал и о своем долге, о том, что ему давно бы пора вернуться к своей работе и жизни в Америке, все оказалось за чертой, все, кроме нынешнего блаженства.

Но Иль Веккьо не роптал и ни единым словом, взглядом или знаком не явил себя чем-либо, кроме воплощения сердечности. Имя Уитэма часто возникало в его речах, как если бы само по себе оно служило безграничным аккредитивом для Деннисона. И американец воистину по-королевски им пользовался. Дни его были полны праздности и обожания, ночи видениями Стасии. Иногда вечерами они пели вдвоем. Или играли в четыре руки на старомодном фортепьяно в салоне второго этажа. Деннисон давно не упражнялся, но теперь быстро обрел былую беглость и выразительность, и впервые американские мелодии эхом разнеслись по мирной комнате с высоким потолком и панелями красного дерева. Когда девушка играла одна, Деннисону не наскучивало сидеть в качалке, дремля, покуривая, наблюдая за ней, поражаясь ее несравненной красоте и чуду, которое вернуло его, уже состарившегося, к радостям, о которых он, казалось, навеки забыл. Иногда у него возникали тревожные воспоминания о Нью-Йорке, о тамошних друзьях и сотрудниках, об оставленной им профессии и догадки о суматохе, которую наверняка вызвало его внезапное исчезновение. «Впрочем, все это неважно, — думал он. — Никому газеты не уделят внимания больше девяти дней. Обо мне уже давным-давно перестали гадать. В положенное время я вернусь обратно и возобновлю прежнюю жизнь. Спешить некуда. Повременю. Вполне можно отплыть на будущей неделе. Через месяц. Будущим летом». В их долгие часы вдвоем, во время прогулок и бесед, в ходе случайных поездок по изгибам горных дорог к Безье или Монпелье он узнал кое-что ценное об Иль Веккьо и той особой жизни, которая здесь текла. Выяснилось, что Стасия сирота, удочеренная в детстве итальянским ученым и, если не считать нескольких лет в монастырской школе в Тарасконе, совершенно неопытна касательно окружающего мира. Америка представлялась ей чем-то вроде волшебной страны. Она никогда не уставала слушать рассказы Деннисона, который, ничего не преуменьшая, описывал то или это из заокеанских чудес. Цивилизация за Атлантикой, в действительности шумная и грубая, рисовалась ей, точно картины «Тысячи и одной ночи».

«Когда придет время, — думал он, — когда будет пора, это окажется полезно, эта новая жажда неведомого. Как только ее глазам откроется ограниченность ее существования, кто знает…» Искушение взывало к нему, не давало ему покоя, но пока что он держал себя в узде.

Однажды ночью произошло кое-что, внезапно сломавшее барьер между ними, явившее их друг другу, изменившее их отношения и раз и навсегда сделавшее невозможным какое-либо возобновление хотя бы чистой дружбы.

Внизу у маяка близ форта Сен Пьер, у границы бурунов, находилась лодочная станция, которую держал старый отставной солдат. Гребные и парусные лодки самого разного рода предоставлялись в распоряжение желающих этим достойным стариком для прогулок вдоль берега или к скалистым вулканическим островам в бухте. И здесь, для того, чтобы внести какое-то разнообразие в их почти ежедневные вылазки, Деннисон нанял ялик для плавания к Иль де Уазо, примерно, в двух милях от берега. Иль Веккль, похоже, погруженный в научные занятия и проводивший новые опыты, не возражал. Он с отеческий добротой согласился.

— Только, — предупредил он, — будьте осторожны с гнездами чаек. Здесь их никто не тревожит. Они тысячами гнездятся на скалах вдоль всего побережья. В Жетте до сих пор рассказывают об одном английском туристе, который неутомимо собирал яйца разных образцов. И знаете, что случилось? — Старик пожал плечами. — Чайки ему глаза выклевали, мой друг. И он стал слеп. Безнадежно слеп. Так что не беспокойте их. Они не агрессивны, но если их вспугнуть, станут биться насмерть.

Деннисон лишь улыбнулся.

— Знаю, — сказал он. — Идем, Стасия. И захвати гитару.

Выдалась великолепная ночь. Поднялась полная луна, круглая, желтая и теплая, и залила море расплавленным золотом. Широкая светлая дорога открылась перед ним, когда суденышко, искусно управляемое, отплыло при попутном ветре от крутого сурового берега. Деннисон сидел у руля, а Стасия полулежала в середине на груде ковриков и подушечек. Лунный свет на волнах напоминал Деннисону о «Коломбе» и об истории бурной страсти, разыгравшейся на Корсике, не так далеко отсюда к востоку, Он трепетал от необычных чувств.

— Не споешь? — попросил он. Она, улыбаясь с величавой нежностью, некоторое время рассеянно перебирала пальцами струны, а потом, ударив по ним, завела старинную любовную песню «Пар ун нюи де рев». И, смешавшись с плеском моря и торжественным дыханием ночи, песня поплыла прочь, подобная тем песнопениям, какие, быть может, блаженные слушают в раю. Высоко над горами вспыхивал, пронзая ночь, яркий огонь маяка. Немногочисленные кроткие изумленные звезды глядели на них с высоты. Деннисон, преисполненный невыразимой страсти, столь жгучей, что она доводила его до боли, слушал, смотрел и задерживал дыхание, пораженный.

Они благополучно высадились на серебряном песчаном пляже с обращенной к суше стороны острова. Он помог Стасии выйти, твердо поставил судно на якорь и с мгновение стоял, упоенный великолепием мира вокруг себя. Затем произнес, указывая вперед на вершину горы:

— Вперед, Стасия!

И предложил ей руку. Вместе, завороженные, блаженствующие, они поднимались по тропе-серпантину к вершине в двухстах футах над морем. По пути они то и дело останавливались, чтобы послушать и поглядеть на темное с золотой дорожкой море, открывающееся им в сторону французского берега. Миллионы крохотных пляшущих искорок сплетались в эту ленту, знак высшей славы. Лунный свет падал на лицо Стасии, мягкий и теплый, насколько он может быть в этом зачарованном краю. И влечение к ней Деннисона не могло быть выражено ни в каких известных ему словах.

Они уже достигли места в сотне футов над пляжем, когда Стасия вдруг испустила отчаянный крик боли, споткнулась и стала падать, выпустив его руку. Рыдая в страхе, она вцепилась в край темной и крутой тропы. Ее нога подвернулась, ступив на свободно лежащий, немедленно покатившийся камень. Деннисон мигом подхватил ее. Прежде, чем она упала, его крепкие руки перенесли ее в безопасное место.

— Не болит, моя маленькая? — спросил он, встав перед ней на колени. — Не болит? Скажи.

Она, закусив губу, чтобы больше не кричать, не ответила. Но в ее глазах он увидел блеск слез, вызванных болью. Ощутив порыв великой страсти, он заключил ее в объятия. Душистые массы ее волос опьяняли его и сводили с ума. Ее тепло сокрушило последние остатки его самоконтроля. Он прижал ее к своей груди, укрыл ее и в невыразимом любовном томлении произнес ее имя. Он ощутил ее руку на своей шее. Рука, дрожа, сжималась все крепче. А затем его губы потянулись к ее губам. Так начался для них час высшего, но, увы, очень быстро миновавшего блаженства. Так ненадолго отворились для них райские врата. Благословенные любовью, они, наконец, пошли обратно к берегу и покинули на своей лодочке высокий и скалистый Иль де Уазо. Затем были новые поцелуи, новые слова, новые клятвы в саду среди ароматных роз, прежде чем она его покинула. Оставшись один, он очень долго бродил в угасающем лунном свете, а после этого долго сидел и думал в увитом виноградом темном бельведере.

Колокола собора в городке пробили полночь, торжественно возвестив, что один день миновал и мертв, а впереди новый, который предстоит прожить, а Деннисон все еще оставался здесь, высоко над прибоем, ведя беседу с собственной очарованной душой. Наконец, когда луна стала меркнуть, он поднялся. Переполненный радостью, он направился в свою комнату.

Пятью минутами позднее, бледный, как мел, с расширенными глазами и волосами в беспорядке, он съежился перед зеркалом со свечой в оцепеневшей руке. Лицо, которое он видел, он едва ли мог узнать.

— Боже милосердный! — ахнул он. И воззрился на себя снова. А затем разразился истерическим смехом. После чего ему сдавило горло, и он, не произнося более ни звука, стоял, вцепившись в край туалетного столика, и в панике глядел на зловещий образ в зеркале. Холодные и колючие капли пота выступили на лбу. Сердце билось в безумной спешке. Он так дрожал, что едва ли мог бы выпрямиться.

— Алкагест! Опять! — хрипло прошептал он. Увы, то было правдой. В эту ночь дьявольский эликсир, действие которого сказывалось периодически, опять проделал свою работу.

Черты, на которые Деннисон глядел безумными от ужаса глазами, не имели ничего общего с мужчиной, достигшим полноты развития, находящимся на пике жизни. Нет, не считая цвета глаз и общих очертаний лица, Деннисон едва ли мог себя признать. Самое большее, сколько, по его оценке, могло ему быть, это двадцать один год. И конец еще отнюдь не настал.

Глава 19. Бегство

ПОЧТИ ПОТЕРЯВ СОЗНАНИЕ от немого ужаса, Деннисон поставил свечу, спотыкаясь, добрел до кресла-качалки, упал в него и, забрав лицо в ладони, начал раскачиваться со всей силы, дабы выплеснуть свое отчаяние. Бессловесный и безмолвный, разве что время от времени испускающий рыдание, он вел свой бой. Наконец, неспособный больше оставаться на месте, вскочил и стал расхаживать по спальне. Каждые несколько минут он останавливался и при колеблющемся пламени свечи вновь изучал свое преобразившееся лицо, надеясь, вопреки всему, что глаза его обманули. Но нет, отражение в зеркале не менялось. Перейдя в своем страдании все пределы, которые он считал мыслимыми, он теперь воспринимал свой мозг как вихрящуюся путаницу тысяч мыслей, страхов, потрясений, мук, обрушившихся на его вздыбленное и разорванное я. Теперь страх действительно вцепился в него крепко и пронзил душу до дна. Страх, столь тошнотворный, столь до отвращения непреодолимый, что лицо его посерело, глаза дико заблестели при мысли, что может принести будущее. И неизбежно принесет.

— Нет, нет, нет, — вскричал он, содрогаясь и начав стучать зубами. Он выбросил перед собой руки, словно пытаясь оградить себя от неосязаемого и безжалостного владычества Алкагеста, понимая, что не сможет дотянуться до него, оттолкнуть или вступить в схватку.

— Нет, нет! Этого не должно быть! Не может!

И в то же время в самых сокровенных глубинах души он понимал: может и должно. Впервые в жизни он встал лицом к лицу с движением мысли, которое пока не смел довести до логического, единственно возможного заключения. Впервые, столкнувшись с основательным и сложным научным кризисом, с нового рода развитием ситуации, причем естественным процессом, неизбежной причинно-следственной связью, он поймал себя на том, что шарахается, подобно ребенку, который боится оставаться в темной пустой комнате. И он, остающийся пока сильным мужчиной, закрыл глаза стиснутыми ладонями, упал на пол и так лежал долгое время, оглушенный ужасом. Лишь время от времени у него вырывалось какое-нибудь случайное слово, ничего не значащий обрывок молитвы к силе, которая обращала на него внимание не больше, чем на раздавленного червя или раненого муравья.

Свеча почти догорела. И начала чадить, пламя затрепыхалось, и наконец утонуло в лужице растопленного воска. Обугленный фитиль какое-то время красно сиял, наполняя спальню духом жженной пеньки. И вот настала тьма.

Деннисон приподнялся. Неуверенно пополз на четвереньках к постели, забрался в нее и лег, все еще расстроенный. Но со временем, и много спустя его тревожное дыхание стало спокойным. Он уснул. Еще через какое-то время осторожные шаги раздались в коридоре за дверью спальни. У самой двери они замолкли. Тишина. Дверная ручка очень плавно повернулась. Дверь беззвучно отворилась на два-три дюйма. Деннисон не пробудился и даже не шелохнулся. С минуту-другую не слышалось никаких звуков, кроме глубокого дыхания спящего. Некто высокий, стоя в дверях, бдительно прислушивался и не сводил с американца взгляд, который, то ли благодаря особой силе, то ли вследствие неких своих изначальных особенностей мог проникать во мрак. Наконец, похоже, вполне удовлетворенный, наблюдатель опять беззвучно затворил дверь и тихо, словно кошка, удалился по черному, как смоль, коридору.

Деннисон пробудился на заре с головокружением и в полном смятении чувств. Сперва он не мог понять, что случилось, и почему он лежит в постели, полностью одетый. Причем окна закрыты, шторы спущены, а в воздухе стоит запах догоревшей свечи.

Но почти немедленно вспомнилось все. То, что произошло на острове, страшное открытие по возвращении. Все. Отражение в зеркале, догоревшая свеча и постель в беспорядке вернули его к реальности. И, вновь испытав прилив тошнотворного бессмысленного страха, он вскочил, распахнул окно, подбежал к шкафу и, одурев от ужаса, вновь стал изучать свое отражение при дневном свете.

— Кошмар, жуткий сон, не иначе! — вскричал он. — Меня обмануло освещение!

Вопреки фактам, он все еще надеялся, что реальность не имеет отношения к этой дичи. Но нет. В ясном и беспощадном свете утра, разлившего мириады жемчужных оттенков по восточному скату неба, чудовищная правда предстала перед ним еще явственней. Он в единый миг осознал, что, увы, так и есть, судьба неумолима, ее когти уже протянулись и ухватили его, и нельзя не предвидеть, к чему все катится. Испытывающий дурноту, потрясенный, дрожащий, он вынужден был признать то, что и так уже знал. Несмотря на следы переживаний, оставшиеся после прескверной ночи, его лицо теперь выглядело, и это не было ошибкой, еще моложе, чем когда он изучал его, держа в руке зажженную свечку. Он пока не мог этого проанализировать, но казалось, что само по себе осознание правды через его психику воздействовало на его физическое состояние, и, как только барьер отрицания оказался окончательно сметен, поток хлынул свободно и роковой процесс пошел заметно скорее.

Терзания его души не находили подобающего выражения в юных чертах, его нынешнем лице. Даже думая о Стасии и об их отношениях, о своих клятвах и обетах, как бы эти мысли ни пронзали его душу, подвергая ее чудовищным мучениям, он все же не видел соответствующего выражения на лице в зеркале. Это оживило в его памяти мрачные мотивы из «Человека, который смеется» Гюго. Человека в детстве искалечили таким образом, что, как бы он позднее ни страдал, на лице у него неизменно улыбка. И теперь, видя себя таким юным, свежим и сильным, меж тем как сердце глодало отчаяние, он разразился издевательским смехом.

— «Человек, который смеется»! — прокаркал он. Затем отпрянул с воплем. Его глаза лихорадочно метались по комнате, а сам он стоял и дрожал. И вдруг разразился слезами, после чего опять принялся расхаживать туда-сюда. Пригрозил кулаком насмехающимся над ним свежему зеленому утру, насыщенному всеми ароматами и красотами Ривьеры. К его губам поднялись проклятия по поводу Иль Веккьо и всей научной некромантии старика. Он чувствовал себя крысой в крысоловке, неспособный что-либо предпринять, не знающий, куда кинуться, заключенный, заточенный, запертый в лабиринт безнадежности.

А затем он вдруг издал краткий возглас. Его поразила новая мысль. Он повторил: «Что?» и прекратил расхаживать. С любопытством оглядел свои руки от кисти до плеча, затем пощупал плечевой пояс. Подергал ткань рукавов.

— Велико. Теперь слишком велико, — пробормотал он. В самом деле, теперь пиджак был чересчур широк в плечах. То есть? Тело начало сжиматься? Он уменьшается в размерах? С испугом осознав это, он побледнел пуще прежнего и, оборотясь к шкафу, снял с полки бутыль коньяка и, налив себе, проглотил крепкое питье одним глотком. «Уф!» — и содрогнулся с кривой улыбкой. — «Как противна мне теперь эта отрава! А она мне нравилась… раньше. Но теперь в этом адском состоянии физического совершенства, меня от самого запаха мутит». Взбодренный алкоголем, он почти сразу почувствовал себя лучше. Возможно, в конце концов, еще удастся что-то предпринять, чтобы уклониться от грозящей беды, обмануть девушку, даже достичь счастья. Исступленный гнев хлынул ему в грудь. При мысли об Иль Веккьо кулаки его сжались, а глаза наполнились горечью.

— Ну погоди! — пригрозил он, занимаясь приготовлениями.

Сперва он взял свой чемоданчик, сложил туда кое-что необходимое, удостоверился, что бутылочка с сульфатом свинца на месте. Та самая, которую он недавно тайно купил в деревне. Затем, сев за стол в своей комнате, он достал свою авторучку и принялся составлять записку Стасии. После нескольких неудачных попыток, когда он разорвал несколько бумажек и бросил в мусорную корзину, у него вышло следующее послание:


«Дорогая девочка!

Срочное дело зовет меня прочь от тебя на несколько дней. Как ни грустно мне покидать тебя даже на такое короткое время, приходится. Как скоро я опять смогу быть с тобой, не могу сказать, но очень скоро, вернусь, едва только удастся. Ни о чем не спрашивай, моя дорогая. Ничего не бойся, ни в чем не сомневайся. Перед нами Рай. Какое у нас будущее! Тысячу раз целую тебя.

До свидания! Твой любимый Гренвиль».

Он запечатал это, написал, кому и, прокравшись на цыпочках по коридору, дрожащими пальцами подбросил послание под ее дверь.

С мгновение он стоял, опустив голову и закрыв глаза в безмолвном прощании. Затем наклонился и с нежностью поцеловал панель на двери своей милой.

— Прощай», — прошептал он. — Моя любовь, моя душа, прощай. И, дай Боже, чтобы не навсегда!

Десятью минутами позднее он бесшумно выбрался из дому, пересек сад, вышел за ворота и, бодро помахивая чемоданчиком, зашагал под гору в чистом сиянии раннего утра.

Он сел на шестичасовой экспресс Средиземное море — Париж, рассчитывая в тот же день выйти в столице. Изучение «Желтых страниц» дало ему сведения, что Альфор, где находится лаборатория профессора Габриэля Пти, это небольшой городок, примерно, в двух милях от парижских укреплений с юго-запада от города. «Я попаду туда к вечеру, — уверял себя он. — Из уст Пти любой ценой я узнаю о точном способе применения этой соли». Но, хотя он накупил иллюстрированных журналов и пытался уйти в них с головой, страх и беспокойство назойливо снедали его. В какой-то миг перед ним возникло видение крипты в скале и ряда из восемнадцати гробов. «О, я, несчастный! — прошептал он, следя загнанным взглядом, как мимо окон проносится долина Роны. — О, я, несчастный! Когда кончатся эти мучения?»

Стасия между тем нашла записку, прочитала, глаза ее затуманили слезы, и она позволила себе донимать дядюшку самыми недипломатичными вопросами. Иль Веккьо успокоил ее с улыбкой. Положив ей на голову ладонь, он ответил:

— Не бойся, дитя мое. Он вернется. Он не мог уехать надолго. Я знаю, что говорю. Клянусь тебе. Не пройдет и недели, как он будет здесь, с тобой.

— Но, дядя, почему?..

— Не спрашивай больше ни о чем, Стасия. Придет время, и ты узнаешь это и… И многое другое. А теперь оставь меня. Мне нужно побыть одному.

Когда девушка, безутешная и одинокая, вышла в залитый солнцем сад, словно насмехавшийся над ее печалью, патриарх достал свой том с зашифрованными записями и принялся строчить новый пространный абзац. Его улыбка, пока он занимался этой мрачной работой, была из тех, какую никто не пожелал бы видеть дважды.

Глава 20. Две унции цианида

ДЕННИСОН ВЕРНУЛСЯ ЕЩЕ раньше, чем предсказывал старик. А именно, вечером пятого дня, бледный и настороженный, на вид значительно моложе, чем когда он столь бесцеремонно отбыл восвояси; он украдкой перелез через стену, упал в высокую траву и, озираясь, точно вор, стал пробираться к старомодному дому. На миг он помедлил под сенью старых олив, изучая подступы. Молодая луна, только что взошедшая, бросала на все тусклый красноватый отсвет. Казалось, Деннисон боится даже этого неверного света.

«Только бы… только бы она меня не увидела, — прошептал он. — Этого не должно случиться!» Тщательный осмотр удовлетворил его. Путь до дверей кабинета Иль Веккьо был свободен. И удостоверившись по свету, лившемуся изнутри через удлиненные окна, обращенные к морю, что патриарх, вероятно, сидит за работой или чтением в этой мирной комнате, Деннисон стремительно, вприпрыжку бросился к двери, отворявшейся на газон. Не задерживаясь, чтобы постучать, он отворил дверь и пробрался внутрь.

И опять Деннисон очутился в присутствии гостеприимного хозяина, а ныне заклятого врага, погубителя его мужества и его жизни. С мгновение он стоял и, моргая, глядел на старика, уютно устроившегося в качалке с длинной трубкой во рту, с обутыми в шлепанцы ногами и с томом на коленях. И лицо американца передернулось от внезапного спазма ненависти. Но он справился с собой. Ненависть отступила перед глубочайшим страхом, которым он был одержим. В присутствии властителя своей души Деннисон съежился и поник, несмотря на всю свою ненависть и гнев. Иль Веккль поднял глаза, улыбаясь, казалось бы, мирное и сердечное приветствие. Но Деннисон не улыбнулся в ответ. Он, спотыкаясь, зашагал к патриарху и простер к нему руки в полном отчаянии.

— Спасите меня, — взмолился он. — Во имя Неба спасите меня, прежде чем это станет безнадежно! Пока еще не слишком поздно!

Не выказывая ни малейшего признака удивления, Иль Веккьо невозмутимо положил свою книгу. И стал пристально глядеть на вошедшего. В свете лампы оправа его очков блестела по-отечески.

— Итак, вы вернулись? — с большой добротой спросил он. — Добро пожаловать домой, мой друг. Вы, должно быть, устали. Присядьте и отдохните немного, а затем поговорим. Я попрошу ломбардца принести нам вина и фруктов. А вот сигары. — Он кивнул в сторону ящика на столе. Деннисон, безмолвный с мгновение, устремил на него глаза, тлеющие, точно угли. Церемонная учтивость старика была для него, точно лезвие ножа, коснувшееся свежей раны. Но он опять сдержался и не произнес слова упрека, готовые сорваться с языка.

— Вы разыскали профессора Пти в Алфоре? — осведомился старик с небрежностью, с какой спрашивают время. — Великолепный человек и подлинный ученый. Один из немногих.

— Как! — вырвалось у Деннисона. — Откуда… откуда вы знаете… где я был?

Иль Веккьо сдержанно улыбнулся.

— О, это сущие мелочи, — ответил он. — По-настоящему важно, конечно, то, что Пти ничего не смог для вас сделать. Ровным счетом ничего, не так ли, мой друг? И поэтому вы вернулись ко мне, в конце концов, как я и говорил. Что теперь?

Деннисон стиснул оба кулака. Покровительственная манера Иль Веккьо взбесила его.

— Вы, демон! — заорал он дрожащим голосом. — Если я расскажу все, что знаю! Если я заявлю!..

— Ну, ну, — остановил его старик, воздев худощавую руку. — Да хватит с нас этих детских безумств. Никто вам не поверит. Вы просите моей помощи. Не докучайте мне. Будьте мудры, будьте разумны. Чего вы теперь требуете?

На миг Деннисон, вышедший из себя настолько, что слов было не подобрать, стал еще бледнее. Но он опять обуздал себя. Впервые за все свое существование он чувствовал в сердце побуждение убить. Будь он грубый необразованный человек, легко поддающийся искушениям, он с охотой набросился бы на этого саркастически ухмыляющегося патриарха и задушил бы его голыми руками. Но, будучи тем, кто он есть, ничего такого себе не позволил. Закусив губу, так что она потемнела до пурпура, он кое-как выговорил:

— Да. Я потерпел неудачу. Лечение Пти не принесло никакой пользы. Если вы не спасете меня, я… Я пропал.

Внезапно его взволновала всеобъемлющая зависть. Несмотря на свои страдания, впервые в жизни он постиг наконец красоту и величие возраста. Словно пелена спала с его глаз. Его поразило благородство высокого лысеющего лба Иль Веккьо, орлиного носа, эти запавшие, но все понимающие глаза. И его охватило невыразимое желание подобного блага. То, что всего несколько недель назад казалось ему таким отвратительным, таким ненавистным, теперь внезапно обрело совсем иное значение. И в своем безмерном отчаянии он с тайным изумлением начал томиться по годам Иль Веккьо, по великому и длительному миру, который скоро придет к этому человеку.

Иль Веккьо заговорил первым.

— Что же, сын мой, — бесстрастно произнес он, — Я понимаю вашу просьбу. Но я не испытываю сочувствия. Я не могу уловить вашу печаль. Вы явились ко мне, желая, чтобы вас спасли от упадка и одряхления. Вас спасли, но вы опять недовольны. Если бы вы спросили меня, прежде чем совершать чудовищную измену и разрушать труд моей жизни, я бы разъяснил вам тщетность ваших стремлений. Или вы не помните знаменитых струльдбругов настоятеля Свифта с их бессмертием и весь ужас их неестественной жизни? Вам бы следовало подумать о таких вещах. Но нет, вы безрассудно схватились за недозволенное. Вы получили то, чего желали. И все еще горюете? Нелогично, если сказать самое меньшее.

— Спасите меня! — взмолился Деннисон, дрожащий и бледный, как зола. Иль Веккьо покачал головой.

— Послушайте! — потребовал он. — Вы должны исчерпывающе понять правду. И признать, что на мне нет ни малейшей вины. На вашу голову падает неизбежный итог вашего собственного деяния. Ваша измена, несказанное зло, которое вы по отношению ко мне совершили, именно оно повлекло за собой неизбежное наказание.

— Но теперь…

— Ваша измена, — продолжал старик, ничуть не поколебавшийся, по-прежнему попыхивающий своей трубкой, — погубила то, что стоило мне целой жизни терпеливых и нелегких поисков, разрушила главное мое достижение, ваш грубый, невероятный эгоизм одним махом обратил в ничто сумму добытого за три тысячи лет. Раз и навсегда, — и голос Иль Веккьо стал холодным и властным, — поймите, что никакие угрозы, никакое применение силы ничего для меня не значит. Я слишком стар и слишком устал, чтобы это меня заботило. Вы убьете меня: ну и что? Но вы не осмелитесь. Вы боитесь вести ваш бой до конца без меня. Боитесь!

— О, да, да, — простонал Деннисон, закрыв лицо руками. — Я… я не могу пройти этот путь! Не могу! Помогите мне! Избавьте меня от этого адского воздействия! Верните мне мою старость!

— Успокойтесь! — велел Иль Веккьо. — Сейчас не время для эмоциональных взрывов. Наука ничего не знает о таких вещах, не обращает внимания на радость или печаль, она имеет дело только с причинами и следствиями, неумолимыми, как судьба. Вы в ее руках и моих. Вы полностью в моей власти. И были с самого начала. С каким терпением я действовал. Любой, кроме меня, совершил бы отмщение и…

— Отмщение, вы, дьявол? — заорал Деннисон, с угрозой приближаясь к нему. — Какое отмщение вы могли бы совершить, сравнимое с этим? Вы держали меня здесь у себя, точно кролика после прививки, как зараженную морскую свинку, чтобы изучать симптомы и наблюдать…

— Молчите! — велел патриарх, полуподнявшись. Краска гнева вспыхнула на его запавших щеках, первый знак настоящих чувств с того рокового момента, когда Деннисон предал его доверие. — Молчите, вам говорят! Или выйдете отсюда в большой мир, пропащий, жалкий, обреченный! Уходите, если желаете. Таскайтесь от консультации к консультации по всей Европе. Вы нигде не получите помощи, нигде за пределами этого имения! Где угодно еще вашей истории будет достаточно, чтобы вас сочли сумасшедшим. Вам еще повезет, если вы не попадете в сумасшедший дом и если избежите куда более отвратительной смерти, чем та, которая может забрать вас здесь!

— Смерти! — вырвалось из бескровных губ Деннисона. — Смерти! Как? Я умру? Неужели вы не можете повернуть вспять действие этого адского Алкагеста, вернуть мне опять мои зрелые годы и дать мне жить моей нормальной жизнью до ее положенного конца? О, Небеса! Смерть, вы говорите?

Иль Веккьо, опять сев, спокойно улыбнулся и потянулся за табаком.

— Я снова повторяю вам: будьте спокойны, — предупредил он. — Здесь вы в руках друга, несмотря на вашу измену. Если бы не так, мой ломбардец, который охотнее всего оказал бы вам именно эту услугу, уже давно сбросил бы ваше тело со свинцовыми грузами вниз со скалы в эти синие воды на сорок фатомов глубины. Сейчас не время для пародийного героизма или тщетных сетований. Вы должны принять положение таким, каково оно есть и настроиться так, чтобы как можно легче перенести переход. Вы не понимаете?

Деннисон не ответил. Но извлек из кармана небольшую фляжку. При виде ее его налитые кровью глаза засветились, вялые губы почти улыбнулись. Иль Веккьо, занятый раскуриванием трубки, казалось, не обратил особого внимания. Когда она задымила как следует, старик продолжил:

— Смерть, в конце концов, не величайшее зло. Благословенны те, кто может дождаться ее в мире, лечь для своего последнего долгого сна не покалеченным ни телом, ни душой, сообразно природе. Когда-то я противился мысли о распаде. Именно это привело меня к долгим годам исследований, которые в самом конце прервали вы. Вы, мой гость, мой удостоенный доверия друг. Неважно, теперь я вижу яснее. Смерть может даже быть благом. Мечников прав, утверждая, что когда труд жизни исполнен, инстинкт умирания заменяет инстинкт жизни. — Тут он умолк и, потянувшись, нажал электрический звонок сбоку от стола.

— Что вы делаете? — спросил Деннисон, у которого внезапно разгорелись подозрения.

— Всего лишь зову свою племянницу, — со свойственной ему мягкостью ответил старик. — Бедная девочка все глаза себе выплакала с тех пор, как вы так внезапно покинули нас. И заставила меня обещать дать ей знать немедленно, как только вы вернетесь. И вот вы здесь. Я зову ее. Итак?

Ужас преобразил лицо американца.

— Как… как… — пролепетал он. — Невозможно, чтобы она увидела меня… таким! Не надо! Я потерял пять лет с тех… с нашей последней встречи! О, Небеса, но нельзя же так!

— Можно и должно, — сурово ответил Иль Веккьо. Все самообладание Деннисона, казалось, соскользнуло с него, точно изорванная одежда, которую слишком долго употребляют.

— Ради Бога, не принуждайте меня еще и к этому! — взмолился он.

Исчезла суровая решимость мужественности, сила бойца, могучая напористая воля, которые являли себя лишь несколько недель назад. Иль Веккьо почувствовал, как мало ему лично теперь стоит бояться этой насмешки над образом мужчины, ослабевшего и уменьшившегося в размерах существа, каким стал теперь Деннисон. Голос американца звучал умоляюще, и в него прорывалась мальчишечья дрожь.

— Избавьте меня от этого! — взывал он. — Или я недостаточно страдал, чтобы все искупить? И нет способа остановить действия дьявольского снадобья?

Иль Веккьо покачал седой головой с мудрой, печальной и усталой улыбкой.

— Что посеешь, то и пожнешь, — напомнил он.

— Ничего нельзя сделать?

— Ничего. Я бы не мог вас спасти, даже если бы хотел.

— Нет надежды?

— Никакой.

— Тогда… тогда вот как я вас проучу! — вскричала измученная жертва. И откупорила фляжку в руке. Иль Векккьо даже не шелохнулся, чтобы помешать. А лишь наблюдал со снисходительным любопытством.

— Теперь я избавлюсь от вас навсегда!

— Цианид? — спросил старик, спокойно, как уточняют марку знакомого вина. Но Деннисон, ничего больше не отвечая, поднес склянку к губам и в отчаянно мучительном спазме осушил ее до дна, меж тем как для любого человека ничтожная капля означала бы мгновенную и жуткую смерть, да, любого, кроме него.

Глава 21. Веккьо разделяет две души

С КРИКОМ ТОРЖЕСТВА Деннисон бросил склянку на плитки пола. Она разбилась и всплеснула множеством осколков.

— А вот теперь я умру! — возопил он, голос его прозвучал пронзительно и жутко, с буйством отчаяния. Но, хотя он закрыл глаза, обхватил голову руками и стоял, покачиваясь, полностью сокрушенный близостью неизбежной смерти, ничего не случилось. Жгучее покалывание во рту и в горле, вот и все. И почти немедленно стимулирующее биение сердца. Ничего не понимая, он открыл глаза.

— Что? — пролепетал он. — Я сплю? Это смерть? Где я?

— Где, мой друг? — улыбнулся Иль Веккьо, спокойно затягиваясь из своей длинной трубки. Он по-прежнему сидел в кресле, с игривым оживлением наблюдая происходящее. — А где вы должны быть? Здесь, в моем кабинете, конечно. Ну, ну, вы перенапряглись, переутомились. Позвольте вам посоветовать…

— Но, Небо, ведь это цианид! — ахнул Деннисон и отшатнулся. — Две унции. И я еще жив? Я жив?

— Почему бы и нет?

— Но…

— Ах, мой друг, вы теперь не таковы, как другие. Вы…

— Я? Что? — вскричал несчастный, хватаясь за край стола для поддержки. — Вы… вы хотите сказать, что ничто…

— Вот именно, — кивнул Иль Веккьо, выпуская аккуратные порции дыма. — Алкагест за все в ответе. Универсальное средство, сын мой. Не только…

— Вы демон!

— Он подавляет не только дряхлость, — продолжал старик, ничуть не смутившись, — но также любое вредное вещество и какой угодно яд. Ничто в этаком роде не может вам ныне повредить. Абсолютно ничто.

Деннисон, рухнув в кресло у стола, заколотил себя сжатыми кулаками по лбу.

— Никакой помощи? Никакой надежды? — выл он. Патриарх лишь снова улыбнулся. И все же его старые глаза отразили свет лампы с суровым металлическим блеском.

— Позвольте дать вам совет, как я только что предложил, — заметил он. — Яды для вас теперь лишь стимуляторы. Чем опаснее они для обыкновенного человека, тем сильнее они подействуют на вас. Но вы иммунны к их токсичности. Полностью, абсолютно. Тысяча тестов, реакций и опытов уже доказали это, вне всяких вопросов.

Деннисон только и смог, что простонать. Первые симптомы стимуляции уже начинали сказываться. Подобно тому, как если человек пропустит стаканчик виски на пустой желудок, цианид начал ускорять его пульс, вызвал онемение губ и помутнение в мозгу.

— Если бы только пришла смерть! — сокрушался он. — Смерть, благородная и освобождающая, а не эта пошлая интоксикация! — с переполняющей душу горечью он стал извиваться на месте, стискивать руки и, производя долгие вдохи, стремился побороть отвратительные симптомы, точно с большого расстояния до него доходил голос патриарха, такой же ровный и холодный:

— Яд может только опьянить вас, не более того. Коралловая змея, кобра, ужасный кариат — все они теперь для вас безобидны. Животные, растительные и минеральные яды равно бессильны, разве что определенные алкалоидные токсины могут, по всей вероятности, обладать известным тонизирующим действием и несколько ускорять ваше обратное развитие. В случае чего…

— Стойте! — вскричал Деннисон до жути пронзительно. Он вскочил. Он с трудом удерживал равновесие, перед глазами все плыло, его мутило, и это при безупречном телесном здоровье. Гул и головокружение почти изгнали мысли, но одна идея, одно главное желание прорывались сквозь мельтешение разрозненных картин. Он должен вырваться!

— Перестань, ты, дьявол! — вновь сдавленно вырвалось у него. Ему стало тошно от страха, что Стасия застанет его в таком виде, и он кое-как потащился к двери. Но прежде чем он одолел это расстояние, он шарахнулся прочь с гортанным бессловесным воплем. Перед ним, вызванная по дьявольски изощренному замыслу холодного и расчетливого гения Иль Веккьо, уже стояла Стасия.

В один миг прекратились все его вызванные ядом галлюцинации. Он стоял спиной к свету, а она, замершая в дверной раме, точно прелестная картина, к свету лицом. Он увидел ее пылкий ожидающий взгляд, улыбку на губах, которые так часто целовал, изумление в глазах. Затем, протянув руки с негромким радостным возгласом, она двинулась ему навстречу. Лишь немного смущенная светом лампы среди густой тьмы, глубоко взволнованная внезапным возвращением пропавшего возлюбленного, на миг она не обратила внимания на перемены, которые в нем произошли. Но он стоял, чуть покачиваясь, не спеша к ней, чтобы схватить ее за руки, а затем крепко обнять, и по ее лицу пробежала тень. Улыбка угасла. Сомнение, неясный и безотчетный страх охватили ее. Она прижала обе ладони к груди.

— Гренвиль? — вскричала она. — Что… что это?

Он хрипло рассмеялся, неспособный больше управлять собой, сдерживать эту одурь в своем взбаламученном мозгу. Он сделал к ней шаг. Она отпрянула с ужасом в глазах.

— Нет! Нет! — вырвалось у нее. — О, Боже мой! Что это? Что случилось?

— Стасия, — промямлил Деннисон, отчаянно силясь восстановить власть над собой и вести себя как подобает, хотя при этом и отдавал себе отчет в тщете усилий, и в том, какое жалкое зрелище собой являет. — Стасия, послушай… он дал мне… он… твой дядя… это…

— Вот видишь, — прервал его спокойный бесстрастный голос старика. — Сама понимаешь, моя дорогая. Теперь ты, наконец, знаешь причину внезапного исчезновения нашего гостя и его…

— Ложь! Это все ложь! — простонал несчастный и, спотыкаясь, попятился. Его речь была невнятна, почти что и не речь вовсе. — Стасия, послушай… он мне дал…

Но она с криком полного отчаяния, боли и муки, который ударил даже по немеющим чувствам Деннисона, оттолкнула его.

— Не, нет, не подходи! Прочь от меня! — кричала она. — Что это? Дядя, скажи!

До этого Деннисон считал, что его терзания ровно таковы, какие любой может вынести и жить. Они довели его до кризиса, до попытки самоубийства и, казалось, худшее позади. Но теперь, оглушенный и ошеломленный, истязаемый цианидом, бегущим с кровью через лихорадящий мозг, он ощутил большей глубины страдание, резкое, точно удары бича самого Аида. Плывя в темном тумане с пурпурными пятнами, которые разрывались и гасли, а потом собирались заново, он случайно время от времени видел лицо Стасии. И, встречая эти чудесные темные глаза, полные сперва страха, затем ужаса, а далее отвращения и невыразимого презрения, он понял, как бы ни был одурманен, что еще не до самого дна осушил чашу горькой мести Иль Веккьо.

Мучения при виде другого человека, чистого и невинного, в роли беспомощной жертвы, да еще самой дорогой ему на свете женщины, нерасторжимо связанной с ним судьбой, доводили его почти до безумия. Впервые он понял, каково, когда в тебе убивают душу. И, одержимый жаждой вернуть под свою власть онемелый язык и непослушное тело, сказать ей, что случилось, объяснить, он, шатаясь, двинулся к ней, торопливо и страстно лопоча. Он видел ее волосы, ее прекрасную теплую шею, ее обнаженные руки, изящные ладони, которые теперь его отталкивали.

— Стасия, послушай меня! — воззвал он, биясь, как утопающий, когда уже иссякли силы. Но она, уже придя в себя после оцепенения, вызванного ужасной и для нее совершенно непонятной переменой, закричала что-то, чего он не разобрал, что-то неистовое, страстное и ужасное, и эхо ее крика зазвенело в его ушах, точно церковные колокола. Затем, взмахнув обеими руками в попытке отогнать от себя ужас, она повернулась и бежала. И, точно белая пташка, пропала в ночи.

— Стасия! — закричал он с безумным смехом. Никакого ответа. Ее здесь не было. Деннисон опять рассмеялся, слабо и по-дурацки, как человек, который выпил лишнего. Кивая головой и дрожа, он повернулся к мрачному патриарху.

Иль Веккьо сидел на прежнем месте в своем кресле, которое не покидал с тех пор, как Деннисон вернулся полчаса назад. И по-прежнему со вкусом курил длинную трубку, наблюдая крушение человеческой жизни, как если бы находился в оперной ложе. Он улыбнулся и сурово покачал головой. И, смутно видя его последними сполохами сознания, Деннисон ощутил зарождение столь жгучей ненависти, столь неистовой и бурной, что на миг его мозг прояснился.

— Ты, ты все равно умрешь! — возопил он. — Не из-за того, что сделал со мной, ты, гадюка! И не за все свои убийства! Но из-за нее!

На столике лежал китайский нож для бумаги, длинный стальной клинок с рукоятью слоновой кости в виде резного дракона. У дракона были рубиновые глаза. Они кроваво блеснули расстроенному взгляду Деннисона. Он схватил это орудие. И бросился на Иль Веккьо. Пена выступила на его губах, его посиневшее лицо, осунувшееся, искаженное, было воплощенной ненавистью. Он оскалил зубы в жажде убийства.

Но Иль Веккьо, не упускавший ни одного движения, ни одного вздоха, ни одной перемены в том, кому мстил, даже не шелохнулся. Единственным признаком тревоги было то, что он на миг перестал курить. На самый краткий миг его трубка черного дерева перестала дымить, а старческие полные губы сложились в насмешливой улыбке.

— Ты умрешь! — без всякого толку пригрозил ему Деннисон.

— Осторожнее, дурень, — предостерег его патриарх. — Ты поранишься этим ножом. Осторожней!

Внезапно все пружины в Деннисоне ослабели. Рука дрогнула и упала, и больше не слушалась. Нож прозвенел о плитки. Деннисон рванулся вперед. На миг он овладел собой. Затем с нелепым неразборчивым криком упал.

— Идиот! — фыркнул Иль Веккьо и потянулся за спичкой. Пристальными змеиными глазами он изучал того, кто беспомощно распростерся перед ним на полу. Затем дважды позвонил в звонок для слуг.

Вскоре появился ломбардец.

— Подайте мне пятую бутылку вон с той полки, — распорядился хозяин. И налил напиток в стакан. Затем ломбардец поддержал голову Деннисона, а старик, склонившись, влил ему лекарство меж зубов. Поднял правое веко и с мгновение изучал расширенный, жуткий, лишенный выражения зрачок.

— Гм, — коротко произнес он. Выпрямился. Обутой в шлепанец ногой подвигал бесчувственной тело. И заметил по-итальянски. — Слишком много вина. Сами понимаете. Отнесите его в постель. И по пути передайте старой Марианелле, чтобы явилась к моей племяннице. Ей может что-нибудь понадобиться, возможно, она нездорова. Запомнили?

— Я все понял.

— Очень хорошо. Теперь ступайте. И будьте осторожны, раздевая его. Постарайтесь ничем ему не повредить. Это важно. Очень.

— Так точно, сир, — отвечал ломбардец. Несмотря на его примитивность и полное подчинение Иль Веккьо, в его глазах затаился страх, изумление, признаки всколыхнувшихся суеверий, они же прозвучали и в голосе. — Так точно, я все понял. Он не болен, этот американо?

— Нет, лишь небольшое расстройство. Утром он опять придет в себя. И… Гм… Ломбардец!

— Да, сир?

— Что бы ни случилось вы ничего не видите, ничего не слышите, ничего не спрашиваете.

— Да, сир!

— Даже если произойдет что-то, что покажется противоречащим здравому смыслу, подобное чуду, не нужно задавать вопросы. Ни теперь, ни потом! Марианелла тоже должна быть слепа и нема. Я поговорю с ней. Но запомните: вы ничего не видели и ни о чем не станете говорить! Иначе дело может обернуться для вас не совсем приятно. А мою власть вы знаете!

— Да, да, сир, — прошептал слуга, бросая испуганный взгляд в сторону.

— Вот и хорошо. Теперь отнесите его в постель.

Ломбардец поклонился, подхватил безвольное тело легко, точно младенца, и удалился. Как только он исчез со своей ношей, Иль Веккьо прошел к камину и с мгновение застыл, задумчиво поглядывая на приятное свечение кедровых поленьев. Повернувшись, наконец, спиной к качалке, он заговорил:

— Последний взрыв. Последняя попытка бунта, самая последняя. Отныне никакой опасности. С этим покончено. Отныне он мой. Он принадлежит мне. И моим исследованиям. Телом и душой. Если он воспротивится, есть лаборатория, И тут я только за! — он задумчиво сел и немного покурил. Затем, подобрав «Анналы офтальмохирургии», возобновил прерванное чтение.

Глава 22. Клетка

НИКАКОЙ ОПАСНОСТИ. РАЗ и навсегда. В этом, впервые за свою долгую, полную холодных расчетов жизнь Иль Веккьо ошибался. Ибо, когда на следующее утро, около четверти одиннадцатого к Деннисону, продравшись через дебри тяжелой интоксикации, стало неуверенно возвращаться сознание, и с ноющей головой и красными глазами он сел в постели, первая ясная мысль в его мозгу была об убийстве. Несмотря на сильную жажду, на несвежий запах пересохшего рта, на стальной обруч боли, охвативший лоб, явились воспоминания почти обо всем, что случилось ночью накануне, о попытке самоубийства, ее неудаче, ужасной встрече со Стасией, о низких и бесчестных средствах, которые использовал его мучитель, дабы навеки опозорить его в глазах женщины, столь им любимой. И вспомнил, правда, уже совсем смутно, как скверный сон, нелепую попытку убить ученого ножом для разрезания бумаги. И, хотя в его памяти осталось только начало нападения, он догадывался, что ничего не вышло.

— Если… если бы у меня… я бы воздал ему по заслугам, — прошептал Деннисон сухими потрескавшимися губами. — Конечно, странно, что я здесь, в постели. Значит, я потерял сознание ночью? Хорошо, сегодня посмотрим. Вперед!

Слабый, испытывающий головокружение, он выбрался из постели. Он был настолько сокрушен и разбит, что на миг ему пришлось крепко схватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Но вскоре, крепко стиснув зубы, ведомый одной только волей, он направился к умывальнику. Все симптомы являли собой близкое подобие признаков глубокого похмелья. Тошнота, крайняя жажда, головная боль. И всей его ярости и упорства не хватило, чтобы подавить стон, который издали его сухие потрескавшиеся губы.

Глубокие глотки воды и тщательный массаж головы, шеи и груди вскоре привели его в состояние, когда он смог найти среди своих вещей таблетки бромида. И теперь, несколько успокоенный жуткой дозой, он ощутил, что чудесная физическая сила, обитающая в нем, уничтожает действие яда.

— О, Небеса! — воскликнул он, когда кровь стала возвращаться к его бледным щекам, а глаза сделались ярче. — Какая непостижимая сила заключена в этом адском Алкагесте! Две унции цианида, и я еще жив. Две полных унции яда, одна капля которого ведет к мгновенной смерти, и все последствия для меня — просто избыточная стимуляция! Если это не чудо, то что же?

Но меж тем как его разум ученого в благоговении осмысливал столь невероятный факт, жажда убийства, угнездившаяся в сердце, никоим образом не отступила. Более того, с возвращением к нему сил ненависть стала расти и, поспешно одеваясь, Деннисон начал разрабатывать план того, что, как он надеялся, должно было стать последним актом в тяжелой драме жизни, смерти и судьбы.

— На этот раз, — сказал он, — неудача исключена. На этот раз я застигну дьявола врасплох. Ну и дурак же я, пытался к нему взывать. Явил ему мою слабость и мой испуг. Вообразил, пусть на миг, будто жалость и готовность простить могут найти место в его сердце стервятника! Какой же я дурак, что объявил себя его палачом! Если бы я обладал хотя бы элементарным здравым смыслом, если бы схитрил, этот дьявол уже мог бы заплатить сполна за свои преступления против меня и против всего процесса жизни во вселенной. Но что сделано, то сделано. Не иначе как я был безнадежно пьян в итоге действия яда, нет никакого другого объяснения тому, как я себя вел. Однако на этот раз…

Некоторое время он стоял, глубоко сосредоточившись на этой мысли. Затем, завершив свой план кампании, сделал еще один глубокий освежающий глоток воды, тщательно привел в порядок одежду, которая теперь стала явно слишком велика для него, и уверил себя, что на вид он почти в норме.

После чего покинул комнату.

«В этот утренний час, — думал он, направляясь по коридору к лестнице, — я почти наверняка найду его в нижнем саду среди новых посадок апельсиновых деревьев. Это в доброй пятой мили от дома. Стасия не покажется сегодня. В этом можно не сомневаться. А Марианелла глуха, как пень. Так что надо брать в расчет одного ломбардца. Если он со стариком, будет достаточно легко послать его по какому-нибудь убедительному делу. Даже, учитывая, как я уменьшился за минувшую неделю, старику со мной в силе не тягаться. Где ему. Фу! Я могу переломить его, как гнилую палку! И не далее как в сотне ярдов от нижнего сада скала. Привет. Вот и все!»

Тут он прекратил свои расчеты и издал краткий возглас изумления, дойдя до лестничной площадки и приготовившись спускаться. Ибо кто с удобством расположился в низком плетеном кресле в прихожей внизу, если не ломбардец, каждой своей черточкой словно писавший буквами в фут высотой «Сторожевой пес». Американец, помедлив один миг в досадном изумлении, вгляделся вниз в прохладный мрак старинного лестничного пролета с закрытыми ставнями. Инстинктивно он почувствовал, что всем его планам и надеждам возведена преграда. Ему сразу стало исчерпывающе ясно, что ломбардец будет его стражем, дабы он не учинил чего-либо в отношении себя или патриарха и не положил конец всей этой дьявольщине под видом науки с наблюдениями, записями, расчетами и холодной издевкой над человеческим естеством.

— А, — вырвалось у него, и гнев забушевал в нем с удвоенной силой. — Значит, этот Шейлок решил непременно получить свой фунт мяса. Я во что бы то ни стало должен пить до дна, то, что мне налито, меж тем как он будет торжествующе возвышаться надо мной с карандашом и блокнотом в иссохших лапах!

Он принялся спускаться по ступеням, весь ощетинившись в новой решимости. Но, вспомнив недавнюю ошибку, остановился на миг, заставил свои губы улыбаться и с возможно более беззаботным видом спросил:

— Дружище, не скажите ли, сколько времени? Я что-то разоспался.

Ломбардец с кислой физиономией оторвался от дешевого романа, который читал.

— Половина двенадцатого, — отрывисто ответил он.

— Спасибо. Прекрасный день для прогулки. Или для работы в саду. Не так ли? — И Деннисон спустился на несколько ступеней.

— Возвращайтесь к себе, месье.

— Как? Но я хотел бы прогуляться!

— Возвращайтесь.

— Э… вы… да что это значит? — воскликнул Деннисон, с трудом сдерживая новую вспышку ярости. — На каком основании?

— Он приказал.

— Вы имеете в виду, мне запрещено спускаться? Или выйти в сад? Или… еще что? — страсть прорвалась в его голос.

— Не могу сказать, месье. Вы должны вернуться.

— Да, прямо сейчас! — завопил американец, слепой от багровой ярости. — Ах вы, цербер! Уселись тут и командуете! Посмотрим! — И он опять принялся спускаться с потемневшим от гнева лицом, сжатыми кулаками и тяжело вздымающейся грудной клеткой. Ломбардец поднялся ему навстречу.

— Назад! — свирепо рявкнул он. Никакого больше подобия приличий, никакого «месье». Откровенный и грубый приказ, и отдавала его тупая зверюга утонченному и развитому, сведущему в науке жителю Нью-Йорка. На безумие, охватившее мозг Деннисона, это подействовало, как подлитое в огонь масло. Что осталось теперь от его замыслов насчет дипломатии, хитрости и ловкости? Задетый больше, чем он мог вынести, не в состоянии больше терпеть все эти оскорбления, притеснения и ужасы, Деннисон бросился на мучителя.

— Получай! — заорал он, перепрыгнув несколько последних ступенек и нацелив удар в грубое лицо на бычьей шее. Ломбардец с поразительным проворством уклонился. А затем мгновенно произвел захват. Кряхтя, весь напрягшись, задержав дыхание, Деннисон сопротивлялся. Но он с его ныне убавившимися силами не мог тягаться с этой гориллой-служителем и внезапно сник. Еще миг спустя он лежал на плиточном полу, а ломбардец сидел на его вздымающейся груди. Деннисон еще барахтался, но тщетно. Здоровенное создание без труда удерживало его в стальной хватке, пока, вконец изнуренный, Деннисон не затих. Затем, достав из кармана длинную пеньковую веревку, ломбардец принялся вязать свою жертву. Американец вновь принялся бороться, извиваться, браниться с пеной у рта, безумно и отчаянно. Ломбардец методично, медленно и уверенно одолел его. Вскоре, надежно связанного по рукам и ногам, служитель понес его в кабинет. Деннисон, в котором опять пробудилась гордость, удержался от дальнейших речей, просьб, угроз или обвинений. Расширив глаза, тяжело дыша, глубоко сокрушенный, он всего лишь ждал своей участи. «Если бы он просто убил меня… Это все, на что я вправе надеяться, — думал он, чувствуя, что его сердце подобно изъеденной червями сердцевине дерева. — Смерть, скоро ли я ее дождусь?»

К своему удивлению, он увидел, что ведущая в лабораторию внутренняя дверь открыта, и вакуумная панель наполняет это отвратительное место сиянием. Двигаясь как тот, кто получил четкие указания и знает, что ему надлежит делать, ломбардец внес Деннисона внутрь. В дальнем конце, почти напротив высокого шкафа, маскировавшего тайный вход в пещеры, стояла стальная клетка с прутьями, плотно покрытыми чем-то мягким. Она была около двенадцати футов в длину, восьми в ширину и семи в высоту. Ее пол, лежащий непосредственно на плитках, был из крепких дубовых досок и усеян тростником. Дверь с чудовищным висячим замком стояла открытая. Поняв, для чего предназначено это зловещее сооружение, Деннисон весь побелел в отвращении и бессильном гневе, ему сделалось до предела тошно. И все-таки он не проронил ни слова. Он отдавал себе отчет, что сопротивляться теперь означало бы новое унижение и боль. Так что он закрыл глаза и предоставил свершаться неизбежному. Даже после того, как ломбардец положил его на тростник, разрезал путы и, выйдя, тщательно запер на замок это мерзопакостное узилище, американец не издал ни звука и не сделал ни движения. Он лежал на месте, задыхаясь от гнева и обиды с готовым разорваться сердцем. Так в зловещей тишине прошло некоторое время. Затем раздался голос:

— Вот видите, мой друг? Видите, к чему вы меня вынудили? Что мне пришлось сделать, чтобы уберечь вас от ваших собственных самоубийственных побуждений? От вас самого?

Деннисон, ввергнутый в дрожь отвращения, открыл глаза. Перед клеткой стоял Иль Веккьо в шлепанцах, одетый по-домашнему, с авторучкой и блокнотом и самой насмешливой из своих улыбок. Американец, зарывшись лицом в грубые тростники, закрыл оба уха ладонями. Лишь конвульсивные подергиванья тела выдавали его страдания. Иль Веккьо, больше не улыбаясь, со звериным блеском в глазах, писал некоторое время, а затем повернулся и покинул лабораторию. Позади него лязгнула, захлопываясь, тяжелая дверь. Два или три раза прощелкал кодовый замок. Деннисон был покинут в безмолвии и во мраке. Во мраке внешнем и во мраке души.

Глава 23. Тотор и подарок на день рождения

ЗИМА, КРАТКАЯ ЭЛИЗИЙСКАЯ зима Ривьеры, почти неуловимо сменилась весной, и теперь, если бы вы с некоей тайной точки обзора наблюдали за тем, как течет жизнь в обнесенном стенами имении на горе Сен Клер, вы бы заметили, что в этом необычном доме появился кто-то новый. Высокий и сильный молодой мужчина не работал больше среди садовых деревьев с Иль Веккьо и ломбардцем, равно как и со Стастией, необычно побледневшей и осунувшейся, он не прогуливался по дорожкам среди роз и не сидел в раздумье с книгой и трубкой в переменчивой тени и золотых проблесках, падавших сквозь виноградные листья на террасу над морем. Нет, этот мужчина не показывался, он исчез, его больше не существовало. Но не нашлось бы такого среди мертвых. Он не существовал ни как мертвый, ни как живой. Самое странное развитие событий, засвидетельствованное с тех пор, как начался отсчет времени, с тех пор, как человек отделился от мира зверья и судьба дала звонок к поднятию занавеса и началу долгой, полной горестных страстей драмы всех эпох, происходило на мировой сцене. Деннисон был теперь не жив и не мертв, как человек среди людей. Однако еще жило тело, некогда принадлежавшее ему. По усадьбе Иль Веккьо безвольно и праздно слонялся мальчик лет десяти-двенадцати, одинокий, пугливый и трепетный, с большими глазами, странно и неестественно глядевшими с горестного лица, точно у маленького старичка, утратившего интерес к жизни. Если бы не цвет этих глаз и волос (ставших, впрочем, ощутимо светлее), а также формы ушей, которая у человека не меняется от рождения до смерти, вы не сообразили бы, откуда взялась эта карикатура на детство. И все-таки это был Гренвиль Деннисон, прославленный американский врач, хирург, который менее семи месяцев назад в горести, превозмогая старческую слабость, взобрался по прямой дороге к уединенному обиталищу Иль Веккьо.

Если самый буйный вымысел порой принимается как должное, никогда не существовавшие страны и самые невероятные приключения встречают терпимое к себе отношение, то строгое повествование о строго научном факте, поддающемся разнообразным проверкам, подкрепленном множеством доказательств, порой возбуждает активное недовольство. Как я прекрасно догадываюсь, здесь возможен как раз такой случай. Известное число в целом разумных людей лишь по той причине, что явление для них ново и непривычно и кажется вызовом тому, что принято считать законами природы, станет настойчиво утверждать, что этого не может быть. И все же, несмотря на любые такие ребяческие доводы, я вновь заявляю о простом факте. Через семь месяцев после того, как Деннисон отнял у Иль Веккьо Алкагест, и через четыре после того, как вернулся после тщетной попытки получить помощь в Альфоре, он убавил в росте до четырех футов и шести с половиной дюймов, а в весе до шестидесяти семи фунтов. Неделю за неделей, день за днем Алкагест все еще действовал на него. И он оставил всякие попытки бунта, привыкнув, казалось, с пассивному приятию жизни, как она течет, не помышляя более о родной стране, вспоминая мало, если вообще что-либо, по оценке Иль Веккьо, о том, что произошло, любопытное создание, не мужчина и не мальчик, но обладающий свойствами обоих.

Майское солнце ярко светило ему однажды утром, когда с безразличием держа в руке красно-синий прямоугольник воздушного змея, он шагал по гравийной тропе к беседке над скалой. Там, улегшись в углу, он стал рассматривать всякую всячину, которую за несколько минувших недель наприобретал для него Иль Веккьо: карту Европы из отдельных фрагментов, миниатюрную железную дорогу с рельсами, семафорами, вагонами и машинами, модель аэроплана и еще несколько предметов, которые старик выбрал с помощью Стасии, пребывающей в непрестанном горе. Глядя на них, Деннисон искривил губы в откровенном презрении. Безразличные до того глаза озарила вспышка ненависти. Он отбросил прочь змея, как если бы прикосновение к тому жгло. И воскликнул: «Фу!» Ногой отпихнул другие игрушки. Ему вдруг захотелось растоптать их, разломать на кусочки и побросать через перила в море далеко внизу, но он удержался.

— Нет, нет, нельзя, — произнес он очень медленно. — Так не пойдет. Надо продолжать прикидываться, пока… пока что? О, Отец Небесный, как же все это кончится?

В ужасе он стал озираться безумными глазами. Сжался, точно почуяв незримого врага. «Орля не такая уж и выдумка, в конце концов», — простонал он.

С мгновение он стоял, погруженный в глухое отчаяние и страх. Затем гнев возобновился. «Фу, вот дурак! — прошипел он. — Он думает, будто такими средствами можно добиться, чтобы я был доволен. Все равно как осужденному убийце дают дешевую сигару в утро казни! О, если бы только это кончилось! Если бы не продолжалось день за днем… Можно поверить!» Слезы появились в его глазах и заблестели в свете ясного утра. Он с содроганием отвернулся. Его взгляд упал на книгу, лежащую на скамье, на открытую книгу с заманчивой картинкой: воздушный шар летит в кучевых облаках над бурным океаном. «Жюль Верн. Для меня», — пробормотал он с неимоверной горечью. — «Для меня, Гренвиля Деннисона, доктора медицины, члена-корреспондента! Идиот! Да он рехнулся! Игрушки, карманные деньги, пять франков в неделю на сласти и прочую чушь. Да еще и Жюль Верн!» Сжав мальчишеские кулаки, он выпрямился на миг, оцепенев от ненависти и безмерного отвращения. Затем начал расхаживать по беседке. «Или я схожу с ума? — спросил он себя. — И чем все кончится? Орля настигнет меня, и я закончу во мраке безумия?» До странного несообразные мысли теснились в лихорадящем мозгу, этой жуткой аномалии, мозгу мужчины в черепе мальчика. Он вспоминал свой кабинет в Нью-Йорке, помощника, столь бесцеремонно им покинутого, всех пациентов, которые нуждались в нем и которых он бросил, устремившись за океан, как одержимый. Затем лицо матери, давно умершей. Как он ей завидовал. Оно вспыхнуло перед ним, точно на экране. И вдруг ни с того ни с сего в следующий миг увидел, как спорит на вокзале в Лионе с носильщиком-французом из-за своего обширного багажа. А затем мысль о Стасии. И ее он изгнал с воплем раненого зверя. «Нет, нет, — прошептал он. — Нельзя на этом сосредотачиваться. Это навлекает безумие. А мне нужен мой разум, ясный и свободный, для того, что мне еще предстоит совершить. Быть возвращенным из старости к расцвету сил, вновь любить, и испытать, как любовь обращается в прах у самых моих губ…»

Полурастворенный в золотом сиянии огромный свод небес одарял чудесами эту ласковую землю, но мальчик Деннисон ничего не замечал. Рощи деревьев, розовые кусты и многоцветные партеры уже не производили на него впечатления. Тепло и ароматы этого дивного места, запах больших пурпурных фиалок вдоль осыпающегося гребня скалы, зов кукушки в кустарнике, рассыпчатый щебет на деревьях, восхитительные тона опрокинутой чаши небес, преходящие у дальнего горизонта в более глубокие оттенки моря, обернулись для него насмешкой. То, что было раем для целого света, что дарило любому чувству и способности безмерное блаженство, вызывало теперь в его пораженном страхом уме и гибнущей душе только отвращение уже самой своей насыщенностью. «О, скорее бы умереть!» — Стонал он. — «Если бы я только решился со всем покончить! Петля, пуля, топор, пламя костра, если к ним в придачу даруются отвага и твердость, те, что я потерял, насколько это предпочтительней! Но Веккьо, этот воплощенный дьявол, лишил меня силы и телесной, и духовной, он поглотил ее. Он отнимет и жизнь. А мой разум он тоже присвоит?»

Несчастный стиснул руки в приступе отчаяния. Он сказал правду. Продолжительное действие эликсира, мучения при виде того, как он периодически умаляется и слабеет, обращение с ним старого ученого привели к тому, что он сломался. Он на каждом шагу чувствовал над собой власть Иль Веккьо. Образовался порочный круг. Пока Иль Веккьо жив и желает, чтобы жил и Деннисон, несчастный более не смел пытаться лишить себя жизни, и ему не доставало храбрости, как домашней собаке, даже если ее обижают, способствовать смерти Иль Веккьо. И вот, непрестанно в отчаянии и страданиях, но тщательно это скрывая, он ждал. Гадания о будущем были главным источником его мук. Каков будет конец? Тот, что для старого итальянца представит собой вершину долгой череды интересных для наблюдения явлений. Это более чего угодно вызывало у мальчика содрогания. Представьте себе в лаборатории морскую свинку, наделенную человеческим сознанием. Постарайтесь представить. И попробуйте проникнуться чувствами, которые испытывает это существо, лишенное возможности сопротивляться, когда ему регулярно делают инъекции бацилл столбняка или вируса водобоязни. Тогда, возможно, вы получите какое-то подобие картины жизни Деннисона в течение недель и месяцев в неволе на горе Сен Клер. То, что он один из всех пятнадцати сотен миллионов людей на земле обречен на такую участь, наполняло его неистовым гневом. Мысль, что он все больше делается ребенком, а там дойдет и до стадии беспомощного младенца, которого носит на руках няня, доводила его почти до безумия. Но хуже всего был все повторяющийся вопрос: «А мой разум тоже в конце концов поддастся и убудет сообразно убыванию тела? Или я, шевеля ручонками и ножонками в колыбели, сохраню умственное развитие, знания и память взрослого мужчины?» Оба варианта этой кошмарной перспективы не давали ему покоя ни ночью, ни днем. Крепкий телом, исключительно здоровый в силу действия адского зелья, но лицо, пусть ставшее мальчишеским, отражало всякий раз, когда он оставался один, самые отчаянные страдания души. И этот вопрос опять зазвучал в сознании, когда он ходил по террасе.

— Разве я не могу анализировать происходящее? — воскликнул он, остановившись на миг и собравшись с мыслями. — Ситуация такова. До сих пор я не нахожу, чтобы мое ментальное развитие пошло назад. Мои утраты в области психики до сих пор касались только воли, но нисколько разума. Все мои запасы знаний, мой опыт, моя речь, несмотря на усилия Иль Веккьо, мое восприятие и мои логические навыки не кажутся затронутыми. Мозговые центры, где локализовано все, что связано с моими занятиями наукой, похоже, избежали процесса омоложения. Но что дальше? Что случится при следующем кризисе? Я этого не знаю. Все, что я знаю, это что в некий миг, на некоей стадии моей инволюции, непременно грянет перемена. Перемена эта и будет концом.

Он опять стал возбужденно расхаживать по беседке. Он с горечью думал о попытках Иль Веккьо ослабить его интеллект. О кампании с целью заставить его забыть английский язык и собственное имя (Этой кампании он противостоял, вслух говоря по-английски наедине с собой). Об усилиях с целью заинтересовать его игрушками и прочей ерундой; о том, как его лишили взрослых книг и подсовывали одну беллетристику для юношества; о тележке с пони, которую для него купили; о детской спальне с маленькой кроватью и соответствующей обстановкой, приготовленных для него; о тысяче и одной выдумке, дабы повернуть его умственное развитие. И, несмотря на всю свою боль, он улыбнулся, пусть горестно. «Да, — сказал он себе. — И я шел ему навстречу во всех этих случаях. Сопротивляться бесполезно. Лучше подчиняться и ждать. Кто знает, может, мне еще представится случай освободиться. Иль Веккьо и теперь верит, что именно он подумал обо всех этих вещах. Но не знает, как ловко и незаметно подбрасывались предложения, усваиваемые его стариковским мозгом, вследствие чего у меня появились и пони, и эта комната, и игрушечная железная дорога, и змей. О, эта тайная битва мозга с мозгом! Противостояние еще не кончено!» Он помедлил, глубоко вздохнул и перешагнул через перила на высоте тысячи футов над морем. Он воззрился вниз страстным и жгучим взглядом.

— Если бы я только осмелился! — прошептал он. На миг, крепко держась обеими руками, он ощутил головокружение. Теперь ему казалось невероятным, что он когда-то спускался по узкой, крутой и неровной тропе в скалах, почти нереальным, как и подземные ходы, склеп и восемнадцать гробов. Не привиделось ли ему все это?

Деннисон пошарил в кармане и нащупал небольшую коробочку. Иль Веккьо считал, что в ней лежат камушки и прочие детские находки. Но Деннисон держал внутри металлические таблички, которые снял с тех самых гробов. И несмотря даже на это, он не мог вернуть тем воспоминаниям ощущение реальности. Он опять уставился вниз. Прибой, надвигаясь, беззаботно пенился у основания скалы. Пена взлетала брызгами, затем отступала и возвращалась в уходящую назад волну с шипящим эхом. Мерно дыша, море снова и снова бросалось на вулканические скалы в жажде неведомо чего. «Тысяча футов, — думал он. — Выше Эйфелевой башни. Я даже не почувствую, как коснусь воды. Все кончится раньше. И никакой боли, разве, может быть, краткое удушье, крутое переворачиванье в воздухе несколько раз, исступленная борьба, остановка дыхания, затем потеря сознания и конец всему! Менее чем в семь секунд все кончится. Семь секунд!»

Он достал часы, почти единственную принадлежность взрослого, которую оставил ему Иль Веккьо, и поглядел на них. Да, он все верно рассчитал. Он вновь провернул в уме свое вычисление: формула падения тел, шестнадцать с половиной футов в первую секунду, тридцать три во вторую, и так далее. Семь секунд! Он наблюдал, как дергается на циферблате часов маленькая стрелка. Стал считать. Как быстро летит время. Когда-нибудь он решится на прыжок, а затем всего десять ударов сердца, и все перестанет для него существовать. Навсегда, навсегда, и никакого конца!

И все-таки, сейчас он отпрянул. Старик хорошо понимал, насколько лишилась храбрости его жертва. Патриарх вытягивал эту храбрость, как вампир, и подрывал ее. Мальчик-мужчина, повергнутый в ужас одной мыслью о таком действии, вернулся за перила и попятился. Он слабо улыбнулся. Затем, в жажде отвлечь исстрадавшийся разум от страшных мыслей, огляделся.

— А, знаю, чем заняться теперь! — воскликнул он с горестным облегчением.

Он вгляделся через виноград. Никого поблизости, никто не обращает на него внимания. Его лицо стало живым и сосредоточенным. Он упал на колени и, пошарив под сиденьем, нашел в тайнике тонкую книгу в бурой обложке. Книга называлась «Итальянский для всех». Это, как ничто другое, свидетельствовало о произошедшей в нем перемене. Там, где взрослый замыслил бы убийство, мальчик предавался пустым фантазиям. Он уселся с книгой, радостно отыскал отмеченное место и приступил к занятиям. Он бормотал себе под нос слова и фразы. Строка за строкой, правило за правилом, Деннисон переварил главу о неправильных глаголах. Губы его быстро двигались. Страсть к учению овладела им. Наконец, он закрыл книгу и поднял глаза с выражением ребячьей хитрости на лице.

— Итак, одиннадцатый урок, — произнес он. — Когда я усвою двадцать пятый, я смогу улавливать суть того, о чем говорят они с ломбардцем. Еще две недели с опорой на мои французский и латынь, и я буду знать все, что они обо мне говорят!

Он опять обратился к книге. Опять губы зашевелились, повторяя премудрость, касающуюся глаголов третьего класса. Но почти немедленно из дому раздался звонкий крик:

— Тотор! Тотор!

При звуке этого отвратительного призыва, этой детской формы имени Виктор, которой называл его Иль Веккьо, пытаясь стереть его личность американца, лицо Деннисона ожесточилось. Ненависть, которая стремилась выразить себя через детские черты лица, создала картину, которую, раз увидев, не позабудешь. Опять раздался крик старика:

— Тотор!

— Иду, дядя! — крикнул в ответ Деннисон, как он усвоил, получая достаточно суровые уроки. И, быстро спрятав учебник итальянского, подхватил змея и поспешил с ним из бельведера. Иль Веккьо встретил его на полпути на гравийной дорожке среди роз.

— Идем, племянник, — произнес он по-французски с улыбкой, претендующей на выражение родственного чувства. — Пони ждет. Тебе пора прокатиться с тетей Стасией.

— Да, дядя, — ответил мальчик на том же языке. Он не поднимал глаз от земли, стоя, как собака, которая боится взгляда хозяина.

— Вот для тебя луидор, — отвечал старик, доставая кошелек. — Сегодня у тебя день рождения. Ты помнишь?

— Помню что? — растерянно спросил Деннисон. — Что я должен помнить? Это ты о чем?

— Неважно, — парировал Иль Веккьо с улыбкой тайного удовлетворения. — Не беспокойся о прошлом. Мы позаботимся о тебе. Ты получишь все, чего ни пожелаешь. Скажи мне, мой дорогой племянник, ты счастлив здесь?

— Да, дядя, — ответил мальчик, не отрывая глаз от голышей у своих ног. — Но…

— Но что?

— Иногда я так одинок. Здесь нет других мальчиков. Мне не с кем играть. И…

— Я понимаю. Хорошо, это можно исправить. Завтра придет мальчик. У ломбардца есть племянник в Жетте. Как ты мой племянник, так этот мальчик его. Кажется, он примерно твой ровесник. Я спрошу, как зовут мальчика и где он живет. Тогда, пожалуй, вы с тетей могли бы привезти его с собой, когда вернетесь. Как это тебе?

— Спасибо, дядя, хорошо.

— Вот и славно. Скоро ты придешь в себя. Ты был очень болен, как я тебе уже говорил. Но еще немного, и с новыми товарищами для игр, здесь, где такой свежий воздух и много всего другого, ты станешь счастливейшим мальчиком во Франции. А теперь возьми-ка луидор. Он твой, потрать его на что угодно.

Деннисон протянул руку за этой отвратительной монетой. Ему хотелось, едва схватив, швырнуть ее наземь. Или, еще лучше, запустить в морщинистое, издевательски-лицемерное лицо Иль Веккьо. Но он сдержался. Более того, он не знал, откуда, но к нему внезапно пришла новая мысль. В его измученном мозгу возникла идея, надежда, желание, пронзительное, повергающее в трепет. И он, по-прежнему, опустив голову, уходил от проницательного взгляда старика. Он взял золотой.

— Спасибо, дядя, — произнес он. — Ты очень добр ко мне.

— Рад от тебя это слышать. Рад, что ты должным образом мне благодарен, мой племянник. Но теперь скажи мне, что бы ты хотел купить, получив столько денег?

— А я… я могу купить все, что захочу, себе на день рождения? — запинаясь, спросил мальчик, и лицо его стало необычайно бледным.

— Что захочешь. В разумных пределах.

— Ну, тогда… Я бы хотел…

— Да? Что?

— Помнишь ту историческую книжку, которую ты мне недавно дал? Ту, где про Вильгельма Телля?

— Да. И что?

— О, я бы хотел лук и стрелы, дядя, чтобы играть в Вильгельма Телля.

Иль Веккьо от души рассмеялся. Ему забавно было видеть, как когда-то сильный и жадный до жизни американский доктор, который отнял у него Алкагест, теперь стоит перед ним, сжавшись в свете солнца, сжимая луидор в детской руке и, запинаясь, просит разрешить ему купить игрушечные лук и стрелы, чтобы играть в Вильгельма Телля. Сердце старика взмыло от гордости за такой удачный эксперимент, и к этому добавилось упоение столь дивно удавшейся местью. Похлопав мальчика по плечу с имитацией большой теплоты, он произнес:

— Значит, мой малыш Тотор хочет стать Вильгельмом Теллем? Это не такое уж и неразумное желание. Его легко осуществить. Всего лишь воспроизвести миф.

— То есть… то есть, ты мне разрешаешь?

— Конечно. Конечно, разрешаю. А ну-ка, беги. Посмотри, ломбардец уже запряг пони. Тетя ждет. Я узнаю о мальчике, чтобы ты мог с кем-то играть. И завтра ты будешь Теллем, сколько тебе угодно. Но смотри, племянник, тупые стрелы, не забывай.

— Конечно, дорогой дядя, — ответил Тотор, забираясь в плетеную тележку, где уже сидела Стасия, бледная и молчаливая. Он попытался улыбнуться, но если бы Иль Веккьо знал, что скрывается за этой деланной радостью, его собственное веселье сменилось бы ужасом.

Глава 24. Тайные труды и прогулка

НА ЗОЛОТОЙ ЛУИДОР старика Тотор купил в магазине игрушек на Рю де Ль'Оспис, крепкий ясеневый лук и двенадцать стрел. Лук был более метра длиной и легко позволял пустить стрелу на двести ярдов и больше. Стрелы со сплющенными безопасными наконечниками достигали около двух футов и шести дюймов в длину. Они были ярко оперены красным, синим и зеленым. Набор дополнял колчан и красный кожаный пояс с медной пряжкой. Восхитительная игрушка.

В последующие дни, то в обществе Жана Поля Безьера, племянника ломбардца, то в полном одиночестве он тщательно упражнялся в стрельбе из лука. Были заброшены и железная дорога, и змей, равно как и многие другие забавы. И даже тайные занятия итальянским прервались. Нелегко было бы найти мальчика, настолько поглощенного новым увлечением, насколько Тотор своей стрельбой в цель. История Вильгельма Телля повторялась множество раз. Каждое дерево и куст в имении служили мишенью. Мальчик также начертил кольца на глухой стене позади конюшни для пони и там упражнялся часами, постепенно увеличивая дистанцию, пока не смог, наконец, с пятидесяти ярдов всякий раз всаживать все двенадцать стрел, по крайней мере, в два внутренних кольца. Он научился превосходно чувствовать лук в руках и целиться, постиг особенности каждой из стрел, знал, как какая будет себя вести, как учитывать ветер, прикидывать расстояние и оценивать высоту. Со временем это приспособление стало почти частью его самого, продолжением его тела, послушным его воле.

Так прошли две недели. Иль Веккьо, довольный успехом подарка, который поистине превосходно отвлек мальчика, содействуя тому, чтобы Тотор еще полнее забыл, как казалось, свое взрослое прошлое, еще не изгладившееся в сознании; так вот, Иль Веккьо мудро улыбался. Порой, опираясь на лопату солнечным утром, он наблюдал упражнения мальчика или даже подходил к его мишени на стене конюшни и около четверти часа следил вблизи за увлеченным новой затеей Тотором, делая в блокноте заметку-другую. Несколько раз он гладил Тотора по голове и хвалил его. Как-то после особо значительного успеха он проговорил:

— Как у тебя славно получается, мой мальчик. Когда вырастешь, — и тут его голос зазвучал как-то по-особому, — ты, конечно, выиграешь Гран-при Национального общества стрельбы из лука. Продолжай упражняться, Тотор. Это поможет тебе быть сильным и здоровым. Тебе необходимо что-то в этом роде. Помни, ты перенес мозговую лихорадку.

Деннисон улыбнулся робко и уклончиво. Участие в соревнованиях по стрельбе было, пожалуй, последним, о чем он помышлял, эта идея его не особенно вдохновила.

— Я буду тренироваться, дядя, — ответил он. — Мне это нравится. И как ты думаешь, я когда-нибудь побью рекорд?

— Вне всяких сомнений! — воскликнул патриарх. — Вне всяких сомнений. Помни: упражнения ведут к совершенству. — Произнеся на прощание этот лозунг, он вернулся к возделыванию сада. Тотор в задумчивости погладил свой лук с трогательным в своей простоте нежным чувством.

Новый из этих странных периодических приступов болезни, которые Иль Веккьо называл рецидивами мозговой лихорадки, не позволил Тотору несколько дней выходить из дому. Когда маленький Жан Поль в нетерпении пришел и спросил о своем новом товарище, который жил в таком большом красивом доме и у которого было так много поразительных игрушек, ломбардец мрачно сообщал ему, что его товарищ болен, и они еще долго не смогут видеться. Жан Поль расплакался, несмотря на змея, которого подарил ему Иль Веккьо, и опять спустился с горы к своей убогой хижине на Рю Луи Блан. Никогда больше его не приглашали на гору Сен Клер. Ибо, если бы он туда попал, то непременно рассказал бы, вернувшись, странную историю, после чего либо его побили бы, чтобы впредь не врал, либо по всему городку пошли бы бесконечные толки об Иль Веккьо и его владении на вершине горы. Маленький Жан Поль рассказал бы в испуге, что мастер Тотор теперь не выглядит мальчиком десяти-двенадцати лет, примерно таким, как он сам, разве чуть больше, племянник старого ученого каким-то загадочным образом изменился, став меньше, легче и моложе во всех отношениях, и теперь кажется, что ему не более восьми лет. Такой истории никто не поверил бы, но она была бы правдива во всем. Ибо, когда бедняга Тотор вновь вышел из дому в сад, перемены, которые в нем произошли, были очевидны с первого взгляда. Иль Веккьо, сидя с книгой и сигарой на широкой развернутой в сторону моря площадке, наблюдал за ним с крайним удовлетворением.

— Смотри, Стасия, — негромко обратился он к племяннице, сидевшей рядом в большом плетеном кресле и равнодушно занимавшейся каким-то очередным рукодельем. — Видишь, он все забыл. Не осталось ничего из его прошлого. Я рассчитываю на тебя, ты еще ни разу не выказывала неповиновения, старайся и теперь поддерживать его иллюзии. О, какое поразительное достижение науки!

Стасия не ответила и даже не подняла глаз, кажется, покрасневших от тайных слез и с темными кругами внизу после бессонной ночи. Однако Иль Веккьо ничего такого не видел. Его хищный волчий взгляд был сосредоточен на жертве, которая ныне, верная новой игрушке, несмотря на недавнее уменьшение сил, снова приступил к своей тренировке в стрельбе из лука.

— Смотри, — опять начал Иль Веккьо. Но Стасия, внезапно поднявшись, исчезла в доме. Ее рукоделье, брошенное, осталось на крыльце. Старик нахмурился и погладил бороду.

— Вот как? — пробормотал он. — Что же, поглядим. И очень скоро.

Несколько дней жизнь текла спокойно. Иль Веккьо работал в саду, читал, занимался, делал заметки и очень много записывал в свою переплетенную в черное особую книгу. Ломбардец вел себя как слепой; ничего не говорил и повиновался, как всегда. Стасия предпочитала не покидать своей комнаты. А что до мальчика, то он играл.

Но, хотя патриарх пристально за ним наблюдал, медленно и верно шло вперед нечто такое, о чем Иль Веккьо даже не догадывался. А именно: мальчик с некоторых пор стал собирать гвозди самого разного рода и любых размеров. Всякий гвоздь, который ему попадался, он украдкой подбирал и прятал под плоским камнем за густыми зарослями сумака в нижнем конце усадьбы. Когда их накопилось двенадцать, он стал обрабатывать их напильником, делая острые наконечники. То была тяжелая работа для его маленьких рук. И все же он продолжал ее, орудуя ржавым старым напильником, извлеченным из угла конюшни, урывая вновь и вновь то полчаса, то пятнадцать минут, то даже меньше. Упорно занимаясь этим примерно с неделю, он сумел добиться невероятной остроты у всех гвоздей и лишить их шляпок. Теперь он располагал двенадцатью стальными остриями, спрятанными под камнем, от полутора до трех дюймов длины. Следующая стадия была еще трудней, ибо требовалось соблюдать полную секретность. Задача приладить наконечники к стрелам так, чтобы его не застигли, вызвала основательные размышления. Но, в конце концов, он ее решил. На десятый день после своего последнего периодического приступа он вдруг придумал игру в рыбную ловлю с вершины скалы. Привязав к длинной жерди настоящую леску, выпрошенную у дяди, он сидел не менее часа в беседке, рассекая пустой воздух над пропастью и делая вид, будто у него невероятный улов. Иль Веккьо улыбался этой невинной забаве. «Итак, — рассуждал он, — его разум убывает вместе с телом. В этом я до сих пор не был уверен. Здесь не исключалась готовность выдать желаемое за действительное. Но теперь, когда он стал настолько примечательно уходить в мир воображения, это можно считать доказанным». И он пошел делать обширную запись в своей книге.

Тотор вернул дяде вечером леску, но не всю целиком. Нет, карманным ножиком он отрезал около пятнадцати футов. Поскольку он опять намотал леску на катушку, утрата оказалась незамеченной. А пятнадцать футов крепкой шелковой нити мальчик тщательно спрятал за картиной в своей спальне.

В ту ночь он взял с собой в постель лук, стрелы и колчан. Так часто поступают дети с любимыми игрушками. Старик и это подметил с безграничным удовольствием. Потирая руки со вздувшимися венами, он рассуждал: «Все лучше и лучше! Очень скоро детство пройдет. Скоро приблизится младенчество. А затем, затем… Ах! Великая тайна. Загадка. Вопрос, неразрешенный в ходе исследований всей жизни, обретет ответ. Скоро. Скоро».

Эта мысль так взволновала его, что он далеко за полночь засиделся в своем кабинете, куря, раздумывая о жизни и смерти, о человеческой душе, идентичности, индивидуальности и связанных с ними проблемах, которые с тех самых пор, как человек перестал быть обезьяной, ставили в тупик людской ум.

Тотор между тем был весьма занят. Иль Веккьо считал, что он спит в своей кроватке, зажав в руках любимые игрушки. Никогда старик не совершал большей ошибки. Ибо ребенок в темноте, трудясь настолько проворно, насколько позволяли маленькие дрожащие руки, занимался своими стрелами. Сперва он ножиком отрезал верхние, расплющенные части наконечников. Каждый миг он прислушивался, готовый при малейшем признаке тревоги забраться в постель с игрушками и накрыться большим одеялом. Но тревога не возникала. Так что он продолжал заниматься своим делом на ощупь. Через некоторое время придал стрелам желаемую форму. Он аккуратно собрал свои заготовки, спрятанные под матрасом. И затем занялся прилаживанием к стрелам железных наконечников. Делая зарубки, он надежно приматывал острия леской. Минула полночь, когда последняя стрела была готова. Но ребенок не испытывал утомления. Напротив, буйная радость наполнила его, он ощущал подъем, воодушевление.

— О, скорее бы утро! — прошептал он, возвращая стрелы остриями вниз в колчан. И забрался с ним в постель. За всю ночь он так и не сомкнул глаз. Вглядываясь во тьму, он думал, замышлял, проигрывал страшную сцену близящегося утра. Вот, наконец, оно и настало, спокойное, золотое, прекрасное. Лучшее утро в лучшем месте на земле.

Ближе к одиннадцати, когда Марианелла возилась на кухне, а ломбардец уехал в Жетт со Стасией в тележке взглянуть на только что прибывшую партию тутовых саженцев, сам же старик заканчивал свою ежеутреннюю работу в саду, там появился Тотор. На красном кожаном поясе с медной пряжкой висел колчан, рука сжимала ясеневый лук, вид у мальчика был отменный. Бледный, но улыбающийся, он казался находящимся в приподнятом настроении, когда выбрался на солнечный свет. Иль Веккьо приветствовал его.

— Ну что, мой малыш, — проговорил он, ставя в сторону мотыгу, — чем мы заняты нынче утром? Игрой в Вильгельма Телля?

— Нет, дядя, мне это надоело.

— Надоело? Неудивительно. Даже самая славная игра надоедает рано или поздно. — Он вытер большой лысеющий лоб и стоял, глядя расчетливыми глазами на странное маленькое существо перед собой. Некоторое время оба молчали. Затем ребенок произнес:

— Дядя?

— Что, Тотор?

— А что там, за стеной? Что-нибудь есть там, снаружи? — И он указал на запад.

Старик рассмеялся.

— Конечно, — ответил он, поражаясь, как быстро растет простодушие Тотора.

— Но, дядя, Жан Поль говорил, что мир кончается вон там, за стеной. И он сказал, что если кто-то туда пойдет то упадет вниз. Потому что там ничего нет.

Старик выглядел удивленным.

— Ну, ну. Жан Поль — бесстыжий мальчишка. И пытался одурачить моего малыша Тотора. Он соврал.

Тотор с робостью взглянул на него.

— Я бы хотел увидеть, дядя, — взмолился он. — Пожалуйста, покажи мне!

— Мой мальчик, там просто лес. Много, много деревьев, вот и все. И они постепенно спускаются к Этанж де То. Жан Поль об этом хорошо знает.

— Возьми меня туда, дядя, пожалуйста. Дядя Жан Поля иногда берет его гулять, а ты меня нет. Я хочу гулять там с тобой. А вдруг там есть медведи или волки, или другие звери, чтобы в них стрелять?

Иль Веккьо вновь от души рассмеялся. Его морщинистое лицо сложилось во множество новых сухих складок при мысли о дичи в здешних краях. Но Тотор не сдавался, а все повторял по-детски упрямо: «Пожалуйста, пожалуйста», и голос его дрожал. Наконец, патриарх уступил. И не столько для того, чтобы доставить удовольствие малышку, сколько ради возможности сделать новые наблюдения психики того кто некогда, будучи взрослым, мало-помалу снова превратился в дитя.

— Хорошо, Тотор, — согласился он. — Сейчас я возьму свою большую соломенную шляпу и трубку, и мы пойдем. Но недалеко, сам понимаешь. И ненадолго. Дядя занят. Полчаса — это время, которое дядя может уделить Тотору. Этого достаточно?

— Да, дядя. Этого достаточно. И еще как.

— Пока не встретим большую дичь, — промямлил старик, неспешно направляясь к дому.

— А ты думаешь, она попадется? — в волнении спросил ребенок. — Я много могу настрелять за полчаса?

Он доверчиво вложил свою ручонку в большую старческую руку Иль Веккьо. И вместе, ребенок и старик, двинулись по гравийной аллее.

Глава 25. Немезида

ПРИМЕРНО ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ спустя они дошли до западной границы усадьбы и выбрались через давно не используемую калитку в лес на дальнем склоне горы. Странная пара брела среди платанов и буков и среди высоких колышущихся сосен, покрывавших склон. Лесная тень была прохладной и освежающей. Сквозь покачивающиеся на ветру ветви падал солнечный свет, образуя переменчивые узоры на лиственной подстилке и прекрасной обильной траве. Далеко налево, за крохотным хребтом, ярко искрилось море. Дрозд и малиновка, невидимые в листве, разносили новые сплетни под сводами леса. А тот раскинулся вокруг, мирный, как ничто на свете, прекрасный и напоенный тайной. Некоторое время оба шли в молчании. Порой старик поглядывал на малыша, пристально его изучая, и на старческом лице появлялась мрачная радость. Тотор, в изумлении оглядываясь, казалось, ничего такого не замечал. Он, похоже, думал о большой дичи. И вдруг заговорил:

— Дядя, кто я? — спросил он. — Откуда я тут взялся? Почему у меня нет папы и мамы, как у Жан Поля?

Иль Веккьо нахмурился. Он надеялся, что подобные темы уже позабыты. Но ему явно ничего не оставалось, кроме как ответить ребенку, жаждущему правды. И он произнес:

— Кто ты, Тотор? Ну, конечно, мой маленький племянник. Ты это и сам знаешь. Твои папа и мама умерли в Марселе, когда ты был совсем крошечным. Я взял тебя. Я брат твоего деда. Не стоит беспокоиться ни о чем таком. Тебе ведь хорошо со мной?

— Да, — неуверенно ответил малыш. — Но я совсем ничего не помню…

— Взгляни, — прервал его старик, указывая. Во что бы то ни стало требовалось отвлечь ребенка от опасных мыслей. — Видишь, какая красивая птичка? Вон там. Красные крылышки мелькают в листве. Видишь?

Тотор вгляделся.

— Да, дядя, — ответил он. — Красные, прямо как кровь. Правда?

Некоторое время не раздавалось ни слова. Но Иль Веккьо поглаживал бороду со встревоженным видом.

Они дошли до небольшой поляны на западном клоне горы. Здесь трава стояла выше, и в ней покачивалось на ветру несколько малиновых цветков.

— Мы уже далеко от дома, Тотор, — заметил патриарх, останавливаясь на краю поляны. — Надо возвращаться. Как видишь, Жан Поль наболтал тебе глупостей. Мир здесь не кончается. Ничуть. Но ладно, ладно. Поворачиваем к дому.

— Хорошо, дядя. Но подожди, пожалуйста, минуту. Я хочу сорвать этот цветок, видишь? Большой, красный, вон там.

Иль Веккьо отпустил его руку и принялся наблюдать, как малыш движется к середине поляны. Но, к его удивлению, Тотор не стал срывать цветок. Вместо этого он достал из колчана стрелу и приладил на тетиву. Иль Веккьо показалось, будто блеснул металл. Неясное удивление наполнило его мозг, сознание словно онемело от чего-то неведомого и безымянного, от предчувствия некоего невозможного, невероятного события.

— Тотор, вернись! — сурово позвал он. — Вернись сию же минуту!

Вместо ответа малыш круто развернулся к нему на расстоянии около пятнадцати ярдов. Поднялся лук. Иль Веккьо расширенными в приступе внезапного страха глазами увидел нацеленную на него стрелу с острым стальным наконечником.

— Тотор! — прокричал он, делая шаг вперед. И с угрозой поднял кулак.

— Дорогой дядя, примите со всей моей признательностью! — выкрикнул мальчик неестественным пронзительным голосом. А затем, прежде чем Иль Веккьо удалось пошевелиться, выйдя из оцепенения, отвел руку. Натянулась тетива. Дзынь. Стрела понеслась вперед, точно мелькнуло пятнышко света. Иль Веккьо взмахнул руками. Его неистовый вопль поглотили бульканье и хрип. Сталь поразила его прямо в горло, и кровь хлынула вниз на одежду, густая малиновая пена выступила на губах и запятнала бороду патриарха — следствие смертельной раны. Хватая руками воздух, старик попятился. Под руку попался сосновый ствол, держась за него, старик оперся спиной и выпрямился, он силился что-то сказать, но тщетно, голос не слушался, так и не прозвучала ни пустая угроза, ни мольба.

А Деннисон спокойно и уверенно достал новую стрелу из колчана и опять наложил ее на ременную тетиву.

— Думаю, — произнес он, — что вы последний раз солгали мне, дорогой дядя. Честно говоря, я прекрасно знаю, кто я. Меня зовут Гренвилл Деннисон, я доктор медицины, и любое событие с тех пор, как я прибыл сюда, четко зафиксировано в моей памяти. А дальше позвольте мне сказать, что вы ошибались, когда говорили, что здесь не конец мира. Конец. Для вас. И это его сейчас ускорит.

Опять гудение и скорый полет стрелы.

Бессловесный стон сорвался с губ старика. Он осел, его спину по-прежнему поддерживал ствол большой сосны. Широкополая соломенная шляпа свалилась. Стрела глубоко вошла ему в правое плечо. Ярко оперенный хвост дрожал на солнце.

— Да, хороший выстрел. Я целился в вырез на твоем лацкане, — невозмутимо заметил Деннисон. — С такого расстояния я просто не мог промахнуться. Мне нравится наблюдать результаты. Как и тебе. У меня тоже научный склад ума. Ты наблюдал мои симптомы. Теперь я твои. Все честно. А вот еще!

Третья стрела поразила умирающего в грудь слева. Он воспротивился на миг и попытался двинуться к Деннисону. Но еще один выстрел, задев ему череп, оглушил и опрокинул его в высокие закивавшие травы.

— Четыре, — произнес Деннисон. — Осталось восемь стрел, не так ли? — Голос его стал совсем спокоен и подобен холодной натянутой проволоке. — Еще восемь, если ты столько протянешь. Пожалуйста, сядь, дорогой дядя. То, как ты валяешься, не годится для такого стрелка, как я. Дрянная мишень. — И он подождал. Иль Веккьо, извиваясь, поднял руку в мольбе о милосердии. В этот миг Деннисон опять выстрелил. Рука упала, пронзенная оперенной стрелой.

— Пять. И пока ни одного промаха. Видишь, что дает долгая тренировка? Я и впрямь должен поблагодарить тебя за подарок на день рождения. Великолепный дар. Лучше не придумаешь.

Но теперь израненный ученый неподвижно, истекая кровью, лежал в траве. Деннисон в нетерпении ждал.

— Так скоро? — спросил он. — Не пойдет. Ты мучил меня шесть или семь месяцев. А я могу отплатить лишь несколькими минутами? Ну, ну, дядя, встань. Отдай мне положенное.

Ни движения. Ни признака, что жертва еще держится за жизнь. С возгласом досады Гренвилль Деннисон подошел к павшему. Толкнул его ногой. Никакого отклика. Патриарх лежал на спине, весь в красных пятнах, и с трудом, но дышал. В горле у него булькало, и короткие выдохи слетали с губ. В запавших глазах еще поблескивала жизнь, угасающая, но пока не покинувшая тело.

— Вся твоя наука и все твои невероятные знания теперь тебе не помогут. Вот ты лежишь, подобно самым невежественным крестьянам, и умираешь. Слушай, слушай меня! Ты еще в сознании, хотя и не можешь говорить! Бессловесный, беспомощный, умирающий, ты еще можешь несколько минут слушать меня и понимать.

Он помедлил, задумчиво оглядывая несчастного у своих ног, затем не спеша продолжил:

— Старик, в твоих неестественных отвратительных опытах, в твоих поисках непостижимого и запрещенного ты нарушил равно законы людские и законы природы. Убийство все эти годы было для тебя ничто. Для того, чтобы извлечь сокровеннейшие секреты жизни из их загадочного убежища и произвести свой дьявольский Алкагест, ты использовал мужчин, женщин и детей, безжалостно, просто как сырье. Их кровь и жизнь, их дыхание, вся их боль и страх были ничем для тебя, ничем, лишь множеством ингредиентов, нужных для твоего главного преступного деяния, венца всемирного бесстыдства! Ты с холодной головой вел записи своих чудовищных злодеяний. Записи! Да, я знаю, я понимаю. Хотя мне не удалось расшифровать твои хитрые иероглифы, я все-таки угадал их общий смысл. Ты сохранил истерзанные тела, пометив их этикетками и описав, точно экспонаты в музее. И держал их там, где, как ты верил в своем безумии, никто их не найдет. Но я нашел их, и я знаю. Смотри, видишь, что это, старик? — Он извлек из кармана коробочку, где так долго хранил в тайне металлические таблички, снятые с гробов в пещере. Открыл, достал их и поднес к стекленеющим глазам умирающего патриарха.

— Смотри! — вскричал он. — Твои грехи обнаружены!

Даже на пороге смерти Иль Веккьо понял. Его глаза стали более осмысленными. Он попытался подняться, и ему удалось, воззвав к оставшимся у него силам, оторвать от земли верхнюю часть корпуса. Он опирался на простреленную руку. Вторую, исступленно дрожащую, он простер в мольбе о молчании. Деннисон только улыбнулся и убрал коробочку с табличками обратно в карман.

— Как ты видишь, я знаю все, — с презрением проронил он. — И более того, я сужу тебя справедливо. Зло, которое я причинил тебе, не было злом; ты лишился плодов вампиризма и нечестивых убийств. Но если даже это и было проступком, я уже заплатил за него сполна. Заплатил невыразимым горем, капля за каплей. Итак, Веккьо, твое время истекает, пора уплатить по всем счетам, пора воздать тебе все за невероятную сумму ужасов, которые ты принес. Ты предан в мои руки. Ты превратил мое тело в тело ребенка, но мой мозг, мой интеллект изменить не смог и не смог покорить. Разве я плохо сыграл свою роль? Разве не ловко я тебя провел, дядя?

Старик тщетно боролся за то, чтобы произнести хотя бы слово. Но наружу вырвался только хрип. Деннисон громогласно рассмеялся.

— Хорошо сказано! — вскричал он. — Каким красноречивым ты стал! Восхитительно. В самом деле, если бы только волею Божией все твои жертвы могли услышать и увидеть тебя теперь! Слушай дальше, я скоро кончу эту речь. Ничто и никогда не имело для тебя значения, кроме твоих гнусных исследований и зловещих записей. Ничто никогда не останавливало тебя, ничто не было свято. Ради своего эликсира и ради того, чтобы наблюдать его действие на мне, ты принес в жертву жизнь, любовь и счастье доброй, чистой, невинной девушки. Ты обрек на мучения свою племянницу Стасию, женщину, которую я боготворил. Ты дал ей любовь, которую сам же грубо отнял. И с какой целью? Эксперимент. Ты играл и жизнью, и самым священным из чувств, связывающим двоих. Эксперимент. Из этой девушки ты сделал игрушку, мимолетную забаву. Из меня тоже. Эксперимент. Ничто не свято для тебя. Все на свете для тебя игрушки, даже неизменные законы природы и вселенной. А теперь я играю с тобой, Иль Веккьо, и теперь от моей руки ты сгинешь при посредничестве всего-навсего детской игрушки.

Он отступил и одну за другой пустил свои острые стрелы в корчащееся содрогающееся тело. И продолжал стрельбу даже после того, как Иль Веккьо простерся неподвижно, перестав дышать. Бледное и напряженное лицо Деннисона отражало горение души внутри него. Души взрослого мужчины в маленьком детском теле. И на его губах застыла улыбка. Последняя стрела, стремительно мелькнув, пронзила уже остановившееся сердце Иль Веккьо. Бросив последний взгляд на белое, запятнанное кровью лицо, на помутневшие глаза, которые, ибо веки остались поднятыми, смотрели, не видя, в глубины летнего неба с кудрявящимся облаками над горой, Деннисон отвернулся. Он погладил ясеневый лук и пылко его поцеловал.

— Ты мне хорошо послужил, — сказал он и уронил лук в траву. Смеясь, он расстегнул пояс и бросил колчан. — Теперь почти все сделано, — добавил он. — Конец. И Мир. Они почти мои.

И больше ни разу не взглянув на того, кто зловеще и тихо лежал в этом освещенном солнцем лесу, он направился обратно к дому.

Глава 26. Кончено

ОН ВЕРНУЛСЯ НЕЗАМЕЧЕННЫМ Марианеллой, единственной, кто был дома. Спокойно, без колебаний, как человек, который давно обдумал свои действия, он вступил в кабинет. Снял с книжной полки переплетенный в черное том с записями. На столе лежали бумаги с разрозненными заметками. Их он тоже подобрал. Все это побросал в камин. А сверху плеснул масла из лампы. Миг спустя поднес спичку. Взревело пламя, и все итоги многих лет нечестивых деяний стали гибнуть. Деннисон задумчиво наблюдал, пока над сморщенными и хрупкими черными клочьями не взлетели последние искры. И тогда вернулся к столу. Сел. Пером вывел слова прощания, объяснения и благословения для Стасии. Запечатал письмо, вывел сверху ее имя и оставил на видном месте.

— Консуматум эст, — пошептал он, вложив в эту жуткую цитату благоговейное чувство. — Кончено. — И поцеловал письмо, добавив: — Прощай.

Затем тихо, со странным для такого маленького существа достоинством, покинул дом и направился по длинной тропе среди роз к террасе над пропастью. Он только один раз остановился: у розового куста, где в тот первый вечер их признания во взаимной любви они со Стасией поцеловались и пожелали друг другу спокойной ночи. Розы были кроваво-красными, они пылали, точно раны, в темно-зеленой листве. Деннисон сорвал одну. Поднес к губам. Затем, с розой в руке, двинулся дальше. Свернул в сторону на не огражденный край пропасти. Улыбаясь и не оглядываясь назад, задержался на мгновение. Только на мгновение. Затем прыгнул. Море, праматерь всего живого, с радостью приняло его и даровало вечный мир.

Нынче ничьих голосов не слышно в обнесенной стенами усадьбе на горе Сен Клер. Она покинута, разрушается, оливы и апельсины с боем отступают перед соснами. Ноготки и розы все больше теряются в сорняках. Трава пучками растет на дорожках, и даже пустила корни на каменных ступенях широкого разваливающегося крыльца. Старый дом стоит в запустении, никто не поселился в нем, его считают проклятым и боятся по всей округе. Мало-помалу обваливаются венцы каминных труб. Со стен, по которым разросся, цепляясь за что только можно, неухоженный плющ, неровными уродливыми кусками падает штукатурка. На развалинах беседки буйствует одичавшая глициния. Природа восстанавливает свою власть по всему этому месту, скрывая следы деяний рук человеческих, смягчая своей красотой утрату многого, что могло быть и чего не могло.

В Тарасконе, принятая родными, простыми и добрыми людьми, которые сострадают, но не понимают, и ныне живет седая, согбенная и несчастная женщина. Ее называют Стасия. На ее пустом лице, где навеки угас свет разума и души, что-то все еще напоминает, как она когда-то была прекрасна. Она ни с кем не разговаривает, если только родные первые не обращаются к ней. Живая, но все равно что мертвая, безобидная, дряхлая, она весь день сидит в праздности у широкого окна, наблюдая, как тени ползут по стенам Шато де Рен, сосредоточив взгляд на Бокере или, уронив глаза к медленным водам темной Роны, вечно и неизменно движущимся к великому и древнему морю в белопенных гребнях.

Море, земля, небо и лесистые высоты, крутые пропасти, разрушенные стены, бессчетные голоса ночного ветра — все они задают вопросы. О чем они спрашивают, каких взыскуют ответов, ни один ум не постигнет, ни один людской язык вовеки не произнесет.

Незанятый мир

Журнал «The Cavalier», № 1, 1912


Эликсир ненависти

Эликсир ненависти

Глава 1. Пробуждение

ПОДОБНО ТОМУ, КАК рассвет начинает проступать в туманном ночном небе, признаки возвращения сознания робко обозначились на лице погруженной в транс. Вновь дыхание жизни привело в движение ее полную грудь, в которую опять стало медленно проникать несущее жизнь тепло этого дня. Она по-прежнему лежала, распростертая на пыльном полу, закрывая лицо рукой, и вдруг вздох сорвался с ее губ. Жизнь! Жизнь опять возвращалась к ней. Чудо из чудес воплощалось в действительности.

Теперь она дышала, пусть слабо, и сердце неуверенно забилось опять. Она пошевелилась. Простонала, еще не в силах окончательно сбросить обволакивавший ее мрачный покров глубокого и тяжкого сна без видений.

Но вот ее ладони сомкнулись. Точеные пальцы, сужающиеся к ногтям, вцепились в массу густых роскошных волос, разметавшихся по полу вокруг головы. Дрогнули веки.

Миг спустя Беатрис Кендрик сидела, ошеломленная и ничего не понимающая, всматриваясь в необычайную картину перед собой, самую поразительную, какую доводилось созерцать представителям рода людского с тех пор, как возник мир, картину места, преображенного настолько, что это превосходит любой вымысел.

Ибо от комнаты, которую она помнила и которая была последним, что она видела перед тем, как давно, невероятно давно, ее веки сомкнулись, уступая внезапной и неодолимой дремоте, — от этой комнаты остались только стены, потолок и пол из рыжей проржавевшей стали и крошащегося цемента. Полностью, как по волшебству, исчезла штукатурка. Здесь и там горстки белой пыли намекали на то, что она когда-то была. Исчезли все картины, карты и схемы, которые всего какой-нибудь час назад, как казалось, наполняли эту контору Аллана Стерна, инженера-консультанта, орлиное гнездо на 48-м этаже башни Метрополитен. Мебель тоже исчезла. Неповрежденные оконные стекла так густо заволокла паутина, что сквозь нее почти не проникал дневной свет. Сейчас они напоминали чудной, изобилующий мухами, занавес там, где когда-то висели обычные зеленые шторы.

Пока она сидела с приоткрытыми губами и глазами, расширившимися от изумления, паук схватил жужжащую добычу и заторопился обратно в отверстие в стене. Огромная летучая мышь с кожистыми крыльями, висевшая вниз головой в дальнем углу, разразилась сухим негодующим писком.

Беатрис потерла глаза.

— Что случилось?.. — медленно произнесла она. — Я сплю? Ну и дела. Хорошо бы не забыть это, когда я проснусь. Из всех снов, какие я видела, этот, безусловно, самый странный. Так похоже на действительность. Так ярко. Я могла бы поклясться, что проснулась, и все же…

Немедленно сомнение озарило ее ум. На лице появились признаки озабоченности. Глаза обезумели от великого страха, страха, полного непонимания. Что-то в комнате и в этом таинственном пробуждении навело ее на догадку, что случилось нечто зловещее и это не сон. Охваченная испугом, Беатрис забилась среди бетонного крошева и мусора этой неприветливой комнаты.

— О!.. — вскричала она в ужасе, когда огромный скорпион с поднятым для удара хвостом помчался прочь и скрылся в зияющем проеме, где прежде висела дверь в коридор. — Где я?.. Что такое? Что случилось?

Охваченная неописуемым ужасом, бледная, с вытаращенными глазами, прижав обе руки к груди, едва прикрытой изношенной хрупкой тканью, Беатрис огляделась. Ей показалось, будто нечто чудовищное и злобное затаилось в сумрачном углу у нее за спиной. Она хотела закричать, но не смогла исторгнуть нц звука, разве что сдавленный выдох.

Затем направилась к двери. И пока она делала первые шаги, обрывки ткани, оставшиеся от ее прежнего костюма, упали на пол. Столкнувшись с новой неприятной неожиданностью, она остановилась. Но взгляд тщетно искал чего-то, чем можно было бы прикрыть тело. Ничего подходящего.

— Что это? И где мой стул? Мой стол? — сдавленно простонала Беатрис, направляясь к месту у окна, где им надлежало стоять и где их не было. Изящные стопы бесшумно отталкивались от густой и таинственной пыли, устилавшей все вокруг. — Моя пишущая машинка? А это? Не может ли это быть моей машинкой? О небо! Да что случилось-то? Я в своем уме?

Перед ней обнаружилась более крупная груда пыли, где угадывались мягкие полусгнившие деревянные щепы. И еще она разглядела там кусочки ржавого железа, похожие на рычаги пишущей машинки, два или три, и несколько резиновых клавиш, все еще узнаваемых, хотя буквы на них стерлись.

Когда она склонилась, чтобы получше разглядеть новые черты загадочной картины, на ее тело упали, образовав дивный плащ, ее густые длинные волосы. Она попыталась поднять одну из резиновых клавиш. При легчайшем прикосновении та рассыпалась тонким белым порошком. Беатрис подскочила в ужасе, испустив громкий вопль.


— НЕБЕСА МИЛОСЕРДНЫЕ! — ВЗМОЛИЛАСЬ она. — Что все это значит?!

Мгновение она стояла неподвижно, словно утратив саму возможность двигаться или мыслить. Сдерживая дыхание, она лишь взирала перед собой, предельно ошеломленная, как случилось бы с человеком, который заметил вдруг, как шевелится мертвец. А затем ринулась к дверному проему. Выглянула в коридор, туда и сюда, столь же пустынный, и далее вверх по ступеням, вернее, по тому, что от них осталось, ибо там тоже не обнаружилось ничего, кроме пыли, паутины и насекомых.

Тут девушка завыла в голос:

— О, на помощь, на помощь, на помощь!..

Никакого ответа. Даже эхо раздалось совсем неясно, и его вялый, угасающий звук лишь усугубил ощущение жуткого и неправдоподобного одиночества. Как? Нигде никакого отголоска человеческой жизни? Ничего. И нет знакомого гула огромного города вокруг. А ведь когда она внезапно провалилась в сон, там, за стенами, были оживленные улицы и многие мили населенных жилищ. А теперь лишь немое свинцовое безмолвие. Неподвижная гнетущая атмосфера. Она давила на Беатрис, как тяжкие погребальные покровы.

Вконец растерявшись среди полного беззвучия и праха всего, что было некогда привычными вещами, она устремилась, дрожа, обратно в контору. И тут стопа наткнулась в пыли на что-то твердое. Беатрис наклонилась, подхватила этот предмет и поднесла к глазам.

— Моя стеклянная чернильница! Как? Только она и осталась?

Значит, это не сон, а явь. Она поняла, что некая катастрофа, невероятно масштабная, внезапно обрушилась на мир и опустошила его.

— А моя мама? — вскричала она. — Мама умерла? Умерла? И как давно? — Она не плакала, а лишь стояла, удерживаясь от холодного, полного страданий ужаса, начавшего терзать ее. Тут зубы ее дружно застучали, все тело задрожало, как в лихорадке. С мгновение, оглушенная и лишенная воли, она оставалась на месте, не зная, ни куда податься, ни что делать. Затем ее перепуганный взгляд упал на проход из ее приемной внутрь, где находились лаборатория Стерна и его кабинет. На месте двери сохранилось несколько изъеденных червями досок и острых щепок, едва поддерживаемых ржавыми петлями. Она заковыляла туда. Окутывая ее, вокруг по всему телу струились пряди длинных волос, точно у средневековой Годивы, а глаза наполнили обильные женские слезы. Идя к двери, она вскричала в испуге:

— Мистер Стерн! О, мистер Стерн! Вы умерли? Тоже умерли? Не может такого быть, это слишком ужасно!

Она коснулась двери. Та опала на пол густым крошевом. Густая пыль взметнулась клубами и заплясала в единственном солнечном луче, проникшем сквозь затканное паутиной окно.

Не без колебаний, ибо ее снедал страх, как бы в кабинете не обнаружилось что почище, Беатрис все-таки всмотрелась в беловатую завесу пыли, оперев левую руку о заплесневелый косяк. А затем с криком устремилась вперед, но в этом крике ужас сменился радостью, а отчаяние надеждой. Беатрис начисто забыла о том, что, не считая покрова длинных густых волос, она полностью обнажена, забыла о запустении и о разрушениях вокруг.

— О, благодарение небесам, — вырвалось у нее. Там, в кабинете, над остатками множества вещей возвышалось нечто знакомое. Ее ошеломленному взгляду предстало нечто в людском облике. А именно Аллан Стерн. Живой. Он всматривался в нее глазами, ничего не видевшими, и все же тянул к ней наугад руку, вяло и неуверенно. Живой. Значит, она не совсем одна среди руин своего прежнего мира, нет, не одна.

Глава 2. Осознание

РАДОСТЬ В ГЛАЗАХ Беатрис сменилась отчетливым недоумением, как только она взглянула как следует. Да он ли это? Да, насколько она его знала. Она узнала шефа даже в этих невообразимых лохмотьях, облепивших его тело, даже со скрывающими нижнюю часть лица длинной, запорошенной рыжей пылью бородой и огромными усищами, и взглядом, полным исступленного непонимания. До чего он изменился. Она представила себе на миг того прежнего своего работодателя, аккуратного, чисто выбритого, хорошо одетого, властного, способного разрешить сотню сложнейших проблем, направляющего бессчетные инженерные работы. И вот он стоит, растерянный и охваченный сомнениями. Затем, услышав звук ее голоса, он нетвердым шагом направился к ней, раскинув руки. Остановился. Взглянул на нее. Беатрис увидела испуг в его моргающих красных глазах. Но почти мгновенно инженер восстановил власть над собой. Прямо на глазах у Беатрис, не дыша замершей у двери, страх в его взгляде угас, и к инженеру вернулась утраченная было решимость. Беатрис восторженно затрепетала. И, хотя в течение долгой паузы не произносилось ни слова, а мужчина и женщина лишь глядели друг на друга, точно два ребенка на мрачном незнакомом чердаке, между ними проскочила искра понимания.

А затем по-женски, так же непроизвольно, как она дышала, Беатрис устремилась к нему. Забыв обо всех условностях и о том, в каком она виде, она схватила его за руку. И дрожащим голосом закричала:

— Что это? Что все это означает? Скажите мне! — и приникла к нему. — Скажите мне правду, помогите мне! Это все на самом деле?

Стерн поглядел на нее в изумлении. Улыбнулся загадочной невеселой улыбкой. Оглядел все вокруг себя. Затем его губы безмолвно шевельнулись. Он сделал вторую попытку, на этот раз успешную.

— Ну-ну, — хрипло произнес он, словно пыль и сухость бессчетных лет состарили его голос. — Ну, не нужно так бояться. Кажется, что-то стряслось здесь, пока… пока мы спали. Что это, я пока не знаю. Но выясню. В любом случае, пока не о чем тревожиться.

— Но взгляните, — она указала на отвратительное запустение.

— Да, вижу. Но это не беда. Вы живы. Я жив. Нас уже двое. Может, еще кто отыщется. Скоро увидим. Что бы ни случилось, мы победим, — он описал поворот и, волоча за собой обрывки и отрепья того, что было раньше деловым костюмом, побрел через нагроможденный на полу хлам в сторону окна.

Если вам доводилось видеть потрепанное непогодой пугало на ветру, вы имеете некоторое представление о том, как он выглядел. Ни один матерый бродяга не смог бы явить собой подобное зрелище. Вниз по плечам ниспадали его ровные запыленные волосы. Спутанная бородища свисала ниже талии. Даже брови, некогда, пожалуй, редкие, превратились в тяжелые козырьки над глазами. Разве что шеф не стал седым и согбенным, казалось, он все еще сохраняет упругость мужчины в расцвете сил, не то можно было бы подумать, что это некий древний Рип Ван Винкль вернулся к жизни после своего приключения, имевшего место в этой самой башне.

Но он дал себе мало времени на созерцание или на заботы о своей наружности. Быстрым движением он смахнул паутину со всеми паунами и мертвыми мухами, застившую взгляд, с оконного стекла. И высунулся наружу.

— О небеса! — вскричал он и отступил на шаг. Девушка подбежала к нему.

— Что это? — воскликнула она, едва дыша.

— Понятия не имею. Пока. Но что-то весьма значительное. Что-то всемирное. Это… это… но нет, вам лучше не выглядывать. Повремените.

— Я должна знать все. Пустите меня.

Она очутилась с ним рядом и выглянула в ясный солнечный свет поверх обширного пространства города. Целый миг царило полное молчание. И в нем отчетливо слышалось негодующее гудение мухи, угодившей в паутину. Дыхание мужчины и женщины стало частым и шумным.

— Все разрушено, — произнесла Беатрис. — Но тогда…

— Разрушено? Похоже на то, — инженер ответил ей с немалым усилием, едва удерживая эмоции. — Почему бы не выразиться откровеннее? Лучше немедленно настроиться на приятие самого худшего. Я не вижу никаких признаков кого-либо еще.

— Худшее? Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, что мы видим то, что видим. И вы можете истолковать это не хуже, чем я.

Опять молчание. Они глядели наружу с чувствами, для которых не находилось ни слов, ни интонаций. Непроизвольно инженер обвил свою испуганную служащую рукой и привлек ее к себе.

— И последнее, что я помню, — прошептала она, — это… ну, просто после того, как вы кончили диктовать эти спецификации по Тонтонскому мосту, я внезапно почувствовала… такую сонливость. Лишь около минуты я думала, что вот закрою ненадолго глаза и отдохну, а потом… потом…

— Это? — он повел рукой вокруг.

Она кивнула.

— У меня то же самое, — откликнулся он. — Что за дрянью по нам шибануло? По нам, и по всем, и по всему? Хотя выходит, нам повезло. Я жив, здоров, в здравом уме, и…

Он не договорил. Но вернулся к изучению непостижимого зрелища. Вид из окна открывался на восток, далеко за реку, на окраины того, что было некогда Лонг-Айлендом и Бруклином, самое что ни на есть знакомое ему зрелище в прежние дни. Теперь же все переменилось до невероятия.

— Сомнений нет, все сметено. Все пропало. Все обратилось в руины, — проговорил Стерн медленно и тщательно, взвешивая каждое слово. — И это не галлюцинация, — он обвел глазами горизонт. Глаза его теперь остро выглядывали из-под кустистых бровищ. Он непроизвольно поднес к груди руку. И тут же вздрогнул от неожиданности.

— Что это? — вырвалось у него. — Ну и ну! У меня бородищи и усищ не меньше ярда! Боже правый! Это у меня-то! А я еще говаривал… — И разразился хохотом. А затем давай дергать себя за бороду с резвостью, которая хлыстом била по нервам его незадачливой служащей. Внезапно он стал серьезен. Ибо впервые заметил, в каком состоянии его спутница.

— Ну дела! Это сколько же времени пролетело, — буркнул он. — Да, мне предстоит заняться вычислениями, справлюсь. Но нельзя, чтобы вы так разгуливали, мисс Кендрик. Это, гм, никуда не годится, сами знаете. Надо, чтобы вы что-то накинули. О небеса, ну и положеньице!

Он попытался стянуть с себя остатки пиджака, но от одного прикосновения они рассыпались и упали. Секретарша успокоила его.

— Не беда, — произнесла она со вполне подобающими скромностью и достоинством. — Мои волосы пока что очень хорошо меня закрывают. Если вы и я только и остались из всех людей на свете, нам не до таких пустяков.

С мгновение он изучал ее. Затем кивнул и стал весьма серьезен.

— Простите меня, — прошептал он, положив руку ей на плечо. Опять повернулся к окну и выглянул.

— Значит, все пропало? — с этим вопросом он явно обращался к самому себе. — Разве что осталось по небоскребу здесь и там. А все мосты и острова — все переменилось. Нигде ни признака жизни, ни звука. Густые леса растут среди руин. Мертвый мир. Если во всем мире так же. И все мертвы, кроме вас и меня.

Они стояли в молчании, пытаясь осознать во всей полноте значение неведомого бедствия. И Стерн в самой глубине сердца уловил некое робкое озарение касательно будущего и обрадовался.

Глава 3. На башенной платформе

ВНЕЗАПНО БЕАТРИС ВЗДРОГНУЛА, негодуя против открывшейся ей реальности.

— Нет, нет, нет! — вскричала она. — Это не может быть правдой. Не должно. Здесь какая-то ошибка. Это не иначе как иллюзия. Или сон. Если все на свете мертвы, как случилось, что мы живы? Откуда мы знаем, что другие мертвы? Разве нам все отсюда видно? Все, на что мы смотрим отсюда, лишь небольшая часть мира. Кто знает, а что если просто надо увидеть что-то, много дальше, и тогда бы мы поняли…

Но инженер покачал головой.

— Полагаю, вам стоит привыкнуть к мысли, что это явь, — ответил он, — и неважно, как далеко простирается взгляд. Но тем не менее не повредит, если мы расширим радиус обзора. Что же, пошли на самый верх, на платформу обозрения. Чем быстрее мы получим новые факты, тем лучше. Эх, если бы еще и телескоп… — он призадумался на мгновение, затем обернулся и зашагал к груде мусора, валявшейся на месте, где когда-то стоял его ящик с инструментами, необходимыми для съемки на местности.

Он упал на разбитые колени. Сгнившая одежда рвалась и крошилась при каждом движении, точно пропитанная водой бумага. Странный, волосатый, запыленный тип на коленях посреди пустой комнаты. Быстро погрузив руки в мусор, он принялся перебирать все, что попадалось, с пылким нетерпением.

— Ага! — вскричал он с торжеством. — Благодарение небу, бронза и кожа сохранились, — он опять встал, и у него в руке Беатрис увидела необычную подзорную трубу.

— Мой уровень, видишь? — с гордостью произнес он, показывая ей прибор. — Деревянного треножника давным-давно нет. Отсутствие фиксаторов, на которых он держался, мало меня беспокоит. Равно как и склянка для спирта наверху. Главное, что сам телескоп кажется нетронутым. Сейчас посмотрим, — говоря это, он протер окуляр и объектив обрывком рукава своего пиджака. От Беатрис не укрылось, что медные трубки изношены и запятнаны прозеленью, но держатся прочно. И линзы, когда Стерн окончил их прочищать, засияли ярко, как прежде.

— Идемте, идемте со мной, — позвал он.

Выбравшись в коридор, он двинулся вперед.

Беатрис шла за ним. По дороге она тщательней собрала вокруг себя свое покрывало из волос.

В этом вселенском распаде, на останках мира, так мало, в сущности, значили привычные условности. Вместе, карабкаясь по разбитым ступеням, где заржавевшая сталь виднелась среди распавшегося камня или цемента, они поднимались все выше и выше. Густая паутина преграждала путь. Требовалось ее смахивать. Новые и новые летучие мыши кидались прочь, вереща, когда к ним приближались чужаки. Маленькая пушистая белая сова заморгала на них из темной ниши, а почти на самом верху они вспугнули целую стаю ласточек, которые облюбовали себе для жилья разбитую балюстраду.

И, наконец, несмотря на все непредвиденные происшествия такого рода, они добрались до верхней платформы почти в тысяче футов над землей. Выбрались наружу через останки вращающейся двери, он — впереди, проверяя каждый фут пути, она за ним. И вот они на узкой платформе из красных плиток, окружающей башню. Даже здесь они с возросшим изумлением увидели, что длань времени наложила на все свой отпечаток после таинственного происшествия.

— Взгляните-ка, — указал он. — Мы пока так и не знаем, что все это значит. И не можем сказать, как давно это стряслось. Но, судя по тому, как здесь все выглядит, давнее, чем я предполагал. Смотрите, даже плитки потрескались и крошатся. Такую плитку в свое время считали весьма стойкой. Трава растет в пыли, которую нанесло в трещины. И, смотрите-ка, молодой дуб пустил корни и сдвинул с места несколько плиток.

— Ветер и птицы принесли сюда семена и желуди, — ответила она оторопелым голосом. — По-думать только, сколько времени прошло. Многие годы. Но скажите мне, — ее лоб наморщился от внезапной мысли, — скажите, как мы столько прожили? Я не могу понять. Мы не только не погибли от голода, но и не замерзли насмерть в самые жестокие зимы. Как такое могло случиться?

— Будем считать это пребыванием в анабиозе, пока не добудем факты, если вообще до них доберемся, — ответил он, озираясь в недоумении. — Вам известно, конечно, как жабы, впадая в спячку, сохраняются в камне на целые столетия? Как рыб, натвердо промороженных, опять возвращали к жизни? Ну, и…

— Но мы-то люди.

— Безусловно. Некие неизвестные силы природы могли вдруг взять да и поступить с нами, как с куда менее высокоорганизованными существами, ниже млекопитающих. Не забивайте пока себе голову этими вопросами. Даю вам слово, у нас сейчас достаточно дел, и не стоит пока задавать себе вопросы, как и почему. Все, что мы пока знаем, это что прошел очень большой, поистине невероятный, и неопределенный период времени, а мы остались живы. Остальное может подождать.

— И как много времени, как вы примерно оцениваете? — с тревогой спросила она.

— Невозможно сказать с ходу. Но, пожалуй, это нечто чрезвычайное. И, вероятно, дольше, чем я или вы подозреваем. Взгляните, к примеру, как все вокруг пострадало от непогоды, — он указал на массивные каменные перила, — видите, в каком они состоянии?

И в самом деле, целый участок упал внутрь. Его обломки валялись в беспорядке, завалив южную часть платформы. Бронзовые поперечины, которые хорошо помнил Стерн, по две на каждом углу, наклоном внутрь, поддерживавшие перила, теперь истончились и держались на честном слове. А сами перила изломались, искривились вследствие смещения каменных блоков, между которыми, проделывая свою разрушительную работу, пробивались трава и ползучие растения.

— Осторожно, — предупредил Стерн, — не вздумайте опереться о какой-либо из этих камней, — он удержал ее твердой рукой, когда она с пылким любопытством устремилась вперед к перилам. — Даже не приближайтесь к краю. Там все наверняка сгнило и внизу образовались пустоты. Держитесь ближе к стене, — он пристально обследовал взглядом это место. — Каменная облицовка давно сказала прости-прощай, — заметил он. — Но, насколько мне видно, стальной каркас более-менее держится. И не дает всему прочему развалиться окончательно. Вероятно, я скоро смогу приблизительно рассчитать дату катастрофы. Но пока что давайте-ка называть ее Икс и на этом успокоимся.

— Год Икс, — прошептала она едва слышно. — О небо, неужели я такая старая?

Он не дал ответа, а только заботливо привлек ее к себе, меж тем как теплый летний ветер летел себе к морю и дальше над искрящейся протяженностью залива, один неизменный среди всеобщего разрушения. На этом ветру так искушающе заволновались ее тяжелые и густые волосы. Он ощутил, как их шелк ласкает его полуобнаженное плечо, и кровь у него за ушами забилась с необычной силой. Теперь дремота первых мгновений пробуждения начисто пропала. Стерн не чувствовал себя больше слабым или разбитым. Напротив, никогда еще жизнь с таким теплом и полнотой не двигалась по его сосудам. Присутствие женщины заставляло его сердце стучать тяжелей, но он закусил губу и отогнал от себя всякую неподобающую мысль. Только рука его несколько напряглась вокруг ее тела, приникшего к нему так тепло и чарующе. Ибо она от него не отпрянула. Она нуждалась в его защите, как всегда с самого начала мира женщина нуждалась в мужчине. А ей казалось: что бы ни случилось, его сила и надежность не подведут. И, несмотря ни на что, она не могла в тот миг найти в своем сердце ощущение несчастья. И хотя не так-то много времени прошло после пробуждения, на чисто исчезло осознание их прежних отношений работодателя и работника. Сосредоточенный на себе, вежливый, но неприступный инженер исчез. Теперь в его прежней наружной оболочке жил и дышал совсем иной человек, молодой мужчина, полный сил и воли к жизни. Все остальное начисто смыло и унесло прочь.

Женщина тоже стала другой. Была ли эта сильная женщина с пылким взглядом, полная отваги, робкой стенографисткой с тихим голоском, которую он помнил, занятая только своей машинкой, ящиками с карточками и копиркой? Стерн не решался сосредоточить мысли на ее преображении, едва ли он вообще смел обращать на это внимание. Чтобы отвлечься и разрядить обстановку, которая его угнетала, он занялся настройкой своего геодезического телескопа. Повернувшись спиной к башне, он всецело предался изучению умершего и погребенного мира так далеко внизу. И вскричал в удивлении:

— Истинная правда, Беатрис! Все снесло. Не осталось ничего, совсем ничего, никаких признаков жизни. Везде, насколько позволяют рассмотреть эти линзы, полное разрушение. Мы совсем одни в целом свете, только вы и я, и все принадлежит нам!

— Все наше?

— Все. Даже будущее. Будущее рода людского.

Внезапно он почувствовал, как она дрожит с ним рядом. Он взглянул на нее, и великая нежданная нежность охватила его, он увидел назревающие в ее глазах слезы. Беатрис закрыла лицо руками и склонила голову. Полный необычного чувства, Стерн мгновение смотрел на нее. Затем в молчании, осознав бесполезность любых слов, понимая, что в обстоятельствах, когда в итоге некоего великого бедствия сгинул весь род людской, никакое привычное поведение не может чего-то значить, он просто-напросто обнял ее. И здесь, наедине с ней, высоко над опустевшим миром, в чистом воздухе, почти на небесах, он успокоил ее словами, доселе ни разу не приходившими ему в голову.

Глава 4. Город мертвых

ВСКОРЕ БЕАТРИС СОБРАЛАСЬ с духом. Ведь, хотя скорбь и ужас все еще тяготили ее душу, она понимала, что сейчас не время поддаваться слабости, ведь тысяча всяких дел требовала немедленного внимания, если уж их две жизни избежали всеобщей смерти.

— Ну-ну, — твердо и доброжелательно произнес Стерн, — я хочу, чтобы и вы получили полное представление о том, что случилось. Отныне вы должны знать все и делить все со мной. — И, взяв девушку за руку, он повел ее по осыпающейся и ненадежной платформе. С предельной осторожностью они обследовали три стороны платформы, куда сохранился доступ. Они вглядывались в панораму города с высоты этого невероятного мавзолея цивилизации. И то и дело дополняли увиденное с помощью телескопа. Нигде, как он уже говорил, не угадывалось ни малейшего, сколько-нибудь различимого при-знака жизни. Ниоткуда не поднимался дымок, нигде не раздавалось даже самого слабого звука. Мертвый город лежал меж рек, где теперь не белело в солнечных лучах ни паруса. Ни один буксир не пыхтел деловито, выпуская завитки пара, ни один лайнер не отдыхал на якоре и не поворачивал медлительный нос в сторону океана. Побережье Джерси, Бронкс и Лонг-Айленд раскинулись внизу, скрытые густой чащей из хвойных и дуба. Разве что там да сям насмешливо торчали похожие на скелеты стальные каркасы. Острова гавани тоже покрывала густая растительность. На Эллисе не осталось и признаков иммиграционной службы. Начисто исчез Замок Уильям. И с мгновенным приливом горечи и боли Беатрис обнаружила, что Свобода больше не вздымает ввысь свой бронзовый факел. Если не считать черной бесформенной массы, выдающейся над верхушками деревьев, огромного дара Франции более не существовало. Вдоль самого берега среди беспорядочно рассыпанных обломков повсюду угадывались горестные останки доков и причалов да там и сям колыхались корпуса полузатопленных судов. И даже эти погибшие корабли стали пристанищем и опорой для густой свежей растительности. А деревянные пароходы, баржи и шхуны полностью исчезли. Телескоп являл только одинокую покачивающуюся стальную мачту то там, то тут, точно руку, в безмолвии воздетую к небесам и не получающую никакого знака свыше.

— Смотрите-ка, — произнес Стерн. — Почти все здания в городе осыпались или упали, загромоздив улицу. Можно себе представить, каково было бы пробираться через такие завалы! И вы заметили, что парк почти не угадывается? Деревья повсюду так разрослись, что поди угадай, где он начинается. Наконец-то природа посчиталась с человеком.

— Да, ей удалось победить полностью и окончательно, — откликнулась Беатрис. — Те более чистые линии зелени, как я полагаю, это крупные улицы. Глядите, они уносятся прочь, точно ленты зеленого бархата.

— Везде, где есть за что уцепиться корню, мать природа опять подняла свои флаги. Гм. А это что?

С мгновение они тщательно вслушивались. Откуда-то из дальнего далека до них донесся протяжный вопль, могучий и жуткий.

— О, значит, все-таки там есть люди, — пролепетала Беатрис, схватив руку Стерна. Он рассмеялся.

— Едва ли. Судя по всему, вы не представляете себе, на что похож волчий вой. Я тоже не знал его, пока не услыхал на берегах Гудзонова залива минувшей зимой. То есть минувшей плюс Икс. Не очень-то приятный звук, не так ли?

— Волки? Они теперь тут? Тут водятся?

— Почему бы и нет. Вероятно, на острове теперь развелась всякого рода дичь. У матери природы всегда что-то такое в запасе, знаете ли. Но будет вам, будет, сейчас не стоит беспокоиться. Мы в безопасности. Пока что. Времени достаточно, об охоте подумаем позже. Давайте-ка проберемся на ту сторону башни и посмотрим, что оттуда видно.

Она молча повиновалась. Вместе они пробрались на южную сторону платформы, преодолев опасные каменные завалы. И стали передвигаться с крайней осторожностью, опасаясь, как бы опора не подвела их и как бы оба, сорвавшись с этой высоты, не полетели вниз вместе со строительным мусором.

— Смотрите-ка, — опять указал Стерн. — Вон та длинная зеленая полоса не иначе как Бродвей. Теперь Арденнский лес, да и только. — И он обвел рукой широкую дугу. — А видите вон те стальные клетки, далеко-далеко, совсем крошечные, через которые льется солнечный свет? Узнаете? Это Парк-Роу, Зингер, Вулворт и прочее. А мосты? Взгляните-ка.

Она задрожала от безжалостности зрелища. От Бруклинского моста остались только башни. Наблюдатели, два одиночки на острове в море полного запустения, разглядывали нагромождения обломков, обрушившихся от этих башен у обоих берегов в искрящуюся воду. Прочие мосты, более новые и прочные, еще держались.

Но даже с такого расстояния Стерн отчетливо видел без телескопа, что Уильямсбургский мост прогнулся и что дальний пролет моста Блекуэл-Айленд в бедственном состоянии.

— Как жутко, как подавляет все это запустение и хаос, — подумал инженер. — И все-таки даже в подобном плачевном виде как поразительны творения человека! — Внезапно могучий порыв охватил его: неистовое желание восстановить все, что разрушено, все исправить, вновь запустить всемирный механизм, чтобы тот опять исправно заработал. Но тут же при мысли о собственном бессилии горестная улыбка искривила его губы. Казалось, Беатрис тоже не чужд этот его порыв.

— Может ли быть, — прошептала она, — чтобы мы с вами и впрямь остались, точно одинокий страж Маколея, на Лондонском мосту в час гибели мира? Мы с вами отсюда и впрямь видим то, о чем так часто говорили пророки и поэты. И впрямь: «Боже, что же с нами случится, если сердце вдруг замрет?» И это навсегда? И сердце мира не оживет больше?

Он не ответил, разве что покачал головой. Но мысли его бежали стремительно. Итак, могут ли они с Беатрис, только они двое, оказаться единственными уцелевшими представителями рода людского перед лицом суровой реальности? Того рода людского, ради преуспеяния которого он делал когда-то столь огромную работу? Не суждено ли им, ему и ей, стать свидетелями заключительной главы долгой, полной страдания и славы, Книги Эволюции? Он слегка вздрогнул и огляделся.

Пока он не применит свой разум к фактам, пока не узнает всю правду и не взвесит ее, ему не следует заниматься слишком тщательным анализом. Он чувствовал, что должен не путаться и не думать. Ибо это путь к безумию.

А она глядела вдаль.

Солнце, садясь, одаряло все небо своим великолепием. Пурпур, золото и алое полосами сменяли друг друга, покоясь над грудью Гудзона. Темно-синие тени пробежали наискось по разрушенному городу с заполонившими его лесами, черными провалами окон и зазубренными стенами, с его тысячами пустот, где осыпались дерево, камень и кирпич, по городу, где когда-то приливы и отливы человеческой жизни непрерывно ревели, следуя своему ритму. Высоко над головой плыло несколько розовых тучек, часть неизменной природы, которая одна только не отталкивала и не повергала в недоумение двух заблудившихся одиночек, двух чудом уцелевших, мужчину и женщину, которых неведомо зачем пощадила судьба. Они были заворожены зрелищем заката над миром, лишенным людей, и на миг оставили всякие попытки судить или постигать. Все внимательней вглядывались они в джунгли, покрывшие Юнион сквер, в густые лиственные кроны, тянущиеся в направлении прежней Двадцать третьей улицы, лес на Мэдисон-сквер и опустевшую башню, над которой Диана более не поворачивала свой охотничий лук в соответствии с переменой ветра. Они слышали биение собственных сердец. Их вдохи и выдохи стали до странного громкими. Над ними на обломанном карнизе щебетали расположившиеся на отдых ласточки. И вдруг Беатрис заговорила:

— Видите там Флэтайрон-билдинг? Какая безобразная развалина. — Она взяла у Стерна телескоп, отрегулировала его и с минуту взирала на беспорядочную громаду камня и металла. В пятнах, точно кожа прокаженного, стояли стены, откуда сотни блоков свалились на Бродвей, образовав обширный завал. В бессчетных местах наружу выглядывал стальной каркас. Крыша ввалилась внутрь, сокрушив верхние этажи, от которых осталось лишь несколько редких вертикальных металлических прутьев. Взгляд Беатрис обратился к месту, которое она хорошо знала.

— О, отсюда даже видно кое-что внутри контор на восемнадцатом этаже, — заметила она. — Смотрите-ка. — И указала. — Вон та, ближе вперед… Я знала когда-то… — Она резко умолкла. Телескоп заколыхался в дрогнувших руках. Стерн увидел, что она очень бледна.

— Отведите меня вниз, — прошептала она. — Не могу здесь больше оставаться. Нет, не могу. Зрелище этой разоренной конторы. Давайте-ка спустимся туда, откуда ее не будет видно.

Бережно, точно перепуганного малыша, Стерн повел ее вокруг по платформе к дверям, а затем вниз по осыпающимся ступеням и так до того места, полного обломков и пыли, где когда-то располагалась его контора. И там, держа руку на ее плече, стал уговаривать ее не падать духом.

— Послушайте, Беатрис, — сказал он. — Давайте обсудим это вместе, попробуем решить проблему как два разумных взрослых человека. Мы не знаем, что именно случилось, и еще какое-то время не узнаем, пока я не исследую ситуацию. Мы даже не знаем, какой нынче год. Неизвестно, жив ли кто-либо еще где-либо на свете. Но мы все выясним. После того как обеспечим себя всем необходимым на ближайшее время и выработаем какой-нибудь мало-мальски пригодный план существования. Если все прочие исчезли, сметены, стерты начисто, будто надписи мелом на доске, то как случилось, что мы пережили всех, что бы ни поразило Землю, это пока загадка, много выше нашего с вами понимания.

Он поднес ее лицо к своему, благородному, несмотря на все прихотливые изменения. Он заглянул в ее глаза, словно пытаясь читать у нее в душе, чтобы оценить ее способность поддержать его в трудах и борьбе, которые неизбежно им предстоят.

— На все вопросы рано или поздно найдутся ответы. Как только я установлю точную дату этого ряда явлений, я смогу наметить и решение, не бойтесь. Некий огромный всемирный долг выпал нам с вами, он куда больше и бесконечно важнее, чем что-либо, о чем каждый из нас хоть раз помышлял. И сейчас не следует скорбеть или страшиться. Надо повернуться лицом к этой загадке, разобраться в ней и победить.

И Беатрис улыбнулась ему сквозь слезы с надеждой и доверием. В последних лучах солнца, проникших сквозь оконное стекло, ее глаза были чудо как хороши.

Глава 5. Исследование

ПОКА ОНИ СИДЕЛИ и беседовали, долго и серьезно, в этом разоренном месте, настал вечер. Их так возбуждало желание знать правду, что они не чувствовали голода и не воспринимали как неудобство отсутствие одежды. Стульев тоже не было. И даже метлы, чтобы подмести пол. Но Стерн не замедлил выворотить мраморную плиту на лестнице. И этой каменной дощечкой, еще достаточно крепкой, чтобы годиться для дела, он очистил один из углов конторы от всякого хлама. Так у них появилось нечто вроде временного лагеря, чтобы приносить туда любую добычу и обсуждать, что нужно делать.

— Итак, — говорил инженер, меж тем как сумерки сгущались, — итак, очевидно, на некоторое время имеет смысл считать это здание нашим штабом. И, насколько я могу прикинуть, случилось примерно следующее. Внезапно какая-то смертельная эпидемия или катаклизм поразили Землю много-много лет назад. То могло быть почти мгновенное нашествие некоего нового и крайне опасного микроорганизма, размножающегося с такой удивительной быстротой, что он опустошил мир в течение дня, еще до того, как люди успели принять хоть какие-то меры или подумать о них. Опять же, дело могло быть и в каком-нибудь ядовитом газе, либо из трещины в земной коре, либо еще откуда-то. Возможны и другие гипотезы, но какова нынче их практическая ценность? Мы знаем только, что здесь, в самой верхней конторе башни, мы с вами каким-то чудом спаслись, отделавшись лишь долгим периодом глубокого анабиоза. Сколь долгим? Богу одному ведомо. Пока что я даже предполагать не могу.

— Судя по всем этим изменениям, — в раздумье предположила Беатрис, — это случилось не меньше ста лет назад. О, небо! — И она испустила негромкий ехидный смешок. — И что, мне сто двадцать четыре года? Подумать только!

— Нет, пожалуй, больше, — ответил Стерн. — Но отложим пока вопрос о времени. Мы не можем решить его сейчас. Не можем решить и другие вопросы. Например, насчет Европы и Азии и остального мира. Что с Лондоном, Парижем, Берлином, Римом и всеми прочими городами, с другими странами, все ли их постигла та же участь, мы просто не знаем. Все, что у нас есть, это чувство высокой вероятности, что жизнь, точнее, человеческая жизнь, угасла повсюду, не считая нас в этой комнате. Иначе, не кажется ли вам, люди нашли бы дорогу обратно и вернулись бы в Нью-Йорк, где все их несметные сокровища, похоже, сгинули, и… — Он резко умолк. Вновь где-то вдалеке послышался слабый, отраженный эхом рев. Что это? Где-нибудь обрушилась стена? Голодный зверь почуял добычу? Никаких догадок. Но Стерн улыбнулся.

— Полагаю, — заметил он, — ружья будут первым, что я стану искать. Теперь можно хорошо поохотиться внизу, в джунглях на Пятой авеню или на Бродвее. Вы умеете стрелять? Нет? Что же, я вас быстро научу. Нам обоим теперь понадобится много чему учиться. Бесконечно многому.

Он поднялся со своего места на полу, прошел к окну и стоял с минуту, вглядываясь во мрак. Затем внезапно обернулся.

— Да что со мной такое? — воскликнул он с раздражением. — Какое я имею право стоять здесь и рассуждать, если меня ждет столько работы? Нужно немедленно ею заняться. Сейчас же. Так или иначе, я должен найти пищу, одежду, инструменты, оружие. Уйму всякой всячины. И прежде всего воду. А я тут о прошлом гадаю, ну что я за болван.

— Вы… вы не бросите здесь меня одну? Ночью? — с запинкой спросила она.

Стерн словно не слышал ее — так сильно захватило его желание действовать. Он начал расхаживать туда-сюда, оступаясь и спотыкаясь о всякий хлам, весьма примечательный персонаж в своих лохмотьях и с гривой и бородой патриарха, смутно видимый в слабом свете, все еще проникавшем в окно.

— Среди всех этих развалин внизу, — сказал он наполовину себе самому, — в этих обширных скоплениях руин, которые когда-то назывались Нью-Йорком, несомненно, достаточно всяких полезных вещей должно оставаться нетронутыми для наших нехитрых нужд. Достаточно, пока мы не попадем за город, на простор, и сможем сами выращивать там пищу!

— Не уходите, — взмолилась Беатрис. Она тоже встала и протянула к нему руки. — Не уходите, пожалуйста. Мы можем как-нибудь перебиться до утра. Я, по крайней мере.

— Нет, нет, ничего подобного. Внизу в магазинах и на улицах я вполне могу кое-что найти. Кто знает.

— Но вы безоружны. А на улицах, там, в лесу… чего доброго…

— Слушайте! — внезапно велел он. — Сейчас не время колебаться или проявлять слабость. Я знаю, вы сможете вынести свою долю всего, что нам придется перенести, одолеть или совершить. Так или иначе, я должен позаботиться о вашем благополучии. Пища и питье нужны немедленно. У меня свои правила. С чего вы решили, что я позволю вам, даже в течение ночи, испытывать голод и жажду, спать на цементе и все такое? Если так, вы ошибаетесь. Нет, вы должны дать мне час или два. За это время я что-то сделаю для начала.

— Целый час?

— Скорее, два, это реальнее. Обещаю обернуться в течение этого срока.

— Но, — и ее голос слегка задрожал, — но что, если волк или медведь…

— О, я не настолько безрассуден, — возразил он. — И не собираюсь высовываться на улицу до утра. Моей мыслью было попытаться найти что-нибудь существенное прямо в этом здании. Оно само по себе город. Или было им. Конторы, склады, магазины — все прямо здесь, в одном месте. Вероятно, у меня не много времени отнимет спуститься и поискать что-нибудь для вас. Теперь, когда отступили первое потрясение и изумление, мы не можем продолжать в том же духе, знаете ли. Гм. Одетые, как бы сказать, в столь исключительно примитивные наряды!

Она молча поглядела на его неясный силуэт в сумерках. Затем протянула руку.

— Я тоже иду, — бесхитростно заявила она.

— Лучше останьтесь. Здесь безопасней.

— Нет. Я иду.

— Но если там опасно?

— Неважно. Возьмите меня с собой.

Он подошел к ней. Взял ее руку и молча сжал. Так они стояли с мгновение. Затем он решительно произнес:

— Самое первое — это свет.

— Свет? Как вы можете обеспечить свет? В целом мире, поди, и спички не осталось.

— Знаю. Но есть кое-что другое. Вероятно, мои колбы и пробирки для химических опытов не тронуты. Стекло практически неподвластно времени. И, если не ошибаюсь, какая-то стеклянная посуда лежит в этой куче мусора у окна.

Он оставил ее в недоумении и опустился на колени среди всякого хлама. Некоторое время он молча ворошил трухлявые, гнилые деревяшки и ржавые железки, то, что осталось от его химического набора. И вот воскликнул: «Ага! Вот одна! А вот и другая! Мне явно везет. Гм, не стоит удивляться, если я найду почти все!» Один за другим он извлек из хлама десятка два сосудов из толстого матового стекла. Некоторые оказались разбиты, вероятно ударом, когда упали вместе с ящиком, но немалая часть осталась целой. Среди них оказалось два особенно важных. При последних остатках света из окна и на ощупь Стерн сумел распознать выгравированные на них символы Р и 5.

— Фосфор и сера, — пояснил он. — О чем еще я мог бы просить? Спирт тоже имеется, герметически запечатанный. Недурно, а?

Беатрис наблюдала за ним с безмолвным восхищением, а он призадумался на миг. Затем принялся за работу.

Сперва он взял кусок поддавшегося коррозии металлического каркаса ящика, стальную полосу около восемнадцати дюймов длиной, местами хрупкую, но все же достаточно крепкую для его целей. Оторвав кое-какие тряпки от рукава пиджака, он скатал из них шарик размером со свой кулак. И вокруг шарика обернул металлическую полосу, так что она стала одновременно фиксатором и рукоятью. С известной трудностью он извлек стеклянную затычку из горлышка бутылочки со спиртом и пропитал спиртом тряпки. Затем на чистом участке пола рассыпал небольшое количество фосфора и серы.

— Все это чепуха насчет добычи огня трением, — с восторгом заметил он. — Я тоже пробовал, и, полагаю, лишь в книгах белый человек в этом преуспевает. Но таким способом, видите ли, проще простого.

Весьма умеренное трение с помощью кусочка дерева из обломков двери позволило зажечь фосфор. Стерн бросил туда и несколько кусочков серы. Затем, кашляя от едкого дымка, поднявшегося над брызжущим голубым огоньком, поднес к нему свой пропитанный алкоголем факел.

Внезапно возник огненный шар, бесцветный и ясный, дававший не очень надежный свет, но все же развеявший густую тьму. Этот свет озарил вдохновенное лицо Стерна, длиннобородого и запыленного, склонившегося для проведения решающего опыта. Пристально наблюдая за шефом, Беатрис ощутила прилив нового волнующего доверия и оптимизма. До нее дошло, насколько инженер изобретателен, и теперь она в глубине сердца не сомневалась, что, хотя весь мир и обратился в руины, все же ее спутник позаботится о том, как бы им не пропасть. Но у Стерна не было времени ни на что, кроме вопросов чисто практических. Он поднялся с пола, держа факел в одной руке, а бутылочку со спиртом в другой.

— Идем, — предложил он и поднял факел повыше, освещая путь. — Вы все еще полны решимости идти?

Вместо ответа она кивнула. Ее глаза заблестели в таинственном свете. И вот вместе, он впереди, они покинули комнату и двинулись по захламленному коридору, выступив в свое исследовательское путешествие навстречу неведомому.

Глава 6. В поисках сокровищ

НИКОГДА ПРЕЖДЕ НИ один из них не понимал, что, собственно, означает сорок восемь этажей. Ибо все воспоминания об этой высоте связывались с плавно скользящими лифтами, которые доставляли их наверх и вниз, и это казалось пустяком. В ту ночь, однако, учитывая разбитые ступени и заваленные обломками коридоры, зловещую тьму, которую их факел едва развеивал, они явственно осознали, каково это. Каждые несколько минут пламя сникало, и Стерну требовалось капнуть еще спирта, держа бутылочку аккуратно над огнем, дабы избежать взрыва. Задолго до того, как они добрались до первого этажа, Беатрис одолела усталость и успели истерзать бесчисленные страхи. Каждый черный дверной проем, зиявший на пути, вызывал воспоминания о жизни, которая здесь иссякла, о смерти, которая теперь властвовала повсеместно. От каждого угла, каждого закоулка и щели веяло минувшим и странной трагедией, которая за такое короткое время стерла человечество с лица земли. «Как мать стирает молоко с губ ребенка». И Стерн, хотя он произносил мало, только указания Беатрис и обычные в таких случаях предостережения, тоже ощутил мрачные чары этого места, хотя и был не поэт, а лишь человек сурового и практического труда. И все же он чувствовал, что, будь ему дарована такая способность, он сложил бы эпос смерти, который превзошел бы творения Гомера и Вергилия.

То и дело в коридорах и на лестнице они натыкались на загадочные кучки пыли, отличавшиеся любопытным и причудливым рисунком. Сперва они озадачивали Стерна, но вот, склонившись, он пошевелил одну из них рукой. И то, что ему открылось, побудило его отпрянуть со сдавленным возгласом.

— Что это? — воскликнула, испугавшись, его спутница. — Скажите мне.

Но он, поняв суть своего открытия, ибо в этой странной кучке оказались человеческие резцы и золотые коронки, быстро выпрямился и попытался улыбнуться.

— Да ничего, ровным счетом ничего, — ответил он. — Идемте, нечего терять время. Если мы намерены обеспечить себя хотя бы немногим необходимым, прежде чем кончится спирт, надо спешить дальше.

И вперед, вниз, все дальше и дальше вел он ее по темным руинам, которые даже не откликались эхом на поступь их босых ног. Точно робкие призраки, они бесшумно продвигались по зловещему лабиринту, по местам, к которым вполне применимы слова Кольриджа о «пропастях, безмерных для людей», настолько жуткое впечатление производили эти пустынные проходы. Наконец, проведя целую вечность в утомительных трудах, они добрались, сами тому не веря, до руин некогда прославленной и прекрасной аркады, бежавшей от Мэдисон-авеню к площади.

— О, как ужасно! — вырвалось у Беатрис, и она отпрянула, едва они спустились по лестнице и попали на новую сцену хаоса, тьмы и смерти. Там, где когда-то давно под сводами тянулась тропа света, жизни и красоты, богатства и роскоши, славившая достижения цивилизации, их нехитрый свет открыл новый ужас. Факел — слабый блуждающий огонек в окружавшей их тьме — дал им лишь намеки: здесь упавшая колонна, там груда массивных обломков рухнувшей части потолка, еще дальше зияющяя брешь в стене.

Они карабкались и перебирались через всю эту неразбериху и миновали немало причудливых горсточек праха, значение которых Стерн постарался не объяснять Беатрис. С неимоверными усилиями они все же продвигались вперед.

— Нам нужно больше света, — заметил вдруг инженер. — Здесь надлежит развести костер. — Недолго думая, он собрал внушительную охапку топлива, выдрав его из дверных и оконных проемов аркады, и поджег ее, положив посреди пола. Вскоре неяркое и нестойкое свечение окрасило стены и принялось бросать тени, огромные и зловещие, насмешливо заплясавшие посреди разора и запустения. К удивлению Стерна и Беатрис, многие стеклянные витрины аркады сохранились. Они таинственно заблестели, отражая пламя, а двое уцелевших между тем медленно двинулись дальше по проходу.

— Смотри-ка! — указал Стерн. — Видишь все эти разрушенные лавки? Вероятно, почти все там никуда не годится. Но должно остаться хоть что-то, что мы можем использовать. Вон впереди слева почтовое отделение. Представь себе миллионы настоящими деньгами, золото и серебро в этих сейфах и по всему городу в банках и подземельях. Миллионы. Биллионы. Бриллианты и прочие драгоценные камни — поистине фантастическое богатство. Но теперь хороший запас воды, немного хлеба, мясо, кофе, соль и прочее, а также две постели, ружьишко или два и кое-какие инструменты оказались бы для нас много дороже!

— И еще одежда, — подхватила Беатрис. — Нынче простая хлопковая ткань стоит миллион долларов дюйм.

— Верно, — согласился Стерн, оглядываясь в изумлении. — И я отдал бы бушель бриллиантов за бритву и ножницы. — Он мрачно улыбнулся, поглаживая свою невероятную бороду. — Но будет об этом. Утром нам более чем хватит времени поглазеть вокруг и обсуждать то да се. А сейчас у нас есть конкретная цель. Не будем отвлекаться.

И они приступили к поиску предметов первой необходимости здесь, в этом склепе цивилизации в неясном свете костра и своего тряпичного факела. Проникнув в десять или двенадцать лавочек аркады, они так и не нашли одежды, одеял или какой-либо ткани, которой можно было бы воспользоваться, чтобы укрыться или подстелить ее. Все, когда-либо кем-либо сотканное, либо рассыпалось в прах, либо стало слишком хрупким для того, чтобы послужить уцелевшим. Но вот им подвернулась лавка меховщика, и они вступили туда с нетерпением. С заржавленных металлических крюков по-прежнему свисали куски шкур, изъеденных молью, продырявленных, готовых развалиться от малейшего прикосновения.

— Все это попросту никуда не годится, — оценил положение Стерн. — Но, возможно, здесь отыщется что-нибудь еще?

Они тщательно обыскали лавку, как и все вокруг, пребывавшую в чудовищном беспорядке, над которым словно насмехался все еще видневшийся в витрине золотой лист с надписью: «Ланге. Импорт. Последняя мода». На полу Стерн обнаружил еще три из тех особенных кучек пыли, которые остались от людей, горестное напоминание о виде разумных существ, сгинувших давным-давно. Да что у него теперь с ними общего?

Их останки его даже не оттолкнули. Внезапно Беатрис испустила крик торжества:

— Смотри! Сундук!

Да, не что иное, как сундук, стояло перед ними: кедровый ящик, рассохшийся и потрескавшийся, вздувшийся, но сохранивший свои формы. Медные оковки и замок и поныне ясно виднелись в свете факела, который поднес к сундуку инженер, пусть их тронули прозелень и ржавчина за эти невероятно долгие годы. Одного усилия могучих рук Стерна оказалось достаточно, чтобы перевернуть сундук. И, опрокинувшись, тот развалился, стал грудой изъеденных червями щеп, окутанных облачком трухи. Наружу выкатились меха. Великое множество. Черные, желтые, в полоску, шкуры гризли, барса, рыси и даже бенгальского тигра.

— Ура! — вскричал инженер, подхватив первый, второй, а затем и третий. — Почти нетронуты. Некоторые небольшие изъяны не в счет. Теперь у нас есть одежда и постели. Каково? Может, это слишком тепло для нынешней погоды, но нам выбирать не приходится. Как тебе понравится такое? — И он накинул на плечи Беатрис тигровую шкуру. — Великолепно, — изрек он, отступив на шаг-другой и подняв факел, чтобы лучше ее разглядеть. — Если я найду большую золотую фибулу, чтобы скрепить это у плеча, вы будете точь-в-точь как царица джунглей. Разве что великолепней.

Он попытался рассмеяться своим словам, но веселье вышло натужным, ибо к нему не располагала обстановка. Но необычный наряд подчеркнул красоту женщины и придал ей первозданный варварский оттенок. Ее серые глаза ярко сияли в свете факела. Чистые, глубокие и суровые, они глядели на инженера. Чудесные волосы, в беспорядке разбросанные поверх рыжего в темную полосу наряда, волнующе с ним контрастировали. Ее безупречное тело, теперь полускрытое, наводящее на мысли о дриадах и прочих языческих образах, воспламенило в инженере атавистическую страсть. С мгновение он не посмел изречь ни слова, а лишь вновь склонился над обломками сундука и продолжил поиски. Его внимание привлекла шкура полярного медведя. Он отобрал ее. Бросив ее себе через плечо, он встал.

— Пошли, — произнес он, приложив усилие, чтобы голос прозвучал тверже. — Пошли, нам пора. Света надолго не хватит. А нам нужно найти еду и питье, прежде чем спирт иссякнет, для нас сейчас важнее всего практические вопросы, что бы и как ни обернулось. Идем.

Судьба им благоприятствовала. В том, что осталось от маленького бакалейного киоска ближе к концу аркады у почтового отделения, они наткнулись на ряд съестных припасов в стеклянных банках. Консервы в жестянках давным-давно сгинули. Но неподвластное времени стекло сохранило самые отменные фрукты и овощи, мелко наструганную говядину и прочее в превосходном состоянии. А что еще лучше, они отыскали упаковку с минеральной водой. Сама упаковочная клеть рассыпалась прахом, но четырнадцать бутылок с водой были как новенькие.

— Положи три или четыре в мой мех сюда, — распорядился Стерн. — А теперь эти банки. Вот так. Завтра спустимся и все приберем. А пока что нам достаточно. Что же, пошли опять к лестнице. — И они двинулись в обратный путь.

— А костер ты так и оставишь? — спросила Беатрис, когда они проходили середину аркады.

— Да, он не может причинить вреда. Здесь ему не распространиться, вокруг только старый металл и цемент. Кроме того, потушить его — много мороки.

Они покинули это унылое место и начали изнурительный подъем. Не менее полутора часов прошло, пока они не вернулись к себе. Оба устали до предела. Прежде чем они поднялись чуть более чем наполовину, иссякла последняя капля спирта. Последние несколько сот футов пришлось одолевать медленно, осторожно, на ощупь, в неверном свете неполной луны, проникавшем сквозь паутину на окнах или бреши в стенах.

Наконец, ибо все однажды приходит к концу, измотанные и почти бездыханные, они отыскали свое убежище. И вскоре, облаченные в наряды дикарей, сели ужинать. Аллан Стерн, инженер-консультант, и Беатрис Кендрик, стенографистка, ныне король и королева владений, охвативших, как они боялись, весь белый свет, сидели вместе у маленького огонька из гнилых деревяшек, мерцавшего на разрушенном полу. Они ели руками и пили из горлышка без стеснения. И предавались странным рассуждениям, мечтам, проектам, то развивая мысль ровно и отрешенно, а то вдруг, чуть повысив голос от волнения, внезапно вырвавшимися сбивчивыми словами. Так прошел час. Ночь сгустилась вокруг, ведя их к новому дню. Огонь поник и угас, они мало что могли в него подбросить. Луна зашла. Ее бледный свет все слабел и слабел, пробегая по захламленному полу. И наконец, Стерн у себя в кабинете, а Беатрис в приемной завернулись в меха и устроились на ночлег. Несмотря на многолетний транс, из которого они лишь недавно вынырнули, их сморила необычайная усталость. И все же долго после того, как Беатрис крепко уснула, Стерн лежал, одолеваемый необычными мыслями, пылкими и страстными, здесь, в непроницаемой тьме.

Глава 7. Окрестности

ИНЖЕНЕР ПРОБУДИЛСЯ ЕЩЕ до рассвета, бодрый и энергичный. Теперь в лучах утреннего солнца, перед лицом тысячи трудностей и сложностей, обступивших их со всех сторон, он отстранил от себя все грезы, причуды и желания. Как и подобает человеку науки, он сосредоточился на самом неотложном и практическом.

«Беатрис на какое-то время здесь в полной безопасности, — подумал он, взглянув на нее, спящую безмятежно, как дитя, уютно завернувшись в тигровую шкуру. — Мне надо выйти самое меньшее на два-три часа. Надеюсь, она так и проспит до моего возвращения. А если нет, то что?»

Он поразмыслил с мгновение, подошел к пепелищу вчерашнего костерка, подобрал головешку и написал большими округлыми буквами на ровном участке стены: «Скоро вернусь. Все в порядке. Не беспокойтесь». Затем покинул контору и начал долгий, утомительный спуск на уровень земли. Теперь то, что там осталось от былых времен, видимое более отчетливо в брезжащем рассвете, казалось куда более гнетущим и тревожащим. Будучи сызмальства крепким и телом, и духом, он не мог не содрогаться при виде бессчетных следов внезапной и безжалостной смерти, представших ему повсюду. Везде лежали горстки праха, здесь с зубами, там с кольцом или еще каким украшением. Он видел их в течение всего своего пути вниз по лестнице, в каждом помещении, в какое ни заглядывал, и в самом низу, во ввергнутой в хаос аркаде. Но едва ли имело смысл сейчас на этом сосредоточиваться. Его звали жизнь и работа, чувство долга было сильнее, чем скорбь о погибшем мире или даже изумление и потрясение трагедией, которая столь таинственно обрушилась некогда на Землю. И, прокладывая себе путь посреди следов всеобщего разрушения, инженер обсуждал ситуацию сам с собой. «Прежде всего вода, — думал он. — Мы не можем полагаться на запас в бутылках. Конечно, тут у нас целый Гудзон. Но он соленый, и, пожалуй, даже чересчур. Надо бы найти источник чистой пресной воды где-нибудь неподалеку. Это самое главное, если мы хотим выжить. Есть консервы, и я смогу добыть какую-никакую дичь, так что еды предвидится достаточно на первое время. Но воду нужно отыскать. И немедленно». И все же, благоразумный скорее ради Беатрис, нежели ради себя, он решил, что не стоит выбираться немедленно и безоружным в новый одичавший мир, о котором он пока не располагал мало-мальски достоверными знаниями. Некоторое время он искал какое-нибудь оружие. «Мне нужен топор. Да, для начала топор, — сказал он. — Ничто так не важно для человека в диком краю. Где бы его разыскать? — Призадумался на миг. — А! В подвале! Пожалуй, мне вполне удастся определить, где там ремонтная мастерская, кладовые или что еще. И, конечно, в такого рода месте должны быть инструменты». Сняв медвежью шкуру, инженер приготовился обследовать подземелья.

Ушло более получаса, чтобы хитрыми способами и затратив немало трудов добраться до вожделенного места. Древнюю лестницу вниз он не нашел. Спустившись по одной из шахт для лифта, цепляясь пальцами рук и ног за отверстия металлической сетки и провалы в бетоне, он смог наконец приземлиться в сводчатом подвале, декорированном паутиной, сыром, гулком и мрачном. Некое подобие света проникало сюда из разбитой решетки перехода наверху и сквозь неровную брешь в конце помещения, под которой валялся массивный неровный камень. Как решил инженер, камень свалился с башни и остановился только здесь. И это пробудило в нем новое чувство постоянно присутствующей опасности. В любой миг ночи или дня может стрястись что-либо подобное. «Неусыпная бдительность», — прошептал он себе. Затем, отогнав бесполезные страхи, приступил к насущной задаче. При неясном свете сверху он смог узнать это пропахшее плесенью место. В целом оно оказалось в лучшем состоянии, чем аркада. Первое помещение не порадовало его никакими ценными находками. Но, проникнув во второе через низкую дверь под сводом, он попал явно в один из небольших вспомогательных отсеков машинного отделения. Там обнаружилась батарея из четырех динамо, небольшой насос и осыпавшаяся мраморная панель управления, где сохранилась еще часть устройства с проводами. При виде всей этой драгоценной техники, полуразрушенной и проржавевшей, брови его нахмурились от тоскливого чувства. Инженер любил всякого рода механизмы, всю свою жизнь заботился о них и ими пользовался. И теперь эти жалкие останки, как ни странно, взволновали его куда больше, чем горстки праха на местах, куда упали пораженные внезапной и вездесущей смертью люди. И все же времени на переживания не было.

— Инструменты! — вскричал он, вглядываясь в полутемное сводчатое помещение. — Инструменты. Хоть какие-нибудь. Пока я их не найду, я беспомощен.

Как он ни рылся, а топора в этом помещении не обнаружил, но зато раскопал кувалду. Пусть тронутую коррозией, но вполне годную для дела. И, самое странное, дубовая рукоять почти не пострадала. «Вероятно, древесину пропитали сулемой, — подумалось ему, и, отложив кувалду в сторону, он принялся рыться в пыли в том месте, где когда-то стоял верстак. — А вот и долото. И гаечный ключ. И куча старых ржавых гвоздей. — И он с восторгом осмотрел эти сокровища. — Они значат для меня больше, чем все золото между этим местом и руинами Сан-Франциско», — признался он себе. Больше ничего ценного он в хламе на полу не нашел. Все прочее слишком заржавело, чтобы на что-то годиться. И, убедив себя, что больше тут ничего не осталось, он собрал добычу и подался восвояси. После четверти часа тяжких трудов ему удалось переправить находки наверх в аркаду. «А теперь выглянем-ка наружу!» — разрешил он себе. И, покрепче ухватив кувалду, через беспорядочные нагромождения обломков пробрался наружу. Как бы ни было все вокруг преображено, перемешано, лишено жизни и цельности, затушевано бессчетными годами, он все же узнавал здешние окрестности. Тут когда-то стояли телефонные будки, там было справочное бюро. Чуть дальше он хорошо помнил небольшой изогнутый прилавок, за которым продавали билеты желающим посетить башню. Прилавок тоже стал пылью, а продавец билетов отличной от нее горсткой, более тонкой и светло-серой. Стерн чуть вздрогнул и заспешил дальше. Приближаясь к выходу, он заметил, что множество пучков травы и ползучих побегов укоренились меж плит аркады, разломав и выворотив их, разрушив некогда великолепный пол. А дверной проем заполонила дивная норвежская сосна, выросшая близ него, почти не оставив свободного места там, где когда-то каждый день проходили тысячи мужчин и женщин. Но Стерн одолел и это препятствие, проверяя пол кувалдой, выставленной перед собой, чтобы не провалиться в угольный погреб, если где-то вдруг окажется слабое место. И вскоре целым-невредимым очутился на улице. «Но… Но тротуар? — в изумлении произнес он. — Улица? Площадь?» И остановился, озираясь. Хотя обзор с башни и давал представление о случившихся здесь переменах, но далеко не полное. Стерн все-таки ожидал, что земля сохранит хоть какие-то намеки на человеческую жизнь, и здесь, на улице, останется какое-то напоминание о мегаполисе. Но нет, ничего подобного. Ни единая мелочь не свидетельствовала, что он в центре великого города. Правда, там и сям ему на глаза попадались здания. Сквозь зеленую чащу, подступившую к самым стенам башни, ему удалось разглядеть несколько останков сооружений, высившихся некогда на южной стороне тогдашней Двадцать третьей улицы. Но от самой улицы не осталось и следа: ни от мостовой, ни от тротуаров, ни от бордюра. И даже столь близкое и привычное сооружение, как Флэтайрон-билдинг, теперь полностью скрывала густая чаща. Эту почву словно утрамбовывали и ничем не покрывали. Дубы и сосны разрослись здесь, точно в заповедных лесах штата Мэн, соперничая за место с ясенями и буками. А под ногами инженера, хотя он и стоял у самого здания, густо оплетенного плющом и поросшего папоротниками и кустами, использовавшими каждую расселину, душистый дерн устилали опавшие иглы. Береза, клен, тополь — все уроженцы американских лесов — яростно подпирали друг друга плечами. Судя по состоянию свежей молодой листвы, явно недавно вырвавшейся из почек, была середина мая. Сквозь колышущиеся ветви крохотными яркими вспышками проглядывало солнышко, и яркие пятна падали, дрожа и меняя место, на лесной мох и прошлогодние шишки. Даже на огромных угловатых камнях, лежавших там и сям и, как догадывался Стерн, упавших с башни, мох рос весьма густо, и не один и не два из таких камней раскололи зимние морозы и вездесущие растения. «Как давно это случилось, боже, как несказанно давно!» — вырвалось у инженера, и внезапный страх пробрался в его сердце. Ибо это возрожденное господство природы явило ему куда более могучую силу, нежели любая другая, с какой он сталкивался. Он оглядывался, пытаясь собраться с духом в таком необычном окружении.

«Ну, — сказал он себе, — это все равно как если бы некий космический шутник, наделенный сверхъестественным могуществом, подобрал то, что осталось от разрушенного города, и забросил в сердце Адирондакса! Жуть. Невероятно. Сдуреть можно». Испытывая головокружение, он стоял, как во сне, сам на себя не похожий с этой гривой, колышущейся бородищей, в жалких лохмотьях, ибо медвежью шкуру он оставил в аркаде, крепко держа в приподнятой, со вздувшимися мускулами руке закинутую на плечо кувалду. То вполне мог быть дикарь стародавних времен, один из ранних обитателей Британии, скажем в изумлении взирающий на руины какого-нибудь покинутого римского лагеря. Лопотанье белки где-то высоко в ветвях дуба вернуло его к действительности. Вниз по спирали полетело несколько мелких кусков коры и скорлупок от желудей — весьма знакомо по прежним дням. Чуть дальше раздалась гортанная утренняя трель малиновки, несомая в эту сторону душистым ветром. Крапивник, без всякого страха прыгая в каких-то десяти футах от человека, деловито чирикал. Стерн понял, что птичка впервые в жизни видит такое создание и бояться его просто не может. Кустистые брови инженера сдвинулись, когда он наблюдал за маленьким бурым комочком, перепрыгивающим с ветки на ветку на ближайшей сосне. Стерн вздохнул, глубоко, полной грудью. И стал задирать голову все выше. Сквозь густой полог листвы он рассмотрел далекие бирюзовые крупицы, намекавшие на небесный свод. И внезапно, он и сам не понял, с чего, суровые глаза инженера увлажнили слезы, и вот соленая влага побежала, ничем не сдерживаемая, вниз по скрытым в густой растительности щекам.

Глава 8. Знак беды

СЛАБОСТЬ, КАК ВОСПРИНЯЛ это Стерн, одолела его лишь на минуту. Затем, еще полнее осознав, что немедленно нужно посвятить все силы исследованию, он покрепче ухватил кувалду и вступил в чащу на Мэдисон-сквер. Прочь от него поскакал кролик. Змея, шипя, скользнула и скрылась под сенью папоротников. Бабочка, серовато-бурая с охрой, уселась на ветку в солнечном свете и принялась медленно складывать и раскрывать крылышки.

— Гм, да это не иначе как Данаус Плексипус! — сказал себе человек. — Но как странно он изменился. Да, в самом деле, это какой-то особый вариант эволюции. И впрямь порядочно времени промчалось с тех пор, как мы уснули. Пожалуй, куда больше, чем я смел догадываться. Ну и ну. Над этим придется поработать, и лучше начать поскорее.

Но пока что и это стоило отложить, дабы заняться кое-чем весьма насущным. И, раздвигая подлесок, он с треском принялся пролагать себе путь через лес. Он прошел несколько сотен ярдов, когда с губ его сорвался возглас изумления и восхищения.

— Вода! Вода! Как? Ручей так близко? Совсем рядом заводь? Боже мой, вот это повезло, и в самом начале!

И, замерев на месте, с искренней радостью воззрился на воду. Здесь, так близко к громаде полуразрушенной башни, тень которой нависала над лесом, Стерн внезапно набрел на водный поток, прекрасней любого, какой мог когда-либо журчать под тисами Арденн или плескаться под ивами Гесперид. Инженер созерцал близкую по форме к кругу низинку в лесу, обрамленную папоротником и усеянную пурпурными цветами, в глубине которой искрился родник, затененный листьями, прохладный, точно в Элизиуме. И отсюда по руслу, которое вода мало-помалу промыла себе сама, ручей тек, расширяясь, к заводи примерно пятнадцати футов в поперечнике, а затем, перелившись через край, уносился прочь мимо ростков аира и тростников, издающих манящий шелест.

— Вот это находка. — И инженер шагнул вперед. — А это что? Никак след оленя? — Он заметил несколько слабых отпечатков копыт на песчаной кромке. — Великолепно! — И в возбуждении упал на берегу ручья. Склонился над водой. Опустив заросший волосами рот к чистой воде, стал пить огромными глотками. Наконец, вдоволь напившись, он встал и вновь огляделся. И немедленно разразился ликующим смехом.

— Да это никак мой старый приятель, если я только не путаю! — вскричал он. — Этот источник ни больше ни меньше как отдаленный потомок фонтана на Мэдисон-сквер! Но, господи, до чего он изменился! Великолепная была бы тема для статьи в «Анналах прикладной геологии»! Только, увы, никаких анналов больше нет и, что еще печальней, нет читателей.

Он приблизился к заводи.

— Стерн, мальчик, — сказал он себе, — вот тебе и первоклассная купальня!

Мгновение спустя, раздевшись донага, он неистово плескался в воде. Затем основательно поскреб себя от макушки до пят чистым белым песком. Смыл песок. И, когда вновь поднялся минуту-другую спустя, радость жизни переполняла каждую его клетку.

С минуту он высокомерно глядел на тряпки, валяющиеся близ водоема. Затем, крякнув, отпихнул их ногой. «Полагаю, можно обойтись без этой дряни, — пробормотал он, — медвежьей шкуры там, в здании, будет достаточно». Он подхватил кувалду и, мощно, с облегчением вздохнув, двинулся к башне.

— Ах, до чего это было прекрасно, — произнес он. — Я словно помолодел на десять лет. На десять, но сколько мне стукнуло? Икс минус десять равно…

Шагая по упругому мху и сосновым иглам, он в раздумье погладил бороду.

— А теперь вот бы постричься и побриться! — заметил он. — Ну а почему бы и нет? То-то для нее неожиданность будет.

Утвердившись в этой мысли, он ускорил шаги и вскоре опять был у прохода, где выросла норвежская сосна. Но входить не стал, а вместо этого повернул направо. Пробираясь по лесу, карабкаясь через упавшие колонны и разбитые каменные блоки, вспугнув выводок длиннокрылых куропаток, раздвигая кусты, густо росшие у основания стены, он перемещался вдоль того, что некогда было Двадцать третьей улицей. Никаких признаков мостовой, никаких трамвайных путей, ничего, кроме признаков обветшалых развалин, выстроившихся на той стороне. Пробиваясь вдоль подножия Метрополитен, он высматривал руины скобяной лавки. И только перейдя бывшую Мэдисон-авеню и одолев еще около ста ярдов по ходу Двадцать третьей улицы, он нашел то, что искал.

— А, — произнес он вдруг, — а здесь кое-что есть.

И, перевалив через гряду поросшего травой мусора, из которого торчали два битых временем железных колеса, очевидно оставшихся от древнего трамвая, спустился к зияющей норе в том месте, где провалился тротуар, и через нее попал внутрь магазина.

— А здесь есть чем поживиться, несомненно, есть, — решил он, тщательно осмотрев место, — и если это не бывшее заведение Корнера и Брауна, то я не я. Тут должно было что-то сохраниться. А тебе тут что надо? — И, поспешно подобрав камень, запустил им в гремучую змею, начавшую издавать сухой и скрипучий стук с бывшего прилавка. Змея исчезла, а камень, отскочив, разбил стекло. Стерн развернулся с радостным возгласом. Ибо увидел у задней стены магазина стародавнюю витрину, внутри которой уловил тусклый отблеск металла. Стерн устремился вперед, споткнувшись об отвалившийся порог, поросший мхом и травой. Там в витрине, сохраненные, подобно артефактам Древнего Египта, которые попали в музеи две-три тысячи лет спустя, инженер увидел бесценные сокровища. И весь впал в дрожь от неистового восторга. Один удар кувалдой, и стеклянная преграда рухнула. Дрожа от возбуждения, он отбирал то, в чем более всего нуждался.

— Теперь я понимаю, — сказал он себе, — почему новозеландцы приняли от капитана Кука обручи от бочек и отказались от наличных. Здесь то же самое. За все деньги в городе не увидишь ржавого ножичка, — и схватил поддавшееся коррозии лезвие, вправленное в роговую рукоять, пожелтевшую с годами. Затем с воодушевлением продолжил охоту. Пятнадцать минут спустя он завладел также ножницами, двумя каучуковыми гребнями, еще одним ножом, револьвером, автоматом, несколькими пригоршнями боеприпасов и бутылью «Космоса». И сложил все это в бесформенный и потрепанный, пораженный гнилью гладстоновский портфель, извлеченный из угла, где валялась среди кучи хлама разбитая стеклянная табличка «Кожаные товары».

— Полагаю, я добыл достаточно для первого раза, — решил он, куда в большем волнении, чем если бы обнаружил жилу, изобилующую отборными бриллиантами. — Да, начало положено. А теперь что-нибудь для Беатрис.

Радостный, как школьник с полным карманом выигранных шариков, он выбрался из руин магазина и двинулся обратно к башне. Но едва прошел сотню футов, как внезапно отпрянул, испустив резкий крик тревоги. У его ног, на самом виду, под молодым кленовым сеянцем, лежало нечто, от чего его пробрало ледяным холодом. Он подхватил этот предмет, уронив свою кувалду.

— Что? Что? — пролепетал он, взирая на свою находку расширенными, непонимающими глазами. — Боже милосердный, да как это? Да что это? — вскричал он. Ибо держал на ладони не что иное, как широкий и толстый кремневый наконечник копья.

Глава 9. Вперед, против превосходящих сил

СТЕРН ВЗИРАЛ НА зловещую находку с куда большим беспокойством, чем если бы увидел подлинное изделие марсиан с их товарным знаком. Он не мог подобрать слов, и даже сколько-нибудь подобающей случаю мысли не возникало, он только и мог что стоять, точно громом пораженный, с гнилым кожаным портфелем в одной руке и каменным наконечником в другой. Затем вдруг проорал проклятие и собрался уже метнуть находку прочь. Но опомнился, прежде чем сделать это.

— Нет, это бесполезно, — протянул он. — Если каменный осколок у меня в руке то, чем кажется, а не просто игра природы, то это означает… Боже, да что же это означает? — Он содрогнулся и с опаской огляделся. Казалось, все его расчеты рушатся и все его планы обращаются в ничто. Стерн пристально изучал кусок кремня у себя на ладони. Вполне осязаемый, безупречный образчик неолитического искусства, не длинней трех с половиной дюймов, а шириной в один с четвертью в самом широком месте. Отверстия для ремней, которыми его надлежало приторочить к рукояти, также были хорошо заметны. Небольшая, умело обработанная вещица. Окажись время и место иными, инженер счел бы находку сулящей благо. Но теперь…

— И все-таки, — произнес он вслух, словно пытаясь себя убедить, — это просто кусок камня. Что он доказывает? — И его сознание немедленно выдало ответ: «А знак, который Робинзон Крузо нашел на берегу, был всего-навсего следом стопы человека. Не обманывай себя».

Инженер стоял в глубоком раздумье мгновение или два. А затем вскричал:

— Ха! Ну и ладно! Пусть будет что будет, что бы там ни было!.. — И он бросил кусок кремня в портфель к прочей добыче. Вновь подхватил свою кувалду и двинулся дальше, но с большей осторожностью. «Все, что я могу, — думал он, — это просто идти вперед, как будто ничего не случилось. Если грянет беда, значит, грянет, вот и все. Полагаю, я смогу с ней справиться. До сих пор я со всем справлялся. Посмотрим. Какие бы ни выпали карты, выигрывает в конце концов более умелый». Он вернулся к источнику, где тщательно вымыл и наполнил бутыль «Космоса». Затем вернулся в Метрополитен, подобрал свою медвежью шкуру, которую скрепил проволочной булавкой, и приступил к долгому подъему. Свою кувалду он припрятал на втором этаже в помещении слева от лестницы. «В конце концов, не стоит придавать этому молоту слишком большое значение, — решил он. — Что мне нужно, так это топор. Не исключено, что позднее, днем, я опять смогу прогуляться до той лавки и найти его. Если топорище утрачено, вполне смогу изготовить новое. С этими двумя револьверами, пока не отыщу какие-нибудь ружья, полагаю, мы в безопасности от чьих угодно копий».

Он огляделся, обозревая повсеместное запустение. Помещение, куда он попал, было некогда обширной и роскошной конторой, ввергнутой ныне в жалкое состояние. В пыли у окна что-то смутно блестело. Как выяснилось, то был осколок настенного зеркала, которое висело здесь когда-то с наклоном и упало, когда сгнила рама. Он протер его и с нетерпением всмотрелся в отражение. У него вырвался изумленный возглас.

— Это что же, у меня такой вид? Ну, это ненадолго! — Он приставил зеркало к стальной полосе оконного отверстия и достал из портфеля ножницы. Десять минут спустя лицо Аллана Стерна приобрело некоторое сходство с тем, к какому он привык. Правду сказать, подстригся он несколько неровно, особенно сзади, брови и бороду также не удалось подровнять как следует. Но тем не менее, образ дикаря сменился образом человека мало-мальски цивилизованного и накинутая на плечи белая шкура стала выглядеть вдвойне странно. Однако Стерн был доволен. Он торжествующе улыбнулся. — Посмотрим, что она на это скажет, — пробормотал он, вновь подхватив портфель и приступив к нелегкому восхождению.

Обильно вспотев и едва дыша, ибо он не стал особенно тратить время на отдых по пути, инженер добрался до своей конторы наверху. Еще на подходе он окликнул стенографистку по имени:

— Беатрис! А Беатрис! Вы проснулись? Вас уже можно видеть?

— Все в порядке, заходите, — радостно отозвалась она. И вышла ему навстречу. Протянула руку, приветствуя, и от улыбки, которой она его наделила, сердце его гулко забилось. Ему бы посмеяться ее изумлению и наивному восхищению переменами в его внешности, но его глаза непрерывно поглощали ее красоту. Ибо теперь, вновь пробудившаяся, полная жизни и бодрости после крепкого ночного сна, она была великолепна. Утренний свет выявил новые оттенки в ее дивных волосах, густым шелком ниспадавших на тигровую шкуру. А шкуру она скрепила у горла и на талии кусочками металла, найденными среди обломков туалетного шкафчика. Стерн пообещал себе, что не замедлит отыскать для нее гору золотых булавок и цепочек в каких-нибудь магазинах на Пятой авеню, пока она не сможет обзавестись настоящей одеждой. Когда она протягивала ему руку, бенгальская шкура соскользнула с округлого, теплого, кремово-белого плеча. При виде его вкупе с пышной гривой волос и серыми, пристальными, вопрошающими глазами его дыхание участилось. Но он поспешил отвести взгляд, не то как бы Беатрис не прочла его мысли. И заговорил. О чем? Едва ли он сам понимал. О чем угодно, лишь бы воспользоваться отсрочкой и овладеть собой. Но при этом его не покидало чувство, что всю свою предшествовавшую жизнь он, сосредоточенный на себе холодный аналитик, никогда не испытывал такого подлинного и непосредственного счастья. Прикосновение ее пальцев, мягких и теплых, начисто развеяло его беспокойство. Мысль, что он теперь работает для нее, служит ей, посвящает себя заботам о ней, на-полнила его трепетной радостью. И, как только смутное видение будущего поманило его, страхи отпрянули, как упали ветхие лохмотья, которые он бросил в лесу у воды.

— Итак, мы оба встали и готовы действовать, — заметил он достаточно обыденно, правда, голос его прозвучал чуть неуверенно. Ему доводилось когда-то шагать по узким мосткам на высоте в шестьсот футов, работать в кессоне под водой прилива с включенными на полную мощность воздушными насосами, уберегавшими его от смерти. Он качался в люльке, спускаясь с небоскреба. Но никогда не испытывал ничего, подобного нынешнему чувству. И это изрядно его изумило.

— Мне повезло, — сообщил он, — взгляните на это. — Он показал ей свои сокровища. Все содержимое портфеля, кроме копейного наконечника. Затем, передав ей бутыль, предложил утолить жажду. Она сделала это с благодарностью, а он тем временем рассказал ей о роднике. С лицом, полным любопытства и душевного подъема, она слушала. А когда речь зашла о купании, ее лицо выразило нескрываемую зависть.

— Это несправедливо, — заявила она, — нехорошо, что вы присвоили это открытие себе. Если вы покажете мне то место и немного подождете чуть поодаль в лесу, посторожите на всякий случай…

— Вы тоже не прочь выкупаться?

Она уверенно кивнула, и ее глаза просияли.

— Просто умираю, до чего охота освежиться, — призналась она. — Подумать только, я не принимала ванну столько лет!

— Я к вашим услугам, — провозгласил инженер. И на миг между ними воцарилось молчание, столь глубокое, что оба слышали слабый, отдаленный щебет ласточек выше по башенной лестнице. На задворках сознания Стерна все еще таился неуемный страх перед лесными опасностями, на которые намекал каменный наконечник, но он отогнал это чувство.

— Что же, идемте, — согласился он. — День прибывает, но сперва надо еще раз взглянуть на окрестности при утреннем свете с платформы там, наверху.

Она охотно согласилась. Вместе, обсуждая свои насущные дела, планы на новый день и ту удивительную жизнь, которая им теперь предстоит, они опять полезли вверх по лестнице. И опять выбрались на полуразрушенную растениями платформу из красной плитки. Там они стояли, вглядываясь в обширную, безмолвную и удивительную картину жизни в смерти. Внезапно инженер заговорил:

— Скажите, откуда те стихи, которые вы цитировали мне вчера вечером? Об огромном городе, погруженном в безмолвие?

— Ах, это? Ну конечно же Водсворт. Сонет, посвященный Вестминстерскому мосту, — улыбнулась она. — Вы теперь вспоминаете, не правда ли?

— Нет, — признался он с некоторым сомнением. — Я… видите ли, я никогда особенно не разбирался в поэзии. Как-то у меня жизнь сложилась иначе. Но я ничего против нее не имею. Как там говорится? Я очень хотел бы услышать.

— Я не помню все целиком, — задумчиво ответила она. — Но твердо знаю часть сонета:

И этот город, точно в одеянье,

В прекрасном чистом утреннем сиянье.

Суда, театры, башни, рынок, храм

Отворены и небу, и полям.

И ни дымка нигде на расстоянье…

На миг она призадумалась. Солнце, бросавшее низкие и длинные лучи наискось над водами залива и безбрежным вымершим городом, озаряло ее лицо. Оглядывая эту чудесную панораму, она непроизвольно подняла обе руки и, облаченная в одну лишь тигровую шкуру, стояла, подобно жрице древних парсов, приветствуя на башне молчания боготворимое светило. Стерн оторопело глядел на нее. Да впрямь ли это молоденькая женщина, которую он нанял в былые дни, в давно минувшие дни рутины, уныния, ордеров и спецификаций, сухой диктовки в конторе?

— Продолжайте, — потребовал он. — Что там дальше?

— А? Простите, я почти забыла. Я задумалась. А дальше там, кажется, так:

Еще ни разу солнечный восход Над этими долиной и холмами Не совершал такой переворот В моей душе. Река меж берегами Своею волей движется вперед.

Дома в дремоте. Боже, что же с нами Случится, если сердце вдруг замрет?

Она завершила этот грандиозный классический отрывок почти шепотом.

Оба стояли мгновение, ничего не говоря, поглощенные зрелищем этого странного и необъяснимого исполнения видения поэта. К самой их площадке в хрустальном утреннем воздухе поднимался едва уловимый ропот вод от ручейка в лесу. Птицы, гнездившиеся ниже их, были поглощены пением и утренними заботами, а в золотом небе наверху ласточка стремительно неслась наискось к некой цели, скрытой листвой. Далеко впереди на реке кружились и парили белые пятнышки, не иначе как чайки, белоснежные, пре-красные и свободные. Они метались туда-сюда, вились по спирали и садились отдохнуть на колышущуюся воду.

Стерн глубоко вздохнул. Его правая рука обвила упругое, облеченное в мех, тело его спутницы.

— А теперь идем, — сказал он, вернувшись к практической стороне жизни. — Ванна для вас, завтрак для нас обоих, а затем работы невпроворот. Пошли.

Глава 10. Ужас

ПОЛДЕНЬ ЗАСТАЛ ИХ изрядно продвинувшимися в нелегких трудах. Совместная работа, уверенная и дружная, когда прошлое на время забылось, а будущее еще не обозначилось, укрепила их дружбу. Эти несколько часов явственно доказали, что если только не случится что-нибудь неожиданное и неблагоприятное, у них есть более чем верный шанс победить.

Для начала они убедились, что их обиталище на сорок восьмом этаже весьма непрактично, ведь это означало каждый раз тратить уйму времени и сил на подъемы и спуски по захламленным лестницам, и они поспешили найти себе другой лагерь. Для этого вполне годилась анфилада служебных помещений на пятом этаже, выходящая прямо на прекрасные зеленые кроны Мэдисонского леса. Примерно за час они изгнали всех пауков и летучих мышей, убрали мусор и пыль и придали этому месту вполне пристойный вид.

— Что же, для начала неплохо, — заметил инженер, отступив и придирчиво оглядев работу. — Не вижу, почему бы нам не устроить себе здесь вполне уютную квартиру. Не слишком высоко, чтобы сюда возвращаться, но достаточно высоко для безопасности, сюда вряд ли заберутся медведи и волки, да и… кто угодно еще, кто шастает по ночам. — Он рассмеялся, но воспоминания о каменном наконечнике окрасили его веселье некоторой тревогой. — Через день-два я сооружу что-нибудь вроде наружной двери. Или баррикаду. Но сперва мне нужен топор и кое-что еще. Обойдетесь без меня ненадолго?

— Я предпочла бы пойти с вами, — задумчиво ответила она с подоконника, где присела отдохнуть.

— О нет, прошу вас, не теперь, — взмолился он. — Первое: мне надо залезть наверх и принести химический набор и все прочее. Затем я пойду на охоту за посудой, лампой, маслом и всяким прочим. А вы поберегите силы. Побудьте здесь, позаботьтесь о нашем новом доме.

— Так и быть, — уступила она, немного печально улыбнувшись. — Но я и в самом деле вполне в состоянии идти.

— Позднее, пожалуй, но не сейчас. Пока. — И он направился к двери. Тут его поразила новая мысль. Он вернулся.

— Кстати, — сказал он, — неплохо бы изготовить что-нибудь вроде кобуры для револьвера. — Он кивнул на гладстоновский портфель. — Из лучшего куска этой кожи мы сможем сделать что-нибудь мало-мальски годное.

Они обсудили этот проект, он вырезал заготовку ножом, а она изготовила тонкие кожаные тесемки, чтобы нести чехол. Вскоре изделие было готово. Как и ремень, на котором кобура вешалась у талии. Грубое и нехитрое, но вполне подходящее для своих целей.

— Сделаете такую же для себя к моему возвращению, — предложил он, подхватив оружие и пригоршню боеприпасов. Он проворно наполнил магазин. Патроны позеленели от времени. Множество ржавых пятен обезобразили былой блеск оружия. Стерн подошел к окну, прицелился и спустил курок. Тут же раздался знакомый резкий звук. Несколько листьев отлетели от дуба в лесу и зигзагом поплыли вниз в ярком и теплом солнечном свете.

— Похоже, револьвер в порядке! — рассмеялся инженер, отправляя старое оружие в новую кобуру. — Вот видите, порох и капсуль запечатаны в патроны и практически не пострадали. А теперь давайте-ка зарядим и ваш. Если хотите чем-то заняться, можете поупражняться на вон том мертвом сучке. И не бойтесь тратить боеприпасы. В этом древнем городище должны сохраниться миллионы патронов. Миллионы. И все наши. — Он опять рассмеялся и, вручив ей другой револьвер, удалился. Прежде чем одолеть сто футов вверх по башенной лестнице, он услышал приглушенные хлопки и с удовлетворением понял, что Беатрис уже учится стрельбе из револьвера.

«И ей это тоже может пригодиться. Нам обоим. Еще как. И не угадаешь когда», — подумал он, нахмурившись и продолжая путь. Эта мысль так неприятно давила на него из-за кремневой находки, что он придумал в тот день новый повод, позволивший ему не брать Беатрис в лес в исследовательскую вылазку. Повод был тем более убедителен, что Стерн оставил ей дома достаточно работы: изготовить для них обоих какую-нибудь одежду и сандалии. Теперь, когда Беатрис заполучила ножницы, такая задача не была невыполнима. Стерн принес большие охапки мехов из магазина в аркаде и оставил ее, счастливую и поглощенную делом.

Он провел остаток дня в разведке окрестностей от Шестой авеню до Третьей на восток и от Двадцать седьмой улицы на юг до Юнион-сквер. С револьвером в левой руке и ножом в правой, обрубая мешавшие проходу кусты, лозы и колючие побеги, он медленно двигался вперед и внимательно высматривал крупную дичь. Но, хотя ему и удалось отыскать лосиные следы на углу Бродвея и Девятнадцатой, он не нашел ничего крупней рыси, которая зарычала на него с дерева, нависавшего над горестными руинами памятника Фаррагату. После одного выстрела рысь, скача и вопя от боли, умчалась прочь.

Стерн заметил, что остался кровавый след.

— А я все-таки не разучился стрелять за все эти годы! — обронил он, склонившись и рассматривая пятна крови. — Это еще может здорово пригодиться.

Затем, по-прежнему бдительный и настороженный, продолжил разведку.

Он установил, что город, как таковой, полностью прекратил существование.

— Ничего, кроме следов улиц и беспорядочно нагроможденных руин, — подвел он итоги, — и повсюду лес и разнообразная дикая растительность. Деревянные строения исчезли полностью. Кирпичные и каменные почти рассыпались. Держится только сталь, и ту тронула ржавчина. Ничто не осталось неповрежденным, разве кое-какие бетонные сооружения. — Ха-ха! — язвительно рассмеялся он. — Если бы строители двадцатого века могли предвидеть подобное, не стали бы так заноситься. И они еще болтали об инженерии!

И, как ни бесполезно это было, он испытал известную гордость, заметив, что одно здание на Семнадцатой улице сохранилось несколько лучше, чем большинство других.

— Моя работа, — изрек он, кивнув с мрачным удовлетворением. И двинулся дальше. Он проник в подземку на Восемнадцатой улице, с большим трудом сойдя по лестнице, пробиваясь через кусты и массы обломков, свалившихся с крыши. Огромная труба, которую он увидел, была почти закупорена мусором. В ней было скользко и влажно, в нос било ядовитыми испарениями, пространство меж древних рельс изобиловало отвратительными лужами. Сами рельсы местами начисто отсутствовали, в других местах сохранились лишь их ржавые куски. Пучеглазая жаба бесстыдно воззрилась на человека из длинной гряды покореженных обломков, оставшихся от поезда и теперь нагроможденных здесь, словно памятник торжеству смерти. Сквозь проломы сводов потолка бессчетные дожди и бури обрушивались вниз, и буйная трава разрослась там и тут, куда только проникал свет солнца. Здесь отсутствовали холмики людского праха, в отличие от аркады. Их давным-давно стерло время. Стерн содрогнулся, более подавленный здешним зрелищем, нежели в каком-либо ином месте, которое успел посетить.

— А их прямо распирало от гордости за свою работу, — прошептал он, пораженный ужасом. — Их распирало не меньше, чем финансистов, церковников, торгашей. И всех прочих. От напыщенной гордости за свои учреждения, свой город, свою страну. Ну и вот…

Он не замедлил выбраться наружу, чудовищно подавленный тем, что увидел. И занялся добычей новых припасов из развалин магазинов. Теперь, когда его изумление почти улеглось, он начал испытывать страх одиночества.

— Ни одной живой души. Не с кем словом перемолвиться. Кроме Беатрис! — воскликнул он вслух, и его собственный голос так пугающе прозвучал в этом лесу смерти. — Все сгинули! Никого и ничего! О Господи, а если бы у меня и ее не было? Как долго я выдержал бы один и не лишился разума?

Эта мысль обожгла его страхом. Он решительно отбросил ее и приступил к работе. Натыкаясь на что-нибудь ценное, он с жадностью подхватывал это. Труд, как он заметил, удерживал его от неосознанной боязни того, что могло случиться с Беатрис или с ним, если вдруг что-то пойдет не так. Последствия гибели любого из них двоих, как он понимал, будут поистине чудовищны.

Пробираясь по Бродвею, он много чего нашел. И собрал находки в полу своей медвежьей шкуры. Ему попались вещицы самого разного рода и назначения. Он отыскал глиняную трубку, все деревянные давно канули в небытие. И стеклянную банку табака. Он взял их как бесценные сокровища. А еще ему попались новые банки со съестным. И запас редких вин. Кофе. Соль. В маленькой французской лавочке медных товаров напротив Флэтриона ему попалось немало чашек и тарелок и вполне годная лампа. Как ни странно, в ней даже сохранился керосин. Герметически запечатанный, он не смог испариться.

Наконец, когда удлиняющиеся тени Мэдисонского леса предостерегли Стерна, что день близится к концу, он подался, тяжело нагруженный, обратно мимо источника и далее по тропе, которая уже сделалась заметной, в их убежище в Метрополитен.

«То-то она удивится, — думал он, с усилиями взбираясь по лестнице, отягощенный своей ношей. — Хотел бы я знать, что она скажет, когда увидит все эти бесценные для домашнего хозяйства сокровища?» И он радостно поспешил вперед. Но не успел добраться до третьего этажа, как услыхал сверху крик. Затем несколько раз прогремел револьвер. Стерн остановился, прислушиваясь в тревоге.

— Беатрис! О, Беатрис! — возопил он. голос его поник и заглох в разрушенных проходах. Новый выстрел.

— Откликнись! — взмолился Стерн. — Что случилось? — Он поспешно избавился от своей ноши и, подгоняемый великим страхом, рванулся по разбитой лестнице. Он мчался в их убежище, в их дом, выкликая ее имя. Ответа не последовало. Он замер как вкопанный. Лицо его посерело.

— Милосердные небеса! — пролепетал он. Беатрис исчезла.

Глава 11. Тысяча лет!

СНЕДАЕМЫЙ ТОШНОТВОРНЫМ ЛИПКИМ страхом, таким, какого не испытывал ни разу в жизни, Стерн с мгновение стоял столбом, вконец оторопелый. Затем повернулся. Выбежал в коридор. Его голос, сопровождаемый неистовым эхом, разнесся под давно заброшенными сводами. И почти немедленно услышал позади себя смех. Он резко развернулся, дрожа и едва дыша. И распахнул руки для страстных объятий. Ибо Беатрис, смеющаяся и раскрасневшаяся, спускалась по лестнице. Никогда еще инженеру не открывалось зрелища более впечатляющего, чем эта женщина в наряде из шкуры бенгальского тигра, которая с улыбкой спешила ему навстречу.

— Что? Вы испугались? — спросила она, внезапно перестав улыбаться, ибо увидела, что он стоит перед ней бледный и лишенный дара речи. — Почему? Что здесь могло со мной случиться?

Вместо ответа он крепко обнял ее и прошептал ее имя. Но она поспешила высвободиться.

— Перестаньте, что вы делаете? — вскричала она. — Я вовсе не собиралась вас пугать. И даже не знала, что вы уже здесь.

— Я услышал выстрелы. Позвал. Вы не ответили. Тогда…

— Вы обнаружили, что я ушла? Я не слышала вас. Ничего особенного, в конце концов. Так, ерунда…

Он повел ее обратно в комнату.

— Что случилось? Расскажите.

— Да поистине какая-то нелепица.

— А именно?

— Я занималась ужином, как видите. — И она кивнула на припасы, выставленные на чисто вы-метенном полу. — И вдруг…

— Да?

— Вдруг огромный ворон вплыл в окно, описал круг, прянул на нашу говядину и попытался с ней улететь.

Стерн испустил вздох облегчения.

— И всего-то? — спросил он. — Но что за стрельба? И куда ты отлучалась?

— Я на него набросилась. Он стал защищаться. Я закрыла окно. Он твердо решил улететь с пищей. А я твердо решила, что этого не будет. Пришлось схватить револьвер и открыть огонь.

— И что дальше?

— Это его испугало. Он вылетел в коридор. Я пустилась в погоню. Он стал кругами подниматься над лестницей. Я опять выстрелила. Побежала вперед. Полезла по лестнице. Но он, скорее всего, выбрался через какое-нибудь отверстие. И пропала наша говядина! — Вид у Беатрис стал весьма грустный.

— Не беда. Я принес много чего еще. Там, внизу. Но скажи, ты его ранила?

— Боюсь, что нет, — призналась она. — Правда, на лестницу упало перо или два.

— Хорошо! — со смехом вскричал он. Его страх превратился в ликование, что он видит ее вновь, целую и невредимую. — Но, пожалуйста, больше так меня не пугай, ладно? А пока что… впрочем, все в порядке. Теперь если ты немного подождешь и не станешь сражаться еще с какой-нибудь дикой тварью, я спущусь и принесу мою новую добычу. Я рад, что ты не растерялась, — медленно добавил он, серьезно посмотрев на нее. — Но я не рад мысли, что ты кого-то преследуешь в этих развалинах. Кто знает, в какую дыру ты можешь провалиться. Или что еще может стрястись.

Ее улыбка, когда он ее покидал, была задумчивой. Но ее глаза, необычайно яркие, следили за ним, пока он не исчез, спускаясь по лестнице.


ЭНЕРГИЧНЫЕ ШТРИХИ. ЛИНИЯ там, линия здесь, и много оставлено воображению. Именно так это можно выразить на картине. На картине, воспроизводящей разрушение всех обычных связей человеческой жизни, распад человеческого общества. Где все стремится воспрянуть из праха. Где будущее, если таковое возможно, однажды произрастет на пепелище прошлого. Энергичные штрихи, выражающие движения энергичных людей, заполнили бы слишком большое пространство. Невозможно описать и десятую долю действий Беатрис и Стерна за последующие четыре дня. Даже перечисление всего с трудом раздобытого ими превратило бы эту главу в каталог. Так что стоит кое-что пропустить. День за днем мужчина, выходя иногда один, иногда с женщиной, трудился, словно титан, среди руин Нью-Йорка.

Хотя более девяноста процентов былого богатства этого города давно исчезло да и самые стандарты благополучия полностью изменились, все же немало осталось для собирателей урожая. Они приносили в свое убежище бессчетные вещи, более или менее поврежденные. А ведущую туда лестницу Стерн починил там и сям, срубив в лесу несколько подходящих деревьев. Ибо у него теперь был топор, найденный в той самой сокровищнице Карриера и Брауна, заточенный на влажном плоском камне у родника и насаженный на топорище из молодого деревца. Это орудие, как и полагал инженер, оказалось бесценным и немало воодушевило нового владельца. Оно стоило больше, чем тысяча тонн золота в слитках. В той же лавочке удалось отыскать хорошо сохранившееся эмалированное ведро и несколько посудин поменьше. Раздобыли они и ножи, гвозди, кое-какие небольшие инструменты, а также превосходный карабин и дробовик — оба, как рассудил Стерн, можно привести в полный порядок с помощью масла и тщательного ремонта. Что до боеприпасов, то инженер не сомневался, что поблизости можно откопать их целые горы. «С помощью стали и моей кремневой находки, — размышлял он, — я смогу когда угодно разводить огонь. Древесины больше, чем достаточно, о щепах и говорить не приходится. Так что первый шаг к возрождению цивилизации обеспечен. Будет огонь, и все остальное не за горами. А через какое-то время я, возможно, налажу новое производство спичек. Но пока что мои несколько унций фосфора, а также сталь и кремень хорошо мне послужат».

Беатрис, как истинная женщина, с воодушевлением приступила к задаче превращения заброшенных контор пятого этажа в настоящий дом. Энергии у нее оказалось не меньше, чем у инженера. И очень скоро их обиталище сделалось вполне уютным. Стерн изготовил для Беатрис метлу, нарезав ивовых прутьев и связав их кожаными тесемками. Исчезли и пауки, и пыль. Быт налаживался. Чтобы их питание не сводилось к консервам, банки которых выстроились вдоль одной из стен, инженер охотился на дичь, какая ему попадалась: белок, куропаток и кроликов. Посуда из металла, в первую очередь из чистого золота, раздобытая в магазинах на Пятой авеню, заняла почетное место на грубом самодельном столе. Они теперь ценили золото не за красоту и не воздавая дань обычаю, а просто за то, что этот металл отлично противостоит натиску времени. В руинах великолепного торгового заведения близ Тридцать первой улицы Стерн нашел подвал, отворенный морозами и медленной порчей стали. Там валялось свыше кварты алмазов, больших и маленьких, круглых и ограненных, они просто были повсюду рассыпаны. Но ни одного из них Стерн не взял. Они стоили теперь не больше, чем речная галька. Но он отобрал увесистую золотую брошь для Беатрис, чтобы та закалывала свою одежду. И еще кое-какие кольца и дорогую некогда бижутерию с камушками. В конце концов, Беатрис тоже дочь Евы.

Мало-помалу у них много чего набралось, включая и зубные щетки, которые Стерн нашел запечатанными в стеклянных контейнерах, и ряд золотых туалетных принадлежностей. Польза была теперь первой заботой. А красота постольку поскольку.

В одном из углов квартиры со временем появился недурной подбор инструментов: одни уже годные для дела, другие нуждались в чистке, правке и насаживании на рукоять. А в некоторых случаях в новой закалке. Появились в доме и два грубых стула. Северное помещение использовалось для приготовления пищи, оно же служило мастерской. Ибо там, у окна, через которое мог уходить дым, Стерн сложил круглый каменный очаг. Здесь Беатрис царствовала над своими медными кастрюлями и сковородами из небольшой лавочки на Бродвее. Здесь же Стерн помышлял, изготовив со временем пару кожаных мехов, воздвигнуть алтарь Вулкану и Каину.

Оба они благодарили неведомых богов, кто бы те ни были, за то, что Беатрис оказалась хорошей стряпухой. Она изумляла инженера разнообразием кушаний, которые умудрялась приготовить из припасенных консервов, дичи, которую подстреливал Стерн, и свежей зелени, собранной у родника. Эта еда, наряду с самым что ни на есть черным кофе, позволяла им поддерживать себя в хорошем состоянии.

— Я, безусловно, начал прибавлять в весе, — засмеялся Стерн после обеда на четвертый день, раскуривая трубку с ароматным табаком с помощью горящей бересты. — Мне становится тесна моя медвежья шкура. Тебе придется либо найти мне новую, либо прекратить творить чудеса на кухне.

Она ответила ему улыбкой, удобно расположившись на солнышке у окна и потягивая кофе из золотой чашки с ложкой из такого же чистого золота. Стерн, ощущая майский ветерок у себя на лице и слушая птичьи песни из глубины леса, ощутил блаженство, прилив здоровья и радость, такую, какой не испытывал за всю жизнь. Здоровье того, кто трудится на свежем воздухе, крепко спит и отменно переваривает пищу, и радость от свершений и присутствия очаровательной женщины.

— Полагаю, мы живем очень недурно, — ответила она, окидывая взглядом остатки обеда. — Язык и горох из баночки, жареная белка, куропатка и кофе кого угодно удовлетворят. Но вот только…

— Что?

— Не хватает тостов с маслом и сливок к кофе, ну и сахара.

Стерн от души расхохотался.

— Не многого же ты хочешь! — воскликнул он, порядком развеселившись, и выпустил облако дыма из трубки. — Наберись терпения, всему свой срок. Я отнюдь не волшебник. Вряд ли за четыре дня мне хватило бы времени разыскать отдаленного потомка древних коров, не гак ли? Или вырастить тростник и изготовить сахар. Или найти зерно для посева, расчистить участок под пашню, вспахать его, проборонить, засеять, присмотреть за посевами, сжать, развеять, смолоть и преподнести тебе мешок первосортной муки! Вот уж в самом деле задачка!

Беатрис нахмурилась в ответ на его болтовню. На миг воцарилось молчание. Он затянулся своей трубкой. Некоторое время глядел на Беатрис. Затем, отведя взгляд, заметил тоном, которому постарался придать небрежность:

— Кстати, Беатрис, мне пришло в голову, что мы довольно неплохо справляемся для старых людей. Очень старых.

Она непонимающе подняла взгляд.

— Очень? — переспросила она. — Насколько старыми ты нас считаешь?

— Очень, — ответил он. — Да, у меня появилось на этот счет кое-какое представление. Надеюсь, оно тебя не встревожит.

— С чего бы это? Как это оно меня встревожит? — спросила она со странным выражением лица.

— Видишь ли, прошло довольно много времени с тех пор, как мы погрузились в спячку. Именно так. Я проделываю небольшие расчеты снова и снова, когда есть время. Ну, и удалось кое-что сопоставить. Во-первых, существенной отправной точкой оказалась пыль на укрытых участках. Уровень накопления ее в доступных для наблюдения местах не может указывать на что-то меньшее, чем космическую или звездную пыль. Это очевидно. Далее, уровень разрушения камня и стали дает еще один индекс. А минувшей ночью я взглянул на Полярную звезду в свой телескоп, пока ты спала. Добрая старая звезда, разумеется, сместилась. Кроме того, я наблюдал известные эволюционные изменения в растениях и животных вокруг нас. Это мне тоже помогло.

— И… и что же оказалось? — спросила она с любопытством, но не без дрожи в голосе.

— Думаю, я получил более или менее верный ответ. Конечно, результат пока лишь приблизительный, как говорится у инженеров. Но данные по различным пунктам более или менее сходятся. И я не сомневаюсь, что подсчитал дату в пределах ста лет в ту или в эту сторону. Не такая уж большая погрешность, учитывая ограниченность средств для работы.

Глаза Беатрис расширились. Пустая золотая чашка выпала из ее руки и покатилась по дочиста выметенному полу.

— Как? — вскричала она. — В пределах ста лет? Так, значит, вы имеете в виду, что прошло много больше столетия?

Инженер снисходительно улыбнулся.

— Ну-ну, — умоляюще произнес он. — Попробуйте догадайтесь, например, сколько вам в действительности лет, учитывая, что с каждым днем вы становитесь все моложе?

— Двести, может быть? Ой, нет, неужели так много? И подумать страшно.

— Послушайте, — продолжал он. — Если исходить из того, что вам было двадцать четыре, когда вы впали в спячку, то теперь вам…

— Сколько?

— Вам теперь, по самым скромным подсчетам, около тысячи двадцати четырех. Порядочно, не так ли? — И, видя, как она на него таращится, со смехом добавил: — Не стоит оспаривать факт. Или увиливать от него. Он так же верен, как и тот, что вы самая прекрасная женщина на всем белом свете.

Глава 12. Вместе

ПРОХОДИЛИ ДНИ, ПОЛНЫЕ дела, дни тяжкого труда и достижений, богатые опытом и уроками, в счастье, в мечтах о том, что принесет будущее. Беатрис соорудила порядочный гардероб для них обоих. Одежда, после того как мех был коротко сострижен ножницами, не казалась чрезмерно теплой, хотя в некоторые дни не вполне удобной, но мужчина и женщина мирились с этим, ибо ничего другого у них не было. Обильные купания и хорошая пища обеспечили им великолепную физическую форму, этому содействовали и активные физические упражнения. А между тем, отчасти по состоянию листвы, отчасти по высоте солнца, которую Стерн определял с известной точностью, пользуясь простым самодельным квадрантом, они поняли, что май заканчивается и близится июнь.

Домоводство никоим образом не отнимало у Беатрис все время. Она часто выходила с ним в походы, которые он называл пиратскими вылазками. Порой они заходили довольно далеко, до развалин верфей и пирсов или до ввергнутого в плачевное состояние Нижнего Бродвея и некогда оживленных ульев городка газетчиков, а то и до Центрального парка или того, что осталось от двух больших железнодорожных терминалов. Эти два места, некогда главные ворота города, произвели на Стерна особенно мучительное впечатление. Развалившиеся рельсы, крошево из останков локомотивов и роскошных пульманов, поросших буйными травами, солнечные лучи, бьющие через провалы в крышах вокзала «Пенсильвания», где когда-то миллионы людей спешили и суетились, поглощенные своими мелкими и тщетными заботами. Все это ввергло его в скорбь, и он с радостью покинул это место, ныне занятое джунглями, птицами и зверями. «Sic transit gloria mundi, — пробормотал он, в печали оглядывая опрокинутые колонны у фасада, заросший вход, потрескавшиеся и упавшие арки. — Так проходит мирская слава. А болтали, что это возведено на века». Именно во время одной из таких экспедиций инженер нашел и припрятал незаметно для Беатрис еще один тревожный артефакт. То была кость, разбитая и расколотая, не такая уж и старая, обглоданная, с отчетливыми следами зубов. Он подобрал ее случайно у западной стороны развалин Городской ратуши. Стерн распознал манеру, в которой кость раскололи камнем, чтобы добраться до мозга. Вид этой мрачной находки оживил его страхи, удесятерив их против прежнего, и наполнил его ощущением некоего затаившегося поблизости зла, гибельной опасности для них обоих. Хуже того, инженер с первого взгляда распознал верхнюю часть бедренной кости человека, или, по меньшей мере, некоего высокоразвитого антропоида. А следа каких-либо обезьян, не говоря уже о человекообразных, он пока не находил в лесах Манхэттена. Он долго размышлял о находке. Но не сказал Беатрис ни слова ни о ней, ни о кремневом наконечнике. Только старался держать глаза и уши открытыми на случай каких-то новых свидетельств. И никогда не решался покинуть здание без ружья и револьвера с магазинами, полными лучших патронов. Беатрис ходила тоже хорошо вооруженная и вскоре стала таким ловким стрелком, что могла сбить белку с вершины ели или попасть в цаплю на лету. Как-то ее зоркий глаз усмотрел оленя в зарослях бывшего Грэмерси-парка, давно утратившего аккуратную железную ограду и свободно разросшегося во все стороны, буйно и неистово. Беатрис мгновенно выстрелила и ранила зверя. Стерн выстрелил следом за ней и промахнулся. Олень умчался прочь по лесу и вскоре был за пределами досягаемости. Они не без труда поспешили похожим на узкую долину участком леса, когда-то бывшим Ирвинг-плейс. В двухстах ярдах к югу от парка они опять заметили зверя. И от одного-единственного выстрела Беатрис он с шумом рухнул наземь.

— Браво, Диана! — возликовал Стерн и с воодушевлением побежал вперед. Охотничий азарт охватил его не меньше, чем в былые дни у Гудзонова залива. Каким жарким было удовольствие убивать, если это означало пищу. На бегу он извлек свой нож из кожаных ножен, которые изготовила для него Беатрис. Теперь у них было свежей оленины сколько душе угодно. Они жарили ее на раскаленных добела угольях своего очага, такую сочную и ароматную, что словами не описать. Немало мяса они закоптили и засолили на будущее. Шкуру Стерн решил выдубить, используя кору ивы и яму с водой, вырытую близ родника. Он также добавил туда коры дуба, чернильных орешков и побегов сумака.

— Полагаю, эксперимент удастся, — заметил он, погружая в яму шкуру и придавливая ее камнями. — Это как общие предписания давным-давно сгинувших докторов: всего понемногу, и так или иначе совершится желаемое действие.

Огромное многообразие задач, возложенных на него ныне, начало уже не на шутку испытывать его изобретательность. Несмотря на богатство своих практических знаний и отработанные умения, он поразился, какие огромные требования предъявляет самая простая человеческая жизнь. Теперь им с Беатрис приходилось обходиться без общественного сотрудничества, которое прежде казалось само собой разумеющимся. Изменение условий начало менять представления Стерна почти обо всем. До него теперь полностью дошел смысл пословицы «Один в поле не воин». Он на своей шкуре ощутил, что мир был таким, каким был, вследствие сложной системы взаимных отношений и взаимной зависимости огромных количеств людей. Он стал видеть исчезнувшие социальные проблемы в их истинном свете теперь, когда все, чему требовалось противостоять, было неразумным и всепоглощающим доминированием природы. И это принесло гигантскую пользу инженеру. Твердый индивидуализм, в основе своей анархический, которому он с гордостью следовал тысячу лет назад, стал мишенью для сокрушительных ударов с самых первых дней их новой жизни вне общества. Но ни у него, ни у его спутницы не было особенно времени для отрешенных размышлений. Каждый миг требовалось срочно решить какую-то задачу, и каждый день казался насыщенней делами, чем предыдущий. Однако за едой или вечерами, когда они сидели рядышком при свете лампы в обжитой ими конторе, оба находили удовольствие в сумбурных гаданиях о том да о сем. Они часто обсуждали катастрофу и свое спасение. Стерну пришли на ум кое-какие опыты профессора Рауля Пикте с животными, француз на долгие периоды погружал их в анабиоз внезапным замораживанием. Кажется, здесь угадывался ответ на вопрос, как они избежали смерти в ходе столь многих зим, с тех пор как их охватила спячка. Они пытались вообразить себе и картины, последовавшие за катастрофой, ужас давно миновавшего дня и медленное необратимое разрушение памятников рода людского. Часто разговоры при сиянии каменного очага затягивались за полночь, и они касались великого множества сторон предмета. Стерну эти часы представлялись счастливейшими в жизни. Ибо он и эта прекрасная женщина в такие часы становились близки как никогда, это волновало, завораживало, и Стерн мало-по-малу стал чувствовать, что любовь, зародившаяся в глубине его сердца, не осталась без взаимности. Но пока Стерн сдерживался и не заговаривал в открытую о своих чувствах. Он понимал, что это немедленно все изменит, а их постоянно ждала срочная работа.

— У меня нет сомнений, — промолвил он как-то, когда они сидели и беседовали, — что мы с вами последние представители человечества, я имею в виду цивилизованного, оставшиеся где-либо в мире. Если бы уцелел кто-то еще, где-нибудь в Чикаго или Сан-Франциско, Лондоне, Париже или Гонконге, они сделали бы уже какую-нибудь ощутимую попытку связаться с Нью-Йорком. Этот город, ведущий центр финансового и промышленного мира, был бы их первой целью.

— Но предположим, — заметила она, — что были и другие, совсем немногие, здесь и там, и они лишь недавно пробудились, как мы. Разве они смогли бы успеть так быстро дать нам о себе знать?

Он с сомнением покачал головой.

— Может быть, где-то есть кто-то другой, — медленно ответил он, — но, в любом случае, в этой части света нет никого. Нет, никого нет в этом отдельном Эдеме, кроме вас и меня. Как бы там ни было, а я Адам. Вы, разумеется, Ева. А древо? Мы его не нашли. Пока.

Она быстро и ошеломленно взглянула на него. Затем уронила голову, чтобы он не мог видеть ее глаза. Но на ее щеке, шее и висках, там, куда отлетели великолепные густые волосы, он увидел приливающую краску. На некоторое время он забыл о трубке. Он глядел на Беатрис со странным блеском в глазах. И некоторое время ни слова не было сказано между ними. Но мысли…

Глава 13. Великий опыт

МЫСЛЬ О ТОМ, что могут быть и другие им подобные в отдаленных уголках земли, не покидала ум Беатрис. На следующий день она опять завела об этом беседу со своим спутником.

— А что, если в мире есть еще несколько горсточек таких, как мы, может, несколько сотен, рассеянных тут и там? — рассуждала она. — Они могли проснуться один за другим лишь для того, чтобы умереть, ибо оказались в куда менее благоприятных условиях, чем довелось нам с вами? Может, тысячи лежали в спячке, как и мы, а проснувшись, стали голодать, пока не умерли?

— Трудно сказать, — взвешенно ответил он. — Вне сомнений, такое не исключается. Кто-то мог избежать великой погибели на большой высоте. Скажем, на Эйфелевой башне. Или где-нибудь в горах. На плато. Самое большее, что мы можем сейчас, это предполагать такую вероятность. И…

— Но если где-то еще есть люди, — в нетерпении перебила она с озарившимися надеждой глазами, — разве нет способа войти с ними в контакт? Почему мы не пытаемся? А что, если только один или два в каждой стране уцелели, если бы мы все могли объединиться и образовать общую колонию… Как вы думаете?

— Вы имеете в виду, что разные языки, искусства и прочее может пока еще быть не утрачено? Колония могла бы расти и процветать, человечество вновь овладело бы Землей и стало на ней господствовать через несколько десятилетий? Да, конечно. Но даже если больше никого и нет, у нас нет причин отчаиваться. Об этом, впрочем, мы пока говорить не станем.

— Но почему бы нам не попытаться что-то установить? — настаивала она. — Если есть хотя бы ничтожный шанс…

— Черт возьми, я попробую! — вскричал инженер, захваченный новой мыслью, загоревшийся новой целью. — Как? Пока не знаю, но посмотрим. Скоро способ найдется, если только я буду об этом думать.

В тот же день он отправился по Бродвею мимо медной лавки к развалинам телеграфа напротив Флэтриона. Внутрь он проник не без трудностей. Горестное зрелище являл собой этот некогда оживленный узел нервной системы страны. Скамьи и прилавки исчезли полностью, инструменты были разрушены коррозией до неузнаваемости, все в отвратительном беспорядке. Но в заднем помещении Стерн нашел большое количество медной проволоки. Деревянные катушки, на которые она была намотана, пропали, но сами мотки сохранились.

— Прекрасно! — воскликнул исследователь, подобрав несколько мотков. — Как только я доставлю их в Метрополитен, думаю, первый шаг к цели будет сделан.

К ночи он собрал достаточно проволоки для своего первого опыта. На следующий день они с Беатрис обследовали развалины древней радиостанции на крыше со стороны Мэдисон-авеню. Они попали на крышу, выбравшись из окна на восточной стороне башни и воспользовавшись пятнадцатифутовой лестницей, изготовленной Стерном из необработанных сучьев.

— Смотрите, она почти не тронута, — заметил инженер, обведя рукой круг, — только падающие камни пробили дыры там и тут. Видите эти пробоины в помещениях ниже? Ладно, вперед. Я поработаю топором, и если крыша выдержит меня, то вас и подавно.

Чуть погодя они отыскали другую дорогу на маленькую станцию. К счастью, это крохотное зданьице построили из бетона и оно по-прежнему стояло почти неповрежденное. Они попали внутрь через искрошенную дверь. Ветра небесные за столетия унесли весь до единой пылинки прах оператора. Но аппарат стоял на прежнем месте, заржавевший, иззубренный и в беспорядке, а Стерн высмотрел наметанным глазом признаки надежды. Час тщательного ремонта убедил инженера, что здесь можно чего-то добиться. И тогда они взялись за дело. Сперва с помощью Беатрис Стерн натянул антенну из медной проволоки от платформы башни до крыши станции. Грубая работа, но их цели она вполне соответствовала. С этой антенной он соединил починенный аппарат. Проверил, все ли в порядке. Затем провел провод по стене здания, чтобы соединить его с одной из динамо-машин в подвале. Все это отняло два с половиной дня напряженного труда в перерывах меж добыванием пищи, стряпней и домашними делами. И вот наконец…

— Теперь нужна энергия! — воскликнул инженер. И, взяв лампу, спустился вновь осмотреть динамо и удостовериться, что не ошибся и одну или две из машин можно запустить. Три машины мало что обещали, ибо вода просочилась внутрь и они заржавели настолько, что не подлежали восстановлению. Четвертая, ближайшая к Двадцать третьей улице, в силу прихоти обстоятельств оказалась защищена брезентовым чехлом. Теперь чехол превратился в груду гнилых обрывков, но он, по крайней мере, так долго защищал машину, что она не получила серьезных повреждений. Стерн работал добрую часть недели, пользуясь инструментами, которые смог найти или сделать, ему потребовалось изготовить гаечный ключ для самых крупных гаек, разобрать машину, смазать, почистить, поправить и наладить часть за частью. Коммутатор был в скверной форме, щетки подверглись изрядной коррозии. Но он паял и латал, стучал молотком, пилил и нагревал. И наконец с большими усилиями вновь собрав машину, решил, что она заработает. «Пар» было следующее важное слово, когда он проводом соединил динамо со станцией на крыше. А это случилось на восьмой день работы. Осмотр бойлерной, куда он попал, разобрав массу упавших камней, вдохновил его на дальнейшее. Проникнув туда со слабо светящей лампой, он в нетерпении огляделся и понял, что до успеха не столь уж и далеко. В глубинах, сопоставимых с недрами Великих пирамид Гизы, хотя здесь стояли сырость и духота, время во многом потеряло свою разрушительную силу. Стерн выбрал котел, который выглядел крепким, и стал искать уголь. И нашел обильный запас, хорошо сохранившийся в бункерах. Он работал несколько часов, возя уголь в стальной тачке и сгружая перед топкой. Куда ведет дымоход и в каком он состоянии, Стерн не знал. И не мог бы угадать, куда и как вырвутся продукты сгорания, но решил довериться удаче. Его передернуло при виде заржавевших жаровых и паровых труб, связанных с трубами динамо-отсека, лишившихся асбестовой оболочки и текущих в нескольких местах сочленений. Он являл собой некое подобие сказочного гнома, когда вертелся и возился в этих мрачных местах при тусклом свете керосиновой лампы. Пауки, черви и большая серая крыса были единственным его обществом. И, конечно, с ним оставалась надежда.

— Не знаю, может, я и дурак, что затеял такую возню, — сказал он, с сомнением осматривая устройство. — Не исключено, что запущу здесь нечто такое, что не смогу остановить. Водяные часы протекают, водомеры заклинило, клапан безопасности ржав до основания. О, дьявол… — Но он продолжал работу. Что-то неудержимо вело его вперед. Ведь он был инженер. И американец. Следующей задачей было наполнить котел. Для этого требовалось носить воду в двух ведрах от источника. Это отняло три дня. И вот после одиннадцати дней тяжкого, изнурительного труда в мрачном подземелье, испытывая недостаток в инструментах, возясь с испорченными материалами, обнаженный и потный, угрюмый, изнуренный, едва живой, он подготовил все для опыта, несомненно самого чудного в истории рода людского.

Он воспламенил топку обломком сухого дерева, затем набил ее до отказа углем. Полтора часа спустя сердце его наполнило волнение, смешанное со страхом и чувством усталости, при виде пара, сперва белого, затем голубого и редкого, который стал, шипя, выходить из мест протечек в длинной трубе.

— Никакого способа определить давление или что-то еще, — заметил он. — Не угадаешь, попаду я в преисподнюю или нет. — И он отступил от слепящего полыхания топки. Обнаженной рукой вытер пот со лба. И повторил: — Не угадаешь. Но с помощью Всевышнего я отправлю это послание, и точка.

Глава 14. Движущиеся огни

ЕДВА ДЫША ОТ усталости и волнения, Стерн вернулся в машинный отсек. Наступил решающий момент, он взялся за ржавое колесо тормоза, чтобы запустить динамо. Его заклинило, оно не поддавалось. Ожесточенно выругавшись, инженер схватил большой гаечный ключ, пропихнул через спицы и приналег. Застонав, колесо поддалось. Повернулось. Инженер опять приналег.

— Пошла! — заорал он. — Давай! Трогай!

С шипением, словно выражая неудовольствие, что ее разбудили после многовекового сна, машина понемногу пришла в движение. Несмотря на всю смазку Стерна, каждая деталь визжала в мученьях. Неровная дрожь охватила машину, когда та начала прибавлять обороты. Динамо загудело, неистово, протестующе заскрежетало и заскрипело. Привод из просмоленной конопли натянулся и задрожал, но выдержал. И, точно запряженный старым конягой драндулет, готовый развалиться, это древнее устройство, текущее, свистящее, трясущееся, голосящее на сто ладов, тем не менее заработало. Пусть оно казалось жалкой насмешкой над стародавним образом прекрасного рукотворного чуда, но оно работало. Свидетель свершившегося, инженер, вся жизнь которого прошла в благоговейном служении технике, испытал странное щемящее чувство. Он сел, вконец измученный, на пол. Лампа подрагивала в его руке. И все же, покрытый грязью, потом и ржавчиной, он испытал в этот миг торжество, какого ему не выпадало прежде. И тут же понял, что прохлаждаться рано. Много чего еще оставалось. Он опять встал и приступил к работе.

Сперва он удостоверился, что динамо двигается без серьезных нарушений. И что провода присоединены как должно. Затем опять до отказа набросал угля в топку и закрыл дверцу, оставив лишь достаточную тягу, чтобы обеспечить устойчивое нагревание примерно в течение часа. Покончив с этим, он вновь полез туда, где Беатрис в нетерпении ждала в маленькой радиостанции на крыше. Он ввалился на станцию едва живой. Тяжело дышащий, с безумными глазами, простерев черные от угля руки из белизны своей медвежьей шкуры, он являл собой необычайное зрелище.

— Она пошла! — вскричал он. — Есть ток. На некоторое время порядок. А теперь — проверка.

На миг он тяжело оперся о бетонную скамью, к которой был прикреплен аппарат. День уже близился к концу. Сияние вечера начинало гаснуть у дальнего горизонта, а за стенами сгущался угрюмый пурпурный покров. При неясном свете, проникавшем в дверной проем, Беатрис разглядывала его осунувшееся бородатое лицо, потное, покрытое угольной пылью. Безобразное лицо. Но не для нее. Ибо ей оно представилось лишь маской, за которой она усматривала могучую волю, отвагу и неутомимую изобретательность непобедимого человека.

— Итак, — рассмеялся вдруг Стерн, — итак, вызываем оператора с Эйфелевой башни? — И опять в угасающем свете пристально воззрился на аппарат перед собой.

— Полагаю, машинка не подведет, — рассудил он, надевая тронутые ржавчиной наушники. Положил руку на ключ и выдал на пробу несколько первых точек и тире. Едва дыша, Беатрис наблюдала за ним, не смея задавать вопросов. В диэлектрике зеленые искорки и пляшущие огонечки затрещали и зашипели, точно живые существа, духи неведомого рода. Стерна, который опять ощутил, что прикасается к животворной силе этого мира, наполнило новое бурное ликование. И все же, как бы ни преклонялся он перед наукой, а некое благоговение перед высшей силой прибавилось к этому могучему торжеству. Странный блеск сиял в его глазах, а дыхание выходило изо рта так торопливо, словно он саму свою душу отправлял в эфир вместе со знаками азбуки Морзе. Потянулся к волномеру. Тщательно и медленно стал проверять диапазон, увеличив до пяти тысяч, а потом обратно, прочесывая эфир по всей шкале. Наружу, наружу, в сгущающуюся тьму через пустыню мертвого мира, он запускал свои огоньки в неистовой мольбе. Его лицо стало суровым и страстным.

— Есть хоть что-то? Есть ответ? — спросила Беатрис, положив руку ему на плечо. Ее рука дрожала.

Он покачал головой. Опять включил ток. Опять запустил в эфир свой крик отчаяния, надежды и мольбы. Последний зов человека к человеку, который по чистой случайности мог взять да и услышать его среди руин иных городов в иных странах. «SOS! — потрескивали зеленые огоньки. — SOS! SOS!»

Ночь окончательно вступила в свои права, пока они ждали и вслушивались, пока вместе в крохотном сооружении на крыше лежащей в руинах громады рассылали по всей земле и небесам свой призыв, но тщетно. Прошло полчаса. Инженер, мрачный как смерть, вновь и вновь выпускал в пространство цепочки огоньков.

— Ничего, — вырвалось наконец у Беатрис. — Ты уверен, что не можешь…

Она не закончила вопрос. Ибо внезапно под ними, словно из самых недр земных, послышался сдавленный, мощный, негодующий рев. Задрожала каждая гнилая балка, каждое волоконце огромного полуразрушенного здания. Кое-где стали осыпаться и оседать участки стен, испуская долгие глубокие громовые раскаты, постепенно переходящие в более прерывистые и затихающие звуки.

— Котел! — догадался Стерн. Сбросив наушники, он вскочил и схватил Беатрис. Немедленно выволок ее со станции. Она завопила, когда огромная глыба откуда-то сверху, ревя, пробила крышу, и в сопровождении более мелких камней продолжила путь вниз через бесчисленные захламленные полы с такой же легкостью, с какой пуля проходит через листы бумаги. Они потеряли равновесие и покатились. Вся крыша закачалась и затряслась, точно изъеденная льдина в весеннюю оттепель. Далеко внизу что-то прогремело, проскрежетало и наконец затихло. Оба они только того и ожидали, что все сооружение разлетится, словно карточный домик, и станет грудой обломков, под которой они окажутся погребены. Но, хотя башня качалась и содрогалась, точно при землетрясении, она выдержала. Стерн обхватил Беатрис рукой.

— Смелее, — велел он. — Наберитесь мужества. Ну же! Ну!

Скрежет и гул летящих вниз камней и кусков стен прекратился, успокоилось и эхо. Стремительно взлетевшее вверх облако пара и дыма расползлось за краем крыши и пропало в густой ночи, наполненной резким северным ветром.

— Пожар? — предположила Беатрис.

— Нет. Там нечему гореть. Но идем, идем. Надо выбираться. Здесь больше нечего делать. Конец. Оставаться здесь теперь слишком большой риск.

Молчаливые и подавленные, они осторожно покинули поврежденную крышу. Им теперь много где приходилось двигаться в обход, дабы избегать вновь образовавшихся проломов и провалов.

Для Стерна это происшествие было особенно горестным. После почти двух недель изнурительного труда такая неудача просто с ума сводила.

— Взгляните! — внезапно воскликнул инженер, указывая под ноги. Огромная черная пропасть разверзлась перед ними, злобная пасть в сорок футов длиной и десять-двенадцать шириной с угрожающе иззубренным краем, еще шаг, и сорвешься в бездну.

Стерн уставился на нее, озадаченный, но миг спустя воззрился вверх, в ночную темноту.

— Понятно, — сказал он. — Одна из полутонных стрелок больших часов там наверху не выдержала и свалилась, только и всего. Хотя для нас это, пожалуй, слишком. А если бы мы или наше жилище как раз были прямо внизу? То-то вышел бы номер, а?

Они обогнули провал и приблизились к стене башни. Стерн подобрал примитивную лестницу, которая свалилась со своего места, и опять приставил к окну, из которого они сюда попали. Но как только Беатрис поставила ногу на первую перекладину, раздался ее крик. Стерн почувствовал, как дрожит ее рука у него на плече.

— Что такое? — удивился он.

— Смотри! Смотри!

Замерев в изумлении и страхе, она указывала далеко на запад в сторону Гудзона. Взгляд Стерна проследил за ее рукой. Стерн тоже чуть не закричал, но лишь пробормотал, запинаясь, нечто несвязное.

Там, невероятно далеко, крохотные, но вполне различимые, перемещались по чернильной шири вод скопления световых точек, сотни или тысячи.

Глава 15. Война на пороге

СТЕРН И БЕАТРИС простояли несколько секунд близ своей лестницы, лишившись дара речи и даже возгласами неспособные выразить то смятение чувств, которое возбудило это необъяснимое явление. Но чуть погодя Беатрис с бессловесным криком упала на колени рядом с круто вздымающейся стеной башни. Она закрыла лицо ладонями, и сквозь ее пальцы заструились слезы радости.

— Спасены, о, мы спасены, — твердила она. — Там люди. И они идут за нами!

— Есть вероятность, и очень небольшая, — отозвался он, — что эти лодки, каноэ, пироги или что там еще принадлежат белым людям, отдаленным потомкам немногих, чудом переживших катастрофу. Есть ничтожная вероятность, что эти люди цивилизованны или близки к тому. Почему они идут сюда через Гудзон в такую темную пору, с какой целью и в какое место, мы и догадываться не можем. Мы можем только ждать и наблюдать, готовые ко всему.

— Ко всему? — переспросила она. — Ты видел, как я стреляю. Ты знаешь.

Он взял ее руку и сжал. И опять воцарилось молчание, ибо началось долгое бдение здесь, в тени башни на крыше. Ни один из них не произносил ни слова около четверти часа. Наконец Стерн произнес:

— Смотри-ка. Огоньки гаснут. Каноэ не иначе как вплотную приблизились к берегу острова. И теперь их прячут под деревьями. Люди, кто бы они ни были, высаживаются на берег.

— А потом?

— Подождем и посмотрим.

Они постарались набраться терпения. Беатрис, поглощенная наблюдением, учащенно дышала. И даже инженер чувствовал, что его сердце бьется ускоренно. Между тем далеко на востоке над плоскими и унылыми руинами Лонг-Айленда небо засеребрилось за тончайшим покрывалом перистых облаков. Всходила бледная луна. Далеко внизу ветер заиграл густыми кронами в Мэдисонском лесу. Летучая мышь неуверенно закачалась у стены башни, а затем унеслась по дуге во мглу. Где-то высоко над головой сова разразилась горестной жалобой. Беатрис содрогнулась.

— Они будут здесь довольно скоро, — прошептал ее голос. — Не лучше ли нам спуститься и взять оружие? В случае чего…

— Ваша правда, — согласился он. — Погоди немного.

— Слышишь? Что это? — воскликнула она внезапно, задержав дыхание.

К северу от башни глухо и едва слышно раздавалось дробное биение, до странного дикарское.

— О небеса! — вырвалось у Стерна. — Боевая тревога. Тамтамы, будь я проклят!

Глава 16. Сбор воинств

— ТАМТАМЫ? ЗНАЧИТ, ОНИ дикари? — И Беатрис торопливо перевела дух. — Но что тогда?

— Пока не знаю. Известно наверняка лишь то, что они дикари. Два племени: одно с факелами, другое с барабанами. Два разных народа, как я полагаю. И эти с реки явились, чтобы вести переговоры, или биться, или еще что. Пау-вау, да и только. Близится беда, кто бы ни взял верх.

— Для нас?

— Смотря что и как. Может, нам удастся затаиться, пока все это безобразие не кончится. Если нет, да они еще и отрежут нас от воды, тогда… — и, не найдя слов, он промычал. Этот ответ вызвал у Беатрис странное ощущение. Секунду-другую она хранила молчание, затем заметила:

— Они где-то поблизости от Центрального парка, те, с барабанами. Вам не кажется? Как это далеко, по-вашему?

— Почти две мили. Ладно, пошли.

Они в молчании полезли по своей подрагивающей лесенке, добрались до ступеней в башне и спустились, миновав множество этажей, в свое жилище.

И здесь первое, что сделал Стерн, было зажечь свет, который он укрыл в углу за шкурой, натянутой, подобно экрану, от стены к стене. При таком освещении, слабом, но вполне пригодном, Стерн с минуту осматривал все их огнестрельное оружие. Он зарядил все стволы и удостоверился, что все в рабочем состоянии. Затем убедился, что боеприпасы в изобилии. И аккуратно сложил их у окон, выходящих на Мэдисонский лес, у двери, ведущей в анфиладу, и у лестничной площадки, открывающей доступ на пятый этаж. Затем опять задул свет.

— Два револьвера, карабин и дробовик, все на месте, — заметил он. — Все с магазинами. Полагаю, это ненадолго остановит нападающих, если дойдет до столкновения. Как боевой дух, Беатрис?

— Высок, как никогда, — прошептала она из темноты. Он различил неясное бледное пятно в том месте, где должно было находиться ее лицо, и вдруг почувствовал, как оно ему дорого, неизмеримо дороже, нежели он когда-либо подозревал.

— Хорошая девочка, — произнес он, вручая ей карабин. На миг его пальцы коснулись ее ладони. Затем, сделав быстрый вдох, он шагнул в сторону окна и опять прислушался. Она последовала за ним.

— Теперь значительно ближе, — заметил он. — Слышишь?

Они вновь прислушались. Барабаны звучали громче, глухо, зловеще, торопливой дробью, точно отголосок сердца под черепом больного лихорадкой. Смятенный и гневный гул, какой мог бы издавать пчелиный рой, летя по ветру.

— Может, пронесет? — прошептала Беатрис.

Стерн взглянул на нее с непроницаемым лицом, полным суровости и решимости. Губы его шевельнулись, но с них не сорвалось ни звука. Затем совершенно внезапно он испустил безрадостный смех. Он ярко и отчетливо вспомнил кремневый наконечник копья и обглоданную кость, расколотую так, чтобы добраться до мозга, изобилующую следами дикарских зубов. И по его позвоночнику пополз неприятный холодок. Он ощутил покалывание у загривка, волосы там явно встали дыбом. Непроизвольно он потянулся к своему револьверу.

— Итак, — насмешливо заявил он себе, — это нас все-таки настигло? И все мои оценки мира как начисто опустошенного никуда не годятся? Ну что же, это интересно. О, вот оно нагрянуло, так дружно, так обильно и так скоро.

Но Беатрис прервала мрачные мысли своего спутника, стоявшего и напряженно вглядывавшегося во тьму.

— Как великолепно! Как восхитительно! — вскричала она. — Подумать только, мы вот-вот опять увидим людей! Можете себе такое вообразить?

— Едва ли.

— Как? В чем дело? Вы говорите… как если бы это не было спасением!

— Я не это имел в виду. Просто… Полагаю, меня ошеломила неожиданность.

— Ну же! Дадим им знак огнем с вершины башни. Я помогу нести топливо. Или поспешим вниз им навстречу!

Крайне возбужденная, она опять вскочила на ноги и в пылком нетерпении вцепилась в руку инженера.

— Идемте. Идемте немедленно. Сейчас же.

Но он удержал ее.

— Неужели вы и впрямь думаете, что это было бы благоразумно? — спросил он. — Не лучше ли выждать?

— Но почему?

— А вы не понимаете? Мы… видите ли, я не знаю, как объяснить.

— Но они пришли, чтобы спасти нас, разве вы не видите? Каким-то образом и где-то они поймали наш сигнал. А мы станем ждать, и, возможно, они нас просто-напросто потеряют!

— Разумеется нет. Но сперва мы… нам нужно удостовериться, что все в порядке, сами понимаете. Что они и впрямь цивилизованные.

— Но так и должно быть, раз они поймали радиосообщение.

— О, так вы из этого исходите? Это лишь зыбкое предположение. Оно не доказано. Нет, нам не стоит торопиться ввязываться в игру. Надо ждать. Ждать и наблюдать. И хранить спокойствие.

Он пытался говорить твердо и бесстрастно, но чуткие уши Беатрис уловили тревогу в его голосе. С минуту Беатрис хранила молчание. А тем временем дрожащие огоньки плыли вперед и вперед медленно, но верно, точно огромная стая светлячков в ночи.

— Почему вы не возьмете телескоп? — спросила Беатрис наконец.

— Бесполезно. Это не прибор ночного видения. Через него мне их не разглядеть.

— Но так или иначе эти огоньки означают, что идут люди?

— Естественно. Но пока мы не узнаем, каковы они, лучше оставаться здесь. Я охотно поприветствую гостя, если он пришел с миром. А если нет, то для него приготовлены порох и пули, кипяток, камни и все прочее!

Она уставилась на инженера, переваривая его слова.

— Вы… уж не имеете ли вы в виду, — с запинкой произнесла она, — что это могут быть дикари?

Он вздрогнул.

— С чего вы так подумали? — спросил он, ища, как бы избавить ее от ненужной тревоги. Она сосредоточилась на своих мыслях. Огненные точки, подобно могучему течению Млечного Пути, медленно приближались по манхэттенскому берегу.

— Скажите мне, они дикари?

— Откуда я знаю?

— Достаточно легко понять, что у вас есть об этом свое мнение. Вы считаете их дикарями, не правда ли?

— Я думаю, что это весьма возможно.

— И если так… что тогда?

— Что тогда? Ну, если они только не милы и не кротки, этот старый город ждет жаркое время, вот и все. И кому-то сделают больно. Хорошо бы, чтобы не нам.

Больше Беатрис не спрашивала ни о чем минуты две. Но инженер чувствовал, как ее пальцы вцепились ему в руку.

— Я буду с вами до конца, — прошептала она.

Новое глубокое молчание. Ночной ветер стал играть с ее волосами и донес до его ноздрей теплый аромат женственности. Стерн глубоко вдохнул. Некоего рода головокружение, вроде того, что вызывает бокал вина натощак, накатило на него. Зов женственности манил его, но он стряхнул с себя его чары. И, наблюдая за ползущими огоньками, Стерн заговорил, больше для того, чтобы не думать слишком много:

— Так вот куда они идут, в Мэдисонский лес. Видите? — И указал на запад.

Там, далеко, по заросшей Четырнадцатой улице, среди деревьев вдруг полыхнул свет, исчез, появился вновь, к нему присоединилось два огонька, десять, сотня. И теперь на подступах к Мэдисонскому лесу несколько улиц сплошь засияли блуждающими огоньками, которые, колыхаясь и мерцая, приближались к площади. Здесь, там и везде сквозь густые массы листвы наблюдателю уже была видна неясная движущаяся масса, озаренная факелами, которые то горели ровно, то вздрагивали и едва не гасли от порывов ночного ветра.

— Словно чудовищные светляки ползут по деревьям! — воскликнула Беатрис. — Мы отсюда уже могли бы косить их! Боже, сделай так, чтобы нам не пришлось биться!

— Тсс. Подождем и посмотрим.

Теперь с севера, откуда шло второе воинство, еще громче раздались звуки, выражающие готовность к бою. Ритм ударов в тамтамы участился, оставаясь таким же печальным, гулким и недобрым. А затем вдруг тамтамы полностью умолкли. В ночном воздухе проплыл напев, вой, который взлетел и стал затихать, пока не прекратился, раздался опять, опять заглох и вновь зазвучал, но теперь к нему присоединилось много новых голосов. А с площади внизу ответил пронзительный, высокий, полузвериный крик.

У инженера по спине пуще прежнего побежали мурашки.

«Что мне нужно теперь, — подумал он, — так это около ста фунтов качественного динамита. Или галлон нитроглицерина. А еще лучше десяток капсул моего изобретения, “пульверита”. Пожалуй, это весьма быстро решило бы дело. Стало бы джокером в игре. Гм, а почему бы не изготовить? У меня остались реактивы, разве я не состряпаю полпинты? В стеклянных фляжках. Полагаю, это было бы здорово».

— Они на вид черные, — внезапно ворвался в его мысли голос Беатрис. — Вон там. И там.

Она указала в сторону источника. Стерн увидал движущиеся тени. Затем в проеме веток обозначилась рука, держащая факел. Тело получеловеческое. Видение пропало. Но он видел достаточно.

— Черные, да. Иссиня-черные. Так, по крайней мере, кажется. И вы видели, какого они роста? Не крупнее обезьян. О господи!

Он невольно содрогнулся. Ибо теперь существа, точно орава отвратительных призраков из недоброго сна, рассыпались по всему лесу у подножия Метрополитен. Толпа распространилась за ручей и далее до Пятой авеню. Там гуще, здесь реже, без какого-либо порядка или последовательности, перемещающаяся, ропщущая, бесформенная, кажется не имеющая никакого плана по причине своего животного состояния. Здесь и там, где раздавались на миг ветви деревьев, колышущиеся огни позволяли увидеть часть большой массы. Нигде ни пятнышка белизны. Всюду темно и неясно. Точно в колеблющемся видении проступают на миг там и сям темные головы. На миг красноватое свечение выхватит нагую руку, и вновь та пропадет. Где-то обозначится блестящая спина, где-то выставленная вперед нога, небольшая, кривая. До отвращения обезьянья. И вновь инженер увидел уродливую руку, длинную, худую, жилистую, сжимающую копье. Но едва увидел, та уже пропала, как не бывало.

— Кажется, эти уродливые человекообразные, черные и дикие, возникли в жутком калейдоскопе, который вертит безумец, — прошептал Стерн. Беатрис ничего не ответила, захваченная жутким зрелищем.

И опять до наблюдателей донесся нарастающий грозный гул с севера. И все громче, все отчетливей звучала боевая песнь. Опять вступили барабаны. Пронзительный смех вызвал эхо и угас среди лесов за руинами Двадцать восьмой улицы. Но на западных подступах к площади возникало все больше и больше огней. Толпа делалась все гуще и гуще. Теперь свет факелов стал достаточно ярким, чтобы мрачные отблески упали на стены с провалами на месте окон и дверей, подобные разбитым черепам давно не существующей цивилизации. До ноздрей мужчины и женщины донесся едкий, густой запах вара.

Птицы, разбуженные шумом, заметались в воздухе бесцельными зигзагами, испуганно вскрикивая. Одна даже ударилась о стену здания и упала, трепещущая, наземь.

Стерн, выразив в кратком слове жгучий гнев, поднял револьвер, но Беатрис положила руку ему на плечо.

— Рано, — напомнила она. Он оглянулся на нее. Она стояла рядом в пустом оконном проеме. Неясный свет с обширного и пустого свода небес, усеянного россыпью звезд, явил ему очертания ее лица. Она была бледна и задумчива, но держалась бодро. В Стерне всколыхнулась внезапная нежность. Он обвил ее рукой, на миг ее голова склонилась ему на грудь. Но лишь на миг.

Ибо вдруг свирепый рев пронесся по лесу и с севера нахлынули приливом факелоносцы, тут же началось общее смятение с криками, визгом, воем, глухими ударами и невнятным бормотаньем. Там внизу, в лесной тьме, завязался бой меж двумя странными огромными силами.

Глава 17. Стерн решился

КАК ДОЛГО ЭТО продолжалось, что значило, каковы были подробности, наблюдатели не могли бы сказать. Это нельзя было определить с такой высоты в таком мраке, нарушаемом лишь случайным отблеском света выглянувшей из-за несущихся мимо облаков луны. Стерн и Беатрис мало что поняли в сути этой примитивной войны. Они не знали, как развивались события, кто, где и когда одолевал или уступал. Понимали только, что факелы мечутся взад-вперед, военные барабаны отчаянно грохочут и две оравы демонов с воплями, в кровожадном упоении истребляют одна другую. Шло время. Барабаны убывали. Но число факелов не уменьшалось. И как только забрезжил несмелый рассвет, бой оборвался и началось бегство и безжалостное преследование. Мужчина и женщина наверху видели, как странные твари бегут и вопят, как их сваливают ударами, как их убивают, и они испускают дух там в лесу, и горестные стоны павших сливаются с торжествующими воплями их погубителей.

— Фу! Звериная война! — Инженер содрогнулся. И наконец отвел Беатрис от окна. — Пошли, светает. Прочь отсюда.

Она подчинилась, шагая так, словно не могла избавиться от жутких чар. Села на свою меховую постель, закрыла руками глаза и некоторое время не двигалась. Стерн наблюдал за ней. И вновь его рука нащупала рукоять револьвера.

«Я давно мог бы угодить в эту толпу, — размышлял он, — а то и мы оба. К чему все это, кто может сказать? Но это выступление против самой ночи, против мира, каким бы мертвым он ни был. Если бы это не означало тратить добрый боеприпас почем зря…» Загадочный гортанный стон внизу в лесу привлек его внимание. Он шагнул к окну и опять поглядел вниз. Там все переменилось буквально до неузнаваемости. Никаких звуков, свидетельствующих о битве, а лишь унылый жалобный ропот, как если бы победители готовились к некоему мрачному обряду.

В середине леса у родника уже горел небольшой костер. Под взглядом Стерна нечеткие фигуры носили к огню топливо. Инженер видел, как вверх по спирали то и дело взметываются снопы искр, как дым стал гуще, а затем и пламя возросло. Вокруг, бросая зловещий отсвет, скопилось несколько сотен факелов. С одной стороны инженер различал группу, явно занятую какой-то деятельностью, но какой именно, определить не мог. И вдруг оттуда вырвался крик боли, а затем резкий стон, который быстро оборвался. Еще один вопль. Третий. И вот в пляшущее пламя полетели какие-то темные уродливые предметы, и поднялся могучий рев. К нему вскоре прибавился пронзительный напевный стон. Внезапно загремели барабаны, но иначе, нежели прежде.

— Слышите? — спросил инженер. — Факельщики не иначе как истребили другое воинство и завладели барабанами. Теперь они сами в них бьют. И прескверно.

В свете костра возникали и пропадали неясные силуэты. Их огромные искаженные тени падали на экран листвы. Существа ускоряли шаг и телодвижения. Затем, внезапно вскричав, принялись за дело. Все они находились у костра. Стерн видел, как они кружатся, толпятся, топчутся, черные и жуткие.

— Свиньи! — выдохнул он. — Погодите, вот я изготовлю пинту-другую пульверита!

Пока он говорил, суета улеглась, и в лесу настала тишина, полная ожидания. Что-то влекли к костру, и все прочие тут же расступились. Ветер окреп. Гуще повалил дым. Зачирикала новая перепуганная птица, трепеща крыльями над верхушками деревьев. Затем раздался вопль, пронзительный, протяжный и жуткий. Он все взлетал, пока не оборвался булькающим и сдавленным звуком. Резкий лязг, торопливая возня, кряканье. И опять всеобщее молчание. И вот дружно вступили барабаны. Возобновился танец, куда безумней, отвратительней и жутче прежнего.

— Колдовство! — вырвалось у Стерна. — Шаманство! Чем быстрее я пущу в ход пульверит, тем лучше!

Окончательно избавившись от неуверенности, настроенный теперь на вполне определенную деятельность, инженер повернулся спиной к окну. На его лбу выступил холодный едкий пот. Его переполняли ужас и отвращение. Но он заставил себя улыбаться, когда в первом отблеске алой утренней зари приблизил лицо к лицу Беатрис. Но тут, к своему безмерному облегчению, обнаружил, что та спит. Вконец измученная долгим напряжением, бдением и трудом последних тридцати шести часов, она прилегла и провалилась в сон. И теперь безмятежно распростерлась, такая прелестная, лишь наполовину видимая в утреннем сумраке. Одна рука пересекала ее грудь, другая была подложена под голову. Склонившись, Стерн наблюдал за ней в течение долгой минуты. Со странным чувством он слушал ее ровное дыхание, ловил аромат теплой зрелой женственности. Никогда она не казалась ему такой совершенной, столь безмерно любимой и столь желанной.

И мысль об этой ораве в лесу внизу, о том, что может случиться, если их все-таки вдруг обнаружат и захватят, заставила отвердеть его лицо. Взгляд стал свирепым, и он крепко сжал кулаки. На краткий миг, склонившись еще ближе, он бесшумно и нежно тронул губами ее волосы. И, когда снова поднялся, его взгляд сулил мало добра любому, кто посмел бы угрожать его спящей подруге.

— Теперь за работу, — провозгласил он. И тихо вступил в свою комнату, где находилось его оборудование и реактивы. Прежде всего он выставил на пол двухквартовый медный чайник, а рядом, тщательно отбирая, выложил ингредиенты для приготовления своего особого взрывчатого вещества.

— Теперь воду для промывания, — сказал он, взяв еще одну крупную посудину. Подошел к ведру с водой. И тут остановился, внезапно в тревоге нахмурившись.

— Как! — воскликнул он. — Но у нас и пинты не осталось. Вот так-так. Нечего сказать, положение.

Он быстро вспомнил, как великие труды предшествующего дня, опыт с радио и прочее не дали ему сходить к роднику и пополнить запасы воды. Теперь, как бы горько он ни упрекал себя за это упущение, толку не было. Как ни взгляни, а воды у них нет.

— Может, пинта и наберется, — произнес он. — А мне нужен галлон, самое малое. Не говоря уже о питье для двух человек. А там, у ручья, разбила лагерь вся эта орава. О боже всемогущий!

Он негромко присвистнул. Затем, пытаясь найти решение столь важной задачи, принялся расхаживать по комнате. День, проникнув через окна, осветил его суровые и твердые черты. Совсем рядом дуновение утреннего ветерка всколыхнуло верхушки деревьев. Но обычного оживленного щебета птиц, прыгающих по ветвям, сегодня не слышалось. Ибо ниже, под деревьями, все еще не унялись празднующие победу бесноватые твари. Стерн с досады пылко, пусть и едва слышно выругался. Затем вдруг принял решение.

— Я спущусь, — произнес он. — Спущусь и посмотрю.

Глава 18. Важнейший вопрос

ТЕПЕРЬ, КОГДА СТАЛА ясна ближайшая задача, он ощутил огромное облегчение. Каковы бы ни были риск и опасности, это все же лучше, чем полное бездействие на башне, осажденной оравой отвратительных существ.

Прежде всего, как и в первое утро после пробуждения, когда он оставил Беатрис спящей, он написал для нее краткое сообщение, чтобы не беспокоилась. Записка, сделанная углем на куске гладкой кожи, гласила: «Мне нужно спуститься, чтобы добыть воды и кое-чего еще. Крайне необходимо. Не бойтесь. Я между вами и ими, хорошо вооруженный. Оставляю вам и карабин, и дробовик. Никуда не отлучайтесь и не бойтесь. Вернусь, как только смогу. Аллан». Он оставил это нехитрое письмо на видном месте. Затем, вновь удостоверившись, что все их оружие полностью заряжено, он положил карабин и дробовик рядом со своей запиской и посмотрел, насколько легко и наверняка можно выхватить каждый из револьверов из кобуры, изготовленной ее руками.

Еще раз он изучил картину внизу из переднего окна. А потом подхватил ведро и стал ровным шагом спускаться по лестнице. Бесшумно, словно кошка. На каждой площадке он останавливался и внимательно прислушивался. Вниз, вниз, вниз, этаж за этажом.

К его огорчению, хотя он ожидал и худшего, обнаружилось, что взрыв котла минувшей ночью сделал путь непроходимым. Было не спуститься с третьего этажа. Нижние лестничные пролеты так сильно пострадали, что не позволяли попасть в аркаду. От лестницы осталось беспорядочное нагромождение обломков за зияющим провалом в полу на площадке третьего этажа.

— Это означает, — сказал себе Стерн, — что мне надлежит найти другой путь вниз. И немедленно.

Он ревностно принялся решать эту задачу. Обследование нескольких боковых коридоров не дало ничего. Но наконец удача вывела его к лестнице, оставшейся сравнительно неповрежденной. По ней он и пробрался вниз с ведром в одной руке и револьвером наготове в другой, приглядываясь, прислушиваясь, ни на миг не теряя бдительности. Он оказался наконец посреди того, что осталось от некогда знаменитого Мраморного дворика. Теперь столбы с резьбой и позолотой были повалены, а чудесная балюстрада пропала, разве в некоторых местах сохранились фрагменты. Одна из гигантских колонн лежала внизу на треснутых мраморных плитах, другая, со все еще сохранившимся металлическим канделябром, изрядно накренилась, хотя и стояла. Но у Стерна не было ни времени, ни желания изучать эти горестные перемены. Он ускорил шаг и, после некоторых усилий и небольшой задержки, вновь попал в аркаду. Здесь взрыв оставил заметные последствия. Зиял безобразный пролом в полуподвал, массы рухнувшего потолка заблокировали путь, все витрины разлетелись. Все вокруг почернело от копоти. Пепел и грязь довершали умножившийся хаос, насколько позволял рассмотреть недостаточный утренний свет. Но Стерна это не взволновало, более того, даже малость взбодрило. «В случае стычки, — подумал он, — нет лучшего места для засады на этих адских каннибалов, их можно будет косить, точно траву, пусть летят себе стаями к своему Тофету!» И с мрачной улыбкой он стал осторожно пробираться к Мэдисонскому лесу, начинавшемуся сразу же за сосной в воротах. По мере продвижения его бдительность усиливалась, пальцы все крепче охватывали рукоять револьвера. «Первое, они не должны меня заметить», — сказал он себе. Он молча проник в разрушенное и захламленное помещение справа от выхода. Он знал, что здесь имеются глубокие трещины в наружной стене. И надеялся отыскать место, через которое, невидимый, сможет подглядывать. Он поставил ведро и на четвереньках, едва дыша, изо всех сил стараясь не произвести шума, задев что-либо на полу, чтобы не загремел камень и даже не хрустнула осыпавшаяся штукатурка, пополз вперед.

Да, из трещины в стене пробивался свет. Стерн бесшумно вклинился меж тронутой коррозией стальной балкой и треснувшим блоком гранита, за края которого зацепились зеленые усики лозы. Он так и эдак выворачивал шею. И вдруг с резким вдохом оцепенел и стал весь внимание. «Господи, — прошептал он. — Да что такое?»

Хотя с верхних этажей в свете факелов он уже составил себе некоторое представление о воинстве, это не подготовило его должным образом к тому, что теперь предстало его взору. «Как? Как? Да быть не может, — думал он. — Не иначе как в бреду мерещится. А? Я не сплю? Какого черта!» Побледневший, с вытаращенными глазами и разинутым ртом, инженер долгую минуту не желал верить собственным глазам. Ибо теперь ему, единственному белому мужчине, живущему в двадцать восьмом веке, довелось стать свидетелем самого странного зрелища, на какое когда-либо взирало цивилизованное существо за всю историю мира. Ни видения Де Квинси, ни вызванные наркотиками грезы Эдгара По не могли бы соперничать с этой жутью. Франкенштейн, Орля Мопассана, все фантастические чудища литературы прошлого казались пошлыми детскими страшилками по сравнению с тем, что наблюдал Стерн, инженер, человек науки, привыкший полагаться на факты. «Что это? Кто они? — спрашивал он себя, содрогаясь от зрелища того, что творилось в лесу. — Это люди или животные? Ни то, ни другое? Боже, помоги мне, да что все это означает?»

Глава 19. Неведомые существа

ПОЧТИ НЕОДОЛИМОЕ ОТВРАЩЕНИЕ, всеохватывающая брезгливость, больше духовная, чем телесная, мигом охватили наблюдателя при виде тех немногих из ночного воинства, что попались ему на глаза. Он полагал, что они непривлекательны, карикатурны, нелепы, но оказался не готов к степени безобразия этих существ, явленного в прибывающем свете дня. И пока он глядел, до него дошло, что имеется еще одна чудовищная проблема, куда более значительная и неотложная, чем он предвидел. «Я, конечно, ожидал, что это небольшое племя, — думал он. — Небольшое и, вероятно, уродливое, потомки немногих уцелевших в катаклизме. Но это…» И опять, зачарованный мрачным зрелищем, приник к трещине в камне и стал смотреть.

Слабый туман медленно плыл среди лесных деревьев, заволакивая дальние планы. Но на том ограниченном участке, который был доступен взгляду инженера, все можно было неплохо различить. Некоторые из тварей (так он назвал их мысленно, не найдя лучшего выражения) присели на корточки, лежали или копошились буквально в двух шагах. Костер у ручья почти угас. Судя по всему, шабаш кончился, и его участники располагались на отдых, пресыщенные сырой и кровавой плотью побежденного врага. Стерн запросто мог бы прицелиться из револьвера сквозь трещину в стене и застрелить многих из них. На миг он испытал сильное искушение избавиться от одного, а то и двух десятков, но благоразумие возобладало.

— Бессмысленно, — сказал он себе. — Это ничего не даст. Но когда я получу возможность ими заняться…

И опять, стремясь к наблюдению холодным и расчетливым взглядом приверженца науки, он изучал картину, лежащую перед ним. Он осознал, что более всего прочего поражает его в них и кажется зловещим и неестественным: цвет их кожи. «Не черный и даже не смуглый, — заметил он. — Ночью так казалось, но дневной свет показывает иное. Даже не красные и не медные. Что это за цвет? О небо, как это назвать?» Едва ли он подобрал бы слово. Сквозь туман они показались ему уныло-серыми, почти синими. Он вспомнил, что когда-то видел детский пластилин, порядочно использованный и грязный, того же оттенка, для которого явно не было определения на хроматической шкале. Некоторые твари были тем-ней, некоторые малость светлей, вне сомнений молодые, но всех отличал этот особый оттенок. Их кожа производила впечатление нездоровой, вялой, с пятнами, отталкивающей, точно у мексиканских псов. Вдобавок она поросла беловатой щетиной. Там и сям на телах тех, что крупнее, виднелись выпуклые бородавки. Вроде тех, что на спинах у жаб, и щетина на этих наростах была особенно густой. Стерн увидел, как волосы на шее у одной из тварей шевелятся и поднимаются, точно у шакала, когда сосед пихнул его, и из горла задетого исторглось дробное кряканье, негодующее и звериное.

— Милосердные небеса, что они такое? — вновь спросил себя Стерн, вконец озадаченный. — Чем они могут быть?

Еще одно существо в группе рядом привлекло его внимание. Оно лежало на боку, возможно, спало, спиной к инженеру. Стерн явственно увидел узкие плечи и длинные тонкие руки, покрытые знакомой щетиной. Одна простертая, похожая на лопатку цепкая рука покоилась на лесном мху. Вывернутые маленькие ножки, вроде обезьяньих, были подогнуты, стопы, хваткие, с хорошо выделенными большими пальцами, то и дело слегка подергивались. Голова, непропорционально большая и соединенная с несоразмерно маленьким телом тонкой шеей, была покрыта редким и тонким вьющимся пушком тусклого грязно-желтого оттенка. «Хорошая мишень, — подумал инженер. — С такого расстояния из моего тридцать восьмого я с ходу могу его продырявить!» Тут один из группы сел, отпихнул догоревший факел и зевнул, шумно, по-собачьи, и Стерн смог бросить короткий, но уверенный взгляд на острые собачьи зубы. Он увидел, что бесплотные губы и вялый подбородок существа покрыты запекшейся кровью. Язык был длинный, гибкий и покрытый жесткими пупырышками. Затем тварь встала, пытаясь обрести равновесие, на свои нелепые короткие ноги, с копьем в лапе, увенчанным кремневым наконечником грубой работы. При виде ее в полный рост Стерн содрогнулся. «Мне попадались дикари вроде этого, — подумал инженер. — Я их понимаю. И знаю животных. Они животные, вот и все. Но эти существа, о небеса!» И от осознания, что это не зверь и не человек, кровь инженера застыла в жилах. И все же он вынудил себя продолжать наблюдение и соблюдать осторожность. Лба почти не было. Нос бесформенный, хрящеватый, уши большие, отвислые и волосатые. Под тяжелыми надбровными дугами тусклые похотливые глаза, тупо мигающие, налитые кровью и жестокие. Стерн заметил, как рот закрывается, как нижние резцы накрывает верхняя губа, и при этом мелькает на миг желтизна, и слюна по-собачьи падает из уголка рта. Стерн опять содрогнулся и отпрянул. Он окончательно убедился, что перед ним некий неведомый вид получеловека, вероятнее всего ничего общего не имеющий с каким-либо из ранее существовавших.

И его потрясло не столько их безобразие, сколько безнадежное отступление вниз от стандарта человека. От кого они произошли? Он не мог и догадываться. Ему показалось, что есть что-то отдаленно монгольское в области глаза, скулы и в общих очертаниях того, что отдаленно напоминало лицо. Имелись также признаки негроида, и довольно сильные. Но откуда этот цвет? А общие характеристики разве не явно обезьяньи? Он снова взглянул. Теперь одно из маленьких пузатеньких чудищ, неуклюжее, с узловатыми коленями, почесывая черными когтями синюю в наростах шкуру, тащилось через лес. Подняло взгляд, ухмыляясь и лопоча. Стерн увидел, что у него явно молочные зубы. С крайней брезгливостью подметил, что они не плоские, а острые, как у собаки. «Никаких признаков травоядного, — подумал инженер. — Они питаются только мясом. И кто знает каким?» Его ум быстро оценил проблему. Он знал наверняка, что эти твари по уровню ниже, чем любое современное ему людское племя. Куда ниже бушменов, едва умевших считать до пяти. И все же более чем странно, они умеют пользоваться огнем, тамтамами, имеют некого рода шаманскую религию, обрабатывают кремень и грубо дубят кожу, о чем свидетельствовали белые набедренные повязки, которые они носили. «Хуже любых троглодитов, — сказал он себе. — Куда ниже, чем неандерталец четвертичного периода, судя по строению черепа, хуже, чем обладатели черепа с Явы, питекантропос эректус. И я наблюдаю их собственными глазами». Едва слышный звук позади него в комнате заставил бешено заколотиться его сердце. Пальцы онемели на рукояти револьвера, когда он отпрянул от своей щели в стене и, сощурив глаза, развернулся, готовый выстрелить. И тут же вновь отпрянул. Челюсть его отвисла. Глаза расширились, рука безвольно упала. Пистолет свободно закачался у бедра.

— Вы? — беззвучно выдохнул он. — Вы здесь?

В дверях большой пустой комнаты, великолепная в своем тигровом одеянии, держа в гибкой руке винтовку, стояла Беатрис.

Глава 20. Любопытство Евы

БЕАТРИС РАДОСТНО ГЛЯДЕЛА на него с мгновение, словно стремясь удостовериться, что он точно и наверняка жив, здоров и невредим. Затем с небольшим вздохом облегчения побежала к нему. Ее нога в сандалии слегка потревожила мусор на полу, подняв пыль. Стерн удержал Беатрис, подняв руку.

— Назад. Назад. Возвращайтесь быстро, — возникли на его дрожащих губах слова приказа. Мысль о том, что Беатрис находится так близко от оравы уродов, привела его в ужас. — Назад! Что вы здесь делаете?

— Я проснулась и обнаружила, что вас нет, — прошептала она.

— Да, но разве вы не прочли мою записку? Вам здесь не место.

— Я не могла не прийти. Как бы я осталась там одна, в то время как вы… Вы, быть может, в опасности… может, нуждаетесь во мне!

— Идемте, — велел он, в смятении не замечая, каким взглядом она на него смотрит. Взял ее за руку. — Идемте, мы должны выбраться отсюда. Мы слишком близко к…

— К чему? Что это, Аллан? Скажите мне, вы их видели? Вы знаете, кто они?

Как бы взволнован ни был инженер, а до него дошло, что она впервые назвала его по имени. И даже отчаянное положение не могло убавить того трепета, который охватил все его существо. Но он только сказал в ответ:

— Нет, не знаю, как их назвать. Пока не имею представления. Я их видел, да, но что они такое, одним небесам ведомо!

— Позвольте мне тоже взглянуть, — взмолилась она. — Вы глядели в эту щель в стене? Отсюда хорошо видно?

Она двинулась вперед, бледная от волнения, с горящими глазами и приоткрытыми губами. Стерн остановил ее, взяв за плечо.

— Нет. Нет, малышка, — прошептал он. — Нельзя. Действительно нельзя. Это слишком ужасно.

Она взглянула на него, не зная, что подумать или сказать. Их глаза встретились в этом убогом и сокрушенном временем месте, освещенном лучами унылого, туманного, серого утра. Затем Стерн заговорил, ибо в ее взгляде зарождались бессчетные вопросы.

— Я предпочел бы, чтобы вы туда не смотрели, по меньшей мере сейчас, — сказал он едва слышно, боясь, как бы звук его голоса не донесся за стену. — Отсюда ничего нельзя сказать.

— Вы имеете в виду…

— Идите обратно в аркаду. Там меньше опасность, что нас обнаружат. И мы сможем поговорить. Не здесь. Идите.

Она повиновалась. Они вернулись вместе во внутренний дворик.

— Видите, — кивнул он на пустое ведро для воды, — я еще не побывал у родника. И маловероятно попасть туда в скором времени. Если только… Ну, скажем, внезапно не случится что-то значительное. Думаю, эти типы заявились сюда довольно надолго и не станут спешить покинуть место такой удачной охоты после боя и пира. Насколько мне удалось понять, это место является для них некоей древней культовой территорией.

— Вы имеете в виду из-за башни?

Он кивнул.

— Да, если у них вообще есть какие-то религиозные представления или хотя бы предрассудки, таковые должны с высокой вероятностью сосредоточиваться вокруг наиболее примечательных объектов в их краях. Вероятно, источник для них священен. И схватка минувшей ночи — это род регулярно проводимого состязания за право доминирования на последующий период.

— Но, — произнесла она в тревоге, — если они задержатся, что станет с нами? Нам не обойтись без воды!

— Справедливо. И поскольку мы соленую воду пить не можем и не знаем, есть ли где поблизости другой источник, нам останется либо замаскироваться под этих типов, либо пробиться сквозь них. Но мы добудем воду наверняка, не бойтесь. А прямо сейчас мне нужно немного собраться с духом и взяться за дело. Кажется, они устроили отдых после приятной вечеринки. Если они только уснут, дело будет много легче.

Беатрис поглядела на него очень серьезно.

— Вы не должны выходить один, что бы ни случилось! — воскликнула она. — Я вас не пущу. Но скажите мне, — задала она новый вопрос, — как много вы о них успели узнать, чем бы они ни были?

— Не много. Кажется, они принадлежат к кочевому племени полулюдей, это все, что я пока могу сказать. Возможно, все белые и желтые люди полностью погибли в катаклизме и осталось лишь немного черных. Как вы знаете, черные устойчивы к некоторым опасным инфекциям, смертельным для других рас.

— Да. И вы имеете в виду…

— Вполне вероятно, что эти создания — отдаленные деградировавшие потомки людей иного времени.

— И тогда весь мир должен был развалиться, как произошло в Либерии, Гаити и Сан-Доминго, когда там перестали править белые?

— Да, только вышло много хуже. А вы, как я вижу, знаете историю. Если моя гипотеза верна и спаслось лишь несколько тысяч черных, легко можете себе вообразить, что случилось. Некоторое время, может быть пятьдесят лет или сто, они могли жить в условиях упадка цивилизации. Вероятно, английский язык сохранялся какое-то время в более или менее испорченном виде. Они могли кое-как поддерживать школьную систему, железные дороги, судоходные линии, газеты и церкви, банки и все прочее из той чудесной сложной системы, к которой мы привыкли. Но чуть погодя…

— Да? Что?

— Пустая оболочка разрушилась, вот и все. Это было неизбежно, как показывает история. Не прошло и ста лет после Туссена-Лувертюра и Дессалина на Гаити, как была забыта французская цивилизация и вернулись хижины из травы и человеческие жертвоприношения. Остров стал второй маленькой Центральной Африкой, во всяком случае его отдаленные районы. А у нас прошла тысяча лет с тех пор, как погибли белые.

Она поразмыслила с мгновение и покачала головой.

— Какая грустная повесть, — пробормотала она. — Какая неправдоподобная, ужасная, захватывающая повесть вышла бы, если бы ее кто-то знал или написал. Представляю себе, как все пришло в запустение. Как разваливались покинутые железные дороги, разрушались города, перестали ходить корабли, забывались язык, искусства и письменность, сельское хозяйство все больше сводилось к нескольким видам зерновых и картофелю, а затем его и вовсе не осталось. Все менялось, умирало, останавливалось. Множащиеся, но деградирующие люди покинули руины городов, которые не могли восстановить, устремились в поля, леса и горы, катясь вниз, вниз, к примитивному состоянию, через варварство, через дикость, к чему?

— К тому, что мы видим, — ответил инженер с горечью. — К животным, сохранившим, в силу жуткой насмешки судьбы, использование огня и примитивных орудий. Все это согласуется с одной теорией.

— А другой нет? — нетерпеливо спросила она.

— Да, и я хотел бы, чтобы с нами была тень Дарвина, или Геккеля, или Клода, чтобы помочь нам ее развить!

— Как вы это себе представляете?

— Ну, вроде следующего. Может быть, вся черная раса тоже оказалась сметена вместе с проними. Может быть, мы с вами и впрямь единственные представители рода людского, оставшиеся на свете.

— Да, но тогда как?..

— Как появились они? Послушайте. А не могут ли они быть итогом некоего совершенно иного процесса развития? Не могли ли какие-нибудь животные в изменившихся условиях существования привести к их появлению? Не мог ли какой-нибудь другой человекообразный вид сделать новый шаг к человеку в ходе эволюции, с тем чтобы в конечном счете заселить и подчинить себе всю землю?

С мгновение она не отвечала. Ее дыхание несколько участилось, пока она пыталась проникнуться до конца значением этой мрачной концепции.

— За миллион лет, скажем, — продолжал инженер, — потомки этих тварей вполне могли бы опять стать людьми или чем-то на них похожим. Другими словами, мы вполне можем быть свидетелями повторного сотворения рода людского. Но могут ли это быть настоящие питекантропы эректус, а не существа с бурой кожей и рыжеватыми волосами из учебников биологии? Вот какова наша проблема.

Она не ответила, но внезапное любопытство, одолев все прочие ее чувства, вспыхнуло в глазах.

— Дайте мне самой на них посмотреть! Я должна! Я хочу!

И, прежде чем он смог ее удержать, она устремилась обратно в комнату, которую они покинули.

— Нет, нет! Нет, Беатрис! — прошептал он. Но она не обратила на него ни малейшего внимания. И стала пробираться по захламленному полу. К тому времени, когда Стерн смог добраться до нее, она уже приложила лицо к длинной осыпающейся трещине в стене и с увлечением всматривалась в лес.

Глава 21. Ева становится амазонкой

СТЕРН ПОЛОЖИЛ РУКУ ей на плечо, пытаясь увести. Такое зрелище, как ему казалось, не подходило для нее. Но она пожала плечами, словно заявляя: «Я не ребенок. Теперь мы с вами на равных, и я должна видеть!» Так что инженер отступил. И тоже приблизил глаз к извилистой трещине.

При виде небольшого участка леса, доступного взгляду, и нескольких представителей дикой оравы его опять охватило мощное отвращение. В сознание приливом хлынула глубоко укоренившаяся любовь к роду мужчин и женщин, таких как они, к людям иных дней. Стерн, казалось, почти видел их снова, высоких, атлетически сложенных, с прямыми конечностями мужчин, гибких, с высокой грудью женщин, светлокожих, с густыми волосами, и все они вот уже тысяча лет как низвергнуты в бездну погибели и вечного забвения. Никогда прежде инженер не осознавал, как бесконечно близки для него ему подобные. Никогда он так не восхищался различными типами силы и красоты, как теперь, когда все они стали воспоминанием. «Фу, — думал он, бесконечно раздраженный тем, что видит. — А все эти твари похожи на муравьев из одного муравейника! Хотел бы я знать, имеется ли у них столько сообразительности и социальных навыков, сколько у муравьев». Он слышал учащенное дыхание Беатрис, тоже наблюдавшей за происходящим вовне. Там произошла заметная перемена. Туман поредел, ибо его разгоняли крепчающий ветер, проникший в Мэдисонскую чащу, и все выше поднимающееся солнце. Наблюдатели могли теперь видеть дальше, и оба обнаружили, что большая часть сообщества погружается в сон. Лишь немногие неуверенно блуждали тут и там вялым шагом, свидетельствующим о слабости в коленях. В ближайшей группе, которую у Стерна уже была возможность тщательно изучить, улеглись все, кроме одного. Теперь мужчина и женщина отчетливо слышали грубый звериный храп примерно десятка тварей.

— Уходите. Вы видели достаточно. Более чем достаточно, — прошептал он на ухо Беатрис. Она покачала головой и ответила едва слышно:

— Нет, нет! Как ужасно. И все же как захватывающе.

Затем случилось несчастье. Тривиальное, но так давно грозившее произойти! Стерн, пытаясь изменить положение на более удобное, положил правую руку на стену над головой. Небольшой осколок мрамора, давно готовый упасть, освободился и с резким щелчком отлетел от стальной балки, у которой они оба устроились. Звук был, наверное, не громче, чем когда в пальцах сломается карандаш, и все же в один миг три создания подняли огромные несуразные головы, внимательно и настороженно прислушиваясь. И стало ясно, что чуткостью они превосходят не только людей, но, пожалуй, и собак. Особь, которая, единственная из всех, стояла, мгновенно развернулась и сделала шаг-другой к зданию. Оба наблюдателя с ужасной отчетливостью увидели это существо среди сумрака и берез, красота которых находилась с ним в таком разительном контрасте. Ясно были видны и обезьяньи черты, и походка вперевалку, и сутулая спина, и кривые ноги, и длинные болтающиеся руки, и унылое злобное лицо. Прислушиваясь, тварь выставила вперед уродливую обезьянью голову, а волосы у нее встали дыбом. Разверзлась пасть, явив собачьи зубы и синие сморщенные десны. Морщины пересекли низкий унылый лоб. Наблюдая, как завороженные, за этой жутью, Стерн и Беатрис услышали, как тварь шмыгнула носом, словно учуяв опасность или добычу. Затем поднялась правая рука, когтистая лапа, сжимающая копье, замерла на миг. Из разверстой пасти с ужасающей силой и внезапностью вырвался нечленораздельный рык, исступленный и жуткий, не поддающийся описанию. Миг спустя возбуждение охватило весь лес. Наблюдатели видели только небольшой, подобный вееру участок, непосредственно примыкающий к зданию. Но по смятенному шуму, который возник, они поняли, что всполошилась вся орава. Вопль повторялся то здесь, то там. Затем возник пронзительный перемещающийся звук. В ближайшей группе твари вставали на свои рукоподобные ноги, держась нетвердо и тревожно озираясь, воя и пощелкивая, что звучало поистине отвратительно.

Внезапно немой страх охватил Беатрис. Впервые она осознала всю меру опасности и пожалела о настойчивости, с которой желала увидеть эту орду вблизи. Она побледнела и стала дрожать, ее трепещущая рука стала искать руку инженера. Он с мгновение, не двигаясь, продолжал глядеть в щель, завороженный самим ужасом явленной ему картины. Затем в поле зрения вдруг оказалась еще одна фигура. «Самка», — понял он с содроганием. Слишком уродлива, чтобы ее вид можно было вынести. У Стерна перехватило дыхание, он отпрянул от щели и обхватил рукой Беатрис. Вместе, беззвучно, как два призрака, они стали удаляться через помещение, через проход в неясно освещенную аркаду. Здесь они хотя бы ненадолго были в безопасности. Ясное дело, дальше требовалось отступить в Мраморный дворик и подняться по лестнице. Имелся лишь один вход в аркаду из леса, тот, где росла сосна. А доступу через него настолько мешала большая пробоина, что Стерн знал: большая толпа не сможет прорваться через этот вход, он сможет сдерживать нападение столько времени, сколько им с Беатрис хватит боеприпасов. Так что теперь они дышали свободно. Суматохи снаружи отсюда, из аркады, было почти не слышно. Они помедлили, чтобы обдумать дальнейшие действия. Беатрис в нетерпении глядела на Стерна.

— О, Аллан, как ужасно, — шептала она, — а ведь все я виновата со своим упрямством, со своим желанием непременно на них посмотреть. Простите меня.

— Тсс, — снова предостерег он ее. — Теперь это неважно. Главное теперь решить: напасть нам или выждать.

— Напасть? Сейчас?

— Не думаю, что есть смысл подниматься наверх без ведра воды. Нам предстоит ужасное время в муках жажды, не говоря уже о том, что я не смогу изготовить пульверит. Нужна вода! Если бы не было вас, я бы просто-напросто вломился в их ораву и посмотрел бы, кто победит. Но… увы, у меня нет права так рисковать….

Беатрис схватила его руку и потянула его к дверям.

— Идемте! — воскликнула она. — Если мы с вами не сможем им противостоять, у нас нет права жить, вот и все. Вы знаете, как я теперь умею стрелять. Идемте же!

Ее глаза сияли, она рвалась в бой. В бой за свободу, за жизнь. Щеки девушки пылали от прилива благородной крови. Никогда Стерн не видел ее столь прекрасной, столь царственной в этом облегающем варварском бенгальском наряде из желтого и черного, перехваченном у горла массивной золотой пряжкой.

Внезапный порыв охватил его, властный и всепоглощающий. На миг он попытался ее удержать, остановить, его рука крепко-накрепко обхватила гибкое тело. Она подняла лицо в изумлении. Он склонился и страстно поцеловал ее в лоб.

— Благодарю тебя, Боже, за такого союзника и друга, — произнес он.

Глава 22. Боги

НЕСКОЛЬКО МИНУТ СПУСТЯ они вместе приблизились к Сосновым воротам, напрямую ведущим к ораве.

Беатрис, разрумянившись против прежнего, свободно держала свой карабин под обнаженным и теплым правым плечом. Один из револьверов Стерна покоился в кобуре. Другой был наготове в правой руке. А в левой драгоценное ведро для воды, столь важное теперь для их планов и надежд.

Женщина в меховом наряде, подпоясанная и в сандалиях, великолепный мужчина выше шести футов и широкий в плечах. Коротко подстриженные рыжая борода и усы придавали ему грозный вид, который теперь вполне ему подходил. Ибо он чувствовал себя обезумевшим. Вконец обезумевшим. Мысль, что Беатрис придется страдать от жажды, долго или сколь угодно недолго, возбудила в нем бурное негодование. Мысль, что они не смогут добраться до источника, что эти гнусные твари способны их осаждать до самой их смерти, всей тяжестью обрушилась на него. О себе он не беспокоился. Но судьба этой женщины теперь всецело занимала его. И пока они прокладывали себе путь к выходу через мусор, образовавшийся в итоге взрыва, медленно и осторожно, он осматривал каждый фут впереди на предмет возможной опасности.

Он знал: если придется биться, бой будет жесток, беспощаден, беспределен, кровав до самого конца. Но едва ли сейчас было время думать. Они уже видели дневной свет, проникающий через ворота сквозь хвою мощного, точно колонна, дерева. Дневной свет, а с ним вместе тонкий и едкий дым и шум потревоженной оравы в Мэдисонском лесу.

— Медленней, медленней, — прошептал Стерн. — Пусть они ничего не знают, пока мы на них не обрушимся. Если мы застигнем их врасплох, кто знает, а вдруг вся эта адская банда бросится в бегство? Не стреляй, пока не понадобится, но как только начнешь…

— Знаю, — еле слышно отозвалась она.

Затем в единый миг оба очутились у ворот, у большого дерева, стоящего снаружи и окруженного густым ковром опавшей хвои. А перед ними лежали затененные ветвями мшистые проходы, и по всему этому мирному и дивному месту расползся ужас присутствия злобных тварей.

— О, — вырвалось у Беатрис. Инженер замер как вкопанный. Его рука все крепче сжимала рукоять револьвера, пока не побелели костяшки.

И так, лицом к лицу с притихшей толпой, они стояли долгую минуту. Ни один из них не уловил подробностей того первого впечатления. Тот ограниченный обзор, который позволила им наблюдать трещина в стене, недостаточно подготовил их к представлению о том, каково воинство все целиком. Но даже в этот первый миг Беатрис и Стерн понимали, что затеяли поистине отчаянное предприятие, конец которого предвидеть невозможно, что им предстоит нечто куда более серьезное, чем они когда-либо помышляли. Прежде всего они недооценили численность дикарей. Они полагали, что здесь собралось, вероятно, сотен пять. Ибо факелы указывали примерно на такое количество. Но теперь стало понятно, что факелоносцы составляли лишь небольшую часть целого, ибо теперь, когда их взгляды прощупывали лес, откуда почти полностью исчез туман, они везде и повсюду замечали движущуюся, роящуюся массу этих созданий. Казалось, она уходит в бесконечность. Она двигалась, крякала, рычала, ссорилась, дурно пахла. Масса испуганных безобразных созданий, таящих в себе неведомую угрозу.

Первым побуждением Беатрис было развернуться и отступить в здание. Но ее удержала прирожденная храбрость. Ибо у Стерна, как она видела, нет такого желания. До предела потрясенный, он все же стоял как скала, высоко подняв голову, с револьвером наготове, каждый мускул напряжен и готов ко всему, что ни случится. И по всему естеству Беатрис пронеслась волна бурного восторга этим твердым решительным мужчиной, готовым преодолеть любую трудность и взглянуть в лицо любой опасности. Ради нее.

Однако слова, которые он проронил, не имели отношения к традиционному героизму. Они были просты, обыденны и даже грубы. Ибо он, сверкая глазами, только и проговорил:

— Худо дело, подружка. Беда. Нужно блефовать. Блефовать дьявольски.

Случалось ли вам видеть стадо в прериях, тысячи коров и быков, которое, вдруг встревожась, повернулось в одну сторону и, повинуясь инстинкту, наклоняет рогатые головы в сторону некоего врага, скажем стаи волков? Тогда вы представляете себе, как орава этих мелких синеватых бородавчатых уродцев пробудилась в присутствии неведомого врага.

Теперь вся орава пришла в бурное движение. Стерн и Беатрис наблюдали за перемещениями этой смятенной массы. И услыхали боевой клич. Толпа ощетинилась длинными тонкими копьями. Как только поднялся глухой, похожий на шмелиный гул, шум, они поняли, что пора действовать.

— Вперед! — провозгласил Стерн. — Посмотрим, каково придется этим бестиям! — С лицом, искаженным страстной и жгучей ненавистью, он воздел револьвер. Он не целился ни в кого из оравы, ибо, как бы ни был зол, а понимал, что еще не настало время убивать, ибо не исчерпаны другие средства обеспечить себе безопасность. И тогда он указал зловещим дулом на клен, под которым особенно густо расположились эти создания, теперь глазевшие на него в упор. Затем его палец тронул курок. Пять трескучих вспышек пламени вырвалось в спокойное туманное утро. Несколько листьев поплыло вниз, лениво колыхаясь в воздухе. Их обогнал, падая, сломанный прутик.

— Боже, взгляните-ка! — вскричал Стерн. Испуганный вскрик сорвался с губ Беатрис. Оба ожидали неких последствий внезапной стрельбы. Но ничего подобного. Ибо, как только смолкло эхо выстрелов и настала тишина, до того еще даже, как первый из кружащих листьев коснулся земли, все эти зверообразные человечишки замерли и не смели издавать ни звука, охваченные глубочайшим ужасом. Одни стояли на своих кривых ногах, держась за ближайшее дерево или куст и ошеломленно пялясь в пространство перед собой. Другие падали на колени. Но куда большее количество, тысячи и тысячи, простерлись ниц в немой мольбе. Безобразные лица, подобные адским маскам, оказались скрыты, ибо все они уткнулись в мох и подлесок, истоптанный, разоренный, измятый подлесок Мэдисонского леса. А позади их Стерн тут же увидел вьющийся синий дым, оставшийся от костра у родника. Он знал, что на несколько кратких, крайне опасных мгновений путь освободился. И можно набрать ведро воды, чтобы спасти Беатрис и себя самого от мучений жажды и обеспечить возможность изготовить пульверит. Сердце у него так и подскочило.

— Смотри, Беатрис! — вскричал он. — Смотри! Мы боги. На какое-то время боги. Идем, другого случая не будет. Идем.

Глава 23. Повелитель

ВМЕСТЕ, ТОЧНО В страшном сне, ошеломленные, сами тому не верящие, они двигались с ведром по затененным проходам меж деревьев.

— Не смотри на них! — вскричал Стерн, содрогаясь при виде вызывающего безобразия тварей, равно как и обглоданных костей, ошметков недоеденной плоти и сгустков крови на лесном мху и дерне. — И не думай. Просто вперед. Пять минут, и мы в безопасности. Туда и обратно. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, шагом марш!

Вот они в десяти ярдах от башни, вот в двадцати. Выпрямившись в полный рост, они отважно шагали среди деревьев, то огибая кого-нибудь из синих, то целую их группу. Стерн твердо держал ведро. И не выпускал из другой руки револьвер. Карабин в руках Беатрис был готов к стрельбе. Вдруг Стерн вновь сделал три выстрела.

— Кое-кто шевелится, — заметил он скрипуче. — Полагаю, если свинец пролетит мимо чьего-нибудь уха, это ненадолго их удержит. — Голос его упал до хриплого шепота. — Боги, — произнес он. — Не забывай ни на миг, не расставайся с этой мыслью, она может нас спасти. У этих созданий, если они произошли от черных, может существовать некое предание или традиция, некая память о белом человеке. О его мастерстве и могуществе. И мы воспользуемся ею, клянусь небом, так, как она никогда не использовалась. — Он опять начал считать, и так в напряжении, с суровыми сверкающими взглядами и напряженными мышцами, мужчина и женщина проделали свой путь, словно по канату над пропастью.

Раздался гнусавый вой.

— А ну прекратить! — вскричал Стерн, метко лягнув одно из этих созданий, осмелившегося приподнять голову и взглянуть на них, когда они приблизились. — Лежать, обезьяна! — И с лязгом ударил металлическим ведром по безобразному черепу. Беатрис ахнула от ужаса. Но прием подействовал. Создание жалобно простонало, и пара вновь зашагала вперед, как хозяева положения. Им надлежало идти только таким образом. Или совсем не идти. Быть хозяевами положения или умереть. Ибо нынче все заключалось в этом суровом, грозном, стальном духе господства.

Перед глазами Беатрис образовалась некоего рода дымка. Ее сердце билось тяжело и часто. Счет Стерна звучал словно из дальнего далека. Она едва ли узнавала этот голос. Образы внешнего мира доходили до нее туманными, искаженными. Костлявая нескладная спина, обезьянья голова, группа приникших к земле, насмерть перепуганных тварей. Затем она мигом увидела перед собой лесную тропу, которая чуть под уклон шла мимо большого дуба, который Беатрис так хорошо знала, к кромке заводи.

— Держись, подружка, держись, — долетело до нее предупреждение инженера, натянутое, как струна фортепьяно. — Почти пришли. Что это? — На краткий миг он заколебался. Беатрис почувствовала, что мышцы на его руке стали еще тверже, и услышала, как у него перехватило дыхание. Она тоже посмотрела. И увидела. Зрелища было достаточно, чтобы ужас охватил самого отважного человека из когда-либо живших. Ибо перед ними близ тлеющих угольев большого праздничного костра, усеянных костями и неописуемыми отбросами, сидело на корточках нечто, принадлежащее к ораве, но существенно отличающееся от прочих, куда более отвратительное и опасное. Стерн сразу понял, что перед ним не простертый и даже не павший на колени вождь синей орды. Это явно следовало из того, насколько он превосходил остальных размерами и силой. Из почти человечьих черт его горилльего лица, из проблеска разума в покрасневших глазах, неумело сплетенного из листьев клена венка на его голове и ожерелья из пальцевых костей на шее. Но в первую очередь об этом свидетельствовала одна-единственная мелочь, которая потрясла Стерна больше, чем сцена сколь угодно отвратительного каннибализма. Мелочь, нечто нехитрое и обыденное, но крайне зловещее. Она говорила о человеческом в этом образчике отхода от человеческого, и при виде ее вдоль спинного хребта инженера обильно пробежали мурашки. Ибо вождь, повелитель всей этой оравы, поднимавшийся ныне со своего места у огня с невнятным лепетом и звериной злобой во взгляде, сжимал в клыках перекрученный бурый лист. Стерн с первого взгляда узнал продукт грубой обработки некоего дегенерировавшего табачного растения. Красноватый уголек светился на конце плотно скатанного листа. Из приоткрытого рта вождя струился дымок.

— Боже правый, да он же курит, — запинаясь, проронил инженер. — А это значит… значит, мозг у него почти человеческий. Быстрей, Беатрис, набери воды, я этого не ожидал. Думал, все они на один лад. Наполни ведро и обратно к башне. Я отвлеку этого. — Он повел револьвером, нацелив его в обнаженную мускулистую грудь повелителя. Беатрис передала Стерну карабин, затем, подхватив ведро, погрузила его в воду и наполнила до краев. Стерн услышал плеск и журчание. Он понимал, что прошло лишь несколько секунд, но ему они показались часом, и это самое меньшее. Его мозг работал напряженней, чем когда-либо в жизни, и картины, которые он видел внутренним зрением, сменялись с быстротой молнии. И в его сознание впечаталось гибкое, худощавое жуткое тело, свидетельствующее о своем неоспоримом человеческом происхождении, правая рука, держащая копье со стальным наконечником, отвратительное украшение, покачивающееся на левом запястье на шнуре из плетеного волокна: иссохшая и прокопченная кисть небольшой руки. Стерн отчетливо увидел и глубокий шрам, сбегавший от правого глаза, унылого, рыбьего, явно пострадавшего при том давнем ранении, по загрубелой щеке и далее через выступающую челюсть. Пурпурный рубец на синеватой, точно глина, коже производил неимоверно отталкивающее впечатление.

Вождь крякнул и двинулся к ним. Стерн увидел, что походка у того почти человеческая, а не шаркающая и неуверенная, как у прочих, но твердая и энергичная. Рост его Стерн оценил в более чем пять футов восемь дюймов, а вес в приблизительно сто сорок фунтов. Даже в такое мгновение его аналитический ум приверженца науки непроизвольно зафиксировал эти данные наряду с прочими.

— Эй ты, а ну вали отсюда! — заорал Стерн, меж тем как Беатрис вновь поднялась с наполненным ведром. Это у него само сорвалось, и, уже выкрикивая свои слова, он отдавал себе отчет, что их не поймут. Тысяча лет быстрой деградации давно изгладила всяческий след английской речи из мозгов нынешних человекообразных, бормотавших теперь невесть что. Тем не менее предупреждение гулко прозвучало по Мэдисонскому лесу, и вождь заколебался. Может быть, мозг за покатым лбом воспринял угрожающий тон. Может быть, некая туманная родовая память еще обитала в мозгу этого странного существа, который в силу прихоти атавистического развития отбросил почти все человеческое, вернувшись к звериному состоянию. Что бы там ни было, но вожак остановился. Он нерешительно стоял с мгновение, опираясь о копье, потягивая жалкую пародию на сигару. Стерн вспомнил, как видел Консула, дрессированного шимпанзе, курившего в точности так же, и эта издевка над мертвым и погребенным прошлым вызвала у Стерна новый приступ исступленного негодования.

— Я понесу ведро, — сказал он. — Надо спешить, пока не поздно.

— Нет, нет, воду понесу я, — ответила она, тяжело дыша. — У вас обе руки должны быть свободны. Пошли!

Они повернулись и, с содроганием бросив взгляд назад, направились обратно к башне. Но вожак, жалобно провыв, отбросил в сторону свой табачный лист. Они услышали топот ног. И опять обернувшись, увидели, что он перешел ручей. Он стоял, воздев правую руку с ладонью вверх и наружу. Губы его искривились в жутком подобии улыбки. Синие десны и желтые зубы представляли собой зрелище, от которого чья угодно кровь застыла бы в жилах. Но тем не менее значение происходящего было более чем очевидно.

Беатрис, удерживавшая тяжелое ведро с водой, более ценное для них теперь, чем все сокровища мертвого мира, отступила бы, но ее спутник своим властным приказом побудил ее ждать. Он резко остановился. И велел:

— Ни шагу. Держаться. Если он намерен подружиться с нами, с богами, это в миллион раз лучше чего угодно. Держаться. Сейчас его ход.

Он посмотрел прямо в лицо повелителю. Левая рука сжимала карабин, правая по-прежнему держала револьвер в готовности к немедленному действию. Дуло ни на миг не отклонялось от цели: сердца вожака.

На миг в лесу воцарилось молчание. Не считая похожего на шелест листьев бормотания оравы и журчания ручья, лес словно вымер. И все же погибель таилась в нем. И жребий. Жребий всего мира. Будущего. Рода людского, дабы он воскрес и жил отныне вечно. Нити судьбы расплелись для нового плетения. Стерн и Беатрис стояли неколебимо и грозно, точно воплощение самой человеческой жизни, и ждали. И медленно, шаг за шагом, по заглушающему любой шум податливому лесному мху к ним приближался ухмыляющийся, одноглазый, жуткий вожак.

Глава 24. Бой в лесу

ТЕПЕРЬ ТВАРЬ БЫЛА близко, очень близко, а гомон, производимый оравой по всему лесу, улегся. Все внимательно наблюдали. А Стерн теперь даже слышал прерывистое дыхание, испускаемое уродливыми губами вожака и видел подергиванье сморщенного века над блестящим черным глазом, моргание это напоминало о шимпанзе. Вдруг повелитель остановился. И ощерился, вытянув голову вперед, точно выходец из загробного мира. В Стерне опять всколыхнулся гнев. Еще бы: его задерживает, осматривает и, кажется, пытается выставить на посмешище существо, являющееся человеком не более чем на три четверти. Может ли такое не уязвить?

— Чего тебе надо? — заорал он, увы, недостаточно твердо. — Может, я могу что-то для тебя сделать? Если нет, то я пошел.

Вожак покачал головой. Не иначе кое-что из сказанного Стерном пробилось в это тлеющее сознание. Ибо он поднял голову. Указал на ведро воды. Затем на свою пасть. Опять на ведро. И затем протянул длинный безобразный палец ко рту Стерна. Более чем ясно. Хотя Стерн и пребывал в гневе и в изумлении из-за неустрашимости этой сверхобезьяны, но намек уловил.

— Он, похоже, пытается спросить, — объяснил он Беатрис, — не намерены ли мы отпить этой воды. Не иначе как она сейчас отравлена или что еще. Возможно, он пытается нас предостеречь.

— Предостеречь? С чего бы?

— Откуда я знаю? Не исключено, что у него сохранились какие-то понятия о его человеческих предках. Возможно, каким-то образом передавалась и все еще существует традиция в виде грубой полузвериной религии.

— Да, но тогда…

— Возможно, он хочет вступить с нами в контакт, чему-то научиться, попытаться выбраться из трясины дегенерации, кто знает. Если это так, а это возможно, то для него естественно предупредить нас об отравленной воде.

Чтобы проверить свою гипотезу, Стерн кивнул. И подкрепил кивок движениями рук. Да, мол. Да, мы с этой самкой намерены пить воду. Вожак, ухмыляясь, выказал непринужденный интерес. Глаза его озарились, и в черты лица пробрались признаки смышлености, граничащей с мудростью. Затем он поднял голову, испустив долгий, пронзительный, гортанный вопль, улюлюкающий и крайне зловещий… Что-то зашевелилось в лесу. Стерн услыхал шорох и вкрадчивый нарастающий ропот. Страх заледенил его сердце. Ему показалось, что к нему обращается голос, возможно тайный внутренний голос его же существа. И голос этот объявил: «Вы, которым нужно пить воду, теперь он знает, что вы не боги, а смертные. Он спросил, вы ответили, и теперь вас ждет погибель. Бегите». Голос умолк. Стерна вдруг переполнил необычайный ревностный пыл, со звоном пробежавший по всему его телу. Встретить вожака лицом к лицу и ни за что не показывать ему спину. Он понимал, они должны отступить. И немедленно. Как он чувствовал, по всему лесу уже поднимались головы, прислушивались звериные уши, всматривались дикие глаза, а обезьяньи руки сжимали небольшие, с кремневыми наконечниками копья. Им с Беатрис уже следовало одолеть полпути до башни, но поведение вожака, неторопливого, ухмыляющегося, пялящегося на них, помешало их планам. В следующий же миг чары развеялись. Ибо с хриплым и страстным воплем повелитель прыгнул не хуже иной огромной и ловкой перепуганной обезьяны, покрыв одним махом все расстояние. Его отсвечивающие красным глаза сосредоточились на Беатрис. В этих глазах отчетливо читалась адская похоть. И как только раздался полный ужаса женский крик, Стерн выстрелил, крепко, от души выругавшись. Раздался грохот. А миг спустя, хотя Стерн и не почувствовал боли, его рука упала вдоль туловища.

Он в изумлении огляделся. Что-то было не так. Что же? Палец на курке отказывался двигаться. Он потерял всякую силу. Он не слушался. Боже правый, да как же это?

Но секунду спустя Стерн понял, что к чему. Вглядываясь, бледный и в ужасе, он понял. Мякоть предплечья в итоге молниеносного удара насквозь прошило копье противника. В тугих мускулах препротивно подрагивало. Стальное острие и все восемнадцать футов древка были красны, и с них капало. И все-таки инженер не чувствовал и подобия боли. Револьвер выпал из онемевшей руки. И бесшумно упал на мох. И с исступленным ревом, полным жажды убийства, Стерн бросился на вожака с карабином. Казалось, сердце его вот-вот разорвется от ненависти. Он даже не вспомнил о втором револьвере в кобуре на боку. Теперь, когда для боя годилась только левая рука, оружие лишь кое-как могло бы послужить ему. И человек двадцатого века внезапно сам скатился на уровень джунглей с его законом когтя, клыка, дубины и камня. Крик любимой женщины, отдаваясь в ушах, сводил его с ума. Подхватив карабин за дуло, он взметнул его вверх и что есть силы опустил на ненавистный череп, такого удара хватило бы, чтобы вышибить дух из быка. Вожак, заверещав, покатился прочь. Но он не был мертв, его только оглушило на миг. А Стерн обнаружил в ужасе, что в руке у него только металлический ствол, деревянная часть раскололась, разлетелась и пропала в высоких качающихся папоротниках.

Беатрис подхватила упавший револьвер. Она спотыкалась. Ведро было пустым. Драгоценная вода разлилась, расплескалась. Времени больше не было ни на что. Ибо повсюду вокруг зашевелились твари и стали к ним подступаться. Они видели кровь и слышали крик вожака. И теперь они знали, что это не боги, а простые смертные. Не боги…

— Беги, беги, — выдохнула Беатрис.

С копьем, все еще висящим у него на руке, Стерн развернулся и устремился следом. Он неистово размахивал ружейным дулом, точно боевой дубиной. Теперь они не считали шагов и не играли божественные роли. Едва дышащие, потрясенные, разъяренные до предела, роняя на мох и траву кровь, они бежали. Шла охота, охота за двумя последними из людей, затеянная дикой оравой.

Впереди, казалось, плясала и подрагивала неясная синяя масса, заполонившая лес, дождь копий и небольших стрел начал со стуком падать вокруг беглецов. Тут револьвер Беатрис испустил краткую, но стремительную очередь, и вновь на некоторое время настало молчание. Путь опять был свободен. Но на дороге, тихо и неподвижно или отчаянно корчась, лежало несколько тварей. И сосновая хвоя и мох местами явственно покраснели.

Стерн теперь тоже достал свой револьвер. Ибо впереди и с обеих сторон, точно хорьки, не желавшие упустить крупную добычу, смыкались синие твари. Инженер с белым и напряженным лицом и вздувшимися на потном лбу венами услышал, как ему что-то кричит Беатрис, но не мог разобрать слов. На бегу он видел, как она поднимает оружие и щелкает затвором дважды, трижды без всякого итога. И это щелканье звучало для него точно предвестье смерти.

— Пуст! — вскричал он. — Возьми-ка этот. Теперь ты можешь стрелять лучше меня. — И вложил ей в руку второй револьвер. Что-то сильно ударило его в левое плечо. Он скосил глаза. Там застрял дротик. С резкой бранью инженер развернулся. Перед глазами у него расплылось. Губы раскрылись, явив прекрасные белые зубы. Затем, придя в себя от удара, который десять раз мог бы убить человека, он увидел, что вожак с рычанием преследует его. Он с воем спешил по тропе, лупя себя по груди обоими кулачищами. И теперь, не испытывая ни страха, ни боли, Стерн присел, чтобы встретить нападение.

Глава 25. Ворота

ВСЕ ПРОИЗОШЛО В единый миг, но, казалось, он длится целый час. Револьвер Беатрис выстрелил позади Стерна. И он увидел, как небольшая синеватая дырка возникла в ухе вожака, брызнули алые капли. Затем, жутко возопив, тварь набросилась на него. Инженер ударил своим дулом. Он вложил в удар всю силу своих великолепных мускулов. Тварь пыталась уклониться. Но Стерн отличался быстротой. И, пока противник прыгал, нацелив когти на горло инженера, стальное дуло попало по его челюсти. Лесной воздух огласил пронзительный вопль. И далее Стерн увидел, как его противник с перекошенной челюстью, нелепо болтая конечностями и подрагивая, валится ничком на тропу. Но прежде, чем инженер смог опять ударить, дабы попасть по основанию черепа, стон Беатрис призвал его к ней на помощь.

— О боже! — вскричал он и упал рядом с ней на колени. На лбу у женщины, открытым ртом хватающей воздух, лежа среди кустов, он увидел отвратительную рану. Камень. Они угодили в нее камнем. Возможно, убили. Стоя на коленях, он схватил револьвер и один за другим, не глядя, куда придется, произвел несколько последних отчаянных выстрелов по смыкающейся толпе. Вскочил. Дуло заполыхало в его руке, стремительно развернувшись, он скосил несколько синих уродов. Вопли, кряканье, рычанье слились с его гневным проклятием. Затем он запустил запятнанным кровью стволом в бормочущее обезьянье лицо. Лицо упало и сгинуло, точно страшный призрак во сне. И Стерн с силой, о которой в себе доселе и не подозревал, вскинул бесчувственную подругу на левое плечо, легко, точно ребенка. Все еще волоча копье, пронзившее правую руку, правую, которая еще могла ее защищать, он побежал.

Камни, дротики, копья посыпались вокруг, он слышал свист рассекаемого воздуха, звон, стук падения, трепет листвы, потревоженной полетом этих орудий убийства. Удар. В него опять попали? Он не знал, и ему было безразлично. Он думал только о том, как уберечь Беатрис. Ни о чем более, об одном этом. Ворота. О, дай мне добраться до ворот, Господи! Ворота. И внезапно, непонятно каким образом, он увидел ворота прямо перед собой. Могло ли такое быть? Не чудится ли ему? Неужели это лишь жестокая насмешка над его расстроенными чувствами? Но нет, ворота должны быть здесь. Он узнал огромную сосну в миг прояснения. Затем все опять заколыхалось и задрожало в неверном солнечном свете.

— Ворота, — прошептал он снова и, шатаясь, побрел вперед. Позади него на втоптанные в землю листья падал кровавый след из раненой руки. Что-то задело его склоненную голову. Возникла слепящая боль. Тысячи прекрасных разноцветных огоньков задрожали, запрыгали и закружились. «Они подожгли здание», — подумал он, хотя и понимал, что это невозможно, что ему это лишь мерещится. Он услышал, как в лесу шелестит ветер. Этот звук вмешался в кряканье, щелкающие выкрики, скрежет зубов и протяжные вопли.

— Ворота, — прохрипел Стерн сквозь крепко сжатые зубы и заковылял вперед, вперед, прочь от дикарей. И не переставал бережно прижимать к себе прекрасное тело в шкуре тигра. Жива? Жива ли она? Великое щемящее изумление охватило его. Сможет ли он с ней вместе добраться до лестницы и поднять ее наверх? Отогнать этих синюшных бесов и спасти ее, вопреки всему? Боль в голове все нарастала. Там что-то барабанило, мерно и непрестанно, точно докрасна раскаленный молот бил по наковальне из добела раскаленной стали. Ему казалось, что сотни, тысячи маленьких синих бесенят прыгают, вопят, кружат перед ним. Десять тысяч. И он обязан прорваться. «И дружно прорвемся». Где он слышал эти слова? Ах, да… Внезапно к нему вернулся отголосок песни Гарвардской футбольной команды. Он когда-то запомнил ее. Теперь она зазвучала почти вслух. Гарвард 17, Нью-Хэйвен, 1898. Тысячи ликующих болельщиков. Шляпы, взлетающие в воздух. Развевающиеся флаги. Большей частью красные. Алые. Точно кровь. Раздавался гром и треск старого Гарвардского оркестра, здоровяк Джо Фоли лупит в барабан, того и гляди шкура лопнет, а Марш во всю мощь легких трубит в корнет, и прочие неистовствуют на пределе. Рев. Ликование. И опять музыка. Теперь все поют, все объединились в дружный боевой хор. «Все вместе сметем их и дружно прорвемся!» Смотри! Вот оно! Гол!

Видение изменилось в один миг, непонятно и неведомо как. Победа, как выяснилось, еще не была окончательной. В чем же дело? Что шло не так? Где он? А, ворота. Сквозь бесноватый пляс синих он опять видит ворота, совершенно ясно, и уверен, что это они и есть. Опорные столбы, кажется, чуть сблизились, они, безусловно, сделаны из крошащегося камня, а не из прямых деревянных брусьев. Как странно. Не мог он понять и почему руководство позволило, чтобы деревья росли на поле, деревья и кусты. И почему огромная сосна стоит прямо у левой опоры. Безусловно, этот вопрос надо расследовать и позднее подать жалобу. Но сейчас некогда.

«Вероятно, какой-нибудь фокус синих — неважно, им это ничего хорошего не принесет». О, проход. Голова Стерна склонилась еще ниже. Он изготовился к прыжку. «Ну же, ну же!» — с вызовом повторял он. И вновь услышал возгласы. Вновь ветер завыл, точно бесовский хор. Проход? Нет, он ошибся. Синие столпились у самых ворот. Он яростно выругался. Крепче охватил рукой мяч. Побежал.

Что? Они пытаются ему помешать?

— Ах, будьте вы прокляты! — вскричал он в клокочущем гневе. — Я покажу вам номер или два!

Остановился, покружил, увернулся от кулаков, задействовал для маневров тактику, о которой давно и думать забыл, и по прямой стремительно припустил к опорам. На бегу он вопил:

— Сметем их и дружно прорвемся!..

Его почти исчерпанные силы удесятерились для этого рывка. Но как невероятно он устал. И каким тяжелым сделался мяч. Что с его головой? А с правой рукой? И та, и другая препротивно болят. Не иначе как он ушибся, пострадал от ударов в стычках, чья-то грязная работа! Кто-то ведет себя не по-спортивному!

Он бежал. Никогда за все игры, в которых участвовал, он не видел такого нелепого поля, настолько заросшего чем ни попадя. И чтобы столько типов ему мешало. Их тут сотни! А где же красные? Что? Никто его не поддержал, не вмешался? Проклятье! И все-таки ворота здесь, прямо перед ним. Он бежал.

— Мразь! — неистово возопил он, когда один из синих налетел на него, затем второй, а затем множество других. Он ощутил вкус крови на языке. Сплюнул.

— Мразь!

С силой великана он растолкал их вправо и влево. Они рассеялись в панике со странными неразборчивыми криками.

— Гол!

Вот он и у ворот. Пересек линию, упал.

— Не зачтут! — прорыдал он.

Глава 26. Решимость Беатрис

ЧАС СПУСТЯ СТЕРН и Беатрис сидели, слабые и потрясенные, в своей крепости на пятом этаже. Они пытались отдохнуть, собраться с силами, чтобы быть готовыми к сопротивлению осаждающим. Свечение в конце концов снизило жар, они начали фрагмент за фрагментом восстанавливать картину своего отступления. Теперь Стерн забаррикадировал лестницу двумя этажами ниже, и на какое-то время они находились в относительной безопасности, так что смогли собраться с мыслями, вспомнить бегство и заняться планами на будущее — будущее, таящее в себе мрачную угрозу и, на первый взгляд, полностью безнадежное.

— Если бы не ты, — говорила Беатрис. — Если бы ты не подобрал меня и не унес, когда в меня попал этот камень, я бы…

— Болит? — поспешно прервал ее Стерн слабым, но живым голосом, который заставил, как мог, прозвучать непринужденно. — Конечно, то, что у нас нет воды, не считая прежней полупинты, это прямо гнусность. Но чего нет, того нет. Пока мы не сможем вновь с ними сразиться.

— О, Аллан! — воскликнула она, дрожа. — И ты еще думаешь обо мне? Когда у тебя на спине порез от копья, голова разбита, рука пронзена, а у нас ни воды, ни бинтов, вообще ничего, что нужно для обработки ран!

— Перестань, не стоит беспокоиться обо мне, — возразил он, пытаясь улыбнуться, превозмогая боль. — Все будет как надо. И очень скоро. Безупречное здоровье и что угодно еще. Я прямо сейчас исцелюсь. Голова уже опять ясная, несмотря на тот удар дубиной, или чем они мне заехали. Но некоторое время мне мерещилось всякое. И еще как! Достаточно странные картины. Спина? Царапина, да и только. Уже начало засыхать. Кровь свертывается. — И он попытался поглядеть на порез через плечо. Но боль вынудила остановиться. Он с трудом сдержал стон. Лицо непроизвольно дернулось.

Беатрис упала на колени с ним рядом. Ее рука обняла его, ладонь стала гладить его лоб, она с тревогой принялась осматривать его неестественно бледное лицо.

— Твоя рука меня беспокоит более всего. Надо найти какое-то лекарство. Скажи, она очень сильно болит, Аллан?

Он попытался рассмеяться, глядя вниз на раненую руку, перетянутую ременным жгутом у отверстия от копья и поддерживаемую куском сыромятной кожи, на вид посиневшую и распухшую.

— Да ничуть не болит. Чепуха. Я вот-вот буду бодр и здоров. Единственная беда, я пока что не такой хороший боец. Пальцы правой не действуют, а левой стреляю весьма паршиво. А то бы ничего страшного.

— Стрельба? Ну, в этом положись на меня! — воскликнула она. — У нас остались два револьвера, дробовик и уйма боеприпасов. Стрелять буду я. Если придется.

— Ты молодец, Беатрис! — вырвалось у раненого. — Что бы я делал без тебя? И, подумать только, как близко ты была… Ладно, неважно. Все позади, забудем.

— Да, но что дальше?

— Не знаю. Может, будет лучше, а может, и хуже. Может оказаться, что у меня сломана рука или что еще. Осада на много недель. Медленная смерть от голода и жажды. Но если там просто проколото? Это ничего. Теперь, когда копье удалено, рука уже начинает залечиваться. Но, спорю на миллион, что этот, как бишь его, Великий Обезьяний Владыка, так легко не отделается. Его рожа пострадала, или я что-то путаю. Ты прострелила ему ухо, кстати. Знаешь? Навылет. Чуть правее — и заполучила бы как трофей. Но неважно, нам много чего еще предстоит, если вообще что-то будет.

— Думаешь, они вновь попробуют драться?

— Не могу сказать. Они потеряли много бойцов убитыми и ранеными. И получили хорошее представление о наших возможностях. Это должно сдерживать их какое-то время. В любом случае посмотрим. И если очень повезет, может быть, мы покажем им номер-другой, если вздумают ошиваться там, где им не положено.

Ненадолго настало молчание. Беатрис сидела рядом со Стерном, поддерживая его своей твердой белой рукой. Жажда начала одолевать обоих, особенно Стерна, у которого из-за ран уже начала подниматься температура. Но воды не было. И, по-прежнему не имея никаких планов, обрадованные лишь небольшой передышке, которую предоставила им орава, ненадолго отступив, они ждали. И в ожидании думали. Мысли Беатрис были только о Стерне, а он, образцовый мужчина, пытался уточнить, что и как случилось, дать какую-то оценку происходящему, определить, что теперь самое насущное для них обоих.

После удара по голове у него развился бред, и реальность доходила до него какими-то обрывками впечатлений. Но с тех пор как Стерн пришел в себя в здании, он все воспринимал отчетливо. Он знал, что синие, временно напуганные его внезапным прорывом, дали ему время взобраться наверх с Беатрис на плече, прежде чем решились сунуться хотя бы в аркаду в поисках добычи. Он помнил, что копье в скором времени пропало. Не иначе как он сломал его, а конец выдернул. Кровь, как он помнил, текла свободно, когда он нес Беатрис до первой площадки, где к ней отчасти вернулось сознание. Далее он содрогнулся, вспомнив разведчиков оравы, по-обезьяньи ловко и осторожно пробиравшихся среди руин, принюхиваясь к кровавому следу. Они стремительно перемещались на четвереньках, раскачиваясь, как шимпанзе, взбираясь стаей вверх. Он уходил от них с этажа на этаж. Беатрис, теперь способная идти, помогала ему скатывать вниз камни и куски балюстрад, выворачивать плохо держащиеся ступени и метать обломки; блокировать проход, выводя из строя преследователей, но видя, как их сменяют все новые, они добрались до площадки, где с помощью карабинного дула, задействованного как рычаг, смогли опрокинуть вниз целую стену. Это привело к тишине. Хотя бы на время преследование прекратилось. Когда стена слетела в лестничный пролет, подняв тучи пыли, Стерн понял по воплям и стонам, что кое-кто из врагов погиб под стеной, сколько именно, он не мог сказать. Двадцать, а то и сорок особей, как он надеялся. И в любом случае страх на время поразил остальных. Ибо атака не возобновилась. Снаружи в лесу не наблюдалось ни признака синих. Ни звука. Насыщенное мрачной тревогой безмолвие упало, как занавес. Даже птицы, оправившись от испуга, запрыгали и зачирикали, обсуждая домашние дела. Инженер, словно обретя дар ясновидения, понимал, что передышка продлится до ночи. То есть им дадут спокойно отдохнуть. Но как только стемнеет, начнется нечто. «Если бы они только показались», — думал он. Налитые свинцом веки медленно падали на усталые глаза, сказывалась слабость от изнурения и кровопотери. Даже иссушающая горло жажда, превратившаяся в пытку, не смогла удержать его мысли от блуждания. «Если бы они вновь пошли на приступ, я мог бы посчитаться с ними с помощью… свинца… да о чем я думаю? Я ведь не брежу?» На миг он опять привел себя в чувство, резко и властно, к полному осознанию реальности. Но опять нахлынула дремота. «У нас есть оружие. И боеприпасы, — думал он. — Мы можем высматривать их. В окна. Высматривать… высматривать…» И уснул. Так, как часто спят раненые солдаты, видя тревожные сны в преддверии боя, который может обернуться для них смертью, вечным покоем без сновидений. Он уснул. И Беатрис, осторожно положив его разбитую голову на груду мехов, склонилась над ним с беспредельным состраданием. Долгую минуту, едва дыша, она наблюдала за ним. Ее дыхание участилось. Странный новый свет загорелся в ее глазах. «Только из-за меня эти раны, — медленно прошептала она. — Только из-за меня». Взяв его голову обеими ладонями, она поцеловала его, ничего не почувствовавшего. Дважды поцеловала. А потом и в третий раз. После чего поднялась.

Быстро, как если бы у нее имелся верный план, она отобрала из их утвари большой медный чайник, тот, который Стерн принес неделю назад из маленькой лавки на Бродвее. А еще длинную веревку из сыромятной кожи, сплетенную Стерном в их долгие совместные вечера. И крепко привязала ее конец к дужке чайника. Тщательно осмотрела револьверы, полностью их перезарядив. Один положила близ спящего. Другой убрала на свою мягкую теплую грудь, где плотно стянувшая тело шкура тигра удерживала его, чтобы в любой момент можно было легко выхватить. Затем Беатрис бесшумно прошла к двери в коридор. Оттуда, задержавшись на секунду, оглянулась на раненого. Слезы застили ей глаза. Слезы радости. «А теперь ради тебя я сделаю все, — прошептала она. — Все на свете. О, Аллан, если бы ты только знал. Ну что же, прощай». И она его покинула.

В тиши комнаты их дома, который они соорудили для себя посреди хаоса и руин, лихорадящий больной лежал молча и неподвижно, и его учащенный пульс отдавался в горле. Снаружи в лесу, очень далеко и очень слабо, опять приглушенно забил барабан. И медленные тени, удлиняясь наискось через пол, сообщили, что день клонится к вечеру.

Глава 27. За работу

ИНЖЕНЕР ПРОБУДИЛСЯ ВНЕЗАПНО и обнаружил, что дневной свет угас и воцарились сумерки, погрузив все помещение в полутьму. Он пришел в смятение и готов был заговорить, но благоразумие его от этого удержало. С мгновение он не мог вспомнить, что, собственно, случилось и где он, но над ним уже нависло могучее ощущение таящегося рядом зла и грозной опасности. Оно побуждало его не нарушать тишины. Не кричать. Исступленная жажда ускорила возвращение памяти. И вот он вспомнил все. По-прежнему слабый и разбитый, но отдохнувший благодаря сну, он сделал несколько шагов к двери. Где Беатрис? Он один? Что бы это значило?

— Беатрис, о, Беатрис! — хрипло позвал он, стараясь делать это не слишком громко. — Где ты? Ответь!

— Здесь! Иду! — услышал он ее голос. И вот неясно увидел ее в дверном проеме.

— Где ты была? Как долго я спал?

Она не ответила на вопрос, но быстро подошла к нему, взяла его руку, а своей погладила его лоб.

— Теперь лучше? — спросила она.

— Намного. Скоро я буду в полном порядке. Это не беда. Но что ты делала все это время?

— Идем. Сейчас покажу.

И она повела его в другую комнату. Он последовал за ней с растущим изумлением.

— Приступа не было?

— Нет. Но барабаны бьют уже давно. Слышишь?

Они прислушались. До них донесся глухой однообразный звук, предвестник войны. Стерн невесело рассмеялся и закашлялся, сказывалась жажда.

— Много добра принесет им этот концерт, — заметил он, — когда дойдет до встречи этих мягконосых с тридцать восьмым калибром. Но скажи, что ты хочешь мне показать?

Она быстро подошла к грубому столу, взяла блюдо и вернулась к нему.

— Сперва выпей, — предложила она. Он в изумлении взял блюдо.

— Что? Кофе? Но…

— Пей. Я свой уже выпила. Ну!

Ошеломленный, он повиновался. И осушил всю порцию единым глотком, затем долго и протяжно вздохнул.

— Но это означает, что есть вода, — воскликнул он с новым пылом. — И…

— Посмотри, — указала она. На угольях круглого очага стоял медный чайник, полный на три четверти.

— Вода? Ты добыла воды? — Он вытаращился перед собой в изумлении. — Пока я спал? Но где…

Она рассмеялась, ликуя всей душой.

— Да это же пустяки, — заверила она его. — После того что ты сделал для меня, это сущие мелочи, Аллан. Помнишь тот большой провал, возникший при взрыве котла? Да? Когда мы туда заглядывали до того, как рискнуть пойти к роднику, я заметила, что внизу порядочно воды. Стоячей воды, которая вылилась из котла и осталась на твердом глиняном полу среди треснувшего цемента. Я всего-навсего подняла немного, отфильтровала и вскипятила. Вот и все. Как видишь…

— Но, боже мой, — вырвалось у него, — ты хочешь сказать, что ходила туда одна?

Она опять рассмеялась. И ответила:

— Не одна. Один из револьверов был так добр, что составил мне компанию. Конечно, по главной лестнице не пройти. Но я нашла другой путь в восточном конце здания, там есть лестница, которой мы еще не пользовались. Она, кстати, может еще пригодиться в случае… скажем, отступления. Как только я добралась до аркады, остальное было легко. Я, видишь ли, привязала к ручке чайника конец кожаной веревки. Ну, тогда только и осталось, что…

— Но орава синих?

— Там никого из них нет. В смысле живых. Пока я спускалась, точно. Полагаю, все на военном совете. Мне повезло, я угадала. Ничего особенного. Просто нам требовалась вода, ну я пошла и принесла немного, вот и все дела.

— Все дела? — переспросил Стерн в дрожью в голосе. — Все дела! — Затем, чтобы она не увидела его лицо в неясном свете из окна, отвернулся на минуту. Ибо счел слезы у себя в глазах проявлением слабости, которую не хотел обнаруживать. Но вскоре вновь поглядел в лицо Беатрис.

— Беатрис, — сказал он, — слова так ничтожны, так безнадежно мертвы, они так не подходят для случая вроде этого, и я их все отметаю. Без толку благодарить тебя, или анализировать происшедшее, или говорить любую глупость или банальность. Ты добыла воды, и этого достаточно. Ты хорошо справилась там, где я провалился. Итак… — Его голос вновь оборвался. Он умолк. Но она, глядя на него с удивлением, положила руку ему на плечо.

— Будет, — произнесла она. — Тебе бы сейчас поесть. У меня уже готов ужин. А далее — как насчет пульверита?

Он так и вскочил.

— Вот именно! Теперь-то я его изготовлю! — вскричал он, чувствуя, как его наполняет новая жизнь и энергия. — Даже одной рукой, если ты мне поможешь. Я-то могу. Ужин? Нет, нет. За работу!

Но она по-женски настояла, чтобы он поел, и он уступил. Когда ужин закончился, они занялись приготовлениями для работы над страшным взрывчатым веществом, тайным изобретением Стерна, которое, если бы не помешал катаклизм, десять раз сделало бы его миллионером. Теперь этот секрет был для него дороже, чем все обильные клады канувшего в небытие мира.

— Придется рискнуть, — заметил он. — Нужен свет. Если сделать его слабым и затенить, может, они и не узнают о нашем местонахождении. Но, так или иначе, мы не можем работать в темноте. Это смертельно опасно. Одно неверное движение, чуть не та комбинация, даже добавка ингредиента в неподходящий миг, и, сама понимаешь…

— Да, — ответила она. — А нам с жизнью кончать рано. Пока что.

И они засветили самую маленькую из медных ламп и сосредоточенно принялись за дело.

На столе, откуда они убрали всю посуду и еду, Стерн расставил по порядку восемь стеклянных бутылей, содержащих восемь основных реактивов, необходимых для процесса. По левую руку от себя он поставил большое металлическое блюдо с тремя квартами воды, еще теплой. Перед ним возвышался медный чайник, безусловно, самая странная реторта, в которой когда-либо изготовлялась адская смесь.

— Теперь наши стулья и лампу, — сказал он. — И можно приступать. Но сперва, — и он серьезно посмотрел на нее, — сперва скажи мне откровенно, не предпочла бы ты все-таки, чтобы я проводил этот опыт один? Ты можешь подождать в другом месте, сама знаешь. С неизвестно как сохранившимися материалами, в этих грубых условиях, в каких приходится работать, нельзя сказать, что случится. Я не встречал еще человека, будь то мужчина, а тем более женщина, который согласился бы стоять рядом и смотреть, как я изготовляю пульверит. Это жуткое вещество. Не стыдись и скажи мне: боишься?

Она смотрела на него долгое мгновение.

— Бояться? С тобой? — произнесла она.

Глава 28. Пульверит

ПРОШЕЛ ЧАС. И теперь в кругу света, отбрасываемого затененной лампой на столе, посреди пустой бывшей конторы, их дома, рождался могучий и грозный пульверит.

На дне металлического блюда уже лежал тонкий желтый слой чего-то похожего на лондонские туманы в декабрьское утро. Покрытый водой, он осторожно взвихривался и свертывался, когда Беатрис золотой ложкой шевелила его по команде инженера. Мгновение за мгновением он ронял ничтожное количество глицерина из стеклянной пробирки с делениями в сотую унции. И в свете лампы внимательно всматривался, наблюдая реакцию; лицо его, бледное и осунувшееся, еще напоминало о стрессе, который он недавно перенес. На столе перед ним, подвязанная, безвольно лежала бесполезная раненая рука. И все-таки левой он сооружал на блюде спящего гиганта. И всякий раз, капая глицерин, считал.

— Десять, одиннадцать, двенадцать, пятнадцать, шестнадцать, двадцать! Пора. Слей воду. Быстро.

Она немедленно выполнила приказ. Вода побежала, зловеще дымясь, в стеклянную банку, подставленную для нее. Руки Беатрис не дрожали, и она не колебалась. Только складка возникла меж ее бровей, а сдерживаемое дыхание тихо вырвалось сквозь губы.

— Стоп! — Его голос прогремел, как выстрел. — Теперь перелей через воронку в склянки.

Опять обеими руками для верности она исполнила повеление. И одну за другой, по мере того как она наполняла маленькие склянки дремлющей смертью, инженер затыкал их левой рукой. Когда была готова последняя, Стерн испустил мощный вздох и стер пот со лба движением победителя. В то, что осталось на блюде, он налил немного азотной кислоты.

— Теперь в блюде нет ничего опасного, — удовлетворенно произнес он. — Аш эн о три достаточно быстро его усмиряет. Но насчет фляжек осторожней. Не опрокинь ни одну, если тебе дорога жизнь.

Он медленно встал и на миг оставался неподвижен, опираясь о край стола здоровой рукой. Беатрис глядела на него.

— И теперь? — начала она. — Теперь…

Она не успела завершить вопрос. Ибо в этот самый миг что-то быстрое и маленькое влетело в окно позади них. С резким треском оно ударилось о стену напротив. Затем, соскользнув, упало на пол. Они услыхали снаружи удар о стену здания, и еще один. И тут же второй снаряд пронесся по воздуху. Он попал в лампу. Стерн схватился за абажур и поправил ее, а Беатрис наклонилась и подняла предмет, лежащий у стола. Длинный стебель тростника с крепко примотанным к нему хлопковыми волокнами наконечником из рыбьей кости, и на этом наконечнике тусклое красное пятно, сгусток чего-то сухого и поблескивающего.

— Дротик из духовой трубки! — вскричал он. — С ядом. Они все-таки увидели свет и поняли, где мы. Залезли на деревья и стреляют по нам.

Одним дуновением он погасил свет. Схватил запястье Беатрис. И поволок ее к передней стене, к краю, чтобы она была вне опасности.

— А пульверит? Что, если дротик попадет в одну из фляжек? — спросила она.

— Твоя правда. Подожди. Я их уберу.

Но она не отставала от него в кромешной тьме, пока он осторожно, на ощупь искал смертоносные бутылочки, и нашел их, не позволив руке дрожать. И хотя там и сям маленькие ядовитые жала проносились над ними и мимо них, ударяясь о дальнюю стену, она помогла ему унести фляжки, все девять, в безопасное место, в передний левый угол, где в них уж точно не могли попасть. Вместе, бесшумно, как призраки, они прокрались в соседнюю комнату и оттуда из окна, еще не обстреливаемого, стали рассматривать верхушки деревьев во тьме, плотной массой почти подступавшие к стенам.

— Видишь? Вон там, — прошептал Стерн на ухо Беатрис. И указал туда, где в десяти ярдах далее и ниже, казалось, движется по ветке некая более темная тень. Он забыл о своих ранах. Забыл о потере крови, о жаре и слабости. Самый вид этой атаки вдохнул в него новые силы. И на глазах у Беатрис взялся за револьвер. Без лишних слов он уверенно выставил руку с оружием за подоконник. Тщательно вгляделся, насколько позволяла мгла, нарушаемая одними звездами. Холодно, точно на мишень, он навел прицел оружия на эту густую ползущую тень. А затем внезапно огонь полыхнул в ночи. Треск прогремел и затих. С невнятным воплем тень сорвалась с ветки, точно созревший плод. Они видели, пусть неясно, это падение, движение вниз по спирали, удар о ветку, скольжение, исчезновение. И немедленно ливень дротиков засвистел вокруг них. Один раз Стерн почувствовал, как стрелка ударила по его меховой одежде и отскочила. Еще одна задела голову Беатрис. Но для них было важно их дело, и они не дрогнули. Теперь говорил ее револьвер, отвечая голосу его оружия, и с ветвей упали два, три, пять, восемь подобий обезьян.

— Зададим им! — вскричал инженер, словно командовал полком. — Зададим им! — И опять спустил курок. Револьвер был пуст. Вскрикнув, он отбросил револьвер, побежал туда, где стоял дробовик, и схватил его. Затем набрал пригоршни зарядов из ящика, где они лежали наготове, и, устремившись к окну, взвел оба затвора. «Паф-паф!» Стволы грозно рявкали, выбрасывая парные вспышки пламени. На миг Стерн прекратил стрельбу и вновь зарядил оружие. Опять начал стрелять.

— О небеса, сколько же их там на деревьях! — вскричал он.

— Попробуй пустить в ход пульверит! — отозвалась Беатрис. — Может, тебе удастся их достать.

Стерн отбросил оружие. И помчался в угол, где стояли его склянки, и схватил одну. Он не посмел брать две, чтобы они не стукнулись на ходу одна о другую.

— Вот, вот, а ну получайте! — взревел он. И прицелившись из окна в сосну, ветви которой были, судя по всему, густо увешаны стрелками синюшной оравы, Стерн со всей силы здоровой рукой метнул склянку. Склянка растворилась во мраке — крохотный метеорит, несущий дремлющие до поры смерть, ужас и разрушение.

— Если их заденет, они все же подумают, что мы боги, не так ли? — вырвалось у инженера, в нетерпении вглядывающегося во тьму. Но с мгновение ничего не случалось.

— Промазал! — простонал он. — Если бы я только мог действовать правой рукой, уж тогда бы…

Но тут внизу под окном, сотней футов ниже их жилища, в стороне от основания башни, ночную тьму озарила могучая вспышка адского пламени. Огонь огромным конусом вознесся над землей. На долю секунды каждое дерево со всеми сучьями, ветвями и прутиками высветилось во всех подробностях, озаренное дивным иссиня-белым светом. И по всему лесу Стерн и Беатрис увидели на миг приникших к стволам и припавших к земле уродливых синюшных тварей. Затем в небеса взметнулся гигантский гейзер сокрушения, мощнейшая детонация вызвала неистовый смерч, который оглушил и сотряс все окрест, отбросив заодно и обороняющихся от окна. Опять вернулась тьма, словно закрылась громадная пасть. И повсюду вокруг здания попадало, рассекая воздух, проламывая кроны деревьев и далее вниз то, что недавно было камнями, землей, корнями, деревьями и существами, а теперь стало добычей разрушения и смерти. А затем, уже по отдельности, начали сыпаться, трещать в ветвях и с глухим стуком ударяться о землю небольшие темные объекты. Как если бы некий космический садовник потряс деревья в своем саду и те сбросили сливы и груши, перезрелые и уже начавшие гнить.

— Есть! — вскричал инженер в неистовом возбуждении.

Глава 29. Бой на лестнице

И ПОЧТИ КАК эхо его возгласа, раздался слабый хриплый вой из коридора снаружи. Затем послышалось щелканье, скольжение, прочие зловещие звуки, и оба они в один миг поняли, в чем дело.

— Синие как-то пробрались сюда! — вскричал Стерн. — Еще миг, и они вцепятся нам в глотки. Заряжай! Будешь стрелять, а я угощу их пульверитом.

Теперь было не до осторожности. Пока Беатрис в темпе снаряжала магазины, Стерн подобрал все оставшиеся фляжки со взрывчаткой. Находясь у его раненой руки, прижимающей их к телу, они производили шорох, казавшийся шепотом самой смерти. Правую руку он оставил свободной, чтобы метать свои стеклянные снаряды.

— Вперед! Вперед! Встретим их. Здесь мы будем как в западне!

Вместе они бесшумно пробрались в другую комнату, а через нее к выходу в коридор. Выглянули.

— Смотри, факелы, — прошептал он.

В дальнем конце коридора уже плясали по стенам на повороте у шахты лифта красные отсветы. И шаркающие звуки, производимые противником, раздавались все ближе.

— Им удалось так или иначе подкопаться под баррикаду, — произнес Стерн. — И теперь они готовы к делу: дубинки, ядовитые дротики, а также когти и клыки. Сколько их? Одному богу ведомо. Целый рой, да и только!

Во рту у него было жарко и сухо от повышенной температуры и неистового возбуждения, вызванного близостью боя. Кожа словно натянулась, особенно на лбу. Стоя в ожидании, он слышал частое дыхание Беатрис. Едва видя ее во мраке, он чувствовал ее присутствие и был переполнен любовью к ней.

— Беатрис, — проронил он, и его рука на миг отыскала ее руку. — Беатрис, маленькая моя, если это конец и если мы оба сгинем и не будет завтра, я хочу сказать тебе сейчас…

Его слова оборвал истошный визг. Беатрис схватила его за плечо. Отсветы факелов стали ярче.

— Аллан, — прошептала она. — Уходим, уходим отсюда. Прочь. Надо подняться по лестнице в том конце коридора. Здесь неподходящее место, чтобы их встретить. Здесь мы беззащитны. У нас нет прикрытия.

— Ты права, — ответил он. — Идем!

Точно призраки, они бесшумно скользнули прочь в окутавшую их тьму. Как только они добрались до своего убежища, винтовой лестницы, показались синюшные разведчики, светя факелами в каждое помещение, мимо которого шли.

Сопящие, безобразные до неописуемости в отблесках огня, сутулые, сморщенные существа катились навстречу им однородной колышущейся массой, воплощением ужаса. Два человека наверху, выглядывая из-за сломанной балюстрады, слышали гортанную невнятицу, отдаленно напоминающую речь, щелканье клыков, видели вытянутые шеи, когтистые лапы, держащие копья, дубины, духовые трубки и даже иззубренные камни. И надо всем этим колыхались чадящие огни, вызывавшие мрачную игру тьмы и света. Нелепые тени прыгали по плоскостям стен. Бесовские образы, казалось, выползали из каждого угла, углубления и пустого черного дверного проема. В воздухе повисло напряжение.

Внезапно инженер наклонился вперед, всматриваясь.

— Вождь, — прошептал он. И в тот же миг Беатрис прицелилась.

Теперь они увидели его, вперевалку бредущего в синюшном потоке. В этом неверном и тревожном свете он смотрелся куда отвратительнее прежнего. Стерн увидел, и это обрадовало его как ничто на свете, что челюсть вожака сломана и болтается вкривь и вкось. Часто моргающие сощуренные глаза бросали взгляд то туда, то сюда в поисках врагов. Ноздри расширялись в попытках учуять запах человека. Не бога более, но лишь смертного. В одной лапе был стиснут увесистый треснувший сосновый сук. Другая стискивала рукоять каменного топора, удар которого мог сокрушить самый прочный череп. Стерн заметил все это, как при вспышке молнии; в следующий миг грянул выстрел из револьвера женщины, стоящей с ним рядом.

Тяжелый рев наполнил тесное пространство вокруг. На миг вожак остановился. На его лице сменялись выражения дикой боли, изумления и безмерной ярости. Содрогающаяся яростная ухмылка еще более изуродовала провал обезображенного раной рта. Вожак возопил. Взметнул каменный топор.

— Еще! — крикнул Стерн. — Стреляй еще!

Она мгновенно выстрелила. Но вожак с прерывистым воем уже мчался вперед. А за ним, визжа, рыча, брызгая пеной, так что губы у всех перепачкались слюной, ринулась и вся орава. Стерн оттащил свою спутницу обратно на площадку.

— Вверх, вверх! — крикнул он. Затем, обернувшись, метнул вторую бомбу.

Ослепительная вспышка, повергающая в оцепенение. Содрогание, как если бы вдруг рядом пробудился вулкан. Стерн едва не рухнул на пол. С идущей кругом головой, задыхась от дыма, облако которого заклубилось по коридору и вверх по лестнице, он, пошатываясь, побрел вперед.

При этом он крепко прижимал к телу оставшиеся фляжки. Где Беатрис? Он не знал. Все гудело и выло. Сперва ему казалось, что он оглох. Но вот внизу раздались громовые раскаты. Это обрушивались стены и полы. И все гуще и гуще делался удушающий дым.

Затем, неведомо сколько спустя, он обнаружил, что, припав к окну, хватает ртом воздух.

— Беатрис! — позвал он, как только смог. Всюду царила неестественная тишина. Никакого шума преследования, никакого воя. Все как вымерло. Не было даже барабанного боя вдалеке в чаще.

— Беатрис! Где ты, Беатрис?

Его сердце радостно подскочило, когда он услышал ответ:

— О! Ты цел? Слава богу! Я… я боялась… я не знала…

И побежала к нему по темному проходу.

— Хватит, — вырвалось у нее. — Хватит взрывать твой пульверит в этом здании. А не то башня целиком упадет. И завалит нас. Хватит.

Стерн рассмеялся. Беатрис невредима. Он ее нашел.

— Я рассею свое послание снаружи, — ответил он в бурном упоении, почти в безумии после невероятного напряжения этих ужасных темных часов, слабости, лихорадки и кровопотери. — Возможно, другим, там внизу, это пригодится. Получайте!

И одну за другой он метнул все семь бомб далеко прочь из окна, направо, налево, прямо, послав каждую по широкой параболе с высоты. И раз за разом, когда они, одна за другой, ударялись о землю или еще обо что-то, ночь в мире озарялась полуденным сиянием, а гремящее эхо долетало до Райских врат.

Лес, точно сметенный гигантской метлой, стал полем расщепленных пней и обломков веток. Он перестал существовать.

Когда взорвалась последняя бомба и тишина вновь набросила свой мягкий плащ на окрестные земли, вернулась великая и торжественная темная ночь «в сопровождении прекрасных бдительных звезд».

— Боги! — в воодушевлении воскликнул Стерн. — Теперь мы боги для них, для тех из них, кто еще жив. Мы боги и пребудем богами вечно! Что бы отныне ни случилось, они знают нас. Великих Белых богов Ужаса. И станут бежать от одного нашего взгляда. Безоружные, даже при встрече с тысячью, мы будем в безопасности. Мы боги!

Новое молчание. Затем внезапно он понял, что Беатрис плачет. И, забыв обо всем кроме этого, забыв о своей слабости и ранах, он стал ее утешать, как только мужчина способен утешать женщину, которую любит, женщину, которая тоже любит его.

Глава 30. Разорение

ЧУТЬ ПОГОДЯ, НЕМНОГО придя в себя, оба вновь посмотрели из высокого окна.

— Гляди! — воскликнул инженер, указывая вниз.

Там, далеко на западе, несколько неверных огоньков, совсем мало, медленно и осторожно совершали путь через широкую гладь реки. На глазах у мужчины и женщины один исчез. Затем другой замигал, потух и не появился вновь. Не более пятнадцати, казалось, добрались до берега Джерси, а там робко выбрались на сушу, медленно поползли прочь и скрылись в густых первозданных лесах.

— Пора, — сказал наконец Стерн. — Мы тоже уходим. Полночи уже миновало. К утру мы должны быть как можно дальше отсюда.

— Как? Нам нужно покинуть город?

— Да. Теперь не может быть и речи о том, чтобы оставаться здесь. Башня уже полностью непригодна для жилья. Она настолько пострадала, что может рухнуть в любую минуту. Но если бы даже она для нас и годилась, здесь нельзя больше жить.

— И куда теперь?

— Не знаю. Куда-нибудь подальше, это наверняка. Здесь в окрестностях все погибло. Нет родника. Ничего не осталось от леса, ничего, кроме ужаса и смерти. Да еще и какая-нибудь зараза непременно прокатится через эти края в завершение таких… таких событий. Зрелище тут везде и повсюду такое, что тебе не стоит его видеть. Мне тоже. Ни о чем таком лучше и не думать. Так или иначе, попробуем найти спуск отсюда. И прочь, прочь.

— Но, — с тревогой проговорила она, — но все наши сокровища? Инструменты и посуда, вся еда и одежда, все остальное? Все эти драгоценные, с трудом добытые вещи?

— От них ничего не осталось. Они были внизу, на пятом этаже, в том конце здания. Я убежден, что там теперь огромная пробоина в стене здания. Так что нечего подбирать. Абсолютно нечего.

— Мы сможем все это чем-то заменить?

— Почему бы и нет? Как только где-нибудь обоснуемся, мы сможем несколько дней жить за счет дичи, которую поймаем или подстрелим, расходуя немногие оставшиеся патроны. А потом…

— Да?

— А потом, как только все малость утрясется, я смогу возвращаться в город в поисках добычи. То, что мы утратили, сущие пустяки по сравнению с тем, что осталось в Нью-Йорке. В самом деле, обильнейшие ресурсы этого громадного скопления руин еще даже не тронуты. Мы сберегли свою жизнь. Это единственное по-настоящему важное. Благодаря этому возможно и многое другое. Пока что будущее представляется тебе мрачным и суровым, Беатрис, но подожди несколько дней и сама увидишь.

— Аллан!

— Что, Беатрис?

— Я доверяю тебе во всем. Моя участь в твоих руках. Веди меня.

— Тогда идем, ибо перед нами долгая дорога. Пошли!

Два часа спустя, не устрашенные воем стаи волков на молодой месяц, который как раз восходил на ясном небосводе, они добрались до кромки воды почти строго на запад от южной оконечности бывшего Центрального парка. Они сочли, что именно такой маршрут поможет им избежать случайной встречи с какими-нибудь отбившимися от оравы синими. Они не пошли через Мэдисонский лес, точнее, через то, что от него осталось, а взяли на восток от здания, затем на север и так, совершив широкий обход, избежали любых ужасов, которые, как они знали, затаились близ руин башни.

Река, текущая к морю так спокойно, как если бы смерть, боль и разрушение и все мрачные события нынешней ночи и минувших столетий не существовали, наполнила их утомленные души и тела желанным покоем. Медленно, осторожно плескали ее воды о лесистый берег, откуда давно пропали все причалы и корабли, став частью природы. Пляшущие на водной ряби штрихи лунного света напоминали о красоте, жизни, надежде, любви.

Хотя эту соленую воду нельзя было пить, путники омыли в ней лица и руки и почувствовали себя много лучше. Затем некоторое время в молчании они следовали берегом на север, прочь от сердца мертвого города. А месяц поднимался все выше и выше, и великие мысли стали зарождаться в сознании. Освежающий ночной ветерок, явившийся с безмерных просторов соленого моря, отныне лишенного судов, охладил их разгоряченные лица и умерил горячность души. Там, где мрачные руины Великой Гробницы гляделись в реку, они наткнулись на странное и грубое подобие лодки. Затем на другое, третье. Целая флотилия была пришвартована плетенными из травы канатами к деревьям вдоль берега.

— Это, конечно же, каноэ тех, кто явился с севера, тех, кто бился с синюшной оравой ночью накануне того, как ввязались мы. Они потерпели поражение в бою, и их пожрали, — сказал Стерн. И опытным глазом, мудрый и спокойный, несмотря на боль в раненой руке, он осмотрел три или четыре лодки, насколько это позволял лунный свет. Они с Беатрис легко пришли к согласию, которой воспользоваться.

— Да, это кажется наиболее годным, — рассудил инженер, указывая на челнок вроде банка, что были в ходу на Филиппинах, футов шестнадцати длиной, вырубленный, выскобленный и выжженный из цельного бревна.

Он помог Беатрис сесть, затем отдал швартовы. На дне лежало шесть гребков самой жалкой и неумелой работы. Без признаков каких-либо украшений. А самые примитивные племена человеческой эры непременно пытались хоть как-то выразить себя эстетически во всем, что ни делали.

Беатрис взяла один из гребков.

— Куда? Вверх по течению? — спросила она. — Нет, нет, даже не пытайся действовать этой рукой.

— Зачем вообще грести? — спросил Стерн. — Видишь? — И указал туда, где лежала вдоль борта неустановленная короткая кривая мачта. К ней был примотан парус из сыромятных шкур, неумело соединенных ремнями, тяжелый, но все же годный для своей задачи. Стерн рассмеялся.

— Опять назад, к кораклу, — заметил он. — Назад, к эпохе Цезаря и дальше. — И он приподнял конец мачты. — Вот оно, «севиа пеллис про веллис», шкуры вместо парусов, как когда-то давным-давно. Только еще давнее. Неважно. Пошла!

Вдвоем они установили мачту и развернули парус. Инженер занял место на корме с гребком в левой руке. Погрузил его в воду. Рябь, поблескивая, заскользила прочь.

— А теперь, — произнес он тоном, не терпящим возражений, — а теперь ты завернешься в свою шкуру тигра и уснешь. Это работа для меня.

Парус поймал дыхание ветра. Суденышко медленно двинулось вперед, за его кормой потянулись в лунном свете разбегающиеся линии серебра. И Беатрис, полная неколебимого доверия к своему спутнику, надежды и любви к нему, легла и уснула, предоставив ему, раненому, править, охранять ее и беречь. А над ними звезды, краса и гордость летнего неба, молча несли дозор. Забрезжила заря, точно вспыхнуло золотое с алым пламя, когда люди высадились в укромной бухточке у западного берега. Хотя лес и стоял здесь нетронутый, куда ни взгляни, он не занял склон, поднимавшийся от галечного пляжа. И через буйные заросли того, что было некогда прекрасным плодовым садом, они увидели белые стены, поросшие неистовым обилием диких роз, глициний и водосбора.

— Здесь когда-то в стародавние времена была загородная усадьба Гаррисона Ван Амбурга, с большим бетонным бунгало и прочими строениями. Помнишь такого миллионера? Он занимался пшеницей и выстроил это жилище на веки вечные из материала, над которым не властно время. Все здесь принадлежало ему. А теперь это наше. Наш дом.

Вдвоем они стояли на отлогом пляже, на который набегали волны. Где-то позади них в лесу чисто и нежно, как ей и положено, пела малиновка. Стерн втащил грубое судно на сушу. Затем, глубоко вздохнув, оборотился лицом к восходу.

— Я и ты, Беатрис, — произнес он и взял ее руку. — Просто я и ты.

— И любовь, — прошептала она.

— И надежда, и жизнь. И возрожденный мир. Искусства и науки, язык и письменность, истина, «вся слава мирская, дарованная нам свыше». Возвращенная через нас. Послушай. Род людской, люди, такие же, как мы, должны жить и будут жить. Вновь леса и равнины будут завоеваны нашими соплеменниками. Опять заблистают, возносясь к небу, города, корабли станут бороздить моря, и мир придет к большей мудрости, к лучшим достижениям. Он будет добрей и разумней прежнего. В нем не будет нищеты, убожества, войны, горя, распрей, слепой веры, угнетения, слез, ибо мы мудрее, чем были все прочие, и здесь не возникнет ошибки.

Он остановился. Его лицо сияло. Это его касалось пророчество Ингерсолла, величайшего оратора иных времен. И очень медленно он заговорил вновь:

— Беатрис, это будет мир, где троны рухнули и короли обратились в прах. Аристократия праздных не будет больше править. Это будет мир без рабства. В нем человек будет свободен. В нем будет вечный мир, его украсит всякая форма искусства, музыка будет звучать мириадами трепетных голосов, а с губ станут сходить несметные слова любви и правды. В этом мире не вздохнет ни один изгнанник, не застонет ни один узник, на него не падет и тень слабоумного. Племя, не ведающее болезней плоти или сознания, разумное и прекрасное, пребывающее в нерасторжимой гармонии формы и функции. И, как я верю, жизнь удлинится, радость углубится, а превыше всего на гигантском своде засияет вечная звезда людской надежды.

— И любви? — Она опять улыбнулась, слова ее были полны высокого и священного смысла. В ней пробудился дух материнства, надежда всего, зов нерожденных, настойчивый голос племени, которому суждено прийти.

— И любовь, — ответил он, голос его теперь звучал очень нежно и весомо. Утомленный, но сильный, он взглянул на нее. Нежно, точно мед Гимета, благоухал заброшенный сад, весь в белом и розовом цвету, над которым пчелы, осыпанные пыльцой, трудились, выполняя свою радостную и плодотворную задачу. Дул свежий утренний ветерок. Светило яркое, теплое, лучезарное солнце июня. Летнее солнце, поднимающееся далеко за сияющими холмами.

Везде жизнь. И любовь. И для них есть любовь. Ибо они мужчина и женщина. Любовь, тайна, блаженство и вечная боль.

Он обнял ее здоровой рукой. Склонился, привлек ее к себе, и она подняла лицо к его лицу. И впервые его губы коснулись ее губ. Давно голодавшие по этому безумию, губы мужчины и женщины встретились и соединились в поцелуе ликующей страсти.


Эликсир ненависти

Эликсир ненависти

Эликсир ненависти

home | my bookshelf | | Эликсир ненависти |     цвет текста   цвет фона