Book: Грязь кладбищенская



Грязь кладбищенская

Мартин О Кайнь

Грязь кладбищенская. Повествование в десяти интерлюдиях

В этой книге не повествуется ни об одном человеке из тех, что живы или умерли, и ни об одном кладбище из тех, что есть.

КАТРИНА ПАДИНЬ

This book was published with the support of Literature Ireland

Книга издана при финансовой поддержке Literature Ireland


© Sáirseal agus Dill, 1949

© Ю. Андрейчук, перевод, 2020

© ООО “Издательство АСТ”, 2020

Издательство CORPUS ®

* * *

MÁIRTÍN Ó CADHAIN

CRÉ NA CILLE

Áithris i nDeich nEadarlúid


Грязь кладбищенская

Яркая философская сатира ирландского писателя Мартина О Кайня, написанная на ирландском языке, стала классикой ирландского модернизма и одновременно образцом настоящей европейской литературы. Все герои этого романа умерли. Бывшие соседи, упокоенные на сельском кладбище в Ирландии, продолжают сводить счеты, жалеть о несбывшемся и вспоминать о прошлом, перебивая друг друга в бесконечном диалоге. И это единственное, что после смерти суждено им в грязи кладбищенской, где странным многоголосым эхом отзываются самые яркие мгновения их земной жизни.

Многочисленным персонажам, что появляются и исчезают в неумолчной беседе, составляющей весь роман, деться некуда – они запрятаны по своим гробам на местном кладбище. Но смерть не лишила их голосов… “Грязь кладбищенская” – образ загробной жизни, переполненной словами, и проникнуть в этот мир более чем стоит.

GUARDIAN

Насыщенный, поэтичный, сумрачный комический шедевр… восхитительно привольный гимн всему, что есть гнусного в человеческой природе.

SUNDAY TIMES

Это не только ирландская, но всемирная классика, заслуживающая места на книжной полке любого образованного читателя.

IRISH TIMES

Пусть все персонажи “Грязи кладбищенской” – покойники, роман переполнен жизнью.

WASHINGTON POST

ПЕРСОНАЖИ

КАТРИНА ПАДИНЬ – Катрина, дочь Падиня. Новопреставленная

ПАТРИК КАТРИНЫ – Патрик, сын Катрины. Ее единственный сын

ДОЧЬ НОРЫ ШОНИНЬ – Жена Патрика, сына Катрины. Живет в одном доме с Катриной

МАЙРИНЬ – Девочка-подросток, ребенок Патрика и дочери Норы Шонинь

НОРА ШОНИНЬ – Нора, дочь Шониня. Мать жены Патрика, сына Катрины

БАБ ПАДИНЬ – Баб, дочь Падиня. Сестра Катрины и Нель. Живет в Америке. Все ждут ее наследства

НЕЛЬ ПАДИНЬ – Сестра Катрины и Баб

ДЖЕК МУЖИК Муж – Нель

ПЯДАР НЕЛЬ – Пядар, сын Нель и Джека

МЭГ БРИАНА СТАРШЕГО – Дочь Бриана Старшего, жена Пядара, сына Нель

БРИАН МЛАДШИЙ – Младший Бриан. Сын Пядара Нель и Мэг, дочери Бриана Старшего. Учится на священника

БРИАН СТАРШИЙ – Отец Мэг

ТОМАС ВНУТРЯХ – Родственник Катрины и Нель. Обе они притязают на его землю

МУРЕД ФРЕНШИС – Муред, дочь Френшиса. Ближайшая соседка и давняя подруга Катрины

ПРОЧИЕ СОСЕДИ И ЗНАКОМЫЕ

БИДЬ СОРХА – Плакальщица. Любит выпить

КОЛЛИ – Народный сказитель. Не умеет читать

КИТИ – Соседка Катрины, которая дала ей фунт взаймы, но так и не получила его назад

ШТИФАН ЗЛАТОУСТ – Сосед. Не пришел на похороны Катрины, потому что “не слышал о них”

ПЯДАР ТРАКТИРЩИК – Владелец паба

ДЖУАН ЛАВОЧНИЦА – Владелица единственного в деревне магазина

ТИМ ПРИДОРОЖНИК – Живет в хижине на окраине деревни. Соседи обвиняют его в кражах

МАНУС ЗАКОННИК – Юрист, который ведет дела Катрины и ее семьи

ШОНИНЬ ЛИАМ – Старик, у которого слабое сердце

БРИДЬ ТЕРРИ – Хочет на кладбище только мира и покоя

А также Мартин Ряба, Проглот, Бертла Черноног, Патрик, сын Лауруса, Старый Учитель, Том Рыжик и многие другие.

ОБОЗНАЧЕНИЕ ДИАЛОГОВ

– начало реплики

– …продолжение реплики

… обрывок диалога или реплики

Интерлюдия номер один

Грязь черная

Грязь кладбищенская

КАТРИНА ПАДИНЬ


1

Интересно, на каком же участке я похоронена: За Фунт или За Пятнадцать Шиллингов?[1] Или их совсем дьявол обуял, и они меня бросили в Могилу За Полгинеи[2] – после всех-то моих наказов! Утром того дня, как я скончалась, позвала Патрика из кухни: “Заклинаю тебя, Патрик, дитя мое, – говорю ему, – похорони меня в Могиле За Фунт. За фунт! У нас многим выбирают Участок За Полгинеи, а все равно…”

И я им велела купить у Тайга самый лучший гроб. Хороший дубовый гроб по крайней мере… На мне накидка со скапулярием[3]. И саван. Я их сама приготовила… А на саване-то пятно. Никак след от копоти. Да нет. Отпечаток пальца. Жена сына моего, не иначе. На кого же еще это похоже, такое неряшество. Если бы Нель только видела! Наверняка была на похоронах. Но ее бы уж точно там не оказалось, клянусь Богом, будь моя воля…

Как же небрежно Кать Меньшая подогнала саван. А я всегда говорила, что не стоит ни ей, ни Бидь Сорхе наливать ни капельки, пока тело не вынесут из дому подальше. Я же предупреждала Патрика близко не подпускать их к савану. Но Кать Меньшая ведь не может удержаться, чтоб не подойти к усопшему. У нее самая большая мечта, чтоб повсюду в двух деревнях были одни покойники. Пусть урожай в борозде сгниет хоть десять раз, а ей только подай покойника.

… На груди у меня распятие, что я покупала в миссии… А где же черный крест, который жена Томашина для меня святила в часовне в Кноке[4], как раз когда Томашина должны были наконец связать? Говорила я им, чтоб и это распятие тоже на меня надеть. Оно и смотрится гораздо лучше этого. С тех пор как дети Патрика его уронили, на этом-то Спаситель погнулся. А на черном Спаситель вон какой роскошный. Да что со мной? Опять я все позабыла, как всегда! Вот же оно, у меня под головой. Какая жалость, что мне его не положили на грудь…

Четки они могли бы и понадежнее вложить мне в пальцы. Нель, должно быть, сама этим занималась. Уж она бы радовалась, если б они выпали, когда меня стали класть в гроб. Господи, Господи, только бы она держалась от меня подальше…

Надеюсь, они зажгли восемь свечей вокруг моего гроба в церкви. Я им специально их приготовила в углу, в ящике, под бумагами на арендную плату. Вот уж чего никогда не поставят в этой церкви вокруг тела, так это восемь свечей: у Куррина было всего четыре, у Лиама, сына Томаса Портного, – шесть, но зато у него дочь-монашка в Америке.

Три бочонка портера я велела добыть на поминки, а Эмон с Верхнего Луга мне лично обещал, что ежели под горой[5] останется хоть капелька чего покрепче, то он сам все привезет и не заставит себя упрашивать. Все это непременно бы понадобилось, при таких-то алтарных деньгах[6]. По крайней мере четырнадцать или пятнадцать фунтов. Я-то посылала кое-кого или шиллинг-другой много куда, где сама не появлялась на похоронах, особенно в последние пять-шесть лет, когда принялась хворать. Думаю, с Холмов-то все пришли. Жалко, если нет. Мы-то к ним на похороны ходили. Вот вам, считай, и первый фунт. А там и люди из Озерной Рощи – следом за зятьями-то. Вот вам бо́льшая часть второго фунта. Ну и вся Пастушья Долина задолжала мне похороны… Не удивлюсь, если Штифан Златоуст не пришел. Мы всегда бывали у него на всех похоронах. Но он-то заявит, что ни о чем таком не слыхивал до тех самых пор, пока меня не похоронили. И какие песни он тогда запоет: “Уверяю тебя, Патрик О’Лидань, даже если б я весь кровью изошел, я б на похороны явился. Обещал же Катрине Падинь, что хоть ползком на коленях, а доберусь, но клянусь тебе, я слыхом ничего не слыхивал до того самого вечера, когда ее уже похоронили. От какого-то малого…” Вот такой он трепач, этот Штифан!..

Интересно, хорошо ли меня оплакали. Не скажу дурного слова, Бидь Сорха умеет очень красиво причитать, если, конечно, не выпьет лишнего. Уверена, что Нель наверняка тоже там околачивалась. Рыдала, а у самой по щеке ни слезинки не скатилось, у гадины. Она-то к дому и близко подходить не смела, покуда я была жива…

Нель теперь счастлива. Я-то думала, что проживу еще несколько лет и похороню ее, заразу. Она сильно сдала с тех пор, как покалечился ее сын. А к доктору ходить для нее было обычным делом и в прежние дни. Но у нее ничего такого особенного. Ревматизм. От него ей смерти ждать еще долго. Она за собой хорошо следит. Не то что я. Теперь-то знаю. Извела я себя тяжким трудом, уморила. Мне бы обратить внимание на те боли до того, как они постоянными сделались. Но если уж поселились они в почках, то твоя песенка спета…

Я была на два года старше Нель, что ни говори… Баб, потом я и следом Нель. Год назад, на Михаила-архангела[7], я получила пенсию. Но получила до положенного срока. Баб, так или иначе, дожила почти до девяноста трех лет. Скоро ей помирать, как бы она ни старалась. В нашем роду никто долго не живет. Но едва она услышит о моей смерти, то поймет, что скоро придет и ее время, и, конечно, огласит свое завещание… Вот Нель она и оставит все до последнего гроша. Эта зараза все-таки меня обскакала. Выдоила Баб досуха. Но доживи я до тех пор, как Баб огласит завещание, она отдала бы мне половину всех денег, несмотря на Нель. Баб такая переменчивая. Мне она больше всех писала последние три года, с тех пор как переехала из семьи Бриана Старшего, из Норвуда, в Бостон. Большое утешение, что Баб по крайней мере вырвалась из этого змеиного кубла…

Но она так и не простила Патрику, что тот женился на этой кошелке с Паршивого Поля и отказался от Мэг, дочери Бриана Старшего. Она бы и близко не подошла к дому Нель, когда приехала домой из Америки, если бы сын Нель не женился на дочери Бриана Старшего. Да и с чего бы ей? Это же хибара, а не дом. К тому же тесная хибара. Уж никак не дом для янки, во всяком случае. Не знаю, как она там ютилась после нашего-то дома и тех больших домов в Америке. Но прожила она там недолго, скоро снова уехала обратно…

Больше Баб не вернется в Ирландию, ни в жисть. Так она решила. Но кто знает, что взбредет ей в голову, когда кончится эта война, – если Баб, конечно, еще будет среди живых. А Нель-то могла бы вытягивать себе мед из улья. Она достаточно хитрая и изворотливая для этого дела… Да ну ее к дьяволу, эту Баб, ведьму старую! Хоть она и ушла из семьи Бриана в Норвуде, но по-прежнему очень близко знается с Мэг, Бриановой дочкой… И какой же олух мой Патрик, что не послушал ее совета и женился на дочери этой страшной чувырлы. “Ничего у вас со мной не выйдет, – говорил дурачок. – Не возьму Брианову Мэг, хоть бы за ней давали всю Ирландию”. Баб после этого убежала к Нель с таким видом, будто ей по уху съездили, и больше к нашему дому близко не подходила, только заглянула на порог в тот день, когда возвращалась в Америку.

– …Обожаю Гитлера. Вот это парень…

– Если побьют Англию, страна погрузится в анархию. Экономика у нас уже развалилась…

– …Вот ты каков, Одноухий Портной! Это ты бросил меня здесь лежать за полсотни лет до срока. Род Одноухих всегда горазд на подлый удар! Ножи, камни, бутылки. Ты не дрался, как мужчина, ты зарезал меня…

– …Дайте сказать. Дайте сказать…

– Крестною силой защити нас, Господи! – жива я или мертва? А эти все здесь, живые они или мертвые? Они же тараторят в точности как на земле! Я-то думала, что с того часа, как меня принесли в церковь, отпели и мне не нужно больше тяжко трудиться, хлопотать по хозяйству, беспокоиться о погоде, бояться бури, мне будет дарован покой… На что ж эта возня в грязи кладбищенской?

2

– …Ты кто? Ты давно здесь? Ты слышишь меня? Не стесняйся, чувствуй себя как дома. Я Муред Френшис.

– Дай тебе Бог счастья! Муред Френшис, что прожила рядом со мной всю мою жизнь. Я Катрина. Катрина Падинь. Ты помнишь меня или здесь теряют память о прежней жизни? Я-то еще ничего не забыла, ни чуточки…

– Да и не забудешь. Жизнь здесь такая же, Катрина, что была в оылд кантри[8], просто ничего, кроме могилы, где лежим, не видим, и из гроба нам не выбраться. Живых тоже не слышишь, и никак не узнать, что с ними происходит. Помимо того, что расскажут новопреставленные покойники. Но мы с тобой снова соседи, Катрина. Давно ты здесь? Я не слыхала, как ты пришла…

– Не знаю, то ли я умерла в День святого Патрика, то ли днем позже, Муред. Слишком я умаялась. И сколько я здесь, не знаю тоже. Пожалуй, не очень долго. А тебя уже довольно давно похоронили, Муред, ты права. Четыре года минет на эту Пасху. Я как раз разбрасывала для Патрика чуток навоза на Глубоком поле, и тут подбегает ко мне маленькая дочка Томашина и говорит: “Муред Френшис при смерти”. Тогда, хочешь верь, хочешь нет, Кать Меньшая была уже в дверях, а я только до гумна добежала! Ты только что отошла. Я сама закрыла тебе глаза, Муред, вот этими большими пальцами. Мы с Кать Меньшой обрядили тебя, покойницу. И когда обрядили, то все сказали, что смотрелась ты прелестно. Ни у кого не было поводов ворчать. Каждый, кто тебя видел, говорил, какая прекрасная из тебя покойница получилась. Перышко к перышку. Ты лежала вся такая чистая и опрятная, словно тебя на доске отутюжили…

… Я не так долго и протянула, Муред. Почки у меня болели уже давно, закупорились. Страшная боль в них началась пять или шесть недель назад. Вдобавок ко всему я еще и простуду подхватила. Боль пошла выше, в желудок, а оттуда еще дальше, в грудь. Я и продержалась-то всего неделю. Но возраст у меня не такой большой, Муред, – всего семьдесят один. Только жизнь моя всегда была трудная. Один Бог знает, какая она была тяжелая, и все знаки ее на мне видны. Если уж прикладывало, то прикладывало крепко. Никакой воли против этого у меня уже не осталось…

Можно и так сказать, Муред. Эта грязнуха с Паршивого Поля мне ни чуточки не помогала. Что за порча напала на моего Патрика, что в один прекрасный день он взял да на ней женился?.. Благослови тебя Бог, Муред, сердце мое, ты и половины всего этого не знаешь, потому что я никогда и словом не обмолвилась. Три долгих месяца прошло, а она палец о палец не ударила… Еще один дитенок. Она едва выкарабкалась. Думаю, следующий ее доконает. Там целый выводок ребятишек, и умом-то все одинаковые, – кроме, разве, старшенькой, Майринь, но она-то в школе каждый день. А я-то сама все хлопотала: то их помыть, то удержать, чтобы не лезли в огонь, то сготовить что-нибудь поесть, – из кожи вон лезла…

… Что правда, то правда, Муред. Нет у Патрика никакого хозяйства с тех пор, как я ушла. И не будет – с такой-то бестолочью. Надо же, и хозяйство-то содержать не по силам ей. Что ж это за женщина, если она через день в постели… Ой, и не говори, сестрица!.. Жалко-то как и Патрика, и ребятишек…

Я ведь все же приготовила, Муред: саван, накидку со скапулярием и все прочее… Клянусь спасением души, Муред, что вокруг меня было восемь свечей в доме Божием, истинный крест… Лучший гроб у Тайга для меня купили. Обошелся он почти в пятнадцать фунтов, вот что я скажу… И не две на нем пластины, а целых три, и можно подумать, будто каждая – большое зеркало в гостиной у священника, ну вот каждая…

Патрик сказал, что он поставит надо мной крест из Островного мрамора, точно такой же, как над Пядаром Трактирщиком, а на кресте надпись по-ирландски: “Катрина, супруга Шона О’Лиданя”… Он сам так сказал, ни словом не совру. Ты не думай, что я его уговаривала, – я бы его и просить побоялась, Муред… И еще он сказал, что устроит лужайку вокруг могилы, вроде той, круглой, как у Джуан Лавочницы, и посадит на ней цветы – чтоб я еще помнила, как они, проклятые, называются, – как те, что были на черном платье у Учительши, когда Старый Учитель помер… “Уж это-то мы не забудем для тебя сделать, – сказал Патрик, – после трудов твоих тяжких на нас всю жизнь”…

Но ты скажи мне, Муред, что же у меня за участок?.. Клянусь спасением души, ты права, это Участок За Пятнадцать Шиллингов… Вот, Муред, теперь в глубине души ты и сама понимаешь, что я не ждала, будто меня похоронят на участке ценою в фунт. Если б они меня там похоронили, тут уж никуда не денешься, но вот насчет того, чтобы самой просить…

Нель, да?.. Господи, да я ее чуть вперед себя в землю не загнала. Проживи я только чуточку подольше, так бы и сделала… С ее сыном Пядаром случилось несчастье, это сильно ее потрясло. Грузовик его сбил недалеко от Пляжа год или полтора тому назад, бедро ему раздавило в кашу. В госпитале даже не знали, выживет он или помрет…

О, да ты об этом уже слышала, Муред… Бедняга полгода пластом пролежал, сестрица… Ну и ни черта путного он уже не делал с тех пор, как вернулся домой, а все ковылял по округе на костылях. Все уж думали, что он совсем пропащий…

От детей ему никакой подмоги, Муред, кроме, пожалуй, от старшего. Только он такая сволочь… А с чего бы ему быть другим. В деда пошел, в тезку своего, Бриана Старшего, гнусного мерзавца. Не говоря уже про его бабулечку Нель. У Нель семья ни одной весны в поле толком не работала за последние два года, что уж тут говорить… Это увечье сильно на них сказалось – и на Нель, и на Мэг, дочери Бриана Старшего. Так ей и надо, лахудре. У нас в этом году урожай картошки в три раза больше, чем у нее…

О! Да Бог с тобой, Муред Френшис! Дорога ему, надо полагать, узковата да коротковата показалась, чтобы убраться у грузовика с пути… Сына Нель вытолкали в шею, Муред. Его Честь говорит: “Да я тебе помойного ведра не присужу”… Хоть и вызвал он шофера грузовика на заседание, только судья вовсе не позволил сыну Нель рта раскрыть. Вскоре его отправили в Дублин, в Верховный суд, только и это ему мало помогло… Манус Законник сказал мне, что Нель с семьей не получат и ломаного гроша. “А с чего бы, – говорит он. – Не на той стороне дороги”… Твоя правда, Муред. Вытрясет Закон из Нель последнюю денежку. Так ей и надо. Будет знать, как бесперечь прохаживаться мимо нашего дома и распевать при этом “Душа моя Элеонора”[9]



Джек, бедняжка, тоже неважно себя чувствует, Муред. Конечно, Нель-то никогда о нем не заботилась, да и дочка Бриана Старшего тоже, с тех пор как пришла к ним в дом. Разве Нель мне не родная сестра, кому и знать, как не мне? Она никогда не уделяла бедному Джеку ни малейшего внимания, ничуточки. Роднее себя для нее никогда никого не было. Ей всегда было плевать на всех, кроме себя… Истинную правду тебе говорю: очень тяжкая у Джека жизнь из-за этой гадины… Томас Внутрях все такой же, каким ты его помнишь… Вечно сидит в своей лачуге. Но в один прекрасный день она ему рухнет на голову… Ну правда, разве мой Патрик не предлагал пойти настелить ему немного соломы на кровлю? “Вот еще, Патрик, – говорю. – Что тебе унижаться и ходить стелить солому? Пусть Нель сама перекроет ему крышу, если ей так угодно. Вот пойдет она ему солому стелить, так и мы тоже отправимся…”

“Да с тех пор как у Пядара изувечена нога, Нель нет дела ни до людей, ни до их бед”, – сказал Патрик.

“До себя зато каждому есть дело, – говорю я. – Чтоб крыть соломой собственную крышу. А мне нет никакого дела до этого старого хрыча Томаса Внутряха”.

“Но ведь дом на него обвалится”, – говорит он.

“Так тому и быть, – говорю. – У Нель полно дел и без того, чтобы носиться с этим Томасом Внутряхом. Подумай, Патрик, красавец мой, – говорю, – Томас Внутрях-то, он же как есть крыса с тонущего корабля. Он же к нам домой побежит, как только у него крыша от дождя протечет”…

Нора Шонинь, да?.. Я бы удивилась, кабы здесь проведала о ней что-то новое. Я и так знаю гораздо больше, чем нужно, – и о ней самой, и о любом из ее рода-племени, Муред… Слушает Учителя каждый божий день… Бедный Старый Учитель… Старый Учитель читает Норе Шонинь! Норе Шонинь! Божечки. Совсем Старый Учитель себя уважать перестал, если читает Норе Шонинь… Ну разумеется. У нее же в голове ни слова ученья не осталось. Да и откуда ему взяться-то у женщины, которая в жизни ни разу не переступала порога школы, кроме как в день голосования… Клянусь душой, мир совсем чудной стал, если Учитель ведет беседы с Норой Шонинь… Что говоришь, Муред? Что он ею очень доволен? Да он не знает, кто она такая, Муред… Проживи ее дочь с ним в одном доме шестнадцать лет, как со мной, уж он бы знал, кто она такая. Ну уж я ему расскажу… И про моряка, и про все прочее…

– …“У сына Шона дочь была, здоровая, как мужик”.

– …Пятью восемь – сорок; пятью девять – сорок пять; пятью десять… не помню, Учитель.

– …“Пошел на ярмарку с утра искать себе жену”.

– …У меня было двадцать, и я пошел с туза червей. Взял короля у твоего партнера. Мрухинь покрыл валетом, но у меня была девятка, а вот партнеру моему играть было нечем.

– У меня была королева, и я отбивался.

– Мрухинь собирался пойти с пятерки пик и побил бы твою девятку. Разве нет, Мрухинь?

– А потом дом разнесло миной[10]

– Но игра все равно была наша.

– Не знаю, что там ваше. А вот если б не мина…

– …Спаси нас, Господи, на веки вечные.

– …Кобылка с белым пятном на лбу. Вот уж была хороша.

– …Ни слова не могу расслышать, Муред. О, Сыне Бога Милосердного! “Кобылка с белым пятном”. Да чтоб вы сами пятнами покрылись, если не прекратите о ней говорить…

– Я сражался за Ирландскую Республику…

– Да кто ж тебя просил…

– …А он меня зарезал…

– …Ну и ладно, жаль только, что язык не отрезал. Чтоб вы облезли оба налысо! Они меня сводят с ума с тех самых пор, как я попала на кладбище. Ох, Муред! Вот бы найти нам укромный уголок! Наверху-то, если тебе не нравится компания, ты волен оставить ее и пойти куда угодно. Но – увы и ах – никогда не покинут мертвые своего места в грязи кладбищенской.

3

… И меня похоронили на Участке За Пятнадцать Шиллингов. После всех моих предупреждений. Да Нель небось до ушей ухмыляется! Себе-то уж точно теперь приметила Участок За Фунт. Ничуть не удивлюсь, если это она подговорила Патрика положить меня в могилу За Пятнадцать Шиллингов вместо той, что За Фунт. Она и близко не подходила к нашему дому, пока знала, что я жива. Ноги ее не было на нашем пороге с тех пор, как я вышла замуж… Если только она не прокралась без моего ведома, когда я была при смерти…

Но Патрик простофиля, поддался на ее уговоры, а Патрикова жена с ней заодно. “Видит Бог, дорогая Нель, твоя правда. Участок За Пятнадцать Шиллингов кому хочешь сгодится. Мы ж не лорды какие…” Участок За Пятнадцать Шиллингов кому хочешь сгодится. Так она скажет. Господи, да что ей еще сказать? Дочь Норы Шонинь. Еще доберусь до нее. Она обязательно окажется здесь после следующих же родов. Доберусь я до нее, как Бог свят. Но еще я поквитаюсь с ее матерью. С самой Норой Шонинь поквитаюсь, пока суд да дело.

Нора Шонинь. С Паршивого Поля. С Паршивого Поля, где лужи. Мы вечно слышали, что там уток доят. Ишь ты какая любознательная! Учится у Старого Учителя. Право слово, самое время начинать, самое время! Да с ней ни один школьный учитель нигде на белом свете не стал бы говорить, кроме как на погосте. Да и этот не станет, если только узнает, кто она…

Ее дочь спровадила меня сюда на двадцать лет раньше срока. Полгода я мучилась, приглядывая за ее паршивыми ребятишками. Когда у ней дите – она болеет, когда нет – тоже болеет. Еще один сведет ее в могилу, сведет как пить дать. Бедняжке Патрику лучше было бы обойтись без нее. Но ведь он такой сын, упертый.

“Мне не останется ничего другого, мама, – говорил он. – Кроме как уехать в Америку и к чертовой бабушке бросить это место, раз у тебя к ней душа не лежит”…

Это было в тот раз, когда Баб приехала домой с Америки. Уж она и по-хорошему и по-плохому просила, чтоб он женился на Мэг, дочери Бриана Старшего. Так уж ее заботила эта никчемная уродина, дочь Бриана.

“Она так хорошо заботилась обо мне в Америке, – говорила Баб, – когда я занедужила тяжко – вдали от всех своих родичей. Мэг девушка славная, сметливая, и у нее есть кое-какие свои сбережения, кроме того, что я за ней дам. Я к тебе, Катрина, привязана больше, чем к любой другой сестре, и предпочла бы оставить деньги в твоем доме, чем у кого-то еще из близких. Мне было бы в радость видеть, как твой сын Патрик встает на ноги”.

“Теперь тяни свой жребий, Патрик, – сказала она. – Выбор за тобой. Я тороплюсь обратно в Америку, но не уеду, пока не увижу, что Мэг, дочь Бриана, здесь устроена, раз уж там у нее жизнь не складывается. Женись на ней, Патрик. Возьми в жены дочь Бриана Старшего, и я вас в нужде не оставлю. У меня есть больше, чем я успею потратить. Девушка уже просватана сыном Нель. Нель недавно сама со мной о ней говорила. И Мэг выйдет замуж за ее сына, если ты на ней не женишься, Патрик. Или так, или женись по своему выбору, но если женишься…”

“Да я скорее пойду милостыню просить, – сказал Патрик. – Не женюсь я ни на ком из тех, кто дышит воздухом на этой земле, кроме дочери Шониня с Паршивого Поля…”

Женился.

Мне самой пришлось надевать на нее рубашку. У нее не было даже денег на свадьбу, о приданом я даже не упоминаю. Приданое от сборища грязных босых оборванцев! Приданое с Паршивого Поля, где лужи и где уток доят… Он на ней женился, и она с тех самых пор при нем неотступно, как смертная тень. Ей ни свинью, ни теленка, ни курицу, ни гуся вырастить не по силенкам, ни даже тех самых уток, о которых ей все известно с Паршивого Поля. Дом у нее грязный. Дети у нее грязные. И трудиться она не умеет ни в поле, ни на берегу[11]. В доме все было пристойно, пока она туда не пришла. Я содержала его в чистоте и достатке. Не бывало в году субботнего вечера, чтобы я не мыла каждую табуретку, стул и стол в проточной воде. Я пряла и чесала шерсть. Были у меня пряжа и холст. Я держала свиней, телят и птицу, пока у меня хватало сил на все это. А когда не хватало, я стыдила дочь Норы Шонинь как следует, чтобы она не сидела сложа руки…

И во что же этот дом без меня превратится… Наша милая Нель будет довольна, как ни крути… Ей все удалось. У нее есть прекрасная работница – испечь, спрясть, подмести пол: Мэг. Легко ей теперь насмехаться над моим дурачком сыном, у которого никого больше нет, кроме этой транжиры и неряхи. И то и дело она будет расхаживать по нашему дому и говорить:

“Представь себе, мы выручили тридцать фунтов за свиней… Отличная была ярмарка для тех, у кого есть скотина. Мы получили шестнадцать фунтов за двух телят… Хоть куры сейчас и не несутся, наша Мэг всегда знает, как выкрутиться. В воскресенье она отвезла восемь десятков яиц в Яркий город[12]. В этом году у нас четыре выводка цыплят. Куры несут вдвое больше яиц. Вчера еще один выводок проклюнулся. Когда Джек увидел, как я перекладываю цыплят, то сказал, что они будто овес – и цветом, и числом…”

Пусть у нее свербит и чешется, когда она будет ходить по нашему дому. Нель! Гадина! Она мне сестра, но пусть ни одного покойника не окажется на кладбище вперед нее.

4

– …Я сражался за Ирландскую Республику, а ты обрек меня на смерть, предатель. Ты дрался на стороне Англии: сражаться за Фристейт[13] – то же самое… Ружье у тебя в руке было английское, деньги в кармане – английские, и в сердце твоем – дух Англии. Продал ты свою душу и наследие предков за “сходные условия”, ради службы…

– Лжешь! Ты сам был преступник, пошел против законного правительства…

– …Клянусь дубом этого гроба, Муред, я дала ей фунт, Катрине…

– …Я выпил дважды по двадцать пинт да еще две…

– …Я это хорошо помню, Проглот, в тот день я как раз вывихнул лодыжку…

– …Ты вонзил мне нож между желудком и нижними ребрами. Он мне печень проткнул с краю. Потом ты довернул его… Такой подлый удар всегда отличал Одноухих…

– …Дайте мне сказать, дайте…

– …Готова ли ты теперь к часу чтения, Нора Шонинь? Сегодня мы возьмемся за новый рассказ. В прошлый раз мы закончили “Двое мужчин и облако пудры”, верно? Эта же история называется “Пламенный поцелуй”. Так слушай, Нора Шонинь: “Нуала была невинной юной девушкой, пока не встретила Шерласа Ап Риса в ночном клубе…” Знаю-знаю. Не найти здесь ни уединения, ни возможности побеседовать о культуре… Как ты и сказала, Нора, обсуждают здесь прежде всего вещи мелкие и недостойные: карты, лошади, выпивка, насилие… Он терзает наш разум этой своей кобылкой каждый божий день… Ты права, Нора, без сомнения… Здесь нет никаких условий для того, кто жаждет развивать свой интеллект… И то, что ты сказала, – чистая правда, Нора… Это место столь же некультурное, столь же дремучее и варварское, как бесплодные земли[14] Участков За Полгинеи… Мы погрязли в Темных веках с тех самых пор, как санкюлоты, что наскребли денег на dole[15], стали хоронить на Участках за Пятнадцать Шиллингов… Вот как я поделил бы это кладбище, Нора, если бы мне разрешили поступить по-своему: люди университетского сословия – на Участках за Фунт, а люди… Разве не так, Нора? Форменный стыд и позор, что кое-кто из моих учеников лежит здесь со мной рядом… Меня повергает в уныние, до какой степени они невежественны, когда я размышляю о том, сколько усилий я на них потратил. И временами они весьма неуважительны со мной. Я вообще не понимаю, что происходит с молодым поколением… Ты права, Нора… Никаких возможностей для культурного роста, определенно…

“Нуала была невинной юной девушкой, пока не встретила Шерласа Ап Риса в ночном клубе…” Ночной клуб, Нора?.. А, ты никогда не была в ночном клубе? Что ж, ночной клуб не похож на это место… Да нет же, Нора, ночные клубы – это не то же самое, что места, которые посещают люди морского сословия. Те называются dives[16]. Но люди культурные ходят в ночные клубы… Тебе хотелось бы нанести визит в подобное место, Нора?.. Было б вовсе недурно, это придало бы твоему образованию финальный штрих – немного лоска, cachet[17] … Я сам был в одном ночном клубе в Лондоне – когда учителям повысили жалованье, перед тем как его в два раза понизить. Я видел там африканского царевича. Он был черный, как черника, и пил шампанское… Тебе бы очень хотелось пойти в ночной клуб, Нора? Экая ты распущенная … Naughty girl[18], Нора, naughty

– Бесстыжая баба! Дочь Шона Малиновки с Паршивого Поля! Куда она там, сказала, хочет пойти, Учитель?.. Ремесла-то своего не растеряла, да! Вы бы лучше не обращали на нее никакого внимания, дорогой Учитель, вот что я скажу. Знай вы ее столько, сколько я, держали бы при ней рот на замке. Я шестнадцать лет варюсь с ее дочкой и с ней. Не пристало вам, Учитель, тратить время на Нору Грязные Ноги. Она ни единого дня не была в школе, Учитель, и больше понимает во вшах, чем в азбуке…

– Это кто? Кто ты?.. Катрина Падинь. Поверю ли, что ты здесь, Катрина. Что ж… Как бы ни был долог путь сюда, в конце концов – пристанище для всех нас… Добро пожаловать, Катрина, добро пожаловать… Но, опасаюсь, Катрина, что ты… Как бы это сказать?.. Немного чересчур строга к Норе Грязные Ноги… То есть к Норе Шонинь… Ее разум значительно окреп с тех пор, как ты… Что за выражение ты использовала, Катрина?.. Да… Варилась с ней… Нам здесь нелегко отмерять время, но, если я тебя правильно понял, она тут уже три года – под благотворным влиянием культуры… Но послушай вот что, Катрина… Ты помнишь письмо, которое я написал тебе для твоей сестры Баб в Америке… Это было последнее из написанных мной. На следующий день меня сразил смертельный недуг… Ее завещание все еще обсуждается?

– Я получила множество писем от Баб с тех пор, как вы для меня писали, Учитель. Но она никогда не подтверждала и не отрицала ничего касаемо денег. Мы получили от нее ответ на то письмо, о котором вы говорите, Учитель. Это был последний раз, когда она упоминала свое завещание. “Я пока еще не составляла завещания, – сообщала она. – Надеюсь, мне не суждена ни внезапная кончина, ни смерть от несчастного случая, как вы напридумывали в своем письме. Не беспокойтесь, я отдам распоряжения вовремя, когда у меня будет в том нужда”.

И вот что я сказала, когда оно пришло: “Наверное, какой-нибудь школьный учитель написал для нее это письмо. Никто из наших таким языком не говорит”. Молодой Учитель – он ваш преемник – пишет для нас сейчас письма. Но боюсь, что для Нель пишет священник. Эта ведьма умеет задурить ему голову своими цыплятами, вязаными носками и взять голыми руками. Она из тех, кто в таких делах хорош, Учитель. Я-то думала, что проживу еще пару лет и успею похоронить эту заразу. Вы сделали для меня все, что могли, насчет завещания, Учитель. У вас рука к перу приспособлена. Я часто смотрела, как вы пишете письмо, и думала, что вы пером можете так же ловко и проворно увязывать слова на бумаге, как я – стежки во время штопки … “Да смилуется Бог над душой Старого Учителя, – говаривала я. – Он был такой предупредительный. Дай ему Бог жизни подольше, он бы вытянул для меня деньги…”

Думаю, скоро Учительша, – я имею в виду, ваша жена, Учитель, – снова наладит свой быт. У нее все сложится. Женщина она еще молодая, крепкая, храни ее Господь… Ох, простите великодушно, Учитель, не принимайте близко к сердцу все, что я говорю. Я часто болтаю так, про себя, – ну конечно, человеку самому с собой не сладить… Учитель, дорогой, не должна я была вам всего этого говорить. Вы станете волноваться за нее. Я подумала, Учитель, что у вас сердечко затрепещет при вести, что Учительша жизнь свою обустраивает…

Вы уж на меня зла не держите, Учитель… Я не сплетница… И не просите меня назвать того человека, Учитель… Да ну, Учитель, дорогой, не упрашивайте… Если б я только знала, что вы из-за этого уж так расстроитесь, я бы и слова не сказала…

Так, значит, она клялась и обещала, что после вашей смерти ни за кого не выйдет замуж? Учитель, дорогой, вы разве не слышали никогда такое: после клятвы женщины лучше всего… Не успело еще ваше тело остыть, Учитель, как она уже положила глаз на другого мужчину. Думаю, Учитель, – строго между нами, – что она всегда была малость веселого нрава…

Молодой Учитель… Да ну, нет, конечно, это не он… Учитель из Озерной Рощи? Он мужчина положительный и капли в рот не возьмет. Этот скоро женится на Сестре Приходского Священника. Маленькая такая, темненькая, невзрачная, которая носит брюки. Говорят, он тогда новую школу получит… Да нет, и, конечно, не Рыжий Полицейский. У него целая стая медсестер на крючке в Ярком городе, по слухам… Да нет, и не Картофельный Мужик[19] тоже… Попробуйте угадать еще раз, Учитель. Я вам дам попыток сколько хотите… Падинь уехал в Англию, Учитель. Грузовик у него забрали и продали. Ни одной дороги не осталось, где бы он не ездил, скупая торф, и где бы не оставил по себе ручеек долгов… Гадайте дальше, Учитель… А вот это точно, он самый и есть, Учитель, Билли Почтальон! Славно вы потрудились, чтоб его угадать. Все же у вас очень светлая голова, Учитель, что бы там люди ни говорили… Берегитесь Норы Шонинь. Я бы вам еще кое-что рассказала, Учитель… Ой, да забудьте вы про все про это, Учитель, и не расстраивайтесь так… Дьявол меня побери, если вы не правы, Учитель. Билли Почтальон по домам не только письма разносил… Ох, Учитель, да она всегда была слегка веселого нрава, супружница ваша…



5

– …Их послали туда как полномочных представителей, чтобы заключить мирный договор между Ирландией и Англией…

– А я тебе говорю, это гнусная ложь. Их туда послали только как делегатов, а они превысили свои полномочия и совершили предательство, и отметины его по сей день несет на себе страна…

– Кобылка с белым пятном. Вот уж была хороша. Ей ничего не стоило свезти и тонну, и полторы…

– …Клянусь дубом этого гроба, Нора Шонинь, я дала ей фунт, Катрине…

– …“У сына Шона дочь была, здоровая, как мужик.

Стояла как-то на холме…”

– …Да провались они к дьяволу – и Англия твоя, и эти ее рынки. Тебя всего-то и беспокоит пара пенсов в банке. Обожаю Гитлера!..

– …Вот что, Колли, я писатель. Я прочел полсотни книг на каждую, что ты прочел. И я найду на тебя управу, – по закону, Колли, – если ты полагаешь, что я не писатель. Ты читал мою последнюю книгу “Виде́ние медузы”?.. Не читал ты ее, Колли… Прости, Колли. Прости, пожалуйста. Я и забыл, что ты не умеешь читать… Это очень сильная вещь, Колли… А еще у меня было три с половиной романа, две с половиной пьесы и девять с половиной переводов в “Проекте”[20] и вдобавок рассказ с половиной “Закат солнца”. И я никак не пойму, почему “Закат солнца” так и не опубликовали до того, как я умер…

Если ты собираешься заняться сочинительством, Колли, то помни, что на “Проекте” лежит строгий гейс[21] публиковать что-либо такое, что дочь стала бы прятать от своего отца… Прости, пожалуйста, Колли. Мне очень жаль. Я думал, что ты мечтаешь начать писать. Но на всякий случай, если тебя посетит это божественное желание… Нет ни одного ирландскоговорящего, кого бы оно не посещало хоть раз в его жизни… Говорят, что этому виной стихии западного побережья… Я дам тебе кое-какие советы… Сейчас, Колли, имей терпение… Это моральный долг каждого ирландскоговорящего – обнаружить в себе талант к писательству, в особенности к сочинению рассказов, пьес и поэзии… Два последних обычно более распространены, чем талант писать рассказы, Колли. Возьмем, к примеру, поэзию. Нужно-то всего ничего: начать писать на странице снизу вверх… Еще, конечно, можно начать писать справа налево, но это вовсе не так поэтично, как первый способ…

Прости меня, Колли. Я очень сожалею. Я и забыл, что ты не умеешь ни читать, ни писать… Но рассказы, Колли… Я объясню это так… Тебе случалось выпить пинту портера, верно?.. Да, понимаю. Тебе частенько доводилось пить портер… Впрочем, не так уж важно, сколько ты выпьешь, Колли…

– Мне довелось выпить дважды по двадцать да еще две пинты одну за другой…

– Понимаю… Погоди минуту… Молодец! Дай скажу… Колли, есть у тебя хоть капля разума, дай скажу… Ты когда-нибудь видал макушку у пинты пива? Там пена, да? Дрянная, бесполезная пена. И все-таки чем ее больше, тем жаднее человек дорывается до пинты, а когда дорвется, то пьет ее до конца, вместе с осадком, хоть и чувствует посторонний привкус. Вот теперь ты видишь, Колли, что такое начало, середина и конец рассказа?.. Главное, не забудь, Колли, что конец должен оставлять горький привкус во рту, вкус священного напитка, желание похитить огонь у богов и отведать еще кусочек запретного плода… А теперь взгляни, как я бы закончил рассказ “Перезакат солнца”, – тот, над которым я работал, как раз когда внезапно скончался от приступа в судорогах сочинительства: “И едва только девушка произнесла это роковое слово, он развернулся и вышел прочь из душной комнаты на свежий вечерний воздух. В небе было черно от плотных облаков, надвигавшихся из-за моря. Мелкое пристыженное солнце вгрызалось в землю за холмами Старого Села…” Вот здесь tour de force[22], Колли: “мелкое пристыженное солнце вгрызалось в землю”. И конечно, мне не стоит лишний раз напоминать тебе, что финальная строчка после завершающего слова должна быть обильно насыщена многоточиями, авторскими многоточиями, как я их называю… Но, может, ты проявишь немного терпения, Колли, и послушаешь – я прочту тебе весь рассказ…

– Погоди немного, мил-человек, теперь я тебе расскажу историю: “Давным-давно жили-были три мужика…”

– Колли! Колли! Ну нет же никакого искусства в этих словах – “давным-давно жили-были три мужика”. Это избитое начало… Вот что, Колли, потерпи минуточку и дай мне сказать. Я полагаю, что я писатель…

– Закрой пасть, пузатый горлопан! Рассказывай, Колли…

– Давным-давно жили-были три мужика, и очень давно это было. Жили-были три мужика давно…

– Давай, Колли, давай…

– Жили-были три мужика давным-давно… Ну правда, жили-были три мужика давным-давно. А дальше я не знаю, что с ними сталось…

– …“«Клянусь я Книгой[23], Джек Мужик»”…

– …Пятью одиннадцать – пятьдесят пять; пятью тринадцать… пятью тринадцать… Это мы и не учили вовсе… А дальше, наверное, Учитель, я и не знаю!.. Пятью семь… Вы меня про это спрашивали, Учитель? Пять на семь, да? Пять на семь… на семь… Погодите маленечко… Пятью один – пять…

6

– …Только я не понимаю, Муред. Честной двигарь[24], не понимаю. Она поносила меня – Катрина Падинь, я имею в виду, – грязным словами перед Старым Учителем. За что же, я ведь ей ничего не сделала? Тебе известно, Муред, что я никогда не сую носа в чужие дела, а всегда занята культурой. И крест надо мной такой видный, смашин[25], как Учитель говорит. И меня оскорблять, Муред!..

– Самое время тебе, Нора Шонинь, хорошенько поупражняться в том же языке, что у Катрины.

– Ну оныст[26], Муред…

– …“Словно угорь из садка, так Катрина ловка

Цапнуть за волосы Нору Шонинь…”

– Но она всегда ко мне придирается. Не понимаю я. Оныст

– …“Чуть забрезжит с утра, Нору Шонинь быстра

Так Катрина кромсать, словно рыбу…”

“«Моя дочка мила и за Патрика шла

Вам хибару украсить приданым»…”

“«Ты, Катрина, горда, в тебе нету стыда,

Ты всегда меня рвешься позорить»…”

– …И она все врет, Муред! Оныст ту Год![27] Как ты думаешь, что она говорила Доти… Доти, а, Доти!.. Что Катрина Падинь тебе говорила про меня…

– Сохрани и спаси нас, Господи, на веки вечные. Да я вовсе не знаю, кто вы такие. Экая жалость, что они не отнесли мои бренные останки на восток от Яркого города и не положили меня в землю на Дивных Лугах Восточного Голуэя, у храма Бреннана, вместе с моими предками…

– Доти! Я тебе уже говорила, что такие речи – это “вздорные сантименты”. Что сказала Катрина?..

– Самые гнусные ее речи из тех, что я слыхала, были про ее собственную сестру Нель. “Пусть вперед нее ни один покойник в кладбищенскую землю не ляжет!” Так она и сказала. Вы никогда не услышите подобных речей на Дивных Лугах.

– Доти! А что же обо мне…

– О твоей дочери.

– …“«Ни плаща, ни рубашки к свадьбе у замарашки,

Я платила за все из кармана»…”

– Она говорила, что вы все из рода Грязные Ноги и что всех вас обсели вши…

– Доти, де грясь[28]

– И что, бывало, моряки…

– Parlez-vous français, Madame, Mademoiselle

– Оревуарь! Оревуарь![29]

– Mais c’est splendide. Je ne savais pas qu’il y avait une

– Оревуарь. Честно, Муред, если бы Доти меня не знала, она могла бы всему этому поверить.

… Доти, это опять “сантименты”. Ты мой верный спутник в плавании по бескрайнему морю культуры, Доти. И ты должна суметь избавиться от всех предубеждений и выкинуть из головы всякое пристрастное суждение, точно как сказал Кликс в рассказе “Двое мужчин и облако пудры”…

– …Это Поэт сочинил, думается…

– О, тот самый мерзавец…

– Да нет, конечно, не он. Куда ему. А вот Большой Микиль Мак Конноли сказал так:

“О старенькой янки радела Баб Падинь,

И в Мэне[30] достойней ее не сыскать…”

– Оныст, Муред, я уже забыла про Катрину Падинь и про все ее соображения на наш счет. Культура, Муред, она возносит разум к сияющим вершинам и открывает взору чудесные дворцы, где собрана протоплазма цвета и звука, как сказал Ниббс в “Локонах заката”. И тебе не интересны больше ничтожные пустяки тоскливой жизни. Последнее время мой разум погружен в великолепный хаос, какой повлекла за собой лавина культуры…

– …“И в Мэне достойней ее не сыскать.

Вернулась в шелках и с большими деньгами:

Старуха решила их ей завещать…”

– …Баб Падинь так и не вышла замуж, потому что присматривала за старой седой каргой, с тех пор как приехала в Америку. И что бы вы думали: старая карга оставила ей все свои деньги, – ну или почти все, – когда умирала… Баб Падинь могла б засыпать каждую могилу на этом кладбище золотыми гинеями, – ну или, во всяком случае, такая о ней ходила молва, Доти.

– …Колли сам сочинил эту галиматью. Кто же еще.

“«Ой, милая Баб», – замурчал кот Катрины.

«Не слушай ее», – промяукал кот Нель.

«Мне б золото взять», – промурчал кот Катрины.

«А тут все мое», – промяукал кот Нель…”

– Катрина бы тысячу лет жизни отдала за то, чтобы вычеркнуть Нель из завещания Баб…

– «Карман мой хорош», – промурчал кот Катрины.

«Мой тоже неплох», – промяукал кот Нель.

«Для денежек ведьмы», – сказал кот Катрины.

«Вас нет в завещанье», – ответил кот Нель…”

– И всякого учителя в округе она годами принуждала писать за нее в Америку.

– И Мануса Законника…

– Старый Учитель говорил мне, что составлял для нее очень культурные письма. Он подцепил много американских слов из кино…

– Это когда возил молодую Учительшу в Яркий город на моторе…

– Больше всего грызет Катрину то, что она умерла раньше Нель. Я часто слышала, как она шла по дороге и бурчала себе под нос: “Спроважу Нель прежде себя в грязь кладбищенскую”…

– …Скажи правду, Колли, это ведь ты написал эту галиматью?

– Большой Микиль Мак Конноли написал. А еще он написал “Песню Катрины” и “Песню…”

– …Но Нель-то по-прежнему жива. Она теперь и получит все по завещанию Баб. У нее не осталось ни братьев, ни сестер, одна она…

– Я бы не была так уверена, Муред. Баб была очень привязана к Катрине…

– А знаете, что мой старшой говаривал про семью Падинь? “Вертопрахи” – вот что он говорил. “Стоит кому-нибудь из них пойти на ярмарку покупать корову, так через полчаса вернется с ослом, а потом первому, кто спросит его про осла, скажет: «Экая жалость, что вместо этого дурацкого осла не купил я корову! От нее было бы больше пользы»”…

– …“«Пойдешь ли ты со мной домой?

А под плащом я место дам.

Клянусь я книгой, Джек Мужик,

До смерти песен хватит нам»”…

– …Странное у него имя для мужчины, Доти… Да, Джек Мужик. Он живет там, наверху, в той же деревне, где мы с Катриной. Видала я и старого Мужика, тот был из семьи Фини, из тех, настоящих… И нечего тут смеяться, Доти… Доти! “Мужик” звучит ничуть не хуже “Доти”, если уж на то пошло… Хоть ты и родом с Дивных Лугов, мы тоже, знаешь, не из-под курицы вылезли.

– …De grâce, Marguerita

– …“«За Джека выйду я», – собака выла у Катрины.

«За Джека выйду я», – собака выла и у Нель…”

– Катрина многим мужчинам отказала. Среди них и Бриан Старший. У него был надел земли и полная мошна денег. Отец советовал Катрине с ним сойтись. Но, если верить ей, он был такой никчемный, что не стоил и воды из-под картошки.

– …Начни песню сначала, только спой правильно…

– “И вот поднялся Джек Мужик…”

– …А и не подумаешь, что Бог наделил Джека Мужика душой, пока тот не начинал петь. И вот если ты хоть раз услышишь его голос, он будет преследовать тебя до конца твоих дней. Я даже не знаю, как это назвать.

– Греза в музыке.

– Вот именно, Нора. Словно удивительный колдовской сон. Будто ты на краю скалы. Внизу под тобой разверзается тонь. Ты трепещешь от ужаса… А потом голос Джека Мужика доносится до тебя снизу, из глубины. Мелодия берет верх над твоим страхом. Ты словно отпускаешь себя на волю… И чувствуешь, как скользишь все дальше, дальше… В глубину, ближе к этому голосу…

– О Господи, Муред! Хоу триллин! [31] Оныст

– Никогда еще я не видела ни единой женщины, которая смогла бы вспомнить, что за песню пел Джек Мужик. Мы готовы были позабыть все, кроме того пыла сердечного, что он вкладывал в свои песни. В окрестных деревнях не нашлось бы ни одной молодой женщины, которая не сумела бы отыскать дорогу к дому Джека по его следам. Я часто замечала девушек на торфяных делянках, и стоило им только увидеть Джека Мужика за резкой торфа или за домашними делами, как они ползком готовы были ползти по ручейкам и болотцам, одержимые любовью к его песням, лишь бы услышать, как он поет. Я видела Катрину Падинь за этим делом – и сестру ее Нель тоже видела…

– Смашин, Муред. У культурных людей это называется “любовный треугольник”…

– …“И вот поднялся Джек Мужик

С рассветным пеньем птиц,

И двинулся на ярмарку

Искать себе девиц…”

– …Был как раз день большой ярмарки свиней, когда Нель Падинь и Джек Мужик сбежали вдвоем. Ее семья была вне себя от ярости. Не знаю, есть ли у вас такой обычай в Дивных Лугах, Доти, но старшей дочери полагается выходить замуж первой…

– …“Она несла его сквозь хлябь

Лугов, трясин, болот,

Но лишь глядели им вослед

Птенцы, разинув рот”.

– Джек жил на том конце болот, где вокруг ничего, кроме топей и пустошей.

– Как же, Муред Френшис. Я в жизни не видал более запутанной тропинки, чем к дому Мужиков. Не я ли вывихнул лодыжку, когда возвращался оттуда в день свадьбы…

– …Конечно, ты, потому что налакался там, как это частенько с тобой бывало…

– …В ночь перед свадьбой в доме Падиня Катрина ревела в углу, в задней части дома, и рожа у нее была, как у полночного призрака. Мы, девушки, там сидели стайкой. Нель тоже была с нами. И вот она взялась вышучивать Катрину: “Так-растак, Катрина, по-моему, тебе стоит выйти за Бриана Старшего”, – говорит. А Катрина ему только перед этим отказала…

– Я там была, Муред. “Джек мой, – сказала Нель. – Старшего Бриана мы оставим тебе, Катрина”. Катрина просто ума лишилась. Рванулась прочь и больше не приближалась к комнате до утра. И в церковь на следующий день она тоже не пошла.

– Я как раз нареза́л в этот день охапку вереска, Муред, и видел, как она бродила по болотам у Желтого холмика. Даже когда свадьба уже была в полном разгаре в доме Мужиков…

– Ноги ее больше не было на участке Джека Мужика – ни в тот день, ни в какой другой после. А когда Катрина проходила мимо Нель, можно было подумать, будто та больна оспой. Сестра так и не простила ее за Джека…

– “ … Бриан удал, и скотом и землею богат,

Только удачи ему не видать и здоровья, пока не женат”.

– …Несмотря на все свои богатства, Бриану так и не повезло найти себе жену. Черт его дернул пойти свататься к Катрине снова…

– “ … «Вот же дьявол, – Катрина сказала. – Поглядите, какая свинья,

Так ошпарим его, ошпарим, подавайте-ка чайник с огня»”.

– Очажный крюк, вот чем пользовались для этого дела к востоку от Яркого города. Например, когда явился Патс Мак Кра…

– Такой способ отказа и к западу от него тоже был в ходу, Доти. Оныст. Взять хоть меня, например…

– А вы слыхали, что вытворила сестра Портного, когда к ней пришел свататься какой-то старый хрыч из Озерной Рощи? Взяла нож из ящика и начала его точить прямо посреди дома. “А вы пока его попридержите”, – говорит…

– О, эта бы могла, точно-точно. Эти, из рода Одноухих…

– И что же вы думаете, после всего этого Катрина возьми и выйди замуж за Шона, сына Томаса О’Лиданя, не сказавши ни да ни нет, когда тот явился просить ее руки…

– Бога ради, Муред, слишком хорош для нее был Томасов Шон…

– Он владел большим наделом песчаной земли…

– И работник был славный, обрабатывать ее умел…

– И дом у него был просторный и зажиточный…

– Этого она и жаждала, ясное дело. Заполучить больше добра и денег, чем у Нель. И жить при этом достаточно близко к Нель, чтобы каждый божий день мозолить ей глаза своим добром и деньгами, которых у самой Нель, конечно, не водилось.

– “«Просторно гумно мне, – сказал кот Катрины.

Мне вдоволь и масла, и сливок теперь.

Ухожен и счастлив, любим и обласкан,

Ну разве так скажешь про котика Нель»…”

– Она давала Нель понять, что вытянула в жизни не худший жребий, и пусть теперь сестрица локти кусает да мается. Катрина сама мне так и сказала. Это была ее месть…

– О май[32]! Какая интересная история! Пожалуй, я не буду сегодня донимать Старого Учителя уроком чтения… Эй, Мастер[33] … Мы сегодня не будем возиться с новелет[34] … У меня тут кое-что другое творится интеллектуальное. Оревуарь

– В доме Шона Томаса О’Лиданя Катрина была работящей, бережливой, аккуратной хозяйкой. Уж я-то хорошо это знаю, я жила в соседнем с нею доме. Восход солнца никогда не заставал ее в постели. Трепальный станок и прялка Катрины стучали и шумели частенько ночь напролет…

– Хозяйству ее от этого сплошь польза, Муред. У нее и средства были, и возможности…

– …И вот заваливаюсь я в букмекерскую контору Барри в Ярком городе. И рука у меня в кармане – так, будто там куча денег. А был у меня всего один шиллинг. И вот я со страшным бряком швыряю его на прилавок. “На Золотое Яблоко”, – говорю. “Забег в три часа. Сто к одному… Может, она победит”, – говорю. И сую руку в карман, а затем достаю…

– …Вот жалко, что не я там был, Пядар. Я бы ему этого не спустил. Негоже тебе, Пядар, позволять всякому прожженному еретику оскорблять так твою веру, да, Пядар.

“О вера наших Святых Отцов,

верны тебе будем мы до конца.

Верны тебе будем мы до конца…”

Нет в тебе горячей крови, Пядар. То-то ты его отпустил после таких речей. Ох, не я там был…

– Шли бы вы к дьяволу оба со своей религией. Вы же двое рта не закрываете уже пять лет, а только и знаете, что спорить о вере…

– …И все-таки говорят, Муред, будто после того как люто Катрина обходилась с Нель, та ее привечала, когда у Катрины умер муж. Было ей очень уж худо в ту пору, а Патрик совсем еще мал годами…

– Что меня привечала Нель! Что меня привечала Нель! Да чтоб я взяла хоть что-нибудь у Нель. Сыне Господа Всемогущего, будь мне свидетель сегодня. Чтоб я хоть что-нибудь приняла от этой заразы! Лопну я! Лопну…

7

– …“Поросшие крапивой пустоши Баледонахи”, так ты говоришь.

– Да на вшивых пригорках твоей деревни даже крапива не сдюжит вырасти, столько там блох…

– Я упал со стога овса…

– Клянусь душой, как говорится, что мы с человеком из Мэнло[35] писали друг другу…

– “Ты имеешь в виду Войну двух иноземцев[36], это та война?” – говорю я Патсу Шониню…

– Проснись, человече. Та война кончилась в 1918…

– Она еще шла, когда я умирал…

– Да проснись же, говорю тебе. Ты почти тридцать лет как умер. Сейчас уже вторая война идет…

– Я здесь уже тридцать один год и могу похвастаться тем, чем никто из вас не похвастает: я был первым покойником на этом кладбище. Неужто вы думаете, что старейшему обитателю этого кладбища нечего сказать? Дайте мне сказать. Дайте сказать…

– И правда, Муред, у Катрины были и средства, и возможности…

– Были. Но пусть место у нее было гораздо лучше, чем у сестры, та тоже никогда не сидела сложа руки…

– Помилуй Бог, Муред, да ни она сама, ни Джек ни разу пальцем не пошевелили, а знай глядели друг другу в глазки да пели песни – покуда Пядар, их сын, не вырос достаточно, чтоб обработать хоть немного болот и этих топей и расчистить дикие пустоши…

– У Нель ломаного гроша не было, пока в их дом не свалилось приданое Мэг, дочери Бриана Старшего.

– Как ты ни бранишь то место, а на самом-то деле они жили близко к реке и к озеру, где водились куропатки. И это не говоря уже о всех деньгах, что ей оставляли охотники и рыболовы из Англии. Я своими глазами видала графа, что положил ей бумажный фунт прямо в ладонь – новехонькую, чистенькую фунтовую бумажку…

– …“Топи”. Так у вас в Дивных Лугах называют болота. А еще я слыхала, что кота у вас зовут “крысолов”. А каминные щипцы называют “дети огня”… Ой, Доти, это не настоящий старый ирландский…

– Спаси нас, Господи, на веки вечные…

– “ … «Свиней шлем на рынок», – сказал кот Катрины.

«Пошли свои сплетни», – ответил кот Нель”.

– …Ни словом не солгу, если скажу, что Катрина с особым рвением молилась, чтобы хозяйство у Нель пришло в упадок. Она прямо трепетала, если у сестры помирал теленок или сгнивала картошка…

– Я ж ни на кого наговаривать не стану, Муред, да не позволит мне Бог такое сделать! Но когда грузовик раздавил ногу Пядару, сыну Нель, Катрина сказала мне прямо в лицо: “Вот и прекрасно, что так случилось. Дорога ему узковата да коротковата оказалась, чтобы увернуться. Так Нель и надо, заразе!”…

– “Этот кон остался за Нель”, – сказала она, когда похоронили Шона Томаса О’Лиданя, мужа Катрининого…

– Его похоронили на Восточном кладбище. Уж я-то это хорошо помню, у меня и повод есть: я вывихнул лодыжку, когда поскользнулся на каменной плите…

– На том самом месте, где налакался, как это с тобой частенько бывало…

– …Чтоб у нее уродилось больше картошки, чем у Нель, больше свиней, кур, сена. Дом чище и уютнее, одежда у ее детей лучше: все это было частью ее мести. Всё месть…

– “ … Верну-у-улась в шелка-а-ах и с больши-и-ими деньга-а-ами:

старуха реши-и-ила их ей завеща-а-ать…”

– Баб Падинь свалила в Америке какая-то болезнь и довела почти что до смертного одра. Мэг, дочь Бриана Старшего, за ней ходила. Вот Баб и притащила Мэг с собой обратно домой…

– …“И в доме Катрины осталась, ночуя…”

– Она редко добиралась до дома Нель. Та жила слишком далеко, дальше по дороге, и тропинка к ее дому вела слишком мудреная, чтоб туда ходить после болезни. Так что она больше времени проводила в доме Катрины – по своим причинам…

– …“Домик у Нель просто жалкая хатка,

Всякий вам скажет, что это не ложь.

В хатке, должно быть, у ней лихорадка, —

Если подцепишь, то сразу помрешь…”

– …У Катрины в доме был только один сын – Патрик.

– Две дочери у нее умерли…

– Три у нее умерли. Еще одна в Америке была… Кать…

– Уж я это хорошо помню, Муред. Я как раз вывихнул лодыжку в тот день, как она уезжала…

– Баб обещала Патрику Катрины, что тот никогда не узнает нужды, стоит ему жениться на Мэг, дочери Бриана Старшего. Катрина просто терпеть не могла Бриана Старшего, да и к его собаке или дочери она относилась точно так же. Но за дочкой давали солидное приданое, и Катрина думала, что Баб больше склоняется оставить свои деньги у нее в доме – благодаря Мэг. Хочет бросить Нель вызов…

– “ … И в до-о-оме Катрины оста-алась ночу-у-уя,

но Патрик отве-е-ергнул Бриа-анову до-о-очь:

Я дочь Норы Шо-о-онинь, красу неземну-у-ую люблю,

и мне де-е-еньги не в си-и-и-илах помо-о-очь…”

– Да здравствует Паршивое Поле!..

– А дочь Норы Шонинь была прекрасная девушка. Вот вам мое слово.

– …Вот что с самого начала настроило Катрину против твоей дочери, Нора Шонинь. Все эти разговоры о приданом – только предлог. С того самого дня, как твоя дочь переступила порог дома женой ее сына, Катрина глядела на нее, словно щенок, что уже поставил лапу на добычу, и видит другого щенка, готового вырвать ее из пасти. Разве не часто случалось тебе приходить с Паршивого Поля, Нора…

– “ … Лишь утро забрезжит – идет Нора Шонинь…”

– О май! Мы приближаемся к самой волнующей части истории, Муред, правда же? Герой женится на своей возлюбленной. Но другая женщина все еще неподалеку, возможно, она отчаялась и отступила на время, но множество бед еще ждет нас в этой истории: анонимные письма, клевета на героя, убийство, быть может, развод наверняка… О! Май!

– “ … «Не пара нам Бриан»”, – сказал кот Катрины…”

Теперь сама добавь в эту песенку пару строчек…

– “ … «Решил сделать хуже?» – ответил кот Нель…”

“«Сосватаем дочку», – сказал кот Катрины…”

“«Не выйдет, поверь мне», – ответил кот Нель”.

– Я очень хорошо помню тот день, Муред, когда Пядар, сын Нель, женился на дочери Бриана Старшего. Я как раз вывихнул себе лодыжку…

– “ … И в до-о-оме Катрины оста-а-алась, ночу-у-уя,

но Патрик отве-е-ергнул Бриа-а-анову до-о-очь…”

– Катрину гораздо больше задело то, что Баб перебралась в дом к Нель, чем то, что сын Нель получил в приданое деньги, обещанные Катрининому сыну Патрику…

– Я очень хорошо помню тот день, Муред, когда Баб Падинь уехала обратно в Америку. Я как раз косил сено на Рыжем торфянике, когда увидал, как они идут в мою сторону от дома Нель. Я побежал к ним, чтобы попрощаться. Дьявол дери мои потроха, но когда пришлось перепрыгивать через канавку, я как раз вывихнул себе…

– Как по-твоему, Муред, должно быть, прошло уже лет двадцать, с тех пор как Баб Падинь уехала обратно в Америку…

– Шестнадцать лет минуло, как она уехала. Но Катрина с того дня глаз не спускала с ее завещания. Кабы не это, Катрина уже давно лежала бы в земле. Уж такое она получала удовольствие от того, что собачилась с женой своего сына…

– Да, Муред. А еще от того, что завела себе манеру все время ходить на похороны.

– А еще земля Томаса Внутряха…

– …Послушай-ка, Куррин:

“Большой алтарь по смерти тоже вроде утешенья…”

– Не обращай внимания на этого мерзавца, Куррин. Конечно же, он никогда не умел слагать стихи…

– Что-то история становится скучной, Муред. Я думала, в ней будет куда больше душевного трепета…

– …Послушай, Куррин, а вот и вторая строчка:

“За добрый фунт могила моей гордости дана…”

– …Оныст, Муред. Я думала, там будет убийство или по крайней мере один развод. Но Доти может оценить, насколько я была пристрастна…

– …Вот оно! Господи, Куррин, послушай:

“Крест надо мною в сердце Нель зажжет изнеможенье,

И мне в кладбищенской грязи победа суждена…”

8

– Эй, Муред! Ты меня слышишь, Муред? Как только стыда хватает у Норы Шонинь говорить со Школьным Учителем… Ну конечно, да, Муред. Каждому известно, что она моя сватья. Конечно, ничего особенного, но в таких местах, как это, все на виду и никому нет ни уединения, ни убежища. Боже всемогущий. Шалава! Шалава она! И сроду была шалава. Все то время, пока она была в услужении в Ярком городе и пока не вышла замуж – подумать только! – она якшалась с моряком…

Ну разумеется, Муред… Я ему это сказала. “Патрик, сердечко мое, – так прямо ему и говорю… Вот та штучка с Паршивого Поля, на которой ты так спешишь жениться, а ты слыхал, что ее мать якшалась с моряком в Ярком городе?”

“И что плохого?” – сказал он.

“Но Патрик, – говорю я. – Моряки…”

“Хе! Моряки, – говорит. – А чем моряк хуже кого другого? Я знаю, с кем мать этой девушки водилась в Ярком городе, но до Америки им далеко, и вот я уж не знаю, с кем там гуляла Мэг, дочь Бриана Старшего. С черными, поди…”

Разумеется, Муред. Вот она, единственная причина, с чего я просила сына привести дочь Бриана Старшего в мой дом: никак не хотела я доставить Нель радости от полученных денег. Видит Бог, Муред, мне было за что не любить дочь Бриана. В тот вечер, когда Нель выходила замуж, вот что эта зараза сказала мне в лицо: “Ой, Джек теперь мой, – говорит она, зараза, – а Бриана Старшего оставим тебе, Катрина”.

Чтоб ты знала, Муред, эти несколько слов задели меня больше, чем все обиды, какие она мне причинила, купно взятые. Эти слова, словно стая злобных хорьков, рыскали туда-сюда в моем мозгу и исходили ядовитой слюной. Не сумела я выбросить это из головы до дня моей смерти. Так и не сумела, Муред. Каждый раз, как видела Бриана Старшего, я вспоминала тот вечер, и комнату в доме, и эти шутки, и Нель в обнимку с Джеком Мужиком… Нель в обнимку с Джеком…

Бриан Старший ко мне сватался дважды, Муред. Я никогда тебе не говорила. Как там Нора Шонинь это называет? Любовный треугольник… любовный треугольник. Ей-богу, в точности как ее дурацкая ухмылка… Но, Муред, я тебе не рассказывала… Ты ошиблась. Не из такого я теста, Муред. Я не сплетница. Все, что меня касалось, все, что я видела или слышала, я унесла с собой в грязь кладбищенскую. А теперь уж никакого вреда в том, чтоб тебе это рассказать, раз уж мы все теперь на Пути истины[37] … Он ко мне сватался дважды, ну да. В первый раз мне было не больше двадцати. Отец старался меня уговорить. “Бриан Старший – человек хороший, состоятельный. И земля у него есть, и тугая мошна”, – говорит. “Не пойду за него, – говорю, – хоть бы мне даже пришлось взять шаль у Нель и стоять в ней на ярмарочном помосте”. “А что так?” – спросил отец. “Потому что он мерзкий зудила, – говорю. – Ты посмотри, какая у него козлиная борода. Посмотри, как у него торчат зубы. Как он гундосит. Какой он косолапый. Посмотри, что за грязная лачуга у него, а не жилье, как он весь грязью зарос. Он же в три раза меня старше. Он мне в деды годится”.

И я была права. Ему тогда было почти полсотни лет. Сейчас ему почти сто, и он все еще топчет землю, не проболев ни дня, не считая редких приступов ревматизма. И ходил за пенсией каждую пятницу, пока я еще жила на этой земле, мерзкий зудила!..

“Своенравное дитя только своих советов и слушает”, – сказал мой отец и больше ни о чем уже со мной не заговаривал.

Вскоре, после того как Нель вышла замуж, он заявился снова. Я как раз собиралась поставить чай, когда смеркалось, я это хорошо помню. Поставила чайник на очаг и хлопотала над углями. И вот этот тип вошел ко мне и начал ни с того ни с сего, прежде чем я даже успела его распознать: “Выйдешь за меня, Катрина?” Вот прямо с порога. “Думаю, я тебя заслужил, второй раз сюда прихожу. А я уж потерял достаточно здоровья от жизни без такой красивой сильной женщины…” Клянусь своей душой, вот прямо такую речь и сказал.

“Не выйду за тебя, пень ты трухлявый, хоть бы я зеленой пеной изошла от жизни без мужчины”. Схватила каминные щипцы, а в руке у меня был чайник с кипятком. Я не стала терять ни минуты, Муред, выбежала к нему, на середину комнаты. Да только он выскочил в дверь. Чтоб ты знала, Муред: по части мужчин мне попробуй угоди. Я была хороша собой и приданое достойное… Еще чего, Муред, выходить за Бриана Старшего после всего, что сказала Нель…

– …“Может, она победит”, – говорю. И сую руку в карман, а затем достаю и говорю: “Теперь уж все или ничего”, – и беру билет у барышни. А она мне улыбается светлой улыбкой, от всей души, без всякого злого умысла. “Если Золотое Яблоко победит, – говорю, – я тебе конфет куплю и свожу на фильму. Или ты предпочитаешь немножко потанцевать… Или пропустить пару стаканчиков в укромном уголке в гостинице «Вестерн»”…

– …Qu’est ce que vous dites? Quelle drôle de langue! N’y a-t-il pas là quelque professeur ou étudiant qui parle français?

– Орывуарь. Орывуарь.

– Pardon! Pardon!

– Закрой пасть, зануда!

– Вот бы дотянуться до этого олуха, уж я бы его угомонил. Или так – или он бы у меня заговорил, как положено христианину. Каждый раз, как кругом говорят про Гитлера, он начинает лопотать что есть сил. Кабы кто-нибудь его понял, думаю, оказалось бы, что он вовсе не так уж благодарен Гитлеру…

– Ты разве не слышишь, всякий раз, когда рядом произносят “Гитлер”, он обзывает его “сучьей мордой”[38]. Хорошо, хоть это по-ирландски выучил. Ух, если б я только мог до него дотянуться! Хай Гитлер! Хай Гитлер! Хай Гитлер!..

– Je ne vous comprends pas monsieur

– Кто это, Муред?

– Да тот человек, что убился на летающей лодке, ты разве не помнишь? Ну, тот, что упал в Среднюю гавань. Ты еще была жива в то время.

– Ну конечно, я ли не видала, как его хоронили, Муред… У него были великолепные похороны. Говорили, он герой, совершил какой-то подвиг…

– Он все что-то лопочет, лопочет. Учитель говорит, что это Француз и что он его не понимает. Вроде как язык у него подпортился – из-за того, что он столько времени провел в соленой воде…

– И Учитель, значит, его не понимает, Муред?

– Ну вот ни черта не понимает, Катрина.

– А я ведь всегда знала, Муред, что у нашего Старого Учителя плоховато с образованием. Неудивительно, что он не понимает Француза! Мне самой давно надо было догадаться…

– Вот Нора Шонинь понимает его лучше всякого другого на кладбище. Ты слышала, как она ему недавно отвечала?

– Да у тебя ума ни капли, Муред Френшис. Это Норушка-то Грязные Ноги…

– Ils m’ennuient. On espère toujours trouver la paix dans la mort mais la tombe ne semble pas encore être la mort. On ne trouve ici en tout cas, que de l’ennui

– Орывуарь. Орывуарь. Де гряс. Де гряс.

– …Шестью шесть – сорок шесть; шестью семь – пятьдесят два; шестью восемь – пятьдесят восемь… Ну разве я не молодец, Мастер! Выучила таблицу умножения до шести. Если б я ходила в школу еще ребенком, меня бы уж вовек было не унять. Теперь я расскажу таблицу с самого начала, Учитель. Дважды один – это… Что ж вы не хотите слушать, Учитель? Вы меня не замечаете с тех самых пор, как Катрина Падинь рассказала вам про вашу жену…

– …Клянусь дубом этого гроба, Куррин, я дала Катрине Падинь фунт, но так ни пенни и не увидала с того дня…

– Божечки, да врешь же, старая ведьма…

– …Оныст, Доти, ты не понимаешь: ты же пришлая, с Дивных Лугов. А это все истина, святая истина, Доти. Честное слово. Я собиралась сказать … “клянусь благословенным перстом”, но это все пустые слова. Так что вместо этого я лучше скажу “вот тебе святой крест на груди”, Доти. Муред рассказывала тебе и про себя, и про Нель, только она тебе не говорила, какое приданое я дала своей дочери, когда та вышла замуж в дом Катрины. А эту историю стоит послушать, Доти. Все остальные об этом уже знают. Шестью двадцать, Доти. Оныст! Сто двадцать фунтов, Доти. Оныст! Сто двадцать фунтов золотыми гинеями…

– Божечки! Муред! Муред! Ты слышишь? Я лопну! Я лопну, Муред! Лопну, Муред! Дочь Норы Шонинь… Сто двадцать фунтов… Приданого… В моем доме… Я лопну! Лопну! Ой, лопну! Лопн… я … лоп… я … лоп… я … ло…

Интерлюдия номер два

Грязь рассеянная

Грязь кладбищенская

ТОМАС ВНУТРЯХ


1

Ты сам напросился. Не я, так кто другой тебя зарезал бы, что в лоб, что по лбу. И коли быть зарезанным, так лучше уж рукой соседа, чем чужака – чужака похоронят далеко-далеко, где-нибудь на Дивных Лугах или, быть может, в Дублине, а то и где-нибудь на Севере. И что тебе тогда делать? Ты глянь, какая тебе радость, что я здесь, рядом с тобою лежу, и можно меня чихвостить. А если бы рядом с тобой лежал чужеземец, ты бы даже не знал, как его обозвать, и не знал бы его роду-племени, и предков до седьмого колена. Прикинь сам, человече, тебе, может, и все равно, но я тебя чистенько зарезал…

– …Вы, Одноухое племя, известны тем, что людей режете чистенько…

– …Кобылка с белым пятном была хороша…

– …Клянусь дубом этого гроба, Джуан Лавочница, я дала Катрине Падинь фунт…

– …Вот так оно и получилось. Пришел я в контору к букмекеру около трех. “Золотое Яблоко, – говорю, – может и выиграть”. Сую руку в карман, а затем достаю… А у меня там и фартинга[39] не было…

И вот пробило три. Забег пошел. Золотое Яблоко выиграла, сто к одному. Забираю свои пять фунтов. А девчонка опять мне улыбается, улыбка ясная, от души, без всякого злого умысла. И значит это для меня куда больше выигрыша: “Я тебе куплю конфет, или свожу тебя на фильму, или на танцы… или что тебе лучше?” Такое смущение меня проняло, я и не закончил, что хотел сказать.

“Встретимся с тобой возле «Плазы»”, – говорю. Иду домой. Бреюсь, моюсь, наряжаюсь, в порядок себя привожу. Даже ни капельки для храбрости не выпил. Слишком уж важна была для меня эта ясная улыбка юной непорочной души, без всякого злого умысла…

Прихожу к “Плазе” к семи. И вынимаю свои пять фунтов, чтоб купить ей коробку шоколадок. И шоколадки эти так тронули ее непорочную душу, что улыбка ее была, словно роза в первых лучах утреннего солнца. До чего же обидно, что сам я такой неотесанный!..

– Погоди-ка, я вот тебе зачитаю декларацию, с какой Эмон де Валера обратился к народу Ирландии:

“Народ Ирландии…”

– …Ты сам погоди, я тебе зачитаю воззвание, с которым Артур Гриффит обратился к народу Ирландии:

“Народ Ирландии…”

– …Я в тот вечер выпил дважды по двадцать да еще две пинты одну за другой. А потом пришел домой, прямой, как тростник испанский… Прямой, как испанский тростник, говорю тебе… Отогнал я от пестрой коровы теленка, что был при ней уже два часа, выгнал старого осла из овса у Куррина… И я же связал Томашина. Подвесил я ботинки над очагом и только собрался встать на колени, чтобы прочесть несколько молитв, как тут входит девочка. Сама почти не дышит: “Моя мама велит, чтоб ты шел сейчас же, – сказала она. – Папе опять родина в голову стукнула”.

“Дьявол его побери, нашел тоже время, – говорю. – Я как раз собрался помолиться. Теперь-то с ним какого черта приключилось?”

“Виски-самогонка”, – говорит.

Ну, я вышел. Он там уже ополоумел вконец, и никто в доме не мог его унять. Слабосильное племя, куда деваться. “Ну что, – говорю. – Давайте мне скорей веревку, покуда он не схватился за топор. Вы что, не видите, он уже на него косится…”

– Я это хорошо помню. Я как раз вывихнул себе лодыжку…

– …А игра была наша.

– Чего уж там ваша. Если бы мина не разворотила дом…

– “ … Я вымыл лицо туманом прохладным,

Ветром волосы я расчесал…”

Нет, это все еще неправильно, Куррин. В этой строчке что-то не ложится в размер. Погоди-ка, погоди:

“Я вымыл лицо туманом прохладным…”

Это вот красиво, Куррин. Я уже использовал такой ход в “Золотых звездах”. Постой-постой… Теперь послушай, Куррин:

“Я вымыл лицо туманом прохладным,

Ветрами волосы я расчесал…”

Вот так отлично. Я знал, что в конце у меня все сложится, Куррин… Ты еще слушаешь?

“Я вымыл лицо туманом прохладным,

Ветрами волосы я расчесал,

Шнурки были радуги светом отрадным…”

Постой, Куррин, постой… Эврика!..

“И пояс Плеяд штаны мне держал”.

Я знал, что у меня сложится, Куррин. Послушай еще раз всю строфу…

– Разрази тебя дьявол, кончай ты людей изводить. Уже год тянешь из меня душу своими бессмысленными стихами. У меня и без того забот полон рот, прости, Господи: старший сын завел дружбу с дочерью Придорожника, и жена моя, надо полагать, задумала отдать ему большой кусок земли. Вдобавок ко всему я даже не знаю, кто прямо сейчас топчет мой овес: старый осел Проглота или скотина Придорожника…

– Твоя правда, Куррин. Какого же черта они не похоронили этого грязного мерзавца на Восточном кладбище. Ведь там похоронен Майк О’Донелл, который написал “Песню репы” и “Спор цыплят из-за зернышка овса”…

– И Большой Микиль Мак Коннали, что написал “Песню Катрины” и “Песню Томаса Внутряха”…

– И “Песнь котов”. “Песнь котов” – это прекрасное стихотворение. Уж тебе-то никогда такого не сочинить, мерзавец…

– …Шестью восемь – сорок восемь; восемью семь – пятьдесят четыре… Вы меня совсем не слушаете, Учитель. Ум у вас теперь все где-то блуждает… А я нисколько не развиваюсь! Так вы сказали, Учитель? Ничего удивительного, Мастер, вы же совсем не обращаете на меня внимания… Ответьте мне лучше, сколько там этих таблиц, а, Учитель?.. Это уже всё? Вот бы так! Тогда – ух ты, тогда я могла бы считать до ста… до тысячи… до миллиона… до квадриллиона… В любом случае, у нас же куча времени, чтоб все их выучить, сколько б их там ни было, Учитель. Я всегда слышала, что на кладбище времени хватит. А Тот, Кто создал время, создал его достаточно…

– …Спаси нас, Господи, жаль, что они не отнесли мои бренные останки на восток от Яркого Города и не похоронили меня у храма Бреннана на Дивных Лугах с моими родичами… Там земля мягкая и гостеприимная; там земля уютная, словно шелковая; там земля добрая и ласковая. И смрад могилы там не смрад, и распад плоти не распад. Но там земля стремится к земле; там земля целует и обнимает землю; там земля сольется с землею…

– Опять у нее “сантименты”…

– Вряд ли встретишь женщину жизнерадостней, но вот как найдет на нее эта дурь…

– Вот уж правда, спаси нас, Господи! Да вот Катрина-то намного хуже. Как заведет про Нель и про Нору Шонинь…

– Ага. Тут Катрина совсем уже компас теряет. Прав был Бриан Старший, когда назвал ее женнет[40]

– Неправ был Бриан Старший. Оныст. Совсем неправ…

– Это еще что такое? И ты тоже, что ли, вдруг против этого брюзги, Нора?..

– Оныст, он был неправ. Женнет – это очень культурное животное. Оныст, так и есть. У Верещаников в Баледонахи была женнет, когда я ходила в школу, давным-давно. И она ела хлеб с изюмом у меня с ладони…

– В школу ходила давным-давно! Нора Грязные Ноги ходила в школу! Хлеб с изюмом на Паршивом Поле! Божечки, горе горькое! Муред… Муред, ты слышишь, что тут рассказывает Нора Грязные Ноги, дочь Шона Малиновки? Ох, я лопну…

2

… Эй! Нора Шонинь!.. Нора Шонинь!.. Нора Грязные Ноги!.. Ты так и не бросила гнусную привычку сыпать вранье направо и налево и даже унесла ее с собой в могилу… Ну конечно, весь погост знает, что сам сатана – да отречемся мы от него! – дал тебе взаймы свой лживый язык, еще когда ты была грудным ребенком. А ты уж так научилась им пользоваться, что он его даже не стал и обратно просить…

А что до ста двадцати фунтов приданого за эту твою распустеху дочку – о, горе мне, горе… Женщина, у которой не нашлось и тряпки, чтобы прикрыть себя в день свадьбы, пока я не купила ей все, что полагается… Сто двадцать фунтов у Норы Грязные Ноги… Да отродясь не собрать было ста двадцати фунтов со всего вашего Паршивого Поля, пройди его вдоль и поперек, никогда. Паршивое Поле с лужами. Думается, вы теперь слишком хорошо зажили, чтоб уток доить… Шесть раз по двадцать фунтов… Шесть раз по двадцать блох! Да нет, шесть тысяч блох. Вот чего больше всего было в хозяйстве у Норы Грязные Ноги за всю жизнь. Святая правда, Норушка. Кабы блохи могли давать приданое, тогда тому дурачку, что женился на твоей дочери, Норушка, девять раз хватило бы на то, чтоб стать рыцарем. А уж блох-то она в мой дом принесла порядочно.

Воистину, день скорби настал для меня, Норушка, когда я впервые увидела тебя и твою дочь под крышей моего дома. Неряха косорукая, вот она кто. Так и есть, Нора, она же вся в тебя: женщина, что не умеет ни ребенка спеленать, ни застелить постель мужу, ни раз в неделю выгрести лишнюю золу, ни расчесать колтун у себя на голове… Это она вогнала меня в землю на сорок лет раньше срока. Она и сына моего тоже загонит, если, конечно, сама не явится сюда после следующих же родов, чтобы составить тебе компанию и сплетничать…

Ну и ехидный же у тебя клювик, Норушка … “У нас все будет…” как ты там сегодня это прочирикала?.. “Все теперь будет О-Кей”… О-Кей. В самый раз для тебя словечко, Норушка … “Мы будем О-Кей. У тебя сын, а у меня дочь, и под землей мы с тобой будем вместе, точно так же, как были на земле”. Вот такая у тебя сатанинская игрушка вместо языка, Норушка… А когда ты была в Ярком городе… Это я врушка, говоришь? Да это как раз ты врешь и не краснеешь, Нора Грязные Ноги…

– Карга!

– Шалава!

– Хабалка!

– Грязноногий ваш род… Доильщики уток…

– Ты помнишь тот вечер, когда Нель сидела в обнимку с Джеком Мужиком? “А Бриана Старшего мы оставим тебе, Катрина…”

– Зато я никогда не сидела в обнимку с моряками, слава тебе, Господи…

– Тебе просто возможности не представилось, Катрина… Я тебя ни капельки не боюсь. Бесконечные твои враки и злоба у меня на вороту не виснут. На всем этом кладбище меня знают и уважают гораздо больше, чем тебя. И у меня над могилой приличный крест, куда больше твоего, Катрина. Смашин! Оныст!

– Ой, ну конечно, если у тебя такой и есть, за него не твои деньги плачены. Благодари своего дурака братца, это он поставил тебе крест, как вернулся домой с Америки. Долгонько пришлось бы ждать, пока соберут денег на такой крест с Паршивого Поля, где уток доят… Что ты там говоришь, Нора? Ну, давай, давай, скажи. У тебя и смелости-то не хватает сказать мне. Нету у меня никакой культуры, Норушка? Культуры у меня нет, это да! Это ты верно подметила, Норушка. Зато у вашего вшивого, грязноногого рода всегда была культура – блох разводить да гнид…

Что ты там говоришь, Нора? Нет у тебя времени со мной препираться?.. Ты, значит, даром время теряешь, со мной препираючись? Божечки! Ну конечно, нет у тебя времени препираться со мной! У тебя же другие дела есть, да!.. Что ты там говоришь? Тебе надо послушать еще одну главу из… Как она там это называет, Учитель? Учитель… А он меня не слышит. Он, бедняга, совсем голову потерял с тех пор, как узнал про свою жену… Ну да, как же ее, душа моя пресветлая… Новелет… Сейчас как раз время, когда Учитель каждый день читает тебе немного новелет… Если бедный Учитель обратит на меня внимание… О, Мария, Матерь Божья! Новелет с Паршивого Поля… Новелет Вшивые Ноги… Муред… Эй, Муред, слышишь меня? Новелет у них, у грязноногого рода… Ой, я сейчас лопну! Лопну…

3

– …Клянусь дубом этого гроба, Проглот, я дала ей фунт, Катрине Падинь…

– …Сохрани и спаси нас, Господи, на веки вечные… И смерть моя там для меня вовсе не смерть, ибо земля тех лугов мягка и тепла; крепкая земля, что может быть нежна с силой собственных сил; гордая земля, чьи сокровища не сгниют, не распадутся и не увянут в ее утробе, дабы напитать ее; богатая земля, что позволяет себе быть щедрой со всеми своими дарами; плодородная земля, что способна менять и преображать все, что ест она и пьет, не поглощая, не портя, не искажая… Она распозна́ет свое…

Нежный лютик, мшистая, влажная муравая трава, прелестный первоцвет, милосердный болиголов и гордая полевица росли бы там над моей могилой… Ласковый щебет птиц раздавался бы над моей головой вместо разноголосицы морских волн, шума вод да крика чайки, что жадно рыщет, обжираясь мелкой рыбой… О земля равнины! Как же славно было бы укрыться под твоим плащом…

– Опять у нее “сантименты”…

– …Патрик Пирс говорил, и О’Донован Росса говорил, и Уолф Тон говорил, что Эмон де Валера был прав…

– Тордельбах Мак Суибне говорил, Джеймс Конноли говорил, Джон О’Лири говорил, Джон О’Махони, Джеймс Финтон Лэйлор, Девитт, Роберт Эммет, лорд Эдвард Фицджеральд и сам Сарсфилд – все говорили, что Артур Гриффит был прав…

– Рыжий Оуэн О’Нил сказал, что Эмон де Валера был прав…

– Рыжий Хью О’Доннел сказал, что Артур Гриффит был прав…

– Арт Макмуррох Каванах сказал, что Эмон де Валера был прав…

– Бриан Бору, Мэлсеахлан, Кормак Мак Арт, Нейл Девяти Заложников, оба Патрика, святая Бригитта и Кольм Килле, и все святые земли Ирландской, где б ни жили они – на суше, на море иль в небе, – все они; и все мученики земли Ирландской, от Дун Корка до Белграда; и Финн Мак Кумалл; Ошин, Конан, Кальте, Дейрдре, Грайне; и Великий Профессор земли Ирландской – Олам Фодла, и Гэл Зеленый – все сказали, что Артур Гриффит был прав[41]

– Врешь ты все, не говорили они…

– А я тебе говорю, что ты брешешь и что они так и сказали. Правда глаза колет…

– Ты подло зарезал меня, когда я сражался за Ирландскую Республику…

– Поделом тебе. Ни Закон Божий, ни Закон Церкви не позволяют свергать легитимное правительство насильственным путем… Сам я политикой не занимаюсь, но питаю уважение к старым “Ирландским Добровольцам”[42]

– Трус, ты же под кроватью сидел, когда Эмон де Валера сражался за Ирландскую Республику…

– Тряпка, сам ты под кроватью сидел, в то время как Артур Гриффит…

– “ … И двинулся на ярмарку искать себе девиц…”

– …Погоди немного, мил-человек, дай мне закончить мою историю:

“Мне Джона Джеймисона пришли,

Теперь я от этого – сона вдали…”[43]

– Прекрасная дева из сидов похитила Джона Джеймисона и заточила его в волшебном замке, откуда ему не было выхода. И в тот же час все воды, окружающие Изумрудный Остров, включая и те, что омывают и его берега, и острова вокруг него самого, высохли. И ничего не осталось, кроме двух бутылок португальской газированной воды, что выбросило на остров Большой Бласкет[44], да бочки воды испанской святой, которую рыболовный траулер обменял на полсотни с небольшим картофелин у ирландского рыбака близ острова Браннох[45]

В Дублине в это же время тоже жила красотка в русых локонах…

– Эту версию я сам слыхал от стариков в нашей деревне, Колли, и речь тут о медсестре, а жила она в Ярком городе…

– Женщина из букмекерской конторы – я такое слыхал…

– Ой, да как же так? Она жила в Дублине. Где же ей еще жить! “Есть у меня стрела, – говорит она, – что освободит Джона Джеймисона, если только тот пообещает мне в приданое сто одну большую бочку, сто одну среднюю бочку и сто один маленький бочонок лучшего самогонного виски…”

– И что, Проглот, как же твои дважды по двадцать пинт да еще две?..

– Погоди немного, Колли, я бы так закончил эту историю, кабы не преставился…

– …А вот если Гитлер дойдет до Англии, он их заставит жрать дохлых кошек…

– Вот уж правда, тогда дела в мире пойдут – хуже не придумаешь. Ни за корову, ни за теленка уж не дадут и пенни. Боже храни всех бедняков, если скотина подешевеет еще хоть немного. У меня в деревне остался надел земли, и прямо не знаю, стоит ли теперь откармливать скотину. Все прахом пойдет, боюсь, если цена на скот обвалится…

– “Стоит ли теперь откармливать скотину!” У тебя в деревне такая земля, что если там выпустить пару кроликов и оставить скакать самих по себе, то и через пять лет с нее ничего не получишь, кроме этих двух кроликов, – если, конечно, и эти два уцелеют.

– У тебя в жилах не кровь, а вода, Пядар. Вот если бы я там был. Клянусь Святым Писанием, я бы ему нашел подобающий ответ. Если бы у меня был постоялый двор, Пядар, и прожженные еретики явились бы туда, оскорбляя вот так мою веру…

– …Мы, Покойники За Полгинеи, также выдвигаем единого кандидата на этих выборах. Как и другим политическим группам – Покойникам За Фунт и Покойникам За Пятнадцать Шиллингов – нам нечего предложить нашим соупокойникам. Но мы принимаем участие в Выборах на этом Кладбище, поскольку у нас, у Партии За Полгинеи, тоже есть своя политика. Если выборы приносят пользу обществу на земле, принесут они пользу и нам. Без выборов нет демократии, а мы здесь, в грязи кладбищенской, являемся истинными демократами. Покойники За Фунт – это партия аристократов, партия консерваторов, партия больших шишек, партия реакционеров, партия власти и контроля. Покойники За Пятнадцать Шиллингов – это партия коммерсантов и торговцев, партия людей искусства, буржуазии, среднего класса, хозяев и собственников. Но мы, дорогие соупокойники, именно мы – партия рабочего класса, пролетариата, партия издольщиков и деревенских арендаторов, бедняков и угнетаемых. Партия всего притесненного люда, тех, кто занят тяжким трудом, “корчует лес и черпает воду”[46]. Наша задача – неустанно и бесстрашно бороться за наши права, как подобает бывшим людям (стук черепов на Участках За Полгинеи)…

– …Единый кандидат, которого мы, Партия За Пятнадцать, выдвигаем на этих выборах – женщина. Пусть это не устрашит никого из вас, друзья. Ее муж никогда не был депутатом парламента. Эта женщина зарекомендовала себя на этом Кладбище покойницей большого ума и здравого смысла. Три года назад, когда погрузилась в грязь кладбищенскую, она знала столь же немного, как и те пустомели, что повторяют чепуху со своих Мест За Полгинеи. Но что бы ни говорила Партия За Полгинеи, у всякого на этом Кладбище равные права и равные возможности (продолжительный стук черепов). Наш общий кандидат тому доказательство. Ныне она культурна и образованна. Дорогие соупокойники, разрешите представить вам нашего единого кандидата… Нора Шонинь (долгий несмолкающий стук черепов).

– Нора Грязные Ноги! Шалава. Доярка утиная. Эй, Муред… Муред… Нора Шонинь… Я сейчас лопну!.. Ой, лопну!..

4

… Нора Грязные Ноги выдвигается на выборы! Господи Иисусе Христе! Никакого у них уважения даже к себе самим не осталось на этом погосте, если им больше некого выбрать, кроме вшивой Норы с Паршивого Поля… Она, конечно, не пройдет… Хотя кто знает?.. Кити, Доти и Муред – все с ней разговаривают, Пядар Трактирщик и Джуан Лавочница тоже иногда… А уж Старый Учитель – стыд и срам, что он там ей рассказывает каждый день… Он-то говорит, дескать, все это из книг, но разве найдется в ком столько непотребства, чтоб вставить такое в книгу…

Волос твоих яркий костер,

Туман твоих серых глаз,

Твой купол груди неземной

Влекут желания взор.

… Хорошенькие речи для школьного учителя! Учительша и Билли Почтальон, видно, совсем свели его с ума. Останься у него хоть капля мозгов, он бы, конечно, не стал хвалить Нору Шонинь: “Ум у нее определенно развивается, – говорит. – Теперь у Норы есть некий уровень культуры…”

Быстро же она мне напомнила про крест над ее могилой. “И у меня над могилой приличный крест, – говорит, – а над тобой такого нет, Катрина”. Ее могила и вовсе бы осталась без креста, кабы ее дурак братец за него не заплатил. Я ей так и сказала. Лежала бы она здесь на Участке За Полгинеи без камня, без ограды, среди сброда из Сайвиной Обители или Озерной Рощи, там ей и самое место, правду сказать. За нее почти и не молились, пока она не померла. Когда кто-нибудь похвалил хоть кого из ее рода. Да никогда. Никогда в жизни. Не видали мы такого. Они же из-под щавеля вылезли…

Но поставить здесь крест – все равно что большой дом на земле отстроить, да так, чтоб на двери название: “Барсучий вид”. “Райские кущи”. “Приют банши”. “Путь влюбленных”. “Солнечный зайчик”. “Дворец святых”. “Лужайка лепрекона”. А кругом еще цементная оградка, деревья, цветы по всей клумбе, железная калиточка – сверху арка в завитушках, красота и деньги в банке… Оградка на погосте – все равно что высокие стены вокруг графского дома. Всякий раз, как ни посмотрю на ограду графского участка – не бывало случая, чтоб у меня сердце не встрепенулось. Всегда думала, того и гляди увижу какое-то чудо: вот граф и его супруга, оба с крыльями, только что приземлились после ужина на небесах. Или вот святой Петр – и граф с женой рядом с ним, сопровождают его к столу под сенью деревьев. А в руке у него сеть, потому как он только что рыбачил в графском озере, и в ней – золотой лосось. Здоровенные ключи у него звякают. Открывает святой Петр свою книгу и советуется с графом насчет его земляков, кому из них дозволить войти в Царствие Небесное. Я тогда думала, что если про тебя все чисто написано в книге у графа, то, значит, все хорошо и в райской книге…

… Там, наверху, люди очень наивно думают: “Ну что мертвым толку от того, что им на могиле поставят крест?” Вот как они говорят. “Да ничегошеньки! Ничего в этих крестах нет, тщеславие одно да деньги на ветер”. Если б они только знали! Но до них не доходит, пока их самих в церковь не снесут, а вот тогда уже бывает поздно. Если бы они понимали там, наверху, что здесь крест на могиле даже грязноногому роду может добавить уважения, то не были бы к нам так невнимательны, как обычно…

А когда же надо мной поставят крест? Конечно, Патрик меня не подведет, он же честно обещал: “Будет до конца года и даже раньше того, – говорит. – Как же не поставить, это же неблагодарность с нашей стороны – после всего, что ты сделала…”

Крест из Островного мрамора, а на нем надпись по-ирландски… Ирландский язык – это самое возвышенное, что только может быть на крестах… Ну и красивые цветы…

А я Патрика часто предупреждала: “Я тебя растила в ласке, всегда содержала дом в чистоте и порядке. Хоть видит Дева Мария, что это было совсем непросто. Я никогда не рассказывала тебе о невзгодах, что вытерпела после смерти твоего отца, и никогда ничем не попрекала. Частенько хотелось мне прикупить немного свинины, чтоб добавить вкуса кочану капусты, или изюму добавить в пирог. Или зайти к Пядару Трактирщику, когда у меня в горле пересыхало от пыли из-за постоянных уборок, да и заказать у него полстаканчика из тех золотых бутылок, что подмигивали мне с витрины всякий раз, что я проходила мимо… Но, Патрик, кровиночка, я ни-ни. Откладывала каждый пенни… И мне бы не хотелось потешить Нель или Мэг, дочку Бриана Старшего, тем, что меня плохо похоронят. Найди мне Участок За Фунт и воздвигни надо мною крест из Островного мрамора. Поставь его самое большее через год после моих похорон. Я знаю, что это не бесплатно, но Бог тебя вознаградит…

И не иди на поводу у своей жены, если она станет брюзжать насчет расходов. Она тебе жена, а я родила тебя на свет, Патрик. Никогда я тебе не доставляла хлопот, разве что в этот раз. Придется тебе со мной повозиться. Прошу тебя, уж ты не доставь Нель удовольствия…”

И после всего этого он не похоронил меня на Месте За Фунт. Жена… Или жена и еще одна паршивая гадина – Нель. Но Патрик тоже умеет упрямиться, если ему надо. Этот крест он мне обещал…

Интересно, а что за похороны у меня получились? Так и не узнаю, покуда следующий знакомый покойник не явится. Пора бы уже кому-нибудь помереть. Бидь, Сорхина дочь, была совсем плоха, но вроде еще не при смерти. Есть еще Мартин Ряба, Бертла Черноног и Бридь Терри, ну и, разумеется, сам мерзкий зудила Бриан Старший, пронеси мимо, Господи, его мешок с костями… Томас Внутрях тоже, по-хорошему, мог бы и преставиться от дождя, что поливает его сверху. Если Патрик последует моим советам, на Томаса скоро обвалится собственная хижина…

Жена моего сына пожалует к нам после следующих же родов, как пить дать. Нель сильно страдает после того, как Пядар покалечился, и ревматизм у нее, у заразы, но пусть даже так, он ее не убьет. Ее-то саму послушать, она что ни день одной ногой в могиле, только вот некоторых не убьют и семь казней египетских. Чтоб ни одно тело на кладбище вперед нее не оказалось… Уж не знаю, приходили ли еще с тех пор письма с Америки. Опасаюсь я, что Нель летит теперь к завещанию Баб на всех парусах. Если бы мне только прожить еще хоть несколько лет…

Баб всегда была привязана ко мне больше, чем ко всем прочим, еще когда мы давным-давно скотину пасли на Выгоне, маленькими девочками… Вот бы она ненароком подумала поставить крест над моей могилой, как брат Норы Шонинь поставил над Норой…

– …Ты думаешь, это Война двух иноземцев?..

– …Эти трепачи вечно заводят свое всякий раз, как человеку хочется тишины и покоя. Что за дурацкие речи у них там, наверху: “Теперь она дома, будут ей отныне мир и покой, и сможет она выбросить из головы все, что тревожило ее в этом мире, теперь, в грязи кладбищенской”… Покоя! Покоя! Покоя!..

– …Если вы изберете меня депутатом, обещаю вам, что направлю все усилия, какие может приложить всякая мужчина – то есть я хотела сказать, всякая женщина – на благо культуры и развития просвещенного общественного мнения…

– Муред! Муред! Эй, Муред!.. Слыхала, что сейчас сказала Нора Шонинь?.. “Если вы меня изберете”… Я лопну! Я лопну!..

5

– …“Как-то Томас Внутрях вдруг удумал жениться.

Может всяко случиться, если выпить чуть-чуть…”

– …Разве не смешно, Доти… Томас Внутрях. Его так всякий называет. Он вечно сидел внутри, в своей хижине у нас в деревне, да так никогда и не женился. Теперь он уже совсем старик. Из живых-то у него никаких родственников нет, кроме вот Катрины и Нель Падинь. Дьявол меня побери, чтоб я знала, как бы тебе покороче ответить, дорогая, в каком именно родстве он с Нель и Катриной, хотя я об этом часто слышала, понимаешь ли…

– Двоюродные племянницы, Муред. Падди Меньшой, отец Катрины, и Томас Внутрях были двоюродные братья…

– “ … У меня есть землица и тепленький домик…”

– Полоса Томаса Внутряха лежала на границе с Нель, и для нее это значило куда больше, чем для Катрины, потому что у той земля была гораздо дальше и надел большой, ведь она…

– “ … Двое родичей есть, чтобы ренту платить…”

– Катрина вечно зудела Томасу, чтобы тот переселился жить к ней в дом, – и не просто чтобы забрать его землю, а чтобы помешать в этом Нель…

– Ой, Муред, да я же сама видела, как она изводила этим Патрика…

– И хоть бы у Патрика у самого урожай десять раз в меже сгнил, она все равно донимала его, чтоб тот шел и помогал Томасу…

– А Катринин Патрик – человек порядочный…

– И прекрасный сосед, сказать по правде…

– Он никогда и не зарился на землю Томаса Внутряха…

– А иногда шел туда не по собственной воле, а просто чтобы сохранить добрые отношения…

– “ … Сын Нель строить стены из камня старался…”

– …Пожалуй, ничего смешнее я в жизни не видел…

– Я бы сказал, что вряд ли ты видел чего смешнее…

– Да ты и вполовину такого не видал…

– Уж я-то повидал достаточно…

– Если б ты жил с ними в одной деревне…

– Я жил к ним достаточно близко. А чего не видел, то слышал. Разве не о них весь белый свет судачил?..

– Вряд ли найдется в наших двух деревнях хоть кто-то, кто не потешался бы над ними с утра до ночи. Расскажи я тебе, ты и половине не поверишь…

– Поверю, чего там. Почитай каждую пятницу, как забирали пенсию, мы с Томасом Внутряхом заходили к Пядару Трактирщику пропустить по стаканчику, так он мне пересказывал все вдоль и поперек…

– Ты потише говори-то, знаешь ведь, что Катрину Падинь недавно похоронили. На Участке За Пятнадцать Шиллингов. Пожалуй, она тебя слышит…

– Вот и пускай слышит. Пусть все они на своих Участках За Пятнадцать Шиллингов слышат что угодно. Они там сами по себе, у них свои песни. Можно подумать, мы тут дрянь какая-нибудь…

– А все же не хотелось бы, чтоб Катрина слышала. Все-таки мы с ней всю жизнь прожили в одной деревне, и она в самом деле была хорошей соседкой. Разве что люто ненавидела свою сестру Нель. А вот Томасу Внутряху прок выходил от их распрей…

– Он частенько мне об этом рассказывал за стаканчиком…

– Знаешь, вот как встанет Катрина с утра пораньше и пойдет выгонять скотину на дальний конец деревни, так нарочно сделает крюк, только чтобы пройти мимо хижины Томаса: “Как поживаешь, Томас? Да, вижу, две твои плетенки для торфа совсем развалились. А у нас, думаю, как раз две такие лежат где-то дома. Мы ими больше совсем и не пользуемся, Патрик плел корзинки на днях и сделал пару новых…”

И вот Томасу корзинки.

Стоит только Катрине отправиться дальше на Верхний торфяник, глядь – оттуда идет Нель: “Как ты себя чувствуешь, Томас? Сдается мне, штаны у тебя совсем плохи. Очень бы надо на них пару заплаток… Только вот я не знаю, стоит ли: они совсем износились. А у меня как раз по случаю дома пара чистых, крепких – почти как новые, их и не носили совсем. Шили для Джека, но у того ноги слишком тонкие, и он их даже дважды не надевал…”

И вот Томасу штаны.

– Так ведь он мне сам то же рассказывал…

– В другой день опять приходит Катрина: “Как ты сегодня, Томас? Вижу, у тебя ограда в огороде на землю упала. А ослы у нас в деревне ужасная напасть, Томас. Да, так-то. И особенно когда их не привязывают изнутри к загородке. Старый осел у Проглота, еще у Придорожника довольно вредный, но хуже и зловредней всех осел у Нель. А он у нее бродит где хочет. Конечно, не под силу гонять ослов бедному старому человеку вроде тебя. Право слово, у тебя и без того забот хватает. А мне надо сказать Патрику, что у тебя изгородь повалилась…”

И вот Томасу Внутряху новая изгородь…

– О, ну точно. Он ведь сам мне про это рассказывал…

– Заходит Нель: “Как ты сегодня, Томас? Немногого же ты добился на этом поле, помоги тебе Бог. Честное слово, ты его почти и не засеял, только крошечный уголок, а тебе и осталось-то всего две недели. Конечно, нелегко человеку управиться в одиночку. Теперь уже поздновато сажать картошку. Ведь уж первый майский день на дворе! Как обидно, что эти – это я про семью Катрины – не уделили тебе ни дня, а сами закончили сеять уже две недели как. Надо мне сказать Пядару зайти к тебе завтра. Нет лучше места для нас обоих до конца наших дней, Томас, чем где-нибудь в уголке у очага…”

И вот на поле Томаса Внутряха закончили сажать картошку…

– Ты думаешь, он сам бесперечь мне об этом не рассказывал?..

– И все равно никто по правде не знает, как все было, кроме тех, кто жил с ними рядом, в одной деревне…

– Катрина всегда особенно старалась перетащить его к себе в дом, только черта лысого у нее получилось. Говорю тебе, Томас Внутрях был не лыком шит. Даже если его кто пытался провести…

– Ты правда думаешь, я этого не знаю?..

– Никто, кроме тех, кто жил с ними в одной деревне, по правде этого знать не может. Томас Внутрях был привязан к своей лачуге, как король к своей короне. Если бы он переехал к любой из сестер, другая бы точно от него отвернулась. И уж точно любая из них потеряла бы к нему всякий интерес быстрее быстрого, стоило ему только расстаться со своей полоской земли. Вот он и не расставался. Старый он лис, Томас Внутрях…

– Думаешь, я сам этого не знаю…

– Вот именно, что не знаешь. И никто не знает, кто не жил с ними в одной деревне. Но всякий раз, стоило ему немного выпить – в праздник, или в пятницу, или в любой другой день, – тут уж начиналось настоящее веселье. Особенно когда он втемяшил себе в голову жениться.

– Дьявол побери твою душу, ты что же думаешь, я редко такое видел у Пядара Трактирщика, стоило Томасу чуть напиться?..

– Я с ним как-то встретился однажды, и вот уж тогда смеху-то было. Пять лет назад это случилось, за год до того, как я умер: “Женюсь, – говорит. – У меня добрый надел земли, полгинеи пенсии, и сам я еще силен да свеж. Дьявол побери твою душу, вот женюсь. Женюсь и все, голуба… Дай-ка мне бутылку виски, Пядар”. – Пядар был тогда еще живой. – “Только самого лучшего, и немедленно. Дьявол побери твою душу, вот сейчас же и пойду искать себе жену”…

– Очень хорошо помню тот день. Я вывихнул себе лодыжку…

– И вот входит Катрина и говорит ему шепотом на ухо: “Пойдем ко мне домой, Томас, а наш Патрик уж постарается поискать тебе жену. Только вы об этом немного потолкуете”…

Потом заходит Нель и шепчет ему в другое ухо: “Пойдем со мной домой, Томас, дорогой, у меня там уже немного мяса готово и капелька виски. А наш Пядар пойдет поищет тебе жену – сразу, как вы чуток перекусите”…

Томас нацелился посвататься к Норе Шонинь в Паршивом Поле: “Хоть она и вдова, – сказал он Нель и Катрине, – дьявол побери твою душу, никакой ее вины в том нету. Женщина она все еще моложавая. Дочери ее, что замужем за вашим Патриком, Катрина, и вовсе не больше тридцати двух – тридцати трех. Так что мать ее для меня по-прежнему резвая кобылка”. Вот так и говорил, честное слово. Ты-то про это знал?..

– Какого же дьявола ты думаешь, что я про это не знал?..

– Да ну, с чего бы тебе про это знать, если ты не жил с ними в одной деревне?..

Их счастье, что у Томаса была всего одна хижина, не то они бы разорились, перекрывая ему кровлю. Семь раз поищи – не найдешь под небом дома, куда уходило бы столько соломы, сколько на этот. Катринин Патрик перестилал северную сторону крыши от щипца до щипца каждый год. Патрик – отличный кровельщик. Осокой он ее крыл. И притом не самой худшей. На эту сторону больше не понадобилось бы ни соломинки лет четырнадцать-пятнадцать. А на следующий год приходил Пядар, сын Нель, с лестницей и с колотушкой. Поднимался на северную сторону… И как думаешь, что он делал с той крышей, которую Патрик настилал год назад? Сбрасывал вниз и так и раскидывал валяться по всей улице. Не сойти мне с этого места, если я тебе соврал хоть словом. Ни единого стебелька не оставлял из той осоки, что настилал Патрик между двумя щипцами, все скидывал.

“Скоро на тебя сверху начнет капать, Томас”, – говорил он. Клянусь Святой Книгой, я сам слышал, как он это сказал. “Прошлогодняя кровля никуда не годится. Интересно, как она хоть каплю сверху удержала. Это же наполовину размякший вереск. Хочешь – сам посмотри. Он, должно быть, не сильно старался, когда нарезал, стоял на твердой земле. А если тебе нужна осока, придется зайти поглубже в болото и замочить ноги. Погляди-ка на мою осоку, что я собрал на самой середке Рыжих топей”…

И крыл обе стороны дома, да хоть бы и так, только работа-то была неряшливая. Сам дьявол не сделал бы халтурней! Она и трех лет не выдерживала. Просто беда…

– Ты вот, пока рассказываешь, небось думаешь, что я про это не знаю…

– Да никто про это и слыхом не слыхивал, кроме тех, что жили с ними в одной деревне…

В другой раз я увидел их обоих возле дома, Катрининого Патрика и Пядара Нель. Патрик стоял с северной стороны, у него была лестница и колотушка. Пядар – с южной, у того лестница и колотушка были свои. И вот попробуй назвать работой то, что они делали. Нелегко им приходилось. Томас Внутрях взгромоздился на большой камень у ближнего щипца, потягивал трубочку и поддерживал беседу с обоими одновременно. Я проходил мимо и присел на камень рядом с Томасом. А шум такой, что и пальца у себя в ухе не услышишь, если воткнешь, – из-за этих двух колотушек.

“Что думаете, – говорю я, – может, одному из вас лучше перестать стелить и пойти подсобить другому, если Томас вам здесь не помощник. Или так, или по очереди, чтоб один крыл, а другой помогал…”

“Рот закрой, – говорит Томас. – Ты что, дьявол побери твою душу, они ж идут ноздря в ноздрю, дай им Бог здоровья! Оба прекрасные кровельщики. Я вот не вижу у одного над другим преимущества, ни в дюйм, ни в ноготочек”…

– Тебя послушать, так всякий думает, что я ничего про это не знаю…

– Да ты в самом деле и понятия не имеешь…

– …“Сын Нель строить стены из камня старался,

Сын Кэти по крышам мастером был…”

– …“А Томас Внутрях все над ним насмехался,

Ведь Патрик всегда его ренту платил”…

– Не платил! Не платил он! Нет! Эй, Муред. Муред. Я сейчас лопну! Лопну я…

6

– …Могильщик! Такого олуха еще поискать…

– Интересное дело, Катрина. Если у него есть карта, что же он не может отличить одну могилу от другой…

– К Богу в рай тебя с твоей дурацкой картой! В этой его глупой карте не больше толку, чем в том, как Житель Восточной Окраины делил землю щипцами по золе во время “нарезки”[47].

– И все же, Катрина, я сохранил свой надел на окраине деревни, хоть всякий встречный-поперечный старался присвоить его себе. Нет лучше места, чтобы откармливать скотину…

– Слыхали, как этот слепень опять разжужжался?..

– Все-таки странно, Катрина. Если покойники похоронены не в тех могилах, почему же никто об этом не заявит… Не напишет в гавермент[48], не расскажет священнику или Рыжему Полицейскому…

– Ой, упаси Господь от твоего гавермента! У нас такой гавермент, с тех пор как выставили вон всех людей Гриффита…

– Да ты брешешь…

– А ты еще больше…

– Не говорил ли Бриан Старший: “Они их там рассовывают по могилам куда ни попадя, точно они не люди, а рыбьи потроха или ракушки улиточные”…

– Ох, мерзкий зудила…

– Если у тебя над могилой нет приличного креста, так, чтоб она была достойно отмечена, не пройдет и дня, как ее кто-нибудь раскопает…

– Надо мной скоро будет крест. Крест из Островного мрамора, такой же, как над Пядаром Трактирщиком и над Джуан…

– Крест из Островного мрамора, Катрина…

– А какой-нибудь деревянный крест они тебе не поставят, а, Катрина?..

– Да они вылетят за ограду на следующий же день…

– Думаешь, в этом виноваты те, кто продает другие кресты?..

– Ну конечно, кто же еще. Всяк льет воду на свою мельницу. Кабы можно было ставить деревянные или цементные, на такие вот не было бы никакого спроса. Тогда всякий мог бы сам сделать себе крест…

– По мне, так лучше лежать совсем без креста, чем надо мной поставят деревянный или цементный…

– Твоя правда. Я бы со стыда померла…

– Это все гавермент тому причиной. Они собирают налоги с денег на другие кресты…

– Врешь ты все, это работа другого гавермента, который еще раньше…

– Хуже нет – хоронить своего сородича рядом с чужеземцем…

– Кости к костям, ясное дело…

– Вот тебе и гавермент

– Ты врешь…

– Я слыхал, в прошлом году они положили сына Томаса Портного поверх Тюни, сына Микиля Тюни…

– О, как бы мне встать да стряхнуть с себя убийцу! Еще один потомок Одноухих, что меня зарезали…

– Я был на похоронах иудея в нашей деревне в прошлом году. Его положили поверх могилы Донована Ткачика из Сайвиной Обители. Никто и не знал, что они копают могилу не в том месте, покуда не открылся гроб… Всему свету известно, что я правду говорю, потому как я сам там присутствовал…

– Твоя правда. Нам ли не знать, что ты прав. Для Поэта они копали аж четыре могилы, а в конце концов положили его сверху прямо на Куррина…

– Разрази его дьявол, как же он меня утомил своими дурацкими стихами. Да чтоб его черт уволок. Не мог пожить еще немного, пока надо мной крест не поставят…

– Ох и бесстыжий, мерзавец…

– Вот не знаю, не собирается ли моя там, дома, отдать все мое большое хозяйство старшему сыну…

– А что ты скажешь на то, что жену Микиля, сына Кити из Баледонахи, едва не похоронили над Джуан Лавочницей? У Джуан на могиле в ту пору креста не было…

– О, Джуан, бедная…

– Джуан, бедняжка, как ты, должно быть, маялась…

– Я на нее так сразу и крикнула, чтоб убиралась от меня на Участок За Полгинеи или За Пятнадцать. Не хватало мне еще, чтобы на мне дармоеды лежали… Этот ее запах крапивы меня просто жизни лишает…

– А на тебе они тоже кого-нибудь пытались похоронить, Кити?..

– Да какую-то мелкую дрянь из Сайвиной Обители. Я даже ни саму ее не знаю, ни ее семью. Клянусь дубом этого гроба, я отправила ее прочь сию же минуту! “Совсем плохо мое дело, если в конце концов нищие из Сайвиной Обители будут лежать со мной в кладбищенской грязи”, – так я сказала…

– Оныст! Они и мою могилу тоже раскопали. Какая-то женщина из Старого Леса. “Ух, – говорю, – каких-то грубых, неотесанных дикарей из Старого Леса класть со мной в одну могилу! Нет бы кого-нибудь, в ком есть хоть капля культуры!.. ”

– Ой! Вы слышали? Сучка с Паршивого Поля, где лужи, порочит людей из Старого Леса? Ой, вы только послушайте! Я сейчас лопну!..

7

– …Я упал со стога овса…

– …Сохрани и спаси нас, Господи, на веки вечные! Жаль, что они не отнесли мои бренные останки на восток от Яркого города… Там заходящему солнцу не придется скользить и склоняться, чтобы коснуться меня. Восходящее солнце не будет появляться, как бедная нищенка на дороге, что в первый раз вышла просить милостыню, не решаясь от стыда показаться из-за темных очертаний холмов и скал. Луне не придется следить за каждым своим шагом среди невозможного смешения бугров, пригорков и заливов, если она возжелает выйти и поцеловать меня. Я расстелю перед ней бескрайнее раздолье равнины, будто разноцветный ковер. Дождь не станет метать свои капли, словно бродячий разбойник стрелы на крутой горной тропе, но пройдет с торжеством королевы, чье присутствие среди подданных олицетворяет власть закона и благоденствия…

– Доти! “Сантименты”!

– Опять эта дурь…

– …Посмотри вот на меня, убийца подсунул мне отравленную бутылку…

– …Подошел я к “Плазе” к семи… И она пришла. И улыбка у нее опять такая ясная. Взяла шоколадки. Фильмы… Да она уже видела ту фильму в “Плазе” – она все фильмы в городе пересмотрела. Прогулка или танцы… Да она и без того на ногах в букмекерской конторе с самого утра… Чай… Да она ведь только что от него оторвалась. “Западный отель”… Вот это дело, короткий отдых ей пойдет на пользу…

“Вина”, – сказал я официанту.

“Виски”, – сказала она.

“Два больших виски”, – говорю…

“Еще два больших виски”, – говорю…

“Нет у нас больше виски, – говорит официант. – Знаете, сколько виски вы выпили с семи часов? Двенадцать больших порций на каждого! Виски уже не хватает…”

“Стаут”, – говорю я.

“Бренди”, – говорит она.

“Знаете, – говорит официант, – уже давно больше часу ночи. И даже если вы сами из гостиницы “Вестерн”, вы обязаны быть осторожней. Может быть полицейская облава”…

“Я провожу тебя домой”, – сказал я, когда официант закрывал за нами дверь “Западного отеля”.

“Ты проводишь меня домой? – говорит она. – Куда больше похоже, что это мне тебя провожать. Возьми себя в руки, а не то выпадешь из окна. Ничего не соображаешь, да? А я вот очень хорошо соображаю, хоть и выпила здоровенных бренди намного больше твоего. И не подумаешь вовсе, что я хоть каплю выпила, правда?.. Осторожно, не врежься в этот столб… Иди прямо. Дай-ка я возьму тебя под руку и доведу до самой двери. Может, зайдем еще в паб Симона Алварана по дороге и выпьем еще чуть-чуть. Сегодня жалованье выдают, так что они до утра не закроются”…

Я сумел посмотреть на нее в уличных сумерках. И улыбка у нее была все такая же ясная. Но я сую руку в карман, а затем достаю. И вижу, что остался у меня всего один шиллинг…

– Дуралей…

– Клянусь душой, как говорится…

– …Скажу тебе, как на духу, Пядар Трактирщик. Пришла ко мне Катрина Падинь. Я это хорошо помню. Было это под конец года, в ноябре. В тот год мы удобряли к зиме Рапсовое поле. Микиль как раз в тот день разбрасывал водоросли. Я ждала ребят из школы с минуты на минуту, так что достала корзинку картошки, какую испекла для них в золе. Потом села в уголке у очага и стала штопать пятку на чулке.

“Бог в помощь”, – говорит она.

“И тебе, – отвечаю. – Добро пожаловать, Катрина, садись”.

“Я ненадолго заглянула, – говорит она. – У меня полно дел. Скоро приедет священник, дней через девять-десять свалится мне на голову, так что топтаться вокруг да около мне резону нет, Кити, – говорит. – Вы продали свиней на последней ярмарке, а мы своих не продадим до самого Дня святой Бригиты[49], если только они, Бог даст, у нас останутся. И с твоей стороны было бы большим одолжением дать мне взаймы один фунт денег. Я собираюсь починить трубу и подумываю купить раундтайбл[50], чтоб священник завтракал[51]. У самой у меня уже есть два фунта…”

Раундтайбл, Катрина? – говорю я. – Так ведь раундтайбл здесь вовсе никто не держит, разве что очень большие люди. Священник не может, что ли, поесть с нормального ирландского стола, как это обычно у священников и водится?”

“В последний раз, когда он был у Нель, ему подали серебряный чайник, который Брианова Мэг привезла из Америки. Я возьму взаймы серебряный чайник у Джуан Лавочницы, Кити, чтоб идти с Нель ноздря в ноздрю, и даже на ноздрю впереди нее, бесстыжей выскочки!”

Дала я ей фунт. Купила она раундтайбл. Вещи в то время были дешевы. Накрыла на нем завтрак для священника и подала ему чай в серебряном чайнике Джуан Лавочницы.

Клянусь дубом этого гроба, я дала ей фунт, Пядар Трактирщик, и не видала его с того самого дня и до дня моей смерти, уж не знаю, что там с серебряным чайником Джуан Лавочницы…

– Ты брешешь, ведьма, Печеная ты Картошка. Не верь ей, дорогой Пядар. Я вернула ей все до последнего пенса, лично в руки, когда продала свиней на следующий праздник святой Бригиты. Куда же ты его подевала? Такая твоя натура. И мать твоя нечасто говорила правду… Я умерла чистой, как стеклышко хрустальное, слава тебе, Господи… Никто не сможет сказать, что Катрина Падинь задолжала ему хоть фартинг после смерти, а вот о тебе этого не скажешь, Кити Печеная Картошка… И сама ты, и вся твоя семья оставили после себя повсюду кучу долгов. Хватает же тебе наглости рот открывать! Так что кто бы говорил! Ты и себя, и семью свою извела этой печеной картошкой… Ох, не верь ей, Пядар… Не верь ей… Я отдала ей все до последнего пенса, прямо в руки… Что, не отдавала, ведьма? Не отдавала, да?..

Эй, Муред… Муред… Ты слышала, что сказала Кити?.. Я лопну! Лопну!..

Интерлюдия номер три

Грязь истощенная

Грязь кладбищенская

СТАРЫЙ УЧИТЕЛЬ


1

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

Ибо я всякий голос, что был, что есть и что будет. Я была первым голосом в бесформенности Вселенной, и я же последний голос, что будет слышан в грохоте всеобщего разрушения. Я была голосом первого зародыша в первой утробе. В час, когда золотой урожай собран в закрома, я тот голос, что призывает последнего жнеца домой с Полей Времени. Ибо я первенец Жизни и Времени – и управитель их хозяйства. Я есть жнец, сбиратель и молотильщик Времени. Я же хранитель, эконом и ключник Времени. Слушайте мой голос! Пусть услышат его…

Нет на кладбище ни жизни, ни времени. Нет ни света, ни тьмы. Нет ни заката, ни прилива, ни смены ветров, ни перемены погоды. И не длится день, и не выходят Плеяды и Плуг[52] на смену друг другу. И ничто живое не покрывает себя здесь одеянием радости и празднества. Здесь не найти ни живых глаз детства, ни простодушного цветения юности. Ни тронутых румянцем щек девы, ни мягкого голоса вразумляющей матери, ни невинной улыбки старца. Глаза, стремления, щеки, голоса и улыбки – в неприхотливой реторте почвы все сплавляется в единую рыхлую неразличимость. У облика здесь нет голоса, а у голоса нет облика, ибо в безучастной химии могилы нет ни облика, ни голоса, а лишь крошащиеся кости, гниющая плоть и части тел, некогда живые, а ныне объятые распадом. Здесь нет ничего, кроме платяного шкафа земли, скрывающего платье жизни, источенное молью…

Но над землей жаркое марево легко парит в воздухе. И полный прилив бьется в протоках земных вен. Трава крынкой зеленого молока разлита по лугу. Кустарник и зеленые изгороди, словно фрейлины, примеряют свои наряды, перед тем как появиться перед королем. Дрозд поет свою тихую задумчивую песнь в саду. Широко распахнутыми глазами смотрят дети и сжимают игрушки, выпавшие к ним из ящика с сокровищами едва народившегося года. Факелом, возрождающим надежды, пылают щеки мужающих юнцов. Наперстянкою, какую можно собрать на лугах вечности[53], робко рдеют щеки юных девушек. Цвет боярышника пенится белизной в нежном лице матери. Дети играют в прятки на гумне, их смех разливается звоном колокольчика, а звуки их голосов летят то выше, то ниже, стремясь отыскать лестницу Иакова и спустить ее с небес. И неясный шепот влюбленных рвется на свободу с уединенных тропинок, словно нежный ветерок, проносящийся над цветниками примулы в Стране вечной молодости[54]

Но старческая дрожь становится неизбывной. Кости юноши дряхлеют. Седина тускло светится в золоте женских волос. Бельма змеиной шкурой туманят яркий глаз ребенка. Кряхтение и вздохи изгоняют беззаботность и веселье. Отчаянье берет верх над любовью. Для пеленки уже есть саван, для колыбели – могила. Жизнь платит свою дань смерти…

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан!..

2

– …Эй, кто здесь? Ты жена моего сына? Все же верно я сказала, что она будет здесь после следующих же родов…

– Шонинь Лиам, так меня звали раньше, а теперь, наверно, должны опять перекрестить. Сердце…

– Шонинь Лиам. Божечки! Они похоронили тебя не в той могиле, Шонинь. Это могила Катрины Падинь…

– Ой-ёй, да разве не всегда так делают на этом погосте, дорогая Катрина. Но ни с единой живой душой я говорить не могу. Меня кое-что беспокоит. Сердце…

– Что за похороны у меня были, Шонинь Лиам?

– Похороны? Сердце, Катрина! Сердце! Я только-только забрал пенсию. Ничегошеньки не почувствовал. Выпил капельку чая. Пошел на Общее поле набрать корзину картошки. И когда выкладывал ее дома, веревочная ручка выскользнула у меня из пальцев, корзинка опрокинулась вверх дном. У меня немного закололо в боку. И дышать стало совсем нечем…

– Что за похороны у меня были, спрашиваю?

– Сердце, спаси нас, Господи! Сердце – серьезная штука, Катрина. Слабое сердце.

– К черту твое сердце! Тут тебе надо отучаться молоть чепуху.

– Будь я проклят, но сердце – такая тонкая вещь, Катрина. Мы вот строили новое стойло для жеребчика, что купили после Рождества. Почти все закончили, кроме крыши. Я-то не мог толком помочь своему малому, самую малость если. Но он все равно был рад. Тебе, может, и неважно, только погода в последнее время стояла прекрасная…

– Погода! Время! Ни о чем таком тебе здесь беспокоиться незачем, Шонинь Лиам. Всю свою жизнь ты был бездельником. Ты мне вот что скажи! Чего ты меня не слушаешь? У меня были большие похороны?

– Славные большие похороны!

– Большие похороны, говоришь, Шонинь?

– Славные большие похороны. Сердце…

– Пусть дьявол и бесы разорвут твое сердце, если это такое сокровище! Ты меня слушаешь или нет? Я тебе точно говорю, здесь таких речей слушать не будут… Много мне собрали алтарных денег?

– Славные большие похороны…

– Это я знаю. Алтарь какой?

– Алтарь большой, славный…

– Какой алтарь, говорю. Ты всегда был бестолочь. Сколько собрали алтарных денег?

– Пядару Трактирщику много собрали, и Джуан Лавочнице, и Муред Френшис, и Кити…

– А то я не знаю. Я не об этом спрашиваю. Я что, сама на земле не жила? Сколько собрали на мои собственные похороны, мне, Катрине Падинь. Алтарь. Семнадцать фунтов? Шестнадцать фунтов? Или четырнадцать фунтов?..

– Десять фунтов двенадцать шиллингов.

– Десять фунтов! Десять фунтов! Ну-ка, Шонинь, скажи, ты уверен, что там было десять фунтов? Не одиннадцать фунтов, не двенадцать или…

– Десять фунтов, Катрина! Десять фунтов! Славный, большой алтарь, честное слово. Накажи меня Бог, Катрина, если я хоть словом соврал. Славный большой сбор. Все так и сказали. Я говорил с твоей сестрой Нель. “У Катрины славный большой алтарь, – сказала она. – Я-то думала, что на него соберут два фунта, ну, три, самое большее четыре”. Сердце…

– Да понятно все уже с твоим сердцем, драть его эдак. Шонинь, прекрати молоть чепуху, ради Бога! Толпа с Холма была?

– С Холма! Да они об этом и не слышали. Патрик собрался было послать им весточку. “Ой, да ладно, – говорит Нель. – Стоит тебе дергать бедолаг-то, заставлять тащиться в такую даль”. Вот так и сказала. Сердце. Слабое сердце…

– Ох и жаль, что Господь Бог не накачал твое сердце ядом да не запихнул Нель прямо в глотку! А людей из Пастушьей Долины не было?

– Да ноги их там не было.

– А люди из Озерной Рощи?

– Двоюродную сестру Джуан Лавочницы из Озерной Рощи снесли на кладбище в тот же день… Это, конечно, неважно, но погода все это время стояла прекрасная. Мы как раз заканчивали стойло…

– А Штифан Златоуст там был? Ой, горе горькое…

– Купили жеребчика после Рождества…

– Помилуй тебя Бог, Шонинь! Уж ты не давай повода всему погосту говорить, что у тебя отродясь ума не было!.. Был там Штифан Златоуст?

– Да нисколечко. Но Патрик сказал мне, что он с ним говорил – днем, на ярмарке. И будто тот ему сказал: “Уверяю тебя, Патрик О’Лидань, даже если б я весь кровью изошел, я б на похороны явился. Я ж обещал…”

– “ … что приду на похороны Катрины Падинь, доберусь, даже если мне придется ползти на коленях, но клянусь тебе, я ничего не слыхал о них до того самого вечера, пока не узнал, что ее уже похоронили. От какого-то малого…” Вот такое он трепло, Штифан Златоуст!.. А что за гроб мне приготовили?

– Десять фунтов, Катрина. Славный большой сбор…

– Это ты про гроб или про алтарь говоришь? Хорошенькое дело, ты что же, совсем не слушаешь? В какой гроб меня положили? Гроб…

– Лучший гроб в мастерской Тайга, три бочонка портера и потина[55] хоть залейся. Выпивки было вдвое против обычного. Нель так ему и сказала. Но он все равно взял три по полбочки. Уж конечно, выпивки было выше крыши. Я сам, хоть и старик уже, выпил в тот вечер двенадцать кружек. Не считая того, что выпил, когда тебя принесли в церковь, и в день похорон. Правду сказать, Катрина, при всем уважении, с каким я к тебе отношусь, я бы не рискнул столько выпить, кабы знал, что у меня слабое сердце…

– А ты не слышал, сказал ли Патрик что-нибудь насчет того, чтоб хоронить меня на другом участке?

– У меня немного закололо в боку, а потом дышать стало совсем нечем. Сердце, спаси нас, Господи…

– Оставь ты свои истории, Шонинь. Послушай меня. Ты не слыхал, говорил ли Патрик что-нибудь насчет того, где меня хоронить…

– Уж без похорон-то тебя не оставили, Катрина, неважно, сколько выпивки там было. Даже я сам, хоть у меня слабое сердце и все такое…

– Свет не видывал большего олуха, чем ты, с тех пор как Адам съел яблоко! Ты слыхал, не сказал ли Патрик, на каком участке погоста он собирался меня хоронить?

– Патрик собрался хоронить тебя на Участке За Фунт, но Нель сказала, что Участок За Пятнадцать Шиллингов кому хочешь сгодится и что нет нужды бедному человеку впадать в такие расходы.

– Сука! Так и сказала? Так она и в доме тоже была?

– Прекрасного крупного жеребчика купили после Рождества. Десять фунтов…

– Это за жеребчика вы отдали десять фунтов? Ты же мне только что сказал, что десять фунтов были сборы на алтарь.

– Десять фунтов было на алтарь, это точно, Катрина. Десять фунтов двенадцать шиллингов. Без сомнения. Бриан Старший подтянулся, когда похоронная процессия подходила к концу пути, и хотел дать Патрику шиллинг, но Патрик не принял. А вот если бы принял, стало бы десять фунтов тринадцать шиллингов…

– Хорошо б этот шиллинг у него в глотке застрял! Бриан Старший! Как женщин искать, так этот мерзкий зудила не опаздывал… А теперь послушай меня, Шонинь Лиам. Послушай. Вот, молодец. Нель была в доме?

– Да она оттуда и не выходила. С той минуты, как ты умерла, и до тех пор, пока тебя не отнесли в церковь. Она единственная из женщин была в доме в день похорон. Я вернулся в комнату, чтоб набить пару трубочек табаку[56] людям с Паршивого Поля, а то они слишком робели зайти с улицы, и мы с Нель принялись разговаривать:

“Из Катрины прекрасная покойница, да смилуется над ней Господь, – говорю. – И обрядила ты ее замечательно…”

Тут Нель отвела меня в укромный уголок: “Ничего не хочу сказать, – говорит, – все-таки она была мне сестрой…” Вот честное слово, так и сказала.

– Ну, что же она сказала? Выкладывай…

– И когда я ее уже высыпал, дома, у меня в боку закололо, а потом вдруг стало нечем дышать. Совсем нечем! Сердце…

– Боже милосердный, спаси и помилуй! Вы с Нель стояли в углу комнаты, и она тебе говорит вот что: “Ничего не хочу сказать, Шонинь Лиам, она была мне сестрой…”

– Ну, честное слово, так и говорит. Не сойти мне с места, если не так было: “Катрина прилежно и тяжко трудилась, – говорит, – но не была такой чистоплотной, как другие люди, упокой, Господи, ее душу. Будь оно так, она бы лежала здесь гораздо красивей. Посмотри, какой грязный саван, Шонинь. Взгляни, что за пятна на нем. Какой стыд. Могла бы и выстирать свои погребальные одежды да отложить в сторонку. Если б она долго лежала, я не сказала бы и слова, а так каждый сразу заметил эти грязные пятна на саване. Чистота – великое дело, Шонинь…”

– Божечки! Мария, Матерь Господня! Я же их оставила чистыми, как стеклышко хрустальное, лежать в углу сундука. Это, должно быть, жена моего сына или детишки их испачкали. Или они – или те, кто выкладывал мое тело. Кто меня обряжал, Шонинь?

– Дочь Норы Шонинь и Нель. Посылали за Кать Меньшой, но она не пришла. Сердце, спаси нас, Господи…

– Какое еще сердце? Она же на спину жаловалась. Ты думаешь, раз у тебя сердце гнилое, так оно у всех гнилое. Почему Кать Меньшая не пришла?..

– Патрик послал за ней старшую дочку – не помню ее имени, а должен бы помнить, понимаешь. Но я скончался так внезапно. Сердце…

– Майринь ее зовут.

– Ты права, Майринь. Майринь, значит…

– Патрик послал ее за Кать Меньшой, да? И что она сказала…

– “Не пойду я больше никогда в ту деревню, – сказала. – Хватит с меня этого. Слишком долгий путь для меня. С таким-то сердцем”…

– Да не сердце, а спина, говорю я тебе. Кто меня оплакивал?

– Стойло уж было почти готово, кроме крыши. Я-то почти совсем не мог помочь парню, но все равно…

– И теперь ты ему тоже ничем помочь не можешь. Послушай меня, Шонинь. Вот, молодец! Кто надо мной плакал?

– Все сказали, какая жалость, что Бидь Сорха не пришла. Потому как если ей налить вдоволь портера…

– Божечки! Что же Бидь не явилась меня оплакать?

– Сердце.

– Сердце! Да с чего сердце-то? Бидь Сорха бесперечь на почки жаловалась, в точности как я. Что же она не явилась?

– Когда за ней кто-то пошел, она ему сказала так: “Да я к их дому больше и близко не подойду. Я для них все глаза выплачь, а мне от них какое уважение? Только “Бидь Сорха побирушка и выпить любит за чужой счет. Да я вам точно говорю, вы от нее и звука не услышите, пока она глаза не зальет. Тогда-то она заведет на совесть, жалобно так”. Вот теперь пусть сами себе и плачут, коли желание есть. А я теперь не у всякого плакать буду”. Клянусь душой, вот так и сказала…

– Вот ведь стерва Бидь Сорха. Ну, я ей задам, когда она сюда явится. А Нель шушукалась со священником на похоронах?

– А священника там вовсе не было. Он пошел на похороны двоюродной сестры Джуан Лавочницы, потому что ему оказалось совсем рядом. Но он зажег восемь свечей…

– Такого ни с одним покойником еще не случалось, Шонинь…

– Только вот одну из них потушили, Катрина. Больно нагорело…

– Да чтоб у них у всех там нагорело!

– Зато он прочел целую кучу молитв, пять раз побрызгал святой водой на гроб – я такого никогда не видывал… А Нель сказала, что он вроде благословлял два тела сразу, ну, я уж не думаю, чтобы так…

– Эх, Шонинь, к чему же такое, дай ему Бог здоровья. Видать, большое удовольствие все это доставило Нель. Как там ее сын Пядар?

– Скверно, скверно. Сердце…

– Ну-ну-ну! Какое еще сердце, дьявол тебя побери! Не с сердцем, а с бедром у него было худо. Или с тех пор у него на сердце перешло? Еще лучше…

– Бедро, Катрина, бедро. Говорят, осенью пройдет суд в Дублине. Все говорят, что Пядар проиграет, а Нель и дочь Бриана Старшего останутся без гроша…

– Вот бы так и было! Дай-то Бог… А как там Томас Внутрях, что про него скажешь?

– Да я только забрал пенсию, выпил капельку чаю и пошел на Общее поле…

– Не боись, никогда ты туда больше не дойдешь ногами своими хлипкими… Послушай меня. Послушай, говорю тебе. Томас Внутрях.

– Томас Внутрях? Жив-здоров. На него едва хижина не обвалилась из-за того, что не было крыши. А Нель сразу побежала к твоему Патрику: “Как же тебе не стыдно, что ты оставил бедного старика мокнуть под дождем без крыши, – говорит. – Если бы с моим Пядаром не случилось всего этого…”

– И мой дурачок уступил этой суке…

– Он был сильно занят, но сказал, что накидает пару охапок там и сям в самых плохих местах, пока у него на найдется времени перекрыть всю крышу, как положено… Сердце…

– Это ты прав. Сердце. У Патрика сердце доброе. Слишком доброе… А ты ничего не слыхал насчет креста над моей могилой?

– Новый крест, ладный, из Островного мрамора, Катрина…

– Скоро?..

– Скоро, ну да…

– А жена моего сына?..

– Жена моего сына?.. А у моего сына нет жены, Катрина. Я ему сказал, когда новое стойло для жеребчика было готово, что лучшее дело для такого молодца, как он…

– Сходить к доктору насчет сердца, Шонинь. А то вдруг он подцепит от тебя эту заразу… Жена моего сына. Мой сын Патрик. Дочь Норы Шонинь. Теперь ты меня понимаешь?

– Понимаю. Дочь Норы Шонинь. Чуток приболела. Сердце…

– Врешь ты бессовестно. Не в сердце дело. Она больна?..

– Чуток приболела, Катрина…

– Вот уж дай Бог здоровья рассказчику! Это все я и сама знала. Думала, есть какие-то знаки, что она скоро заявится сюда, после следующих родов она здесь будет точно… Не слыхал ли ты каких разговоров про Баб?

– Баб ваша, которая в Америке. Написала Патрику по случаю твоей смерти и переслала ему пять фунтов. Никакого завещания еще не составила. Он мне сказал, что его старшую девочку – как же ее звать? Не помню имени, а должен бы помнить, понимаешь, но я ведь помер так внезапно…

– Старшая дочка Патрика – Майринь…

– Да-да, Майринь. Монашки откуда-то там хотят взять ее к себе, чтобы потом сделать из нее учительницу. Только ей надо будет еще немного подучиться…

– Майринь собирается стать школьной учительницей. Храни ее Бог. Ее всегда тянуло к книгам. То-то Нель облезнет…

– Наш единый кандидат на этих выборах…

– Сохрани нас, животворящий крест Господень! Только не говори мне, что у вас здесь тоже выборы, Катрина. У нас наверху недавно уже были.

– И как проголосовали наши земляки?

– У меня немного закололо в боку. Сердце…

– Ну ты погляди, опять свое завел! Слушай меня. Как наши земляки проголосовали?

– По-старому. Как же еще? Все в деревне проголосовали по-старому. Кроме семьи Нель. У нее в доме все проголосовали за тех, других…

– Не дай ей Господь благоденствия, заразе. Переметнулась. Всегда была предательницей…

– Говорят, та, другая партия пообещала ей новую дорогу прямо к дому. Да и правда, у нее теперь забот немного. Прямо молодеет. Никогда ее не видел такой свежей, как в день, когда тебя хоронили, Катрина…

– Пропади ты пропадом, сморчок старый! Вот никто из твоего рода ни разу слова доброго не умел сказать. Ни разу… Давай, проваливай. И вообще это не твоя могила… Погост с ног на голову встанет, если таких, как ты, начнут хоронить со мной в одной могиле. Пошел вон, на свой Участок За Полгинеи. Там тебе самое место. Гляди, сколько алтарных денег насобирали на мои похороны. Гляди, какой почет мне священник оказал. Твой гроб никогда не стоил ни на единый пенни больше пяти фунтов. Проваливай. Сам проваливай и сердце свое старое прихвати. Нахал какой. Никто из вас и слова доброго не умел сказать. Проваливай отсюда навсегда!

3

… Десять жалких фунтиков – вот и все мои алтарные деньги. После всего, что я пожертвовала на алтарь каждому старому бездельнику по всей стране. Никому на свете, ни живому ни мертвому, не стоит делать добра. Не пришли на мои похороны ни люди с Холмов, ни из Пастушьей Долины, ни из Озерной Рощи. И, уж конечно, не пришел Штифан Златоуст, трепло такое. Ну ничего, им когда-нибудь аукнется, попадут они сюда…

Но как же все они могли прийти на мои похороны, если эта гадина Нель свила гнездо в ушах у Патрика и нашептывала никого не извещать о моей смерти. Да еще и обряжала меня, и выпивку раздавала на моих похоронах. Воспользовалась тем, что меня нет в живых, вот и управилась по-своему. Мертвец-то ничего уже не может поделать…

Ну и ладно, что Кать Меньшая и Бидь Сорха не явились, им это еще боком выйдет. Ничуть не удивлюсь, если это Нель напела им в уши заранее, чтобы те больше ни ногой к нам в дом. Ведь наверняка так и сделала, зараза. А всякая, кто скажет, что я не отложила себе заранее чистого похоронного облачения… Пусть вперед всех прочих на кладбище и явится!..

А Баб послала Патрику пять фунтов. Ему и столько хорошее подспорье. Это задобрит дочь Норы Шонинь, и теперь она уже не сможет сказать, что одна-единственная истратилась на мой крест. Неплохой знак и то, что Баб нам писала… Если б только я могла прожить еще несколько лет и спровадить Нель в могилу прежде себя…

А то, что Майринь собирается стать школьной учительницей, это замечательно. Нель и Мэг, дочь Бриана Старшего, просто с ума сойдут: в нашем доме будет теперь учительница, а в их-то нет. Надеюсь, учительницы зарабатывают большие деньги. Я-то постоянно про такое слышала. Надо мне будет спросить у Старого Учителя, сколько зарабатывала его жена. Кто знает, может, у Майринь получилось бы учить в нашей школе, если, скажем, жена Старого Учителя уедет или с ней еще что случится. То-то мы отыграемся на Нель. Майринь будет приходить поутру в церковь каждое воскресенье в шляпе, с парой перчаток, с зонтиком, а под мышкой у ней Преер-бук[57] размером с корзинку для торфа. Станет подниматься на галерею вместе с Сестрой Священника и играть на фортепьяно. Вот тогда-то Нель и Мэг, дочь Бриана Старшего, пусть себе зубы до корней сотрут от зависти, если, конечно, еще будут среди живых. Хотя, говорят, это от священника зависит, кого назначат учительницей. Если и так, то даже не знаю, что сказать. Больно уж Нель с ним дружна… Да только кто знает, может, он вскоре уедет или уйдет в мир иной…

И эта бестолочь, Патрикова жена, до сих пор хворает. Просто удивительно, что она еще не померла. Но после следующих-то родов помрет точно…

Жалко, что я не расспросила Шона Лиама про торф, и про сев, и про свиней, и про телят, и как там сейчас поживает лиса. Надо было его расспросить обо всем, что меня тревожило… Только какой смысл спрашивать человека о чем бы то ни было, если он сразу начинает болтать про старое сердце? Ну, теперь-то мне легко представится случай с ним поговорить. Наверняка проскользнул и затаился где-нибудь прямо здесь…

– …Терпение, Колли. Имей терпение, послушай меня. Я писатель…

– Погоди, мил-человек, дай мне закончить мою историю. “Вот негодяй! – говорит Финн. – И как только ему в голову пришло оставить Нив Златовласую с несчастным своим отцом, особенно когда его ночи стали столь одиноки с тех пор, как Грайне, ветреная дочь Кормака, сына Конна, сбежала с Большим Маканом, сыном Черного Воина, из священных лесов Фианны[58]…”

– …Самый сложный человек, с которым я вообще имел дело по линии страховки, – это Старый Учитель. Нет такой уловки, к которой я бы не прибегнул. Я заходил к нему и с юга, и с севера, и от солнечных морей, и от заснеженных гор, и с подветренной стороны, и с наветренной. И в клещи его брал, и в кольцо, и молотом бил, и копьем Кухулина, и взрывом атомной бомбы. Аки льстивый щенок – и аки тать в нощи. С полными кораблями людской добродетели – и с полным брюхом сатиры, достойной Брикриу[59]. Я засыпал его приглашениями в гнездо Пядара Трактирщика. Даром давал ему сигареты и бесплатно возил на автомобиле. Приносил ему последние известия о намерениях школьных инспекторов и сплетни о шашнях между учителем и учительницей с Травянистого Нагорья. Я рассказывал ему соблазнительные истории о юных красавицах…

Но все без толку. Он опасался, что если подпишет у меня страховой полис, то его это разорит. И никто не мог убедить его расстаться хотя бы с фартингом…

– Ну, я смог…

– Смог. Вот и я смог тоже. Погоди. Он был самым отъявленным сквалыгой из всех, что когда-либо носили плащ. Он был таким ушлым, что мог бы пасти мышей на перекрестках, как говорится. Никогда в своей жизни он не решился ни на один безрассудный поступок, кроме единственной поездки в Лондон, когда учителя получили прибавку…

– Тот самый раз, когда он побывал в ночном клубе.

– Точно. И оставшуюся часть жизни провел, рассказывая мне об этом и предупреждая меня держать язык за зубами. “Лишь бы священник или Учительница не услыхали об этом!” – говаривал он…

И вот он женился на ней – на Учительнице.

“Возможно, – сказал я себе, – мне удастся пробудить в нем теперь некое благородство. Учительница могла бы стать мне большим подспорьем. Если бы только удалось ее обольстить. А обольстить ее можно”. Нет на свете женщины, в которой не нашлось бы хоть немного тщеславия. Просто надо суметь его обнаружить. Я не провел бы столько времени, продавая страховки, если бы этого не знал.

– Я тоже это знаю. Женщинам легче продавать, чем мужчинам, лишь бы у тебя голова на плечах водилась.

– Пришлось дать ему некоторое время, чтобы новизна супружеской жизни немного поблекла. Но слишком много времени оставлять я ему тоже не хотел, потому что тогда он, пожалуй, уже не был бы столь восприимчивым к советам жены и начал бы проявлять безразличие к ее чарам. Страховщики это знают…

– И продавцы книг тоже…

– Я дал ему три недели. Настало воскресенье. Он и она сидели перед домом после обеда. “Ну вот и я, хитрец, – говорю я про себя. – Клянусь костями своих предков, сегодня я тебя пройму!.. Целая рабочая неделя и отметки, о которых ты вечно твердишь, все позади. Ты накормлен до отвала, жена рядом благосклонно настроена, а значит, сыграть с тобой в эту игру мне будет проще, чем в другой раз…”

Мы немного потолковали о делах Империи, и тут я сказал, что спешу. “Воскресный день или будни – мне едино, – говорю. – Всё в поисках пищи. Ищу, кого бы мне проглотить. Теперь, раз вы женаты, Учитель, супруга должна побудить вас взять полис на страхование жизни. Вы теперь ценней, чем раньше, на вас супружеские заботы”. “По-моему, – говорю я его жене, – он вас вовсе не любит. Вы просто служите его целям, а чуть только вы умрете, он тут же возьмет другую”.

Оба от души рассмеялись. “И, – сказал я, – поскольку я страховщик, то обязан вам сообщить, что, если он скончается, у вас не останется никаких накоплений. Вот если бы у меня была такая “позолоченная ценная бумага”[60], как вы…”

Она слегка улыбнулась. “Да, – сказала она Учителю. – а правда: если, не дай Бог, с тобой что-нибудь случится…”

“Да что со мной случится?” – сказал он недовольно.

“Несчастные случаи – как воздух, они повсюду, – говорю я. – И долг страховщика постоянно напоминать об этом”.

“Вот именно, – сказала она, – я не знаю, что может случиться, Боже упаси. Если что-нибудь с тобой произойдет, я без тебя не проживу. Но не дай Господь, если ты умрешь, а я не умру в то же самое время… Что же со мной будет? Это твой долг…”

И хочешь верь, а хочешь нет: он сразу же подписал полис пожизненного страхования! Полторы тысячи фунтов. Он сделал только четыре или пять взносов, но взносы тоже солидные. А во время последнего взноса она наказала ему выплатить сто пятьдесят фунтов дополнительно. “Недолго он протянет”, – говорит она мне эдак беззаботно. И еще подмигнула.

А она оказалась права. Совсем немного времени прошло, и он преставился…

Я тебе расскажу про еще один трюк, который мне удался. Но он и вполовину не был так хорош, как со Старым Учителем.

– Ты провернул со Старым Учителем ту же шутку, что и Нель Падинь с Катриной насчет Джека Мужика…

– Обобобожечки! Я сейчас лопну! Лопну я! Лоп…

4

Эй, Муред! Эй, Муред, ты слышишь? Они положили Шониня Лиама прямо поверх меня. Так все и было, Муред… Ой, да соображай же хоть чуток, Муред! А с чего бы мне позволять ему ложиться со мной в одну могилу? Мне вот никогда не приходилось собирать ракушки на продажу. А он и весь его род жили с ракушек, и об этом я ему тоже напомнила. Хоть я с ним поговорила совсем недолго, он меня чуть с ума не свел своими россказнями про старое больное сердце… Ты совершенно права, Муред. Если бы надо мной был крест, людям гораздо легче было бы распознать мою могилу. Но теперь-то уж скоро, Муред. Шонинь Лиам мне сказал. Крест из Островного мрамора, как тот, что над Пядаром Трактирщиком… Что, жена моего сына? Шонинь Лиам сказал, что после следующих родов она обязательно окажется здесь, это точно…

А ты помнишь, Муред, старшую девочку нашего Патрика?.. Да. Майринь. Ты права, Муред. Ей сейчас должно быть четырнадцать… Все верно. Она совсем еще махонькой девчушкой была, когда ты преставилась. Она теперь в колледже. Шонинь Лиам мне рассказал… Чтоб стать школьной учительницей! А то зачем же! А как ты думаешь, Муред, что ее послали в колледж, чтоб учиться варить картошку и макрель, постель стелить или дом подметать? Это ее нерадивой засранке матери сгодилась бы такая наука, вот только нашелся бы подходящий колледж… Майринь всегда тянуло к учебе. У нее голова ого-го для ребенка ее лет. Она была намного впереди Учительши – жены Старого Учителя – еще прежде, чем тот помер. В колледже нет никого, кто мог бы с ней сравниться. Так мне сказал Шонинь Лиам. “Очень далеко продвинулась в учебе, – говорит. – И год закончит раньше любого другого”. Да вот тебе слово, так и сказал, Муред… Да ну, Муред, об этом и толковать-то не стоит. И вовсе это не странно. С чего ты решила, что это странно, Муред? В нашем роду люди всегда отличались смекалкой и мозгами, и вовсе не потому, что я так говорю…

– …Но я же тебя не об этом спрашиваю, Шонинь.

– Ах, Мастер, это все сердце! Сердце, спаси нас, Господи! Я шел за пенсией, и даже ничего не почувствовал… Да ну, Мастер, не раздражайтесь вы так. Ничего я с этим поделать не могу. Набрал корзинку картошки и когда ее выкладывал, у меня… Но Мастер! Я же вам ни слова не говорю, кроме правды. Конечно, сам я ничего про это не знаю. Но все, что я слышал, – люди говорят. А мне, жалость какая, есть о чем побеспокоиться. Корзинка выскользнула, перевернулась, и я… А что люди говорят, Мастер? У наших людей-то времени нет ничего говорить, Мастер. И слушать ничего нет времени. Вот мы строили новое стойло для жеребенка…

Что люди говорят, Мастер? Да вы же сами знаете, Мастер, человек с таким хорошим образованием, как у вас, храни вас Бог, – что некоторые люди прожить не могут без сплетен. А вот если у человека слабое сердце… А я разве вам не толкую, о чем они говорят, Мастер? Вы только потерпите немного и перестаньте на меня так крыситься. Это, конечно, неважно, но погода была прекрасная – все то время, пока мы строили стойло… Люди, Мастер? Они часто повторяют много больше, чем молитвы, Мастер. А вот если у человека слабое сердце, спаси нас, Господи…

Учительница, а? Да она краше прежнего, Мастер. Как есть молодеет, так-то вот. У нее, должно быть, сердце здоровое… А люди-то, конечно, болтали, Мастер. Зачем же мне врать, что не болтали. Но честно: и я, и парень мой были заняты на постройке стойла… Так что вы уж не крысьтесь на меня, дорогой Мастер. Ну конечно, все в деревне болтали, что Билли Почтальон прямо не вылезал из вашего дома.

Прекрасный большой жеребчик, Мастер… Что ж толку на меня так крыситься, Мастер? Я уж тут вам всем ничем не в силах помочь. У меня других забот хватает, спаси, Господи… Проводит ли он время в вашем доме, а? Клянусь спасением души, да, Мастер. Это, конечно, неважно, но и в школе тоже. В школу он заходит каждый день, раздает деткам письма, а после сам он и Учительница выходят в холл и беседуют. Ой-ёй, благослови вас Бог, Мастер. Вы про это не знаете. Но меня другое беспокоило. Дышать вдруг стало совсем нечем. Сердце…

5

– …Но Колли, Колли…

– Дай мне досказать мою историю, мил-человек: “Никто не в силах осведомить меня по этому делу, – говорит Даниэль О’Коннелл[61], – кроме одного человека – Бидди Эрли[62], а она в семистах милях отсюда накладывает чары для самогонщиков, чей потин сиды лишили всякой силы – в большом городе под названием Лошадиные Кости, что в графстве Голуэй, там же, в Ирландии. Оседлайте и взнуздайте лучшую лошадь в моей конюшне, чтоб отыскать мне Бидди и доставить в седле позади себя в город Лондон в Англии…” Ну и поехал. “Мисс Дебонер”[63], – говорит он ей … “С чего это всякий ведьмин сын смеет так с моим именем вольничать?” – говорит она…

– …Что ж это ты, Джуан Лавочница! Собираешь голоса за Пядара Трактирщика! А почему бы и нет. Твой сын ведь женат на его дочери там, наверху. А если б и не женат был, вы же с Пядаром Трактирщиком в большой дружбе, как и пристало двум ворам…

– Вот, значит, какая мне благодарность. Да ты б умер на много лет раньше времени, не давай я тебе в долг. Все прибегал да клянчил каждый день: “Ради Христа и Девы Марии, дай мне горсточку муки, покуда не продам свиней…”

– Я по́том и кровью заплатил за эту муку, Джуан, паршивая ты дрянь! От всех людей только и слышал: “Джуан добрая и благосклонная, конечно, она выделит тебе траст[64]. А ты и выделяла, Джуан, потому как знала, что тебе выплатят. И если находился один такой, кто не платил, то остальные сто – платили…

– Тот же базовый принцип лежит и в основе страхования…

– Я брал мешок муки за фунт, если платил тут же. Если ждал до ярмарочного дня, он обходился мне уже в двадцать три шиллинга. Когда не удавалось заплатить полгода или девять месяцев, то уже двадцать семь. Ты была мягкой и угодливой к большим кошелькам, а с теми, у кого в ладони не было ни пенни, ты была жесткой и прижимистой. Слава Богу, настал в другой жизни день, когда мы не боимся сказать это тебе в лицо…

– Ой-ёй, подлиза Джуан, вечно ты подлизывалась к богатым и красивым. Паршивая подлиза Джуан… Это ты свела меня в могилу раньше срока на четырежды по двадцать лет. От нехватки фегов[65] … Я видел, как ты давала их Сержанту, который вообще с тобой никаких дел не имел, разве что в Ярком городе… Видел, как ты давала их шоферу в грузовике, про которого ни черта не знала – ни кто он, ни откуда… И ты никогда не заработала на них ни пенни, просто держала их под прилавком. “Мне только одну, – я сказал, – сейчас мне и одной хватит. А завтра, может, их будет погуще – начало месяца все же…”

“Где же я найду феги, – ответила ты. – Сам знаешь, не я их делаю…”

“Кабы я мог предложить тебе четыре или пять шиллингов за пачку, – говорю я … – Оставь их себе”.

И пошел домой.

“Ты бы лучше собрал водоросли да разбросал их там, на поле”, – говорит мне мать.

“Водоросли! – говорю. – Кончились мои водоросли, мать”. Я сплюнул слюну, и она была густая, как куст колючего шиповника. Не сойти мне с этого места, если не так. У очага лежал котенок, он принялся лизать слюну, и его пробил кашель. Не сойти мне с этого места, если не так.

“Плохо дело”, – говорю. Лег я на кровать. А больше уже не поднялся. Из-за нехватки фегов. Моя смерть – на тебе, Джуан, подлиза к богатым…

– И моя смерть тоже! Это твои клоги[66] меня сгубили, коварная Джуан. Я вложил тебе крону двенадцать шиллингов прямо в руку. Стояли самые мрачные холодные дни, мы прокладывали дорогу в Баледонахи. Я камни в тачке возил по топкой жидкой грязи, чтоб ее навеки залило да высушило раз и навсегда! Там мне и была суждена смерть. Надел я на ноги те клоги, так сквозь них любая капля просачивалась уже через два дня…

Отставил я тачку.

“Что с тобой такое?” – спрашивает мой напарник.

“Да все, мне уж хватит”, – говорю. Сел я на тачку в развилку ручек, задрал себе штаны до голени. А лодыжка у меня была синяя, как нос у Проглота. Клянусь Богом, была.

“Что с тобой?” – говорит Большой Босс, он там проходил.

“Да все, мне уж хватит”, – говорю.

“Да, боюсь, все, тебе уж хватит”, – говорит.

“Это все клоги Джуан Лавочницы”, – говорю.

“Чтоб их навеки залило да высушило, – говорит он. – Если она проживет подольше, скоро у меня на дороге ни одного рабочего не останется. Всех снесут на кладбище”.

Пошел я домой. Лег на кровать. В тот же вечер послали за доктором.

“Тебе конец, – говорит. – Ноги”.

“Да уж, мне конец, – говорю. – Ноги… клоги”.

“Это все клоги Джуан Лавочницы, – говорит доктор. – Пока она жива, не видать мне спокойной жизни…”

На другой день с утра позвали священника.

“Тебе конец, – говорит. – Ноги”.

“Да уж, мне конец, – говорю. – Ноги… клоги”.

“Это все клоги Джуан Лавочницы, – говорит он. – Пока она жива, не видать мне спокойной жизни. А тебе все равно конец, как ни крути…”

Конечно, так оно и вышло. Через неделю с того дня положили меня в гроб. Это все твои клоги, коварная Джуан. Моя смерть на твоей совести…

– И моя смерть на тебе, подлая Джуан. Это все твой кофей. О, твой клятый кофей! И твой джем. О, твой клятый джем, подлая Джуан. Твой кофей вместо чая и твой джем вместо масла.

Это был для меня черный день. О, кабы можно было бы того избегнуть. День, когда я оставил тебе свои карточки, подлая Джуан:

“Чая на этой неделе совсем не завезли. Уж не знаю, что у них не так, только мне ничего не прислали”.

“Не пришел чай, Джуан?”

“Совсем, ни чаинки”.

“А что же, люди не получат чая на этой неделе, Джуан?”

“Совсем не получат. Но на следующей неделе ты получишь сразу за две”.

“Да ты и раньше так частенько говорила, Джуан, а нам никогда не добавляли за ту неделю, что он не приходил… Клянусь Богом и Девой Марией, ни чаинки, Джуан. Ни единой крошечки. Даже чтобы ноготь прикрыть… А кофей этот у меня уже вот где”.

“Ты что же, не знаешь, что не я чай делаю? А если не нравится, можешь отнести свои карточки…”

Но ты хорошо знала, что я не могу их никуда отнести, подлая Джуан. Ты берегла чай для тех, кто мог заплатить тебе тройную цену: для хозяев, что сдают приезжим, которые ирландский учат, для туристов, для важных шишек и тому подобных… Ты при мне отдала чай служанке священника и еще четверть фунта – жене Сержанта. Старалась, чтоб священник не объявил про твою покражу алтарных денег, а Сержант не заявил на тебя в суде…

Пошел я домой, принес с собой кофей. Заварила мне старушка немного.

“Не стану я его пить, – говорю, – благослови тебя Бог”.

“Надо же тебе чем-нибудь перекусить, – отвечает она. – Ты же ничего не ел со вчерашнего утра”.

“Так и быть”, – говорю.

Глотнул я немного жижи, а она шершавая была, как шкура, с позволения уважаемого кладбища. Собака сразу стала вокруг меня вертеться. Только недолго. Убежала, и два дня после этого ее не видели.

“Что-то соки у меня в желудке не в порядке, – говорю. – Видно, все равно мне сейчас помирать. Помру, если выпью эти помои кофейные. А и не выпью – тоже помру…”

Вот и помер. Я и слова не мог сказать, а только потел этой дрянью, пока лежал… Это твой кофей меня до смерти довел, подлая Джуан. На тебе моя смерть…

– И моя смерть!

– И моя смерть!

– И моя тоже!..

– …Я за тебя голосовать не стану, Пядар. Ты позволил прожженному еретику оскорблять веру в стенах твоего постоялого двора. Крови в тебе настоящей не было. Вот если б я там был…

– Жулик ты был, Пядар Трактирщик. Ты взял с меня четыре четырехпенсовика за полстаканчика виски, а я был так зелен, что даже не знал, сколько нужно заплатить…

– Зато твоя жена знала. Она у меня выпила море таких маленьких стаканчиков. Но ты и про это, похоже, не знал до сего дня…

– Ты был мошенник, Пядар Трактирщик. Ты воду в виски добавлял.

– Не добавлял я.

– А я говорю – добавлял. Мы с Томасом Внутряхом заходили к тебе каждую пятницу после того, как забирали пенсию. Еще до войны. Виски всюду было – хоть залейся. Как только ты приметил, что Томас чуток навеселе, так сразу перевел разговор на женщин.

“Вот странно, что ты не женишься, Томас, – сказал ты. – Мужчина, у которого есть такая завидная полоса земли…”

“Она у меня есть, дьявол побери твою душу, – говорит Томас. – Вот и отдал бы ты за меня свою дочь”.

“Господи, да вот она. Я же ее от тебя не прячу”, – отвечаешь ты… Ведь был такой день, Пядар, не отрицай… Тут как раз заходит твоя дочь, берет с полки банку джема. Ты что думаешь, я не помню?

“А вот и она самая, – говоришь ты. – Пусть сама и решает”.

“Выйдешь за меня?” – спрашивает Томас, подсаживаясь к ней поближе.

“Почему бы и нет, Томас, – говорит она. – Полоса земли у тебя завидная, пенсия полгинеи…”

Мы еще посмеялись так немного, но Томас то ли шутил, а то ли всерьез. Твоя дочь вертелась вокруг, играла платочком у себя на шее… Ведь был такой день, Пядар Трактирщик, не отрицай…

Потом твоя дочь подалась на кухню, а Томас за ней, чтоб зажечь трубку. Она его там задержала, но скоро вышла и заказала ему еще стакан виски.

“Скоро этот старый пачкун зальет себе шары дослепу, и тогда уже он наш до самого утра”, – говорит она.

Ты взял у нее стакан. Плеснул туда щедро, до половины, воды из кувшина. А потом долил доверху виски. Ведь был такой день, Пядар…

Ты думаешь, я не видел, что ты делал? Я хорошо видел ту возню за стойкой, и твою, и твоей дочери. Ты думаешь, я не понял, что ты там шепчешь? Твоя дочь целый день спаивала Томаса Внутряха разбавленным виски. А он платил за воду, как за виски. И после этого весь вечер был пьяный… Твоя дочь день-деньской его умасливала. Скоро он начал заказывать виски стаканчиками и для нее, а она наполняла их одной водой. Шофер грузовика точно бы врезался в Томаса тем вечером, если б не пришла Нель Падинь, жена Джека Мужика, чтобы отвести его домой. Был такой день, Пядар, не отрицай. Грабитель ты…

– И меня ты тоже ограбил, Пядар Трактирщик. Твоя дочь вызвала меня в зал, вроде как я ей нравлюсь, села ко мне на колени. Тут подошла шайка гуляк из Яркого города, и их тоже отправили в зал, туда, где я. И бедному дурачку пришлось ставить им выпивку всю ночь. На следующий день она проделала то же самое, только в тот день ни одного гуляки из Яркого города не нашлось. Вместо этого она собрала попрошаек со всех углов, отправила их в зал, а бедному дурачку пришлось заказывать…

– Я очень хорошо это помню. Я как раз вывихнул лодыжку…

– …До тех пор, пока не осталось и монетки, чтоб ею звякнуть о стойку. Это все было частью твоего разбойного плана, Пядар Трактирщик: дочь твоя делала вид, что ей нравится всякий олух кривоногий с парой фунтов в кармане, покуда те фунты не кончатся.

– И меня ты ограбил, как и прочих, Пядар Трактирщик. Я вернулся домой отдохнуть из Англии, при мне двадцать фунтов заработка в нагрудном кармане. Твоя дочь вызвала меня в зал и села ко мне на колени. Какое-то дьявольское зелье добавили мне в выпивку. А когда я очнулся, у меня почти ничегошеньки не осталось, кроме двух шиллингов и пары жалких полупенсовиков…

– Ты и меня ограбил, Пядар Трактирщик. У меня был двадцать один фунт пятнадцать шиллингов. Я их получил за три полных грузовика торфа. Пришел к тебе спрыснуть сделку. В пол-одиннадцатого или в одиннадцать я оказался в заведении один. Тебя уже и след простыл. Это была еще одна твоя хитрость: сделать вид, будто ты ничего не заметил. Я пошел в зал с твоей дочерью. Она села ко мне на колени, обхватила меня под мышки… И что-то неправильное оказалось у меня в выпивке. Когда я пришел в себя, у меня осталась только сдача с фунта, что я взял еще раньше, которая лежала в кармане моих штанов…

– Меня ты тоже ограбил, Пядар Трактирщик. Неудивительно, что у твоей дочери было такое большое приданое, когда она вышла замуж за сына Джуан Лавочницы. Не дам я тебе никакого голоса, так и знай, Пядар.

– С самого начала я честно собирался вести предвыборную борьбу от имени Партии За Фунт. Но раз уж вы, сторонники За Пятнадцать, начали вытаскивать на свет отвратительные личные подробности, что, как я думал, присуще исключительно избирателям Партии За Полгинеи, я предам огласке сведения, которые не слишком красят вашего единого кандидата Нору Шонинь. Нора Шонинь была моим другом. Пусть политически я с ней соперничаю, это не значит, что я не уважал ее лично и не поддерживал с ней дружеских отношений. А посему мне мерзко говорить об этом. Мне это больно. Мне это неприятно. Мне это отвратительно. Но вы, избиратели За Пятнадцать, сами первые начали. Так что не обессудьте, если я выберу для вас палку по вашему росту. И теперь вам придется спать в той постели, которую вы сами себе застелили! Там, наверху, я был хозяином питейного заведения. И никто, кроме записного вруна, не вправе сказать, что мое заведение не было приличным. Вы очень гордитесь своим единым кандидатом. Ее тепло привечают все – за ее порядочность, честность и добродетельность – если, конечно, все вы говорите как есть. Но Нора Шонинь была пьяницей. Знаете ли вы, что редко выпадал день, когда она не заходила ко мне, а в особенности каждую пятницу, когда Томас Внутрях уже сидел в пабе, и не выпивала с ним по четыре или пять пинт портера в задней комнате заведения.

– Неправда! Неправда!

– Ты врешь! Ты врешь, Пядар…

– Ты лжешь! Это неправда!..

– Это правда! Мало того что она пила – она впала в зависимость. Часто я отпускал ей выпивку в кредит. Но нечасто она его выплачивала…

– Да она капли в рот не взяла ни разу…

– Наглая ложь…

– Это неправда, Пядар Трактирщик…

– Это правда, дорогие соупокойники! Нора Шонинь напивалась втайне. Обычно, если у нее не было дел ни в каких других лавках нашей деревни, она приходила по натоптанной тропинке через рощу к черному ходу. А приходила она и по воскресеньям, и в будни, и после закрытия вечером, и до открытия утром.

– Неправда! Неправда! Неправда…

– Норе Шонинь ура!..

– Партии За Пятнадцать ура!

– Норе Шонинь ура, ура, ура, ура!..

– Дай тебе Бог здоровья, Пядар Трактирщик! Всыпь ей как следует, засранке! А я-то никогда и не знала, что эта сучка была тайно пьющая! А кем же еще ей быть! Якшаться с моряками…

6

– …Сердце! Сердце, спаси нас, Господи…

– …Сохрани и спаси нас, Господи, на веки вечные… Мои друзья и знакомые, родичи и соплеменники могли бы прийти и преклонить колени у моей могилы. Родственные сердца воспылали бы огнем молитвы, а сочувствующие души запели бы “Аве Марию”. Мертвая почва ответила бы живой земле, мертвое сердце согрелось любовью живого сердца, и мертвые уста усвоили бы смелость живых…

Дружеские руки поправили бы мою могилу, дружеские руки воздвигли бы надо мной памятный камень. Дружеские языки возгласили бы слова погребального обряда. Родина моя, кладбище у храма Бреннана! Святая земля Сиона моего…

Но ни Келли нет в Галлохе, ни О’Маниней в Мэнло, никого из семьи Мак Кра нет боле на Равнинах, ибо иначе не оставили бы моих бренных останков гнить в грубой земле гранита, в негостеприимной земле холмов и заливов, в скудной земле валунов и курганов, в бесплодной земле вьюна и торицы, в одинокой земле Вавилона моего…

– Как на нее дурь находит, так она уж совсем плохая…

– …Погоди и дай мне досказать мою историю, мил-человек…

“ … И тогда пестрая курочка стала кудахтать на весь двор что было мочи: «Я снесла яичко! Я снесла яичко! Теплое, свежее, на навозной куче. Теплое, свежее, на навозной куче. Я снесла яичко …» «Да чтоб тебе пусто было с твоим яичком, мы от него и так чуть не оглохли, – сказала ей старая курица-наседка. – Я вот отложила девять кладок, шесть двойных кладок, четыре выводка высидела, шесть десятков полных яиц снесла и сто одно пустое с того первого дня, как стала нестись на навозной куче. И щупали во мне яйцо пятьсот сорок шесть раз …»”

– …Жаль, что меня там не было, Пядар. Негоже тебе позволять прожженному еретику оскорблять твою веру…

– …Я выпил дважды по двадцать и еще две пинты, одну за другой. Ты-то знаешь, Пядар Трактирщик…

– …Говорю тебе, Томас Внутрях хорошо устроился…

– А ты вот думаешь, будто я этого не знаю…

– Разрази дьявол тебя и твои бессмысленные стихи. Я-то и не ведаю даже, не собирается ли моя там, дома, отдать все мое большое хозяйство старшему сыну и дочери Придорожника…

– …“У сына Шона дочь была”…

– …Подсунул мне убийца отравленную бутылку…

– Клянусь душой, как говорится…

– Я старший из обитателей этого кладбища. Разрешите мне сказать…

– Qu’est ce qu’il veut dire – “разрешите сказать”…

– …И сую руку в карман, а затем достаю…

– …Это все твои клоги, коварная Джуан…

– …О, Доти, дорогая, меня так измотали эти выборы. Вечные пересуды да свары. Голоса! Голоса! Голоса! А знаешь, Доти, выборы и вполовину не такое культурное мероприятие, как я думала. Оныст, вовсе нет. Все эти пересуды такие беспардонные. И оскорбительные. Оныст! И лживые. Оныст! Ты слышала, что сказал про меня Пядар Трактирщик: будто я там, наверху, выпивала четыре или пять пинт каждый день. Оныст! Портера! Ладно бы он сказал даже виски. Но портер! Этот совершенно некультурный напиток. Ух! Ну конечно, ты не веришь, что я пила портер, Доти. Ух! Портер, Доти! Это же ложь! Черный портер, гадкий, некультурный. Это ложь, Доти! А как же еще. Честной двигарь

И что я брала напитки в кредит… Скандал, Доти, скандал! И что я пила запоями. Ух! Вранье и скандал. Кто бы мог подумать такое про Пядара Трактирщика? А ведь я с ним дружила, Доти. Это был человек, к которому захаживали культурные люди… Швырять грязью, вот как культурные люди называют такое. Как говорит Старый Учитель, “наш первородный зверь, скованный и заточенный в нас, “древний человек”, как называет его святой Павел, вырывается наружу во время выборов”… Я чувствую, что и моя культура порядком поистерлась с тех пор, как я стала общаться с этим Демосом[67]

Томас Внутрях, Доти? Пядар и про него тоже сказал. Заявил, что больше всего я к нему рвалась, когда сидел в трактире Томас Внутрях. Нетрудно догадаться, какой дурной славой он меня хочет покрыть… Оныст, Доти, да мне и не нужно было бегать за Томасом. Это он сам за мной бегал. Оныст! Есть люди, которые созданы для романтизма, Доти. Ты слышала, что Кинкс сказал Бликсен в “Пламенном поцелуе”? “Это сам Купидон создал тебя из собственного ребра, сладость-радость”…

Не бывало ни единой поры в моей жизни, когда меня бы не преследовала орда поклонников: и в дни юности в Ярком городе, и когда я была вдовой в Паршивом Поле, да и теперь здесь у меня аффэр-де-кёр[68], как он это сам называет, со Старым Учителем. Но это все безобидно: платонически, культурно…

Доти! “Сантименты”! Забудь милые равнины Дивных Лугов. Тебе лучше усвоить, что я говорю, лучше, чтоб ты сама сумела выбросить из головы всякое предубеждение и предвзятость. Это первый шаг к культуре, Доти… Я была молодой вдовой, Доти. И замуж я вышла тоже юной. И снова романтическая судьба, Доти. Томас Внутрях потерял из-за меня всякий проблеск разума в ту пору, когда я была вдовой:

“Дьявол побери твою душу, ведь у меня есть уютный домик, – говаривал он. – Есть, голубушка, у меня добрый надел земли. И скот, и овцы. И сам я все еще бодрый и сильный мужчина. Но мне все труднее даются любые хлопоты: пасти, сеять, крыть крышу. И само место приходит в запустение от того, что нету там славной хозяйки… Ты вдова, Нора Шонинь, а твой сын женат, и дом за ним, так какой же тебе толк оставаться теперь в Паршивом Поле? Дьявол побери твою душу, выходи за меня…”

Де гряс, Томас Внутрях”, – говорила я ему. Хоть и не было никакого смысла ему говорить “де гряс”, Доти. Он слонялся за мной по пятам. И всякий раз, как мы встречались в деревне, он напирал, чтоб я сходила с ним выпить. Оныст! “Де гряс, Томас, – говорила я, – я в жизни ни капли не выпила”…

Оныст, ни капли, Доти… Но Доти, то, что он говорил мне о любви:

“Возьму тебя я в жены, Нора Шонинь…

Ты свет звезды и солнце урожая.

Мой клад янтарный, жизни лучший клад…”

Оныст, он так говорил, Доти. Но я знала, что это канун зимы для нашего романа, и отвечала ему вот как:

“Луна, о малютка луна Шотландии. Ты будешь безутешна нынче ночью, и ночью завтрашней, а после них бессчетными ночами, скользя одиноко по небу в тщетных поисках места у Долины Ли, где Найси и Дейрдре[69] нашли себе приют, возлюбленные…”

Он пришел ко мне в Паршивое Поле за три недели до моей смерти, пришел с бутылкой виски. Оныст, пришел. И он так хотел любви, что его было жаль. Не знаю, Доти, манила бы я его так, если б не препятствия истинной любви. И я сказала ему вот что:

“Малютка луна Шотландии не найдет места тайного свидания”. Так я сказала. “Найси и Дейрдре не суждено вовек ни назначить встречи, ни вкусить плодов на празднике урожая их любви под милыми скалами долины Ли, долины возлюбленных”.

“Дьявол побери твою душу, отчего же нет?” – сказал он.

“Препятствия истинной любви, – отвечала я. – Чужим людям есть резон до самой смерти держать меня в разлуке с моей единственной любовью. И не дано нам иного свидания, кроме встречи на кладбище. Но вечно там мы будем отмечать праздник урожая истинной любви…”

У меня сердце разрывалось говорить ему это, Доти. Но я была права. Оныст, была права. Катрина Падинь встала меж мной и моей истинной любовью. Мелкие житейские дрязги. Она не желала видеть ни единой женщины, входящей в дом, где жил Томас Внутрях. Она хотела его земли, хотела для себя одной. Не бывало под солнцем такого, чего бы она у него не украла. Оныст

– Это же ложь несусветная, стерва! Не воровала я и не крала ни у Томаса Внутряха, ни у кого другого. Стерва! Ты тайком напивалась в укромном уголке у Пядара Трактирщика! Пила тайком!.. Пила тайком! Не верь ей, Доти! Не верь ей!..

Эй, Муред… Муред… Эгей, Муред… Ты слыхала, что эта стерва, Нора Шонинь, обо мне сказала? Я лопну! Я лопну! Лопну!..

Интерлюдия номер четыре

Грязь измельченная

1

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой. Он должен быть услышан…

Здесь, на кладбище, призрак Нечувствия оскверняет гробы, выкорчевывает тела и месит тесто распадающейся плоти для хладной печи земли. Его ничуть не заботит ни закатный румянец щек, ни белизна лица, ни жемчужный блеск зубов, что составляют гордость девы. Ни крепкие члены или проворные ноги, что составляют гордость юноши. Ни язык, что увлекал толпы чарами слов и сладостным ритмом. Ни чело, что познало лавровый венок триумфа. Ни мозг, что некогда был путеводной звездой для каждого мореплавателя “в открытом море высокой науки”… Ибо они лишь лакомые кусочки свадебного пирога, что печет он для своей семьи и помощников: мухи, личинки, червя…

Там, на земле, комочки нежной пушицы на каждой болотной кочке. Таволга – божественный лекарь любого луга. Подлётки чайки осторожно метут мягкими крыльями по нагому берегу. Беззаботный голос дитяти громко звучит в горделивом росте плюща на щипце, в хвастливом ветвлении колючих кустов в живой изгороди и в спасительной кровле деревьев в роще. И задорная песня коровницы на закате доносится с дальнего берега, словно веселая музыка вновь обретенного счастья в Золотом Краю…

Но хлопья пены по краям бурлящего потока закручиваются в узких рукавах реки, покуда не становятся грязью. Бледные стебли высохшей горной травы на продуваемом насквозь торфянике уносятся в затерянные овраги по воле ветра. Безнадежно брюзжит пчела, держа путь в свой улей с полей наперстянки, где истощились запасы меда. Ласточка приглаживает перья на коньке амбара, и в трелях ее эхом отражается одиночество вихря, что воет на покинутых просторах пустыни. Рябина гнется на иссушающем ветру…

Ноги скорохода наливаются тяжестью, посвист пастушка хрипнет, и жнец откладывает серп в прокосе, что еще не сжат…

Жизнь платит свою дань кладбищу…

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

2

… Что же это? Еще одно тело, батюшки! Жена моего сына, не иначе! Ее легко узнать… И гроб-то какой у нее дешевый. Если ты и вправду жена моего сына…

Бридь Терри! Быть не может. Тебе давно уже пора здесь оказаться. И дрожь тебя пробивала, и мокрота отходила, и с сердцем перебои, как я припоминаю… В очаг упала, говоришь… И у тебя не хватило сил самой оттуда выбраться. Солоно тебе пришлось, бедняжке…

Послушай-ка вот что!.. Ну ты же не за новостями сюда явилась, Бридь? Да что ты говоришь-то… А! Покоя ты хочешь! Уж этого тут все хотят, стоит сюда попасть…

Ты слыхала, что надо мной скоро крест поставят, Бридь? Что уже договорились. Только когда? Через две недели? Через месяц… Не знаешь? Сказать по правде, Бридь, не часто ты много чего и знала хоть о чем-нибудь…

Понимаю. Да ты уже сказала, что упала в очаг… И не оставили никого, чтоб за тобой приглядеть! Вот только этого им еще и не хватало! За такой паразиткой, как ты. Да ничего в этом обидного, Бридь. Ну, теперь-то уж тебе полегчает. Здесь-то ты не упадешь. А если и упадешь, то падать тебе недалеко…

Послушай-ка, Бридь… Вот что, Бридь, веди себя пристойно и не строй из себя Шониня Лиама, этот уж все кладбище измучил, с тех пор как пришел сюда с рассказами про свое паршивое старое сердце… Жена моего сына все хворает, говоришь… И у нее еще один малыш! Это правда?.. И это ее не доконало! Вот ведь чудо чудное. Только новых родов она точно не переживет. Могу поспорить с тобой на что хочешь, Бридь, она обязательно окажется здесь после следующих же родов… И это девочка… Божечки, Бридь… Норой они ее назвали… Назвать в честь Норы Грязные Ноги! Ведь пользуется тем, что меня в живых нет!..

Жена моего сына и Кать Меньшая без конца собачатся друг с другом… Космы друг другу выдирают, говоришь! Ай-яй-яй, надо же! Вот оно как, Бридь! А ведь никто не верил. Как скверно эта засранка со мной обращалась, с тех пор как водворилась к нам в дом на мою голову с этого самого Паршивого Поля! Что за чай она мне подавала! А постельное белье у меня было только то, что я сама себе стирала! Теперь-то весь свой норов ей придется показывать кому другому, раз уж случилось так, что меня нет в живых, Бридь. Ну ничего, Кать Меньшая ей не девочка для битья, это я точно тебе говорю…

Будет суд, говоришь? Ох, душа моя грешная, и разговоры теперь пойдут, и споры, и расходы… Это Кать Меньшая тебе сказала? Сказала, что всю одежду Майринь для колледжа купили в Ярком городе у Джека Дешевки! Значит, жена моего сына и вполовину на это не потратилась как следует. Ну да откуда Кать Меньшой про это знать, если у нее у самой ничего нету, кроме длинного языка?

А даже если и так, то какое ей дело? Совсем у ней стыда не осталось – отпускать замечания бедной девочке, которая пошла в колледж. Долгонько пришлось бы ждать, пока кто-нибудь из ее рода стал бы школьной учительницей. Закон до нее доберется, вот увидишь! Надеюсь, у Патрика хватит ума нанять против нее Мануса Законника. Уж этот-то парень сидр из нее выжмет… Покоя ты хочешь, говоришь. Так ведь всем нам только он и нужен! Да не в то место ты пришла искать покоя, Бридь… Значит, вся картошка, которую мой Патрик посадил в этом году, это на Репном поле? Да что же это, там и двух грядок не разобьешь… А у Нель два луга под картошку!.. Ну да, Бридь, там, конечно, просторные два поля, но им таких участков и семи не хватит, как ты понимаешь… Что ты там последнее сказала, Бридь? Да хватит уже вспоминать, как ты упала в огонь, очнись да прекрати бормотать без толку… Что ты говоришь про сына Нель?.. Как огурчик, говоришь… А … Случайной работой перебивается, да?.. Божечки! Я уж думала, если верить Шониню Лиаму, то больше он и дня не проработает!..

Его вылечили на источниках святой Ины! Да что ты! Его зараза мать будто знала, куда посылать лечиться! Она и собственную судьбу видит, зараза! Но я бы ни за что на свете не поверила, что его на источниках святой Ины вылечили. Да и что на этих источниках хоть какое-то лечение есть, я бы тоже не поверила. Жена моего сына себе все коленные чашечки стерла в паломничествах. Да нет ни одного источника, от колодца у нашего собственного дома до Колодца на краю света[70], где бы она не побывала, да что-то не шибко ей помогает. Вечно ей нездоровится. Следующие роды ей еще аукнутся, я тебе точно говорю.

И это лишь малая часть хитрого плана Нель – послать его к источнику святой Ины и сказать, будто его там вылечили. Эта зараза спелась со священником!.. Да Богу в душу тебя и твой источник святой Ины, Бридь! Нет, конечно. Вот именно, он самый. Священник. А то как же. Дал “Книгу святого Иоанна”[71] ее сыну, вот так его и лечили, Бридь. А как же еще! Священник. И теперь кто-нибудь обязательно умрет вместо него, раз он лечился “Книгой святого Иоанна”. Смерть возьмет свое. Мы всегда это слышали… Иди ты к Богу в рай, Бридь. Уж конечно, не Нель уйдет вместо него. Немудрено, Бридь, что ты упала в очаг, раз ты такая бестолочь. Уж конечно, Нель ничего за это не грозит… Да и дочери Бриана Старшего тоже. И никому из их рода. Джек Мужик – вот кого они наметили спровадить. Уж будь уверена, она сказала священнику обречь его на смерть в обмен на излечение ее сына. Сохрани нас всех, Господи! У бедного Джека всегда жизнь была тяжелая с ней, заразой. Она о нем ни капельки не заботилась. Попомни, что я тебе говорю, Бридь: Джеку теперь назначен срок, и скоро ты его здесь увидишь. Только это не заботит ни Нель, ни Брианову дочку. Они ж за него кучу денег получат по страховке!..

Вот, значит, как? А судебный процесс все еще идет, значит… Осенью в Дублин поедут, да? Господи, а ведь в Дублин ехать – это большие расходы, Бридь… Говорят, что дело может даже дойти до повторного суда! Уж это Нель разорит подчистую. Пусть так и будет! Только, Бридь, даже если ее сын и излечился, он, конечно, не сможет заработать денег… О, да он и работает только по случаю, верно?.. И костыли с собою носит всюду – туда, где работает!.. А от докторов у него бумажка, что бедру его лучше не станет! Может, и так. Только какой ему толк носить с собой костыли в сад или на болото! Это еще одна хитрость Нель. Она всегда была коварная…

Говорят, теперь ей дорогу строят до самого дома, так что священник и граф смогут ездить туда на моторе. Чтоб ей недолго радоваться той дороге!.. И той чертовой дороге, и любой другой!.. Да забудь ты про дорогу, Бридь, не будет там никогда никакой дороги! Кто же передвинет все эти валуны?..

Покоя тебе опять! Ты здесь просто пугалом станешь и посмешищем, если будешь все время долдонить одно и то же… Бидь Сорха мучается, говоришь? Так ей и надо! Всё почки у нее! Кроме Нель и жены моего сына, мало кого я бы так хотела здесь видеть, как ее. А у Кать Меньшой опять со спиной худо? И эту тоже чтоб черти взяли! Еще одна… А Бриан Старший резвый, как осел в мае, говоришь. Да я и не сомневалась!.. За пенсией-то он все еще может ходить? Бывают же люди, которым сразу все счастье! Он мне в деды годится. Не спусти Бог мерзкому зудиле!..

Послушай, Бридь, полно людей попа́дало в очаг так же, как и ты. Ты свой век отжила. Удивительно, как ты дом-то не спалила заодно… У Патрика померли двое телят?.. От черной ножки?[72] Боже правый! И ведь надо же, чтоб именно у него они померли!.. А Нель своих привила вовремя? Эту заразу духи хранят, не иначе. Причем ее земля – испокон веков рассадник черной ножки. Священник…

Мало торфа Патрик нарезал в этом году, говоришь? Как же ему резать торф, если он все время должен присматривать за своей неряхой женой? Ему бы ее удушить, как кошку под горшком, раз уж она не может помереть своей смертью… И пять кур у нас пропало за один день. Господи, какая потеря!.. А у Нель-то ни одной курицы не пропало. Притом что вокруг нее все холмистые места, где искони лисы водились. Ой да. У нее-то в доме женщина есть. Дочь Бриана Старшего. Она-то умеет за курами приглядеть, это тебе не дочь Норы Шонинь с Паршивого Поля. Я вот уверена, что даже лиса и та побаивается трогать кур у Нель. Это все священник…

У Патрика теперь нет свиней, вот как? О, свиней-то не стало с тех пор, как меня не стало… При мне-то по два выводка поросят подрастало каждый год… Нель выручила тридцать пять фунтов за свой выводок!.. Божечки!.. У вас-то свиньи всегда были лучше, чем у нее, Бридь… А вы получали всего тридцать два фунта пятнадцать шиллингов? Нель-то деньгу заколачивает, конечно. Это все священник…

От Баб с Америки никаких вестей последнее время, говоришь… Ты сама вестей не слыхала?.. Бриан Старший говорит, что Нель получит от Баб все деньги… Вот, значит, как он говорит, Бридь? “Кому же Баб отдать все свои деньги, как не своей единственной сестре Нель? Во всяком случае, уж не женщине, что давно лежит в земле, их отдавать…”

Вот что он говорит, Бридь? Конечно, а что же еще ему говорить, если его собственная дочь замужем за сыном Нель?..

Слыхала, толкуют, что Томас Внутрях по-прежнему рвется жениться? Вот ведь паршивец! Ему бы лучше о душе подумать… Думаешь, Патрик уже не заходит к нему так часто, как в пору, пока я была жива?.. Я всегда его заставляла, не мытьем, так катаньем, чтобы он все делал для Томаса. Да, Патрик такой человек. Не удержать ему дом, если меня нет. Нель будет им вертеть… Говоришь, Нель наняла человека, чтоб тот резал торф для Томаса Внутряха в этом году? Божечки! Что-что, Бридь? Брось бормотать, говорю я тебе… Что Томас Внутрях сказал, что если он не женится, то оставит свою полосу земли и хижину Нель! “Катрина не была ко мне так сердечна, как Нель, – говорит он. – Видит Бог, не была. Моя полоса земли – вот что было нужно Катрине”… Мерзавец, дармоед, пьянчуга, пустозвон Томас Внутрях этот!..

Вот, значит, какие у тебя замечательные новости, Бридь Терри! Да разве не известно всему белому свету, что земля Нель рядом с землей Томаса Внутряха! Послушать тебя, так можно подумать, Нель больше сделала для его земли, чем мой Патрик… Будто я не знаю не хуже твоего, Бридь, что земля Нель – сплошные валуны?.. Боже правый, Бридь, и тебе еще ума хватает говорить такое мне в лицо! Тебе-то какое дело, кто получит землю Томаса Внутряха? Тебе-то что терять?..

Покоя тебе опять? Да ты его не заслужила, паразитка… Что ты там говоришь, Бридь? Что я должна подвинуться в могиле и дать тебе место? Можно подумать, тебя послушав, что это твоя могила. А ты знаешь, что за эту могилу мои Пятнадцать Шиллингов были уплачены еще за год до моей смерти? Хорошенький товар мне бы сюда подкинули – обгоревшую бабу. Да в жизни ни ты сама, ни кто из твоей семьи не оказался бы на Месте За Пятнадцать Шиллингов. Впрочем, теперь тебе проще. У тебя же в доме пятеро на доль живут…

Мира и покоя тебе? Я тебе сейчас дам “мира”! Проваливай отсюда с миром, так-то! А на мое место здесь не зарься. На моих похоронах был лучший гроб из лавки Тайга, три бочонка портеру, а священник кропил святой водой…

А теперь, паразитка, уж коли ты меня до этого довела, так я перед всем кладбищем скажу, кто ты такая есть… Что ты там говоришь?.. “Человек из семьи Падинь, похороненный на Месте За Пятнадцать Шиллингов, – такая же редкость, как седло на коте…” Да чья бы корова мычала, Бридь, – вы же нищие. Не я ли всегда подавала твоему отцу? А он вечно являлся ко мне ни свет ни заря и клянчил чашечку чаю, когда в доме не было ничего, кроме картошки и соленой трески. Как ты нагло заговорила-то! Вот уж правда, что-то навозные кучи стали возвышаться в наши дни. Что-что, дармоедка?.. Нету надо мной такого красивого креста, как над Норой Шонинь… Проваливай отсюда, дармоедка…

3

… Бридь Терри, дармоедка… Бидь Сорха, пьянчуга… Кити Печеная Картошка… Кать Меньшая, язва… Томас Внутрях, паршивец… Бриан Старший…

Хорошо ему, мерзкому зудиле, распускать язык теперь, когда у мужа его дочери все наладилось. Может, неправду сказал этот убогий сборщик ракушек, Шонинь Лиам, что Пядару в жизни больше не видать никакой работы? Вылечили его на источнике святой Ины! Вылечили, как же. Богом клянусь, что его зараза мать получила для него “Книгу святого Иоанна” из рук священника. Бедняга Джек Мужик заплатит за все эти дела. Теперь его имя в книге черного ворона в уплату за “Книгу святого Иоанна”. И он скоро окажется здесь. Но я уверена, что они его даже не предупредили. Совсем, видно, стыд потеряли, о Господи!

Священник, Нель и дочь Бриана Старшего перешептываются друг с другом потихоньку: “Честное слово, святой отец, – говорит Нель. – Если кто-то и должен уйти, то старому Джеку было бы справедливо отправиться в мир иной. Он все равно скоро скончается. Ему уже давно нездоровится. Но мы об этом ничего не скажем. Это его обеспокоит. Никому ж не хочется расставаться с жизнью, спаси нас, Господи…” Вот как она, должно быть, сказала, зараза…

У жены моего сына опять младенец. Удивительно, как он ее не доконал. Но эта кобыла крепкая – крепкая, как скалы у Паршивого Поля, которые Боссы на постройке дорог проклинают, потому что их ни одна взрывчатка не берет… И все-таки еще одни роды – и она окажется здесь. Готова поспорить на что угодно…

И ребенка они назвали Норой! Какая жалость, что меня там не было. Жена моего сына уже раз подумала, что может выкинуть этот номер, когда родилась Майринь. Я уже завернула ее в одеяльце и собралась нести к крестильной купели.

“Какое имя дадите малышке, благослови ее Бог?” – спросила тогда Муред Френшис, она была рядом.

“Майре, – говорю, – какое же еще. Имя моей матери”.

“Мать-то девочкина, там, в постели, говорит, что хочет назвать ее Норой”, – сказал Патрик.

“Нора Грязные Ноги! – сказала я. – Назвать по имени своей матери. Чего же еще она скажет? А нам-то чего ради, Патрик?”

“Да и выбор имен-то у вас небольшой, – сказала Муред. – Катрина, или Нель, или…”

“Придушить да утопить ее, заразу, – говорю. – По мне, лучше девочке вовсе имени не давать, чем Нель… Нет для нее более подходящего имени, Патрик, – рассуждаю, – чем имя ее бабушки Майре”.

“Это твой ребенок или мой? – говорит Патрик, а сам уже разъярился. – Нора, вот как ее будут звать!”

“Но Патрик, кровиночка, – вразумляю я, – подумай о девочке и о том, какая ей предстоит жизнь. Ты разве не слышал, что я тебе говорила? Моряки…”

“Закрой свой рот, дьявол возьми мою душу!”

Пожалуй, это были первые оскорбительные слова, какие я вообще от него услыхала.

“Ну, если так обстоят дела, – говорю, – давай. Только пусть кто-нибудь другой, а не я, несет ее к крестильной купели… Я к себе уважение имею, слава Богу. Хочешь назвать ее Норой – называй. Мне дела нет. С меня хватит и того, что одна Нора в этот дом уже таскается, так тут еще и вторая все время будет. Если так тому и быть, то я здесь не останусь. Пойду куда глаза глядят…”

Отдала я младенца Муред, хлопнула дверью и вытянула за собой шаль. Патрик пошел в заднюю комнату к дочери Норы Шонинь. Не успела я и глазом моргнуть, как он ко мне вернулся.

“Называйте вы ее любым именем, каким хотите, – говорит. – Назовите вы ее хоть Тритатушки-тритата, только меня в это дело не впутывайте. Дня не проходит – стоит мне глаза открыть, и сразу я у вас между молотом и наковальней…”

“Сам виноват, Патрик, – говорю я ему. – Если б ты послушал моего совета и совета Баб…”

Он из дома молнией вылетел. С того самого дня и до тех пор, покуда мне не закрыли глаза, в этом доме и речи не было о том, чтобы назвать кого-то из младенцев Норой. Но теперь эта засранка, его жена, пользуется тем, что я умерла…

Про крест уже договорились, во всяком случае. Бедный Патрик славный малый, хоть, похоже, у него не остается и монетки из-за этой мотовки, которая не умеет ходить ни за свиньями, ни за телятами, ни в поле работать, ни на болоте. Чует мое сердце, трудно ему будет заниматься сразу всем, но когда Майринь станет школьной учительницей, может, подсобит ему чем-нибудь…

А неплохо заявила Бридь Терри: “Нет над тобой такого прекрасного креста, как над Норой Шонинь”. Так будет, чувырла. Крест из Островного мрамора, как над Пядаром Трактирщиком, и ограда, как у Джуан Лавочницы, и цветы, и надпись по-ирландски…

Если я его не сильно побеспокою, то, конечно, расскажу Пядару Трактирщику про крест. Это было бы справедливо – поговорить с ним именно мне, раз уж я собираюсь за него голосовать, – а не Муред, или Кити, или Доти. У них у всех, конечно, есть кресты. Неважно, что он прислушивался к Норе Грязные Ноги! Теперь-то каша уже заварилась. Но – Боже милосердный – как же они поцапались на следующий день. Пусть только Пядар Трактирщик вовремя обратит на меня внимание, уж я ему расскажу, кто такая Нора Грязные Ноги. Правда, с теми, что За Фунт, тяжело иметь дело. Очень уж они о себе высокого мнения…

Оставлю-ка я пока Пядара Трактирщика в покое. Слишком он занят выборами, как ни крути. Я лучше расскажу Джуан Лавочнице, а она – всем, кто на Участках За Фунт. Лучше скажу, что крест надо мной поставят уже через…

– …Он зарезал меня ударом под ребро, в печень. Предательский род Одноухих…

– …Разве не глупо с нашей стороны было упустить английский рынок, Куррин?..

– …“Это Война двух иноземцев, Патс”, – говорю…

– …Оныст, Доти! У нашей семьи всегда был светлый ум. Взять хотя бы меня, например… У моего сына, который женился в Паршивом Поле, есть сынишка, он ходил в школу к Старому Учителю, и тот мне сказал, что с ним никто не сравнится. К литературе у него особенный талант: “Культура у него в крови, – говорит. – Я это по нему вижу”. Оныст, так он и сказал, Доти. Ты знаешь, у меня дочь вышла замуж за сына Катрины Падинь, и ее девочка пошла теперь учиться на школьную учительницу. Конечно, все мозги у нее от моей дочери, а не от семьи Лиданя и не от семьи Падиня, это уж точно…

– Все ты врешь, стерва! Ты пила тайком в задней комнате у Пядара Трактирщика! Пила тайком! Моряки! Моряки!..

Эй, Муред! Муред, слышишь? Ты слышала, что сказала Норушка Грязные Ноги? Я лопну! Я лопну!..

4

– …Во имя Господа милосердного, Нора Шонинь, оставь меня в покое. Хорошее же ты выбрала время поговорить про novelettes. Сейчас мне надо побеседовать со своей старой соседкой Бридь Терри. У меня не выдалось случая с ней поговорить, с тех пор как она прибыла сюда. Все мое время занимала ты, твоя культура и выборы!..

Ты здесь, Бридь Терри?.. Упасть в огонь! Первый урок физики, который я дал в школе, был о том, как важно держать воздух подальше от огня. Именно воздух питает пожар, Бридь. Это следует усвоить повсеместно… И что же, никто не остался в доме, чтобы перекрыть доступ воздуха, вот оно как, Бридь… В этом случае, думаю, лучше всего было б… Нет, боюсь, в таких случаях наука бессильна, Бридь… О, так, значит, ты ищешь покоя, Бридь?.. Боюсь, что в подобных случаях наука также бессильна… Что такое, Бридь?.. Весь белый свет собрался на ту свадьбу, Бридь!..

– Святая правда, Учитель. Весть белый свет гулял на той свадьбе. Вы можете гордиться женой, Учитель. Там была прорва всего: хлеб, сахар, чай, шесть сортов разного мяса, виски и даже Шон Пейн[73], Учитель. Шон Пейн, Учитель! Когда один из наших, Шемас, напробовался виски и портера, он пошел в гостиную попробовать Шон Пейн. Говорит, точь-в-точь так же здорово, как самогон Эмона с Верхнего Луга. Не беспокойтесь, Учитель. Она устроила щедрую свадьбу. Такую же щедрую, как если б вы сами были живы. Учительша – женщина достойная, Учитель. Она к нам зашла за два дня, чтоб пригласить на свадьбу всех, кто у нас в доме. Я была еще слишком слаба, Учитель. А вот если бы нет, Учитель, то – клянусь Писанием, ни словом не совру – я бы там точно была. “Может, у тебя найдется в запасе кувшин парного молока, Бридь?” – говорит она.

“Конечно, найдется, и даже два кувшина, Учительша, – отвечаю я. – И кабы было больше, я бы вам уж точно не пожалела. Ни вам, ни супругу вашему, который теперь уж в земле, на кладбище. Бедный Старый Учитель, да будет Бог к нему милостив!” – так вот я сказала.

“Я собираюсь устроить хорошую свадьбу, Бридь, – продолжает она. – Мы с Билли Почтальоном уже это обсуждали. Хорошая свадьба, сказал Билли Почтальон, – как раз то, чего он и сам бы очень хотел, награди его Бог.

“Я уверена, если б Старый Учитель знал, что я снова собираюсь выйти замуж, Билли, – говорю я ему, Бридь, – то первым делом велел бы мне устроить хорошую свадьбу. Он бы ничего не пожалел для соседей. И разумеется, не стал бы ничего жалеть для меня”. Да, для меня бы он тоже ничего не пожалел, Бридь…”

“Ей-ей, Учительша”, – говорю я, – уж не знаю, стоит ли мне даже заикаться об этом, Учитель, но такой уж у меня язык – без костей: “Честное слово, Учительша, – говорю, я-то ведь думала, что вы больше замуж не выйдете”.

“Да уж, Бридь, дорогая, – отвечает она, – я бы и не стала, тут дело точно не во мне, а в том, что Старый Учитель сказал мне за несколько дней перед тем, как скончался. Я сидела на краешке его кровати, Бридь, и взяла его за руку: “Что же мне делать, – говорю я ему, – если с тобой что-нибудь случится?” А он так и расхохотался, Бридь.

“Что же тебе делать? – спрашивает. – Да что же делать такой прекрасной, полной сил молодой женщине, как ты, если не снова идти замуж?”

А я начала хныкать: “Не стоит тебе такое говорить”.

“Такое, – отвечает он, – как раз и стоит говорить. Не будет мне покоя в грязи кладбищенской, если ты мне не пообещаешь, что снова выйдешь замуж”.

Видит Бог, Бридь, именно это он и сказал”.

– Блудница!..

– Бог не допустит, чтобы я про нее наврала, Учитель. Именно так она и сказала. “Вам, должно быть, предстоят большие расходы, Учительша, – говорю. – У вас профессия денежная, да и на почте парню неплохо платят, храни вас обоих Господь, – говорю. – Но, клянусь своим спасением, дорогое это дело – сыграть хорошую свадьбу в наши дни, Учительша”.

“Если бы не то, что он сам отложил перед смертью, и не страховка, которую я за него получила, я бы и не надеялась, Бридь. Старый Учитель был человек экономный, награди его Бог, – сказала она. – Не пил, не безобразничал, так что монет у него в кошельке скопилось порядочно, Бридь…”

– Блудница! Блудница! Она и за половину этих денег мне креста не поставила…

– Так ведь я ей так и сказала, Учитель: “Не стоит вам ничего делать, Учительша, покуда вы сначала не поставите крест над Старым Учителем”.

“Бедный Старый Учитель теперь в лучшем из миров, – отвечает она. – Сейчас он на Пути истины, а раз он там, то кресты его уже больше не беспокоят. И я уверена, Бридь, что, узнай он про меня и Билли, который пока по-прежнему на Пути лжи[74], то и сам велел бы нам не забивать голову никакими крестами, а наслаждаться и дарить друг другу все, что в наших силах. Не зря его называли Большим Учителем, Бридь, – сказала она. – Он был велик и сердцем, и всем прочим”. Клянусь своим спасением, Учитель, именно так она и сказала…

– Блудница! Вороватая блудница…

– …Упал со стога овса…

– …Сердце! Сердце, спаси нас, Господи…

– …Ну конечно, Голуэй выиграл Всеирландский чемпионат по гэльскому футболу[75]

– Это в сорок первом, да? Если ты про сорок первый, то они не выиграли…

– Именно про сорок первый я и говорю. Пусть благодарят за это Кенни Конканнана. Свет еще не видывал такого футболиста. Он измотал, извозил, накрутил и порвал команду Кавана, всех игроков, одного за другим. Талантливый был футболист, блестящий. Я его видел на Кроук-парке[76] в полуфинале…

– Они прошли полуфинал против Кавана, но финальную игру-то они не выиграли…

– О, ну конечно, выиграли! Вот как раз Конканнан в одно лицо и выиграл…

– Ты про сорок первый? Потому что если так, то Голуэй не выиграл тогда Всеирландский финал. Они обыграли Каван с разницей в восемь очков, а Керри выиграло у них самих в финальной игре – гол и одно очко[77]

– Да ну побойся ты Бога, с чего бы это они выиграли? Я же сам был в Дублине и смотрел полуфинал против Кавана! Нас трое туда на велосипедах приехало[78]. Вот ни словом не совру, все время только на велосипедах. Уж полночь была, когда мы добрались. И спали в ту ночь под открытым небом. Даже выпить ни разу не получилось. Вся одежда на нас вымокла от пота. А после игры мы пробрались к футболистам, и я лично пожал руку Конканнану.

“Вот тебе моя рука, – говорю. – Ты самый способный футболист, какого я только видел. Подожди еще месяц до финальной игры. Даст Бог, я опять здесь буду смотреть, как ты вынесешь Керри…” И накажи меня Бог – вынес…

– В сорок первом, да? Если так, то не вынес тогда Голуэй Керри, это Керри их вынесло…

– Да помилуй Бог. Ты еще старому болельщику это расскажи – “Керри их вынесло”. Ты, видать, меня совсем за идиота держишь!..

– В сорок первом, говоришь? Ты на финале-то был?

– Не был. Вот не был. Зато я видел полуфинал против Кавана, говорю я тебе. Что ж ты за бестолочь, если не понимаешь, чего я толкую! Мы приехали домой вечером в воскресенье. Пить да есть нам хотелось ужасно. Такой дьявольский голод! Не было ни одной чертовой деревни, какую бы мы проехали без криков “Голуэй, ура!”. А когда добрались до дома, уже забрезжил рассвет понедельника. Слез я с велосипеда в начале стежки. “Если суждено, – говорю я двум другим, – нам оправиться от голода и жажды за месяц, Богом клянусь – опять поедем. Очень бы мне хотелось посмотреть, как Конканнан побьет Керри” Ну и побил, конечно, вот тебе слово. Ему это ничего не стоило…

– В сорок первом, а? Да я тебе говорю, что это Керри выиграло. Ты, должно быть, и на финале не был?..

– Не был. Ну не был я. А как бы я мог? Ты что ж думаешь, если б я мог, я бы не был? Ну что ж ты за бестолочь такая? На следующий же день по приезде домой с полуфинальной игры я так и свалился больным! Простуду подхватил – из-за того, что вспотел и спал на улице. Ну, она сейчас же перешла в хроническую. Так что через пять дней, считая с того дня, я и оказался здесь, в грязи кладбищенской. И как же я был бы на финальной игре? Вот же ты бестолочь чертова…

– Так что ты там плетешь насчет того, что они выиграли у Керри?

– Ну конечно, им же несложно было…

– Это сорок первый был? Ты, должно быть, какой-то другой год вспоминаешь!..

– Сорок первый. Какой же еще. Они выиграли у Керри в финале.

– Да говорю же тебе, не выиграли они. Это Керри выиграло у них гол и очко. Гол и восемь очков у Керри, а у Голуэя семь очков[79]. Судья, конечно, засудил Голуэй, и пусть даже так, ему это не впервой. Но игру выиграло Керри…

– Подай тебе Боже хоть каплю ума! С чего бы это Керри выигрывать финал, если его Голуэй выиграл?..

– Так ты к тому времени уже помер. А я матч смотрел. И прожил потом еще девять месяцев. Игра мне в этом, правда, ничуть не помогла. Я все больше хворал день ото дня. Но все-таки я видел, как их побили…

– Помилуй тебя Боже! Ты же самая большая бестолочь, какую я в жизни встречал! Хоть бы ты сто раз их видел, Керри не выиграло у Голуэя. Я же сам был на полуфинале в Кроук-парке! Ты бы только видел, как они в тот день разнесли Каван! А Конканнан! О, способный был футболист! Я бы ничего у жизни больше не просил, только посмотреть на него, как он выиграет у Керри через месяц после того дня… Для него же это сущий пустяк был, сущий…

– Это финал сорок первый был, да?..

– Ну да. А то когда же? Ну что ты за бестолочь такая?

– Ну они же не выиграли…

– Выиграли. Выиграли. Вот Конканнан один у них и выиграл…

5

… Эй, Муред… Слышь меня? Вы чего это не разговариваете? Что на вас такое нашло последнее время? Ни “ух”, ни “ах”, ни “ай-ай-ай” от вас не услышишь с тех пор, как прошли эти выборы. Уж Бридь Терри теперь обретет покой. Чтоб ей пусто было! Ведьма чертова! Добрая-то свара всяко лучше худого мира…

Вы ж не расстроились, что Нора Грязные Ноги провалилась на выборах? Это ее научит в другой раз не быть такой заносчивой, а то если бы она прошла, то и вовсе потеряла бы всякие берега…

За Пядара Трактирщика я голосовала, Муред. А за кого же еще? Ясное дело, ты же не думаешь, что я стала б голосовать за Норушку, зазнобу моряцкую, тайную пьянчужку. Я себя для этого слишком уважаю, Муред. Голосовать за женщину, которая пила тайком, а?..

А Старый-то Учитель что-то стал с ней очень резок последнее время, Муред. Прямо сам черт его под землей не удержит, с тех пор как Бридь Терри рассказала ему о свадьбе его жены. И знаешь, Муред, что Учитель сказал нашей Паршивой Норе на следующий день, когда она надулась на него за то, что он перестал читать ей новелеты? “Оставь меня, шлюха, – сказал. – Оставь меня. Ты ни человеку, ни зверю, ни покойнику не компания…”

Весь крещеный свет знает, что так и сказал, Муред… А что тебе спорить, Муред? Что же я, сама его не слышала?..

Только, Муред, какие-то вы все больно унылые да молчаливые стали в этой части погоста. Во прах обращаетесь? У Писателя язык совсем отсох? Уж для Колли-то потеря небольшая, скажу я тебе. Он так его измучил… О, так Колли и сам во прах обращается?.. Ох, ну ты смотри, а вот это мне уже не нравится, Муред. Сказочка про курочек у него была такая замечательная, душевная. Я-то вот кур для выгоды держала, не то что эта бестолочь, которая там после меня осталась, жена моего сына… Вот он, суд Божий, Муред, – завестись червю в глотке у мужика, который выпил дважды по двадцать пинт и еще две…

Так, значит, этот малый уже весь целиком разложился, Муред? Это тебе эти сказали, За Полгинеи, что он разложился? Я думала, Муред, ты и не разговариваешь с теми, которые За Полгинеи. Ну да, а что ж ему еще делать, как не разложиться? Тут у покойника другого пути и нет: могила-то За Полгинеи. То-то мне кажется, Муред, что какой-то странный запах идет от этого места. Вот если б я была ты, я бы их лучше вовсе не трогала…

Что там за шум, Муред? А, это эти, За Полгинеи… Празднуют, что их кандидат победил на выборах. Оглохнут они здесь, на кладбище. Нищеброды! Отребье воровское без всякого воспитания! Послушай только, о чем они судачат! Боже сохрани нас и помилуй! Это же сущее наказание – лежать с ними со всеми на одном кладбище… Только, Богом клянусь, по мне лучше выбрать кандидата За Полгинеи, чем Нору Грязные Ноги. Не будь другого выбора, я бы за такого проголосовала, ей назло…

– …Был такой день, Пядар Трактирщик, не отрицай…

– …Подсунул мне, убийца, отравленную бутылку…

– …Кобылка с белым пятном. На ярмарке Святого Варфоломея я ее купил…

– …Я это хорошо помню. Я вывихнул себе лодыжку…

– …Гитлер! Гитлер! Гитлер! Гитлер! Гитлер! Гитлер…

– …Жаль, что они не отнесли мои останки…

– …Твоя правда. Она самая жизнерадостная женщина на кладбище, но как найдет на нее эта дурь…

– Она всегда хотела вернуться на Дивные Луга Восточного Голуэя…

– Знает она, что ее плетка-многохвостка поджидает. Продырявить череп бедняге старику очажным крюком…

– А может, так ему и надо. Она сама говорила, что он ни роздыху, ни проходу ей не давал с того дня, как она вышла замуж за его сына…

– …Дайте сказать!..

– …А смешней всего было глядеть, как они ему крышу перекрывают…

– …И улыбка у нее на лице такая ясная…

– Разрази дьявол и тебя, и ее. Чтоб ее черти в ад унесли. Мне-то какое дело до ее ясной улыбки? Ты точно такой же мерзавец, как этот поэт тут. Улыбка ясная! А у дочери Придорожника что, тоже ясная улыбка? Разрази ее дьявол за то, что она ввергла моего старшего сына в искушение. Отвела ему глаза какой-то чертовщиной. Отвела, понимаешь! Она, должно быть, из “вольных каменщиков” или еще черт знает откуда. Лапу решила наложить на всю мою большую собственность…

– …Погоди, я тебе еще расскажу, как продал книги учителю… Зашел я в заведение Пядара Трактирщика. В этот раз Старый Учитель аккурат оказался там. Я навел о нем подробные справки. У Пядара им были не особо довольны. Посещал он их через девять раз на десятый. Мужчина был прижимистый. Но просто терял голову от Учительницы.

“Понятно, – сказал я себе. – У меня такой капкан есть, что и на тебя сгодится, мой мальчик…”

“Лучшие в мире истории о любви”, – говорю я ему. Он набросился на них так жадно, будто голодный младенец на титьку. “Пять гиней за комплект”, – говорю. “Это очень дорого”, – сомневается он. “Это отчего же дорого? – возражаю. – Полгинеи сейчас, а остальное в рассрочку, когда вам заблагорассудится. Солидный комплект. Ни в жизнь не пожалеете, что украсили им свою домашнюю библиотеку. Посмотрите, какая бумага! И это самые сливки романтических историй. Только взгляните на содержание: “Елена и Троянская война”, “Тристан и Изольда”, “Изгнание сыновей Уснеха”, “Данте и Беатриче”… Вы не женаты?.. Нет… Вы уже в таком возрасте, и до сих пор не читали этих прекрасных историй о любви: о Елене – the face that launched a thousand ships and burnt the topless towers of Ilium[80] – и про ревность Дейрдре:

“В час, когда род владетелей Альбы[81]

С сынами Уснеха за дружбу пил,

Юной дочери лорда Дунтрона

Тайное Найси лобзанье дарил”…

Представьте себе, уважаемый… Вы сидите в каком-нибудь укромном уголке под шум прибоя, дева небесной красоты прильнула к вашей груди, а вы даже не в состоянии рассказать ей ни одной из «Лучших в мире историй о любви»”…

Он начал колебаться. Я взялся за него покрепче, только ни черта мне это не помогло.

“Они слишком дорогие для таких, как я. Нет ли у вас каких-нибудь подержанных книг?”

“Мы компания уважаемая, – отвечаю я. – Не можем подвергать опасности здоровье ни наших путешественников, ни наших постоянных клиентов. Как знать, не заразят ли подобные книги вас или вашу супругу какой-нибудь инфекцией?.. Понимаю. Вы не женаты. Но женитесь с Божьей помощью и вот тогда осознаете, какое сокровище таит в себе подобное издание. Вечерами, когда снаружи воет вихрь, а вы и ваша супруга у теплого очага…”

Но это все оказалось напрасной тратой слов…

Я зашел в казармы. Там был только Рыжий Полицейский.

“Книжки, – бросил он. – Да у меня их там наверху полная комната. Надо мне будет их вскорости сжечь, если только не принесет кого-нибудь в поисках макулатуры”.

“А что за книги?” – спрашиваю.

“Романы, – говорит. – Барахло… Заваль… Но все равно помогают мне убивать время в этом клоповнике…”

Пошли мы наверх. Книг видимо-невидимо. Заваль, как он и сказал. Простецкие романы о любви, которые заглатывают молоденькие глупые девчонки. По правде сказать, многие оказались подписаны именем и фамилией моей знакомой медсестры из Яркого города. Я отобрал из них самые лучшие, те, что смотрелись почище, и вырвал из каждого первую страницу. Потом обошел несколько разных школ в окрестностях и через несколько дней снова вернулся назад, к Старому Учителю. Мне даже было неловко, что раньше я так ругал при нем подержанные книги.

“Я сегодня уезжаю обратно на запад, Мастер, – начал я, – и вот подумал, не лучше ли мне будет снова нанести вам визит. У меня здесь есть собрание романов. Все подержанные. Я купил их специально у друга в Ярком городе, когда он распродавал библиотеку, – с мыслью, что они вам подойдут. Их продезинфицировали”.

Ему понравились обложки с кричащими картинками и романтические названия: “Пламенный поцелуй”, “Двое мужчин и облако пудры”, “Локоны заката”…

“Для вас, Мастер, пятьдесят шиллингов, – объявил я. – Ровно столько я сам за них заплатил, потому что это книги не нашей компании. Если вы их отвергнете, я останусь в убытке…”

Пошла торговля. Ему хотелось опустить цену до предела. В конце концов я сказал ему, что дальше я не сдвинусь нисколько – меньше чем за два фунта я ему эти книги не уступлю.

Ну хорошо, что я с него хоть столько получил, Божьим промыслом. Книги те мне, понятное дело, и вовсе ни гроша не стоили…

– У тебя ремесло было поставлено, сынок[82]. Так ведь и у меня было тоже. Я тебе никогда не рассказывал про такой вот удачный ход.

Жили со мной рядом две сестры. Одну звали Нель Падинь, а другую Катрина. Она сейчас здесь. Презирали они друг друга со всей мочи… О, так ты слышал эту историю? И вот как-то раз черт меня занес к Нель. А там еще была и жена ее сына. Я прочел им лекцию про страхование детей. Дескать, те получат столько-то денег, когда достигнут такого-то возраста. Ну, ты знаешь эти хитрости. Обе они на меня глядели с большим сомнением. Я им показал формуляры, заполненные кое-кем из их соседей. Никакого впечатления.

“Тут подвоха нет, – говорю. – Зато можно получить приличную выгоду. Спросите священника…”

Спросили. Спустя две недели я получил от них страховые взносы за двоих детей. Потом я продолжил с ними насчет страхования стариков: стоимость похорон и все такое. Пожилая хотела застраховать своего мужа, Джека Мужика…

Я зашел к другой сестре, Катрине. Дома, кроме нее, никого не было.

“Вот, смотрите, – говорю. – Это формуляры, которые женщина заполнила мне на двоих детей и старика. Я ей сказал, что собираюсь по дороге зайти сюда, но она меня заклинала не ходить…”

“А что она сказала? Что сказала?” – спрашивает Катрина.

“Ой, да мне даже не хочется про это говорить, – смущаюсь я. – Вы все-таки соседи”.

“Соседи! Да мы сестры! – ворчит она. – Что ты вообще про это знаешь? Ты здесь чужой человек. Ну да, вот сестры. Но хоть бы и так, несмотря на это, пусть ни один покойник вперед нее не попадет на кладбище! Так что же она сказала?”

“Да ну не так уж это важно, чтоб про такое разговаривать, – отвечаю. – Если бы не мой длинный язык, я бы об этом и не заикнулся”.

“Что она сказала? – наседает Катрина. – Из дому не выйдешь, пока мне все не выложишь”.

“Воля твоя, – говорю. – Она мне сказала, что если я сюда зайду, то день зря потеряю. Потому что вы в этом доме не сможете себе позволить оплатить страхование”.

“Зараза! Гадина!.. – говорит она. – Да в жизни дня не будет хуже, чем тот, когда мы не сможем заплатить столько же, сколько Нель. А мы заплатим. Вот сам и увидишь, что заплатим…”

Пришли ее сын и невестка. Начали спорить. Сама она хотела оформить страховку на двоих детей, а молодая пара была отчаянно против.

“Я спешу, – говорю я. – Пока что вас оставляю. Может, вы мне послезавтра сообщите, что решили. Я как раз буду снова дома у Нель. Она мне сказала, что хочет оформить страховку еще на одного старика, что живет там совсем один…”

“Томас! Томас Внутрях, – вопит она. – Божечки! Томас Внутрях. Очередной ее замысел, как бы отобрать у нас его землю. А мы можем оформить на него страховку? Я лично заплачу из полгинеи моей пенсии…”

Тут уж началась сущая битва снопов[83]. Стали они сновать друг за дружкой по дому, как привязанные, будто танцевали рил на троих[84]. Сыну и невестке очень хотелось переломить мне хребет на улице. Но Катрина встала на мою защиту и держала меня внутри до тех пор, пока не подпишут бумаги…

И подписали. В конце концов она взяла верх. Большей опасности я в своем страховом деле не подвергался ни разу. Вот как я провел Катрину. Но я не мог поступить иначе. Секреты ремесла…

– Врешь ты! Ты врешь, не провел ты меня! А если и провел, то провел тогда и Нель тоже…

– А Нель никогда и не упоминала ни тебя, ни Томаса. Таковы секреты ремесла, дорогая Катрина…

– Эй, Муред! Ты слышала?.. Я лопну!..

6

… Пядар Трактирщик тоже хорош, ишь какой бука. После того как я пошла против общества, проголосовав за него, он мне никакой благодарности, ничего. Будь в нем хоть капля любезности, мог бы просто обратиться ко мне и сказать: “Катрина Падинь, спасибо тебе за то, что отдала за меня свой голос. Ты женщина, у которой хватило характера бросить вызов тем, кто За Пятнадцать. Мы здорово выступили против Норы Грязные Ноги…”

Но нет. Похоже, он предпочитает не замечать за выборами и всем прочим, что я до сих пор без креста.

Давно уже надо было сказать Джуан Лавочнице, что надо мной скоро будет крест. Какое мне до нее дело? Да уж, кажется, века прошли с тех пор, как я зависела от нее да от ее ссуд. Пора бы мне напомнить о себе теперь, когда позади эта предвыборная горячка…

Эй, Джуан. Джуан Лавочница… Ты там ли?.. Джуан, ты там?.. Вы слышите, эй, вы, которые За Фунт?.. Да что вы там все, к дьяволу, заснули, что ли? Джуан Лавочница мне нужна… Это я, Джуан, Катрина Падинь, жена Шона Томаса О’Лиданя. Джуан, а надо мной поставят крест из Островного мрамора через… Скоро. Крест такой, как над Пядаром Трактирщиком, и ограда у могилы такая, как у твоей, Джуан…

Я к тебе не пристаю, Джуан, – ты так сейчас сказала, да? Я думала, ты рада услыхать про это… Не хочешь больше якшаться с теми, кто За Пятнадцать? А я голосовала за Пядара Трактирщика, Джуан. Из-за этого я навлекла на себя гнев всех, кто За Пятнадцать… По-твоему, лучше было обойтись без моего голоса? Божечки! Значит, по-твоему, лучше бы обошлись без моего голоса!.. Не пристало тебе, с Места За Фунт, разговаривать с теми, кто За Пятнадцать! Каково, а?.. Я могу себе язык хоть до корня стереть, говоришь, а ты не будешь обращать на меня никакого внимания… И ты не хочешь больше разговаривать с такой, как я, пустомелей!

Пустомелей, Джуан! С пустомелей, Джуан! Ты не станешь больше разговаривать с пустомелей вроде меня!..

Ужо тебе будет, ведьма! Ты со мной еще заговоришь, вот я тебе ни разу не отвечу! Да про тебя столько всего есть, ты бы только знала! Как ты лавчонку держала там, наверху, и всю страну угробила своими клогами!.. Я-то знаю, что тебя гнетет, ведьма! Я проголосовала за Пядара Трактирщика на выборах. О, лучше бы я не голосовала. И тебе, и ему самому еще завидно станет, когда надо мной будет такой же приятный глазу крест и ограда, как и у вас. Стану я тогда ничем не хуже вашего…

Вот ведь срань какая эта Джуан. Так вот в жизни случается, прости Господи…

– …“Там был Томас Внутрях, и порвал он штаны-ы-ы…

Но помощь ему шла с любой стороны-ы-ы…”

– …Нора! Нора Шонинь!..

– Хело! Хау а трикс?[85] Все еще утомлен после выборов? Я вот себя чувствую немного измотанной.

– Ты прости меня, Нора…

– Ой, да что ты, Пядар, с чего бы мне тебя не простить? Мудрому и намека хватит. Была меж нами ссора – душок, как говорят культурные люди, – но это неважно. “Для простых умов прощать несправедливость – это геройский поступок. Для благородных умов это лишь насущная необходимость”, – как сказал Джинкс в “Локонах заката”. Оныст

– Божечки! Пядар Трактирщик снова беседует с Норой Шонинь, хоть клялся и божился во время выборов, что больше не скажет ей ни слова. Ой, да что толку болтать!..

Как он там ее называл?.. Потаскуха, шалава и хабалка. Нора Грязные Ноги, Нора Услада Моряков. Пьяница с Паршивого Поля с утками и лужами! Говорил, что она пила тайком у него в заведении и ее частенько приходилось относить домой; что она пела во все горло, когда мимо ее дома шла похоронная процессия Тюни Микиля Тюни; что она прямо у него в зале дочиста ограбила перекупщика скота из глубинки; что черный дворецкий, служивший у графа, поил ее портером; что начинала швыряться бутылками, когда напивалась; что с пьяных глаз привела большого козла Шона Кольма прямо в заведение за прилавок, а потом усадила его на бочку и начала расчесывать ему бороду и поить портером; что она обнималась с Томасом Внутряхом…

И как же он ее называл?.. Вот ведь странно, что я не помню… Ну да, конечно, прости, Господи, со-ан-со[86]. Надо спросить у Учителя, если он хоть как-то пришел в себя, что это вообще такое – со-ан-со

Он ее называл со-ан-со, а кабы мог – назвал бы и хуже. И после всего этого он говорит с ней так приветливо, будто и слова дурного ей никогда не сказал. И даже ни разу не поблагодарил меня за то, что я за него проголосовала…

А все потому, что надо мной нет креста. Если оно так. А может, потому что Нора оставила ему за выпивку изрядно денег там, наверху. Немного бы Пядар Трактирщик да и любой другой Пядар имел бы с паба, если б это зависело от моих денег. Он-то хорошо знает, что не было бы ему здесь ни креста, ни славы, если бы не Нора Пинта и ей подобные… Я-то пьяницей никогда не была… Хотя даже и меня его окна частенько вводили в искушение.

– …Ну да, Пядар. Все культурные покойники голосовали за меня – и те, что За Пятнадцать, тоже, за исключением Катрины Падинь. Хотя, видит Бог, у этой клячи ни культуры, ни воспитания. Я бы обошлась без Катринина голоса, да и он мог бы оказаться моим, если б не одно “но”. Катрина проголосовала за тебя, Пядар, потому что она беспокоилась, что у нее остались неоплаченные товары у тебя в лавке. Оныст!

– Это наглая ложь, Со-ан-со! Я умерла, и после меня ни пенни долгов не осталось. Как птичка в небе, слава Отцу Небесному. Вот стерва! “Товары у нее неоплаченные…”

Муред, эй, Муред!.. Слыхала, что сказала наша Норушка Портер? Ой, я лопну! Лопну я! Я лопну!

Интерлюдия номер пять

Грязь, прахом удобренная

1

Я Труба Кладбищенская! Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

Здесь, на кладбище, беспрестанно снует челнок: белое покрывает черным, красивое уродливым, внахлест кладет уто́к пенной прозелени, плесени, слизи, ила и туманной бледности лишайника на золотую основу кос из переплетенных шелковых локонов. Шершавый покров безразличия и небрежения соткан из золотистых прядей заката, из серебряной паутины лунного света, из усыпанной драгоценностями мантии славы и из податливых комков пуха неверной памяти. Ибо материя для этого ткача – не что иное, как гладкая, послушная глина, его ткацкий станок – сор и хлам, на котором выросли видения – и того, кто направил свою колесницу к самой яркой звезде на небесной тверди, и того, кто сорвал гроздь запретных плодов в самой глубокой тьме. Беспокойство видений, чистое сияние ускользающей красоты, истома страждущего желания – вот валяльные воды этого древнего ткача.

На земле все одето покровом вечной юности. Нет ливня, что чудесным образом не пробудил бы в траве мириады грибов. Цветы дремотного мака, словно грезы богини плодородия, объемлют каждый луг и поле. Початок кукурузы желтеет от бесконечных поцелуев солнца. Сном веет голос водопада и изливает свои струи в пересохшие губы лосося. Старый крапивник весело скачет под широкими листьями, любуясь трепетными прыжками своих птенцов. Добытчик выходит в море с песней на устах, и песня его полна жизненной силы прилива, ветра и моря. Стряхивая капли росы в первых солнечных лучах, юная дева ищет неистощимый волшебный кошель, чтобы с его помощью нарядиться в прекрасные одежды, драгоценности и самоцветы, по которым давно изнывает ее сердце.

Но некий чародей спалил зеленое платье деревьев своей проклятой колдовской палочкой. Золотые пряди радуги срезаны порывом восточного ветра. Чахоточный румянец проступил в закатном небе. Молоко густеет в вымени коровы, ищущей убежища в укромном месте у стены. Невыразимая немая печаль в голосах молоденьких подпасков, стерегущих ягнят на вересковых пустошах. Работник в поле спускается с опрятно сметанного стога и, обхватив себя руками, похлопывает по бокам, ибо черные пузыри ненастья уже набухают в небе на севере, а шумные караваны пестрых гусей устремляются на юг.

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

2

… Кто ты?.. Что за старый скелет они опять пихают на меня сверху?.. Жена моего сына, не иначе. Да нет, ты уж никак не из Лиданей. Ты белобрысый, а среди Лиданей отродясь не бывало белобрысых. Черные все были. Черные, как черника. Да и моя семья тоже, кроме Нель, заразы!..

Ты, должно быть, родственник Патрика Лауруса. Я же должна тебя знать. Ты у Патрика Лауруса второй парнишка или третий?.. Третий… Всего-то девятнадцать лет… Ты еще слишком молод, паренек, чтоб приобщаться к покойницкому ремеслу… Девять месяцев как слег… Чахотка! Вот что тебя доконало. На этом кладбище таких пруд пруди… Кабы не захворал, собирался ехать в Англию… Говоришь, совсем было собрался… Парни и девушки из Баледонахи уехали неделю назад… И с Паршивого Поля! Ну, эти уж пускай не возвращаются!.. Правда твоя, мой мальчик. Думаю, там можно сколотить состояние… Говоришь, не слышал ничего насчет креста надо мной. Теперь о нем даже не заикаются… Ни словечка, говоришь… Он вспомнил про это, когда зашел тебя проведать. И что сказал?.. Ты не робей, не стесняйся, расскажи мне, парнишка. Уж честное слово, тебе следовало бы знать, что к Бриану Старшему у меня ни любви, ни привязанности не было… Говоришь, люди с Сайвиной Обители все взяли да тоже переехали в Англию! Еще бы. Ты разве не знаешь, что все они сроду были поденщики да наемные работники, всегда, искони… А не свали тебя болезнь, ты бы тоже поехал… Деньги зарабатывать. Только теперь тебе поздновато рассуждать, как заработать денег… Так Бриан Старший-то что сказал?.. Что ж ты прямо вымолвить не можешь?.. “Эта старая кошелка креста не заслужила, – сказал. – Ее род не приучен кресты ставить. Мужчина, который не может прокормить собственных детей – Патрик Катрины – говорит о том, чтобы поставить крест из лучшего, Островного мрамора!” Так и сказал?.. Видать, по-прежнему меня ненавидит до печенок…

Говоришь, Бриан Старший ездил в Дублин. В Дублин!.. Этот зудила – и в Дублин… И видал там человека, приделанного к верхушке каменного столба![87] Жалко только, что тот человек и сам столб не рухнули вниз, на этого зудилу!.. Портер там хороший, говорит… Чтоб ему этот портер дьявол в глотку влил через его же гундосый нос!.. Женщины в Дублине красивые!.. Вот ведь жалость какая, что он к ним туда сразу не поехал еще давным-давно, когда я ему дважды отказала! То-то дублинские женщины восхищались бы его косолапыми ногами и сутулой спиной… И видел диких зверей!.. Да более дикого и злобного зверя, чем он сам, еще поискать, тут дважды и думать нечего… И судья расхваливал его до небес! Судья-то, видать, вовсе без ума был … “Поразительно, что такой пожилой человек, как вы, да в таком возрасте, вызвался проделать столь долгий путь, чтобы оказать содействие суду!” Ну точно, судья совсем был полоумный, если ему сразу не стало ясно, что тот дочке своей и мужу ее содействие приехал оказывать, мерзкий зудила!..

Ты вот думаешь, что молодой парень вроде тебя не может нести подобную чепуху, а сам, если будешь продолжать в таком же духе, станешь совсем как Шонинь Лиам или Бридь Терри. Я-то ждала услышать от тебя новости про суд, а ты мне рассказываешь, что люди из Пастушьей Долины уехали в Англию. Да пусть катятся! Скатертью дорога! Черт бы их побрал, этих людей из Пастушьей Долины! Даже не явились, бродяги, на мои похороны…

Божечки! И значит, сын Нель получил восемьсот фунтов… Это при том, что он был не на своей стороне дороги. А ты уверен? Может, Нель, зараза, пять или шесть сотен приписала… О, так в газете было! И ты сам эту газету читал. Шесть недель тому назад… В “Голуэе”. Ой, да на эту газету и внимания обращать не стоит… А еще было в “Репортере” и в “Ирландце” тоже!.. И с ним полный порядок, говоришь… И костыли теперь бросил совсем… И снова может браться за любую работу… Боже всесильный! Ох, судья совсем полоумный был. Ему что же, не сказали, что сын Нель шел не по своей стороне дороги? Это священник все подстроил. Кто же еще!

Она пожертвовала священнику пятьдесят фунтов на мессу? Может себе позволить, зараза. Сын у нее в добром здравии, денег полно… И пожертвовала десять фунтов на мессу за упокой моей души!.. Протянула их священнику прямо при Патрике, говоришь… Ой, да мне что от мессы, что от денег этой заразы никакого проку, сынок…

Люди с Озерной Рощи отправились в Англию пять недель назад. Ну вот, опять. Для Англии, должно быть, очень ценно, что туда понаедут эти голодранцы из Озерной Рощи… На похороны-то к некоторым они, конечно, так резво не мчатся… Погоди! Не уходи, пока не расскажешь еще кое-что!.. Джеку Мужику нездоровится, а?.. Нетрудно догадаться. Это все “Книга святого Иоанна”. Теперь он может оказаться здесь со дня на день. Нель и дочь Бриана Старшего припасли для него это средство. И страховку на него получат…

Дорогу строят прямо возле дома Нель! Божечки! Я думала, там никогда ни черта не простроят, на заброшенных-то пустошах… Спасибо новой партии, за которую Нель проголосовала, партия ей дорогу устроила, говоришь… Хорошо знала, гадина, за кого голосовать… Что, и часть нашего поля отдали под дорогу?.. Божечки! Как раз же то самое поле, Высокий Плитняк! У нас другого поля нет рядом с тропинкой к участку Нель… И мой собственный Патрик позволил отрезать кусок Плитняка! А! Знала я, с тех пор как преставилась, что Патрик уж слишком прост для этой стервы… Священник приходил посмотреть на участок… Уловки Нель… И священник устанавливал границы… В тот самый день, когда Нель дала ему денег на мессу за меня. Боже милостивый! Все-то у нее схвачено. Это она все так искусно подстроила, чтобы получить место для дороги. А там другого места для дороги и нет, кроме как через наш Плитняк… Думаешь, Патрику заплатили за поле. А все равно. Не надо было ей поддаваться. Какая жалость, что я не прожила еще несколько лет!.. Вот, значит, как сказал Бриан Старший: “Ой, что ты, что ты, Нель собирается платить деньги за занюханный клочок земли на сраном Плитняке, где только камень на камне торчит и камнем колосится!.. Да будь у Патрика хоть капля ума, вырыл бы он какую-нибудь ямку для кучи ее старых костей… на этом самом Плитняке… и было бы у него полно камней на надгробие, без всякого Островного мрамора… Заодно Шонинь Лиам и Бридь Терри… держались бы подальше от этой дикобразины…” Ох, зудила, ну и зудила…

Ну вот, опять: “Если б мне только поехать в Англию! Кабы я был в Англии!” Я тебя, что ли, от этого удерживала?.. “Все люди с Западного мыса переехали туда шесть недель назад”… Да по мне, хоть накройся оно цыганским проклятием, то место, где у них там солнце садится, на этом Западном мысу. Здесь, на погосте, вон тоже пара известных трепачей есть оттуда…

Так, говоришь, что про завещание моей сестры Баб ничего не слышал… Совсем ничего… Да как же тебе что-то услышать, когда у тебя на уме только лишь бы в Англию поехать?.. А Томас Внутрях сидит себе в своей хижине, вот и все, что ты о нем слышал… Заходит к нам в дом каждый раз, как идти за пенсией. Молодец! Это хорошие новости… И иногда дает пенсионную книжку жене моего сына, чтоб забирать за него деньги… Вот молодец! Видно, он уже не такой прыткий, как был когда-то… О, так, значит, Нель и Мэг, дочери Бриана, он пенсионную книжку тоже дает! Тьфу ты!..

А у Кать Меньшой спина совсем плохая, говоришь. Пусть не будет женщины ближе нее к земле кладбищенской!.. Бидь Сорха очень плоха! Вот и еще одна! Не пришла меня оплакать, побирушка!.. Да тебе же ничего не интересно, кроме как поехать в Англию… Ты собрался в Англию только потому, что эти босяки из Старого Леса отправились туда два месяца назад. Ну, еще никто из тех, кто следовал примеру голодранцев из Старого Леса, добром не кончил. Жена моего сына по-прежнему плохо себя чувствует, конечно…

Спаси нас, Господи!.. Она подралась с дочерью Бриана Старшего! С Бриановой Мэг!.. Дралась с ней!.. Пришла к Нель прямо в дом и вцепилась Бриановой дочери в самую макушку! Да неправда! Это разве не Кать Меньшая сказала, что всю одежду для колледжа Майринь купили у Джека Дешевки?.. О, так это дочь Бриана сперва сказала Кать Меньшой! Ну, она всегда была горазда на такие скверные слова, зудилина дочь!

И жена моего сына вцепилась ей в волосы в ее собственном доме… Швырнула на пол… А я-то думала, у нее духу не хватит, у дочери Норы Грязные Ноги!.. И она толкнула Нель в очаг! Пихнула Нель в очаг! Любовь моя! Золотко! Молодчина! Молодчина! Ты уверен, что она пихнула Нель в очаг?.. Значит, Нель пришла на помощь дочери Бриана Старшего, а жена моего сына толкнула ее в огонь! Ну, дай ей Бог здоровья! Какая умница! И тебе моя вселенская благодарность, парнишка. Вот первая новость, что порадовала мое сердце с тех пор, как я здесь, в холодной сырой земле.

Они мутузили друг друга, пока не пришел Патрик и не забрал свою жену домой! Накажи его Бог за то, что он не их оставил в покое…

Ой, да брось ты, к дьяволу, про людей со Средней горки. Орава голодных дикарей! Они же в Англии съедят все, что только можно. Но теперь они станут судиться, то есть жена моего сына и Мэг, дочь Бриана Старшего…

Не будут? Как так? Господи, да если она поедет в Яркий город и привлечет к этой катавасии Мануса Законника, то этим провертит большую дырку в кошельке у Нель. Пожалуй, она сотен пять или шесть фунтов могла бы с нее содрать…

Нель привела священника, чтобы их помирить! Эта может… И вот, значит, что Патрик сказал про них: “Не стоит обращать внимания на женские свары”. Это Нель его подговорила такое сказать. Пользуется тем, что я ушла в лучший мир, гадина!..

Что ты там говоришь? Что жена моего сына теперь сильно занята. Взялась за работу после той драки… И ее теперь ни тяжесть, ни болезни не беспокоят! Надо же, чудо какое! А я-то думала, что она может оказаться здесь со дня на день… Ходит за птицей, говоришь… И в поле работает, и на болоте… И снова разводит поросят! А на последней ярмарке у них было три или четыре теленка! Вот умница! Какая радость слышать от тебя такие слова, парнишка!.. И ты слыхал от своей матери, что у них двор весь пестрый от цыплят! Интересно, а как думаешь, сколько выводков у них в этом году?.. Ну конечно, ты ведь не виноват, что не знаешь, сынок…

У Патрика тоже неплохо идут дела, справляется, говоришь… Много времени пройдет, пока он догонит Нель с этими ее восемью сотнями фунтов. Совсем полоумный был тот судья. Но если жена моего сына будет держаться так же, как сейчас, а Майринь со временем станет школьной учительницей… Ты прав, сынок. Обобрали ведь Патрика… Что он сказал? Что сказал Бриан Старший? Что Патрику, раз уж он не может выплачивать ренту, лучше б заложить кому-нибудь свой клочок земли и свою жену да поехать в Англию на заработки… Клочок земли, так-то этот нищий зудила называет большое хозяйство!.. “Какое счастье, что его блажной матери нет в живых, чтобы давать ему вредные советы”. Мерзкий зудила, ох, мерзкий зудила, мерзкий…

Где ты? Забрали тебя от меня…

3

– …А вот знаешь ли ты, добрый человек, отчего земля в Коннемаре такая твердая и бесплодная, а почва такая тонкая?..

– Погоди, Колли, погоди. В Ледниковый период…

– Ой, да хватит! Ледниковый период, тоже мне! Ничего подобного. Это Проклятье Кромвеля[88]. Когда Бог низвергал дьявола в ад, тот Его едва не одолел. Из рая дьявол упал прямо сюда. И вот сам сатана и Михаил-архангел тут скакали и боролись. Потому перевернули они здесь всю землю вверх дном.

– Твоя правда, Колли. Катрина даже показывала мне следы его копыт там, на земле Нель…

– Закрой рот, мерзавец…

– Ты оскорбляешь веру. Ты еретик…

– Уж не знаю, как бы всю эту кашу расхлебали, если бы башмаки у дьявола не стали расползаться. А стачал их ему Кромвель. Кромвель-то был башмачником в Лондоне, в Англии. И вот оба башмака у него расползлись и упали в залив. Один башмак распался на две половины. И с тех пор это три острова – Аранские острова. Только хоть и попал Ангел Гордыни в затруднение из-за того, что не было у него больше башмаков, бес его знает как, но отпихнул он Архангела Михаила до самого острова Скачет Михил[89]. Это такой остров к западу от Карны. А потом издал ужасный рев, чтобы Кромвель пришел и починил ему башмаки. Уж не знаю, как бы всю эту кашу расхлебали, если б те башмаки удалось починить…

И вот приходит Кромвель в Коннахт. Ирландцы – за ним. Ничего удивительного. Они же всегда были против дьявола… В пяти милях к югу от Утерарда есть место, которое называют Дырами дома Лабана[90], где им встретился Архангел Михаил, тот бежал от дьявола. “Стой крепко, шельмец, – говорят они, – а уж мы-то из его старого шмотья пыль выбьем”. Вот здесь и находится место, откуда прогнали дьявола в ад. Озеро Сульфер. Отсюда выходит река Сульфер[91], что протекает на восток через Утерард. Сульфер – вот истинное имя дьявола на староирландском языке. А жена его – Сульфера…

А за всеми этими песнями да плясками Кромвель сбежал от них на Араны, где и остался навечно. А до того Аранские острова святым местом были…

– Но Колли, Колли, позволь мне сказать. Я писатель…

– …Разрази дьявол тебя и “Золотые звезды”…

– …Клянусь душой, как говорится, – лучшие куски торфяного дерна у нас покрали…

– …Да кто бы говорил о краже, Придорожник, – ты-то сам даже из-под цапли яйцо бы украл, а заодно и цаплю. Как же мне не повезло, что мой участок болотца был бок о бок с вашим, и у меня не было ни единой другой полоски земли, чтобы сушить торф, кроме как прямо рядом с вами. А ты доверху нагружал свою тележку, осла и корзинки, до самого верха, а груз-то весь из моей кучи. Ты помнишь день, когда я тебя поймал? Еще едва светало. Накануне вечером я тебе сказал, что поеду на ярмарку со свиньями. А ты сказал, что тоже поедешь…

А день, когда я поймал твою жену? Я приметил, как она идет на делянку среди бела дня. И знал, что там никого нет. Все работали на берегу – весенний отлив[92]. И я тоже туда должен был идти, но, глянув на твою жену, смекнул, что она воровать нацелилась. Прополз я на брюхе наверх по Кряжу да и наткнулся на нее – она уже груз веревкой обвязывает, у самой моей торфяной кучи…

“Как лисе не бегать, а все равно поймают”, – говорю я…

“Я на тебя управу найду, – отвечает она. – Чтоб тебе неповадно было приставать к женщине в таких безлюдных местах. Я на Библии поклянусь. А тебя за море отправят”[93]

– …Это ты-то говоришь о краже, Придорожник, а сам бы и мед из ульев воровал. Ты же продал весь свой торф до последней дернинки. Ни кусочка у тебя не осталось с самого дня Самайна[94], а все-то у тебя огонь пылает – и в кухне, и в гостиной, и в комнатах наверху. Был я у тебя в гостях как-то вечером, и узнал торф, который я сам нарезал на болоте днем раньше … “Клянусь душой, как говорится, – тут ни искорки, ни язычка пламени от того торфа, – сказал ты. – А горело бы еще лучше… У нас у самих лучшие куски торфа украли…”

– …Это ты говоришь о краже – да ты бы и саван у покойника увел. Ты украл бродячие водоросли[95], которые я наловил напротив острова. “Раз уж мы не можем снести их на берег на спине или перевезти на лошади, – толкую я жене, – давай отметим их веревочками, чтоб показать, что они наши. Лучше б сделать так, особенно если Придорожники соберутся по водоросли завтра с утра”.

“Побойся бога, ну не могут же они взять и украсть бродячие водоросли”, – говорит жена.

“Вразуми тебя Господь, – говорю я. – Даже если ты разбросаешь их на собственном поле, они их все равно утащат, не говоря уже обо всем прочем”.

… На следующее утро я шел от конца деревни и встретил твою дочь в Глубокой долинке. А на осле у нее груз водорослей.

– О, это та самая искусительница, с которой теперь мой сын якшается.

– Я немедленно распознал свои водоросли, пусть даже некоторые веревочки были сорваны.

“Это ты из Кольмовой гавани взяла”, – говорю я.

“Из Средней гавани”.

“Ну ясное же дело, что нет. Именно что из Кольмовой. Водоросли с Острова никогда не сносит в Среднюю гавань южным ветром при весеннем приливе. Это водоросли мои. Если у тебя осталась хоть капля совести, положи их, где взяла, и оставь мне”.

“Я тебя к суду привлеку, – говорит она, – за нападение на меня в безлюдном месте. Я против тебя поклянусь. А тебя вышлют за море…”

– Ты украл мою кияночку. Я ее у тебя видел и узнал, когда ты достраивал заднюю часть дома…

– Ты украл мой серп…

– Ты украл веревку, которую я оставил на улице…

– Ты украл крепления для крыши. Я их оставил в сарае, а до того два дня тяжко трудился, вырезая их в Лесу Изгнанников. Я и зарубки свои узнал на каждом.

– Честное слово, и у меня тоже покрали малость ракушек. Я их оставил в мешках при дороге. “Честное слово, – говорю я своему парню. – Если собирать по стольку каждую неделю до следующего ноября, то почти накопим на жеребчика”. Там было семь полных мешков. Утром следующего дня пошел я к Устричнику. Он их осмотрел. “В этом мешке нескольких раковин не хватает”, – говорит.

И был прав. Открыли мешок и вытащили оттуда несколько раковин еще накануне вечером. Краше правды нету слова: были у меня подозрения насчет Катрины Падинь…

– Батюшки мои! Божечки!..

– Были, точно говорю. Она с ума сходила по ракушкам. Вроде как верила, что они от сердца помогают. Только я-то понятия не имел, что у меня сердце слабое – спаси нас, Господи! У меня закололо в…

– Старый хрыч! Не верьте ему…

– Да вот хотя бы мой собственный отец, Шонинь Лиам. Бедняга пил чай в любое время дня. Дома из его пенсии ни одной паршивой монетки не видели никогда, Шонинь. Да я и не знаю даже, куда он ее девал. Но чаю в то время у него была чертова прорва, и покупал он его по фунту или полтора каждую пятницу. Джуан Лавочница часто мне говорила, что он накупил на два с половиной фунта денег. “Чего б не радоваться, пока дают” – так он всегда приговаривал, бедняга.

Каждую пятницу Катрина подстерегала его по дороге домой и зазывала к себе. А он всегда был податливый, бедный старичок.

“Выпьешь чашечку чаю”, – говорила она.

“Видит Бог, выпью, – отвечал он. – Здесь два фунта, так чего б не радоваться, пока дают”.

Он и мне, и всей деревне этой присказкой уши прожужжал. Такой вот малость простоватый был, бедный старичок. Так что заваривали чай. Может, даже дважды заваривали. Только вот домой он мне приносил от этого чая не больше полфунта. Не дай мне Бог сойти с места, если я вру, Шонинь!..

“Я ж купил два фунта, – вечно говорил он. – Должно быть, потерял. Погляди, нет ли какой дыры у меня в карманах. А может, я забыл немного в доме Катрины Падинь. Ну ничего, назавтра заберу. А если даже и забыл, что за беда? Чего б не радоваться, пока дают. У Катрины-то в доме страсть как много чаю хлещут, дай им всем Бог здоровья!.. ” Он всегда был простоват, бедный старичок.

– Ты все лжешь, паразитка! Я уж из сил выбилась, чаи с ним распиваючи! Он ведь прибегал ко мне в любое время, сколько ни пробьют часы, стенные или карманные. А все потому, что ты травила его своей печеной картошкой и соленой треской, Бридь Терри, нахлебница несчастная. Не верьте ей…

– Покоя мне! Покоя! Избавь меня от своего зловредного языка, Катрина, не заслужила я твоей клеветы! Покоя! Покоя!..

– Святую правду тебе скажу, Бридь Терри. Как раз в тот год мы засеяли Рапсовое поле, и у нас осталась целая куча старой картошки. Под самый конец мая это было. Мы с Микилем проводили на болотце каждый день, с самого рассвета, почти что две недели. Мы бы и в тот день тоже сидели там же, да только Микиль носил с берега сухие водоросли до самого обеда. А после обеда заглянул в сарай, чтоб положить немного соломы в торбу ослу, раз уж остаток дня собрался провести на болоте.

“Если подумать, Кити, – говорит он, – куча старой картошки из сарая не должна была так сильно поубавиться. Я б и не сказал, да только свиней мы уже две недели как продали”.

“Честное слово, Микиль, – говорю, – ноги моей не было у этого сарая – ни правой, ни левой – уже недели с три. Да мне и нужды никакой. Картошку для готовки мне ребятня таскает”.

“Надо было нам его на замок запереть, – говорит он, – раз уж мы на болоте работаем. Любой ведь может проскользнуть туда средь бела дня, когда и самих нас нет дома и ребята в школе”.

“Видит Бог, может, Микиль, – или под покровом ночи”, – говорю.

“Это все равно, что после драки кулаками махать”, – отвечает Микиль.

Вот и пошла я сама, Бридь, к сараю еще раз, и присмотрелась к картошке.

“Как Бог свят, Микиль, – сказала я, когда вошла. – Все равно что после драки кулаками махать. Еще две недели назад картошки была приличная куча, а сейчас почти совсем ничего не осталось. Черт его знает, хватит ли нам теперь этого до молодой-то. А ты хоть немного смекаешь, Микиль, кто это ее крадет?”

“Я отправлюсь на болото, – говорит Микиль, – а ты, Кити, ступай на Верхний торфяник, как обычно, когда идешь на болото, а потом спустись по каменистой ложбинке сзади, ляг и спрячься в ивняке”[96].

Так я и сделала, Бридь. Лежу в ивняке, штопаю пятку на чулке, а сама глаз не свожу с сарая передо мной. Много времени прошло, я, кажись, чуть было не заснула. Только вдруг услыхала я шум у двери сарая. Заскочила туда одним прыжком через щель. Вот там она и была, Бридь. А на горбу у нее целый горб картошки, Бридь!..

“Ты, должно быть, собралась отнести картошку Джуан Лавочнице и продать, как свою продавала весь год, – говорю я. – Да только теперь у тебя с самого Бельтайнского дня картошки не наберется даже в рот положить. И ладно бы так было год, но ты себе такую моду на каждый год завела”.

“Пришлось мне отнести немного Томасу Внутряху, – отвечает она. – У него-то вся пропала”.

“Пропала! Конечно, раз он за ней никак не смотрел, – говорю. – Не окучивал, не полол сорняки, не поливал ни капельки…”

“Умоляю, только не рассказывай никому, Кити, – просит она. – А уж я тебе отплачу. Если только Нель, зараза, услышит такие новости, дальше мне уж все равно, кто про это прознает”.

“Так и быть, Катрина, – говорю. – Не расскажу”. И клянусь дубом этого гроба, Бридь, не рассказывала…

– Ах, Кити, говно в корыте, да у меня уйма своей картошки всегда была, слава тебе, Господи!..

– …Доти! Доти! Она ведь оставила Томаса Внутряха без гроша. Я его частенько встречала в деревне. “Дьявол побери твою душу, она ведь все у меня украла, до последнего медного пенни, Нора” – так он говорил. Оныст, так и говорил. И мне самой пришлось одолжить ему на несколько стаканчиков виски, Доти. Уж так его было жалко, беднягу, и язык у него, словно засохший цветок в горшке… Но о чем я, Доти? Разве моя собственная дочь провернула такую же шутку? Я уже здесь была, когда об этом узнала… Она поступила так с моим сыном в Паршивом Поле сразу после моей смерти. Сам он и его жена поехали на ярмарку в Яркий город. Дочка моя вызвалась прийти приглядеть за домом, пока они не вернутся. Так собрала все ценное, что было в доме, побросала в большой сундук, а на улице у нее были наготове повозка и лошадь. Дочь велела четверым-пятерым молодцам, что оказались рядом, погрузить сундук в повозку. Они про это дело ничего и не знали. А она дала им денег на выпивку.

“Это сундук моей матушки, – говорит. – Она его мне оставила”. Оныст, так и сказала. И увезла все домой. Оныст, Доти.

Прямо королевский был сундук, в старинном ирландском стиле. Крепкий был, будто железный. Да и выглядел очень мило. И удобный, и красивый, Доти…

Что уж говорить о том, сколько там было денег! Серебряные ложки и ножи, весь серебряный туалетный прибор, какой у меня был, когда я жила в Ярком городе. Ценные книги в переплетах телячьей кожи, простыни, одеяла, салфетки, покрывала… Если бы у Катрины Падинь хватило ума как следует о них заботиться, на ней бы не было грязных обносков в день похорон…

Точно так, Доти. Это и есть тот самый сундук, о котором Катрина вечно рассказывает…

– Ножи и ложечки серебряные в Паршивом Поле, где уток доят! О Мать Пресвятая Богородица! Не верьте вы ей! Не верьте ей! Со-ан-со. Муред! Эй, Муред! Ты слыхала, что тут говорила Паршивая Норушка?.. И Шонинь Лиам… И Бридь Терри… И Кити… Я лопну! Лопну…

4

– …Кобылка с белым пятном. Вот уж была хороша…

– Это у тебя была кобылка. А вот у нас был жеребчик…

– Маленькая кобылка с белым пятном. Я ее купил на ярмарке Святого Варфоломея.

– А мы нашего жеребчика купили после Рождества…

– Кобылка с белым пятном. Полторы тонны спокойно могла свезти…

– Прекрасный большой жеребчик у нас был, спаси Господи. Мы ему строили новое стойло…

– …Золотое Яблоко выиграла, сто к одному.

– Голуэй выиграл. Они победили Керри…

– Да Золотое Яблоко выиграла, говорю тебе.

– Ты все перепутал. Как та бестолочь, что говорит мне, будто Керри выиграло. Голуэй выиграл, я тебе толкую.

– Да не было никакого Голуэя на больших скачках в три часа дня.

– Да не было никакого Золотого Яблока ни в одной из команд, которые играли в финале сорок первого года. Конканнан, ты хочешь сказать? Вот это может быть…

– “ … Там был То-о-омас Внутрях…”

– …В моей деревне семнадцать домов, и каждый из них отдал голоса за Эмона де Валеру.

– Семнадцать домов! А так ни единого выстрела по “черно-пегим”[97] и не сделали в твоей деревне. Ни черта, ни разочка не выстрелили. Ни выстрела не было, ни даже эха от выстрела.

– Да брось, что ты. Они ведь лежали в засаде. Поздней темной ночью. И ранили осла Проглота, когда тот забрался на поле Куррина у дороги.

– О, я это хорошо помню! Я вывихнул себе лодыжку…

– …Ты, должно быть, родственник Патрика Лауруса?.. Третий парнишка. Ты же ходил ко мне в школу. Славный, крепкий был паренек. Макушка светлая. Глаза карие. Щеки румяные. И превосходно играл в гандбол[98] … Люди из Озерной Рощи уехали в Англию… А Учительница хороша, как никогда прежде, говоришь? Ага! Билли Почтальон совсем плох, захворал… Плох. Захворал…

– Точно так, Мастер. Ревматизм, говорят. На него донесли, что он отдает письма первому встречному, лишь бы побыстрее, и потому ему пришлось разносить их по домам снова…

– Так ему и надо, проходимцу!..

– Его застал страшный ливень по дороге на верхние выселки. Он ужасно продрог… Пришел домой, лег в постель…

– Так ему и надо, дьяволу! Ах он мошенник! Ах он вор! Ах он…

– Он все рассуждал, что собирается уехать в Англию, перед тем как его свалило.

– В Англию! Уехать в Англию!.. Говори. Не робей.

– Кое-кто говорит, Мастер, что здоровья ему стало не хватать, с тех пор как он женился.

– Гнусный грабитель! Жадный жлоб!

– А она не хотела его отпускать. Когда я сам уже был готов ехать, она толковала с моим отцом – сказала, что если уедет Билли, то для нее уж не остается ничего, кроме смерти…

– Блудница…

– Наняла троих докторов в Дублине, чтобы его осмотреть, Мастер…

– И это за мои деньги! Мне-то она ни одного доктора не выписала, блудница… Жопа в папоротниках…

– Де гряс, Учитель…

– “ … Там был Томас Внутрях, он задумал жени-и-иться…”

– А я никогда не думал жениться. Я бы уехал в Англию, если б меня хворь не свалила. Вот из Баледонахи люди уехали, и с Паршивого Поля…

– И из Пастушьей Долины и из Озерной Рощи. Я не хуже тебя знаю, кто уехал. А вот никто из стариков не надумал жениться?

– Много разговоров про то, что Томас Внутрях собрался.

– Про него-то все время много разговоров, про бездельника. А кто еще?

– Рыжий Полицейский на нёрсе[99] из Яркого города. Молодой Учитель тоже…

– Молодой Учитель, да? Что за дьявольская лихорадка жениться напала на школьных учителей. Небось ждут нового повышения жалованья.

– Уж лучше бы им не ждать. Вы же слышали Старого Учителя. А кто же невеста?

– Молодая женщина из Яркого города. Удивительная красавица. В тот день, когда я делал себе фотокарточку, чтобы ехать в Англию, видел их вдвоем. Они как раз шли в гостиницу “Вестерн”.

– А как выглядела эта женщина?

– Стройная, высокая. Волосы светлые, заплетены в косы…

– В ухе колечко?

– Да…

– Глаза темные?

– Да с какого дьявола мне знать, что у нее за глаза? Не она меня тогда заботила…

– Улыбка ясная?

– Она же Учителю улыбалась, понятное дело. А мне вот не улыбалась.

– А ты не слыхал, где она живет?

– Не слыхал. Но работает, кажется, в какой-то букмекерской конторе у Барри, если только есть такое место. Учитель из Озерной Рощи и Сестра Священника женятся в следующем месяце. Говорят, ему дадут новую школу.

– Женщина в брюках, да?

– Она.

– А не странно, что она за него замуж выходит?

– Да что странного? Мужчина он ладный, видный. И капли в рот не берет.

– А пусть даже и так. Мне вот кажется, что женщина в брюках за какого попало мужчину замуж не пойдет. Такие привередливее прочих женщин…

– Да есть у тебя хоть капля ума! Вот мой сын женат в Англии на француженке, и ни слова не разберешь, что она там говорит. Не больше, чем этот балабол вон там. Уж эта-то, пожалуй, попривередливее брючной будет…

– Ступай ты к Богу в рай со своей француженкой! Вот мой сын женат в Англии на тальянке. А, каково?

– Да иди ты со своей тальянкой! Мой сын в Англии взял в жены блеку[100]! Ну, как тебе?

– Блеку! У меня сын женат в Англии на иудейке. Ты можешь себе представить, каково это? На иудейке. А иудейка еще и сама не за всякого захочет выйти…

– Да и ее не всякий выберет. У мужчины к такой отвращение…

– А еще больше отвращение у мужчины к такой, на ком твой сын женился. Блека. Тьфу!..

– Большой Босс женится на женщине из Пастушьей Долины. Молодой парень, который сын Шониня Лиама, достроил стойло и тоже водит носом, кому сделать предложение. Когда он сватался к дочери Придорожника, ему отказали.

– Придорожник каждый божий день воровал мой торф…

– И мой…

– И мою кияночку украл…

– Разрази ее дьявол! Решила лапу наложить на мою большую собственность…

– Это она хотела привлечь меня к суду за мои водоросли. Говоришь, не будет сын Шониня Лиама на ней жениться?..

– Да так ему и надо. Какого дьявола с него было взять-то, с Шониня Лиама? Ракушки. А сейчас что у него есть? Ракушки…

– По мне, в ракушках сроду не было ничего плохого, вот точно – не было. И я, и мой малый заработали на них большую часть стоимости жеребчика. Так что и у нас, как говорится, кой-чего имеется: жеребчик, большой, прекрасный жеребчик. И стойло, которому не хватает только крыши. И я ему сказал, что, когда он достроит стойло, надо бы поискать себе славную девчонку…

– Да этому малому и в доме на Холме отказали. И у дочери Верещаников в Баледонахи. И у дочери Плотничка в Паршивом Поле…

– Ничего путного из этого малого не выйдет. Разве он сказал, что мы получили большую часть денег на жеребчика с ракушек; что у нас уже готово новое чистое стойло; что мы купили прекрасного большого жеребчика после Рождества? Боюсь, он никогда не устроится. И зачем я помер так внезапно…

– Слушай, Шонинь Лиам. Верещаник из Баледонахи – мой двоюродный брат. И он был чертовски прав, отказав твоему сыну. Я и сам отказался отдать тебе мою дочь. А помнишь тот раз, когда ты пришел просить ее руки?

– Не было у меня в тот раз ни жеребчика, ни стойла.

– Ты так важно говоришь о Верещанике из Баледонахи, между прочим. Тебя послушать, так он прямо граф. А разве не мой отец ему отказал, когда тот прошел просить себе жену! “Ты что же полагаешь, Верещаник, – сказал мой отец, – я отошлю свою дочь в Баледонахи, жить на одной крапиве и песнях сверчков?”

– Отец твой отказал Верещанику? Да моя мать сама отказала твоему отцу, когда он сватался! “За моей дочерью приданого дважды по двадцать фунтов и корова, – сказала она. – И, клянусь своей душой, уж конечно, не за вшивых оборванцев из твоей деревни я ее собираюсь выдать на эти сорок фунтов”.

– Твоя мать ему отказала? Твоя мать! Мой отец пытался меня с ней окрутить. А я на ней не женился. Она же была полуслепая. И под ухом у нее росла бородавка, и давали за ней в приданое всего пятнадцать фунтов. Не женился я на ней.

– А я не вышла замуж за Бриана Старшего. Он ко мне сватался…

– Ой, и я за Бриана Старшего тоже не вышла. Он ко мне дважды сватался.

– И я тоже. А он меня сватал три раза. Клянусь дубом этого гроба. Он чуть было совсем без жены не остался. Вот Катрина Падинь за него бы вышла с дорогой душой, когда Джек Мужик ее оставил, да только Бриан не пришел к ней свататься…

– Божечки! Кити, врушка! Печеная Картошка…

– …Оныст, Доти. Место было не самое лучшее. В жизни бы не отпустила туда свою дочку и не дала шесть по двадцать фунтов приданого, будь в моих силах ее от этого удержать. Но во мне всегда трепетала романтическая жилка, и сердце мое не допустило бы, чтобы мелочные мирские соображения стали непреодолимой преградой для ее несчастной любви. Оныст. Если бы не это, Доти, неужели ты думаешь, я бы отдала свою дочь или свои шесть по двадцать фунтов за несколько жалких клочков земли Катрины Падинь?

– Ах ты, ведьма вшивая! Ах ты, со-ан-со! Не верьте ей! Не верьте! Муред! Эй, Муред!.. Ты слышала, что говорит Нора Грязные Ноги? А Кити Врушка?.. Я лопну!

5

– …Так ты думаешь, это не Война двух иноземцев?..

– …Отравленную бутылку мне подсунул, убийца…

– …У меня в брюхе было дважды по двадцать пинт да еще две и ни каплей меньше, когда я вязал Томашина…

– …Я это хорошо помню, я вывихнул себе лодыжку…

– …“Сё-бя-ка пьет”. Qu-est-ce que c’est qu’ “сё-бя-ка”… Qu-est-ce que c’est qu’ “со-ба-ка”… Сё-бя-ка. Сё-бя-ка.

– Гав-гав! Гав-гав!

– Un chien, n’est ce pas? Сё-бя-ка. Гав-гав! Сё-бя-ка.

– Собака. Собака. Собака, олух.

– “Сёбяка пьет”. Le chien boit, n’est-ce pas? “Сёбяка пьет”. Mais non! “Сё-бя-ка поёт”!

– Ну очень часто собака поет, тупица! Она скорее плачет, воет или лает – или вот пьет. “Поет!” Ни разу не видал, чтоб собака пела.

– Сё-бя-ка поет.

– Собака пьет. Собака пьет.

– “Сё-бя-ка поет”. Поет: п-о-ё-т! “Поет”. Ce sont les mots qui se trouvent dans mon livre. “Сё-бя-ка поет”. Pas “пьет”.

– Ну, раз поет, так и пускай. Черт бы унял ее и того, кто эту книгу тебе дал, тоже. Наверно, стала собака пить, ну а потом начала петь. С похмелья и раз карманы пустые…

– Je ne comprends pas. Aprés quelques lecons peut-être … “Белый кёть на стуле”. Кёть – qu’est ce qu’il veut dire? “Кёть”? “Кёть”?

– Мяу-мяу!

– Miaou! Miaou! Chat! N’est-ce pas? Chat.

– Ша! Чего тебе еще?

– Пал-ка длин-на. Шля-па вы-сё-ка. Вы-сё-ка шля-па у По-ля…

– Все ты врешь, сроду я не носил высоких шляп. У меня и низкой-то, считай, не было! Думаешь, я тебе епископ или еще кто?

– Je ne comprends pas. “Поль не-мо-лод”.

– Врешь. Я был достаточно молод. Мне всего двадцать восемь исполнилось бы на следующий праздник Петра и Павла.

– Je ne comprends pas. “Поль не пьет”.

– Ну теперь-то не пьет, потому как нет такой возможности. А вот все, что до этого у него было, он уже выпил, да и было-то маловато.

– Je ne comprends pas.

– Оревуарь! Оревуарь! Де гряс! Де гряс!..

– Так он ни черта ирландский и не выучит, ни словечка.

– Ничего, скоро нахватается, никуда не денется. Вот был у нас один Ирландовед[101] как раз в тот год, когда я умер. И ни бельмеса не выучил, кроме слов из этих маленьких учебных книжечек, таких же, как у этого вот мужика. Каждое утро он садился в кухне за час до того, как я проснусь, и распевал на весь дом, как молитву: “Вот кот. Вот мешок. Кот в мешке. Вот собака. Вот стул. Собака на стуле”. И повторял эту галиматью весь день напролет. Уж так мою мать измучил, она мне даже сказала: “Дьявол побери твою душу, Пол, уведи его куда-нибудь в поле”. Я в то время как раз косил траву на лугу, ближе к пляжу, ну и взял его с собой. Только мы туда дошли, как пора было уже возвращаться обратно, на обед, потому что он за это время прочел свой лессон[102] всем и каждому, кого по дороге встретил.

После обеда мы опять пошли в поле, и начал я его учить простым легким словам: “коса”, “трава”, “забор”, “кочет”, ну и всяким другим мелким словечкам вроде этих. День был очень жаркий, и языком он ворочал с трудом, так что слова ему туго давались. Высморкал он пару тягучих соплей и спрашивает меня, как сказать по-ирландски “пинта”.

“Пинта”, – говорю.

“Пинта”, – отвечает он и эдак мне кивает… Пошли мы вдвоем вдоль берега к дому Пядара Трактирщика. Заказал он две пинты. Идем назад в поле. Научил я его еще одному слову.

“Пинта”, – говорит.

“Пинта”, – отвечаю.

Пошли обратно. Еще две пинты. Потом назад в поле. Еще одному слову научил его. Вернулись. А потом обратно. Так весь день и ходили. Я его учил слову за пинту, а он мне ставил пинту за слово…

– …А я вот упал со стога овса…

– …Ты что ж это думаешь, меня в капусте нашли, я никогда фильмов, что ли, не видел?..

– Такой старик, как ты?

– Такой старик, как я? И что? Я же не всегда был старым.

– А красотища там какая! Я удивительные вещи видел. Дома большие, как у графа…

– Я видала замечательный крест. Наверно, сделан из Островного мрамора…

– А я видал много женщин в брюках…

– И блек-женщин…

– И культурных людей, и ночные клубы, и прогулки по причалам, и корабли с высокими мачтами, и моряков с кожей всех цветов. Оныст

– И одного зловредного зудилу…

– И женщин с лукавыми улыбочками, как у Джуан Лавочницы, когда она отказывается продать тебе феги

– И женщин с коварными намерениями, как дочь Пядара Трактирщика, которая поджидает бедного ни в чем не повинного клиента, чтоб сыграть с ним шутку в зале…

– Наверняка там можно увидеть прекрасного, большого жеребчика, честное слово…

– И футбольные матчи. Богом клянусь! Конканнан надрал бы задницу любому футболисту…

– А вот никаких бродячих водорослей в фильмах не увидишь…

– И двух кровельщиков на крыше по обе стороны…

– И крапивы, какая бывает в Баледонахи.

– И завшивленных пригорков, какие бывают в вашей деревне…

– А мне из всех из них больше всего понравилась Мэй Уэст. Если бы мне одолжили еще одну жизнь, я бы все отдал, чтоб только еще раз ее увидеть. Прекрасная была женщина. И жеребчиков содержала, я думаю. Мы с моим малым как-то вечером были в Ярком городе в вечер перед ярмаркой. Пропустили пару пинт.

“Ну, пока что, пожалуй, довольно, – говорю. – Если мы и дальше так будем, то, может статься, на жеребчика нам не хватит”.

“Но спать-то еще слишком рано, – говорит он. – Пойдем на фильму”.

“Я еще никогда на ней не был”, – говорю.

“И что с того? – говорит он. – Сегодня Мэй Уэст”.

“Ну ладно. Раз такое дело, я пойду”.

И пошли.

Выходит женщина. Красивая такая, большая. И давай мне улыбаться.

Ну, я ей тоже начал улыбаться.

“Это она?” – спрашиваю.

“Да ну что ты”, – говорит парень.

Сразу за ней вышла еще одна пышечка. Положила руку на бедро, вбок эдак склонилась и стала всем улыбаться. И все, кто там был, стали улыбаться ей.

“Вот это – она”, – говорит мой малый.

“Ты глянь! – говорю. – У такой бы очень хорошо вышло жеребчиков разводить. Как только стойло достроим, такому молодому парню, как ты, самое время найти себе славную девушку. Но, клянусь Воскресением Господним, с такими, как она, я бы тебе связываться не советовал. Насчет жеребчиков у нее хорошо пойдет, это правда, только…

“Только – что?.. ”

Потом вышел маленький мужичок, вроде того пузатенького хлыща, который приходил охотиться на птиц к Джеку Мужику, и стал говорить с обеими женщинами. Начал широко размахивать руками, а после явился еще один толстяк, вылитый джентльмен, что приезжал на рыбалку к Нель Падинь – лорд Коктон. Мэй Уэст что-то ему сказала – конечно, мой малый мне говорил, что именно, но я теперь уже ни в жизнь не припомню.

Маленький мужичок надул щеки, словно у него во рту воздушный шар, и уперся ладонями себе под ребра. Очень он был тучный, и все время задыхался. Должно быть, у него было слабое сердце, храни нас, Господи!..

– …Всего один раз, Кити. Вот когда я была на фильме. Я бы жизни не пожалела, чтоб еще раз такое посмотреть. Это было в то время, когда рожала моя дочь, – которая замужем в Ярком городе. А я неделю там провела, за ней присматривая. Она как раз приходила в себя после родов. Муж ее вернулся с работы, проглотил ужин и стал собираться.

“Что, Бридь Терри, – говорит он, – видала ты когда-нибудь картины?”

“Что за картины такие?” – спрашиваю.

“Ну, всевозможные картины, какие показывают в этом самом…”

“В храме?” – говорю.

“Ой, да нет же, – отвечает. – Картины”.

“Картины с Иисусом Христом и с Девой Марией, со святым Патриком и святым Иосифом?” – спрашиваю.

“Да нет же, – говорит он. – Дальние страны, дикие звери, всякие чудны́е люди”.

“Дальние страны, дикие звери, чудные люди, – говорю. – Я бы к ним и близко не подошла. Кто знает, что там, храни нас, Господи, от всяческой скверны!.. ”

“Разум у тебя деревенский, – говорит он и смеется надо мной. – Они же просто картины и никакого вреда тебе причинить не смогут”.

“Дикие звери и чудные люди, – говорю я. – Как знать, что может случиться”.

“А сегодня там будет картина про Америку”.

“Америка, – говорю. – Вот бы хорошо мне там увидеть Бридь и Норинь, дай им Бог здоровья! И Анну, Лиамову дочку.

“Ты там таких, как они, увидишь, – говорит. – Увидишь Америку”.

И правда – увидала. Такие чудеса! Как жалко, что никак не могу их описать! Проклятый огонь выжег мне весь разум! Но уверяю тебя, Кити, все было так ясно, будто я сидела прямо рядом с ними. Там была старушка, а у ней тряпка, которой она чистила дверь, а рожа такая, как бывает у Катрины Падинь, когда она увидит, что Нель и Джек Мужик идут домой с ярмарки мимо ее дома…

– Божечки!..

– И была комната, красивая, просторная, с раундтайблом – вроде того, на который ты, Кити, дала Катрине фунт, а она тебе так и не вернула…

– Подлая врунья!..

– И стоит на нем серебряный чайник – вроде того, что у Нель. А мужчина, весь в черных одеждах, только пуговицы золотые, отворяет дверь. Я сначала подумала, будто это Рыжий Полицейский, покуда не вспомнила, что они-то все в Америке. Тут заходит другой мужчина, и шапка на нем вроде тех, что бывают на почтальоне. И вот сам он и хозяин дома принялись друг с другом спорить. Тогда мужчина с золотыми пуговицами и этот бросились на хозяина дома и спустили его с лестницы. Я-то думала, что он себе все кости переломает, потому что там три или четыре пролета было. А потом его вышвырнули из дверей головой вперед, и он едва не опрокинул старушку. Кити, мне ее так жалко стало. У нее аж прямо голова кругом пошла.

Потом хозяин повернулся и погрозил кулаком тому, кто его вышвырнул. Я-то подумала, что это Старый Учитель – такой же нос курносый и глаза так же бегают. А выставил его Билли Почтальон. Пока я не вспомнила, что они-то все в Америке. Уж я не знаю, мог ли Старый Учитель быть в Америке, а вот Билли Почтальона там точно быть не могло, потому как ему каждый день надо за почтой следить…

– Разбойник! Развратник! Сво…

– И вот этот человек, которого я приняла за Билли, поднялся обратно в дом по лестнице, а там была женщина в черном платье в цветах.

“Это же Учительница – если она жива, конечно”, – говорю я про себя. А потом вспомнила, что они-то все в Америке. А Учительница за несколько дней до того еще в школе учила…

– Блудница…

– Де гряс, Учитель… И что же, Доти?

– Человек с золотыми пуговицами опять открыл дверь, и вошла еще одна женщина, с маленьким курносым носиком и в меховом пальто – точно как то, какое носила Баб Падинь, когда приехала с Америки, пока ей не пришлось его выбросить из-за всей этой сажи и копоти в доме Катрины…

– Это бессовестная ложь, стерва…

– …О, это просто смашин какая картина, Доти! Оныст! Восторг и ужас. Ты видела тот кусочек, где Эустазия говорит миссис Крукшенк:

“Дорогая, – говорит она, – не стоит об этом спорить. Мы с Гарри женаты. Нас расписали в регистрационной конторе на Шестой авеню сегодня утром. Конечно, дорогая, Боб все еще там”…

И она торжествующе пожала плечами. О, какая жалость, если ты не видела лица миссис Крукшенк, когда она стояла, не говоря ни слова! Я никак не могла забыть, прости, Господи, то, что Нель Падинь сказала Катрине:

“Конечно, Бриана Старшего мы оставим тебе, Кэйт”.

– Ах ты грязная сука! Со-ан-со! Муред! Муред, ты меня слышишь? Ты слышишь нашу сплетницу Грязные Ноги и Бридь Терри? Я сейчас лопну! Я лопну!

6

И Нель выиграла дело против шофера грузовика! Даже при том, что ее сын был не на своей стороне дороги. Судья-то совсем полоумный оказался. Эта паразитка Бридь Терри говорила, будто закон лишит Нель последнего пенни, так где же правда? И она еще восемьсот фунтов после этого получила! Священник, известное дело. И у этой заразы еще хватило наглости заказать мессу за упокой моей души…

А теперь ей к дому дорогу кладут. А ведь такую дорогу не могли бы построить, не будь мой Патрик таким простаком. Теперь она использует его, как раньше использовала Джека Мужика и “Книгу Иоанна”. Если б только я была жива…

Про крест теперь ни слуху ни духу. И вот что мерзкий зудила сказал: “Эта старая кошелка креста не стоит”. Не боится он ничуть ни Бога, ни Девы Марии! А самому-то уже почти сто лет! Надеюсь, он недолго протянет после своей поездки в Дублин!..

Совсем забыли меня на земле. Такие дела, спаси нас, Господи. Я думала, Патрик от обещания не отступит. Все так, если парнишка правильно все пересказал, ну? А может, и нет. Уж слишком он рвался в Англию…

Если б только знал мой Патрик, каково мне приходится здесь, в грязи кладбищенской. Я здесь словно заяц, затравленный сворой. Предали меня и покинули Шонинь Лиам, Кити, Бридь Терри – да все они. А я стараюсь устоять против всех них – в одиночестве. И ни одна душа за меня слезинки не прольет. Я этого не вынесу. Я лопну…

Эта стерва Нора Грязные Ноги их всех подстрекает…

Дочь ее совсем переменилась. Я-то была уверена, что ей давно уже пора сюда явиться. Какая она крепкая женщина. Теперь-то я даже горжусь, что она вышла замуж за Патрика. Не грех признаться. Вот как есть. Я простила ей все, что она и мать ее причинили мне, за то, что она пихнула Нель в очаг и не оставила на дочери Бриана Старшего ни целого волоска, ни клочка одежды. И посуду переколотила. Опрокинула маслобойку, в которой Нель и ее невестка сбивали масло. Растоптала выводок цыплят на полу. И грянула о стенку серебряный чайник, что стоял у Нель на буфете, – всмятку. А потом взяла часы, какие Баб подарила этой гадине, и вышвырнула их в окно. Вот что парнишка рассказал. Прекрасная женщина. Жалко, что я была к ней так строга. Пихнуть Нель в очаг! Вот на что у меня никогда не хватало духу…

И теперь от нее отступили все болезни. Она разводит кур, свиней и телят. А если проживет подольше, крепко встанет на ноги…

И все-таки – толкнуть Нель в очаг! То-то ее грива обгорела. Забыла вот я спросить парнишку – обгорели у ней волосы или нет. Уж я бы все нажитое отдала, чтоб только посмотреть, как она пихает Нель в очаг! Какая жалость, что меня нет в живых.

Я бы пожала ей руку, расцеловала бы и похлопала по спине, послала бы за золотенькой бутылочкой с витрины Пядара Трактирщика, мы бы выпили с ней за здоровье, помолились бы за душу ее матери, и уж я бы проследила, чтобы следующую девочку окрестили Норой. Ой, да что это со мной? Уже ведь есть одна Нора.

Клянусь своей душой, позову-ка я Нору Шонинь да расскажу ей о том, что сделала ее дочь и какая она теперь славная работница, и еще скажу, до чего я горжусь, что она замужем за моим сыном.

Но что же тогда скажут Муред, Кити, Бридь Терри и все остальные? Что я ее всячески поносила, называла ее шалавой и Норой Грязные Ноги и что не голосовала за нее на выборах…

Так и скажут. А еще они скажут – и в этом будут правы, – что она распускала про меня лживые слухи, болтала, будто я ограбила Томаса Внутряха и будто ее дочь получила шесть раз по двадцать фунтов в приданое…

Ну и пусть. Я прощу ей все за то, что ее дочь толкнула Нель в очаг…

Нора! Эй, Нора… Нора, сердечко мое… Это я, Катрина Падинь… Нора… Норушка, дорогая… Ты слышала последние новости сверху?.. Насчет твоей дочери…

Что такое, Нора? Что ты говоришь? Божечки! Что у тебя нет времени слушать глупые сплетни из верхнего мира! Что ты занималась грязными выборами, и они тебя только больше впечатали в грязь! Святые угодники!.. Не стоит тебе слушать моих историй… Про всякие пустяки, как же! Ты должна все свое время занимать чем… чем… чем… чем?.. Как ты это называешь?.. Культурой… Нету у тебя совсем времени слушать мои россказни про все, что не имеет общего с чем… С культурой… Милосердный Сыне Божий! Норушка Грязные… Грязные Ноги с Паршивого Поля говорит про… Про культуру… Повтори-ка еще раз ту английскую пословицу, а то у вас на Паршивом Поле английский язык такая же редкость, как седло на коте. А ну-ка, скажи еще разок…

– “Искусство вечно, а жизнь уплывает”.

– “Уплывает”, “уплывает”. Эти “плавания” в твоих четках вечно самый главный камешек. Плавания и моряки. Милосердная Матерь Божья, должно быть, у меня совсем не осталось к себе уважения, что я вообще с тобой разговариваю, Со-ан-со

Интерлюдия номер шесть

Грязь замешанная

Грязь кладбищенская

СЕСТРА СВЯЩЕННИКА


1

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

Здесь, на кладбище, самовластный надзиратель – темнота. Его дубинка – меланхолия, какую не сломить приветливой улыбкой девицы. Его засов – засов бесчувствия, что нельзя открыть блеском золота или ловким словом власти. Его глаза – тень несчастья над лесной тропинкой. Его суд – жестокий суд, где ни один клинок героя и рыцаря не в силах выдержать на земле смерти.

Там, наверху, Яркость – герой, одетый в платье подвига. Он носит плащ солнца с фибулами роз, с каймой из песни моря, строчками птичьего щебета, кистями из крыльев бабочек и поясом из звезд Млечного Пути. Его щит сделан из свадебной фаты. Его меч света – из детских игрушек. Его награда за доблесть – стебель колоса, что созрел до предела, облако, пронизанное непорочным светом утра, и юная краса, чьи глаза пылают древней грезой любви…

Но заболонь застывает в дереве, золотой голос дрозда обращается в медь. Вянет роза. Темная ржавчина, что тупит, разъедает и рушит, пятнает острие клинка рыцаря.

Темнота берет верх над яркостью. Кладбище требует свое…

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

2

Кто это у меня тут?.. Мартин Ряба, святые угодники! Вовремя ты явился! Я-то уже давно здесь, а мы с тобой одних лет. Да, это я, все та же Катрина Падинь.

Ты говорил – пролежни, вот что у тебя было…

– Катрина, душенька, постель была уж очень жесткая для моих бедных ягодиц. Спина вся пошла волдырями. На ляжках ни кусочка живой кожи не осталось, и в паху была застарелая болячка. Ничего удивительного, Катрина, душенька, после того как я лежмя пролежал девять месяцев. Ни согнуться не мог, ни повернуться. Сын мой захаживал ко мне и переворачивал меня на другой бок. “Я потянуться-то не могу, – говорю. – Слишком долго лежал”, – говорю. А он отвечает: “Кто долго лежал, никогда не соврет”[103]. Ох, Катрина, душенька, постель была уж очень жесткая для моих бедных ягодиц…

– Ягодицы твои вполне к тому пригодные, Мартин. У тебя там все равно с избытком всегда было… Коль у тебя пролежни, тебе же легче привыкать к здешним доскам… Бидь Сорха, говоришь. Она все еще наверху. Нам-то уж лучше пусть там, чем здесь. Я, конечно, не хочу ее принизить или оскорбить, но у нее и на земле вид был отвратный. И думаю, что это место тоже ничуть ее не украсит… Значит, вы с Бидь состязались, кто дольше проживет, говоришь. Ну да, конечно. Да. Вот так вот оно бывает, Мартин Ряба… И она все ж таки похоронила тебя вперед себя! Тут уж ничего не поделаешь, Мартин, бедолага. Чтоб ей ни дна ни покрышки. Только что-то она долго зажилась. Уж давно бы к ней смерть пришла, не будь она такой бесстыжей… Твоя правда, Мартин. Удивительно, как только у нее самой не появились пролежни, раз она столько времени провела в постели. Она же прохворала, пожалуй, все дни своей жизни, кроме похоронных. А в какие не хворала, ее одолевала простуда. Но в дни похорон у нее с голосом все было в порядке.

“Если б не хрипота, – заявляла она после, – уж я бы его оплакала”. Кошелка бесстыжая! Все еще получает свою пенсию в полкроны и складывает в передник жене своего сына. Покуда она держит деньги в переднике, невестка не допустит, чтоб у нее появились хоть какие-то пролежни, это я тебе точно говорю! Станет ей маслом растирать и ляжки, и ягодицы… Никого она больше не оплакивает, говоришь… Вот чувырла!.. Тома Рыжика похоронили. Еще один… А на Томаса Внутряха хижина пока не обвалилась, говоришь… Божечки! Нель поставила ему туда стол… И буфет… И кровать. И даже кровать, ишь ты! Так и поставила она кровать кому другому, если б не ее неправедные деньги. Судья-то совсем полоумный… Она до ужаса боялась, что на старой кровати у него могут появиться пролежни. Она до ужаса боялась, что не сможет получить его кусок земли, Мартин Ряба!

Бриан Старший, говоришь? Этот ни в жизнь не помрет, покуда на него не выльют банку парафину да не поднесут спичку… Вот она где, правда, Мартин Ряба! У этого мерзкого зудилы никогда не будет пролежней… Он умрет внезапной смертью. Это ты прав. Внезапной смертью, точно. Пронеси, Господи, мимо нас его кучу костей!..

Что такое? На Нижние Пригорки опять мор напал! Так для них это не впервой. Я, конечно, не хочу их принизить! Очень бы они тут пригодились, что и говорить. Всё бы здесь забили и заглушили…

А Баб-то наша слегла в Америке! Ай-ай-ай!.. Что ты говоришь! У нее будут пролежни, Мартин Ряба! У нее ягодицы в два раза толще твоих. Да она может себе позволить мягкую постель, не то что ты, Мартин Ряба. Будь у тебя хоть капля ума, человече… Ты что ж думаешь, если у тебя самого постель старая и жесткая, то у всякого другого такая же… Вразуми тебя Господь, в Америке постели мягкие для всякого, у кого есть деньги… А ты так и не слышал, писала ли она домой, нет? А не слышал, общалась ли Нель последнее время со священником? Ну конечно, да, Мартин. Слопать все, до чего дотянется по завещанию, вот что она решила… А кто для нее пишет? Священник, кто же еще!

Ну да, для нашего-то брата пишет школьный Учитель, а от этого никакого толку… Он же ни черта не смыслит, Мартин. Тут ты прав… И все не так плохо, пока он не проболтается о чем-нибудь священнику… Говоришь, священник и школьный Учитель часто гуляют вместе… Новая дорога к дому Нель почти закончена… Какой же несчастный дурачок мой сын, что отдал ей Высокий Плитняк!..

Нель говорит, что собирается крыть крышу шифером? Крышу шифером! Чтоб недолго ее дому стоять с этой шиферной крышей, курица спесивая! Если только она уже получила что-то по завещанию? Вон, та орава в Озерной Роще получила свою долю и вовсе до того, как их брат скончался, так или иначе… Ну и, конечно, у нее есть деньги от суда. Небось теперь ее как пить дать на Участке За Фунт похоронят…

А Джеку все неможется… Бедняжка! О, это Нель и жердина долговязая, дочь Бриана Старшего, заставляют его маяться из-за “Книги святого Иоанна”! А ты ничего и не слышал про “Книгу святого Иоанна”! Ну конечно, ты ничего не слышал! Думаешь, так они тебе про нее и рассказали!.. Жена Патрика каждое утро ходит за птицей! Дай ей Бог сил!.. А у Патрика на земле полно телят, говоришь?.. Жена приняла у Патрика все дела! Она теперь и продает, и покупает! Ты смотри! А я-то думала, она будет здесь со дня на день!.. А про ребенка ты ничего не знаешь, конечно?.. У тебя и без того было забот полно. Пролежни… Легко понять, что ты здесь новенький, по твоим разговорам, Мартин Ряба. Ты что же, не знаешь, что у всякого должна быть своя причина смерти, и пролежни не хуже любой другой…

Божечки! Ты слышал, что ставить мне крест пока раздумали!.. Ты это слышал!.. Вот что, Мартин, наверное, ты слышал вовсе не это, а просто неправильно все понял из-за того, что у тебя были пролежни… Слышал, что передумали… Нель говорила с Патриком насчет креста… Точно не знаешь и боишься соврать, что она ему сказала… Да ладно, Мартин Ряба, чего уж там “боишься соврать”. Боится он соврать! Нель ничуть не побоится соврать про тебя самого что угодно, если понадобится… К Богу в рай тебя и твою старую кровать! Да не увидишь ты эту больше никогда эту старую кровать. Рассказывай, как дело было. Ах, ты не знаешь, как было дело! У тебя были пролежни! Послушай минутку. Наверно, Нель сказала моему Патрику так: “Честное слово, Патрик, дорогой, у тебя и так достаточно забот, без всякого креста”… Это дочь Норы Шонинь так сказала! Жена Патрика это сказала!.. “Да мы по миру пойдем еще прежде, чем примемся покупать кресты. Полно людей не хуже ее лежат совсем без креста. Пусть спасибо скажет, что ее вообще похоронили на кладбище – при теперешней-то жизни”. И она так говорила! Вот ведь овца с Паршивого Поля! Это она у Нель научилась. Пусть ни одного покойника вперед нее не будет на кладбище!.. А Патрик не станет обращать на них никакого внимания…

Дочка Патрика вернулась домой… Майринь дома! А ты уверен, что она не на выходные вернулась из школы? Она не сдала! Не сдала! И больше не будет учиться на школьную учительницу! Чтоб ей пусто было! Пусто было!

Внук Норы Шонинь с Паршивого Поля уплыл… На судне прямо из Яркого города… Ему дали работу на корабле… Видать, у него от бабки любовь к морякам…

Ну-ка повтори… Скажи еще раз… Внук Нель пойдет учиться на священника. Сын дочери Бриана Старшего пойдет в священники! В священники! Этот мелкий ершистый засранец пойдет в священники!.. Говоришь, он уже поступил в семинарию, носил дома сутану… И воротничок… И огромный толстенный Преер-бук под мышкой… Что он читал свои службы то тут, то там, расхаживая по дороге у Высокого Плитняка! Но ты же не думаешь, что он вот так просто возьмет и станет священником… Ой нет, он еще не священник, он пока только ходит в колледж… Черта с два его сделают священником, Мартин Ряба…

Ну да, а что сказал Бриан Старший?.. Да ты не бубни себе под нос, скажи… Тебе бы не хотелось, говоришь! Не хотелось бы… Из-за того, что Бриан Старший ко мне сватался! Ничего он ко мне не сватался. Он не ко мне сватался, а к моей заразе сестре. Так что валяй … “Моя дочь может потратиться на то, чтоб сделать из сына священника”. “Потратиться на священника”. Паразит!.. Говори, говори, черт тебя дери! Поторопись, не то тебя опять заберут. Ты же не думаешь, что я пущу в эту могилу тебя, человека, который последние девять месяцев страдал пролежнями … “Не то что сын Катрины Падинь”… Давай, давай, договаривай, Ряба! “У которого не хватило даже на лоскутик для юбки в колледж собственной дочери”… Бриан, зудила! Ох, Бриан зудила!..

Язви тебя! Что ты там опять бормочешь… Нель распевает “Душа моя Элеонора”, прохаживаясь по новой дороге каждый день!.. А ну, проваливай, Ряба, сучий ты хвост! От тебя и таких, как ты, добрых вестей не дождешься…

3

– …Так ты думаешь, это не Война двух иноземцев?

– …И вот я учил Знатного Ирландоведа одному слову за каждую пинту, а он мне давал пинту за каждое слово…

Так мы и бродили туда-сюда весь следующий день. На третий день у него уже был автомобиль, чтоб пристроить свою задницу – так уж эта дорога нас измотала.

“Пол, душа моя, – говорит мне мать в тот вечер. – Сено-то уже небось хорошенько просохло”.

“Да как же оно просохнет, матушка, – говорю я. – Ведь никакой возможности нет просушить эту старую сорную траву…”

Две недели прошло, прежде чем я набрал этой травы на два стога. Потом опять разложил сушить. Потом перевернул. Потом перевернул еще раз. И перевернул снова.

И так продолжалось до тех пор, пока опять не припустил ливень, а мы не засели вдвоем у Пядара Трактирщика. Пришлось мне сено еще разок перевернуть, чтоб дать побольше полежать под солнышком. Потом я прочистил канавы, разобрал каменные оградки и снова собрал их. Скосил траву у дороги, проредил шиповник и папоротники. Прорыл ливневые канавки. В этот месяц мы замечательно проводили время в саду и в поле, кроме тех случаев, когда мотались туда-сюда в автомобиле к Пядару Трактирщику…

Приятней человека в жизни не видывал. Да и ума ему было не занимать. Он выучивал от двадцати до тридцати ирландских слов каждый день. Деньги у него водились в изобилии. Высокий пост в правительстве…

Но как-то раз он пошел гулять без меня. Дочь Пядара Трактирщика потащила его в зал и обманом вовлекла в расходы…

Я по нему ужасно скучал. Через неделю после его отъезда меня свалила болезнь – она же и доконала… Но Почтмейстерша… Эй! Почтмейстерша… Как ты узнала, что он так и не заплатил за постой? Ты вскрыла письмо моей матери, которое она написала об этом в правительство…

– А как же ты узнала, Почтмейстерша, что издательство “Проект” не приняло мой сборник стихов “Золотые звезды”?

– Конечно, сочувствия ты не заслужил. Они бы давно все опубликовали, если б ты внял моему совету и писал бы на каждой странице снизу вверх. Однако послушай, журнал “Ирландец” отверг мой рассказ “Закат солнца”, а Почтмейстерша и про это знала…

– А еще Почтмейстерша знала, какой совет я дал Конканнану, как измотать команду Керри. Послал ему в письме через два дня после финала…

– Эй, Почтмейстерша, а откуда ты знала, что́ я написал Его Чести про род Одноухих, когда привлекал их к суду?..

– И как же, Почтмейстерша, твоя дочь, которая сама теперь почтмейстерша, раньше меня узнала, что меня не пустили в Англию и что в этом виновата чахотка?..

– Ты вскрыла письмо, которое Катрина Падинь написала Манусу Законнику насчет Томаса Внутряха. Все вокруг знали, что в нем было:

“Мы повезем его в Яркий город в автомобиле. Напоим его. А если в твоей конторе ему встретится пара хорошеньких девиц, он уж верно отпишет нам землю. Больно охоч становится до девушек, когда выпьет…”

– Божечки!..

– Ты вскрыла письма, которые барышня из букмекерской конторы в Ярком городе посылала Молодому Учителю. Ты знала все ходы про лошадей раньше него самого…

– Ты вскрыла письмо, которое Катрина Падинь послала Бриану Старшему, давая понять, что выйдет за него замуж…

– Обобобожечки! Это я-то замуж за Бриана, зудилу…

– Да уж, Почтмейстерша, и мне тебя хвалить не за что. Ты всегда тайком кипятила чайник в задней комнате. И ты вскрыла письмо, которое мой сын написал мне из Англии, чтобы уведомить, что он женится на иудейке. Почитай весь белый свет про это узнал. А ведь мы никому и словечка не сказали. Да и чего бы ради?..

– Ты вскрыла письмо, которое мой сын послал мне из Англии, чтоб сообщить, что он женится на блеке. Весь белый свет про это знал, а мы никому и словом не обмолвились.

– Я написал письмо Эмону де Валере с рекомендацией, какие ремесленные школы следовало бы открыть для Ирландского Народа. А ты присвоила его и держала у себя на почте. Какой позор…

– И все любовные письма, что писал Патрик Катрины моей дочери, ты вскрывала раньше адресата. Я вот никогда их не вскрывала. Оныст! Они напоминали мне те письма, что я сама получала много лет назад. Почтальон доставлял мне их лично в руки. Иностранный аромат. Иностранная бумага. Иностранный почерк. Иностранные штампы. Иностранные почтовые марки и названия на них сами словно стихи: Марсель, Порт-Саид, Сингапур, Гонолулу, Батавия, Сан-Франциско… Солнце. Апельсины. Синие моря. Тела, позолоченные солнцем. Коралловые острова. Плащи, расшитые золотом. Зубы белые, точно слоновая кость. Губы яркие, словно пламя… Я прижимала их к своему сердцу. Целовала их собственными губами. Проливала над ними соленые слезы… Открывала их, вынимала оттуда бие-ду[104]. А потом, Почтмейстерша, видела отпечатки твоих грязных жирных пальцев на каждом. Фу!..

– Ты вскрыла письмо, что я послал домой жене, когда работал на торфе в Килдере[105]. В нем было девять фунтов. И ты их присвоила…

– Why not?[106] Чего же ты их не оформил?..

– Неужели вы думаете, что старейшему обитателю этого кладбища нечего сказать? Дайте мне сказать. Дайте сказать…

– Воистину, Почтмейстерша, лично у меня нет никаких причин благодарить ни тебя, ни твою дочь, ни Почтальона Билли, который содействовал тебе в задней комнате. И не было ни единого письма после того, как я вернулся из Лондона, какого ты бы не вскрыла. Там было affaire de coeur, как сказала бы Нора Шонинь. И ты рассказала об этом всему свету. Священник и Учительница – моя жена – все об этом слышали.

– Это клевета, Мастер. Будь мы в верхнем мире, я бы вас привлекла по закону…

– Когда Баб писала мне с Америки про свое завещание, Нель, трещотка такая, говорила с моим Патриком, и сказала ему так:

“Я пока что не составляла завещания. Надеюсь, мне не суждена внезапная смерть, как вы себе напридумывали в своем письме…”

Ты его вскрыла, гузка шелудивая, и взятку за это взяла у Нель!

– Нот-эт-ол[107], Катрина Падинь, никакого письма про завещание я не вскрывала. Было зато другое, от поверенного О’Брайена тебе, из Яркого города, что тебя привлекут к суду в течение семи дней, если ты, наконец, не выплатишь “Холланду и компании” за раундтайбл, который ты купила у них пять то ли шесть лет назад… Вот.

– Божечки! Не верьте ей, пройдохе шелудивой! Муред! Эй, Муред! Боже мой! Ты слышала, что сказала Почтмейстерша? Я сейчас просто лопну! Лопну…

4

– …А вот расскажу я тебе сейчас историю, мил-человек:

“И был Кольм Килле на Аранских островах в то время, когда пришел к нему туда апостол Павел. И возжелал Павел весь остров забрать себе.

“Ибо открою я здесь ломбард”, – сказал Павел.

“Воистину не откроешь, – сказал Кольм Килле. – Но говорю тебе чистым ирландским языком, чтобы ты проваливал отседова прочь”.

И потом говорил он с ним на древнем законническом наречии фене[108]. Говорил с ним также и по-латински. Говорил и на греческом. Говорил на младенческом языке. Говорил на эсперанто. Ибо ведомы были Кольму Килле семь языков Духа Святого. Сам же он остался единственным, кому прочие апостолы передали этот дар, когда преставились…

Вери-уэль[109], – сказал Кольм Килле. – Если не желаешь ты отседова свалить, то данной мне силою решим наш спор так: ты пойдешь на восточный конец Арана, а я – на западный, к самому Бун Гаулу. Оба отслужим мессу завтра на восходе солнца. А после отправимся друг другу навстречу. И сколько о́строва каждый из нас пройдет, покуда мы не встретимся, стольким ему и владеть”.

“Таки по рукам”, – ответил Павел на идише.

Отслужил Кольм Килле мессу и отправился пешком быстрее ветра к Восточному Арану, отчего теперь и осталось старое присловье – “застать врасплох, как ветер с северо-запада”[110]

– Но, Колли, Шон Кити из Баледонахи говорил, что Кольм Килле вовсе никакой мессы не служил…

– Шон Кити говорил, как же! Еретик он, Шон Кити…

– Ну и что хорошего, что Шон Кити так сказал? Разве не сам Господь – да святится имя Его во веки веков – явил там свое чудо? “Солнце вставало, когда Кольм Килле начал читать мессу. И Господь придержал светило и держал до тех пор, покуда Кольм Килле не дошел до самого конца Аран. И только тогда святой Павел увидел, как оно встает!..

“А теперь убирайся отседова живо, иудей, – сказал Кольм Килле. – Вот тебе позорная отметина, чтобы ты рыдал, когда вернешься к Стене плача: такую же хлыстом оставил тебе Христос, когда изгонял тебя из Храма. И пусть тебе будет стыдно! Мне-то что, а вот ты уж такой склизкий и противный с виду!.. ”

Вот потому-то ни один иудей с тех пор больше на Аранах не селился”.

– А я так слышал эту историю, Колли, от стариков в своей родной деревне: было некогда два Патрика – Старый Патрик, он же Кохри, он же Кольприанович, и Молодой Патрик[111], оба ходили по всей Ирландии, стараясь обратить страну…

– Два Патрика. Это ересь…

– …Бывали такие дни, Пядар Трактирщик. Не отрицай…

– …Учитель, дорогой, слишком жесткая была постель. В самом деле, слишком жесткая для моих бедных ягодиц, Мастер…

– Я был прикован к постели всего месяц, Мартин Ряба, и то нахожу это весьма жестоким…

– Спина-то у меня вся слежалась, а сзади не осталось ни лоскуточка кожи…

– Ни лоскуточка, бедняга Мартин…

– Ни лоскуточка, дорогой Мастер. И еще старая болячка у меня в паху. А постель была такая…

– Давай-ка про постель как-нибудь в другой раз. Послушай-ка вот что, Мартин Ряба. Как там?..

– Учительша, Мастер? Цветет и молодеет. Зарабатывает свои деньги в школе каждый день, Мастер. И еще обихаживает Билли с ночи до утра. Бегает из школы домой дважды в день его проведать и, говорят, очень мало спит, бедняжка, все сидит на краешке постели и потчует его всякими лекарствами…

– Блудница…

– А вы слыхали, Мастер, что она вызвала троих докторов из Дублина осмотреть его? Наш-то ходит к нему каждый день, но, скажу я вам, Мастер, Билли не вытянет. Уж так давно лежит он, небось весь в пролежнях…

– Чтоб лежать ему долго да безнадежно! Да падут на него тридцать семь недугов Ковчега![112] Пусть все сосуды в нем окаменеют да закупорятся! Пусть ноги ему скрючит кладбищенским холодом да кишки сведет накрепко! Пусть скрутит его в потугах! Изгложет желтая лихорадка! Пожрет немочь Лазарева! Чтоб стонать ему стоном Иововым! Свиной ему горячки! Да усыплет ему всю задницу узлами! Да одолеют его сухотка коровья, хромота болотная, слепни, черви и вертячка! Хлябь Килин, дщери Оллатаровой утробе его! Чтоб умучили его хвори Старухи из Берри![113] Слепоты ему беспросветной, а сверх того слепоту Оссианову! Изведи его чесотка жен Пророка! Да опухнут его колени! Полос багровых ему под хвост! Язви его блохи!

– А пролежни-то всех них хуже, дорогой Мастер…

– И пролежней ему тоже, Мартин Ряба.

– Крестное стояние она по нему отбывает дважды в день, Мастер, и раз в неделю совершает паломничество к колодцу святой Ины. Еще в этом году она ходила ради него в паломничество в Кнок, в паломничество на Крох Патрик, к колодцу святого Кольма Килле, к колодцу Девы Марии, к колодцу святого Августина, к колодцу святого Энды, колодцу святого Бернана, колодцу святого Колина, колодцу святого Шинаха, колодцу святого Бодкина, на Ложе Кондерга, к источнику святой Бригиты, на озеро Всех Святых и еще на Лох Дерг…

– Какая жалость, что меня нет в живых. Я бы осушил колодец святого Брикана[114], чтобы этому жулику, этому…

– Она сказала мне, Мастер, что если б жить стало малость полегче, она бы и в Лурд[115] отправилась.

“В Лох Дерге мне пришлось хуже всего[116], Мартин Ряба, – говорила она. – Ноги у меня кровоточили целых три дня. Но я бы и еще помучилась, только бы это принесло бедняжке Билли хоть немного пользы. Я бы на четвереньках прошла отсюда до…”

– Блудница…

– “Я так страдала после смерти Старого Учителя”, – говорила она…

– О, блудница… Если б ты только знал, Мартин Ряба! Но ты же не поймешь. Не стоит тебе и рассказывать…

– Вот такие дела, Мастер, а постель была такая жесткая…

– Да гори она в аду, эта твоя постель, и ты вместе с ней!.. О, чего только не говорила мне эта потаскуха, Мартин!..

– Думаю, что все это правда, Мастер…

– Мы сидели вдвоем у Залива. Ласковый прилив облизывал плоский камень под нашими ногами. Юная чайка, ободряемая отцом и матерью на первый полет, прокладывала свой путь, будто робкая невеста к алтарю. Ночная тень качалась у подножья заходящего солнца на гребнях волн, словно молодая пустельга, что старается настичь своих собратьев. Мерно плескали вёсла курраха[117], возвращавшегося с лова. Она была в моих объятьях, Мартин. Непослушный локон ее волос касался моей щеки. Ее руки обвивали мне шею. Я читал стихи:

“Долина Массон:

Там, где высок дикий чеснок, был беспокоен наш сон.

Возле реки грезы легки в травах долины Массон.

Если придешь – тихо лети, дверью скрипеть не спеши.

Спросит отец: кто заходил? Ветер с древесных вершин…”

Или читал ей истории о любви, Мартин…

– Я понимаю, о чем вы, Мастер…

– “Сыновья Уснеха”, “Диармайд и Грайне”, “Тристан и Изольда”, “Силач Томас Костелло и юная красавица Уна Макдермотт”, “Кэрол О’Дейли и Элеонора Руан”, “Пламенный поцелуй”, “Облако пудры”…

– И это я тоже понимаю, Мастер…

– Я сразу купил автомобиль, Мартин, исключительно чтобы вывозить ее на свежий воздух. Я едва мог себе это позволить, но думал, что, как бы то ни было, она его стоила. Мы ездили в кино в Яркий город, на танцы в Оксенвуд, на собрания учителей…

– Точно, так оно и было, и на Горную дорогу, Мастер. Как-то раз, когда я резал торф, ваш автомобиль остановился на дороге возле Крутого холмика, и вы оба вышли в долину…

– Ладно, Мартин Ряба, оставим это до следующего раза…

– А вот честное слово, Мастер, помню еще день, когда я получил бумагу насчет пенсии. В нашем доме никто ни черта не соображал, что это за бумага и зачем она. “Старый Учитель, – говорю я тогда. – Вот кто тебе нужен”. Тогда я дошел до самого дома Пядара Трактирщика и остался там сидеть, покуда все ученики не разошлись. Потом побрел дальше. А когда подходил к школьным воротам, оттуда уже не было слышно ни гу-гу, ни всхлипа, ни стона. “Упустил я его, – говорю я себе. – Надо было мне отнестись к этому серьезней. Он уже ушел домой”. А потом заглянул я в окно. Честное слово, прошу прощения, Мастер, но это были вы – там, внутри, – разложили ее, и…

– Не был. Не был, Мартин Ряба.

– Да честное слово, были, Мастер, краше правды ну нет же слова…

– Ай-ай-ай, Учитель!..

– Постыдились бы хоть немного, Учитель.

– И подумать только, Бридь?..

– А ведь наши дети ходили к нему в школу, Кити…

– Если бы его застал священник, Джуан…

– Был Духов день[118], Мартин Ряба. У меня был выходной. “Не хочешь ли поехать в Розовую гавань? – говорю я ей после обеда. – Прогулка пойдет тебе на пользу”. И мы поехали. И я подумал, Мартин Ряба, что понял тайну ее сердца глубже, чем когда-либо, в ту ночь в Розовой гавани… Свет долгого летнего дня постепенно терял силу, мы оба лежали на скале, глядя на звезды, мерцающие над яркой поверхностью моря…

– Я понимаю, о чем вы, Мастер…

– Смотрели на огни, что зажглись в окнах домов в прибрежной полосе на том берегу гавани. Смотрели на мерцающие водоросли, оставленные отступающим приливом. Смотрели на Млечный Путь, искрящейся пылью сиявший над Голуэйским заливом. И я чувствовал себя в ту ночь, Мартин Ряба, частью звезд и света, мерцавших водорослей и Млечного Пути, частью благоуханного дыхания моря и воздуха…

– Ну да, конечно, я все понимаю, Мастер. Вот так оно и бывает…

– И она клялась мне, Мартин, что ее любовь глубже, чем море, что она несомненнее и неподдельнее рассветов или закатов, постояннее приливов и отливов, звезд над холмами, потому что любовь эта была еще прежде звезд, прилива или холмов. Она сказала, что ее любовь ко мне – это сама Вечность…

– Так и сказала, Мастер…

– Так и сказала, Мартин Ряба. Сказала, вот тебе слово!

… Но подожди. Я лежал на смертном одре, Мартин Ряба. Она пришла после Крестного стояния и села на край постели. Взяла меня за руку. И сказала, что если со мной что случится, то ей и жизнь не жизнь без меня, и смерть не смерть, если мы умрем не вместе. Она клялась и обещала, что, будет ли ей суждена долгая жизнь или короткая, она проведет ее в трауре. Клялась и обещала, что никогда больше не выйдет замуж…

– Так и клялась, Мастер…

– Богом клянусь, так и было, Мартин Ряба! И после всего этого – смотри, сколько же змеиного яда нашлось в ее сердце. Я лишь год как в земле, несчастный, жалкий год по сравнению с той вечностью, что она мне обещала, – и она уже раздает обещания другому мужчине, а не мне, другой целует ее в губы, любовь другого у нее в сердце. А я – ее первый возлюбленный, ее муж – в сырой земле, а она – в объятьях Билли Почтальона…

– В объятьях Билли Почтальона, точно, Мастер! Я и сам видел… Много на что приходится глаза закрывать, Мастер…

– И теперь он лежит в моей постели, а она отдается ему целиком и полностью, заботится о нем днем и ночью, ходит ради него в паломничества, посылает в Дублин за тремя докторами… Приведи она мне хоть одного доктора из Дублина, я бы, может, и выздоровел…

– А вы знаете, что она сказала про вас, Мастер? Как-то я пришел к ней с мешочком картошки, как раз через неделю после того, как вас похоронили. Говорили о вас. “Старый Учитель большая потеря, – говорю я. – Ведь и не было бедняге никакой причины умирать. Кабы его уложили в постель с этой простудой, следили бы за ним внимательно, дали бы ему выпить пару капель виски да послали бы за доктором вовремя, с самого начала…”

“Знаешь, в чем дело, Мартин Ряба?” – говорит она. Никогда не забуду тех слов, что она сказала, Мастер: “Знаешь, в чем дело, Мартин Ряба? Все лекари ирландских фениев не исцелили бы Старого Учителя. Он был слишком хорош для этой жизни…” Честное слово, Мастер. И еще она сказала кое-что, чего я никогда прежде не слыхивал. Должно быть, это какая-то старая пословица, Мастер. “Тот, кто отмечен любовью богов, умирает молодым”…

– Блудница! Блудница! Распутная блудодейка!..

– Де гряс, Учитель. Следите за речью. Не уподобляйте себя Катрине Падинь. Зашел к ней однажды викарий, а он был новым человеком в этом приходе. Не знал, где живет Нель. “Нель, сука”, – сказала Катрина. Оныст!..

– Ах ты, милашка Грязные Ноги, Со-ан-со!.. Муред…

5

– …Он донимал Бриана Старшего каждую пятницу, когда тот забирал свою пенсию. “Оформил бы ты лучше на себя какую-нибудь страховку, Бриани, – говаривал этот прохвост. – А то ты в любой день можешь отправиться в графство Клэр[119]…” “Нет ни единой божьей твари, какую бы этот паршивый хапуга не обложил своей страховкой, – сказал мне Бриан Старший как-то в пятницу на почте. – Разве что псинка Нель Падинь, которая взяла себе моду, пробегая по тропинке, вынюхивать что-то на участке Катрины”…

– И я там был, и забирал пенсию вместе с Брианом в тот день, когда он умер.

“Недолог век страховщика”, – сказал я тогда.

“Вот и он ушел в лучший мир, пустобрех, – сказал Бриан. – И если его возьмут Наверх, он будет приставать к Всевышнему с рассказами про всяческие происшествия, что случились много лет назад, и пытаться застраховать Его проперти[120], святых и ангелов, от козней Всенижнего. А если Всенижний его заберет, страховщик будет сводить его с ума и убеждать застраховать хоть несколько углей от водопроводов Всевышнего. И оба они не найдут ничего лучше, чем провернуть с этим нахрапистым балаболом ту же шутку, что и Томас Внутрях: каждый раз, когда ему не хотелось, чтобы скот Нель пасся на его клочке земли, он отгонял его к Катрине, а скот Катрины – к Нель…”

– А ты слыхал, что он сказал, когда скончался Придорожник: “Честное слово, мужики, святому Петру теперь стоит внимательнее смотреть за своими ключами. Иначе этот его новый жилец улизнет вместе с ними…”

– Ой, да что может быть лучше того, что Бриан сказал Томасу Внутряху, когда померла Катрина:

“Томас, ангел мой пресветлый, – сказал он. – Само собой, и тебя, и Нель, и Баб, и дочь Норы Шонинь будут все время зазывать в небесную кузницу, чтоб подлатать вам крылья. Оно, конечно, если Господь Бог дозволит вам находиться на одном насесте с ней. А у меня, я бы сказал, шанс получить даже одно крыло совсем невелик, поскольку Катрина недостаточно высокого мнения о моей валуэйшон[121]. Но, Богом клянусь, Томас, голубчик ты мой нежный, у тебя вообще не будет трудностей, как что-то сломается, если мне достанется норка под камушком рядом с ней”.

– Божечки! Бриан, зудила, ко мне все ближе! Не попусти, Господи! Ой, что же мне делать-то теперь?..

– Вот что Почтмейстерша сказала о моей смерти: у нее рук не хватило открыть ни единого письма в эти дни, столько было телеграмм…

– А о моей смерти было в газете…

– А о моей смерти было в двух газетах…

– Вот послушайте заметку в “Репортере” о моей смерти:

“Он происходил из старого и очень известного в этих местах рода. Играл важную роль в национальном движении. Был близким другом Эмона де Валеры…”

– А вот заметка, которая была в “Ирландце” обо мне:

“Его семья пользовалась большим уважением в округе. Еще мальчиком он вступил в Ирландские Фении[122], а позднее – в Ирландские Добровольцы. Он был близким другом Артура Гриффита…”

– …А еще Колли рассказал на твоих поминках сказку про курочку, что снесла яйцо в навозной куче.

– Ты врун! Тоже мне история, чтобы рассказывать ее на приличных поминках!..

– Будто я ее там не слышал!..

– Ты врун! Ничего ты не слышал…

– …А что за свара на твоих поминках! Всей свары – два старых пенсионера!

– Один из них глухой, как Томас Внутрях, – когда Катрина просила его поехать вместе с ней к Манусу Законнику поговорить насчет земли.

– Ну да – и ни одной посудины в доме не было, не наполненной святой водой.

– У меня была свара на поминках…

– Ну да, была. Томас Внутрях ее затеял, когда сказал Бриану Старшему: “Ты уже столько “парного молока” от Эмона с Верхнего Луга вылакал с тех пор, как пришел, Томас, что уж можно масло сбить”.

– На моих поминках было два бочонка…

– А на моих три…

– Точно, Катрина, на твоих поминках – три. Вот истинная правда, Катрина: целых три больших, солидных, и еще пара рюмочек волшебной водицы от Эмона с Верхнего Луга… Я сам хоть и старик, но сумел одолеть двенадцать кружек этого. Клянусь душой, Катрина, я бы и мечтать не стал столько выпить, кабы знал, что у меня слабое сердце. Сказал себе, Катрина, как только увидал эти реки портера: “Лучше было бы купить жеребчика, чем надираться с этими развеселыми харями…”

– Рожа кислая!..

– Вот там такие все и были. Кто-то начал путаться у всех под ногами. Пядар, сын Нель, упал на кровать, где тебя положили, Катрина. С его-то раненой ногой мог бы и не резвиться.

– Вот ведь грязный дармоед!

– Все бы ничего – пока сын Бридь Терри и сын Кити не принялись колошматить друг друга и не разломали раундтайбл, прежде чем их растащили…

– Божечки!..

– Я взялся их разнимать. Вот честное слово, кабы я знал, что у меня сердце…

– …Мне показалось, что тебя обрядили по-человечески, как полагается, если меня не подвели мои глаза…

– Видно, подвели тебя твои глаза, раз ты не заметил двух крестов у меня на груди…

– У меня на груди были два креста и скапулярий…

– Было там на мне что или не было, Кити, по крайней мере меня не одели в грязный саван, как Катрину…

– Божечки! Не верьте вы этой засранке…

– …У тебя был гроб от Плотничка с Паршивого Поля. Другой такой же он сколотил для Норы Шонинь, щелястый, как птичья клетка…

– Тебе и самой плотник гроб сработал…

– Если и сработал, то по крайней мере не халтурщик с Паршивого Поля, а настоящий плотник с обсвидетельством из Теха[123]

– На мой гроб ушло десять фунтов…

– Я-то думала, тебе достался один из тех, что за восемь фунтов: полцены гроба Катрины…

– Врешь, ведьма! Мне достался лучший гроб из мастерской Тайга!..

– А меня обряжала Кать Меньшая…

– И меня. А оплакивала меня Бидь Сорха…

– Ох и плохо же она тебя оплакала! У Бидь в горле будто пробка какая, и не рассасывается до седьмого стакана. И вот только тогда она принимается петь “Пусть Эрин запомнит”[124]

– Мне кажется, Катрину Падинь вообще не оплакивали, пока жена ее сына и Нель этим не озаботились…

– …На твой алтарь собрали всего шесть фунтов и одну крону…

– У меня было десять фунтов.

– Погоди-ка, я сейчас вспомню, сколько у меня было… двадцать по десять плюс девятнадцать – это сто девяносто, плюс двадцать, равняется двести десять шиллингов… Это значит десять фунтов десять шиллингов. Правильно, Учитель?..

– У Пядара Трактирщика был большой алтарь…

– И у Норы Шонинь…

– Чистая правда. На похоронах Норы Шонинь собрали много алтарных денег. На моих тоже собрали бы много, да никто про них не знал. Я же умер внезапно. Сердце, сохрани Господь… Если бы мне пришлось лежать прикованным к постели, с пролежнями…

– У меня точно набралось бы четырнадцать фунтов, не попадись среди них фальшивый шиллинг. На самом деле это были всего полпенса, которые кто-то обернул серебряной бумагой. Бриан Старший их заметил, когда расколотил копилку. Он сказал, что это Катрина Падинь их туда положила. Она кучу таких фальшивых шиллингов клала на алтари. Ей просто хотелось участвовать в каждом сборе, а средств не хватало, бедной женщине…

– Брехло лживое!..

– Я тебя прощаю, Катрина. Мне вообще было бы наплевать на таких людей, если б не священник. “Такие скоро будут класть мне на стол свои старые гнилые зубы”, – сказал он…

– Только и слышно было “Пол то” да “Пол сё” от тебя и от твоей дочери, Пядар Трактирщик, пока она играла в свои игры в зале со Знатным Ирландоведом. А когда пришло время положить шиллинг на мой алтарь, вы про Пола даже не вспомнили…

– Я связал Томашина, хотя выпил перед тем дважды по двадцать пинт да еще две. И после этого ни одна живая душа из этой семьи не явилась на мои похороны, а живут со мной в одной деревне. Еле-еле, с Божьей помощью, положили шиллинг на мой алтарь. Насморк у них у всех, говорят. Вот, значит, какая мне благодарность – притом что он даже хватался за топор. Можете себе представить, если бы его снова пришлось связывать?..

– А у меня больших похорон не было. Все жители Баледонахи уехали в Англию, и все люди с Паршивого Поля, и все люди с Сайвиной Обители…

– …А что ты скажешь про Катрину Падинь, Кити, которая носа не казала на порог моего дома с той самой минуты, как умер мой отец и его положили в гроб, – и это если учесть, сколько фунтов чая она у него выпила…

– Это ж было в те дни, когда она поехала к Манусу Законнику справиться насчет земли Томаса Внутряха…

– Ты слышал эту паразитку Бридь Терри и грязнуху Кити Печеную Картошку?..

– Мне три раза пришлось затыкать ладонью рот этому старому пердуну, когда он заводил “У сына Шона дочь была, здоровая, как мужик” на твоих похоронах, Куррин…

– А на наших похоронах был весь свет: и газетчики, и фотографы, и…

– Так ведь какой был повод! Вас же разорвало миной. А если бы вы нашли свою смерть в старой постели, как я, немного бы там было газетчиков…

– Bien de mond был на похоронах á moi. Приехал le Ministre de France из Дублина и возложил couronne mortuaire на мою могилу…

– На моих похоронах были представители Эмона де Валеры, а на гробу – трехцветное знамя…

– А на моих похоронах была телеграмма от Артура Гриффита, и залпом из винтовок стреляли над могилой…

– Ты лжец!

– Сам ты лжец! Я был старший лейтенант первой роты первого батальона первой бригады.

– Ты лжец!

– Спаси нас, Господи, на веки вечные! Как жаль, что они не отнесли мои бренные останки на восток от Яркого города…

– А на мои похороны приходил Старший Мясник из Яркого города. Он уважал меня, а его отец уважал моего отца. Он часто мне говорил, что уважает меня в память о том, что его отец уважал моего отца…

– А на мои похороны приходил доктор. Удивляться нечему, конечно. У моей сестры Кать двое сыновей докторами в Америке…

– Вот именно что! Удивляться вообще нечему. Стыд-то какой, если бы он вообще не пришел на твои похороны – после того как ты оставил у него столько денег за все эти годы. Лодыжка-то у тебя подворачивалась в любое время дня и ночи…

– А на моих похоронах были Старый Учитель и Учительница…

– А на моих – Старый Учитель, Учительница и Рыжий Полицейский…

– А на моих – Старый Учитель, Учительница, Рыжий Полицейский и Сестра Священника…

– Сестра Священника! И брюки на ней были, а?..

– Странное дело, что Манус Законник не пришел на похороны Катрины Падинь…

– Правда, странно, – или Сестра Священника…

– Или хотя бы Рыжий Полицейский…

– Он в этот день проверял лицензии на собак в Баледонахи…

– Да ни одна собака не поселится на ваших завшивленных пригорках…

– …Был там Томас Внутрях со счастливой ухмылкой.

Все же Нель-то при нем, хоть Катрина ушла…

– Уверяю тебя, Катрина Падинь, даже если б я весь кровью изошел, я б на твои похороны явился. Я ж обещал, что даже если мне придется ползти на коленях, я туда доберусь, но клянусь тебе, я ничего не слыхал о них до того самого вечера, как тебя уже похоронили…

– И балабол же ты, Штифан Златоуст. Давно ты здесь? Я и не знала, что ты явился. Вот же погибель…

– …На моих похоронах было полно людей. Приходской священник, викарий, викарий из Приозерья, францисканец, двое монахов из братии в Ярком городе, Учитель и Учительница из Озерной Рощи, Учитель и Учительница с Западного мыса, Учитель из Сайвиной Обители, Учитель из Малой Долины и Младшие Учительницы. А еще ассистент из Кил…

– Конечно, все они были, до единого, Мастер. И Билли Почтальон тоже. Правду сказать, он в этот день очень помог. Завернул и затянул винты на гробе, помог вынести его из дома и опустить в могилу. Честью клянусь, не мешкал, не ленился. Снял пиджак и взялся за лопату…

– Вор! Похотливый грабитель!..

– А на моих похоронах было пять автомобилей…

– Ага, мотор этого хлыща, что получил наследство в Озерной Роще, застрял посреди дороги, и твои похороны из-за этого задержались на час…

– А у Пядара Трактирщика было по крайней мере тридцать автомобилей. А у него самого два катафалка…

– Клянусь душой, как говорится, что у меня катафалк тоже был. Моя старуха не успокоилась, пока ей не выделили: “Растрясут кишки-то на плечах людей или на старой тележке”…

– О, это ей легко было, Придорожник, с моим-то торфом…

– И с моими бродячими водорослями…

– …Хоть у Катрины Падинь на похоронах и было столько выпивки, людей-то едва набралось, чтобы нести гроб до церкви. Да и те стали друг с другом лаяться. Тело пришлось опускать дважды, такие они были тепленькие. Честное слово: прямо с грохотом посреди дороги…

– Божечки, обобожечки мои!

– Вот тебе чистая правда, Катрина, дорогая: нас от паба Валлийца шло всего шестеро. Все остальные или отправились в паб, или отстали по дороге. Мы уж думали, придется женщин звать покойницу нести…

– Божечки! Не верьте ему, кислой морде…

– Чистая правда, Катрина. Весу в тебе было порядочно. В постели ты долго не лежала, пролежнями не страдала. “Надо под нее двух стариков поставить”, – сказал Пядар Нель по дороге к Сайвиной Обители. Мы бы и рады были тем старикам, Катрина. Пядар, сын Нель, был на костылях, а сын Кити и сын Бридь Терри опять накинулись друг на друга: каждый старался взвалить на другого вину за раундтайбл, который разломали накануне вечером. Краше правды нету слова, Катрина, дорогая. Честью клянусь, и я не стал бы подставлять плечо под твой гроб, и дальше одного фута с ним не прошел бы, кабы знал, что у меня слабое сердце…

– Слишком занят был своими ракушками, вздорный ты брюзга…

– “Даже сейчас она у нас упирается, как старый мул. Дьявол побери мою душу, желает она того или нет, но отправится на кладбище, а там и в могилу”, – сказал Бриан Старший, когда он сам, я и сын Кити несли тебя по дороге в часовню…”

– “Ни словом не соврал, тесть”, – сказал Пядар Нель, отбросил свои костыли и тоже пристроился под гроб…

– Обобожечки мои! Сын этой заразы меня нес! Бриан Старший меня нес! Мерзавец бородатый! Конечно, гроб перекосило, если этот кособокий криволапый увалень встал под ним. Обобожечки мои! Бриан Старший!.. Сын Нель! Эй, Муред! Муред… Да если б я об этом прознала, я бы лопнула. Лопнула бы на том самом месте…

6

– …Так вы говорите, что жеребчиков не страхуете?..

– Ни один страховой агент вроде меня на это не пойдет, Шонинь.

– Вы думаете, что сильно рискуете, застраховав такого славного жеребчика. Это было б очень кстати, если что с ним случится, – горсть деньжат получить…

– Я сам чуть было не получил горсть деньжат, Шонинь, – в конкурсе кроссвордов в “Воскресных новостях”. Пятьсот фунтов…

– Пятьсот фунтов!..

– Да, честное слово, Шонинь. Мне всего одной буквы не хватило…

– Я вас понимаю.

– Требовалось последнее слово из семи букв, заканчивается на “т”. В пояснениях написали, что оно означает “приспособление для замедленного перемещения в воздухе”…

– Понимаю.

– И я сразу подумал, что это “аэростат”, но в нем было восемь букв…

– Понимаю вас.

– “Нет, не то”, – говорю. Очень долго размышлял, ломал голову и так, и эдак. “Парашют” – написал я в конце концов…

– Понимаю.

– И представляешь, когда в газете поместили ответ, там было написано “парашут”! Будь проклята эта упрощенная орфография с реформами[125], Шонинь! Будь у меня револьвер, я бы вышиб себе мозги. Этот случай значительно укоротил мою жизнь…

– Вот тут я вас очень понимаю.

– …Клянусь дубом этого гроба, я дала Катрине Падинь фунт…

– …И улыбка на лице у ней такая ясная…

– Такая улыбка – предвестник несчастья для Молодого Учителя! Богом клянусь, что он может кончить, как Старый Учитель. На нашей школе просто заклятье какое-то, здесь у женщин никак не складывается с учителями…

– …И вот какой совет написал я Конканнану после того, как он выиграл Всеирландский полуфинал в составе Голуэя:

“Конканнан, дружище, – сказал я. – Если не сможешь пнуть как следует мячик в финале против Керри, пни что-нибудь еще! Необходимо, чтобы были равные условия. Судья будет на стороне Керри в любом случае, но все получится. Силы у тебя есть, навыки тоже. Каждый раз, когда ты будешь что-нибудь пинать, я трижды буду кричать “Ура!” в твою честь”…

– …Обожаю Гитлера! Только бы он высадился в Англии!.. Думаю, он закопает всю эту Англию к чертовой матери совковой лопатой. Выметет все это английское свинство поганой метлой, чтоб летели они впереди своего визга, и набросает миллион тонн мин им под самое брюхо…

– Боже сохрани!..

– Честно говоря, Англию не стоит осуждать. Там много рабочих мест. Что без нее будут делать молодые люди из Баледонахи, с Паршивого Поля или из Сайвиной Обители?..

– Или старый хрыч из наших краев, у которого есть надел земли на окраине деревни, где лучше всего откармливать скотину…

– …Après la fuite de Dunkerque et le bouleversement de Juin 1940, Monsieur Churchill a dit qu’il retournerait pour libérer la France, la terre sacrée

– …Не стоило тебе, Пядар, позволять прожженному еретику так оскорблять твою веру… Ух, Господи, если бы только я там был, я бы спросил его так, Пядар: “Ты вообще знаешь, что существует Бог? Конечно, ты больше похож на корову или теленка… или даже на щенка”. Всякая собака озабочена тем, чтобы набить себе брюхо. Может собака есть мясо в пятницу – она и ест, и ничуть не претит ей. Но и не каждая собака станет его есть… Как-то раз у меня дома был припрятан кусочек мяса. “Приберегу-ка я его до субботы, – говорю, – завтра постный день, ни кусочка мяса”… В пятницу после обеда иду с огорода с пригоршней картошки. Увидел протестантского служителя, тот собрался охотиться на птиц. “Вольно же тебе, прожженный еретик, ты ни единой пятницы пропускаешь, чтобы не поесть свежего мяса. Ты больше похож на корову или теленка… или даже на щенка”. Когда я вошел в дом с пригоршней картошки, дверца шкафа висела на одной петле, и ни единого волоконца мяса не осталось! “Собака или кошка, это наверняка, – сказал я. – Уж как я тебя схвачу, тебе это даром не пройдет – есть мясо в пятницу! Так мне и надо, раз я не выгнал их из дома и не закрыл за собой дверь”. На улице я их и нашел. Протестантский пес грыз мясо, а мой собственный лаял на него, стараясь ему помешать. Я схватил вилы. “Очень легко распознать, чей ты, – заорал я, – раз ты ешь мясо в пятницу”. Собрался воткнуть в него вилы по самую рукоятку, но грязная тварь бросилась бежать со всех ног. Тогда я протянул мясо нашему псу. Прости меня, Господи! Не должен был я вводить его в искушение. Но он и кусочка не отъел. Не притронулся. Вот что ты думаешь? Он знал, что это неправильно… Так почему же ты, Пядар, не сказал ему, что не позволишь оскорблять твою веру? Господи, если бы я там был!..

– Да как бы я мог? Протестантская собака у меня никогда ни кусочка мяса не украла…

– Но испанцы же едят мясо каждую пятницу, и им можно, а они ведь католики.

– Это враки, пустомеля!

– Папа дал им разрешение…

– И это враки! Ты прожженный еретик…

– …Так вот, значит, как вы говорите, дорогой Мастер? Если бы меня протирали – как вы его называете, Мастер?.. Вот да – метиловым спиртом вовремя, у меня не появились бы пролежни. Мастер, дорогой, так ведь никто и не заботился обо мне как следует. Полудурки. Ученье – свет. Метиловый спирт. Как жаль, что я раньше об этом не знал! Говорите, он в бутылках бывает. Честное слово, Мастер, должно быть, это такие бутылки, что Учительша покупает у Пядара Трактирщика. Мне говорили, что она их покупает целую кучу. Для Билли…

– Да не эти, Мартин Ряба. Таких бутылок в трактире совсем не водится. Пьет она, блудница. Пьет, определенно. Или так – или Билли пьет. Или оба. Ну и способ спустить честно нажитые деньги, Мартин Ряба…

– Уверяю тебя, Мартин Ряба, даже если б я весь кровью изошел, я б на твои похороны явился. Я ж обещал, что даже если мне придется ползти на коленях…

– Муред! Муред! Ты слыхала, что опять несет Штифан Златоуст? Вот ведь засранец… Эй, Муред, ты слышишь? Эй, Муред! Что-то ты притихла последнее время. Ты слышишь меня, Муред?.. Пора бы тебе сказать что-нибудь. Я вот толкую про этого пустобреха Штифана Златоуста. До последнего времени и знать не знала, что он тут. Они здесь плохо воспитаны, Муред, никому-то ничего и не расскажут. Гляди, как они скрывали от меня про Штифана Златоуста…

Ой, знаю я, что Мартин Ряба явился. Я с ним говорила. Его как раз пытались положить на меня сверху…

Правда твоя, Муред. Уж если стоит над человеком крест, то легче и распознать его могилу. Совсем скоро и мой крест тоже будет готов, но говорят, будто Островной мрамор истощается и трудно найти приличный камень, чтобы сделать крест. Мартин Ряба говорит, теперь нужны большие знакомства, чтобы тебе вообще крест поставили. Но, по его словам, с моим крестом все равно поторопятся…

Нет, он так не говорил. Это ты говоришь, Муред… На Острове столько мрамора, что его никогда до конца не использовать! Вот что, Муред, сплетни тебя до добра не доведут! С чего это мне возводить напраслину на порядочного человека? Ни он, ни я и на этом поле лжи не лукавили, с тех самых пор, как нас упрятали в эту юдоль скорби…

Ты рассказывала мне, что сказала моя невестка: “Да мы по миру пойдем еще прежде, чем начнем покупать кресты”. Ей-ей, все мне ясно. Ты опять подслушивала у черного хода, Муред, – как и в Верхнем мире… И теперь, Муред, не стоит это отрицать. Ты подслушивала у черного хода. А те истории, что ты рассказала здесь Доти или Норе Шонинь о моей жизни, – откуда еще тебе их взять, как не от моего черного хода?

О, ты подслушивала, как я сама с собой разговаривала на ходу!.. И за стеной, когда я в поле работала! Знаешь, Муред, негоже это – подслушивать у черного хода, и на дороге, и из-за стены…

Послушай-ка, Муред! Почему все на погосте на меня ополчились? Почему не выбрали кого-нибудь другого, чтобы перемывать ему кости? Это все потому…

Так, значит, не потому, что надо мной нет креста, говоришь?! Так почему тогда? Почему?

Кладбищенские невзлюбили меня с тех самых пор, как я пошла против них. О, значит, я пошла против них! И как же это я против них пошла, Муред?..

Теперь я тебя понимаю. Я проголосовала против Норы Шонинь! Разве ты не чуешь в глубине души, Муред, что иначе-то я и поступить не могла. Лахудра с грязными ногами. Подарочек морякам. Со-ан-со

Ты говоришь, что прежде всего она была единым кандидатом от тех, что За Пятнадцать Шиллингов. И при этом их не волновали ни грязные ноги, ни утки, ни моряки, ни тайное пьянство, ни Со-ан-со, Муред…

Как меня назвал Учитель, ты говоришь?.. “Короста”. Коростой он меня назвал – за то, что я проголосовала против Партии Пятнадцати Шиллингов. А я не против Пятнадцати Шиллингов голосовала. Против Норы Шонинь, чванливой задницы. Ты же знаешь, как всегда голосуют наши на земле. Нель, зараза, единственная предала. Проголосовала за эту новую партию, чтобы получить дорогу прямо к своему дому…

И еще вот как Учитель меня назвал. Повтори-ка, Муред … “Дрянь”! Дрянь, Муред!.. Из-за того, что я заговорила с Джуан Лавочницей после всех ее оскорблений. О Боже всемогущий! Не заговаривала я с ней, Муред. Это она со мной заговорила, Муред. Я про это расскажу Учителю. Расскажу все как есть, без утайки. “Катрина, – сказала она. – Катрина Падинь, ты слышишь? – так она сказала. – Я благодарна тебе за то, что ты отдала нам свой голос. Ты была отважной женщиной…” А я даже совсем не притворялась, Муред, что слушаю эту тощую гузку. Если бы я ей что-нибудь и ответила, то скорее сказала бы так: “Ах ты тупая баба, не за тебя я голосовала, и не за Пядара Трактирщика, и не за тех, которые За Фунт. Я голосовала против Со-ан-со – Норы Шонинь…”

А он сказал, что я перебежчица, – из-за того что говорила с Норой Шонинь и пыталась быть с ней приветливой… после того как поносила ее всюду, с тех самых пор, как явилась на кладбище. Господи Иисусе Христе, Муред! Я говорила с Норой Шонинь!.. Это как же, Муред?.. Вот как он меня назвал, Учитель! Это он Нору Шонинь так назвал, Муред. Как же еще!..

И он назвал меня Со-ан-со, Муред. Со-ан-со! Я лопну. Лопну я. Лопну…

Интерлюдия номер семь

Грязь уплотненная

Грязь кладбищенская

БРИАН СТАРШИЙ


1

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

Кладбище – это пергамент, туманные слова коего суть паутина человеческих мечтаний; выцветшие чернила – дерзость людских усилий; сморщенные листы – века людской тщеты…

Наверху земля, море и небо – это свежая, богато изукрашенная рукопись. Каждая изгородь – торжественный вензель. Каждая тропинка – поток цвета. Каждое кукурузное поле – раззолоченная буквица. Любая освещенная солнцем вершина холма или врезающийся в землю извилистый залив – сложносочиненные предложения красоты. Каждое облако – славная точка лениции[126] над пурпурными заглавными буквами острых вершин. Радуга – словно апостроф между прекрасным полушарием неба и великолепным полушарием земли. Здесь задача писца – запечатлеть Благую весть красоты на пергаменте земли, моря и неба…

И все-таки даже тогда лиственные деревья – незаконченные предложения на гребне холма. Оконечность мыса на берегу бегучего моря – черная точка. Отсюда на горизонте полувыписанные буквы тают в кляксах чернил…

Цвета блекнут под пером, и руку писца охватывает дрожь…

Кладбище требует свое… Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

2

– …Ты кто?.. Кто ты, говорю? Ты глухой, что ли? Или немой… Ты кто такой?.. Дьявол побери твою душу, ты кто есть?..

– Я не знаю…

– Клянусь чешуйкой маслюка[127], Том Рыжик! Ты чего такой чудной, Том? Я Катрина Падинь…

– Катрина Падинь. Ты Катрина Падинь. Вот так. Катрина Падинь. Катрина Падинь, значит…

– Ну да. Катрина Падинь. Давай, не тяни кота за хвост. Как они там, наверху?

– Как они там, наверху? Там, наверху. Там, наверху, верно…

– Почему ты просто не можешь ответить человеку, который с тобой разговаривает, Том Рыжик? Как они там, наверху?..

– Кому-то хорошо. Кому-то плохо…

– Ну, дай Бог здоровья рассказчику! Кому хорошо и кому плохо?..

– Только мудрец скажет, Катрина. Мудрец тот, кто скажет, Катрина. Мудрец тот, кто скажет, кому хорошо, а кому плохо. Мудрец, честное слово…

– А не знаешь ли ты, раз ты из ближней деревни, хорошо или плохо себя чувствуют наш Патрик, его жена, Джек Мужик?..

– А ведь верно, я из ближней к вам деревни, Катрина. Из ближней к вам деревни, это точно. Ни слова лжи нет в том, что я из ближней деревни…

– Пораскинь немного мозгами, говорю тебе. Тут робеть совсем незачем. Не больше, чем там, наверху. Так кому хорошо и кому плохо?..

– Кать Меньшая и Бидь Сорха часто хворают. Честное слово, иногда им приходится плохо…

– Тоже мне история! Я вообще не помню ни дня, когда бы они не хворали. Разве что когда покойника нужно было обрядить или оплакать. Так что самое время им хворать. Они уже при смерти?.. Ты меня слышишь? Бидь Сорха и Кать Меньшая при смерти?..

– Одни люди говорят, что они еще выкарабкаются. А другие говорят, что нет. Мудрец тот, кто скажет…

– А Джек Мужик?.. Джек Мужик, я тебя спрашиваю? Как он?.. У тебя что, язык ревматизмом свело?..

– Джек Мужик. Джек Мужик, да. Да, конечно, Джек Мужик. Люди говорят, что ему плохо. Говорят, что ему плохо, это точно. Может быть, плохо. Верно, может быть… Но во многом из того, что говорят, нет ни зернышка правды. Во многом, честно. Наверно, ему вовсе не плохо…

– Можешь ты, наконец, перестать валять дурака и сказать мне, не слег ли Джек…

– Я не знаю, Катрина. Не знаю, могу тебе разве что соврать…

– “Могу тебе разве что соврать!” Будто тебе впервой врать. А как поживает Нель?.. Как поживает зараза Нель?

– Нель. Да, конечно. Нель, Нель, конечно. Нель и Джек Мужик. Нель Падинь…

– Да, да, Нель Падинь! Я тебя спросила, как она поживает.

– Люди говорят, что ей плохо. Говорят, что ей плохо, точно…

– А на самом деле? Или это опять ее фокусы?..

– Некоторые говорят, что да. Говорят, это точно. Может быть, так ей и есть. Может быть, без всяких сомнений. Но вообще много чего говорят…

– Неладен будь твой беззубый рот! Ты ж наверняка слышал, выходит ли она из дому, на ногах ли или слегла…

– Слегла. Может быть. Точно. Точно может быть…

– Страсти Христовы! Послушай меня, Том Рыжик. Как там Баб, которая в Америке?

– Ваша Баб, которая в Америке. Баб Падинь. Она в Америке, это точно. Баб Падинь в Америке, так и есть…

– Но как она?

– Не знаю. Честное слово, если б я знал, Катрина…

– Видно, сам черт не знает, слышал ты что-нибудь про нее или нет. Может, ей плохо…

– Люди говорят, ей плохо. Говорят, это точно. Ей – может быть…

– А кто это говорит?..

– Вот честно, мог бы тебе соврать, Катрина, но не знаю. Не знаю, честно. Может быть, с ней ничего плохого…

– А кто получил ее деньги?.. Кто получил деньги Баб?..

– Деньги Баб Падинь?..

– Ну да, какие же еще? Деньги Баб… Кто получил деньги Баб?..

– Вот ничегошеньки не знаю, Катрина…

– Оставила она завещание?.. Наша Баб уже оставила какое-нибудь завещание? Какой же ты раззява.

– Ничегошеньки я про это не знаю, Катрина. Мудрецу виднее…

– Но что говорят про это люди в нашей деревне? Или в вашей деревне? Говорят ли, что Патрик получит наследство? Или что Нель его получит?

– Одни говорят, что получит Нель. Другие – что Патрик. Многое толкуют без единого зернышка правды. Сам я не знаю, кто его получит. Мудрец тот, кто скажет…

– Ты бессловесный беззубый чурбан! Во всем, что каждый говорил до тебя, был хоть какой-то смысл, – пока ты не появился! Как дела у Томаса Внутряха?.. Томас Внутрях. Ты меня слышишь?..

– Слышу, Катрина. Я тебя слышу, это точно. Томас Внутрях. Честное слово, есть такой человек. Так что он есть, это точно. Ни слова лжи нет в том, что Томас Внутрях – есть…

– А где он есть-то?

– В твоей деревне, Катрина. Где же еще? В твоей деревне, точно. Я-то думал, тебе хорошо известно, где он был, Катрина. Был он в твоей деревне, всю свою жизнь, я так думаю. Верно?

– Волдырей тебе в пасть! Я тебя спрашиваю, где он сейчас… Где Томас Внутрях сейчас?

– Ничегошеньки не знаю. Могу только тебе соврать, где он сейчас, Катрина. Если б знал, какое сейчас время дня, да я и этого не знаю. Не знаю, точно. Он может быть…

– Но до того, как ты умер, где он был?

– В твоей деревне, Катрина. Он был в твоей деревне, наверняка. В твоей деревне, это точно.

– Но в котором доме?..

– Честное слово, я этого не знаю, Катрина…

– Но ты же знаешь, не переселился ли он из своего дома, потому что у него протекала крыша или еще из-за чего-нибудь…

– Люди говорят, что он в доме Нель. Другие говорят, что он в доме Патрика. Много чего говорят, в чем нет…

– Но он не в своем доме?.. Ты слышишь меня? Томас Внутрях не в своем доме?..

– Томас Внутрях в своем доме? В своем доме… Томас Внутрях в своем доме. Честное слово, он – может быть. Точно. Он точно может быть. Мудрец тот, кто скажет…

– Дурной ты балабол, вот ты кто, Том Рыжик! У кого земля Томаса Внутряха?

– Земля Томаса Внутряха? Честное слово, у него есть земля. У Томаса Внутряха есть земля, определенно. У Томаса Внутряха правда есть земля. У него есть земля…

– Но у кого эта земля сейчас? Она все еще у самого Томаса? Или, может, у Патрика? Или, может, у Нель?..

– Патрик, Нель, Томас Внутрях? Ну да, Патрик, Нель…

– Провались ты прямиком к дьяволу, только скажи мне, у кого земля Томаса Внутряха?..

– Одни говорят, что она у Патрика. Другие – что у Нель. Много чего говорят, без единого зерна…

– Но ты уверен, что у самого Томаса Внутряха нет земли?.. Ты уверен, Том Рыжик, что у самого Томаса Внутряха нет сейчас земли?..

– У самого Томаса Внутряха? Есть ли у него земля? Честное слово, может быть, у него – может. Мудрец тот, кто скажет, у кого земля Томаса Внутряха…

– Ах ты, срань бестолковая! Хорошеньким же подарком меня наградили: Том Рыжик! Мешок недугов! Тяжкая же болезнь привела тебя сюда. Не будь ее, ни в жизнь бы ты здесь не оказался и не сгнил бы. Конечно, за острый-то язык никто бы тебя убивать не стал. Вот ведь ценное приобретение для нашего кладбища – куча рыжего хлама! Пошел вон! Тьфу!..

3

– …Я упал со стога овса…

– …Кобылка с белым пятном…

– Разрази дьявол тебя и твои бессмысленные стихи. Ты разве не видишь, что у меня забот полно, я знать не знаю, не собирается ли моя там, дома, отдать все хозяйство старшему сыну…

– …У меня полоска земли на окраине деревни…

– “У сына Шона дочь была, здоровая, как мужик…”

– …Monsieur Churchill a dit qu’il retournerait pour libérer la France, la terre sacrée. Mon ami, французы возьмут Gaullistes, а les Américains и les Anglais – la France. Это такое promis у этих Messieurs Churchill et Roosevelt … Это такое prophétie … Prophétie … Пророчество, je crois en Irlandais

– Предсказание. Так мы это называем на Дивных Лугах Восточного Голуэя. Вот это настоящий, старый ирландский язык…

– О! Ну вот опять она завела!

– И было предсказано, что долина сравняется вышиною с холмом[128]. Я помню, были времена, когда люди опасались не коснуться шляпы перед бейлифами и слугами графа, не говоря уже о нем самом. А теперь люди скорее ожидают, что сам граф приподнимет перед ними шляпу. Клянусь спасением души, я сама видела, как он однажды поклонился Нель Падинь…

– Зараза! Спесивая чувырла! Она отдавала ему носки и цыплят задаром, чтобы к ее дому построили дорогу. И комар носу не подточит. Она знала, что ему это тоже пригодится для охоты на птиц…

– А в другой день я видела, как он поклонился Норе Шонинь…

– Граф – человек культурный, оныст

– В крестец тебе оныст, Норушка Грязные Ноги…

– …А еще в пророчестве было про “яйцо коварства”. Это и есть мина, которая нас убила…

– …И то, что Антихрист явится перед концом света и что три рода людей покорятся ему. Я вот так считаю, что сейчас нам до этого очень близко. До чего мир-то докатился: те, что сидят на доле, лопают мясо по пятницам с той же алчностью, что и прожженные еретики…

– …Прежде чем настанет конец света, должен где-то еще явиться мельник, у которого на ноге две пятки. И звать его будут Пядар Риштярд. Я о нем уже частенько слышал. Толковал я с Молодым Учителем – сразу после того, как он пришел в нашу школу. “Совершенно верно, – сказал он. – Этот человек из наших краев”. Он мне и место назвал, да чтоб я его помнил. Какое-то место где-то там, – в общем, неважно. Ну да. “Честное слово, – говорит он. – Я его хорошо знаю, и вот истинная правда: у него на ноге две пятки. Он мельник, а зовут его Пядар Риштярд…”

– …Все должны зарабатывать себе на хлеб в поте лица своего, ну разве не так?..

– Вовсе не так. Взгляни на Билли Почтальона, который живет на заработанное в поте лица Старого Учителя. Или, думаешь, сын Нель Падинь своим потом зарабатывает, раз ему удалось получить сотни фунтов? А Томас Внутрях так вообще всегда зарабатывал в поте лиц Катрины Падинь и Нель. Очень скоро Нель получит себе на хлеб насущный заработанное в поте лица Баб…

– Божечки! Да чтоб не дожить ей до этого дня!..

– А еще то, что человек по имени Диавол Эйра[129] будет править Ирландией. А разве не так?

– Да ну, это у тебя вовсе не из пророчества Кольма Килле…

– Лжешь! Это у меня и есть пророчество Кольма Килле…

– Не верь пророчеству Кольма Килле, пока не прочтешь его в правильной книге. А единственная правильная книга…

– Это та, которая у меня: “Зе Тру Професиз оф Сент Колумкилле”[130].

– Погоди ты. Позволь мне сказать. Я писатель. “The True Prophecies of Saint Columkille” – это книга, которую издали, чтоб сбивать с толку народ…

– Ты лживый горлопан и пустобрех!..

– Так и есть – врет и не краснеет!..

– Я писатель…

– Да напиши ты хоть столько, чтоб покрыть своими книгами все небо и даже сверх того, ты все равно врешь! Разве святой человек, такой как Кольм Килле, мог писать книгу, чтоб сбивать с толку народ!..

– Вот именно! Святой. А ты оскорбляешь веру. Ты еретик. Неудивительно, что Антихрист уже у самого нашего порога. Знаешь ли ты вообще, что существует Бог?..

– Я самый старый обитатель этого кладбища. Дайте сказать…

– Сейчас истинное пророчество Кольма Килле есть только у одного человека: у Шона Кити из Баледонахи…

– Какое совпадение! Это же твой собственный двоюродный брат.

– И у Верещаника из Баледонахи тоже есть…

– Сдается мне, что пророчества теперь бродят по миру, а крапивные пустоши Баледонахи для них все равно что Святая Земля…

– Во всяком случае, там можно найти пророчество Кольма Килле, чего не скажешь о завшивленных пригорках вашей деревни…

– А у нас в деревне Лиам знатный пророк. Я бы целых два дня из жизни не пожалел, чтоб его послушать. Честное слово, рассуждает с большим умом, и некоторые его пророчества уже сбылись…

– Ложные пророчества Лиама из Сайвиной Обители!..

– И вовсе не ложные. Последнее его пророчество, считай, в чистом виде пророчество Кольма Килле. Но Лиам часто говорит, что пророчества сбываются только на треть, потому и у Кольма Килле две трети пророчеств были ошибочные…

– Ты врешь! Такой святой человек, как Кольм Килле…

– О! Неудивительно, что Антихрист может явиться в любой миг!

– Да идите вы к Богу в рай вместе с Кольмом Килле! В нашей деревне есть пророчество Зловредного Лесовика…

– А в наших местах – пророчество Конана…

– А у нас в деревне – пророчество сына морского разбойника Дырявого Чулка…

– А я слыхал от мужика из Западного Края пророчество бродяги Кахала Лукавого…

– А человек из нашей деревни знал пророчество Штопаного Дна. Он сейчас в Америке…

– В нашей деревне было пророчество Мелсехана Песенника. Он женился в Озерном Краю. Говорят, Мелсехан был святым, а жил в Краю Джойсов[131]

– Брат моей матери сохранил пророчество О’Дугана. “Правило О’Дугана” он его называл…

– А в нашей деревне до сих пор живет человек, который знает пророчество Декана Свифта…

– Это о том, что “дороги проложат через каждый буерак, а по-английски будут говорить в каждой лачуге”. Так и есть! Вот у Норы Шонинь с Паршивого Поля сплошной английский. А рядом с Нель Падинь не осталось буерака, где нет дороги…

– И что “римляне”[132] будут жениться на еретиках. А разве дети здешних людей не женятся на тальянках, иудейках и блеках!..

– Лучше за собой смотрите! Совсем скоро вы узрите Антихриста. Жениться на еретиках… Да знают ли они вообще, что существует Бог…

– Мой сын не хуже тебя знает, что Бог существует, даже после того, как он женился на тальянке…

– …И что старика надо трижды переворачивать в его постели…

– Увы, драгоценный ты мой, никто меня не переворачивал. А вот если б переворачивали, не болели бы так мои ягодицы…

– …И что Голуэй выиграет Всеирландский финал в сорок первом году…

– В сорок первом? А может, в каком другом году?..

– Да нет же, нет. Почему – в другом году? Сорок первом. В каком же еще! Или ты поперек пророчества скажешь?

– Вот она, Война двух иноземцев. Ибо сказано в пророчестве: “в шестнадцатом году ирландская земля будет сочиться кровью”. И разве так и не было в этом году? Бой был в Дублине под самую Пасху…

– Проснись, человече. Это лет тридцать назад было или около того…

– Почему тридцать лет? Бой был на Пасху, а я скончался на праздник Пречистой Девы…

– Проснись, родной! Ты думаешь, будто в этом году здесь очутился?..

– Ну насчет шестнадцатого года-то он прав…

– Слушай, сын Патрика Лауруса, есть у тебя хоть капля ума? Кольм Килле сроду такого не говорил…

– Он, может, и нет, а Бриан Рыжий – сказал. А тот знает пророчество Бриана Рыжего. И мой дядя тоже знал:

“На шестнадцатый год кровь в назначенный час

оросит лик ирландской земли.

На семнадцатый год спросят женщины вас:

о, куда все мужчины ушли!”

Женщины из Баледонахи, с Паршивого Поля, из Сайвиной Обители, из Пастушьей Долины, с Озерной Рощи и из Старого Леса – все об этом уже спрашивают. Как же, ты думаешь, им прожить следующие несколько лет, если ни одного мужчины больше не останется?

Я слышал, как мой дядя говорил, что в пророчестве Бриана Рыжего женщина и дочь ее будут стоять на мосту в Озерном Лесу и узрят человека, грядущего к ним с востока. Он будет блек, но, честное слово, они поймут, что он не виноват. И обе они ринутся на него, как собаки. И ужас поселится в сердце того человека. Но две женщины примутся нападать друг на друга, и каждая станет говорить, что он – ее. И человек побежит со всех ног от этого безобразия. Говорю вам, это будет в те времена, когда мужчин недостанет…

– Неудивительно, что они женятся на тальянках, иудейках и блеках.

– С тех пор как эта весть достигла наших домов, не осталось ни единого мужчины, который не уехал бы в Англию. Полагаю, что “осень хилых женщин”, как называл ее мой дядя, уже близка. Женщины с Паршивого Поля не могут найти себе мужчин, чтобы замуж выйти. Женщины из Баледонахи и Сайвиной Обители – тоже. Вот почему и сам я так хочу уехать в Англию: не то женщины разорвут меня на куски промеж собой… И буду я как Билли Почтальон…

– Сын Патрика Лауруса, и сам ты, и твой дядя порочите женщин Ирландии…

– Да разве Старый Учитель не делает это поминутно!..

– Сын Патрика Лауруса, вы с твоим дядей оскорбляете веру. Прожженные еретики…

– Все говорят, что лучшие мужчины, цвет нашей мужественности, покидают страну. Вот поэтому я полагаю, что если все мы ожидаем пришествия Антихриста и конца света и если суждено так, что в нашей части страны лежит дорога в ад, не будет нам отбоя от бесчисленных блекгардов[133], какие поналезут к нам из Яркого города, из Дублина и, конечно же, из самой Англии. Я опасаюсь за наших сестер…

– Попридержи язык, отродье Патрика Лауруса!..

– Сам попридержи язык, отродье…

– А я вот считаю, что Англия вскоре провалится ко всем чертям. Гитлер…

– А в пророчестве Катрины Падинь сказано, что жена ее сына будет здесь после следующих родов…

– Божечки!..

– А вот я бы верил пророчествам. Но главное, чтобы не было тут никаких кривотолков. Я не говорю, что верю в какое-то особое пророчество, но полагаю, что у людей может быть такая способность. Есть такие способности, о которых наука ничего не знает, потому что их нельзя проверить экспериментом. Поэт – это во многом то же самое, что и пророк. “Вития” – вот как римляне называли поэта: то есть человек, которому даровано видеть или предвидеть. Я изложил эту точку зрения в стихотворении “Путеводная звезда” в моем сборнике “Золотые звезды”…

– Разрази тебя дьявол, ты не создал на земле ничего хорошего, кроме своих беспутных стихов…

– Закрой рот, мерзавец. Трудно тебе было добиться хоть чего-то дельного на земле, раз твои отец и мать не заложили в тебя ни капли хорошего. Они позволяли тебе торчать дома, следить за углями и искрами и болтать вздор, в то время как сами изнуряли себя работой… Вот почему предсказано в пророчестве, что иноземцы высадятся на Западном мысу и двинутся на восток…

– И будет полно мужчин для женщин с Паршивого Поля, из Баледонахи и из Сайвиной Обители…

– Ты оскорбляешь веру…

– Важный Генерал, что поведет их, спустится к реке у моста в Озерной Роще, чтоб напоить коня. И выстрелит в него ирландец, и убьет коня…

– Что же это за Важный Генерал, если он сразу не найдет другого коня? Или ты думаешь, если б он увидел ладного, крепкого жеребчика, он бы сразу не взял его себе?..

– Это Война двух иноземцев. Я был на болотной канавке и укладывал торф, когда ко мне подошел Патс Шонинь: “Эй, а ты слышал новость?” – говорит он.

“Ни черта я не слышал”, – говорю я.

“Кайзер вчера напал на бедных бельгийцев”, – говорит он.

“Очень жалко их, – говорю я. – Так ты думаешь, это Война двух иноземцев?”

– Проснись, человече! Война-то эта давно кончилась…

– …Старый Учитель сказал, что вот-вот должна начаться Мировая война, раз уж женщины стали такие ветреные…

– И Томас Внутрях тоже это говорил: “Дьявол побери твою душу, голубушка, ведь это же конец света, вот так люди и теряют свою добрую природу. Вот глянь хотя бы на мою лачугу без крыши…”

– Когда страховщик начал ходить по домам, не было ни единого, где бы он не упоминал о Войне из Предсказания: “Сейчас или никогда, – говаривал он. – Пора бы вам хотя бы слегка застраховать себя. Ведь совсем не страшно, если убьют того, кто застрахован. Потому как если убьют, то за него должны выплатить кучу денег в конце войны. Нужно только постоянно носить с собой страховые бумаги и показывать их, если…”

– Ох, неужели этот пройдоха меня провел…

– Секреты ремесла…

– Катрина сама сказала, что на следующий день случится Последняя война. “Островной мрамор истощается, – сказала она, – а в пророчестве было сказано, что, когда мрамор на Острове закончится, настанет конец света”.

– Божечки! Островной мрамор. Островной мрамор. Островной мрамор! Я лопну!..

4

– Спокойней, Колли, имей терпение…

– Дай досказать мою историю, мил-человек: “Я снесла яичко! Я снесла яичко! Теплое, свежее, на навозной куче”…

– Ну да, Колли. Хотя это, конечно, совсем не произведение искусства, я думаю, ему все же сопутствует некий туманный и глубокий смысл. С историями подобного сорта всегда так бывает. Ты же знаешь, что писал Фрейзер в “Золотой ветви”[134] … О, прости, Колли, я забыл, что ты не умеешь читать… А теперь, Колли, позволь мне сказать… Колли, позволь мне сказать. Я писатель…

– …Оныст, Доти. Майринь провалилась. Будь она в меня или в мою дочь, она не провалилась бы. Но она переняла все от Падиней и Лиданей. Монахини в монастыре не смогли вложить ей в голову ни толики науки. Ты не поверишь, Доти, но она начала называть своих учителей “заразами” и “суками”!.. Честной двигарь, Доти. Просто невозможно было отучить ее от грубых слов. А чего же от нее ждать, если она слышала такую речь с рождения, в одном-то доме с Катриной Падинь…

– Божечки! Норушка…

– Не подавай виду, что ты вообще ее слышишь, Доти, дорогая. Неужели ты сама не понимаешь, что Майринь была обречена на страдания, как сказал Блинкс в “Пламенном поцелуе”… Ты права, Доти. Это двоюродный брат Майринь. Неудивительно, что он пошел в священники, Доти. Вокруг него как раз с рождения было достаточно культуры. Священник всегда заглядывал в дом, когда шел мимо на охоту. Бывали там и птицеловы, и охотники – из Яркого города, из Дублина, и из Англии также. Еще, конечно, Нель, его бабушка, и он все время при ней. Нель – женщина культурная…

– Ой! Ой!..

– Его мать, дочь Бриана Старшего, была в Америке, встречалась там с культурными людьми. Америка – это место большой культуры, Доти. Его дедушка, Бриан Старший, тоже навещал дом время от времени, и, что бы ты ни думала, Доти, Бриан Старший – он тоже культурный человек, по-своему. Он, конечно, такой – как бы это сказать – ну, как есть, Доти. Но по крайней мере у него же хватило культуры не жениться на Катрине Падинь. Оныст…

– Ой! Ой! Соты медовые с блохами…

– Не подавай виду, что ты вообще ее слышишь, Норуся…

– Йеп, Доти… До чего же разными могут быть две семьи. У Майринь есть еще один двоюродный брат: молоденький парнишка, о котором всегда говорит Старый Учитель. Ему удалось выйти в подофицеры на корабле. Как же ему повезло! Марсель, Порт-Саид, Сингапур, Батавия, Гонолулу, Сан-Франциско… Солнце. Апельсины. Синие моря…

– Но ведь на море стало очень опасно с тех пор, как началась война…

– “Герой никогда не избегает опасных дерзаний”, – как сказал Фрикс в истории “Двое мужчин и облако пудры”. Сладостна, сладостна жизнь моряка, Доти. На нем красивые, романтические одежды, и сердце каждой женщины трепещет при виде него…

– Я уже говорила тебе, Норуся, что я слишком старомодна и провинциальна…

– Романтика, Доти, романтика. Я была влюблена в него по уши, Доти. Оныст. Но не проболтайся об этом никому. Ты же понимаешь, Доти, дорогая, что ты моя подруга, а для Катрины Падинь это только повод для сплетен. Раз уж так случилось, что в ней вообще нет культуры, она все время будет выражать о таких вещах свое непросвещенное мнение…

– Не подавай виду, Норуся, что ты вообще ее слышишь.

– Йеп, Доти… Я была влюблена в него по уши, Доти. Он был как бесценная бронзовая статуя, которая дышала жизнью. В его зрачках словно отражался свет звезды над горным озером морозным утром. Волосы у него были как черный шелк… А его губы, Доти. Его губы… Они пылали. Пылали, Доти. Прямо как в “Пламенном поцелуе”…

А какие истории он рассказывал мне о дальних странах. О портах. О бурных морях и штормах, которые вздымают белую пену парусов на вершинах мачт. О широких песчаных дюнах, окаймленных девственными лесами. О продуваемых ветрами занесенных снегом горных пиках. О залитых солнцем пастбищах на границе глухой мрачной чащи… О диковинных птицах, странных рыбах и диких животных. О племенах, у которых вовсе нет денег, а только камни; и о других племенах, которые идут на них войной, чтобы похищать их жен…

– Все это очень культурно, Нора…

– О племенах, которые поклоняются дьяволу, и о богах, которые спускаются к людям, чтобы заигрывать с пастушками…

– И это все очень культурно, Нора…

– И о приключениях, которые случались с ним самим в Марселе, в Порт-Саиде, в Сингапуре…

– Должно быть, это культурные приключения…

– О, я отдала бы ему всю кровь своего сердца, до последней капли, Доти… Я поехала бы с ним рабыней в Марсель, Порт-Саид, Сингапур…

– И после всего этого вы расстались…

– Тогда мы не слишком долго знали друг друга. Просто влюбленные, Доти. Вот и все. Он сидел рядом со мной на диване. “Ты прекрасна, Норита, – говорил он. – Твои локоны блестят ярче лучей восходящего солнца над заснеженными пиками острова Туле”[135]. Оныст, он так и сказал, Доти. “Искорки в твоих глазах сияют ярче, моя Норита, чем Полярная звезда светит моряку, когда тот пересекает Экватор”. Оныст, так и сказал. “Твое лицо милей, моя Норита, – говорил он, – чем белоснежные гребни волн на ласковых пляжах Гавайев”. “Твой стан, Норита, – говорил он, – стройнее пальмовых деревьев, из которых сложены стены сераля на острове Ява. Оныст, так и сказал, Доти. “Твое белоснежное тело мягче света маяка, что ведет моряков в порт Яркого города и зовет меня в верные объятия моей прекрасной Нориты”. Оныст, Доти, он все это сказал. Он поцеловал меня, и губы его пылали… Пылали…

“Очертания твоих статных ног совершенны, Норита, как полная луна, что восходит, словно мост, над заливом Сан-Франциско”. Он схватил меня за бедро…

– Он схватил тебя за бедро, Норита. Дальше, дальше!..

– Оныст, схватил, Доти. “Де гряс, – сказала я, – не хватай меня за бедра”. “Очертания твоих бедер чаруют сильнее, чем вихрь чаек, летящих вослед кораблю”. И он опять схватил меня за бедро. “Де гряс, – сказала я, – оставь мои бедра в покое”. “Твои бедра манят, как Млечный Путь, опрокинутый в ревущие южные моря”. “Де гряс, – сказала я, – оставь наконец мои бедра”. Я схватила с подоконника книгу, которую читала, и ударила его корешком по запястью…

– Но ты же сказала мне, Нора, что огрела его крюком от чайника, как и я…

– Доти! Доти!..

– Но ты мне это говорила, Норуся…

– Де гряс, Доти…

– И что он вытащил нож и попытался тебя зарезать, а потом извинился и сказал, что таков обычай его родной страны: если кто-то кому-то нравится, то ему сразу кладут руку на бедро…

– Де гряс, Доти, де гряс

– И потом вы встречались снова, но он даже палец из носа не вынимал, когда его корабль приходил в Яркий город, и он видел тебя…

– Де гряс, Доти, “палец из носа не вынимал”. Как некультурно…

– Но именно так ты про него и сказала, Нора. А еще ты говорила, что он писал тебе из Сан-Франциско, из Гонолулу, из Батавии, из Сингапура, из Порт-Саида и из Марселя. И ты долго скучала и тосковала, когда от него не было писем, до тех пор пока другой моряк не рассказал тебе, что его зарезали в бистро в Марселе…

– Ах! Ах! Доти. Ты же знаешь, какая я чувствительная. Меня бы очень расстроило, если бы кто-нибудь услышал эту историю. Оныст, меня это очень огорчит, Доти. Ты моя подруга, Доти. Но если ты хоть чуточку разболтаешь, мне это создаст дурную репутацию. То, что он вытащил нож! То, что я могла поступить так некультурно – огреть кого-нибудь крюком для чайника! Ах!..

– Ты сама мне все это рассказывала, уже довольно давно, Нора, но тогда в тебе не было столько культуры, сколько сейчас…

– Угу, Доти. Надо быть неотесанной, как Катрина Падинь, чтобы позволять себе такие замашки. Ты слышала, Муред Френшис рассказывала, как Катрина облила кипятком Бриана Старшего? Она, должно быть, настоящее чудовище. Оныст!..

– Какая жалость, что он не всадил в тебя нож по самую рукоятку, услада морского флота. Где там, ты говоришь, он с тобой сидел? Господи, Господи, бедняга-то и понятия не имел, как ему удача изменила. Сразу было понятно, что в конце его прирежут, если в начале он где-то засел с Норой Грязные Ноги. Зато он получил от тебя великолепный подарок: ценный груз гнид…

– Не подавай виду, что ты вообще ее слышишь, Норуся…

– …Вот что, Том Рыжик. Бога ради, послушай меня. Я ору тебе уже битый час. А ты обращаешь на меня не больше внимания, чем на икру лягушечью. Почему ты меня совсем не замечаешь? Разве там, наверху, мы не знали друг друга, как облупленных?..

– Друг друга, как облупленных, Мастер. Как облупленных…

– У меня к тебе вот какой вопрос, Том Рыжик. Билли Почтальону плохо?..

– Билли Почтальону? Ну да, Билли Почтальону. Билли – Почтальон. Билли – Почтальон, да… Такой, честное слово, есть, Мастер. Билли Почтальон есть, определенно…

– Да чтоб дьяволы и демоны, все тридцать семь миллионов демонов, что собрались у смертного одра Александра Борджиа, унесли Билли Почтальона с собой в ад! Будто я не знаю, что он есть! Ты что же думаешь, Том Рыжик, я не знаю, что Билли Почтальон – есть? Он болен, этот губастый вахлак?..

– Кто-то говорит, что он болен, Мастер, а кто-то – что нет. Во многом, что говорят, нет ни зернышка правды. Но он может быть болен. Он может, честное слово. Он может, точно. Мудрец тот…

– Я тебя вежливо прошу: скажи мне, пожалуйста, может, Билли Почтальону плохо?..

– Ох, может, Мастер. Может, и так, это точно. Может, Мастер. Может, наверняка. Только сам я ничего не знаю…

– Заклинаю тебя силой древности соседских сплетен, скажи мне, что Билли Почтальону плохо… Вот так, Том Рыжик, молодец, Том Рыжик, любименький мой Том Рыжик, яблочко мое золотое, Том Рыжик, ты скажи мне только, правда ли, что Билли Почтальону плохо, и скоро ли он умрет?

– Мудрец тот…

– Умоляю тебя, Том Рыжик, как человека, который вступал брак, как и я сам, – скажи, может ли быть так, что Билли Почтальону плохо…

– Ему – может быть…

– Сокровище мое, зеница ока моего, надежда и отрада жизни моей, Том Рыжик!.. Веришь ли ты вообще в частную собственность?.. Священным именем всех, кто хранит присущий природе институт брака, я требую от тебя сказать мне, Том Рыжик, плохо ли Билли Почтальону…

– Если б я мог хоть что-нибудь сказать, Мастер, я бы сказал вам раньше всех, но я ничего не скажу, Мастер. В таком месте, как это, лучше держать рот на замке, Мастер. Это не место для откровений. У могил есть уши…

– Да будь ты семь раз проклят – сегодня, и завтра, и еще год после завтра, коммунист, фашист, нацист, безбожник, антихрист рыжий, вместилище дурной крови, прогнившее отродье неотесанных деревенщин, отрыжка дурной болезни, гнойная лихоманка, мушиный помет, слизь дождевого червя, жалкий неудачник, которым сама смерть побрезговала настолько, что пришлось посылать за ним болезни; никчемная тварь, тупой охламон, ржавая дрянь…

– Де гряс, дорогой Учитель! Держите себя в руках. Помните, что вы стойкий, благопристойный, культурный христианин. А если будете так продолжать, скоро сможете потягаться с этим чудовищем – Катриной Падинь…

– Учитель, Учитель, ответьте ей. Вы же образованный, Учитель. Ответьте ей. Ответьте Норушке…

– Не подавайте виду, Учитель, что вы вообще слышите эту Со-ан-со

– Со-ан-со! Со-ан-со! Норочка Шонинь обозвала меня Со-ан-со! Я лопну! Лопну…

5

– …Отравленная бутылка, да. Отравленная бутылка. Отравленная бутылка…

– Как-то раз я их обоих видел на крыше дома: Патрика Катрины и Пядара Нель…

– Ты что же думаешь, я не знаю?..

– Честное слово, Бридь Терри, даже если б я весь кровью изошел, я б на твои похороны явился, я бы пришел на твои похороны. Я ведь обещал прийти, Бридь…

– Вот опять Штифан Златоуст болтает… Или это вовсе не он? Одна Пресвятая Дева знает, как мне трудно расслышать здесь любые новости. Паршивый дождевой червь, будь он проклят… Другого подходящего места ему не нашлось, кроме как обязательно залезть мне в ухо… Приполз ко мне прямо из могилы Муред Френшис. Это кладбище кишит червями. Муред-то привыкла, конечно. У нее и наверху всегда было замызганно. Весь дом в пыли и грязи от пола по самую крышу, как корабль по мачту. И под крышей что ни мебель – везде мерзость. Неудивительно, что здешняя грязь ей родная стихия. Да и сама она… У нее же в ушах картошку впору было растить, и башмаков она никогда не чистила перед тем, как пойти на мессу. Ее всегда можно было узнать по ошметкам желтой глины из ямы рядом с ее домом, которые она оставляла по дороге в церковь. И ведь отдыху не знала, пока не протискивалась к алтарю поперед Джуан Лавочницы и Нель, засранка. Кабы она вышла за Бриана Старшего, подобралась бы отличная пара. Сам-то он тоже отродясь не мылся, разве что повитуха его мыла. Говорят, что чистота – добродетель. Ну я даже не знаю. Грязнухи тоже благоденствуют. Я содержала дом в чистоте каждый божий день. Не случалось субботнего вечера, чтобы я не мыла и не скребла все, что было под моей крышей, и даже когда уже едва могла вставать, все равно этим занималась. Но в награду жизнь моя только стала короче.

А это еще что? Что за шум такой? Хоть у меня и заложены уши, это-то я слышу… Еще один покойник. Вот ведь мор. Это даже и не гроб, а старый садок для кур, ну и ну. Теперь они поверх меня каждого бродягу будут класть…

Ты кто?.. Да будешь ты говорить, чертово семя! Мне уши заложило… Сказали, тебя положат в эту могилу рядом с матерью? Что-то я не узнаю твой голос. Но ты женщина. Молодая… Тебе было всего двадцать два. Боюсь, ты наступила на Землю блужданий[136]. Теперь тебе надо надеть саван задом наперед, и тогда, быть может, узнаешь верный путь. Мои дочери уже давно поумирали. Что бы тебе, наконец, не заговорить и не сказать мне, кто ты такая!.. Нужна ли мне духовная помощь?.. Что за духовная помощь?.. Что такое “духовная помощь”?..

Ты дочь Кольма Старшего? Бриан Старший твой дядя! Очень неразумно с твоей стороны пытаться улечься со мной в одну могилу. У меня и без тебя таких, как ты, вокруг хватает. Я тебе даже не дальняя родня. Ступай туда, к своей матери. Я недавно слыхала, как она ныла. Я и смерть-то свою встретила сразу после ее похорон. Тогда еще с неба лило весь день…

Кыш! Прочь от меня, горячка тифозная с Нижних Пригорков! Держись от меня подальше или пеняй на себя! Дом твоего дядюшки Бриана не слишком гостеприимное место, чтобы там околачиваться…

Что ты говоришь? Ты очень хорошо знаешь, какое это негостеприимное место!.. Ты порвала с ним?.. Ты не была в его доме уже год?.. Это тебе только на пользу, сестрица… Повтори-ка это, сестрица. Я ведь и сама недавно то же самое говорила. Этот тип не плеснул на себя ни капли воды с самого рождения. Богом клянусь, ты правду говоришь: твой отец был мужчина чистоплотный, и не подумаешь, что он как-то связан с этим заскорузлым зудилой. Твой отец пошел в свою мать! Он был человек мягкий… Ты приходила к Бриану Старшему год назад… И спрашивала его, не нужна ли ему духовная помощь? Очень неосмотрительно с твоей стороны было предлагать этому паршивцу какую-либо помощь!.. А, ты навещала его от имени Легиона Девы Марии![137] … Ты права. Он и Краткого Розария[138] ни разу не прочел с тех пор, как родился… Он тебе сам так сказал… Что он не примет от тебя никакой духовной помощи! И сказал тебе, что в этом Легионе одни дженнеты! Такой не устрашится ни Бога, ни Девы Марии…

Этот зудила наконец захворал. Дьявол его побери, давно ему пора… А сказал, говоришь, так: “ … Чувствую, что отправлюсь в тур под землю со дня на день… И обещаю тебе – будь уверена – уж наведу шороху в этой дыре. Если только упрямица Падиня…” Ты уверена, что он не закончил того, что хотел сказать?..

Я что, тебе не сказала уже, что мне не надо никакой этой… как ее там?.. духовной помощи. Нель собирается строить новый дом, крытый шифером?.. И они для этого крошат камни. Божечки! Как раз об этом и говорил плюгавый горбун, что им пришлось этим заниматься, раз уж дорогу достроили уже почти до самого дома. Вот прохвост!.. “А в доме у нее скоро, милостью Божьей, появится священник”… Вот ведь сука!.. Говоришь, ноги у нее отказывают… Так ей и надо, чтоб ей никогда не ходить по этой новой дороге… Чего не знаешь сейчас, обязательно узнаешь через неделю… Но все слишком боялись подходить к твоему дому… Что говоришь?.. Что Джек Мужик очень плох. Что он сейчас при смерти. Это все “Книга святого Иоанна”. Нель и Бриан Старший опять заграбастают себе кучу денег… А ты и не слыхала ничего про “Книгу Иоанна”… И не знала, нужна ли духовная помощь Джеку… Ему сейчас любая помощь впрок, бедняге…

Бертлу Чернонога соборовали… Кать Меньшая и Бидь Сорха тоже очень плохи, говоришь. Уж из дому не выходят ни так ни сяк… Больше, значит, не будут ни над кем ни голосить, ни плакать…

Над Мартином Рябой поставили крест… И над Томом Рыжиком тоже. Ну, конечно, с чего бы этому рыжему болвану здесь задерживаться… Вот что ты слышала: что Нель советовала Патрику не ставить надо мной крест из Островного мрамора… И ты точно узнаешь через неделю… Ну, дай Бог здоровья рассказчику! Будь уверена, сестра, это правда. Все они так говорят – и она, зараза, и дочь Бриана Старшего, и дочь Норы Шонинь ей подпевает… Бриан Старший говорил так: “Будь я Патриком, уж я бы задал этой бешеной ведьме Островного мрамору… Вырыл бы ее из ямы, отвез бы на Остров и вздел бы ее там на верхушку самой высокой каменной глыбы… На манер того мужика на каменном столбе в Дублине…” Ох, горюшко! И не вложит Господь ему в уста доброго слова, а смерть-то уже на пороге… Да говорю тебе, не нужна мне никакая духовная помощь…

Дочь Норы Шонинь и дочь Бриана Старшего сговариваются меж собой? Нетрудно догадаться… Ой, да здесь никогда особых свар и не было. Разве что Патрик, Лаурусов сын, ляпнет какую-нибудь ерунду… Твоя правда, сестрица. Бодаются, как коровы безрогие. Бродяги безродные, их тут полно. Да, уж через неделю-то много чего узнаешь…

Так письмо пришло, вот как?.. И она не сказала, кому оставила деньги… О, так она и Патрику написала! Неужто она настолько глупа, чтоб писать в дом Бриана Старшего, где у нее ни родных, ни близких… Сказала, что ей совсем худо… И что она составила завещание. Ай-ай-ай!.. И что заказала в Бостоне надгробие на кладбище. Надгробие! Прямо как у графа. Надгробие над нашей Баб. Жаль, что не может она придумать чего-нибудь поскромнее надгробия… Она положила деньги в банк, чтоб накопить на красивое надгробие. Боже правый! И на мессы! Две с половиной тысячи фунтов на мессы! Две с половиной тысячи фунтов! Завещание это теперь мало чего стоить будет. А семья Бриана Старшего в Америке доест остальное. Лучшего и желать не приходится. Нель теперь достанется только крошечная доля. Не будет петь “Душа моя Элеонора”, проходя мимо нашего дома…

Думаешь, Патрик не писал Баб… Черт бы его побрал – и ведь не писал же! Да перестань ты зудеть, что узнаешь больше через неделю! Какая мне польза с того, что ты узнаешь через неделю… Младший Учитель больше никому не пишет писем… Слишком занят… Чем, ты говоришь, он занимается?.. Изучает форму… Изучает форму. Что за странные речи… Как ставить на лошадей, ой, да ты шутишь. Он и в школе палец о палец не ударит, а только читает про них и изучает формы… Священник очень против. А я-то, честно сказать, думала, что они вместе прохаживаются. Или это неправда? Тут ни слову верить нельзя. Священник читал против него проповедь… Конечно, всякий догадается, о ком он говорит, не упоминая ни имени, ни фамилии … “Тратят свое время и деньги на игру и гулянки с нетрезвыми женщинами в Ярком городе, – так он сказал. – Я слышал о человеке из этого прихода, который выпил сорок две пинты, и о таких чревоугодницах, которым под силу выпить бочонок бренди и даже не попудрить нос…” Господи боже, если бы он только знал про Нору Шонинь!.. Ходят слухи, что он выгонит Молодого Учителя[139] … Ой нет, снова-здорово! Ты узнаешь побольше через неделю… Ты много чего узнаешь через неделю, дочка…

Божечки! Те письма в Америку, что Молодой Учитель написал для Патрика, он совсем забыл отнести на почту… Жена О‘Кеди нашла их в какой-то старой одежде, которую учитель оставил, когда переезжал… Божечки! Она рассказала Нель все, что было в этих письмах…

На Патрика затмение какое-то нашло: чего бы ему самому не взять письма да не отправить их на почте? Ты как думаешь, я хоть раз оставляла свои письма Молодому Учителю или Старому?.. Школьные учителя – чудной народ. Мне всегда казалось, что они больше заняты своими мыслями, чем моими письмами. Когда Старый Учитель писал для меня письма, разве я не видела, что он так и снует от стола к окну и обратно, будто ткацкий челнок, чтоб взглянуть, не идет ли по дороге Учительница!..

Ты говоришь, Учительница тоже не пишет ни для кого писем… Забота о Билли и без того требует слишком много внимания. Вот ведь ушлая девка! Если б только Патрик послушал моего совета, ему бы не пришлось ни от кого зависеть. Надо было просто пойти к Манусу Законнику. Вот за этим малым не заржавеет написать солидное письмо за семь шиллингов шесть пенсов. Да только дочь Норы Шонинь будет выгадывать на каждом полпенни… Говоришь, Патрик не знал, как ему быть с завещанием… Это всё козни Нель… Ты же понимаешь, что она, не задумываясь, обведет моего сына вокруг пальца, раз она собственного мужа дурит … “С Патриком все в порядке с тех пор, как эта чертовка преставилась…” Бриан Старший так говорил… Да отстань ты от меня со своей духовной помощью!..

Майринь снова отправилась в колледж… В этот раз у нее все пойдет на лад. О! Ее и в прошлый раз не отсылали домой – она по своей воле вернулась! Бедняжка соскучилась по дому. А ты не знаешь, кем она станет?.. Школьной учительницей, конечно… Вот что ты о ней слышала?..

На землях Патрика полно скотины. Дай Бог ему сил!..

Томас Внутрях съехал из собственного дома… Его выгнал дождь… Давненько пора было ему съехать. И вот что он сказал: “Дьявол побери твою душу! Вода на меня капала все время, то в рот, то в глаз, куда я ни передвигал кровать. Думаю, остаток жизни я проведу бок о бок с господами”… Он на две ночи задержался в доме у Патрика, а потом переехал к Нель насовсем. Значит, земля у Нель… И ты не знаешь, отписал он ей землю или не отписал? Только Манус Законник мог бы это знать… Да черта ли мне в том, что ты обязательно будешь знать через неделю! Важно, что ты знаешь сейчас… Томас Внутрях еще вот что сказал: “Нель гораздо сердечней Катрины. Лучше уж мне остаться в доме у Нель, где я буду бок о бок с господами. А в дом Катрины благородный человек никогда и не заглядывал…” Да уж, прекрасно будет смотреться тупая башка Томаса Внутряха среди господ!.. “У людей благородных всегда лучший табак, и женщины в их обществе тоже лучшие”… Эта зараза скоро накормит его женщинами до отвала. А если почует какое недомогание, то сразу возьмет у священника “Книгу святого Иоанна” и мигом спровадит Томаса Внутряха. Какая жалость, что там, наверху, не осталось ни одного доброго человека, чтобы предупредить бедолагу! Куда же катится мир, если обалдуй Томас Внутрях собирается якшаться с господами…

Лорд Коктон ездил в этом году к Нель на рыбалку каждый день. Оставлял автомобиль у ее дверей… Священник тоже ставит автомобиль у ее дверей. Божечки! Лорд Коктон пускает эту грязную кошелку к себе в машину. Он возит ее в Розовую гавань подышать свежим воздухом. Совсем не уважает лорд Коктон свой автомобиль, если пускает туда таких грязных шлюшек…

Сестра Священника тоже ездила туда охотиться на птиц… Так она была в платье или в брюках?.. В брюках… Они с лордом Коктоном охотились вместе. Удивительно, что священник не пожелал им помешать! Я считаю, что этот самый лорд Коктон – прожженный еретик. Много говорили про то, что она собирается выйти замуж за Учителя из Озерной Рощи… Ой, батюшки мои! Да что же ты узнаешь через неделю! Надо нам выхлопотать тебе разрешение сходить на недельку обратно наверх…

Так ты думаешь, о женитьбе больше нет речи? Я думала, Учитель из Озерной Рощи человек порядочный, капли в рот не берет… Что ты там говоришь? А то мне уши заложило. Он водится с Тимом, сыном Придорожника! Чудны дела твои, Господи!

Сын Придорожника сказал лорду Коктону не ездить больше охотиться с ней, пока Учитель там… Сын Шониня Лиама слышал, как он это говорил… Что это? Ты куда это?.. Тебя забирают. Поняли наконец, что это не твоя могила… Награди тебя Бог, дорогая! Хоть ты и родня Бриану Старшему, зато очень милая компания для беседы. Не то что этот никчемный болван Том Рыжик.

6

– …Я учил Знатного Ирландоведа по слову за пинту…

– …А был у меня всего один шиллинг…

– Если только Молодой Учитель не спустил все до последнего шиллинга…

– …“Я снесла яичко! Я снесла яичко…”

– C’est l’histoire des poules, n’est-ce pas?

– …Оныст, Доти. Мой разум крайне неповоротлив последнее время. Я так же отчаянно жажду культуры, как кукурузный початок солнечного света. Но здесь культуры ни в чем нету. Какой позор для Старого Учителя. Когда человек попадает на кладбище, можно ожидать, что он оставит все свои мелкие страсти прежней жизни наверху и употребит время на то, чтобы совершенствовать свой разум. Я часто повторяю это Учителю. Но все бесполезно. Он не может говорить больше ни о чем, кроме Учительницы и Билли Почтальона. Надо что-то сделать, чтобы его спасти. Оныст, надо, Доти. Здесь среди нас не так много культурных людей, чтобы мы могли обойтись без одного из них. Следует запретить ему впитывать словечки Катрины Падинь. У него и так уже через слово “сука”, “потаскуха” и “шлюшка”. Катрина дурно на него влияет. Ее необходимо выселить на Участок за Полгинеи…

– Вшивая Норушка…

– Не подавай виду, что ты вообще ее слышишь, Норуся…

– Йеп, Доти. Я собираюсь взять все в свои руки и основать культурное общество. Думаю, можно многое сделать, чтобы развить интеллект местных обитателей и позволить им осознать и выразить свои культурные порывы. В том обществе, что я собираюсь создать, будут обсуждать широкий круг тем, в том числе вопросы политики, общения, экономики, науки, обучения, образования и тому подобное. Но обсуждать в объективной, академической манере, невзирая на пол, род и веру. Никому не станут запрещать выражать свое мнение, и у нас не будет никакого другого условия членства, кроме одного: быть другом культуры…

– Ты думаешь, это стремление к культуре заговорило во мне, когда я схватила крюк для чайника и огрела…

– Де гряс, Доти. “Господь прощает великие грехи, но мы сами не в силах простить себе грехов малых”, – как сказала Эустазия в разговоре с миссис Крукшенк, когда они бились за Гарри… Мы постараемся распространить сведения из разных сфер жизни, в особенности заграничной. И так предоставим разным группам людей возможность лучше понимать друг друга. У нас будут регулярные дискуссии, лекции, анкеты, симпозиумы, коллоквиумы, дебаты, летние школы, курсы выходного дня и экспресс-опросы для разных уголков Участка За Полгинеи. Это общество внесет свой вклад в дело широкого распространения культуры и мира. Подобный тип сообщества называют Ротари[140]. С Ротари связаны культурные люди – такие как граф…

– И моряки…

– Не подавай виду, что ты вообще ее слышишь, Норуся…

– Йеп, Доти. Не подам. Но это хороший пример мнения, какое необходимо устранить сияющим светом Ротари. Не у одной Катрины такой ум. Будь такой ум один, все бы ничего, но это восприятие широко распространено. Моряки же – крайне интересное сообщество. Только неразвитый, ограниченный ум возьмется осуждать их…

– Только за то, что у них ножи, Норуся…

– Де гряс, Доти. Это еще одно восприятие, с которым нужно бороться…

– А кто еще будет в Ротари, Норуся?

– Я все еще не уверена. Конечно, ты, Доти, Старый Учитель, Пядар Трактирщик, Джуан Лавочница…

– Поэт…

– Разрази его дьявол, мерзавца…

– …Но ты же не читала “Золотые звезды”, Нора?

– Но инферныл одс олдмен![141] Тебя не примут. Оныст! Ты есть дикадент!..

– Бридь Терри надо бы принять. Она однажды ходила в кино в Ярком городе…

– Вот честное слово, и я там был вместе со своим малым – в тот раз, когда мы покупали жеребчика…

– Погодите минуту. Я писатель…

– Ты не можешь быть принят. Если тебя примут, мы все кладбище на уши поставим. Ты оскорблял Кольма Килле.

– …Незачем это читать. Я не буду слушать ваш “Закат солнца”. Оныст! Не стану. И без толку на меня давить – не стану слушать. У меня очень либеральное сознание, но все же определенные приличия соблюдать обязательно… Я женщина… И я не стану. Оныст! Вас не примут. Ваша работа – джойсовщина… Вы меня не переубедите. Я не буду слушать “Закат солнца”. У вас, должно быть, крайне низкий интеллект, раз вы пишете такие вещи… Вот вы работаете над “Грёзой динозавра”… Нет, я не собираюсь этого слушать. “Грёза динозавра”! Настоящий джойсовский мужлан[142]. Вы действительно низшая форма жизни… Вас нельзя принимать, пока не заучите “Шестьдесят одну проповедь” до единого слова…

– Я предлагаю принять Француза. Это самый настоящий гэл. Учит наш язык, из сил выбиваясь…

– Он уже пишет исследование о зубных согласных у носителей полугинейского диалекта. Считает, их челюсти уже достаточно сточились, чтобы можно было провести научно обоснованное исследование издаваемых ими звуков…

– Институт[143] полагает, что он разучил чрезмерное количество ирландских слов, которые не были мертвы в описываемый период, и, поскольку имеется подозрение, что некоторые из этих слов – revival Irish[144], ему необходимо развыучить обратно каждый слог, прежде чем он будет считаться достаточно квалифицированным для продолжения исследований.

– Он также намерен собрать и сохранить весь утерянный фольклор – с тем чтобы будущие поколения гэлоупокойников имели представление о том, какой была жизнь в Гэльскокладбищенской Республике в прежние времена. Он говорит, что таких народных сказителей, как Колли, можно найти не ближе, чем в России, и что подобных ему не будет уже никогда[145]. Он считает, что легко можно было бы открыть Фольклорный Музей Кладбища и что не составит особого труда получить под это грант…

– Эй, а разве этот жирдяй не дрался против Гитлера?..

– Принять его!..

– Большое вам всем спасибо, mes amis! Merci beacoup

– А Гитлер против Ротари…

– Эй, раз так, идите вы к черту со своим Ротари!..

– …Человек, который выпил сорок две пинты! Тебя, конечно, не примут ни сюда, ни в Анонимные алкоголики, ни в аббатство Маунт Меллори[146]. Никуда не примут, кроме как в Ограниченные алкоголики…

– Все так и есть. Я выпил дважды по двадцать пинт да еще две!..

– А Нора Шонинь могла тайком выпить дважды по столько…

– Попридержи язык, отродье.

– И конечно, нельзя принимать никого из рода Одноухих. А если примете, вас самих зарежут…

– …Но как вас брать в Ротари, если вы не знаете таблицы умножения?..

– Но я же знаю. Вот послушайте. Одиножды двенадцать – двенадцать. Дважды двенадцать…

– …Как можно брать человека, который уморил себя, отправившись посмотреть на Конканнана? Это была очень некультурная смерть…

– Пусть примут продавца книг. Он распространил тысячи книг…

– И страхового агента. Он разгадывал кроссворды…

– И Штифана Златоуста. Он блистал на похоронах…

– …А отчего бы тебя не принять? Разве не твой сын женат на блеке! Блеки – люди культурные…

– Уж покультурней, чем тальянцы, из которых твой сын взял себе жену…

– Надо принять Катрину Падинь, у нее дома есть раундтайбл

– А еще у Норы Шонинь сундук… Она хорошо знает Мануса Законника…

– А дочь ее сына собирается стать школьной учительницей…

– Дочь Кольма Старшего надо принять. Она была в Легионе. И она оказывает людям духовную помощь…

– Ее-то легко узнать, со всей ее болтовней! Все никак рот не захлопнет, с тех пор как причалила в нашей гавани…

– Ты оскорбляешь…

– Ну, раз такое дело, правильно было бы принять Почтмейстершу. Она отвечала за сбор данных и исследования в Легионе Девы Марии, и не может быть, чтобы она была некультурной после того, сколько всего прочла…

– И Кити. Ее сын был младшим капралом в Легионе, а сама она работала в Кредитной компании…

– И Придорожника. Его жена выхлопотала ему катафалк под задницу, чтобы его бедные кишки не растрясло…

– Клянусь душой, как говорится…

– Все из дома Придорожника были в Легионе…

– А его сын дружит с Сестрой Священника…

– Все из дома Придорожника воровали мой торф…

– И мою кияночку…

– Вы оскорбляете веру. Вы прожженные еретики…

– …И тебя примут. Старший Мясник был на твоих похоронах, разве нет?..

– Томас Внутрях был бы хорош для Ротари. Он друг культуры.

– И Бриан Старший. Он был в Дублине…

– И Нель Шонинь. Она часто встречается с членами Ротари. Вот лорд Коктон…

– Дайте мне сказать. Дайте сказать…

– Так. Шонинь Лиам. Он прочтет первую лекцию для Ротари. “Мое сердце”…

– Потом Кити: “Займы и ссуды”…

– Доти: “Дивные Луга Восточного Голуэя”…

– Мартин Ряба: “Пролежни”…

– Теперь Старый Учитель: “Билли Почтальон”…

– Вон тот малый, там: “Верный способ подвернуть лодыжку”…

– Катрина Падинь: “Привлекательность Бриана Старшего”…

– Ох! Бриан, косолапый зудила!

– Теперь Том Рыжик…

– Ничего я не скажу. Честное слово, ничего.

– …Ты прочтешь нам лекцию о пророчествах Баледонахи…

– А ты – о завшивленных пригорках твоей родной деревни…

– …Оныст, Доти. Не случалось и дня, когда я не приобщалась бы к культуре. Тот, кто сказал тебе, что я взялась за это лишь сейчас, тот, честное слово, пристрастен. Когда я была еще юной девушкой в Ярком городе, едва придя из монастыря и доев свой обед, я сразу же выбегала обратно и мчалась на поиски культуры. Именно тогда я встретила моряка…

– Но ты никогда не говорила мне, Норуся, что посещала монастырскую школу…

– Де гряс, Доти. Я то и дело тебе говорила, просто ты об этом забыла. Видишь ли, я завершала свое образование в Ярком городе и жила у своей родственницы, вдовы по фамилии Мак Кориш…

– Ты врешь и не краснеешь, Норушка Грязные Ноги! Не была она тебе ни родственницей, ни полуродственницей. А жила ты у нее горничной в услужении. Удивительно, как она вообще позволила тебе войти с твоим стадом блох к ней в дом. Но в ту же минуту, как только она узнала, что ты валандаешься с моряками, она отстегала тебя крапивой по заднице и вышвырнула восвояси, в твое Паршивое Поле, где уток доят, где лужи, блохи и грязные ноги. И какой толк говорить, что она ходила в школу в Ярком городе…

– Не подавай виду, что ты вообще ее слышишь…

– Май гуднис ми[147], Доти. Этой хрычовке вообще слова не давали. Лежит здесь без креста и без надписи, как письмо без адреса на почте…

– Скажи за это спасибо своему дураку братцу, Норушка…

– Твой-то сын дома не может себе позволить выплатить страховку, которую ты оформила на Томаса Внутряха. И как только Томас об этом узнал, он ушел от тебя и поселился у Нель…

– О! О!..

– Не знаю там, “о” или не “о”, но это правда. Твой сын Патрик сдал всю свою землю Нель, и вся скотина, какая пасется на его полях все это время, – скотина арендатора…

– О! О! О!..

– И если он проживет хоть немного дольше, ему придется продать всю землю подчистую. Какое горе для женщины мужчина, не способный о ней позаботиться. Я отдала ему свою дочь, потому что не хотела стать преградой для истинной любви. Только по этой причине он получил ее в жены. Я всегда была романтической натурой, но в романтике дело или нет, если бы я знала, что творю, и точно знала бы, куда она идет…

– …А это что такое?.. Ты покойница… Новый труп. Не хочу иметь с тобой ничего общего в одной могиле. Для каждого тела его могила – его крепость. Здесь все уважают право частной собственности…

– …Проваливай отсюда! Клянусь дубом этого гроба, ты не ляжешь на меня сверху. Я собираюсь податься в Ротари…

– …Покоя мне, а не общества. Я собираюсь податься в Ротари…

– …Ты меня поранил. У меня и так пролежни…

– …У меня слабое сердце…

– …Выметайся из моей могилы. Ничего я тебе не скажу. И у могил есть уши… Неужели ты думаешь, что можешь так просто узнать обо всех нас. Над нами кресты стоят. Даже если и так, твою могилу выкопали слишком близко к моей. Выпивка! Отправляйся отсюда к Катрине Падинь. Пошел к Катрине!..

– Она всегда рада каждому новому покойнику. Она щедра на сплетни…

– На нее сбрасывают каждого, кто не может найти себе места на кладбище. Ты, должно быть, ступил на Землю блужданий. Тебе, верно, надо к ней. Кроме того, над ней нет креста…

– А еще ее не примут в Ротари…

– Том Рыжик! Том Рыжик!.. Муред! Кити! Бридь Терри! Мартин Ряба! Шонинь Лиам! Том Рыжик! Том Рыжик заговорил и отвечает! Я сейчас лопну!

Интерлюдия номер восемь

Грязь обожженная

1

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

Вспаханная красная почва неприветлива своей ледяной подкладкой. Ядро земли обжигает терпким вкусом кислоты. Ибо сие есть долина слёз…

Весна примеряет новое платье на земной поверхности. Робкие стебельки запоздалых злаков и слабая зеленая улыбка, проступающая всюду над обнаженной землей – нити обметки этого платья. Лучи солнечного света, словно изысканное золото, блистающее на эполетах облаков, – его тесьма. Его пуговицы – кустики примулы в приветливых объятиях живых изгородей, в изгибе каждой ограды и в тени каждого утеса. Ее подкладка – любовная трель жаворонка, изливающаяся на пахаря со свода небес сквозь легкую дымку апреля, когда заросли кустарника обращаются нежной арфой брачной песни дроздов. Шаловливая резвость юнца, получившего награду за ягненка, что нашел он на скалистом нагорье, и радостный напев лодочника, скользящего в своем челноке на приветливых гребнях волн, – они, словно нить утка́, становятся стежками надежды, что притачивает скоротечную для глаз и сердца красоту к вечной славе этой бренной накидки земли, моря и неба…

Но вот уж портной протягивает сквозь ушко иглы поблекшую радугу на горизонте. Ножницы бурь срезают пуговицы прочь. Одежды иссечены умело режущим серпом. Золотая кайма истрепана в полях, где злаки теряют головы…

Колдовской вихрь сеет опустошение в амбарах, выметая и унося с собой каждое зернышко, каждый клочок и каждый стебелек, что остались от прошлого урожая…

Слышен трепет в песне коровницы, когда она возвращается домой с летнего пастбища. Ей известно, что совсем скоро стада погонят доить на старое место, поближе к дому… Ибо весна и лето истекают. Белка уносит их про запас к себе в дупло среди деревьев. Они улетают прочь на крыльях ласточек вместе с солнечным светом…

Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…

2

– …“Оро, о Майре, бровки да пряжечки,

Оро, красотка ячменных снопов…”

– Что же это?.. Бертла Черноног, честное слово, да еще сам себе поет. Добро пожаловать, Бертла!..

– “Оро, о Майре, бровки да пряжечки…”

– Клянусь душой, какой же ты хороший да веселый, мой дружок Черноног…

– Потыраны Господни[148], это еще кто?..

– Катрина. Катрина Падинь…

– Потыраны Господни, вот так история, Катрина. Значит, опять соседями будем…

– Не в ту могилу они тебя положили, Бертла…

– Потыраны, Катрина, какое дело человеку, куда его кидают, будто мешок с костями. “Оро, о Майре…”

– Похоже, смерть тебя не сильно изменила, Бертла. А по какой причине ты умер?

– Потыраны, Катрина, сама же знаешь, что и добрый конь не может скакать вечно, как говорит Бриан Старший…

– Вот хвастливый горлопан!

– Да не по какой причине. Просто лег – и дух вон. Потыраны, а разве ж это не причина! “Оро…”

– И как они там, наверху, процветают, Бертла?

– Потыраны, Катрина, да все так же. Ты что, не видала сама – один умер, другой родился, а третий между ними, ни то ни сё. Так оно и есть, так оно и должно быть. Жизнь, она ведь как орудие: зарядили да выстрелили, как говорит Бриан Старший…

– Да уж, он-то тот еще пушкарь…

– Он и не показывался, Катрина, с тех пор как взглянул на Тома Рыжика, когда того соборовали. Уж очень он горевал по Тому…

– Хорошо они друг другу подходили. Этот – рыжий брюзга, тот – злобный зудила…

– Я слышал, как он давал напутствие Тому в комнате: “Потыраны, – сказал он. – Если ты соберешься в путешествие Туда, Том Рыжик, и если тебе случится встретить эту самую во время твоих скитаний, смотри, не говори ей ничего: если только она не изменилась напрочь, ей одни сплетни подавай…”

– А кто такая “эта самая”, Бертла?

– Потыраны Господни, Катрина. С моей стороны было бы и неправильно, и невежливо отвечать на такой вопрос…

– Ой, ой, Бертла, ради Бога, не строй из себя Тома Рыжика. Он ведь все время такой, с тех самых пор, как сошел сюда, в грязь кладбищенскую…

– Потыраны, уж коли быть сваре, то ее не миновать. Это ж ты самая и есть. Кто же еще, Катрина?

– Я самая, Бертла? Это мне одни сплетни подавай? Он же врет и не краснеет. Этого болтуна его хайло вечно доводило до беды. И так оно и будет, пока смерть не пришпилит ему язык булавкой…

– Я бы сказал, что теперь-то этого ждать уже недолго, Катрина.

– Добро пожаловать к дьяволу…

– Потыраны, Катрина, разве ты не знаешь, что он уже почти покойник – у него сил не хватило даже пойти на похороны Джека Мужика!..

– Божечки! Обобожечки мои! Похороны Джека Мужика! Похороны Джека Мужика! Джек! Джек! Скажи, что ты соврал, Черноножкин сын…

– Потыраны Господни, так ведь он здесь уже три недели!..

– О горе горькое! Джек Мужик здесь уже столько времени, а ни Муред, ни кто другой мне этого не сказал! О! Все это место переметнулось на сторону Норушки Грязные Ноги, Бертла. Знаешь, что она сейчас удумала?.. Ротари!..

– Потыраны Господни, Ротари, ты гляди! “Оро, о Майре, бровки да пряжечки…”

– Джек Мужик! Джек Мужик! Джек Мужик уже здесь! Не мудрено догадаться, недолгая жизнь была суждена бедняге. “Книга Иоанна”…

– Потыраны, “Книга Иоанна”, Катрина!..

– Ну конечно, “Книга святого Иоанна”, которую эта зараза выманила у священника, что же еще… Джек Мужик! Джек Мужик! Джек Мужик на кладбище уже три недели, а я и не ведаю. И эти лешие ничего человеку не скажут, особенно после тех проклятых выборов. Шонинь Лиам, болван, Бридь Терри, паразитка, и это бревно Том Рыжик – все побывали в моей могиле. Джек Му…

– Потыраны, Катрина, не все ли равно человеку – если он, конечно, не совсем выжил из ума – кого с ним положат в одну могилу. “Оро, о Майре…”

– Наверняка Нель красовалась изо всех сил как могла в день похорон! Ломалась и выделывалась, и ни капли жалости к бедняге, которого уже обрядили. Она его похоронила в Могиле За Фунт, конечно?..

– В могиле рядом с Джуан Лавочницей…

– Эта лахудра Джуан Лавочница. У бедного Джека плохое соседство. Эта язва своим острым языком будет его изводить. Ну что стоило Нель, засранке, положить его в другую могилу?..

– Потыраны Господни, Катрина, да разве она не нашла сухую могилу рядом с Джуан Лавочницей и Пядаром Трактирщиком? Разве не наняла для него катафалк? Разве не было на похоронах и того, и этого – так, что каждый мог упиться до упаду. Четверо или пятеро священников пели, а сам граф стоял на галерее вместе с лордом Коктоном и тем, другим охотником, который туда приехал… Потыраны, что ж еще она могла сделать?..

– Она всегда слишком хлопочет о лордах да священниках. Но бьюсь об заклад, что она и слезинки не проронила над беднягой. Конечно же, ни она, ни дочь Бриана Старшего палец о палец не ударили, чтоб как следует проводить покойника из дому…

– Потыраны Господни, Катрина! И сама она, и дочь Бриана Старшего оплакали его от всей души. И все говорили, что не слышали лучших рыданий даже от Бидь Сорхи…

– Бидь Сорха! Я думала, эта пьянчужка прикована к постели…

– Потыраны, да она тоже. Знаешь, как сказал Бриан Старший про нее, про Кать Меньшую и про Билли Почтальона: “На этих троих священник потратил столько елея, что нам и капли не останется, когда придет наш черед”…

– Уж точно, на этого косолапого лешего уйдет прорва елея! А Бидь Сорха приходила к Нель?..

– Потыраны Господни, Нель послала автомобиль за ней и за Кать Меньшой! Но Кать пришла своими ногами…

– Учуяла покойника, не иначе…

– “Потыраны, – сказала она, обряжая Джека. – Даже если мне завтра придется ковылять на костылях, я не смогу не пойти, раз уж меня особо пригласили”.

– Бидь Сорха, захребетница! Кать Меньшая, язва! К Нель-то они явились, а к порядочным людям даже не двинутся. Не завидую я Джеку Мужику, что его обряжала эта сучка кудлатая. Джек Мужик! Джек…

– Недалек тот день, когда Бидь Сорху саму пора будет оплакивать. Потыраны Господни, она ведь упала по дороге домой с похорон Джека, и пришлось опять слать мотор к ее дому…

– Напилась! Это с ней частенько случалось…

– Поплохело ей. Она и не встает с тех пор. “Оро, о Майре, бровки да пряжечки…”

– Нель-то сама сюда не собирается?

– Говорит, что ей нездоровится. Только вот, потыраны Господни, какая история: когда она пришла повидать меня, думаю, я никогда еще не видел ее такой свежей…

– Аж светится вся, что ей удалось спровадить Джека. Джек! Джек…

– Потыраны, Катрина, ну разве ей не легче подогнать мотор себе под задницу, да и поехать в любое место, куда нужно…

– Мотор лорда Коктона. Ни капельки стыда у нее не осталось. Все только и знает, что шляться! Джек Мужик…

– Потыраны, да ей не надо, Катрина. У нее есть собственный автомобиль!

– Собственный автомобиль?

– Единственное, о чем я жалею, – что я покинул тот мир до того, как успел в том автомобиле прокатиться. Они с Пядаром обещали отвезти меня в любое место в стране, куда только пожелаю. Да только, потыраны, лежу я здесь бездыханный!..

– Божечки! Да быть не может, сын Черноножки, что это ее собственный мотор!..

– Ее собственный и ее сына Пядара. Потыраны, Катрина, ты что же, не слыхала, что она купила мотор Пядару?..

– Ой, да не может такого быть! Быть не может, Бертла Черноног…

– Потыраны Господни, Катрина, купила. Он не может выполнять тяжелую работу – из-за ноги. Хотя в походке у него особой хромоты и не заметишь. Он очень хорошо зарабатывает на этом моторе – тем, что развозит людей по разным местам, когда им нужно…

– Вот ведь шуму-то теперь каждый раз, как она проезжает мимо нашего дома. Какое счастье, Бертла, что меня нет в живых…

– Потыраны, а еще каждый раз, когда она едет подальше от дома, на ней такая шляпа!..

– Ой, Бертла! Бертла Черноног! Шляпа…

– Шляпа такая модная, как у супруги графа…

– Ни в жизнь не поверю, Бертла, разве что она вытрясла какие-то деньги из Баб…

– Потыраны, Катрина, ну конечно, так и есть, уже четыре месяца как! Две тысячи фунтов!

– Две тысячи фунтов! Две тысячи фунтов, Бертла Черноног!

– Две тысячи фунтов, Катрина! Потыраны, вот так она и купила мотор, а еще подумывает шикарное окно вставить в церкви…

– Ей есть за что благодарить священника. Но я готова поклясться на Писании, Бертла, что Баб не выпустит денег из когтей, покуда не скончается!..

– Потыраны Господни, так она уже давно преставилась! Нель получила тысячу до того, как Баб скончалась, и еще тысячу после. Ей осталось получить еще несколько сотен, и она собирается положить их в банк для того парнишки, что хочет стать священником…

– Божечки! Так того, достанется что моему Патрику, хватит только ладонь прикрыть…

– Кое-кто говорит, что он получит много, но, конечно, не столько, сколько Нель. Потыраны Господни, он же такой покладистый, что разбираться не полезет.

– Это его Нель с толку сбила.

– “Оро, о Майре, бровки да пряжечки…”

– О Боже, Боже Всемогущий! Завещание Баб. Бедного Джека выбросили, как обгоревшую спичку, а сын его остался в живых – благодаря “Книге Иоанна”. Новая дорога до самого дома у нее. Внук пошел на священника учиться у нее. Дом с шиферной крышей строят ей, заразе. Мотор. Земля Томаса Внутряха. Джек…

– Потыраны Господни, Катрина, земля Томаса Внутряха ничья.

– А разве он не живет в доме у Нель?..

– Потыраны, больше не живет. Он теперь живет у вас, в доме Патрика, и скотина Патрика пасется на его земле. Ему не понравились богачи, с которыми водится Нель. “Дьявол побери твою душу, они и вполовину не такие щедрые, как хотят казаться, – говорит он Патрику. – Я там и глаз не сомкнул. Моторы на дворе рычат с ночи до утра, все стучит и громыхает с утра до ночи. Всё пыжатся строить дома, крытые шифером, а погляди на меня: в моей лачуге, куда кровать ни передвигай, все равно капля попадет или в глаз, или в рот…”

– Ну, про крытые-то шифером дома он ни словом не соврал…

– Баб оставила ему две сотни фунтов по завещанию, и с тех пор, потыраны Господни, он, конечно, морды от кружки не отрывает. А дом Нель для него от паба далековат.

– Вот же дубина стоеросовая, этот Томас Внутрях!..

– Дубина, верно. Истинная правда, Катрина. Потыраны Господни, я и сам говорил ему, что он дубина. Как же еще назвать того, кто оставил дом Нель из-за того, что его не пускали в автомобиль…

– Но, Бертла, разве такого босяка, как он, могут пустить в автомобиль?..

– Потыраны, вот же какая история, Катрина! Едва у Нель появился мотор, Томас из него почти не вылезал. Разъезжал по всей округе со своей дурацкой ухмылкой на лице. Каждый раз то в Яркий город, то в Приозерье, то к гавани у Западного мыса – и сам он, и Бриан Старший…

– Вот зудила паршивый…

– Потыраны, Пядар Нель даже не мог сесть в автомобиль без того, чтобы эти двое не наступали ему на пятки. Он старался заработать пару пенсов, и ему было не по нутру, что эти два старых ворона свили там себе гнездо. Говорят, будто от этого у Бриана Старшего и стало хуже со здоровьем – что ему запретили ездить в автомобиле. По крайней мере с этого времени он начал сидеть дома…

– Да покарает его гнев Царя Страстной Пятницы[149], не самое ли ему время! Отменно же смотрелся нескладеха Бриан в автомобиле!

– Потыраны, Катрина, уж не так отменно, как Томас Внутрях. Сын Придорожника как-то нанял Пядара Нель отвезти его вместе с Сестрой Священника на танцы в Яркий город. А Томас Внутрях как раз вернулся от Пядара Трактирщика. И что ты, потыраны, думаешь? Взял и уселся в мотор! “Я тоже поеду на танцы, – говорит. – Дьявол побери твою душу, женщины там отменные!”…

– Старый кривляка…

– А к тому же он нещадно курил табак и взял, потыраны, да и харкнул огромным плевком! Никто особо ничего не рассказывал, Катрина, но я слыхал, что после этого Сестре Священника пришлось переодеть брюки, прежде чем ехать на танцы…

– Так ей и надо, нахалке бессовестной, чтоб не совала нос в автомобиль этой гадины Нель…

– Пядар Нель велел Томасу, чтоб тот шел домой. “Никуда я не пойду, дьявол побери твою душу”, – сказал тот.

– Дай ему Бог здоровья и долгой жизни!..

– Дочь Бриана Старшего сказала, чтобы он выходил. “Как же, выйду я, дьявол побери твою душу! Я на танцы поеду”…

– И правильно сделал, что не подчинился дочери Бриана…

– Потыраны Господни, вот сын Придорожника и ухватил его за задницу, да и вышвырнул кувырком на дорогу. И еще две саламандры[150] с ноги ему отвесил! Потыраны, как же он несся к дому твоего Патрика, да с тех пор там и затаился…

– Теперь Нель узнает. Он оставит Патрику свою полосу земли…

– Потыраны, Катрина, никто не знает, кому Томас Внутрях оставит свою полосу земли. Когда они вместе ездили в моторе, Бриан Старший пытался намекать ему насчет своей дочери, но без всякого толку!..

– Так им обоим и надо, и Бриану, зудиле, и Нель, гадине! А ты ничего не слышал насчет креста, Бертла?..

– Кресты. Потыраны, ни о чем, кроме них, в округе и не говорят. Крест Шониня Лиама. Крест Бридь Терри, крест Тома Рыжика, крест Джека Мужика, который еще не готов… Потыраны Господни, Катрина, не все ли равно под луной, стоит над человеком крест или нет! “Оро, о Майре…”

– Вот не будешь ты так говорить, Бертла, как проведешь здесь побольше времени да послушаешь Нору Шонинь. Можно подумать, она прямо графская мать. Но все-таки ты не слышал, не собирается ли Патрик вскорости ставить мне крест?

– Он вместе с Нель частенько ездит в автомобиле по делам, после того как похоронили Джека Мужика. Насчет крестов, насчет завещания…

– Ох, не пойдут ему на пользу поездки вместе с этой скользкой дрянью…

– Потыраны, Катрина, да разве он не процветает, благослови его Господь Бог и Дева Мария! Ведь никогда еще на его земле не было столько скота. В последнее время он продал две партии свиней. Здоровенных, жирных свиней, с боками горячими, как булка из пекарни. Потыраны, да разве не у него двое детей ходят в колледж!..

– Двое?..

– Да, двое. Так и есть. Старшая девочка и еще один, за ней следом…

– Помогай им Бог!..

– А еще один, говорят, пойдет осенью. Потыраны, разве не так сказал Бриан Старший!.. “Оро, о Майре, бровки…”

– А что сказал Бриан-зудила?..

– “Оро, о Майре, бровки да пряжечки…”

– Так что же он сказал, Бертла?..

– Потыраны, это я оговорился просто, Катрина! “Оро…”

– Ничего страшного, Бертла, ничего страшного. Если что, я ему сумею ответить. Награди тебя Бог, Бертла, расскажи мне. Мне от этого только польза будет…

– Потыраны Господни, не будет тебе от этого ни пользы, Катрина, ни радости. “Оро, о Майре…”

– Будет мне польза, Бертла, поверь, – для местных обитателей всякая новость в радость. Люди на этом кладбище и не скажут-то ничего, хоть бы даже это вернуло их к жизни. Вот смотри. Джек Мужик на кладбище уже три недели. Джек Мужик! Джек…

– “Оро, о Майре…”

– Расскажи мне! Миленький, славный мой Бертла Черноножка, только живее, а то эти, наверху, догадаются, что положили тебя не в ту могилу…

– Потыраны Господни, Катрина, какое человеку дело, куда его кидают, будто мешок с костями…

– Ох, расскажи мне, Бертла, что сказал паршивец Бриан…

– Потыраны, уж коли быть сваре, то ее не миновать, Катрина. “У Патрика все идет как по маслу, – сказал он, – с тех пор как он зарыл свою чертовку мать в яму. Давным-давно надо было ему накрыть ее горшком, подложить туда раскаленных углей, и пускай бы она там задохлась, как кошка в дыму…”

– Тебя от меня унесли, Бертла Черноног! Джек Мужик! Джек Мужик! Джек Мужик!..

3

– …Мое сердце разорвалось в клочья, когда “Граф Шпее”[151] ушел на дно. Я оказался здесь через две недели после этого…

– …Мина почти достала нас. Несмотря на это, Мрухинь собирался пойти с пятерки пик…

– …Зарезать меня, проткнув мне край печени. Такой подлый удар всегда отличал Одноухих…

– …Простуду подхватил – из-за того что вспотел и спал на улице, когда приехал в Дублин на велосипеде смотреть на Конканнана…

– …Я упал со стога овса и сломал себе бедро…

– Жалко, что ты себе еще и язык не сломал…

– Долго же твои ноги несли тебя на стог овса…

– Сдается мне, больше ты со стога овса не упадешь. Можешь быть уверен…

– Хоть и упал со стога овса, все-таки умер ты как-то иначе. Может, тебя лошадь лягнула или ноги тебе отказали…

– Или один тип подсунул тебе отравленную бутылку…

– Или жена твоего сына не дала тебе еды, поскольку ты остался без пенсии, из-за того что у тебя деньги в банке…

– В любом случае можешь быть уверен, что ты умер…

– Упасть – это плохо…

– Вот если б ты упал в огонь, как я…

– Сердце…

– Пролежни. Вот если бы меня протирали спиртом…

– Лицемерная Джуан, моя смерть на твоей совести. Из-за нехватки фегов

– Это всё твой кофей, подлая Джуан…

– Клянусь душой, как говорится, что причиной моей смерти было…

– Потыраны Господни, у меня никакой причины для смерти не было. Просто лег – и дух вон…

– Старый Учитель умер из-за…

– Из-за несчастной любви. Он думал, если умрет, то Учительша решит, будто ее жизнь ничего без него не стоит…

– Да не из-за этого. Он подумал, что будет несправедливо по отношению к Билли Почтальону, если он проживет еще немного…

– Вовсе нет, это Катрина наложила на него проклятие, после того как он написал для нее письмо Баб … “Пусть ни один покойник вперед него не попадет на кладбище! – сказала она. – А то ходит от стола к окну…”

– Джек Мужик умер потому, что Нель пожертвовала его “Книге святого Иоанна”…

– Попридержи язык, отродье!

– Нет, это правда! Правда! Эта сучка выпросила “Книгу святого Иоанна” у священника!..

– Ты умер от стыда! Твой сын женился на блеке в Англии…

– Стыда мне было б вдвое больше, женись он на тальянке, как твой сын женился. С того дня счастье тебе изменило. Тебе от хорошей жизни и капли молока не перепало. Как-то раз я увидал, как ты идешь по дороге. “Он покойник, – сказал я себе. – На нем печать смерти. С тех пор как он получил вести, что его сын женился на тальянке, он угасает на глазах. Какой стыд. Ничего удивительного…”

– …А Житель Восточной Окраины Деревни умер от того, что мы потеряли английский рынок…

– …Этот парень был сам не свой, потому что за целый месяц так и не решил, как ему вывихнуть лодыжку…

– Бриан Старший сказал, что Куррин скончался, отчаявшись, что так и не смог разрубить пополам осла Проглота, которого обнаружил на своем овсяном поле…

– А я думал, то был осел Тима Придорожника…

– Разрази его дьявол! Может, и был это осел Придорожника, но по мне куда лучше было бы, кабы вместо его осла оказалась его дочь!..

– Дочь Кольма Старшего умерла от…

– Тифозной горячки в…

– Нижних Пригорках…

– Совсем не из-за этого. Просто как она заболела, никто, кроме доктора, не ходил к ней в дом, и собирать сплетни она уже не могла…

– Ты оскорбляешь веру. Ты прожженный еретик…

– Страховщику не хватило единственной буквы для победы в конкурсе кроссвордов. Это его и доконало…

– А Том Рыжик умер от того, что у него был слишком длинный язык…

– От чего я умер? Что за причина у меня была? Что это была за причина? Мудрец тот, кто скажет…

– Штифан Златоуст умер от сожалений, что не слышал о похоронах Катрины Падинь…

– …Клянусь душой, как говорится, причиной моей смерти были кишки…

– Ого! Вы слышали? Кишки, ты подумай! Кишки! Да вот еще, это было возмездие Божье, что ты скончался, Придорожник. Ты украл мой торф…

– От обиды, что его не назначили Великим инквизитором…

– …Возмездие Божье, Пядар Трактирщик. Ты добавлял воду в виски…

– Меня ограбили в твоем доме, Пядар Трактирщик…

– И меня…

– Суд Божий, Проглот. Выпить дважды по двадцать пинт да еще две…

– “Ни в жизнь никто не скажет, что я пустобрех, – сказал я. – Встать между разъяренным безумцем и топором! Чуть только я совершил полный чин покаяния и едва дошел до второй части “Символа веры”, как за мной пришла девчушка из соседского дома. Говорю вам, семья Томашина, вы должны благодарить счастливую звезду, что во мне было дважды по двадцать пинт да еще две…”

– Это была расплата с тобой, Страховщик, за то, что ты обдурил Катрину Падинь насчет Томаса Внутряха…

– Божечки! Не обдурил. Не обдурил…

– Ты права, Катрина. И обдурил, и не обдурил. Секреты ремесла…

– …Потому что издательство “Проект” не приняло мой сборник стихов “Золотые звезды”…

– Лучше тебе быть живым, чем мертвым, мерзавец. Ты у огня молился праху. “О прах святой… О кровь застывшая, пролитая на угли, дабы согреть мое нутро!.. ”

– Да он прожженный еретик…

– …“Ирландец” отказался публиковать “Закат солнца”. Никто в шести деревнях не стал слушать, как я его читаю…

– Это Суд Божий, определенно! Ты сказал, что Кольм Килле пророчествовал, чтобы сбивать народ с толку…

– …Ничего удивительного, что ты умер. Я слыхал, как доктор говорил, что никто не сможет сберечь здоровье на поросших крапивой пустошах Баледонахи…

– Священник сказал мне, что на завшивленных пригорках твоей родной деревни раньше ему платили десятину девятнадцать семей, а теперь…

– Причиной моей смерти стали похороны Джека Мужика. Я поднялась с постели, чтоб пойти оплакать его. По дороге домой мне поплохело. Бросило в пот. И пот струился с меня, покуда я не испустила дух…

– Похороны Джека Мужика и мне принесли смерть. После них я начала пухнуть…

– Божечки! Чему удивляться, если ты эдак набила свой бесстыжий желудок. Сколько ты здесь пробыла, побирушка Бидь Сорха? А ты, язва Кать Меньшая?..

– Потыраны Господни, Катрина, они умерли одна за другой, почти в то же время, когда я оказался здесь. Я умер на шесть дней раньше Бидь Сорхи и на десять Кать Меньшой.

– Будет им впредь наука – пусть бы оставались в своих постелях! Уж так им хотелось явиться к этой паршивке Нель. Интересное дело. К порядочным-то людям они не ходили…

– Теперь никого и не останется, чтобы оплакать Томаса Внутряха или Нель Падинь…

– Так ей и надо, чувырле!..

– А вот то, что умерла Катрина, это определенно возмездие Божье. Оныст

– Врешь ты, Норушка…

– Он покарал ее за грабеж Томаса Внутряха и за кражу чая у отца Бридь Терри, картошки у Кити и ракушек у Шониня Лиама…

– Ничего подобного, Нора Шонинь. Это все “Книга Иоанна”, которую Нель выпросила у священника для твоей дочери. Они послали Катрину на смерть вместо нее. Кабы не это, твоя дочь оказалась бы здесь после следующих же родов. Она была хилой всю жизнь, пока Катрина не умерла, а потом начала выздоравливать…

– Обобожечки мои! Ни слова лжи, клянусь Писанием, это никогда не приходило мне в голову!..

– …Вот на какую смерть обрек бы я Джуан Лавочницу: заставил бы ее хлебать ее же кофей…

– И носить ее же клоги

– А тебя, Проглот, я бы обрек на смерть, заставив пить портер до тех пор, пока он не хлынет у тебя из ноздрей, из глаз, из ушей, из-под ногтей, из подмышек, из бровей, меж пальцев ног, из коленных ямок, из локтевых сгибов и из-под корней волос, покуда ты сам семь раз не пропотеешь портером…

– Самая годная для тебя смерть – заставить тебя живьем смотреть на то, как Керри выиграло у Голуэя в финале Всеирландского чемпионата сорок первого и как “Розу Трали”[152] играли на заднице у Конканнана…

– …Смерть, на которую я обрек бы тебя и каждого потомка подлого Одноухого племени – заставил бы вас…

– Заставил бы их кричать: “Да здравствует де Валера!”…

– Нет. А вот смерть, на которую я бы обрек Придорожника…

– Оставил бы его мне. Пока я не запихаю ему крепления для крыши прямо в пасть, оттуда – в глотку, а дальше в кишки, и прямо…

– Оставить его мне, чтобы я забил его кияночкой, которую он у меня украл…

– А я бы с радостью отрезал ему голову серпом…

– Разве не проще было бы повесить его на моей веревке…

– Пядар Трактирщик? Утопить его в разбавленном виски…

– Пол? Заставить его с пересохшим горлом ждать, пока Знатный Ирландовед не дочитает свой “урок”…

– …Разрази дьявол его и его бессмысленные стихи! Не давать этому никчемному нахальному мерзавцу жрать ничего, кроме этого самого его “Святого праха”…

– Смерть, на которую Катрина Падинь обрекла бы Нору Шонинь, – заставила бы ее дезинфицировать себя всю, а в особенности ноги…

– Попридержи язык, отродье…

– …А писатель? Он оскорбил Кольма Килле, безмозглый щенок. Приговорить его совершить столько же паломничеств, сколько Учительница прошла ради Билли Почтальона…

– Заставить прожевать и съесть “Шестьдесят одну проповедь”…

– Заставить его публично покаяться перед всем народом за свою ересь и за оскорбление Кольма Килле, заставить смиренно попросить прощения за все, что он когда-либо написал, за всех юных невинных дев, которых он совратил своими грешными стихами, за множество пар, которые он разлучил, за все счастливые семейства, которые из-за него распались, за то, что он был провозвестником Антихриста. После отлучить его от Церкви, а затем сжечь на костре. Ничем другим еретика измениться не заставишь…

– Смерть, которую Старый Учитель выбрал бы для Билли…

– Вор! Я выбрал бы такую смерть для этого проходимца…

– …Почтмейстерша! Запретить ей читать чьи бы то ни было письма, кроме своих собственных, на неделю…

– Ты прав. Неделя без грязных сплетен убила дочь Кольма Старшего…

– Говорят, Учительша сказала, будто причина смерти Старого Учителя в том…

– Что он был слишком хорош для этого мира…

– Совершенно верно, так она и сказала. Я никогда не забуду, как она еще сказала. “Тот, кто отмечен любовью богов…”

– О, потаскуха! Дрянь! Проститутка!..

– Де гряс, Учитель. Вы ведете себя как Катрина Падинь…

– …Не забывайте, что я старейший обитатель кладбища! Дайте мне сказать…

– …Кать Меньшая! Не пускать ее к покойникам…

– Ты, наверное, шутишь. Даже Африканский корпус[153] не в силах этого сделать. Уж если она почует хоть один…

– А вот какую смерть Бриан Старший хотел бы выбрать Катрине Падинь…

– Смерть вороватой кошки, задохшейся под горшком!..

– Заставить ее стоять рядом с собственным домом, и чтобы Нель проезжала мимо нее в автомобиле с надменной улыбочкой, смотрела бы на Катрину и дудела бы в рожок что есть мочи…

– О, вы только послушайте! Послушайте! Я лопну…

– Ну, что я говорю!

– Я лопну! Лопну…

4

– …“По-о-ойдешь ли ты со-о мной до-о-омой?

А по-о-од пла-а-ащом я ме-е-есто да-ам.

Кляну-у-усь те-ебе я, Дже-е-ек…”

– Écoutez-moi, mes amis. Les études celtiques. Сейчас у нас будет коллоквиум.

– Коллоквиум, ребята! Эй, Бридь Терри, Штифан Златоуст, Мартин Ряба! Коллоквиум

– Коллоквиум, Том Рыжик!..

– Я ничего не скажу. Ничего…

– Какая жалость, что Томас Внутрях не с нами! Он был бы хорош для коллоквиума

– Результаты моих исследований касаются полугинейского диалекта. Боюсь, в данном случае это будет не настоящий коллоквиум. Единственный язык, на котором можно правильно проводить коллоквиум, – тот, на каком ни я, ни кто из вас не говорит достаточно прытко…

– Прытко?..

– Прытко, mes amis. Первый признак настоящего коллоквиума – это прыть. Я должен сказать, мои друзья ирландцы, что мое исследование повергло меня в разочарование…

– Ой, спаси, Господи, бедняжка!..

– Mes amis, вы не сможете по-настоящему проводить никакого научного исследования того языка, на котором говорит много людей, – например, английского или русского…

– У меня большое подозрение, что он прожженный еретик…

– Единственное, что возможно – и что стоит – проводить: исследование диалекта, который знают два человека, – ну, самое большее три. Каждое слово должно сопровождаться троекратным старческим истечением слюны.

– …Был такой день, Пядар Трактирщик, не отрицай…

– Не следует изучать речь человека, пока слова громоздятся друг на друга…

– Восемью на восемь – один… Восемь на шестнадцать – два…

– …Этот коллоквиум – Небом посланная мне возможность прочесть “Закат солнца”…

– Pas du tout! Это коллоквиум convenable

– Я не буду слушать “Закат солнца”. Не стану слушать. Оныст

– Погодите немного, уважаемый Француз! Я расскажу вам историю…

– Écoutez Monsieur Колли, сейчас происходит коллоквиум, а не университетская лекция по ирландской литературе…

– Я расскажу тебе историю. Честное слово, расскажу! “Котенок, который сделал неприличное на все белые простыни на Половине Конна в Ирландии”[154]

– …“У сына Шона дочь была, здоровая, как мужик…”

– …“У славного Брода-на-Гатях[155] повстречался ему Могкат, могучий, толстобедрый. “Не ходи дальше, – сказал Могкат. – Только что вернулся я оттуда, где совершил неприличное, ибо у Брода-на-Гатях нагадил и напрудил я на все чистые простыни. И потому отныне будет зваться это место Черный Пруд. И оставил я заметный след своих проказ – Эскир Риада[156] – на всем своем пути, а прежде того пометил я неприлично всю Половину Мога в Ирландии”… А “Половина Мога”, мой добрый друг, от имени “Могкат”, то есть “Могучий Кот” на древнеирландском…

– Ce n’est pas vrai! “Махат” правильное слово. Matou[157]. Могущество. Магнокот. Магнитуда. Могучие чресла.

– Правильное слово, обозначавшее кота в древнеирландском, было gast

– Mais non! Gaiste – силок, петля, ловушка, орудие, удобство. “В ловушке гулящей на гульбище я”[158], – как воскликнул Штопаное Дно, прежде чем разорвать на себе одежды…

В современном бретонском gast – это женщина, которая гуляет с тележкой, продавая священные реликвии, чтобы собрать деньги для помощи бедным во время pardon в Лионе[159]. А на диалекте Гвенеда[160] … Я должен свериться со своими записями, Колли, но тезис верный: староирландский “gast”; S изменяется перед t; gâtcat, то есть кот, Пангур Бан[161], ученый спутник, то есть партнер, то есть пантера, Большой Могучий Ученый Кот…

– Погоди, дружище, сейчас я расскажу тебе, как Штопаное Дно сорвал с себя одежды…

– Колли, Шон Кити в нашей деревне рассказывал, как он их лишился…

– Шон Кити в вашей деревне! В вашей деревне частенько рассказывали неприличное…

– …Клянусь дубом этого гроба, Кать Меньшая, я дала Катрине Падинь фунт…

– …И на ней большое меховое пальто, Том Рыжик, вроде того, что носила Баб Падинь, пока ей не пришлось его выбросить из-за всей этой сажи и копоти в доме Катрины…

– Ты бессовестная врушка, Бридь Терри…

– Мира и покоя – только этого я жажду. Прекрати меня оскорблять, Катрина…

– …Не нужна ли тебе духовная помощь, Штифан Златоуст?..

– …Билли Почтальон, Мастер? Потыраны, если кому суждено помереть, так он и помрет. Если Билли должен помереть, так, потыраны, Мастер, он просто ляжет – и дух вон…

– …А еще ты сказал, жеребчик помер!..

– А еще сказал – кобылка померла!..

– Много чего случилось с того дня, только Бертла Черноног сказал, будто жеребчик помер совсем недавно…

– Много времени прошло с тех пор, как была у меня та кобылка. Ох и хороша была. Я ее купил на ярмарке Святого Варфоломея. Полторы тонны спокойно могла свезти, в любую горку. Целых два года мне прослужила.

– Как только Бертла Черноног обмолвился, что жеребчик помер, я сразу сказал: это скверная погода его доконала. “Малый не настелил крышу над стойлом и слишком долго продержал жеребчика под открытым небом”. “Потыраны, – говорит он, – вовсе не так все было…”

– Не когда-нибудь, а накануне праздника Святого Варфоломея все случилось. Я вел кобылку в Новое Поле. Она на верхнем конце деревни все подчистую ощипала. На Верхнем Лугу я встретил Нель и Пядара, они возвращались домой. “У тебя, случайно, спичек не найдется?” – спросил Пядар. “Богом клянусь, очень может быть, что и найдутся”, – говорю я. “А куда же ты идешь с этой кобылкой?” – спрашивает он. “Да вот перевожу ее в Новое Поле”, – говорю я…

– “Такие дела”, – говорю я себе. “Потыраны, совсем не так все было”, – говорит Бертла Черноног…

– “Такая славная кобылка, благослови ее Бог[162] и тебя тоже”, – сказала Нель. “Прекрасная кобылка, – сказал Пядар, – если только ее правильно воспитывать”. “Воспитывать ее! – говорю я. – Да она полторы тонны спокойно может свезти, в любую горку”…

– “Кашель”, – говорю я. “Потыраны, кашель, – говорит Бертла. – Да вовсе нет”…

– “А ты не думал выставить ее на празднике святого Варфоломея, благослови ее Бог?” – говорит Пядар. “Ой, да и не знаю даже, – говорю я. – То ли да, то ли нет. Нет у меня большой охоты с ней расставаться. Очень уж славная кобылка. Только вот этой зимой корму у меня немного”.

– “Черви”, – говорю я. “Потыраны Господни”, – говорит сын Черноножки…

– “А сколько б ты за нее попросил, благослови ее Бог?” – говорит Нель. “Ну, если б я пришел с ней на ярмарку, я бы попросил двадцать три фунта”, – говорю я. “Да ну какие двадцать три фунта”, – сказал Пядар и двинулся дальше по дороге. “А на шестнадцать фунтов ты бы согласился?” – говорит Нель. “Ну конечно, Нель, не согласился бы”, – говорю. “Семнадцать фунтов”, – говорит она. “Да ну какие семнадцать фунтов, – говорит Пядар. – Брось ты”. Мать отправилась за ним по дороге, но все оглядывалась назад, на кобылку с пятном…

– “Что еще за черви! – говорит он. – Потыраны Господни, и червей у него тоже никаких не было, не больше, чем у меня! Они же его вскрывали!.. ”

– Подошла Катрина Падинь со стороны своих Малых Огородов. “Что тебе сказала эта зараза?” – говорит. “Предложила мне семнадцать фунтов за кобылку с белым пятном, – отвечаю я. – Честное слово, я бы ей уступил за двадцать или за девятнадцать даже. Я бы ей отдал на фунт дешевле, чем кому другому из соседней деревни. Я был бы очень рад видеть, как моя кобылка ходит мимо меня каждый день. Судя по тому, как она ей понравилась, и Нель, и ее сын будут донимать меня до завтрашнего утра. Не пустят меня с ней ни на какую ярмарку”.

“Ну не зараза ли, а? – говорит Катрина. – Загубит на неровных скалистых тропках она твою кобылку с пятном. Если и правда купит, не видать кобылке твоей счастья!”…

– “Черт меня дери, если я знаю, по какой причине помер этот жеребчик! – говорю я. – Может, у него сердце было слабое?.. ”

– Клянусь душой, честное слово, она так и сказала, Шонинь Лиам. “Иди-ка на ярмарку, – говорит, – со своей кобылкой с белым пятном. Получи за нее хорошую цену и не поддавайся на сладкие речи этой заразы…”

– “Потыраны, – говорит сын Черноножки. – Какая еще причина смерти может быть, кроме как лег – и дух вон?.. ”

– “Отправляйся на ярмарку со своей кобылкой с белым пятном”, – опять говорит Катрина. И я заметил, что она ни разу не сказала “благослови ее Бог”, а только все смотрела внимательно кобылке в глаза…

– Это большой удар для моего малого, что жеребчик помер. Теперь ему придется постараться, чтобы добыть себе жену…

– Тем же вечером на кобылку напал кашель. А утром следующего дня с первыми птицами ко мне пришел Пядар Нель. Мы отправились в Новое Поле. Это была ужасная потеря, Шонинь Лиам. Лежала, бедняжка, вытянувшись в струнку, и не двигалась.

– В точности как жеребчик…

– “Такие дела, – говорю я. – Дурной глаз”.

– А так и говорят, что у Катрины был дурной глаз. Я бы не стал покупать никакого жеребчика, пока она жива…

– Божечки! Это ведь Нель, зараза, ее сглазила.

– Она прошла мимо меня и не сказала “благослови тебя Бог”, и еще не успел я положить пары снопов овса на стог, как упал с него…

– Клянусь душой, вот не сказала она мне “благослови тебя Бог”, и в тот же день я вывихнул себе лодыжку…

– Уж конечно, Старый Учитель больше ни дня здоровья не видал с тех пор, как написал ей письмо. Проклятие…

– А вот Мануса Законника, должно быть, она не сглазила, потому как он до сих пор жив…

– Не верь им, Джек! Джек Мужик!..

– …А ты не слышала, Кити, что Томас Внутрях опять переехал?.. Точно, переехал две недели назад…

– Божечки!..

– Он ни минутки не мог глаз сомкнуть в доме Патрика Катрины – из-за того, что свиньи хрюкали с ночи до утра. У свиньи родились поросята, и принесли их прямо в дом. “Вот ведь как им понадобились свиньи! – говорит он. – Погляди на меня, у меня вот никогда не было свиньи! Встану сейчас и пойду – в дом, где и свиньи не хрюкают, и шиферная крыша над головой”. А по дороге к Нель он согнал скотину Патрика со своего надела…

– …Заносчивый старый дурак этот ваш Томас Внутрях…

– …Ты должен куда больше стыдиться, я тебе говорю, из-за того, что твой сын женился на тальянке. Блеки – ребята обходительные. Вот ты помнишь того блека, что был дворецким у графа давным-давно?..

– Клянусь душой, тот блек был довольно нервный…

– Иногда, как говорится, мог быть и довольно нервный. Ой не знаю, что теперь делать моему-то там, дома, направь его Бог к лучшему. Сестра Священника предложила ему на ней жениться. Они уж и общаются, и гуляют какое-то время.

– Так ведь с моим сыном в Англии то же самое! Он уже прилично наобщался с этой блекой, и она предложила ему на ней жениться. Так что ты думаешь, этот идиот взял и женился!..

– Ради всего святого, как говорится, вот так оно и бывает. Дурные парни. Я слыхал, что моя старуха дома без ума от Ненси – Ненси ее, кажись, зовут. Но кабы я был жив, я сказал бы так: “Ты сам посмотри, что эта девчушка сможет делать в деревенском доме? Ты что же думаешь, она осилит сложить кучу торфа или перенести корзину водорослей?.. ”

– Да ведь я то же самое написал в Англию моему сыну! “И женился ведь на телушке, – говорю. – Вот вернешься ты когда-нибудь домой и хорошенький же пример подашь другим: черномазенькая, и выводок черномазеньких бегает по деревне. О тебе же слава пойдет по всей Ирландии. Со всех концов люди будут приезжать на них посмотреть. Уж конечно, она не потянет как следует работать ни в поле, ни на берегу. Там, откуда она явилась, ни торфом, ни водорослями даже не пахло…”

– Свою глупость, как говорится, чужим людям не оставишь. До нашего парня с советом было никак не достучаться. Он всегда был… Как Нора Шонинь это называет?..

– Пижон?.. Дрянь?.. Сволочь?..

– Да нет, честное слово, уж сволочью-то он никак не был. Я его воспитал честным, вежливым парнем, это я не просто так говорю. Что ж я все никак не могу припомнить, как Нора Шонинь его назвала?..

– Адонис!..

– В самую точку, как говорится. Ненси взяла его в Яркий город, чтобы он купил ей обручальное кольцо. Старуха была на седьмом небе от радости…

– Так ведь и с моей старухой было то же самое! Она-то подумала, что эта “негриня” – какая-то знатная леди, пока я ей не растолковал, что цвет кожи у нее такой же, как у дворецкого при графе. Пришлось потом посылать за священником… Так оно и бывает, как говорится. Священник попытался уговорить Ненси выйти замуж за Учителя из Озерной Рощи, но, клянусь душой, она ему так без лишних слов и сказала, что не выйдет. “Это жалкое ничтожество уже женато на школе, – сказала она. – И зачем тогда ему на мне жениться? Не нравится мне Озерный Учитель, – говорит. – Да и живости никакой в нем нету, в старом импотенте”.

– Уж мой-то сын всяко импотент. Чего ему не хватало, что он поехал за море жениться на блеке из Лондона, когда в Ирландии столько народу. У нее, слыхал я, волосы курчавые, как у выдры…

– Глупость, как говорится. “Не выйду я замуж за этого импотента с Озерной Рощи, – говорит Ненси. – Вот у сына Придорожника мотоцикл. Он и охотник, и рыбак, и скрипач, и танцор отменный. И смотреть на него приятно, когда он одевается. Он обещал, что пристрелит лорда Коктона, если еще раз увидит его в моем обществе. Дом у него шикарный, как вилла, – вилла, клянусь душой, так и сказала! – и до чего ж хорошо обставленный и изукрашенный. Мне прямо бальзам на сердце каждый раз, как я туда прихожу…”

– Легко тебе, Придорожник, хвалиться, какой у тебя дом изукрашенный. Изукрашенный он…

– Спасибо моим краденым водорослям…

– …Оныст, Доти. Каждое мое слово – правда. Катрина Падинь никогда ни за что не платила: раундтайбл или фунт Кити…

– Ты врешь…

– И сын ее такой же, Доти. Он все еще должен за ее гроб Тайгу, и за выпивку на ее похоронах магазину Джуан Лавочницы…

– Ты врешь, Норушка…

– Ее сыну присылают счета через день. Оныст. Потому-то и Пядар Трактирщик, и Джуан Лавочница так недовольны, что она здесь…

– Божечки, Норушка, Норушка…

– И никакие расходы на ее похороны не покрыты, Доти, кроме тех, что мой сын с Паршивого Поля заплатил за нюхательный и курительный табак…

– Ох, Норушка, маяк всех моряков! Не верь ей, Джек Мужик!..

– Кары Господни на наши головы…

– А еще Нель заплатила за ее могилу, просто чтоб стыдно не было…

– О! Не платила она, зараза, не платила! Не верьте вы этим вшивым бедрам с Паршивого Поля! Не верь ей, Джек! Я лопну! Я лопну! Я лопну!..

5

– …Ведь это я обряжала вас всех, милые мои соседи…

– И хорошо справилась, Кать Меньшая, надо отдать тебе должное…

– И никогда не взяла ни с кого ни фунта, ни шиллинга, ни пенни. Когда мать графа скончалась, граф сразу за мной послал. Когда я ее обиходила, он спросил: “Сколько же ты хочешь?” “Сколько сами скажете…”

– Тебя отправили бы в тюрьму до конца твоих дней, Кать Меньшая, кабы ты ее хоть пальцем коснулась или даже прошла мимо комнаты, где она лежала…

– Было так, что я обряжала Пядара Трактирщика…

– Не было так, Кать Меньшая, там были две сестры из Яркого города, в униформах и белых чепцах. Люди говорили, что они монахини…

– А еще я обряжала Француза…

– Если б ты его хоть пальцем тронула, Кать Меньшая, тебя бы отправили в тюрьму за нарушение Ирландией нейтралитета в военное время…

– Было так, что я обряжала Джуан Лавочницу…

– Это бессовестная ложь. Мои дочери не дали бы тебе даже одной ноздрей воздуха вдохнуть в той комнате, где лежало мое тело. Чего ради? Чтоб ты меня лапала!..

– Даже смотреть на покойницу Джуан можно было только с разрешения, Кать…

– Старый Учитель…

– Уж конечно, не ты, Кать Меньшая. Я работал в нашем Придорожном Поле рядом с его домом. Билли Почтальон позвал меня:

“Он отправился в службу невостребованных писем”, – сказал Билли. Мы с тобой, Кать Меньшая, мигом вбежали в дом. Поднялись по лестнице и прочли последние молитвы вместе с Учительницей и Билли Почтальоном.

“Бедняга Учитель отдал Богу душу, – сказала Учительница с комом в горле. – Разумеется. Он был слишком хорош для этой жизни…”

– О, потаскуха!..

– Потом ты вошла туда, Кать Меньшая, и протянула руки, чтобы большими пальцами закрыть глаза. Но Учительница тебе не позволила. “Я сама сделаю все, что нужно, с бедным Старым Учителем”, – сказала она…

– О, нахальная сучка!..

– Вы лучше вспомните, Учитель, что Мартин Ряба видел вас в школе…

– Ей-ей, краше правды нету слова, Мастер…

– “Спускайся вниз, на кухню, и отдохни, Кать Меньшая”, – сказала она. Велела мне и Билли приготовить обед, выпивку и табак. “Не жалей ничего, – сказала она Билли. – Это все для бедного Старого Учителя…”

– На мои же собственные деньги! О!

– Когда мы вернулись, ты все еще была в кухне, Кать Меньшая. Билли отправился к Учительнице, та всхлипывала наверху…

– О, проходимец! Шаромыжник сиволапый!..

– Когда он спустился, ты заговорила с ним, Кать Меньшая. “Бедняга там, наверху, заслужил, чтобы с ним обошлись по-божески. Я пойду помогу его обмыть”. “Отдохни здесь, Кать Меньшая, – сказал Билли Почтальон. – Учительница в таком горе из-за Старого Учителя, что лучше ненадолго оставить ее одну”, – сказал он. Билли вытащил бритву из шкафа, и я подал ему ремень, чтоб ее направить…

– Мои собственные бритва и ремень! Они были в шкафу сверху. Как ловко он их нашел, ворюга…

– Ты крутилась в кухне, Кать Меньшая, словно блохастая собака.

– Так же, как крутится Нора Шонинь, когда заявляется в дом Катрины…

– Попридержи язык, отродье…

– “Надо подняться и помочь привести его в порядок, пока ты бреешь щеки”, – сказала ты. “Все это сделает Учительница, – сказал Билли. – А ты отдохни, Кать Меньшая”…

– Ох, вот же гнусная парочка!..

– Не обращайте на него внимания, Учитель. Я обряжала вас, и труп ваш смотрелся прекрасно, храни вас Бог. Я так и сказала Учительнице, когда мы вас уложили. “К чести вашей сказать, Учительница, – сказала я. – Он так хорошо выглядит, да смилуется над ним Господь, но этого и следовало ожидать: Старый Учитель был хорошим человеком…”

– Видит Бог, Кать, все равно, как нас обряжают, но мне кажется, что ты очень умело обошлась со Старым Учителем…

– Пять дней я тебя стерегла, Житель Восточной Окраины; бегала к твоему дому и обратно, то к Холмику, то от Холмика; глядела на твой дом и высматривала, не мелькнет ли кто похожий на тебя. А ты все метался и бредил, все цеплялся за этот узенький надел земли, на котором лучше всего откармливать скотину. Дай тебе волю, ты бы вообще не умирал, раз с собой тебе ту полоску земли не забрать…

– И все болтал о потере английских рынков…

– …Это я обряжала тебя, Куррин, но ты все равно не хотел уходить. Наверняка смертные муки претерпел. Каждый раз, как я пыталась закрыть тебе глаза, ты просыпался снова. Твоя жена пощупала твой пульс. “Отошел, да смилуется над ним Господь!” – сказала она.

“Ну, да покоится с миром его душа, – сказал Бриан Старший, он как раз зашел в дом. – Теперь-то он получил свой билет в один конец. Но – Бог свидетель – я и подумать не мог, что он отчалит без дочери Тима Придорожника”.

“Да будет мягка сегодня его постель на Небесах!” – сказала я и велела принести кадку воды, чтобы все приготовить. А ты в эту минуту возьми и очнись! “Глядите только, чтобы Том не получил всю мою большую собственность, – сказал ты. – Пусть уж лучше ее унесет ветром, чем она достанется старшему сыну. Разве только он женится на какой-нибудь другой женщине, кроме дочери Тима Придорожника…” Потом ты снова очнулся: “Если старший сын получит от тебя землю, – сказал ты своей жене, – пусть дьявол заберет мое тело, но мой дух тогда станет являться с того света – и днем и ночью хватать тебя за подол! Какая жалость, что я не позвал законника и не составил неоспоримое завещание!.. ”

Потом ты очнулся в третий раз: “А ту лопату, что дочь Томашина одолжила, чтобы копать первую картошку, кто-нибудь из вас пусть лучше пойдет и заберет, раз уж у них совести не хватает самим ее вернуть. Дьявол их разрази! Позаботьтесь о том, чтоб предъявить саммонсы[163] Проглоту за то, что его ослы уничтожают наш овес. А если не получите удовлетворения в суде, в следующий раз, как поймаете их за нашей оградой, вколотите им лошадиных гвоздей в копыта. Разрази их всех дьявол! И не ленитесь вставать до зари и присматривать за вашим торфом, а если поймаете Придорожника…

– А я думал, что это старуха его воровала…

– Да все они там были один другого хуже, и сам он, и его супружница, и их четверо деток…

– …Ты уже собрался отдать Богу душу, когда я вошла. Я преклонила колени, пока литанию читали. А ты в это время еще что-то бормотал. Все повторял: “Джек. Джек. Джек”. “Как крепко бедняжка помнит Джека Мужика, – сказала я Нель Падинь, которая стояла на коленях позади меня. – Хотя они ведь всегда были хорошие товарищи”. “Вразуми тебя Бог, Кать Меньшая! – сказала Нель. – Он же говорит: “Блек. Блек. Блек”. Это из-за сына…”

– А я слыхала, Кать, что последняя воля Катрины Падинь, о чем она предупредила сына, была…

– Похоронить ее на Участке За Фунт…

– Поставить над ней крест из Островного мрамора…

– Божечки!..

– Поехать к Манусу Законнику, чтоб написать влиятельное письмо насчет наследства Баб…

– Бросить хижину Томаса Внутряха, чтоб развалилась…

– Дать отраву Нель…

– Божечки! Не верь этому, Джек…

– Если дочь Норы Шонинь не умрет после следующих родов, получить с нее развод…

– Ты оскорбляешь веру, мерзавец. Ибо грядет Антихрист…

– …О, а потом начался ералаш во всей деревне:

“Он упал со стога овса”.

“Он упал со стога овса”.

“Этот-то упал со стога овса”.

Я тут же встала и пошла к твоему дому. Как пить дать, думала, найду нового, свежего покойника. А в постели оказался ты, бездельник, и всем вокруг рассказывал, как у тебя левая нога поскользнулась…

– Но это же правда, Кать, у меня бедро сломалось напополам.

– А мне-то с этого что? Я думала найти нового, свежего покойника…

– Но я же умер, Кать…

– …Никогда я не видала в постели лодыря бесполезнее тебя. Одна нога у тебя лежала на земле…

– Я знал, Кать, что я умираю. И решил встать, пойти к убийце и убить его. “Выпей две ложечки из этой бутылки…”

– Потыраны Господни, вот так история…

– …Я осмотрела твою глотку. “Где та кость, которой она подавилась?” – спросила я. “Доктор ее вытащил”, – ответила твоя сестра. “Да не уменьшится милосердие Господне! – сказала я. – Никто не вправе так набивать себе брюхо. Если бы эта женщина не была такой жадной к еде, мы бы ее сейчас не обряжали…”

“Но ведь она не пробовала ни кусочка мяса с праздника святого Мартина”[164], – сказала твоя сестра…

– Потыраны Господни, ведь говорил же Бриан Старший, что она и сейчас была бы жива-здорова, если бы не отогнала собаку Катрины Падинь от своего дома перед обедом. “Пес так одурел от голода, что запросто мог бы вцепиться ей в глотку и вырвать кость…”

– Ох, Бриан, негодяй!..

– …Это было летом, и пот повсюду выступил у тебя на коже. “Он, должно быть, пропах по́том, – сказала твоя мать. – Мой сынок всегда был немного полоумный, бедная моя кровиночка, и вот до чего это его довело. Подвергнуть себя такому испытанию – поехать в Дублин на старом велосипеде и проспать под открытым небом целую ночь. Надеюсь, что Бог на него за это не прогневается…”

– О, если б я пережил тот день, я бы увидал, как Конканнан обыграл Керри…

– В сорок первом, да? Это вряд ли…

– …Ты добавил мне и Муред Френшис седых волос. Мы терли, терли и терли тебя, и все без толку. “Эти пятна – не грязь”, – сказала я наконец Муред. “У него их пять или шесть штук”, – сказала Муред. “Это знаки, которые как-то связаны с Гитлером”, – сказала твоя дочь. Какая же я забывчивая, все не могу припомнить, как их называют…

– Татуировка.

– Свастика…

– Клянусь Писанием, то самое слово. Мы израсходовали на тебя три чайника кипятку, четыре фунта мыла, две пачки “Ринсо”, кусок “Манки Бранда”[165], два ведра песку, а они всё не сходили. Это, конечно, не важно, но ты бы хоть поблагодарил нас за наш тяжкий труд и извинился за хлопоты, что ты нам доставил…

– Вы бы у меня еще не так схлопотали за “Графа Шпее”, я ведь каждую мелкую его деталь запечатлел на своем теле. Гитлер этого достоин…

– “Ух, как ему не повезло! Брось ты их”, – сказала Муред. “Его нельзя оставлять как есть, – сказала я. – Он же весь в штампах, будто письмо без адреса! Поставь на огонь еще один чайник, бога ради”. В эту минуту случилось зайти Бриану. “Сдается мне, – сказал он, – вы собираетесь ошпарить беднягу, что твою дохлую свинью…”

– О, он и сам шпарил языком-то будь здоров – и к тому же злобно!..

– …Не меньше, чем того, предыдущего, я утомилась мыть тебя. У тебя на теле не осталось ни местечка, где бы не было чернил. “Этот малый похож на человека, которого вымачивали в бадье с чернилами”, – сказала я. “Да так оно и было, – сказала твоя сестра. – Он пропитался чернилами. Втягивал их в легкие с рассвета до заката и с ночи до утра…”

– Судороги сочинительства у него были, как он сам это называл…

– Да неважно, что у него там было. Он прожженный еретик. Вовсе неправильно было хоронить его в освященной земле. Удивительно, что Бог не показал это на его примере…

– …Я почувствовала его сразу же, как вошла к тебе в комнату. “Здесь что же, портер разлили или еще что?” – сказала я жене Куррина. “Насколько я знаю, нет”, – сказала она.

– И немудрено: человек, который выпил дважды по двадцать пинт да еще две…

– У меня в желудке не было ни капли в тот день, когда я помер. Ну ни единой капли!..

– А ты правду говоришь. Не было. Это же обычное дело для Кать Меньшой, язвы: она просто намекала, чтоб ей дали выпить, когда говорила с женой Куррина…

– …Со мной вот что приключилось, Кать Меньшая: кофей Джуан Лавочницы. Он сгноил мои кишки…

– …Ноги у тебя были ломкие, будто прогнившее дерево, в темных буграх, и трещали, как у коровы с сухоткой…

– Клоги Джуан Лавочницы, без сомнения…

– Не думаю, чтобы тебе когда-либо доводилось забираться в такую даль, как Паршивое Поле. Если б ты видела ноги Норы Шонинь, которые вовсе никогда не знали клогов! Это если правда то, что говорит Катрина…

– Попридержи язык, отродье…

– …И как только подошла к двери, я почуяла запах печеной картошки, Кити. “Уберите вы эту картошку, – говорю, – покуда покойницу не обрядят”. “А в золе-то вовсе нет картошки, – сказал Микиль. – Если и была с утра, то больше не осталось. Слишком много печеной картошки она съела. Это очень тяжелая пища. Слиплась комом у ней в желудке”…

– Потыраны, вот так история. Кити просто легла – и дух вон…

– …С тобой ничего не спешили делать, пока ты не застыла. Потом ты совсем окоченела, и мы вчетвером старались тебя разогнуть, но без толку. “Пусть кто-нибудь сходит принесет кияночку того мужика, – сказал Бриан Старший, – тогда увидите, как я разогну ей колени…” “Вот же потыраны, – сказал сын Черноножки. – Разве ее не украл Придорожник!”…

– Он украл, точно. Такая славная кияночка…

– …Корзинка картошки, что ты принес с Общего поля, дала о себе знать твоей спине…

– Когда я ее выкладывал дома, веревочная ручка выскользнула у меня из рук, и корзинка опрокинулась вверх дном. У меня немного закололо в боку. Буфет заплясал, часы переехали со стены на дымоход, дымоход вышел в дверь; жеребчик, что был прямо передо мной, на Домашнем Поле, поднялся в воздух и полетел дальше по тропинке и через дорогу. “Жеребчик!” – позвал я и хотел выйти за ним. Сердце…

– Я тут же почуяла запах твоей постели, Мартин Ряба…

– Клянусь душой, это пролежни меня доконали…

– …Мне вовсе не приятно это обнародовать, Поэт, но ты был покрыт грязью от макушки до пальцев ног…

– …Вот он, его “Святой Прах”. Разрази его дьявол, мерзавца! Он же отродясь не мылся…

– Мы с твоей теткой соскребали ее с тебя, покуда не осталось одно-единственное пятно на ляжке. Его мы не смогли свести. “Куски грязи тут схватились намертво, – сказала я твоей тетке. – Много горячей воды и песка”. Твоя мать выходила поискать саван. Она как раз вернулась в эту минуту. “Это родимое пятно, – сказала она. – Каждый раз, когда мой милый сыночек понуждал себя писать стихи, он чесал себя как раз в этом месте. И слова лились из него сами собой…”

– Он был жирный, вспухший, мягкий, податливый. А нам надо было, так или иначе, доводить дело до конца…

– Я никогда не видела покойника, которому труднее закрыть глаза, чем Придорожнику. Я надавливала большим пальцем на один глаз, а его старушка жена на другой. Но как только я закрывала свой глаз, второй тут же открывался…

– Чтоб посмотреть, нет ли поблизости кияночки, чтобы приделать ей ноги…

– Или каких водорослей…

– Я никогда не чуяла такого душистого аромата, как у Почтмейстерши…

– Это был запах веществ, которые она использовала, чтобы вскрывать и снова запечатывать письма. Само собой, ее задняя комната напоминала аптечную лавку…

– Not at all![166] Для этого и чайник был окей. Аромат – от ванны. Я приняла ванну прямо перед тем, как умерла…

– Это правда, Почтмейстерша. Обмывать твое тело было совсем не нужно…

– Ты и сама не знаешь, Кать Меньшая, что нужно, а что не нужно. Gosh[167]! Если ты лишний раз притронулась к моему телу, Министр Почт и Телеграфов привлечет тебя к суду…

– …Без разницы, кто тебя обряжал, но я бы сказал, что от тебя пахло крапивой Баледонахи…

– И даже это лучше того, чем пахло от тебя…

– Я никогда не видела покойника чище Джека Мужика. Печать смерти даже не коснулась его. Он был свеж, как букет цветов. Его кожа была шелковая, так могло показаться. Можно было подумать, что он просто прилег отдохнуть… Да к тому же вся одежда у него была белоснежной, до последней нитки, – как флер[168], что разбрасывали у дверей церкви перед графом в утро его свадьбы. Конечно, граф с супругой никогда не появились бы в доме Нель Падинь, если б у нее все было иначе…

– Зараза! Нахалка суетливая!..

– А вот говорят, Кать, что тело Катрины было не такое…

– Тело Катрины! Ах, это… Меня туда звали, но я и близко не подошла бы к ее телу…

– Божечки!..

– Меня от нее наизнанку выворачивало…

– Божечки! Кать Меньшая, язва! Кать Меньшая, язва! Я лопну! Я лопну!..

6

… Или нет Бога на небесах, или он накажет эту парочку! Это было понятно сразу! А у меня-то и болей страшных не случалось. Доктор сказал, что мои почки сведут меня когда-нибудь в могилу. Но эта зараза Нель выпросила “Книгу святого Иоанна” у священника для дочери Норы Шонинь, и они купили мне билет в один конец до этого приюта – точно так же, как Джеку Мужику, бедняге. Ведь и пеньку понятно, что если бы не какая-нибудь уловка, дочь Норы Шонинь оказалась бы здесь после следующих же родов. А вместо этого ее оставили и боли, и хвори… И конечно, у этой стервы и комар носа не подточит! Она знала, что я до последнего вздоха буду спорить с ней и про завещание Баб, и про полоску земли Томаса Внутряха. Зато Патрику она может голову морочить сколько влезет… Две тысячи фунтов. Дом с шиферной крышей. Мотор. Шляпа. Сын Черноножки сказал, что Патрик тоже получит на полпальца денежек. Но что проку, если все наследство не отойдет ему! Как же это Бог допустил, что она не раздала все до последнего гроша священникам!..

Двадцать три фунта алтарных денег на Джека Мужика. И притом от собственного дома она никогда не принесла ни шиллинга ни на одни похороны! Торжественная месса. Священники. Граф. Лорд Коктон. Четыре бочонка портеру. Виски. Холодное мясо. И как ловко эта шельма придумала зажечь над ним двенадцать свечей в церкви! Чтобы меня уесть, не иначе. Я Джека ни в чем не виню, но эта зараза все устроила, лишь бы пыль в глаза пускать. Вольно же ей было – с легкими-то старухиными деньгами.

Не петь больше песен Джеку Мужику. Душа покинула его. Неудивительно – прожить столько времени с этой дрянью. И чем она ему отплатила за все эти годы? “Книгой святого Иоанна”, которая свела его в могилу…

Когда я рассказала ему обо всем в тот же день, он не сказал ни “да”, ни “нет”, а только “Бог накажет нас”. Наверняка он сейчас весь красный от гнева из-за того, как она с ним поступала… А этот дурачок ничего и не знал. Он всегда был такой бесхитростный. Если бы он только знал, что мерзавка Нель дурачила его, когда просила на ней жениться. “Джек теперь мой, – сказала она, – а Бриана Старшего мы оставим тебе, Катрина”.

Если бы Патрик не послушал дочь Норы Шонинь, я бы лежала сейчас рядом с ним на Участке за Фунт. А теперь эта языкастая Джуан Лавочница лежит с ним рядом. Она тоже будет порочить меня в его глазах. Наверняка уже рассказала ему обо мне все возможные враки. Вот почему он такой необщительный. Мне, конечно, все равно, но, кажется, наша красотка с Паршивого Поля пытается заманить его в этот свой Ротари. А Бидь Сорха и Кать Меньшая только и знают, что жужжать об этих его похоронах, как будто бедняга в ответе за их смерти. Мало того, они возносят до небес эту гадину за то, что она вытащила их обеих из постелей…

У всех у них, поди, уже языки свело судорогой от усталости: у Муред Френшис, у Кити Печеной Картошки, у Бридь Терри, у этого бестолкового Рыжика, у Мартина Рябы, – так уж они все восхваляют Нель… А мне-то они ничегошеньки не говорят. Потому что я ее хвалить не стану…

Нет. Ни словечка не скажу. Пусть думают, что со мной говорить попусту. Гораздо лучше, когда с тобой дерутся мужественно и открыто… Да этот погост хуже тех мест, о которых недавно рассказывал Француз: Бельзен, Бухенвальд и Дахау[169]

– …Будь я жив, уверяю тебя, Джек Мужик, я бы обязательно пришел на похороны. Я же обещал…

– …Погоди, мил-человек. Ты когда-нибудь слыхал, какое прозвище дал Конан Оскару?..[170]

– Клянусь дубом этого гроба, Бидь Сорха, я дала Катрине фунт и с тех пор не видела из него ни пенни…

– Ах ты, скорлупка для лживых сплетен! Гузка ты шелудивая! Муред! Муред! Ты слышала, что опять говорит эта ведьма, Картошка Печеная?.. Муред, говорю! Эй, Муред! Что ж ты мне не отвечаешь?.. Муред, говорю я!.. Не хочешь со мной разговаривать? Значит, это я сплетница, говоришь!.. Я множу и разношу слухи… А на этом кладбище были тишина и покой, пока я не заявилась, говоришь! Да как тебе не стыдно, Муред, порочить человека такими словами!.. Значит, я своей ложью превратила это место в пир Брикриу! Вот, значит, как, Муред! Да ты в ручеек глянь – и увидишь лжецов-то. Я вот никогда не разносила ни врак, ни сплетен, слава тебе, Господи!..

Эй, Муред! Ты меня слышишь? Весь твой род, все родичи искони были врунами… Отныне ты не собираешься терпеть моих дерзостей. О! Дерзостей, значит! И что вот это – святая истина!.. Эй, Муред! Муред! Что ж ты ничего не говоришь! Эй, Муред!.. Ты что, язык проглотила?..

Эй, Кать Меньшая!.. Кать Меньшая!.. Это не по-соседски, Кать Меньшая!.. Шонинь Лиам!.. Ты меня слышишь, Шонинь Лиам?.. Да ни черта ни слова не дождешься!.. Эй, Бридь Терри!.. Бридь Терри!.. Ты вот скажи, Бридь Терри, разве я когда-нибудь тебя чем-нибудь обидела?.. Мартин Ряба!.. Мартин Ряба!.. Кити!.. Кити!.. Это Катрина. Катрина Падинь. Кити, я говорю!

Джек! Джек!.. Джек Мужик! Здравствуй, Джек Мужик, это я, Катрина Падинь. Эй, вы, которые За Фунт, позовите Джека Мужика! Скажите, Катрина Падинь его зовет! Джек, говорю!.. Джуан Лавочница! Джуан! Благослови тебя Бог, Джуан. Позови мне, пожалуйста, Джека Мужика!.. Он там рядом с тобой… Джуан!.. Джек!.. Джек! Джек!.. Я лопну, лопну, лопну я, лопну…

Интерлюдия номер девять

Грязь шлифованная

Грязь кладбищенская

НЕЛЬ ПАДИНЬ


1

– Небо, море и земля – мои…

– А моя – изнанка и все, что вверх ногами, и все, что внутри, и то, что в глубине. У тебя ничего нет, кроме окраинного и случайного…

– Пылающее солнце, сияющая луна, искрящаяся звезда – мои…

– А мои – таинственные глубины всякой пещеры, прочное дно любой пучины, темное сердце каждого камня, неизведанное нутро всякой почвы, скрытые жилы каждого цветка…

– Южная сторона, яркость, любовь, алый цвет розы и смех влюбленной девы – мои…

– А мои – северная сторона, тьма, мрак, сплетение корней, что дает рост любому листу, и сплетение вен, что гонит гнилую кровь уныния, дабы стереть улыбку с лица…

– Яйцо, пыльца, семя, приплод – мои…

– А мои…

2

– …Monsieur Churchill a dit qu’il retournerait pour libérer la France. Vous comprenez, mon ami?..

– Что-то он основательно теряет свой ирландский – с тех пор как пошел в большую науку…

– …Я упал со стога овса, Штифан Златоуст…

– …Я своими ушами слышал Лорда Хо-хо[171], который обещал, что “Граф Шпее” будет отомщен…

– …На мои похороны приходил Старший Мясник, Штифан Златоуст…

– …Гитлер лично, собственной персоной отправится в Англию и собственными же руками засунет маленькую бомбочку в огромные, туго набитые штаны Черчиллю…

– …Я оказываю людям духовную помощь. Если тебе когда-нибудь понадобится какая-либо духовная помощь…

– Заверяю тебя, не понадобится. И заранее предупреждаю, дочь Кольма Старшего: оставь всех здешних прожженных еретиков мне и не суй свой нос в это дело никоим образом, иначе, клянусь спасением своей души…

– …Да пребудет с нами Крестная Сила, если Англию вот так вот отрежут, где же тогда найти рынок? У тебя ведь нет земли на окраине деревни…

– …Mon ami, Объединенные Нации, Англия, les États Unis, la Russe, et les Francais Libres защищают права человека от … quel est le mot?.. От варварства des Boches nazifiés. Я уже рассказывал вам про концентрационные лагеря. Бельзен…

– Нель Падинь-то за Черчилля. Охотники, рыболовы – они из Англии, ясное дело…

– Она всегда была предательницей, лахудра! Ура Гитлеру! Ура Гитлеру! Ура Гитлеру! Как по-твоему, если он придет, он сравняет ее дом с землей?

– Почтмейстерша тоже на стороне Гитлера. Она говорит, что в Германии почтмейстер – это самый важный служащий, и если он подозревает кого-то, то долг почтмейстера – читать его письма…

– Билли Почтальон тоже за Гитлера. Он говорит…

– О, кудлатый грязный выскочка! Конечно, а чего же вы ожидали? Разумеется, у него ни на грош уважения ни к частной собственности, ни к традиционным жизненным ценностям Западной Европы. Он коммунист, антитрадиционалист, бунтовщик, антихрист, паршивый жалкий негодяй, нечистый дух, как и сам Гитлер. Ура Черчиллю!.. Закрой свой нахальный рот, Нора Шонинь! Ты позоришь женский пол! Сказать, что этот грязный прощелыга человек романтический!..

– Браво, Учитель! Не теряйте запала, когда речь зашла о нашей неземной красавице с Паршивого Поля!..

– Том Рыжик говорит, что Томас Внутрях…

– Томас Внутрях? На чьей стороне Томас Внутрях? Мудрец тот, кто скажет, на чьей стороне Томас Внутрях…

– Ты думаешь, я этого не знаю?..

– Никто, кроме тех, кто жил с ним в одной деревне, по правде этого знать не может. Томас Внутрях был привязан к своей лачуге, как король к своей короне…

– Дьявол побери твою душу, голубушка, если они не позволили этой хижине в конце концов обвалиться мне на голову!..

– Божечки! Томас Внутрях здесь!

– Капли все время падали мне то в рот, то в глаз, куда я только не передвигал кровать. Плохие мастера они были. Очень плохие, говорю тебе. Один недоумок, сын Катрины Падинь, и другой недоумок, сын Нель, и до чего ж дурные родственнички, что не смогли даже пучка соломы как следует уложить на мою хижину!..

– Томас Внутрях похоронен на Участке За Пятнадцать Шиллингов, Кити!..

– Да, честное слово, Бридь, Томас Внутрях на Участке За Пятнадцать!..

– Самое меньшее, что они могли сделать, это похоронить его на Участке За Пятнадцать. У них его полоса земли, да еще деньги они получат по страховке…

– Но Нора Шонинь говорит, что Патрик не заплатил за страховку после того, как его мать умерла.

– Она лжет! Шлюха с Паршивого Поля!..

– Даже если бы он делал страховые взносы, страховка не возместила бы ему всего, что он потратил на Томаса. Так что все Катринины молитвы о смерти Томаса для него не важнее козлиного блеянья. Спросим Страховщика…

– Ты давно здесь, Томас Внутрях?..

– Дьявол побери твою душу, я здесь только что появился, Катрина, голубушка. У меня сроду не было ни боли, ни хвори, а ведь я все равно помер. Помер, как и должен был. Доктор сказал мне, что…

– Тебе теперь мало пользы от того, что там доктор сказал. Нель похоронила тебя вперед себя…

– Она слаба здоровьем, Катрина. Слаба здоровьем. Провела три недели или даже месяц в постели, но теперь почти совсем оправилась…

– Конечно, оправилась, сука…

– А вот глянь на меня, Катрина, у меня сроду не было ни боли, ни хвори, и разве не странно, что я все равно помер…

– Ты что же, думал жить вечно?

– Дьявол побери твою душу, я думал, Катрина, что священник меня не похвалит. Он и не похвалил. В тот день, когда он навещал Нель, я встретил его на тропинке, когда шел к Пядару Трактирщику за щепоткой табаку…

– У Пядара Трактирщика табак лучше, чем у кого бы то ни было…

– Да, Катрина, дорогая, да еще на полпенни дешевле. “Честное слово, эта бедная женщина совсем занедужила, священник”, – говорю я…

– Вот балабол!..

– “Да, не похоже, что она прекрасно себя чувствует, – говорит он. – Вроде бы она уже давно прикована к постели. А куда ты сейчас направляешься, Томас Внутрях?” – говорит он. “Иду за щепоткой табаку, священник”, – говорю. “Я слышал, Томас Внутрях, – говорит он, – что ты в тех местах любимчик и что носа не вынимаешь из кружки”…

– О, эта зараза ему все разболтала. Она всегда была предательница…

– “Дьявол побери твою душу, я пью самую капельку, священник, точно так же, как и любой другой”, – говорю я. “Капелька капелькой, Томас Внутрях, – говорит он, – да только болтают, что как-нибудь вечером тебя найдут мертвым на дороге по пути к дому”. “Да все со мной хорошо, священник, – говорю я. – Сроду у меня не было ни боли, ни хвори, слава Богу; и к тому же дорога сейчас у меня под ногами новенькая, прямо до самого дома Нель”.

– Гитлер опять разобьет эту дорогу с помощью Божьей!

– “Мой тебе совет для твоего же собственного блага, Томас Внутрях, – говорит он. – Держись подальше от того места, куда идешь. Держись что есть мочи и бросай свои питейные привычки. Они тебе при такой жизни совсем не на пользу. Да и у людей полно забот и без того, чтобы водить тебя домой каждую ночь…”

– Боже милосердный, эта заносчивая сучка вертит им как хочет. Гитлером у нее так легко вертеть не получится…

– “Дьявол побери твою душу, так у них же автомобиль есть, священник!” – говорю. “Даже если и так, Томас Внутрях, на наших болотах да рытвинах горючего нет. Смотри, мне и то приходится ездить на велосипеде! А еще я слышал, Томас Внутрях, что ты, как тележка в магазине, раскатываешь туда-сюда между двумя домами. Ты бы подумал, Томас Внутрях, – говорит он, – если осталась в твоей голове хоть небольшая искра разума, что пора бы тебе определиться и обосноваться или тут, или там. Вразуми тебя Господь, Томас Внутрях, и не пропускай моих советов мимо ушей”. “Ну, раз такие дела, – говорю я себе, – отныне я не стану утруждать добродетельных людей тем, чтоб каждую ночь провожать меня домой. Вокруг того дома и так вьется слишком много священников. Вряд ли им нужно еще”.

– Каждое слово – правда, Томас Внутрях…

– “Пойду-ка в дом Патрика Катрины, где все тихо и мирно”, – говорю я. Развернулся и пошел по узкой тропке мимо скалы, опасаясь, что какая-нибудь скотина Нель забралась на мою полосу, но обошлось, только несколько оградок были повалены. “Скажу Патрику Катрины, чтоб пришел туда с утра и починил эти оградки, когда станет загонять свою скотину на мою полосу”, – говорю я себе…

– Ты был целиком и полностью прав, Томас Внутрях…

– Я опять вернулся на ту тропку и направился в сторону дома Патрика. И – дьявол побери твою душу, сердечко ты мое золотое, – вдруг я не смог сделать ни шага и вымолвить ни слова. Одна половина меня была мертвая, а другая половина – живая. Не было у меня ни боли, ни хвори, и разве не странно, что я все равно помер!..

– Разорвался на полпути, как камера у старого велосипеда! Это Нель тебя сглазила, бедолагу несчастного!..

– Я не умер на полпути, голубушка. Пядар Нель, по счастью, вовремя подъехал и отвез меня домой на автомобиле. Если бы не это, я бы умер в твоем доме, Катрина. Но когда ко мне снова вернулась речь, я был уже на кровати в доме Нель, и было бы невежливо просить их отвезти меня в дом Патрика…

– Не было ни дня в твоей бестолковой жизни, Томас Внутрях, чтобы ты не сделал какую-нибудь глупость…

– Я прожил всего около десяти дней. Речь то возвращалась ко мне, то пропадала. Честное слово, я не знал тогда, поможет ли мне священник. У меня не было ни боли, ни хвори…

– Да тебе и не с чего, лоботряс…

– Дьявол побери твою душу, голубушка, я время от времени тяжко трудился. Честное слово, всю жизнь был занят тяжелой работой…

– Честное слово, если и так, Томас Внутрях, то тебе это впрок не пошло. Ты был занят всю свою жизнь выпивкой да безобразиями…

– Клянусь душой, правду сказать, Катрина, бывало у меня похмелье, – иногда, по субботам, после пятницы.

– Клянусь душой, бывало, Томас Внутрях, – каждую субботу, и каждое воскресенье, и каждый понедельник, а еще большую часть вторников и сред…

– У тебя сроду язык был без костей, Катрина. Я всегда говорил, что Нель была намного сердечнее тебя…

– Ах ты балабол!..

– Ну честное слово, вот так и говорил, Катрина. “Ни черта бы за мной Катрина не смотрела, если б не хотела насолить Нель”, – говаривал я. Ты бы только видела, Катрина, как обо мне заботилась Нель, когда я лежал. Двое докторов…

– Да она же их для себя самой и позвала, Томас Внутрях. О, у этой гадюки никогда комар носу не подточит…

– Для меня она их позвала, Катрина. И как только меня привезли к ней в дом, она встала с постели, чтобы позаботиться обо мне…

– Встала с постели!..

– Клянусь душой, встала, Катрина, а потом так и сидела рядом…

– Ой, простофиля! Ну, простофиля! Она тебя провела! Она тебя провела! Ну, конечно, у тебя ж не было ни боли, ни хвори, Томас Внутрях…

– Это точно, Катрина. И разве не странно, что я после этого все равно помер, как любой тот, у кого они были. Честное слово, я даже не знал, поможет ли мне священник…

– Можешь поклясться Священным Писанием, Томас Внутрях, что он бы тебе не помог. Эта мерзавка выпросила у него в тот вечер “Книгу святого Иоанна” и отправила тебя на тот свет вместо себя, как раньше поступила с Джеком Мужиком…

– Ты так думаешь, Катрина?..

– Да неужели тебе самому не ясно, Томас Внутрях! Женщина, которая лежала пластом целый месяц, вдруг встает и порхает, как бабочка! Ты играл с огнем всякий раз, как приближался к этой гадине. Если бы ты остался в доме моего Патрика, то до сего дня был бы жив и здоров. А что ты сделал со своей полоской земли?..

– Ну, Катрина, голубушка, вот им я ее и оставил: Патрику и Нель…

– Ты оставил каждому по половине, дубина стоеросовая!

– Дьявол побери твою душу, а вот и не оставил, голубушка. Никакую половину я не оставил. Когда ко мне вернулась речь, Катрина, я сказал себе так: “Будь моя полоса хоть чуточку побольше, я был бы не против отдать обоим по половине. А так не стоит ее и делить. Бриан Старший всегда говорил, что там нечего делить…”

– Конечно, он так говорил. Надеялся, что ты все оставишь его дочери…

– “Я должен оставить ее Патрику Катрины, – сказал я себе тогда. – Я бы ему ее и оставил, сумей я добраться до его дома, прежде чем со мной случился удар. Но и Нель тоже всегда была добра ко мне. Я не мог ничего ей не оставить, раз уж мне пришлось помирать в ее доме…”

– Ой, болван! Ну, болван!

– Священник стал записывать мою речь, когда она снова ко мне вернулась: “Подели ее на две половины, Томас Внутрях, – сказал он. – Или так – или оставь ее кому-нибудь из этого дома”.

– Вот чтоб тебе было, Томас Внутрях, не подумать немного наперед. Что же ты не поехал, как порядочные люди, к Манусу Законнику в Яркий город?..

– Дьявол побери твою душу, Катрина. Речь ко мне возвращалась только время от времени. Честное слово, и обычному-то человеку нужно набрать под язык морозных гвоздей[172], чтоб беседовать с Манусом Законником. К тому же, Катрина, мне никогда особо не нравилось ездить к этому самому Манусу… Твой Патрик сам там был: “Да она мне особо и не нужна, – сказал он. – У меня и своей земли полно”.

– Ой, болван! Ну, болван! Я знала, что Нель заморочит ему голову. Он совсем пропал без меня…

– А ведь Бриан Старший точно так и сказал!..

– Балабол Бриан Старший…

– Может, и так, Катрина, зато он взял автомобиль и приехал меня проведать…

– Чтоб помочь Нель с твоей полоской земли. А если и нет, то все равно не ради тебя, Томас Внутрях. Послал за мотором! Хорошо же он смотрелся в моторе. Борода кудлатая. Зубы торчком. Спина сутулая. Нос гундосый. Ноги криволапые. Весь в грязище. Отродясь не мытый…

– “Будь здесь та сводня, что похоронена вон в той стороне, пожалуй, не ты, отче, а Манус Законник провожал бы Милорда Внутряха мимо чужих поглядов…” Нель захлопнула ему рот ладонью. Священник вытолкал его за дверь. “Нам твоя земля тоже не нужна, Томас Внутрях”, – быстро сказала Нель…

– Ведь врет и не краснеет, паразитка! С чего бы это она ей не нужна?..

– “Я оставляю вам свою полосу земли, Патрик Катрины и Нель Шонинь, – сказал я, когда ко мне вернулась речь. – Мне ее для вас не жалко”. “В том, что ты сказал, совсем нет ясности, Томас Внутрях, – сказал священник. – Это могло бы привести к разбирательствам в суде, если бы не здравый смысл этих порядочных людей”…

– Порядочные люди! О!..

– И больше я не произнес ни слова, Катрина. Не было у меня ни боли, ни хвори, и разве не странно, что я помер…

– Пользы от тебя немного, что от живого, что от мертвого, дурачина!..

– Послушай, Томас. Тэц-тэ-дот![173] Весь этот тифф[174], который сеет Катрина…

– Дьявол побери твою душу, какой такой тифф?

– Вся эта ругань только способствует вульгаризейшен твоего разума. Мне необходимо наладить с тобой общение. Я уполномоченная по культуре кладбища. Я дам тебе несколько уроков “Искусства Бытия”.

– Дьявол побери твою душу, “Искусство Бытия”…

– Мы, прогрессивная часть общества, осознали свой долг перед соупокойниками и поэтому создали Ротари…

– Очень вам нужен Ротари! Вот гляньте на меня…

– Совершенно верно, Томас, взгляни на себя! Ты прирожденный романтик, Томас. И всегда им был. Но романтика обязана стоять на сваях культуры, дабы поднять ее из дикой почвы и обратить в Царя Аистов[175] двадцатого века, воспаряющего к залитым солнцем лугам Купидона, как сказала миссис Крукшенк, обращаясь к Гарри…

– Погоди-ка немного, душенька Нора, я расскажу тебе о том, что сказал Прыгун Нагой Штопаному Дну в “Разорванных одеждах”…

– Культура, Томас.

– Дьявол побери твою душу, неужто же это Норуся Шонинь с Паршивого Поля? Интересно, начну ли я говорить на таком вот наречии здесь, в грязи кладбищенской? Черт меня дери, Нора, в прежние-то времена у тебя была прекрасная ирландская речь!..

– Норуся, дорогая, не подавай виду, что ты вообще его слышишь.

– Бып-быып, Доти, бып-быып! Сейчас мы сделаем остановочку и миленько побеседуем. С глазу на глаз, так сказать. Такая милая, приятная беседа. Один на один, понимаешь ли. Бып-быып!

– Во мне всегда была культура, Томас. Но тебе было не дано этого оценить. Это стало очевидным для меня во время первого аффэр-де-кёр с тобой. Вероятно, именно поэтому я слегка поддразнивала тебя. Фу! Некультурный мужчина! Сердечному другу следует быть и товарищем. Я просвещу тебя – с помощью Писателя и Поэта – на тему платонической любви…

– Не буду я с тобой дел иметь, Нора Шонинь. Честное слово, не стану!..

– Пупсик мой, Томас Внутрях!

– Я вращался среди больших шишек в доме у Нель Шонинь…

– Захребетничек!..

– Ой, а иностранцы, Катрина, такие потешные! В этом году с лордом Коктоном рыбачила одна желтая бабища, так она могла бы скурить все феги, сколько бы их ни нашлось на свете. Скурила бы с Сестрой Священника. Та держала их в больших коробках в кармане брюк. Сын Тима Придорожника разорился тратить на нее деньги. Так ему и надо, бродяге. Но я тебе скажу, сама она очень приятная. Я сидел рядом с ней в автомобиле. “Бып-быып, Ненси”, – говорю…

– Твой разум, Томас, дот, представляет собой сырую комковатую глину. Но я обещаю, что переберу ее, упорядочу, уплотню и отшлифую, пока он не станет прекрасным сосудом культуры…

– Не буду я с тобой дел иметь, Нора Шонинь. Честное слово, не стану. Хватит с меня. Я и шагу не мог сделать в дом Пядара Трактирщика, чтобы ты не тащилась за мной по пятам ради выпивки. Не то чтобы мне было жалко, но я поставил тебе множество прекрасных пинт!..

– Не подавай виду, Норуся…

– Поднажми, Томас Внутрях! Дай тебе Господь здоровья и долгих лет! Всыпь ей еще горяченьких, Норушке Грязные Ноги! Напрашивалась на дармовую выпивку. А ты был у Пядара Трактирщика, Томас Внутрях, в тот день, когда она напоила козла?.. Благослови тебя Бог, расскажи об этом всему кладбищу!..

3

– …Всех я вас оплакала, люди добрые! Горе, беда мне, о! Всех я вас оплакала, люди добрые, о!..

– У тебя выходил прекрасный жалобный вой, Бидь Сорха, надо отдать тебе должное…

– Ох, увы мне, горе горькое! Ой, упал, бедняжечка, со страшного стога, ой горюшко, ой!..

– Вас всех послушать, так можно подумать, что он упал с аэроплана! А он упал всего-то со стога овса! От такого, конечно, никто не умрет, кроме того, кто сам, считай, уже умер и для Бога, и для мира. Вот если бы он выпил ту бутылку, что выпил я!..

– Ох, увы мне, горе горькое! Ох, выпил бутылку подлую, кровиночка, ой!..

– Больно много ты говоришь про свою бутылку. Вот кабы ты выпил дважды по двадцать пинт да еще две, как я…

– Ох, увы, увы, о! И не выпить-то тебе ни пинточки больше никогда, никогда, никогда! А сколько же пинт больших прямо в шлюз твой проливалось…

– Ой, да ты мне уже все уши прожужжал про свои дважды по двадцать пинт и еще две! Вот если бы ты вдохнул столько чернил в легкие, сколько Писатель вдохнул…

– Ох, увы, увы, о! Писатель мой прекрасный лег бездыханным на веки вечные…

– Спаси и сохрани нас, Господи, на веки вечные!..

– Опять “сантименты”…

– Ой, оплакала я тебя, Доти, Доти! О, милая моя, милая, о! Далеко же от дивных лугов твое ложе смертное, о! Беда, горе и печаль, и семь мук смертных мне, что повезли тебя на Запад, а ты нимало не ведала! И оставили тебя они вдали от дома, от семьи! И встретила ты смерть у бродячих волн! И положат твои косточки…

– В бесплодной земле крапивы и песчаных водорослей…

– Всех я вас оплакала, люди добрые! Ой, милый, о милый, о!.. Никогда ни за что не напишет ничего, горе мне, о!..

– Лучше б никогда и не писал. Еретик проклятый!..

– …И тебя я оплакала. Самолично плакала. Увы мне, о горе горькое! А надел земли на Окраине лучше всякого! И не ступит он на него ни весной, ни осенью!..

– А ты говорила, Бидь, что не бывало лучшей земли, чтоб откармливать скотину?

– Честное слово, говорила, Бидь Сорха, я же тебя слушал. А потом ты начала петь “Плач изгнанного ирландского крестьянина”[176]

– …И тебя я оплакала! Тебя я оплакала! Увы, увы, о! Не сесть ему в седло на кобылку с пятном никогда, никогда, никогда…

– А! Это Катрина Падинь ее сглазила!..

– Гнусные враки! Это Нель…

– …И горькие слезы лила над тобой, Учитель мой. Увы, горе, горюшко! Уходит Учитель во цвете лет, ой, беда!..

– Послушай, Бидь Сорха, ты же не оплакивала Старого Учителя никогда, никогда, никогда. Уж я-то знаю, потому что как раз был там и прилаживал крышку на гроб вместе с Билли Почтальоном…

– Проходимец!..

– Учительница рыдала. Ты взяла ее за руку, Бидь Сорха, и начала откашливаться. “Уж и не знаю, – сказал Билли Почтальон, – у кого из вас двоих – у тебя, Бидь Сорха, или у Учительницы – чувств меньше”…

– О вор!..

– “Давайте наружу, спускайтесь, и все, у кого адрес не “Царствие Небесное”, ждите, пока не приладят крышку на гроб”, – сказал Билли. Все, кто был, спустились, – кроме тебя, Бидь Сорха. “Но ведь бедного Старого Учителя следует оплакать”, – сказала ты Учительнице. “Он заслужил, бедняжка”, – сказала Учительница…

– О потаскуха!..

– “Оплакивать там его или не оплакивать, – сказал Билли Почтальон, – только если ты будешь стоять у меня на пути, Бидь Сорха, он к сегодняшней доставке вовремя не поспеет”. Тогда ты, всхлипывая, спустилась вниз. Билли поднял ужасный шум наверху, заворачивая и затягивая винты. “После Биллиной работы этому больше из гроба не подняться, – сказал Бриан Старший. – Если столько винтов вкрутить в язык Мануса Законника, Катрине придется искать нового юриста насчет наследства Баб”…

– Божечки! Бриан, мерзкий зудила!..

– В эту минуту Билли появился вверху на лестнице. “А теперь четверо становитесь под гроб”, – сказал он.

– Я очень хорошо это помню, я как раз вывихнул себе лодыжку…

– “Неправильно это – выносить Старого Учителя из дому и не пролить над ним слезы”, – сказала ты, Бидь Сорха, и снова стала подниматься по лестнице. Билли остановил тебя. “Он должен попасть на кладбище, – сказал Билли. – Так что не стоит его здесь мурыжить…”

– О наглый выскочка!..

– “Честное слово, выдерживать больше не стоит, – сказал Бриан Старший. – Разве что собираетесь его замариновать!.. ”

– Ты оплакала меня, Бидь Сорха, но я тебе не благодарен ни вот столечко. О, ты правда много надо мной причитала, но это все равно что стрелять по курице, когда надо было стрелять по лисе. Ты ни слова не сказала ни об Ирландской Республике, ни о предателе из Одноухого племени, который зарезал меня потому, что я за Республику боролся…

– Но я тебе говорил, что люди были благодарны…

– Ты лжешь, не говорил ты!..

– Бидь Сорха никак не связана с политикой, и я сам тоже…

– Трус, ты же под кроватью сидел, когда Эмон де Валера рисковал своей жизнью…

– Ты не справилась, Бидь Сорха, когда меня оплакивала, ты ведь не сказала перед всеми, что это кофей Джуан Лавочницы принес мне погибель…

– А меня ограбила дочь Пядара Трактирщика…

– А я…

– Ты ни слова не сказала, когда меня оплакивала, про то, что Придорожник украл мой торф…

– И мои водоросли…

– Или что вот этот вот этот малый внизу умер из-за того, что его сын женился на блеке

– Думаю, прав был тот, кто недавно сказал, что Бидь Сорха никак не связана с политикой…

– …Я бы тебя куда лучше оплакала, просто у меня голос охрип в тот день. Я еще троих оплакала на той же неделе…

– Честное слово, это все не от хрипоты, а от пьянства… Ты же напилась до немоты. И когда ты заводила “Пусть Эрин запомнит”, как обычно, у тебя все время выходило “Не вернешься ты теперь”…

– Да нет, совсем не то, а “Я вернусь из-за моря в Ирландию”[177]

– Я должна была тебя оплакать, Бертла Черноног, только не смогла в тот день встать с постели…

– Потыраны Господни, Бидь Сорха, ну какая человеку разница, оплакали его или не оплакали! “Оро, о Майре…”

– Почему же, Бидь Сорха, ты не пришла, чтобы оплакать Катрину Падинь, когда за тобой послали?

– Да, почему ты не пришла и не оплакала Катрину?

– Зато явилась в дом Нель, хотя едва могла подняться с постели…

– Я не решилась отказать Нель, потому что она прислала мотор, чтоб меня забрать…

– Уж Гитлер у нее мотор-то отберет…

– Я бы тебя оплакала, Катрина, ни словом не совру, но мне не хотелось состязаться с тремя другими: Нель, дочерью Норы Шонинь и дочерью Бриана Старшего. Уж так они рыдали…

– Нель! Дочь Норы Шонинь! Дочь Бриана Старшего!.. Та троица, что взяла у священника “Книгу Иоанна”, чтобы меня погубить. Я лопну! Я лопну! Я лопну!..

4

– …Джек, Джек, Джек Мужик!..

– Бып-быып, Доти, бып-быып! Сейчас мы сделаем остановочку и миленько побеседуем…

– …А что бы ты сказал, Том Рыжик, про человека, чей сын женился на блеке? Я вот думаю, что он еретик, так же как и его сын…

– Честное слово, может быть, так, может быть…

– Грехи детей падают на головы отцов…

– Некоторые говорят, что да, некоторые – что нет…

– А не скажешь ли ты, Том Рыжик, что еретик – это всякий, кто выпил дважды по двадцать пинт да еще две?..

– Дважды по двадцать пинт да еще две. Сорок две пинты, значит. Две пинты и дважды по двадцать…

– Честное слово, я выпил…

– Томас Внутрях отирался с еретиками…

– Томас Внутрях. Томас Внутрях, значит. Мудрец тот, кто скажет, что такое Томас Внутрях…

– Клянусь спасением души, Том Рыжик, в Старом Учителе я тоже не слишком уверен. Я наблюдаю за ним здесь уже порядочно. И ничего не скажу до тех пор, пока не увижу…

– В таком месте, как это, лучше держать рот на замке. У могил тоже есть уши…

– И насчет Катрины Падинь я тоже сомневаюсь. Она клялась мне, что была лучшей католичкой, чем Нель, но если окажется, что у нее дурной глаз…

– Одни говорят, что да, другие…

– Врешь, тупица рыжий…

– …Дьявол побери твою душу, разве ж вы не знаете наверняка, что он умрет, дорогой Учитель. Вот гляньте на меня: не было у меня ни боли, ни хвори, и разве не странно, что я все равно помер! Ушел, как и тот, у кого они были…

– Но ты правда думаешь, Томас, что он умрет?..

– Разве ж вы не знаете наверняка, Учитель, что скоро у него промеж ушей сорняки расти будут!..

– Ты думаешь, Томас?..

– Да не бойтесь, Учитель, помрет он, голуба. Вот гляньте на меня!..

– Дай-то Бог, наглый выскочка!..

– Да будет вам, Учитель. А она очень приятная…

– О потаскуха!..

– Не нужна ли вам духовная помощь, Учитель?..

– Не нужна. Не нужна, говорю тебе. Оставь меня в покое. Оставь меня, или я надеру тебе уши!..

– Дьявол побери твою душу, Учитель, голуба, я слыхал, что, пока вы лежали на смертном одре, она принимала сдельщиков[178]

– Qu’est ce c’est que “сдельщик”? Что такое “сдельщик”?..

– Вот Томас Внутрях не сдельщик, потому что у него была прекрасная полоска земли. И Житель Восточной Окраины тоже: у него был надел на краю деревни, где лучше всего откармливать скотину. А вот Билли Почтальон – сдельщик. У него ничего не было, кроме сада Учителя…

– Билли Почтальон заходил к ней, Учитель. Я слышал, что в любой день, в любую погоду он заявлялся и спрашивал о вас…

– О проходимец! Бойкий петушок!..

– В точку, Учитель, только надо и правду сказать: Учительница – очень приятная. Я частенько бывал с нею вместе у Пядара Трактирщика. Если бы еще только Билли Почтальон не совал свой нос всюду, пока еще мог оплачивать себе выпивку! Я как-то раз встретил ее на горной дороге у Крутого холмика, через несколько месяцев после ваших похорон. “Бып-быып, Учительница”, – говорю. “Бып-быып, Томас Внутрях”, – отвечает она. Только вот уютной милой беседы у нас не вышло, потому что Билли Почтальон как раз спустился к нам с горы на велосипеде. Он только что развез свои письма…

– …Говорят, что если первая форма не заполнена правильно, тебя можно очень даже просто исключить из доля. Учитель из Озерной Рощи заполнял мне форму в первый раз, когда доль только ввели. Написал что-то наискось через всю бумагу красными чернилами. Дай Бог ему долгих лет, меня с тех пор доля ни разу не лишали!..

– А меня вот лишили, честное слово! За меня Старый Учитель заполнял. Только и сделал, что прочеркнул пером по всей форме. И, клянусь душой, никаких красных чернил у него тоже не было…

– Старый Учитель, бедняга, с ума сходил из-за Учительницы. Разве ты не слышал, какая у него была манера – все время выглядывать в окно, когда он писал письма для Катрины!..

– Не довела она его до добра, эта самая Учительница, что ж он не мог бумагу для доля человеку заполнить как следует!..

– А я всегда получал восемь шиллингов. Рыжий Полицейский за меня все сделал…

– Так ведь и причина была важная: он валял твою дочку по крапивным пустошам Баледонахи…

– А меня вот вовсе лишили доля. Кто-то написал на меня, что у меня деньги лежат в банке…

– Благослови тебя Бог, сынок, некоторые завидуют, если у соседей хоть что-то становится лучше. Взять хотя бы сына Нель Падинь, который получал доль целый год – за то, что его земля оценивалась меньше чем в два фунта, а Катрина лишила его пособия…

– Он его не заслужил! Не заслужил он его! У него были деньги в банке, а он вдобавок постоянно получал пятнадцать шиллингов доля! То-то было радости заразе!..

– Клянусь душой, как говорится, вот у меня-то доль было большое…

– У тебя-то доль большое было, еще бы, Придорожник…

– Тебе же с любого шторма выгода, Придорожник. Любая заблудшая овечка – твоя…

– Все мелкие деревяшки, что сносило к берегу в Среднюю гавань, – твои…

– И бродячие водоросли…

– И торф…

– И крепления для крыши…

– И все, что валялось вокруг графского дома, непременно оказывалось у тебя…

– Разве не у тебя нашли деревянную ногу того черномазенького, который служил у графа? Я видал, как в ее бедре у тебя вывелся цыпленок, а из ступни ты сделал колпак для дымовой трубы Катрины…

– Даже Сестра Священника, которая всюду расхаживает в этих своих брюках и насвистывает, – и та оказалась у твоего сына…

– Ой, слышите, как Портной похваляется? А белый полотняный пиджак из домотканины мне сшил такой, что в нем можно автобус потерять…

– И штаны для Джека Мужика сшил такие, что ничьи ноги на свете туда просунуть невозможно, разве что ноги Томаса Внутряха…

– Бог накажет нас…

– Дьявол побери твою душу, голубушка, уж мои-то ноги туда проходят гладко, как по маслу…

– А вы будто не знали, что может получиться, если заказывать одежду у Портного из подлого рода Одноухих. Он ведь меня и зарезал!..

– Уж кто бы говорил, Плотничек с Паршивого Поля! Да разве Нору Шонинь не было видно всему свету в том гробу, что ты ей сколотил…

– Да она была первым человеком из грязноногого племени, которого вообще хоронили в гробу…

– Лучше б ей было остаться совсем без гроба, Катрина. Гроб-то весь был в щелях, как всякая печная труба, какую делал Придорожник…

– Да какие же трубы мне вам делать, коли вы мне не платите?..

– Я тебе заплатила…

– Конечно, ты-то мне заплатила, как говорится, но на каждого такого находятся четверо, какие не платят…

– И я тебе заплатил, жулик! Но от той трубы, что ты мне сделал, больше вреда, чем пользы…

– Ты-то мне заплатил, как говорится, только вот был в деревне еще один дом, где я делал трубу незадолго до этого, и оттуда с тех самых пор от моих денег ни ответа ни привета.

– Так почему ты мне так халтурно сложил трубу, жулик?..

– Ну я же сказал тебе сделать щетку для трубы…

– А я и сделал. И шуровал в этой трубе сверху и донизу. Только ты все равно схалтурил…

– Но я же не знал, как говорится, кто мне заплатит, а кто не заплатит. Вот пришла ко мне женщина из деревни. “К нам пожалует священник, – говорит она, – а труба всегда чадит при восточном ветре. Если подует восточный ветер в тот день, когда явится священник, мне же стыдно будет. У Нель-то труба при любом ветре тянет”. “Сделаю я тебе, чтоб она не чадила при восточном ветре, как говорится”, – сказал я. Переложил трубу сверху. “Теперь сама увидишь, – говорю. – Не будет она больше чадить при восточном ветре, как говорится. Я с тебя дорого не возьму, потому как ты мне соседка и все такое, как говорится. Фунт и пять шиллингов”. “Бог даст, в следующий ярмарочный день получишь”, – говорит она. Подошел ярмарочный день, но я не получил свои фунт и пять шиллингов. И ни черта больше я про свои деньги от Катрины не слыхал…

– Вот об этом я тебе и говорила, Доти, что Катрина никогда и ни за что не платила! Оныст!

– А с чего бы мне платить этому жулику Придорожнику за то, что он приладил несколько дощечек поверх трубы, чтоб намекнуть ветру, куда дуть! Хоть ветер был с запада, в доме и не продохнуть было в тот день, когда приехал священник. Раньше-то при западном ветре и ребенка могло снести от очага. А когда Придорожник закончил работу, при любом ветре, кроме восточного, едва вытягивало клуб дыма. Я обязалась ему заплатить, если труба будет тянуть при любом ветре, как у Нель. Но он к трубе больше не прикасался. Это Нель, зараза, дала ему на лапу…

– Ты права, Катрина. Придорожник может взять на лапу.

– И любой, кто крал мои водоросли.

– Правду сказать, Катрина, тут не Придорожник виноват, как бы он ни был плох, с этой твоей трубой, а Нель, которая взяла у священника “Книгу святого Иоанна”, чтоб свою трубу наладить…

– И напустила дым на Катрину, сговорившись с Брианом Старшим…

– Ой! Ой! Я лопну! Я лопну!

5

– …Я бы мог привлечь его по закону за то, что он меня отравил. “Выпей две ложечки из этой бутылки перед сном и еще утром натощак”, – сказал убийца. О, куда там натощак, только я лег в постель…

– Потыраны Господни, ты просто лег – и дух вон!..

– “Ха, – сказал он мне, как только увидел мой язык. – Кофей Джуан Лавочницы…”

– “У меня сроду не было ни боли, ни хвори, голуба”, – сказал я ему однажды, когда он сидел у Пядара Трактирщика. “Да пускай даже и не было, Томас Внутрях, – сказал он, – ты пьешь слишком много портера. Портер мужчине в твоем возрасте не на пользу. Тебе куда полезней полстаканчика виски”. “Дьявол побери твою душу, голуба, да разве не это самое я все время и пил до сих пор, – отвечаю. – Но теперь это для меня слишком мало и слишком дорого”. “Дочь Пядара Трактирщика даст тебе полстаканчика”, – сказал он. И действительно, принесла и дала мне все, что я просил, только начиная со второго стаканчика она драла с меня четыре пенса, а начиная с шестого – уже восемнадцать. Доктор, которого Нель привела из Яркого города, чтоб на меня взглянуть, сказал, что это виски укоротило мне жизнь, но сам-то я, как и Катрина Падинь, полагаю, что это священник…

– Бог накажет нас за все, что мы говорим о соседе нашем…

– А Старому Учителю он сказал так: “Ты слишком хорош для этой жизни”…

– Закрой рот, болтунишка…

– Доктор в больнице подсунул мне под нос бутылку, когда я лежал на больничном столе. “Что же это такое, доктор?” – говорю. – “Так, ерунда”, – говорит он…

– Потыраны, вот так история. Уж лучше, как сказал Бриан Старший, помереть в постели, чем лечь на стол в больнице и больше не подняться, порезанному, как фри-биф[179] у мясника из Сайвиной Обители…

– “Тут вот, вверху, у меня беда, – говорю. – Внутри, под ложечкой”. “Да нет, не вверху, честное слово, – говорит он, – а внизу. Внизу, в ногах. Сними башмаки и носки”. “Да на кой оно нужно, доктор, – говорю. – Вот тут у меня беда, под ложечкой”. А он на мою подложечку даже никакого внимания не обратил”. “Сними башмаки и носки”, – говорит он. “Да вовсе этого не нужно, доктор, – говорю я. – Там, внизу, у меня все хорошо”.

“Если не снимешь свои башмаки и носки, да поживее, – говорит он, – я отправлю тебя туда, где их с тебя снимут… Тяжело тебе было не заразиться, – сказал он. – Ты хоть мыл ноги свои с тех пор, как родился?” “А то как же, доктор, на побережье, – говорю. – Летом прошлого года…”

– У меня запор был. Совсем ничего не выходило. Об этом обычно говорят неохотно. “Не охота мне вам об этом рассказывать, доктор, – говорю я. – Не очень это прилично”.

– И так бывает, как говорится. Проснулся я, сел на постели. Рядом со мной, как и все это время, был О’Манинь, человек из Мэнло. “Я думал, они не станут тебя резать еще дня два”, – сказал я … “Давай, просыпайся, хватит лежать, как мешок с песком”. “Оставь его, – сказала мне нёрса. – Когда тебя забрали в просолочную, его кишки затосковали по дому, и так его вдруг скрутило в узел, что пришлось просолить и его тоже, но ему не давали столько сахару под ножом, сколько тебе, поэтому он до сих пор и не проснулся”[180]. Нёрсы, они бывают очень неделикатными, как говорится.

– “Приличия! – говорит он. – Да что ж такое! – говорит он. – Приличия мне тут разводит! Ты что, человека убил, или что?” “С нами крестная сила, доктор, – говорю. – Не убивал я”. “Тогда что с тобой такое, – говорит он. – Выкладывай”. “Ну, не очень это прилично, такое рассказывать, доктор. Запор у меня”…

– Запор, как говорится. А у меня вот аппетиту не было четыре или пять дней. “Горячего хлеба”, – говорю я нёрсе. “Да иди ты к дьяволу, – говорит она. – Что ж ты думаешь, мне делать нечего, только доставать тебе горячий хлеб!” И вот таких нёрс там хватает, как говорится. На следующий день попросил я горячего хлеба у доктора. “Этому приличному человеку отныне давать горячий хлеб”, – сказал он нёрсе. Клянусь душой, так и сказал. И ни черта она ему не смогла возразить…

– …“Я вывихнул лодыжку”, – сказал я…

– “Запор у меня. Запор, – говорю я. – С вашего позволения, доктор, – говорю. – Совсем ничего не выходит”. “О, только и всего, – говорит он. – Это я тебе вылечу. Намешаю тебе хорошую бутылку”. Смешал он что-то белое и что-то красное. “Это тебя проймет”, – говорит…

– “Очень жалко бедных бельгийцев, – говорю я Патс Шониню. – Так ты думаешь, это Война двух иноземцев?.. ”

– Проснись, родной! Война-то эта кончилась больше тридцати лет назад…

– А он так сказал, как говорится: “Ты бы лучше попросил ее достать для меня обычного, холодного хлеба”, – сказал О’Манинь из Мэнло. “Что так? – сказал доктор. – Что, здешний хлеб кому-то недостаточно холодный?” “Так мне-то дают горячий”, – сказал человек из Мэнло. “О, вот теперь я тебя вспомнил, – говорит доктор. – Когда ты сюда поступил, ты всё рожу кривил и требовал горячего хлеба. Здешний был для тебя слишком холодный”. Тот аж зубами заскрежетал от ярости. Бывают подобные, как говорится. “Ни кусочка горячего хлеба больше в рот не возьму, – сказал человек из Мэнло. – Тут я плачу, значит, должен получать то, что мне подходит”. Так и сказал, клянусь душой. Очень был с ними непреклонен. “Да ведь когда ты сюда поступил, ты считал, что тебе холодный хлеб не подходит, – сказал доктор. – Сдается, это тебе надо здесь доктором быть!” “Много от чего может отказаться желудок, стоит его потревожить”, – сказал человек из Мэнло…

– …“Так и есть. Я вот вывихнул лодыжку”, – говорю.

– “Это тебя основательно проймет”, – говорит он. “Честь вам и хвала, доктор”, – говорю я. “Это замечательная бутылка, – говорит он. – Компоненты в ней очень дорогие. Можешь ли ты себе представить, во сколько мне обошлось содержимое этой бутылки в Ярком городе?” “Я думаю, кучу пенсов, доктор”, – говорю я. “Два фунта пять шиллингов”, – отвечает он…

– Клянусь душой, так оно и бывает, как говорится. С того самого дня я не выносил холодного хлеба, а О’Маниня из Мэнло прямо перекашивало, когда ему предлагали хоть самую малость горячего. Пусть я и заработал каждый свой пенни на починке труб, после я даже трубку в рот взять не мог, а прежде-то по ней с ума сходил. И можете себе представить, О’Манинь из Мэнло теперь дымит, как паровоз, – и это человек, который ни разу не держал трубки во рту до того, как попал в больницу!..

– “Все теперь стоит, будто золотое, с тех пор как началась эта дурацкая война, – сказал он. – И хорошо еще, если есть”. “Ох, доктор, – говорю я. – Людям совсем худо. Если так будет продолжаться, нам не выжить иначе как милостью Божьей”…

– Клянусь душой, совсем людям худо, как говорится. “Кишки у меня совсем запутались”, – сказал мне человек из Мэнло, когда мы прогуливались с ним туда-сюда через несколько дней после того, как нас отпустили домой. “Мне кажется, что теперь мои кишки похожи на штаны, которые мне слишком узки, или еще какая-то такая чертовщина. Не успеваю две горсти съесть, как чувствую, что наелся до отвала. Ты только глянь на меня: в животе моем бедном все колется, будто это кусок колючей проволоки”. А был он здоровый бык, на полторы головы выше меня, а то и больше. “Вот оно, как говорится, что, – говорю. – Только мои-то кишки тоже не в лучшей форме. Вся еда в больнице не может их наполнить. Поглощают всё, как будто на несколько размеров больше меня, а стоит мне слегка шевельнуться, они, словно вымя коровье, мотаются из стороны в сторону”…

– …Старший Мясник часто говорил мне, что уважает меня в память о том, что его отец уважал моего отца…

– “Тебе эта бутылка обойдется в семь шиллингов шесть пенсов, но это самое лучшее”. “Честь вам и хвала, доктор, – говорю я. – Кабы не вы, я бы даже не знал, что и делать. Клянусь, нипочем не знал бы. А вы славный помощник человеку в беде. Не мешкаете, не ленитесь…”

– Человек в беде, как говорится. С той поры мы с О’Манинем из Мэнло писали друг другу каждую неделю. И во всех письмах он мне сообщал одно: что аппетит у него напрочь поменялся. Жаловался, что не выносит теперь вкуса картошки, мяса или капусты. Он бы всю землю и небо над ней отдал за чай и рыбу – две вещи, которых я терпеть не могу. Но, как говорится, чего только в жизни не бывает. Раньше я никогда не был в восторге от мяса и капусты, но с тех пор, как побывал в больнице, мог есть их полусырыми прямо из горшка. И точно так же картошку. Картошку я ел три раза в день, если доводилось…

– “Лодыжка твоя старая опять вывихнута, – говорит он. – Клянусь солнечным сплетением Галена и пуповиной знахаря Фениев, если ты хоть еще раз явишься ко мне со своей сраной старой лодыжкой…”

– “Семь шиллингов шесть пенсов”, – сказал он. “Буду должен вам семь шиллингов шесть пенсов, – сказал я. – Отдам, как только эта бутылка мне поможет…”

– Поможет, как говорится. А вот мне уже ничто не могло помочь. Кишки все время были ненасытными. Картошка, мясо и капуста шли у меня на завтрак, на обед и ужин. “Эти закопченные старые трубы разжигают твой аппетит”, – сказала моя старуха. “Вовсе нет, – сказал я. – Просто у меня кишки ненасытные”…

– И вот, братец ты мой, он вскочил и хватил бутылкой об пол…

– Клянусь душой, если б я так вскочил, как говорится, мои кишки мотало бы туда-сюда еще полчаса. Я рассказал это Ирландскоговорящему, который жил у нас в то лето, когда я скончался. Он изучал медицину и должен был выпускаться через год. Ирландско-говорящий подробно расспросил меня про то, как меня разреза́ли. “Вы с человеком из Мэнло были на одном столе”, – сказал он…

– …Qu’il retournerait pour libérer la France

– Потом он раздавил под столом осколки бутылки. Пнул полку и опрокинул все, что на ней было. “Я бы заставил тебя сожрать все эти осколки, если меня не лишили бы за это докторского звания!” – сказал он. И пошел к Пядару Трактирщику…

– Потыраны Господни, вот так история, как же тебе повезло! Если б ты выпил эту ядовитую бутылку, ты бы просто слег, как тот мужик недавно…

– А ведь и слег, как говорится. “Кишки у тебя с тех пор ненасытные, – говорит молодой доктор, – потому что у тебя теперь аппетит человека из Мэнло. Доктора и нёрсы в тот день были малость во хмелю после танцев накануне вечером!” – говорит он. “Очень может быть, как говорится”, – говорю я. “Ты в жизни не поверишь, – говорит он, – но когда они запихивали кишки обратно, они случайно вложили кишки человека из Мэнло в тебя, а твои кишки – в него. Вот почему ты курить бросил…”

– Зато воровать-то ты никогда не бросал, Тим Придорожник. После того как они тебя разрезали, ты утащил с берега мои водоросли…

– И мою кияночку…

– Кто знает, может, он и те кишки украл у человека из Мэнло!..

– Если они где-нибудь без присмотра остались…

– А мне он сказал, что у меня проткнули ножом край печени. “Тебе проткнули ножом край печени, – сказал он. – Так-то вот”. “Предательский род Одноухих, – сказал я. – Заклинаю вас моей пронзенной печенью, доктор! Поклянитесь против них в суде всем, чем только можете. Их повесят”…

– Пришла к нему Катрина. “Что с вами?” – говорит он. “Нель была здесь недавно, – говорит она. – Как вы думаете, доктор, может ли то, чем она сейчас страдает, ее хоть как-нибудь убить? Помоги вам Бог, доктор! Люди говорят, что у вас есть яд. Я поделюсь с вами наследством Баб! Никто ведь не узнает, если вы положите немножко и скажете ей, что это самая лучшая бутылка: выпить две ложечки перед сном и еще потом натощак”…

– Но ведь Нель могла привлечь по закону ее, а потом и доктора…

– Божечки! Да разве ж доктор мне в тот день все не выложил…

– А я так и не увидала своего фунта с того дня и до самого дня смерти…

– …Что эта мерзавка просила его меня отравить. Он так прямо не сказал, но…

– …Но послушай, Джуан, она в конце концов отдала тебе твой серебряный чайник?

– …Я сразу должна была догадаться – по тому, как доктор говорил в этот день… Кити Печеная Картошка! Не верь ей, Джек! Джек Мужик! Не верь этой паразитке Кити!..

– Бог накажет нас, Катрина, за все, что мы говорим…

– Я лопну! Я лопну! Я лопну!

6

– …Клянусь душой, как говорится, что я чинил ей трубу как раз в это самое время…

– …Дьявол побери твою душу, голуба, я, конечно, ничего против нее не имею, но она вытянула из меня пару пенсов, когда ей был нужен раундтайбл. И на кой ей понадобился раундтайбл. Вот погляди на меня…

– Бездельник ты эдакий! Пара пенсов у тебя!..

– Какой позор, Куррин, что мы упустили английский рынок! У меня был надел земли…

– Дьявол побери твою душу, не бывало лучшего надела земли под небесными звездами, чем та моя полоска. Не бывало, голуба. Но в конце концов у меня совсем не осталось сил и желания все время бегать за скотом Нель и Катрины и гонять его. Эти две меня дочиста ободрали, хоть я против них ничего не имею!

– А посмотри, как мое большое хозяйство пришло в упадок. Осел Проглота и скотина Придорожника день и ночь месили копытами поле. Старший сын водится с дочерью Придорожника, даже притом что на нее с самого рождения наложили строгий гейс, чтоб не приближалась к моей куче торфа…

– Потыраны, разве Бриан Старший не говорил, что на ее-то собственной куче давно устроили себе гнездо ласки!

– Разрази ее дьявол! Отвела моему старшему сыну глаза какой-то чертовщиной. У нее есть маленькая фотокамера, и она снимает себя в этих коротеньких воздушных тряпочках. Сын Черноножки думает, что моя старуха там, дома, очень хочет пустить второго сына по миру и всю мою большую собственность передать старшему сыну. Чтоб меня черт унес, если она это сделает!..

– …Упражнение: осел вытаптывает траву на четырех квадратных перчах[181] земли еженощно. А теперь вопрос, Куррин. Сколько раз уместится четыре квадратных перча земли в семнадцати акрах твоего хозяйства: семнадцать помножить на четыре, помножить на сорок…

– …Оныст, Доти, в Катрине не было ни капли романтизма. Она всегда хотела занять место получше. Надеялась ограбить кого-нибудь из благородных господ, какие навещали эти края. Уж конечно, это было не из любви к Джеку Мужику…

– Не верь ей, Джек. Разве можно верить Норушке Вшивые Бедра?..

– Бог накажет нас за все, что мы говорим…

– …У нее никак не выходило добыть себе мужчину. Бриан Старший сам мне говорил, что она была как неотвязная простуда. Стоит только выгнать ее изо рта, как она уже у тебя в носу…

– О Джек, не верь ей! Услышь меня ныне, Царь Небесный! Бриан Старший!..

– …Оныст, Доти, не бывало и ночи, чтобы она не уходила из дому по натоптанной тропинке, чтобы встретить его на обратном пути, когда он шел в гости…

– О Матерь Божья! Мерзкий зудила!..

– …Она просила его на ней жениться два или три раза…

– Бриан Старший! Выйти за Бриана Старшего!..

– Оныст, Доти…

– Бып-быып, Доти!..

– Бып-быып, Томас Внутрях!..

– Оныст ту хевенс[182], Доти! Неприлично вопить “бып-быып” подобным манером на все кладбище. Что скажет общество За Фунт? Это дурной пример для толпы За Полгинеи. Говори “Окидо”[183]. И вообще зачем обращать внимание и отвечать этому старому грубияну?..

– Неразделенная любовь, Норуся…

– …Бриан Старший, Джек! Бриан Старший, гундосый, косолапый, сутулый, бородатый. Бриан Старший, который не мылся…

– Бог накажет нас, Катрина…

– …Говорю тебе, жизнь и вполовину не была бы столь скверной, если бы не женщины…

– Ты разве не слышал историю, которую на днях рассказывал Колли? Некая служанка ввела во искушение Папу, и Рори Макхью О’Флаэрти, святому человеку из этих мест, пришлось отправиться к Папе и предупредить его, чтобы он поостерегся. Он прилетел в Рим на спине у дьявола…

– А погляди на ту пьянчугу из Яркого города, которая пугает судом Молодого Учителя, если он пойдет на попятную…

– Придорожник говорил, что женщины хуже мужчин. Сестра Священника просила его сына на ней жениться…

– Да и Старый Учитель говорил то же самое…

– Ох, вечно женщин обвиняют!..

– Женщин вечно обвиняют, Бридь Терри?..

– Ой, а то я не видел, в какой кондиции эти бабенки в фильмах!..

– Клянусь душой, видел – и я тоже видел, Бридь. Когда Мэй Уэст улыбалась нам, я же сказал своему малому: “С такими, как она, я бы тебе связываться не советовал. Насчет жеребчиков у нее хорошо пойдет, это правда, только…”

– Послушай, Шонинь Лиам, женщины, как гласит пословица, – это всего лишь радуга на корточках…

– Ой, Господи Боже, трухлявый пень вроде тебя рассуждает о женщинах, а сам в жизни с ними дела не имел, разве что видел, как они по дороге мимо проходят! Тебе-то с какого дьявола знать?..

– Мне это давным-давно сказал один человек. Старый человек, очень старый…

– Женщины в сотню раз хуже. Точно хуже, голуба, дьявол побери твою душу!..

– Ох, да послушайте меня! Поглядите на моего старшего сына, который не расстанется с дочерью Придорожника, даже если я отдам ему все мое большое хозяйство! Да разрази ее…

– А сын вон того человека женился на блеке

– Я сама женщина и, разумеется, займу их сторону, если придется. Но вы только послушайте, как Катрина Падинь конфузит Джека Мужика с утра до ночи…

– Клянусь душой, Катрина не единственная женщина на кладбище, которая прилипла языком к славному сыну Мужика…

– Я никогда не встречала женщины хуже нее. Знаете, она ему тут на днях сказала, что Нель задурила ему голову, попросив жениться на ней. Как у Катрины только стыда хватило?..

– Клянусь дубом этого гроба, я сама слышала, как она говорила: “Многие женщины здесь завидуют, Джек, – сказала она, – что ты со мной разговариваешь. Но будь с ними очень строг, как и подобает такому молодцу, как ты!”… Если и был у нее когда-нибудь стыд, она его весь на земле оставила…

– “Муред Френшис, – сказала она мне. – У меня словно камень с души свалился. А время пролетает, как на танцах, с тех пор как появился Джек”. “Неужто ты последний стыд потеряла, Катрина?” – говорю я.

– А ты слышала, Муред, как она говорила со мной? “Бридь Терри, – сказала она, – так вот и надо этой заразе! Джек – мой. Джек – мой. Никогда больше Джек не будет под драным крылышком ее шали, Бридь Терри…”

– Я потолкую с Джеком Мужиком. И ты б с ним потолковала, лахудра, кабы стал он с тобой говорить. Он не просто так тебе не отвечает, гузка ты сморщенная…

– Избавь меня от своего зловредного языка, Катрина. Покоя жажду…

– Дай тебе Бог сил, Катрина! Им давно следует хорошенько всыпать! По этой шайке баб можно подумать, что на кладбище других мужчин и нет, а только Джек Мужик! Уже не говоря о том, что бабы-то замужние!..

– Но Старый Учитель недавно отметил, что смерть упраздняет брачные обеты…

– Какого дьявола тогда ему надо от Билли Почтальона?..

– Вот, значит, что он сказал – что смерть упраздняет брачные обеты! Прав я был в своих подозрениях насчет него. Он еретик, определенно…

– Погодите немного, послушайте всю историю до конца. Ладно бы еще, если б Катрина сказала только это … “Бридь Терри, – сказала она. – Вот…” Мне приличия не позволяют повторять ее речи, когда все мужчины слушают…

– Скажи шепотом, Бридь…

– Мне скажи шепотом, Бридь…

– И мне, Бридь…

– Я скажу Норе… Ну как тебе, Нора?..

– Апон май ворд! [184] Я шокирована! Кто бы мог подумать такое про Джека!..

– Я думаю, надо дать Джеку совет, раз получилось так, что здесь нет Нель…

– Я дам ему совет…

– Ты не знаешь, как сказать тактично, по-женски…

– Не нужна ли тебе духовная помощь, Джек Мужик?

– Дочь Кольма Старшего, очень бестактно с твоей стороны настырно совать свой нос во все здешние дела – притом что женщины здесь втрое старше тебя…

– …Эй, Джек Мужик! А, Джек Мужик!.. Это Муред Френшис. Мне нужно дать тебе совет… Немного погодя. Только сначала спой нам песенку, Джек…

– Спой, Джек…

– Награди тебя Бог, Джек, спой!..

– Джек, нельзя со мной так нелюбезно. Это Бридь Терри…

– Оныст, Джек, с этим новым припевом: “Бунга-бунга-бунга”[185]

– Бунга-бунга-бунга, черт дери! Бунга-бунга-бунга, Джек Мужик!..

– Ты мне не откажешь, Джек. Это Джуан Лавочница…

– Да не прогневается на всех вас Господь!.. Оставьте вы меня наконец в покое!.. Я уже сказал вам, что больше не спою ни песни.

– О Джек, милый Джек, эта стая баб ненасытна и неотступна, как стадо морских свиней в погоне за морским осетром. Скажи им, Джек, как ты когда-то говорил нам на болотах, а мы, неразумные девчонки, кидали в тебя комья земли: “Я и не думал, что в этом году сезон охоты на птиц начался так рано…”

– Бог накажет нас за все, что не следовало говорить, Катрина. Но молю Тебя, Боже, и Тебя, Дева Мария, чтобы женщины этого кладбища отстали от меня…

– Норушка Грязные Ноги, Кити врушка, Джуан лицемерка, Бридь Терри. О Джек, сердце мое, я знаю их гораздо лучше, чем ты. Там, наверху, ты всегда был далек от них, на пустынных топях. И я здесь дольше, чем ты. Поостерегись обращать на них внимание! Вот еще – песен им подавай!..

– В любую минуту, Катрина. Но Бог накажет нас за все плохое, что мы говорим о соседе нашем…

– Они бы, Джек, даже про Бога Всемогущего сказали, что он пришел к ним просить фунт взаймы и не отдал! О, я так исстрадалась от жизни с ними и от их лжи! Эй, Джек… Ты давно мне обещал, но, может, сейчас ты споешь песню…

– Не проси меня об этом, Катрина…

– Всего один куплет, Джек! Всего один!..

– Как-нибудь в другой раз, Катрина. Как-нибудь в другой раз…

– Сейчас, Джек. Сейчас.

– Откуда мне знать, вдруг моя старушка там, дома, сейчас отдает Богу душу…

– О, так тебя беспокоит только это, Джек! Она всего-то жалуется на ревматизм, ее не снесут на кладбище еще лет двадцать!..

– Да ей сейчас не очень хорошо, Катрина…

– Она не знала ни боли, ни хвори, Джек, да будет ее тело подальше от грязи кладбищенской! Спой песню. Будь молодцом, мой милый славный Джек!..

– Она всегда была хорошей женщиной, Катрина, и я тебе так говорю не потому, что она была твоей сестрой…

– Это нисколечко не важно, на что в этой жизни способны сестры, Джек. Только спой песню…

– Не хочу тебе отказывать, Катрина, но ничего хорошего со мной тебя тоже не ждет. Странно оно складывается, дорогая Катрина. В ночь перед моей женитьбой я был в комнате у вас дома, и честное собрание уговаривало меня спеть песню. Там были Бридь Терри, Кити и Муред Френшис. Не прогневайся на меня, Боже, если я что кому сказал, но эти трое приставали ко мне по-всякому! Голос мой в ту ночь во всех песнях скрипел, как ящик старого комода. “Джек больше никогда не споет ни одной песни, – сказала Нель в шутку, сидя в моих объятиях … – если только я его не попрошу”… И поверишь ли, Катрина, что эти слова вертелись в моей голове все утро следующего дня, когда я стоял на коленях у алтаря перед священником? Да не прогневается на меня за это Бог! Такой большой грех на мне. Но странно оно получилось, Катрина. Всякий раз, как только меня просили спеть песню, это было первое, о чем я вспоминал!..

– Обобобобожечки мои! О Джек! О Джек Мужик! Я лопну! Я лопну!..

Интерлюдия номер десять

Грязь яркая

1

– Ему трудно идти…

– Для него это честный обмен…

– Ему тревожно…

– Для него это честный обмен…

– Ему темно…

– Для него это честный обмен…

– Ему опасно…

– Для него это честный обмен…

– Но…

– Для него это честный обмен…

2

– …Дьявол побери твою душу, ты не расслышал бы там из-за лязга и грохота даже цеп Оскара[186]. Не расслышал бы, голуба…

– Нет ли писем от Бриана Младшего?..

– Благослови тебя Бог, голуба, ну конечно, человеку, который готовится в священники, больше делать нечего, кроме как писать письма в выселки на болотах. И почтальону больше приключений…

– А Нель на сколько-то слегла, Томас?..

– Ревматизм, голуба, ревматизм. Она встала вечером, когда я свалился…

– Она всегда была благодетельной женщиной, Томас…

– И я всегда то же самое говорил, Джек, что она была сердечней, чем Катрина…

– Бог накажет нас за все, что мы говорим о соседе нашем, Томас…

– Дьявол побери твою душу, у соседей тоже острые языки, голуба. Не будь она такой сердечной, она не предложила бы заплатить ни за крест Катрины, ни за трех детей Патрика, чтоб отправить их в колледж. Кстати сказать, сдались им эти колледжи. Вот погляди на меня!..

– Из всех денег, какие попадали ей в руки, не было ни пенни, что не пошел бы на доброе дело, Томас…

– Правда твоя, голуба. Я и сам частенько говорил себе, что, получи Нора Шонинь деньги по этому завещанию, она бы не просыхала ни единого дня в году…

– Бог накажет нас за все, что мы говорим о соседе нашем, Томас. Между нами с Нель никогда не звучало слова грубее “не дури”…

– Дьявол побери твою душу, голуба, она ведь выплакала по тебе целый ящик больших белых платков. Как есть выплакала, голубушка. Не говоря уже о прорве месс, какие она заказала за упокой твоей души. Люди говорят, она отдала нашему священнику двести фунтов прямо в руки, я уже не заикаюсь о том, сколько разослала священникам повсюду…

– Потыраны Господни, ведь сказал же Бриан Старший: “Уж если священники не поставят Сына Мужика повыше на райскую лестницу и не дадут ему хорошего пинка, чтоб он взлетел вверх, тогда уж я и не знаю, кто это сделает”…

– Дьявол побери твою душу, сын Черноножки, ты об этом и половины не знаешь. Ты и в пол-уха не слышал то, что они говорили про мессы. Мессы за душу Джека, за душу Баб, за душу Катрины…

– Милосердием сколько ни делись, оно не уменьшится, Томас…

– Вот в точности так и говорила Нель. “Удивительно, какую кучу денег ты отдаешь на помин души Катрины” – говорил я ей, когда мы обсуждали все это. “Добром за зло, Томас Внутрях”, – отвечала она…

– Бог накажет нас за все, что мы говорим о соседе нашем, Томас. Несчастная Катрина ничего не могла с этим поделать. Бедняжка терзается из-за того, что над ней нет креста…

– Дьявол побери твою душу, голуба, ты ведь и в пол-уха не слышал, как они рассуждали про кресты. Крест Катрины был готов и оплачен, но когда ты умер, Нель и Патрик решили, что отложат крест Катрины, пока ее и твой не поставят вместе…

– Потыраны, разве не сказал Бриан Старший, мол, неудивительно, что в мире такая неразбериха, если сколько денег разбазарили на старые камни…

– Дьявол побери твою душу, сын Черноножки, ты и половины всего этого не слышал. Уж не знаю, какая мне польза от этой их болтовни про кресты. Одни кресты с рассвета до заката и с ночи до утра. Человеку и капельку портеру выпить нельзя без того, чтобы не вспомнить про кресты. По собственной полоске земли не пройти, чтоб не показалось, что на каждом поле кресты. Когда я переселился к Патрику Катрины, там и вполовину не было столько разговоров о крестах. Очень им нужны…

– …Qu’il retournerait pour libérer la France

– …А потом туда. А потом обратно. Ни дня не случалось, чтобы я не выпивал по крайней мере двадцать пинт…

– Ну их к Богу в душу, твои двадцать пинт! Я вот выпил дважды по двадцать пинт и еще две…

– Честное слово, голуба, доктор, которого привезла ко мне Нель из Яркого города, сказал, что это выпивка Пядара Трактирщика сократила мои дни. Так и сказал, голуба. “Клянусь душой, дружище, – говорю, – что это доктор велел мне пить”. – “Какой еще доктор?” – “Наш собственный доктор, награди его Бог! – говорю я. – Честное слово, дружище. Дочь Пядара Трактирщика тоже его слышала. Если вы мне не верите, зайдите к ней на обратном пути. Только, по-моему, доктор ни в чем не виноват, дружище. Я ведь пил всегда, и никакого вреда мне от этого не было. Но, клянусь душой, по-моему, дружище, во всем виноват священник. Дьявол побери твою душу, но я думаю, что мне от него вовсе никакой помощи не было”.

– Не нужна ли тебе какая-нибудь духовная помощь, Томас Внутрях?..

– Бып-быып, дочь Кольма Старшего. Бып-быып! Милая, приятная беседа…

– Как видно, и у священника не вышло помочь…

– У священника не может не выйти. У священника все выходит. Ты еретик…

– …Клянусь дубом этого гроба, Джек Мужик, я дала фунт…

– Бог накажет нас, Кити…

– …Наследство! Только из-за наследства Баб Падинь Томас Внутрях так и не получил свою пенсию…

– Сам виноват. Выпивка от него никуда бы не делась, да только Томас решил перетащить свое брюшко к ней поближе. А для Нель это наследство сплошная удача. Купила себе автомобиль и шляпу с павлиньими перьями…

– О! О!..

– Уж мы такого повидали! Наследство всегда помогало выживать людям из Баледонахи. Что, как не оно, – не крапива же. Женщины, что еще вчера с трудом перебивались с кочерыжки на кочерыжку, назавтра красуются в шляпах и кружевах. Тем хуже для них: совсем скоро в эти шляпы куры яйца понесут…

– У жителей Баледонахи было такое упорство, что они могли дойти до края света, а то и до границ владений самого дьявола, чтобы получить наследство. А вот если голодранцы из твоей деревни покидали свои пригорки, то сразу начинали тосковать по вшам…

– А что ты скажешь про жителя нашей деревни, у которого, когда его хоронили, был всего один шиллинг!..

– Жителя нашей деревни обыкновенно с одним шиллингом не хоронили, но если подобное случалось, значит, ему же на пользу. Такой был парень основательный, пока не получал больших денег. И вот с тех пор и Бог и человек только и видели его, что с глупой битой рожей. Разве не так? Спорю, без битой рожи ты такого не видал…

– Если тебе набьют морду, это еще не так глупо. А вот глянь, молодой паренек из Сайвиной Обители – мой родственник – получил состояние и ничего лучшего не придумал, кроме как взять и свернуть себе шею. Тут уж иначе и не скажешь: ничто на белом свете такому не подходит, вот только пойти и шею себе сломать…

– О, ты еще не видел этого шута горохового из Озерной Рощи! Какая-то старая карга в Америке оставила ему пару тысяч. Не успел чай Джуан Лавочницы всосаться ему в желудок, как он очутился в Дублине и купил там себе автомобилище, здоровенный и черный, как мастиф. Встретил какую-то вертихвостку, которая там слонялась, и привез ее с собой. Правда, она у него тут недолго задержалась. От рева мотора у нее случилось расстройство желудка, и она опять уехала слоняться. Автомобиль прозвали Штопаное Дно. Не сойти мне с этого места, если он мог проехать хоть дюйм без помощи целой бригады местных лоботрясов и бездельников, которые его толкали!

– Я даже вывихнул лодыжку!..

– Толкали они его до ближайшего паба. Там он стоял до заката, а потом его толкали обратно. Колеса и железки от него в конце концов оказались у Придорожника. Но гудок у него был могучий!..

– Да, и у автомобиля Нель Падинь тоже…

– Особенно когда она проезжала мимо дома Катрины…

– Божечки!..

– Клянусь душой, для мотора, купленного на наследство, он гремит и грохочет на славу…

– Может, Бог даст, скоро здесь будет Гитлер…

– А из наследства Старого Леса у конторы Мануса Законника ни гроша выжать не получилось. Он мне сказал в тот день, как я зашел к нему, чтобы привлечь Придорожника к суду за кражу моей кияночки…

– …“Накроется Уолл-стрит медным тазом, как это уже бывало, – говорит он, косясь на топор. – Если все выйдет из колеи, я потеряю еще одно наследство, как оно уже бывало…” “А мне-то какая забота, Томашин, – говорит Катрина, которая там присутствовала. – Если все рассыплется в прах, тогда с таким же грохотом рухнет и наследство Нель”…

– Жена Придорожника получила солидное наследство…

– Так вот с чего у нее такой шикарный дом…

– Нет, не с этого. Это с моего торфа…

– Как раз тогда я провернул удачный ход со страховкой. Сам Придорожник и его старшая дочь…

– Я продал его сыну комплект “Complete Carpenter and Mechanic”[187]

– Клянусь душой, как говорится…

– Наследство свалилось на него, как раз когда дочь Пядара Трактирщика увела его в зал…

– Старый Учитель получил наследство…

– Так что у Билли в докторах недостатка не будет…

– О вор! Заноза чубатая!..

– …Ты врешь! Вовсе не из-за наследства Одноухий Мясорез зарезал меня…

– …Этот малый не мог себе позволить заплатить за сорок две пинты! Человек, у которого так мало земли, что ослу там только задние ноги и поставить! А передние окажутся рядом, уже на земле Куррина… Вот он каков! Толкать автомобиль для этих лоботрясов из Озерной Рощи – одно это у него и получалось…

– И Куррин тоже. Все то большое хозяйство, куда его старший сын хочет привести дочь Придорожника, – это ведь наследство…

– О, разрази ее дьявол! Богом клянусь, если только моя там, наверху, пустит ее в дом!..

– Дочь Придорожника застрахована…

– …Если так обстоят дела, то Катрине очень повезло, что она не получила наследство. Если бы получила…

– Она бы построила два дома, крытых шифером…

– Купила бы два автомобиля…

– Воздвигла над собой два креста…

– И еще две шляпы…

– Как знать, может, и двое брюк бы надела…

– Потыраны, сказал же Бриан Старший, когда сын его дочери отправился в колледж, чтобы стать священником: “Будь эта жвачная скотина жива, она б не успокоилась, пока не заставила бы своего Патрика прогнать жену и самому пойти в священники…”

– Если ты мне расскажешь, Катрина, сколько фунтов было в наследстве, я сделаю для тебя простой подсчет твоей выгоды:

выгода = номинал × время × ставка / 100 %

Правильно, Учитель?..

– В любом бы случае хватило, чтобы выплатить Кити фунт…

– И Придорожнику за трубу…

– И Норе Шонинь за серебряные ложки и ножи…

– О Пресвятая Матерь Божья! Серебряные ножи с Паршивого Поля! Ножи серебряные! О Джек! Джек Мужик! Серебряные ножи с Паршивого поля! Я лопну! Я лопну!..

3

– …Так и сказала, Мастер?..

– Сказала, Мартин Ряба. Она мне сказала…

– …Тут вот, вверху, у меня беда, – говорю…

– …“Вот же дьявол, – Катрина сказала. —

Поглядите, какая свинья,

Так ошпарим его, ошпарим…”

– …“У сына Шона дочь была…”

– …Когда она снова пойдет замуж, как думаешь?..

– Ну, Кити, соседка, я и не знаю.

– Она, конечно, легко найдет себе мужчину, если решит снова замуж. Женщина она молодая, крепкая, храни ее Господь!..

– Тут ты права, Муред, соседка!..

– Если она ничего не сказала, когда увидела, что ты помираешь…

– Не сказала, Бридь…

– Быть может, на ней женится Молодой Учитель…

– Или учитель из Озерной Рощи, после того как Сестра Священника его бросила…

– Ты дот, Билли. Оныст! Расскажи нам, говорила ли Учительница про то, чтоб снова выйти замуж…

– О! Вот он где, сволочь, проходимец, потаскун, похотливый почтовый ящик! Эй, где же злодей!

– Хорошенькое приветствие в земле кладбищенской…

– Дьявол побери твою душу, Учитель, вы что же, не помните, что я вам говорил? Все-таки помер, а?..

– Ха! Где он?..

– Эй, Учитель, сосед, спокойней! Спокойней. Мы ж были наверху добрыми соседями. Разве я вскрыл хоть одно ваше письмо?.. О, дорогой Учитель, не обманывайте!.. О, Учитель, если и так, то не я это… Почтмейстерша могла творить что угодно, но не возводите на меня напраслину, Учитель… О, вот это точно ложь, Учитель. Я не давал вашего письма никому, а ехал прямо к вашему дому и протягивал его – с пылу с жару – вам лично в руки. Да будет вам известно, Учитель, что не каждый почтальон так сделал бы!..

О, Учитель, Учитель, да простит вас Бог. Вовсе не чтоб встречаться с вашей женой я так спешил с этой почты. О, да упаси Бог, Учитель, как подобные мысли могли прийти мне в голову!.. О, Учитель, сосед, перестаньте. Не возводите на нее напраслины. Она на темном Пути лжи, а вы на светлом Пути истины…

Поверьте мне, Учитель, сосед, я очень расстроился из-за вашей смерти. Вы всегда заботились о людях, навещавших ваш дом. И слушать вас тоже стоило. Вы такие пышные речи о жизни произносили… О, Учитель, не говорите таких вещей… О, Учитель!..

Ни дня не проходило, чтобы я не соболезновал ей по поводу вашей смерти… О, дорогой сосед, ради Бога, бросьте подобные речи! “Как жаль бедного Старого Учителя, – часто говорил я. – Дом уже совсем не тот с тех пор, как он ушел. Поверьте, Учительница, мне вас очень жаль…”

… Терпение, Учитель! Терпение, Учитель! Вы сперва дослушайте! “Билли Почтальон, – говорила бедняжка. – Я это знаю. Он очень любил тебя…” Ай, Учитель! Спокойней, Учитель! “Я сделала для него все, что могла, но все искусство докторов было бессильно…” О, дорогой Учитель! Дорогой, обожаемый Учитель!.. “Дело в том, Билли, что Старый Учитель был слишком хорош…” Ай, Учитель! Не позорьте себя перед соседями! Вспомните, Учитель, что вы Старшина образования, вы должны подавать хороший пример… Терпение, Учитель! Ай, Учитель, вы меня освежевали и содрали кожу. Хорошенькое приветствие в земле кладбищенской…

– Не понадобится ли тебе какая-нибудь духовная помощь, Билли Почтальон?..

– О, сопля приставучая, ему понадобится…

– Де гряс, Учитель! Держите себя в руках. Билли очень романтичный человек. Оныст

– Вы и сам таким бывали, Мастер…

– Честное слово, Мастер, я вас видел… В школе…

– Немудрено, что наши дети потом женятся на еретиках и блеках

– …Короче говоря, Учитель, был Духов день. У меня был выходной. Я пошел пройтись по дороге…

… Эй, сосед, а что плохого в том, чтобы пойти пройтись. В кои-то веки мне выпала возможность поразмять ноги… Нет, идти дальше, вперед по дороге, Мастер, было не на пользу моему здоровью… Да потерпите вы немного!.. Когда я проходил мимо ворот вашего дома, снаружи, на дороге, у нее стоял автомобиль. И я накачал ей колесо. А что плохого, даже если и накачал? Это соседская помощь … “Да смилуется Бог над бедным Старым Учителем, – говорю я. – Он так гордился этим автомобилем”. “Билли, – сказала бедняжка, – Старому Учителю было не дано наслаждаться удобствами этой жизни. Бедный Старый Учитель был слишком хорош…” Ай, Учитель, а что я мог сделать?.. Да успокойтесь вы на минутку, Учитель. Выслушайте меня сперва…

“Садись, Билли, – сказала она. – Побудь за рулем ради меня. Мне просто необходимо как-то освободиться от того, что угнетало меня все это время. Да никто и не станет поднимать скандала. Ты старый друг нашей семьи, Билли…” Держите себя в руках, Учитель. Разве вы не видите, что все слушают! Вот уж вовсе не думал я, что вы такой человек…

Короче говоря, Учитель, место было пустынное, никого, кроме нас двоих. Если вы бывали в Розовой гавани в это время, то знаете, что не много найдется уголков прекраснее этого… Огни зажглись на мысах и нагорьях на том берегу гавани. И я почувствовал, Учитель… Ай, ради Бога, Учитель, ведите себя прилично!..

… Короче говоря, она мне сказала, что ее любовь ко мне глубже, чем море… Терпение, Учитель! Будьте же терпеливы!.. Ай, Учитель, а я был уверен, что вы совсем другой человек…

“Благословенное было время четыре года назад! – сказала она. – Мы со Старым Учителем были здесь, смотрели на звезды и мерцающие водоросли”… Эй, Учитель, дорогой, вы оставите по себе скверное впечатление! Спокойнее! “Бедный Старый Учитель”, – говорю я. “Старый Учитель, – говорит она, – громадная потеря. Но он был слишком хорош для…” Учитель, Учитель, сосед, да что же вы меня никак не дослушаете?..

“Тот, кто отмечен любовью богов, Билли, – сказала она, – умирает молодым. Знаешь, Билли, он всегда страшно тебя уважал…” И что мне было делать, Учитель?..

– Ну же, Учитель! Мартин Ряба видел…

– Клянусь душой, вы ее там разложили, Мастер, и…

– И что бы вы сделали на моем месте, окажись вы в Розовой гавани и гляди на огни, на звезды и мерцающие водоросли… О, держите себя в руках, Учитель!.. Короче говоря, Учитель… Послушайте, Учитель, сосед… Да можете вы успокоиться хоть немного, дорогой Учитель… С чего вымещать на мне злобу? Я этого не заслужил… Короче говоря, Учитель, она вызвала для меня трех докторов из Дублина… Я такого отродясь не видывал, Учитель! Чего это вы на меня так взъелись, Учитель? Никто из тех, кто знал вас на земле, не поверил бы, что вы способны так себя вести…

“То, что случилось со Старым Учителем, с тобой случиться не должно, – сказала она. – Иначе для меня это будет трагедия…” Благослови вас Бог, дорогой Учитель, и успокойтесь вы уже. Вы же себя позорите. А вы ведь школьный наставник и все такое…

… Короче говоря, Учитель, у меня была страшная боль в боку и в почках. Вечером наступило небольшое облегчение – облегчение перед смертью. Она села на край постели и взяла меня за руку… Господи, спаси нас и помилуй! Вы только посмотрите, как он мечется… Да что я мог с ней поделать?..

… Короче говоря, Учитель: “Если тебе не суждено оправиться, Билли, – сказала она, – то и я без тебя жить не стану…” О, Учитель! Да не будьте вы таким мстительным… Даже если она снова выйдет замуж, что с этим поделать-то?.. Успокойтесь, Учитель…

… Короче говоря, Учитель, я уже был у края вечности, когда она проорала мне в ухо: “Я похороню тебя как полагается, Билли, и суждена ли мне без тебя долгая жизнь или короткая…” Терпение, Учитель! Да оставьте вы меня в покое Бога ради, Учитель… Нет, думаю, не будет мне больше покоя… Ох, ну почему она не похоронила меня в любом другом месте кладбища, а запихнула, как корешок от квитанции, к этому сумасшедшему. Хотя она ничего не могла поделать, бедняжка. Она же не знала, что творит… О, спокойней, спокойней, Учитель…

– Потыраны, вот так история! А ведь говорил Бриан Старший, когда Билли свалил недуг: “Этот мелкий паршивец скоро отправится в могилу. Клянусь Богом, считай, он счастье за юбку ухватит, если ему вообще устроят похороны. Живи он в Дублине, его бы просто сгребли в мусорный ящик. Но эта баба живо заметет его под одну метлу со Старым Учителем и уложит сверху, в ту же яму. Эти двое будут неразлучны, словно псы, которых связали хвостами…”

– О горе мне, о злосчастье!.. Бриан Старший был прав… Два пса, что связаны хвостами… Клянусь честью, он был прав. Наши хвосты связаны, Билли…

– Вы правы, Учитель…

– Мы прыгали вокруг, виляли хвостами и ласкались, пока нас не поймали на огни, сияние звезд, мерцание водорослей и клятвы… О Билли, мы приняли мерцание блуждающих огней за свет негасимой свечи…

– Как вы правы, Учитель…

– Мы думали, что нашим свадебным подарком станет Царство Звезд, что мы будем пировать на торжестве, где никогда не иссякает вино…

– О май, как романтично…

– И все это, мой дорогой Билли, было лишь наваждением, который наслало на нас наше собственное эго. Нас поймали. Связали наши юркие хвосты. Ведь она, Билли, любезный мой сосед, это был лишь Керн Узкая Полоска[188] в женском обличье, что скачет и безустанно шутит свои шутки. “День я на Ратлине, день на Мэне”…

– “День на Иле, а день на Кин Тире”[189], дорогой Учитель, сосед…

– Совершенно верно, дорогой Билли. Эта женщина не стоит ни резкого слова, ни минутного беспокойства. Билли, любезный мой друг, она просто нашла двух глупых псов, которые позволили поймать себя и связать свои хвосты…

– До чего ж вы правы, дорогой Учитель…

– Дорогой Билли, теперь наша обязанность не терзать себе хвосты, а быть добрыми соседями друг другу…

– Молодчина, Учитель! Вот теперь вы верно говорите, сосед! Спокойствие, Учитель. Это самое главное на кладбище, Учитель: спокойствие. Да если б я только знал, что она запихнет меня сюда, рядом с вами, я бы ни в жизнь не стал на ней жениться…

– Да черта лысого меня заботит, кто и что стал бы делать! Она могла вести себя как угодно, но с твоей стороны было верхом коварства и подлости так поступать, проходимец, вор, злодей! Да тебя в газовую камеру надо! Мерзавец, сволочь, потаскун ты…

– Ну уймитесь же, дорогой Учитель, спокойней, спокойней!..

4

– Если бы я пожил еще немного…

– Для тебя это был честный обмен…

– Если бы я вот пожил еще немного…

– Для тебя это был честный обмен…

– Я получил бы пенсию к следующему дню святого Патрика…

– Еще три месяца, и я жил бы в новом доме…

– Спаси нас, Господи, на веки вечные! Кабы я пожила еще немного, быть может, мои останки отнесли бы на восток от Яркого города…

– Я бы женился через две недели. А ты проткнул мне ножом край печени, убийца с каменным сердцем. Поживи я еще немного, не оставил бы в живых никого из рода Одноухих…

– А я бы получил землю Старого Леса от брата. Манус Законник мне так и сказал…

– Не думал я, что умру, не поквитавшись с Придорожником за водоросли, которые он у меня украл…

– Разрази его дьявол! Если б я пожил еще немного, отправился бы к Манусу Законнику и составил неоспоримое завещание… Потом ко всем чертям вытолкал бы в шею старшего сына и нашел бы жену для другого сына, Тома. Потом предъявил бы саммонсы этому пивохлёбу Проглоту за его ослов. А если бы не получил удовлетворения в суде, то вколотил бы лошадиных гвоздей им в копыта. Потом стерег бы до зари, пока не изловил бы всю семью Придорожника около моей кучи торфа, и им бы тоже вчинил огроменные саммонсы… А если бы не получил удовлетворения в суде, то взял бы у самого́ Большого Босса несколько динамитных шашек. И потом…

– А я бы привлек к суду дочь Пядара Трактирщика…

– Потыраны, а я бы славно прокатился в моторе Нель Падинь…

– А я увидел бы в печати “Закат солнца”…

– А кабы я пожил еще немного, я бы протер себя… Как вы его называете, Мастер?.. Да, метиловым спиртом…

– Клянусь дубом этого гроба, я бы засудила Катрину из-за моего фунта…

– Бог накажет нас, Кити…

– А я бы все свое тело, словно любовное письмо, покрыл бы разными знаками Гитлера…

– Почтмейстерша как-то сказала, что Комиссия по Ирландскому Фольклору и Директор Департамента Статистики запросили у нее данные, которые она накопила за сорок пять лет, о том, как, где и сколько раз люди окрещивали друг друга в письмах[190]. У Старого Учителя в среднем было пятнадцать, а где-то семь Катрина неизменно посылала Бриану Старшему: один – в бороду, один в сутулую спину…

– …Спокойствие, спокойствие, дорогой Учитель…

– …Не верь им, Джек…

– А я бы поехал в Англию, чтоб повидаться с людьми с Западного мыса. Слыхал, что их теперь целая туча на улицах Лондона, все в белых пиджаках… И с моноклями…

– А я бы поездила по миру: Марсель, Порт-Саид, Сингапур, Батавия. Оныст

– Qu’il retournerait pour libérer la France

– Если бы я пожил еще немного, ты бы не свела меня в могилу, подлая Джуан. Я бы отоваривал свои карточки в другом месте…

– …А я бы обязательно пришел на твои похороны, Билли Почтальон. Было бы нечестно не прийти на твои похороны…

– А я бы тебя тихо, нежно оплакала, Билли…

– А я обрядила бы бережно, как влюбленный украшает первое любовное послание…

– Проживи я чуть дольше, попросил бы похоронить меня на другом кладбище… Учитель, сосед, спокойней, спокойней!.. Да послушайте же меня, Учитель. Два пса, связанные хвостами…

– Я бы, конечно, выпил портера. И притом целое море…

– …А игра была бы наша. У меня девятка, а вот партнеру моему играть нечем. Черт бы побрал эту мину, взорвалась в самый неподходящий момент…

– Я бы привлек по закону убийцу – за отраву, что он мне подсунул. “Выпей две ложечки…”

– И я бы тоже. Хотя я бы ни в жизнь и словом не перекинулся с Манусом Законником. Дьявол побери твою душу, голуба, я бы привлек его к суду обязательно. Это он велел мне пить виски. Так и сказал, голуба. А пей я по-прежнему портер, оставался бы в полном порядке. У меня не было ни боли, ни хвори…

– А поживи я еще немного, мне бы однажды повезло на еженедельном конкурсе кроссвордов. И конечно, я бы сорвал большой куш на страховке дома Джека Мужика… А новым псевдонимом для игры на тотализаторе выбрал бы и написал на билете “Будь Навеки Проклята Упрощенная Орфография”…

– …“Улыбнись, Медсестра” – вот что я бы написал!..

– “Розовая Гавань” – вот что написал бы Билли…

– А я бы еще раз пошла в кино. Мне очень нравилось смотреть на эту женщину в меховом пальто – точно таком же, как носила Баб Падинь, пока ей не пришлось его выбросить из-за всей этой сажи и копоти в доме Катрины…

– Врешь ты, лахудра!..

– Избавь меня от своего зловредного языка, Катрина! Покоя жажду! Не заслужила я твоих оскорблений…

– …Если б я прожил еще немного! Ну хоть еще немного! Что бы я делал? Вот что бы я делал? Мудрец тот, кто скажет…

– Если бы я дожил до следующих выборов, я бы выступил против Косгрейва[191]. Сказал бы ему, что их туда послали только как делегатов, а они превысили свои полномочия…

– А я дожил, слава Богу, до тех пор, когда бросил де Валере в лицо, что их туда послали как полномочных представителей. Я сказал ему это прямо в лицо. Сказал ему это прямо в лицо. Я сказал ему…

– Лжешь, ничего ты не говорил!..

– Я хорошо это помню, я как раз вывихнул себе лодыжку…

– Если бы ты прожил еще немного, увидел бы, что все девушки из Баледонахи курят глиняные трубки. Как перестало хватать сигарет, так они за них и принялись. Говорят, они набивают в трубки толченую крапиву и щавель…

– Да проживи ты столько же, сколько Вечный Жид или Старуха из Берри, ты все равно не увидишь, как последних блох прихлопывают на пригорках твоей деревни…

– Если бы Почтмейстерша прожила еще немного…

– А ей без надобности. Ее дочь переняла все ее манеры…

– Если бы я прожил еще немного…

– А затем тебе жить дальше?..

– Хотя бы ради того, чтоб увидеть, что тебя похоронили…

– А если бы Томас Внутрях еще пожил…

– Он бы еще раз переехал…

– Он бы опять взялся за портер…

– Он бы согнал скотину Патрика Катрины со своей полосы…

– Скорее уж скотину Нель!..

– А если бы Катрина пожила еще…

– О, только чтоб похоронить эту заразу вперед себя…

– А если бы я пожила еще немного, я бы оказывала духовную помощь. Проживи я еще одну неделю, разузнала бы все для Катрины…

– Дочь Кольма Старшего, да ты бы пропустила чтение семейной молитвы, чтоб подслушать у закрытых дверей, как соседи читают свои…

– А я бы поехал на Кроук-парк посмотреть на Конканнана…

– Билли Почтальон видел там твой призрак после Всеирландского финала – как он стонал и плакал…

– А я бы закончил стойло, пока погода была прекрасная, и тогда бы жеребчик не помер…

– О, да твой призрак все в деревне видят…

– …Я бы не стал верить, что существует нечто такое, как призрак, Том Рыжик…

– Некоторые говорят, существует, а некоторые – нет. Мудрец тот, кто скажет…

– Не дай мне Бог хоть кому-нибудь соврать, но я самолично видел Куррина, что выгонял ослов Проглота и скотину Придорожника из своего овса, а Куррин-то уже год как скончался!..

– Главная причина, почему умер Билли Почтальон – то, что он увидел Старого Учителя на следующий день после его похорон. Тот что-то искал в шкафу у себя же в кухне…

– Терпение, Учитель! Спокойней, спокойней! Да сроду я не брился вашей бритвой. Учитель, друг мой и наставник, послушайте меня хоть немного! Два пса…

– Придорожника видели…

– Клянусь душой, как говорится…

– О, этого могли! Мой торф воровал наверняка…

– Или кияночки…

– Говорят, спаси нас, Господи, – будто ночи не проходит без того, чтоб не слышали самолет над Средней гаванью, на котором убился Француз…

– Да ну, это же рейсовый самолет в Америку, из Ольстера или из Шеннона!..

– Да что я, рейсового самолета не узнаю! Я его ясно слышал, когда собирал ночью красные водоросли…

– Если ночью было темно…

– Да не болтай ерунды, клянусь душой, это был не настоящий самолет! Настоящий самолет распознать легко…

– Mes amis

– Дайте мне сказать! Ну дайте же мне сказать!..

– Все равно все бывает похожим. Я вот в упор не замечал призраков, пока не услыхал про Шона Матю, который похоронен здесь на Участке За Полгинеи. Его собственный сын мне и рассказал. Это было еще до того, как я сыграл в ящик. Он тогда мог набить полный чердак враками, но про собственного отца врать бы не стал. Последней волей его отца, когда тот лежал на смертном одре, было похоронить его на погосте среди прочих из его семьи. “Я уйду с миром, если ты обещаешь мне так поступить”. А на Западном мысу все сплошь лентяи и лоботрясы. Присыпали его слегка землицей поближе к дому. Месяц спустя его сын собирал сухие водоросли на побережье. Он мне собственным языком это рассказал. И увидел он похоронную процессию, идущую с кладбища. Сказал мне, что все ясно видел своими глазами: и гроб, и людей, и прочее, – в точности как водоросли, которые в кучу складывал. Люди прошли мимо него. Некоторых он узнал, но даже и не вздумал назвать их по имени, как он сказал. Сперва пронял его ужас, но, когда они прошли дальше по берегу, набрался немного смелости. “Уж и не знаю, что Бог со мной сделает, – сказал он, – а только двину-ка я за ними”. И двинул. Пошел за ними по берегу след в след, покуда не добрались они до этого кладбища и не положили здесь тело на Участке За Полгинеи. А гроб он узнал. Не стал бы он врать про собственного отца…

– А где Шон Матю? Если он здесь, то от него никто и писку не слыхал…

– Я, конечно, не из уст Папы Римского это узнал, но раз уж мне рассказал это собственный сын покойного, какого же дьявола ему врать про собственного отца…

– Мертвецы не ходят. Спроси у людей За Полгинеи, и они тебе скажут, здесь он или нет…

– Ой, вы только послушайте этих трепачей!..

– Да черта лысого я буду слушать. Эй вы, там, За Полгинеи!..

– …Тут Бридь Матю…

– И Кольм Матю…

– И Патрик Матю…

– И Лиам Матю…

– И сам Матю…

– …Да на погосте Западного мыса Шон Матю. Он ведь там женился…

– Да зачем же ему врать про собственного отца!..

– Место на кладбище поменять не так просто, как политическую партию. Если б это было так, Доти бы давно уже лежала у себя, на Дивных Лугах Восточного Голуэя…

– И Француз… Но, может быть, здесь только его призрак…

– Эта история ничуть не удивительней той, что мне рассказал Билли Почтальон: дескать, часто видят, как Томас Внутрях гоняет коров со своей полосы. Патрик Катрины и Нель поделили ее между собой, но эта земля никому из них радости не принесла. Каждую неделю он является или Патрику, или кому-то из семьи Нель. В ту неделю, когда его видит один дом, не видит другой. Нель уж и священника приглашала, чтобы он прочел на полосе пару охранных молитв и немного из “Книги святого Иоанна”, вот так он рассказал.

– Это она может, гадина. Да не допустит Бог, чтобы она с этой земли заработала хоть ломаный грош! А у моего Патрика и без того земли хватает…

– А я слыхал, Катрина, что ты совсем покоя не даешь Джеку Мужику…

– Бог накажет нас…

– Нель сказала Томасу Внутряху, что ты его совсем умаяла…

– А она разве не за Брианом Старшим бегала…

– О Христос и Дева Мария! За Брианом Старшим!..

– Потыраны Господни, он ведь и сам то же сказал … “Оро, о Майре, бровки да пряжечки…”

– Что он сказал?..

– Что он сказал, сын Черноножки?..

– Что он сказал, Бертла?..

– Бриан Старший частенько не следит за языком … “Оро, о Майре…”

– Что же он сказал, Бертла?..

– Потыраны Господни, не будет тебе от этого пользы, Катрина…

– Будет мне польза, Бертла. Рассказывай…

– Тэц-тэ-дот, Бартли! Расскажи нам…

– Ну надо же, слыхали телушку Шонову. Зубы на крючок, Бертла…

– Дот, Бартоломей, расскажи…

– Не рассказывай, Бертла. Не раскрывай рта!..

– Оныст-ту-хевен, ты будешь мин,[192] если не расскажешь. Так он сообщил, что стоит ему открыть глаза, как он видит перед собой ее призрак?..

– Как ты посмел рассказать это телушке Шона Малиновки, Бертла!..

– Оныст-ту-Год, Бартли, ты есть офули-мин[193]! Надо разорвать с тобой все культурные связи. Лет-ми-си-нау[194]. Он, значит, сказал, что, после того как отказался жениться на ней, пока она была жива, теперь его все время преследует ее влюбленный призрак?..

– Божечки! Возлюбленный призрак – такого мерзкого зудилу! Ну, берегись, Бертла!

– Он-зы-левел[195], Бартли. Так, значит, призрак Катрины велел ему то ли побриться, то ли помыться, то ли сходить к специалисту по ногам и спинам?..

– Потыраны Господни, Нора!.. Потыраны Господни, Катрина!..

– Ради своей жизни, не говори ничего, Бертла!..

– Оныст-ту-Год, Бартли!..

5

– …Ты прав, Джек Мужик. Бог накажет всякого, кто сказал, что я была влюблена в этого мерзкого зудилу…

– Вот ты упал со стога овса… А ты слыхал про битву снопов? Я тебе расскажу. “Кормак Мак Арт, сын Арта Одинокого, складывал однажды стог овса на холмах Тары. А Трепливый Рот[196] швырял в него снопы. И пришли семь полков сведущих, и семь полков знающих, и семь полков вольных…

– …Много разговоров о том, что его переводят. Очень много…

– Только от того, что его переведут, никакой радости, если затем его не пристукнут, не прибьют, не утопят, не повесят, не предадут кошачьей смерти. Весь погост на ушах из-за этих наемных головорезов, которых к нам подселили, Билли. “Выпей две ложечки из этой бутылки”, – сказал убийца…

– А может, сосед, его и выставят. Думаю, это стоило сделать еще после трепки, которую он задал человеку из Баледонахи в тот же день, как ему показали красную карточку. Но не думаю, что его казнят…

– Да чего там разговаривать! Вот что с ним надо сделать: взять да удушить под горшком. Посмотрите на меня, он же дал мне отраву!..

– Дьявол побери твою душу, разве не он велел мне пить виски! Так и сказал, голуба. Вот проходимец! А у меня не было ни боли, ни хвори…

– А у Голуэя хорошая команда в этом году, Билли?..

– Замечательная команда, сосед. Все говорят, что, будь они хоть на костылях, все равно сумели бы выиграть Всеирландский чемпионат. Так на днях написал “Зеленый флаг”.

– Конканнан, должно быть, надрал тогда защите задницу…

– Конканнан только на замене!

– На замене! На замене! Ой, да что же ты такое говоришь? Они не выиграют. Не…

– У них замечательная молодежь. Самая лучшая. Они выиграют, сосед. Вот увидишь, обязательно выиграют.

– Ой, да помолчи ты. Что толку языком молоть? Я тебе говорю, вся эта молодежь и коровьей лепешки не стоит без Конканнана! Что толку вопить “Они выиграют, они выиграют!”…

– Прошу прощения, сосед, но можно подумать, тебе важнее, чтобы они проиграли с Конканнаном, чем выиграли без него! Расплата хороша, если она радует, сосед. Многие обвиняли Конканнана в сорок первом. Я никогда не чувствовал себя поганей, чем в тот день на Кроук-парке…

– Это правда, Билли…

– Билли всегда был очень отзывчивый…

– Он всегда с волнением приносил добрые вести…

– И даже если вести были плохие, клянусь, его улыбка была тебе, как спасательный круг…

– А кто обряжал Томаса Внутряха, Билли?..

– Нель, дочь Бриана Старшего, и жена Томашина, Кать…

– А кто его оплакал, Билли?..

– Нель и деревенские женщины, Бидь. Но тебя и Кать Меньшой очень не хватало. Все так и говорили: “Упокой, Господи, бедную Кать Меньшую и Бидь Сорху, бедняжку! Уж так хорошо они обряжали да оплакивали! Подобных им не будет уже никогда”…

– Дай тебе Бог здоровья, Билли…

– Потыраны Господни, какая человеку разница, оплакали его или не оплакали!..

– …Гитлер по-прежнему выбивает из них пыль, чтоб он был здоров!..

– Спокойней, сосед, спокойней…

– Да что там “спокойней”! Разве он вот-вот не высадится в Англии!..

– Нет, сосед. Зато вот англичане и янки опять на французской земле…

– Да куда там! Врешь ты все, Билли Почтальон, это тебе не про спорт трындеть, знаешь ли…

– Уже девять месяцев минуло, сосед, с тех пор как мне представилась возможность прочесть газету. Так что я точно не знаю, как там у них дела. А в то время все говорили, что англичане и янки не выстоят во Франции после Дня “Д”[197]

– Ой, дорогой мой Билли, да с чего бы? Наверняка их спихнули к чертовой матери в море, как кучу дохлых маслюков…

– Честное слово, не исключено, так и было, сосед…

– И Гитлер на этот раз преследовал их так, как ему следовало во времена Дюнкерка! И теперь он в Англии! Der Tag! Надеюсь, теперь от Англии ничего уже не осталось…

– Non! Non, mon ami! C’est la libération qu’on a promise. La libération! Les Gaullistes et Monsieur Churchill avaient raison

– Ах ты трепло, придурок, недотепа слепошарый…

– C’est la libération! Vive la France! Vive la Republique Francaise! Vive la patrie! La patrie sacrée! Vive De Gaulle!..

– А вы слышали, Француз, дорогой сосед, что в газетах была такая новость про ваш подвиг: что вас наградили крестом…

– Ce n’est rien, mon ami. C’est sans importance. Ce qui compte, c’est la libération. Vive la France! La France! La France! La patrie sacrée!..

– Слыхали, какой грохот подняла эта трещотка! Да он будет похуже Старого Учителя…

– А скажи, Билли, ты слышал какие-нибудь разговоры про то, что вернется английский рынок?..

– Слыхали, как этот слепень опять разжужжался?..

– С английским рынком все будет в порядке, сосед…

– Думаешь, будет, Билли?..

– Будет, сосед, не беспокойся. Точно тебе говорю, с английским рынком все будет в порядке…

– Дай тебе Бог здоровья, Билли! Какую же колючую занозу вытащил ты из моего сердца своими словами. Ты точно уверен, что все будет в порядке? У меня был надел на окраине деревни…

– …А сейчас ее публикуют, твою книгу стихов…

– “Золотые звезды”! О, Билли, драгоценный мой друг, ведь это неправда!..

– Сам я ее не видел, но мне сказала дочь Почтмейстерши… Не беспокойся, сосед, твоя книга скоро выйдет…

– Так ты думаешь, что выйдет, Билли?..

– Уверен, что выйдет, сосед.

– У тебя есть об этом какие-то секретные сведения, Билли?..

– Ну, до меня доходили кое-какие слухи, сосед. У меня ведь было очень много друзей – то тут, то там. Вот дочь Почтмейстерши… О, Учитель, спокойней, спокойней!.. Учитель!..

– Ведите себя попристойней, Учитель!..

– А в Англии по-прежнему хорошие заработки, Билли?..

– Ну, не такие хорошие, как бывало, сосед. Жизнь все хуже. Люди из Старого Леса, Сайвиной Обители и Баледонахи уже вернулись домой…

– Отдых на лоне благородных крапивных пустошей Баледонахи пойдет им на пользу…

– Твой сын, его жена и двое их детей уже дома…

– О, да ты меня разыгрываешь, Билли!..

– Да накажи меня Бог, сосед! Клянусь благословенным перстом!..

– А его черная жена дома?..

– Да, мой дорогой. И двое детей…

– Послушай-ка вот что, Билли. Скажи мне как на духу. Они действительно такие черные, как говорят? Черные, как графов черномазенький?..

– Не волнуйся, сосед. Им до него далеко…

– Черные, как Придорожник, когда слезет с закопченной трубы?..

– Клянусь душой, ну, конечно же, нет…

– Черные, как Большой Бродяга с волдырями на лице?..

– Не волнуйся, сосед. И не настолько.

– Черные, как меховое пальто Баб Падинь после дома Катрины?..

– Попридержи язык, отродье…

– Черные, как Бриан Старший, когда потеет с похмелья?..

– Когда Бриан Старший предстал перед судьей после того, как посетил комнатку с гейзером в Дублине, он сиял почище любого святого в церковном окне…

– Черные, как Бриан Старший, когда потеет с похмелья. Ну да, думаю, примерно такие черные…

– Ну, коли так, тогда они вовсе не негры…

– Значит, дети и близко не такие черные, как их мать…

– А пришлось ли им звать священника для старушки?..

– Определенно, сосед. Она была довольно плоха и даже не хотела пускать их в дом. Деревенские собрались вокруг, и некоторые склонялись к тому, чтоб забросать их камнями и прогнать вон. Но, короче говоря, в конце концов их отвели к священнику, тот окропил их святой водой из купели, и с тех пор старушка не нарадуется… Она ими очень гордится. Водит их на мессу каждое воскресенье…

– В таком случае, Билли, не так уж и страшно, что я умер. Я думал, ее бедное сердце разорвется на части…

– Ой, а нет ли каких вестей о моем малом, Билли?..

– Шонинь Лиам, у твоего малого хватка крепкая, он своей выгоды не упустит. Купил жеребца на следующий день…

– Дай Бог здоровья рассказчику, Билли! Была бы у него еще славная девчонка…

– Не беспокойся, Шонинь, насколько я слышал, скоро будет. Женщина с Западного мыса, она побывала в Англии. Женщина денежная, как говорят… Дочь Почтмейстерши сказала мне, что Молодой Учитель собирается жениться на днях… Да. На той, из букмекерской конторы Барри в Ярком городе… Священник сейчас о ней и слова не говорит, сосед. Недавно она дала Учителю клятву… Не волнуйся, сосед. Все до сих пор обсуждают тот твой поступок. Некоторые толкуют, что ты действительно такое вытворил, а некоторые – что ты бы скорей лопнул…

– Какая, к черту, разница, лопнул бы или не лопнул, Билли! Вот тебе правда, ясная, как день. Я выпил дважды по двадцать пинт да еще две…

– Как ты думаешь, скоро ли придет Антихрист, Билли?..

– Не беспокойся, сосед. Я так рассуждаю, что он не придет. Вряд ли. Короче говоря, я полагаю, что он не придет…

– А вот думаю, Билли, что он к тебе все ближе…

– Все наладится, сосед. Сам увидишь, так и будет…

– А многим ли нужна духовная помощь, Билли? Читают ли они Розарий?

– Я тебе уже сколько раз говорил, Дочь Кольма Старшего, оставить все вопросы еретиков мне…

– А как по-твоему, Билли, пророчество сбудется?..

– Полагаю, да, сосед. Все так и будет…

– А Шон Кити в Баледонахи тоже полагает, что оно сбудется?..

– В последнюю мою поездку в Баледонахи местные – те из них, что не в Англии, – собрались вокруг Шона Кити в доме под сенью крапивы, а он прорицал.

– А сказал ли он, что всю Англию охватит пламенем и пепел в воздухе?

– Охватит пламенем и пепел в воздухе! Охватит пламенем и пепел в воздухе? Он сказал, что церковники будут голодать так же, как и миряне. Погоди… Он сказал, что женщин перестанут отличать от мужчин. Погоди… Он сказал, что пинта пива снова будет стоить два пенса…

– К черту на рога всех твоих женщин. Сказал ли он, что Англия сгинет, объятая пламенем?..

– Так далеко он не заходил, сосед. Добрался только до того места, где Штопаное Дно пробудился в своей пещере и схватился за меч, чтоб освободить Ирландию. И тут я вытащил квитанции о возврате налогов на наследство…

– Шон Кити прав. Каждое слово пророчества сбывается.

– Так ты говоришь, Билли, Эмон де Валера побеждает…

– Ты лжешь! Билли сказал, что Ричард Мулкахи[198] побеждает…

– Эмон де Валера и Ричард Мулкахи были вместе в церкви на мессе месяц назад. Объединительная встреча…

– Совместное заседание?..

– Совместное заседание?..

– Ай-ай-ай! Совместное заседание?.. Ну надо же! Совместное заседание?..

– Совместное заседание по вопросам экстренных служб…

– Эмон де Валера говорил о Республике?..

– Ричард Мулкахи говорил о Договоре?..

– Не говорили они ни о Республике, ни о Договоре… Короче говоря, оба выступили с одной и той же речью: благодарили людей…

– А, теперь понимаю, Билли. Это был маневр Эмона де Валеры, чтобы пустить пыль в глаза другим ребяткам…

– Ты лжешь! Все остановившиеся часы на этом кладбище знают, что это план Ричарда Мулкахи, чтобы заставить де Валеру сделать неверный ход. Ты согласен со мной, Билли?..

– Осторожней, Билли! Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать и помнить, что это мы оказали тебе помощь и поддержку. Помни, что ты был всего лишь Помощник Сельского Почтальона…

– Друзья мои ирландцы! Сегодня я здесь!..

– Вот если б ты здесь был во время выборов…

– Но точно так же, как и я, Билли Почтальон никак не связан с политикой…

– Трус, ты же под кроватью сидел…

– Тряпка!..

– …Где ты, Пол? Твой товарищ опять гостил в деревне в этом году…

– Знатный Ирландовед! Быть не может!..

– В заведении у Пядара Трактирщика он даже не показывался… Его теперь на мякине не проведешь, сосед. Да кажется, у дочери Пядара Трактирщика больше вообще не выйдет никого провести, сосед! О, и тому есть множество причин, сосед! Рыжий Полицейский поймал ее тут как-то раз в воскресенье, пока вторая месса шла. Не было никого из Старого Леса, Сайвиной Обители или из Баледонахи – из тех, что вернулись из Англии, – кто не зашел бы к ней в это время выпить. Говорят, это Знатный Ирландовед велел полиции проверить заведение. У него очень высокая должность в правительстве…

– Больше она эти свои дешевые трюки в зале проворачивать не будет…

– А меня она разорила…

– И меня…

– А я вот, клянусь душой, ей благодарен. Со второго стаканчика она накидывала четыре шиллинга, а с шестого – восемнадцать. Дьявол побери твою душу, ведь прав же был яркогородский доктор: такое подходит только для тонких кишок, а вот портер в самый раз для толстых. От лишнего виски тонкие кишки разрываются, а толстые сжимаются от тоски. Не было у меня ни боли…

– Ей еще повезло, сосед, если открытый в воскресенье паб – это все, что ей смогут предъявить, но люди говорят, будто она разбавляла водой виски в бутылках…

– И теперь она без заведения останется?..

– Очень может быть, что останется, сосед. Может, и останется. Но я так не думаю…

– Так зачем тогда было огород городить?..

– А вот дочь Джуан Лавочницы точно потеряет лицензию на торговлю. Она теперь пойдет под военный трибунал… Контрабандный чай. Ее поймал Сержант…

– Сержант, ну да, которого она бесплатно снабжала чаем и сигаретами!..

– Моя смерть на тебе, подлая Джуан…

– …Род Одноухих, да, сосед? Самого младшего из Портных арестовали в Англии…

– Молодец, Билли! Молодец!..

– Он порезал сына Верещаника из Баледонахи…

– О, тот же подлый прием другой Одноухий применил ко мне! Его повесят…

– Говорят, что его отправят в тюрьму…

– Его повесят…

– Говорят, сосед, что в Англии вообще несложно повесить человека, это верно. И все же я не думаю, что его повесят. Дадут ему несколько лет тюрьмы, пожалуй.

– Несколько лет тюрьмы! Да иди ты к дьяволу со своей тюрьмой! Ну, если его не повесят…

– Говорят, что дочь Почтмейстерши тоже получит год-полтора тюрьмы… Письма с денежными суммами, сосед. Вот из-за писем Знатного Ирландоведа на ее след напали гончие Главного Управления…

– Май-гуднес-ми![199] И это после того, как я двадцать лет ее учила…

– Клянусь душой, Почтмейстерша, поверьте мне, соседка, я не рад ничему, что произошло с вашей дочерью… Спокойствие, дорогой Учитель, спокойствие… Клянусь благословенным перстом, Учитель, я никогда не открывал ни одного вашего письма… О, она, возможно, да, Учитель, но я ей ни в чем не помогал!..

– Билли, а мой старший сын по-прежнему водится с дочерью Придорожника?..

– Можно и так сказать, сосед. Он и дочь Придорожника вместе предстанут на следующем заседании суда. Говорят, что твой второй сын…

– Том…

– Да, Том. Говорят, что они с сыном Томашина поймали их у твоей кучи торфа на рассвете…

– Мой второй сын и сын Томашина поймали моего старшего сына, который воровал мой собственный торф для копченого племени Придорожника!

– Не знаю, задержали ли его, сосед, но ему пришел вызов в суд…

– Ох, разорви его дьявол передними зубами! Уже и его самого сцапали загребущие Придорожники!..

– А еще один иск в суд им вчинила твоя жена, за потраву скотиной на твоей земле…

– Вот да! Прямо посреди ночи! Какая же она у меня умница! Теперь выиграет дело, вот увидишь! Жаль только, что старший сын не вылетел ко всем чертям с попутным ветром, а второй не притащил в дом какую-нибудь девчонку и вместе с нею не сел на хозяйство! Интересно, Билли, а семья Томашина вернула лопату, которую они одолжили, чтобы копать первую картошку?..

– Вот этого я не знаю, сосед… Короче говоря, семья Придорожника сейчас бодается с законом. Однажды в воскресенье священника, можно сказать, покусала его же комнатная собачка. На рассвете он поймал каких-то людей, которые воровали его торф. Говорят, это была семья Придорожника…

– И это после того, как они его по самые брови вылизывали…

– …Так что не думаю, сосед, что священник станет зонтиком между семьей Придорожника и тучкой, из которой на сына прольется полгода тюрьмы…

– На сына Придорожника?..

– На сына Придорожника, вот как! Ты не врешь?..

– И больше того, еще полгода тюрьмы дадут старухе Придорожника – за присвоение краденого имущества…

– Это за мои бродячие водоросли, точно!..

– Нет, сосед, за все, что было в машине лорда Коктона, включая его рыболовные снасти, пистолет и прочие вещи. Парень вломился в дом графа посреди ночи и вынес смокинги, теннисные штаны, золотые часы и ящики с сигаретами. И пару тысяч сигарет у дочери Джуан Лавочницы, а потом продал их по три пенса за штуку девушкам в Баледонахи. А то глиняные трубки их совсем доконали…

– Вот ведь не повезло дочери Джуан Лавочницы!..

– И графу!..

– И девушкам из Баледонахи!..

– И сыну Придорожника, бродяге! Дьявол побери твою душу, голуба, а я говорил, что он давно напрашивался на такой пинок…

– А еще он украл брюки у Сестры Священника, но об этом ничего не говорили. Сын Шониня Лиама и какие-то ребята из Старого Леса видели их на дочери Придорожника, когда та была на болоте, только поверх них она носила платье…

– Это та кошелка, с которой мой сын водится?.. Да! Теперь она будет сниматься на карточки в этих брюках, тем больше позору для моего старшего сына…

– А Сестра Священника расстроилась, когда сына Придорожника забрали в тюрьму, Билли?..

– Ай, ну разве ты сама не знаешь, что расстроилась, Бридь…

– Бридь, соседка, да это даже не омрачило ее лица. “Какой мне толк от мужчины в тюрьме? – сказала она. – Сын Придорожника – старый импотент”…

– Так что же, она теперь выйдет замуж за Учителя из Озерной Рощи?..

– Учитель из Озерной Рощи у нее давно среди сломанных кукол. Теперь она с шотландцем, который занят фотографией в Старом Лесу. Он носит короткие юбочки…

– Да ну! Короткие юбочки. А послушай-ка, Билли, на ней были брюки, когда она с ним гуляла?

– Нет, Бридь Терри. Только платье. Лучшие брюки, что у ней были – полосатые, – украл сын Придорожника…

– Это те штаны, на которые плюнул Томас Внутрях?..

– Кстати, раз уж речь зашла про Томаса Внутряха: дочь Почтмейстерши сказала мне, что Патрик Катрины получил… Спокойнее, Учитель! Уймитесь же, Учитель… Терпение, Учитель!.. Я никогда не вскрывал ни единого вашего письма, Учитель… Послушайте меня, Учитель. Два пса…

– Ведите себя пристойно, Учитель. Так что она сказала про моего Патрика, Билли?

– Что он получил страховку за Томаса Внутряха и что Нель получила кругленькую сумму за Джека…

– Благослови тебя Бог, дорогой Билли! Если верить паршивому языку Норушки Шонинь, то Патрик не вносил денег после моей смерти! С тех пор как я оказалась на кладбище, я вместо плевательницы у этой лживой сучки, которая полощет меня на каждом углу. Ты слышишь, дармоедка Шонинь? Награди тебя Бог, Билли, и скажи ей, этой вшивице Шонинь, что Патрик получил…

6

– …Бог накажет нас за то, что мы говорим такое, Катрина…

– Но это правда, Джек…

– Нет, неправда, Катрина. Я хворал годами. Не было ни единого среди лучших докторов в Ярком городе, кого бы она ко мне не привела. Доктор-англичанин, что приезжал к нам на рыбалку восемь лет назад, сказал мне точно, сколько я еще проживу. “Ты проживешь до этих пор”, – сказал он…

– …“Да, – сказал я. – Совсем ничего не выходит”…

– …“Опять лодыжка вывихнута, – сказал он. – Клянусь солнечным сплетением Галена…”

– …Словами не выразить, Катрина, соседка, как я благодарен вашему Патрику. Не бывало ни воскресенья, чтобы они с женой не пришли меня проведать…

– Грязноногое вшивое племя…

– Ох, Катрина, соседка, ведь не бывает же земли без сорняков. Погляди, как изменился Старый Учитель! Человека милее не сыскать было и во время паломничества в Кнок…

– Но разве ты не видишь, как она и эта мерзавка Нель обошлись со мной, Билли? Взяли у священника “Книгу Иоанна” и уложили меня в этот ящик на тридцать лет раньше срока. И тот же самый фокус проделали с бедным Джеком…

– Бог накажет нас…

– Стариковские россказни, Катрина. Будь я на твоем месте, я бы не поверил…

– Уж ты поверь, Билли, пусть даже это стариковские россказни. Священник способен…

– Однажды я поверил, Катрина, соседка. Я правда поверил, хоть ты про меня такого, может быть, и не подумаешь. Но я спросил священника, Катрина, очень образованного священника, и знаешь, что он мне сказал? Он сказал мне, Катрина, то, что мне хорошо было бы знать и прежде, если бы эта старая пословица сохранилась у меня в памяти: “Все “Книги святого Иоанна” в мире не удержат тебя, Билли Почтальон, – сказал он, – когда Господь тебя призовет”…

– Трудно мне в это поверить, Билли…

– Другой священник сказал то же самое моей жене, Учительнице, Катрина. Это был святой человек, Катрина: священник, чьи глаза сияли святостью. Учительница прошла ради меня все паломничества до единого, по всей Ирландии и по Аранским островам… Спокойней, дорогой Учитель! Спокойней!.. Ну прекратите вы так метаться! Что я мог с ней поделать?.. “Достойно совершать паломничества, – сказал он. – Но мы не знаем, когда Господу будет угодно явить чудо”…

– Но паломничество не то же самое, что “Книга Иоанна”, Билли…

– Это я знаю, Катрина. Но разве “Книга святого Иоанна” не может тоже быть чудом? И если Богу угодно сохранить человеку жизнь, почему же он должен заставить другого принять смерть вместо него? Ну Катрина, соседка, ты же не думаешь, что Он может совершить ту же ошибку, что и почтовое отделение?..

– Потыраны Господни, разве не это говорил Бриан Старший…

– …“Так ты думаешь, это не Война двух иноземцев?” – говорю я…

– Проснись, человече…

– …Моя жена заполняла бумаги для Патрика, Катрина… Спокойней, Учитель! Спокойней!.. Ну хорошо, дорогой Учитель. Это была ваша жена… Терпение, Учитель! Терпение! Два пса…

– …Был такой день, Пядар Трактирщик, не отрицай…

– …Бумаги на дом, Катрина. Да Патрик строит новый дом под шиферной крышей! Да, Катрина, двухэтажный дом с эркерами, а на холме ветряную мельницу для освещения… Ты бы видела быка, что он купил у правительства, Катрина! – девяносто фунтов. Те, которые скот разводят, ему очень благодарны. Местные-то быки все никчемушные…

– Потыраны, это как Бриан Старший сказал: “С тех пор как Англия запретила де Валере торговать скотом, быки у нас стали робкие, как после избиения младенцев…”

– А еще он подумывает взять грузовик, чтобы перевозить торф. Такой очень пригодится на наших дорогах. Там вообще нет грузовиков, с тех пор как у Падиня отняли его машину… Пятьсот или шестьсот фунтов, соседка…

– Пятьсот-шестьсот фунтов! Чей угодно карман заскучает, если из него вынуть такую сумму, Билли. Это ведь почти столько же, сколько Нель тогда выиграла в суде…

– А его карман вовсе не скучал, Катрина, особенно с тех пор, как он получил наследство…

– Но ведь это Нель получила самый жирный кусок…

– Потыраны Господни, разве не говорил Бриан Старший, что Патрик Катрины будет видеть фунтовую банкноту не чаще, чем Томас Внутрях – каплю трудового пота у себя на лбу, или…

– Думаешь, Билли, если прольется ливень купюр, кто-нибудь из них подумает вернуть мне фунт, что я одолжила Катрине…

– Гузка шелудивая!

– …Дочь Почтмейстерши сказала мне… Спокойствие, Учитель!.. Это наглая ложь, Учитель… Я не вскрыл ни единого письма…

– …Не обращай внимания на его грубости, Нора. Ты же помнишь, что он был унтер-офицером при машине убийств[200] … Я больше не собираюсь читать тебе “Закат солнца”, Нора. Сейчас я слишком занят своим новым замыслом. “Свиная луна”. Эту идею я почерпнул у Колли. Его дедушка смог проследить ветви своего родового древа до самой луны. Каждую ночь он проводил по три часа, созерцая луну, подобно нашим предкам. И как только восходил молодой месяц, ноздри его исторгали три сопли: одну золотую, одну серебряную и одну старинную гэльскую соплю…

– И она поведала мне, Катрина, что Баб сказала, будто ты самая любимая из всех ее сестер и ты бы осталась ей благодарна, кабы не померла раньше…

– Я из кожи вон лезла, Билли, но не смогла похоронить Нель раньше себя…

– Вот что, Катрина, соседка, быть может, все к лучшему. Патрик сказал мне и… Учительнице, что Нель оставила ему много разного, что ему по завещанию и не причиталось. Она взяла у него только половину полосы Томаса Внутряха – и, поверь мне, редко когда в воскресенье священник не читал службу за твою душу и душу Джека Мужика…

– За мою душу и душу Джека Мужика…

– И за Баб, и…

– …“Лучшее сравнение, которое я могу придумать для дочерей Падиня, – сказал он, – это два глупых щенка, которых я когда-то видел в Баледонахи. Они наблюдали, как мул бьется в предсмертных корчах. Один из них лаял, стараясь отогнать второго. В конце концов так извел себя лаем, что надорвался и сдох. Как только второй увидел, что весь мул теперь его, он взял и сбежал, оставив его дохлому…”

– Злится он, должно быть, что не поддел ту петлю себе на спицу! Он-то думал, что его семья выклянчит все наследство до крошечки!.. За мою душу…

– Честное слово, Катрина, соседка, ни сам он, ни его дочь вовсе не подлизывались к Нель так, как бывало…

– Ну и что… За мою душу и душу Джека Мужика…

– Он не знает, что ему делать, остаться или уйти, Катрина. Однажды его уже соборовали…

– Моложе его это не сделает! Он вдвое меня старше…

– Моя… Учительница заглянула его проведать. Как ты думаешь, что он передал мне через нее?..

– Полный рот желчи, если он не изменился… За мою душу…

– Мой дядюшка не принимал духовной помощи с тех пор, как я за ним ухаживала, или ты полагаешь, Билли, что он читает молитвы?..

– Потыраны, разве не это он сказал…

– Так вот что он сказал Учительнице: “Передай Билли Почтальону, – сказал он, – что если он поднимет паруса раньше меня, пусть скажет им всем, что я могу отчалить в любую минуту. Пусть скажет Тому Рыжику, что я прочищу ему кишки, если он пренебрежет моим советом…”

– Ни она, ни кто другой не нашли никакой пользы в моих речах, Билли. И еще позволь тебе сообщить, что и у могил есть уши…

– …“Пусть скажет Бертле Черноногу спеть пару строчек, как только узнает, что я уже в пути…”

– “Оро, о Майре, бровки да пряжечки…”

– “У сына Шона дочь была, здоровая, как мужик…”

– …“Пусть скажет ненасытному пивохлёбу Проглоту, что я задам ему соленой лозы за то, что его осел со старой тележкой вечно торчит в моем овсе, с тех пор как эта самая жена Куррина начала свое паломничество по судам…”

– Потыраны, Билли, заканчивай…

– …За мою душу и…

– Вот что он передал, соседка. А если и было что еще, то моя… Учительница мне этого не рассказывала…

– Потыраны Господни, вот что пользы человеку строить из себя Тома Рыжика! Уж коли быть сваре, то ее не миновать. “И скажи моей любезной Катрине, – сказал он, – что им пришлось посылать за пожарной командой с длинными шлангами, чтобы остудить меня после тех ожогов, что я получил от гейзера в Дублине, так что ее кипятка я больше не боюсь…”

– Божечки! Божечки! Бертла Черноног! Дорогой мой Билли! Как знать, не положат ли ко мне сверху этого мерзкого зудилу… Гундосого, сутулого… О Билли, дружок ты мой, не верю я, что он мылся в Дублине! Его положить рядом со мной! Уй! Уй! Комната… Ухмылка … “А Бриана Старшего мы оставим тебе, Катрина…” О Билли, я лопну, я лопну, я лопну…

– Ничего страшного, Катрина, соседка, все будет замечательно.

– Но посмотри, где тебя похоронили, Билли…

– Бедняжка не знала, что ей делать с… Тише, Учитель! Тише!.. Не беспокойся, Катрина, этот сорняк живуч и крепок, как плющ…

– Такие, как он, под конец долго не держатся. Матерь Божья, да меня от графова черномазика выворачивало меньше!.. Да что ж это такое, Билли? Очередной покойник! О, горе горькое, Билли, друг ты мой сердечный, а вдруг это он. Слышишь!..

– Привет, ребята! Шон Кити из Баледонахи пожаловал…

– А похоронили его…

– Великий Профессор Пророчеств Западного Мира похоронен, и его пророческий череп в ногах у Бертлы…

– Потыраны Господни! Что б ему не найти подушку получше?

– Ну, Шон Кити, какого мнения ты теперь о жизни? Может, думаешь, что пророчество сбывается?..

– Теперь я опла́чу тебя, Шон Кити, достойно твоего призвания и славы… Увы, увы, о!..

– …Да иди ты к черту, Шон Кити! Довольно твоих глупых россказней про О’Доналла Красное Пятно![201] Провалится ли Англия в чертоги дьявола или рассеется в воздухе пеплом этой войны? Такое твое пророчество? Эй! Сын Черноножки, отвесь-ка ему пинка прямо в пророческий череп…

– О Билли, кровиночка!.. Не знать мне покоя в грязи кладбищенской…

– Не беспокойся, Катрина. Священник распорядился составить новую карту погоста. Старуха Придорожника недавно жаловалась: “Что же, босякам из Сайвиной Обители места не хватает, – говорила она, – что они вытянули ноги поверх нежных кишок моего старика?.. ”

– О, ну тогда у этого тела ни гроб, ни саван ненадолго! Гляди, как он украл мою кияночку!..

– Катрина, дорогая, над тобой все равно будет крест…

– Ох, только бы они поторопились, Билли! Только бы поторопились, пока этот мерзкий зудила не помер…

– Ждать стоило, Катрина. Все, кто видел крест, говорят, что он очень красивый. Сам священник приходил на него взглянуть, и Молодой Учитель, и моя… Учительница заходили в субботу, чтобы рассмотреть надпись по-ирландски.

– А ты, Билли, говорил это Норе Шонинь, Кити и Тому Рыжику?.. О Билли, дорогой, если они его надо мной не поставят…

– Поставят, Катрина. Не волнуйся, соседка. Ведь он уже давно готов, но они ждали, чтобы твой крест и крест Джека Мужика поставить вместе…

– Чтобы поставить мой крест и крест Джека Мужика вместе…

– А крест Томаса Внутряха их пока немного задерживает…

– Мой крест и крест Джека Мужика…

– Все говорят, Катрина, что твой красивей, чем у Кити, и Норы Шонинь, и даже чем у Джуан Лавочницы…

– Мой крест и крест Джека Мужика…

– Он приятней, чем крест Джека Мужика, Катрина. Моя… Учительница говорит, что он ей нравится даже больше креста Пядара Трактирщика…

– Так, значит, он из Островного мрамора, Билли?..

– Этого я не знаю, соседка. В любом случае, его купили у Маккормака в Ярком городе.

– Потыраны Господни, вот так история. Как этот хиляк может что-то знать, если он столько времени пролежал пластом?..

– Он не из Островного мрамора, Билли, я бы не дал за него и пустого ореха…

– Я думал, что Островной мрамор давно выработали…

– Попридержи язык, отродье!..

– Он из Островного мрамора…

– Он не из Островного мрамора…

– Говорю я тебе, что он из Островного мрамора.

– А я тебе говорю, что он не из Островного мрамора…

– У Маккормака не бывает крестов из Островного мрамора. Такие бывают только у Морана…

– Ой, да что толку говорить? Разве крест Норы Шонинь и Кити не делали здесь – а все они не из Островного мрамора!..

– И крест Бридь Терри…

– И крест Джуан Лавочницы…

– Я точно слышал, Катрина, соседка, что крест, который ваша Нель собирается поставить над собой, из Островного мрамора…

– …На мои похороны приходил Старший Мясник из Яркого города. Он часто мне говорил, что уважает меня в память о том, что его отец уважал моего отца…

– …Крест Норы Шонинь – из Островного мрамора…

– …У меня было двадцать, и я пошел с туза червей…

– …Крест Кити…

– …La Libération

– …Крест Бридь Терри… Крест Джуан Лавочницы…

– …Я был первым покойником на этом кладбище. Неужели вы думаете, что старейшему обитателю этого кладбища нечего сказать? Дайте мне сказать! Ну дайте сказать! Дайте сказать!..

– Дайте ему сказать!..

– Валяй!..

– …Крест Нель…

– Говори!..

– Говори, черепушка!..

– …Ни мой крест, ни твой, Джек Мужик…

– …После того как ты тридцать один год надрывался, требуя, чтоб тебе дали сказать…

– …Верно, дорогой Учитель! Вот это речь! Два пса…

– …Ни мой крест, ни твой крест, Джек Мужик…

– …Тебе наконец дали сказать, но, похоже, лучше б тебе было молчать намертво…

– …Ни твой крест, ни мой – не из Островного мрамора…

КОНЕЦ

Комментарии переводчика


Примечания

1

Шиллинг – британская монета, находившаяся в обращении с начала XVI века до 1971 года. В одном шиллинге было 12 пенсов, 20 шиллингов составляли британский фунт стерлингов.

Здесь и далее примечания переводчика.

Некоторые примечания – с нашей большой признательностью – составлены с учетом комментариев к переводу романа с ирландского языка на английский, выполненному Лиамом Мак Кон Имаре.

2

Гинея – британская монета, которую изначально чеканили из золота, привезенного из Гвинеи. Гинея ценилась выше фунта и состояла из 21 шиллинга (в одном фунте было 20 шиллингов). Однако участок на кладбище за полгинеи (10,5 шиллинг