Book: Как приручить лису и превратить её в собаку



Как приручить лису и превратить её в собаку

Ли Алан Дугаткин, Людмила Трут

Как приручить лису (и превратить её в собаку). Сибирский эволюционный эксперимент

Переводчик Максим Винарский, д-р биол. наук

Научный редактор Яна Шурупова

Редактор Владимир Потапов

Руководитель проекта А. Тарасова

Арт-директор Ю. Буга

Иллюстрация на обложке Peter Lilja/Photodisc/Gettyimages.ru

Корректоры М. Миловидова, С. Чупахина

Компьютерная верстка М. Поташкин


© Lee Alan Dugatkin and Lyudmila Trut, 2017

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2019

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2019


Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается памяти Дмитрия Беляева – проницательного ученого, харизматичного руководителя, а главное – человека доброй души


Как приручить лису и превратить её в собаку

Эта книга издана в рамках программы «Книжные проекты Дмитрия Зимина» и продолжает серию «Библиотека «Династия». Дмитрий Борисович Зимин – основатель компании «Вымпелком» (Beeline), фонда некоммерческих программ «Династия» и фонда «Московское время».

Программа «Книжные проекты Дмитрия Зимина» объединяет три проекта, хорошо знакомые читательской аудитории: издание научно-популярных переводных книг «Библиотека «Династия», издательское направление фонда «Московское время» и премию в области русскоязычной научно-популярной литературы «Просветитель».

Подробную информацию о «Книжных проектах Дмитрия Зимина» вы найдете на сайте ziminbookprojects.ru.

Предисловие

Многие думают, что эволюция – изнурительно медленный процесс, способный давать заметные результаты лишь за огромные промежутки времени, измеряемые миллионами лет. Однако специалисты – эволюционные биологи и генетики – хорошо знают, что это далеко не всегда так. Скорость эволюционных изменений зависит от множества факторов и очень изменчива. Иные организмы могут находиться в состоянии эволюционного стазиса и почти не меняться в течение целых геологических эр. Некоторые крупные преобразования, такие как эволюционный переход от первых примитивных хордовых, похожих на современного ланцетника, к млекопитающим, действительно растягиваются на сотни миллионов лет. При этом другие важные эволюционные изменения, такие как выработка бактериями устойчивости к антибиотикам или насекомыми-вредителями – к пестицидам, происходят удивительно быстро: порой всего за несколько лет. Еще во времена Дарвина селекционеры отлично знали, что при помощи искусственного отбора иногда удается всего за десяток-другой поколений радикально изменить внешний вид, характер и другие важные для человека свойства домашних животных. Умело подбирая родительские пары и оставляя на развод потомство с желаемыми признаками, селекционеры вывели (и продолжают выводить) множество разнообразных пород собак, голубей и лошадей, сортов капусты, яблок и гладиолусов. Если в популяции есть запас генетического разнообразия, пополняемый вновь возникающими мутациями (а мутации время от времени возникают у всех без исключения живых существ), и если отбор достаточно интенсивен (то есть число потомков, оставляемых особью, сильно зависит от каких-то наследственных свойств этой особи, будь то окраска, длина лап или любознательность), то эволюционные изменения могут порой происходить на удивление быстро.

В последние десятилетия биологи стали активно использовать это обстоятельство, изучая эволюцию в реальном времени в контролируемых условиях лабораторного эксперимента. Как правило, в таких экспериментах ученые вынуждают те или иные организмы приспосабливаться к новым для них условиям, например к повышенной температуре или необычной диете. Эволюционные эксперименты позволили расшифровать многие механизмы и закономерности эволюции, которые прежде изучались лишь теоретически, с помощью математических моделей, или даже вообще не были известны, но ярко проявились в эксперименте.

Чаще всего эволюционные эксперименты проводят на одноклеточных, таких как бактерии или дрожжи, что неудивительно: в одной колбе легко помещаются миллионы таких организмов, а поколения сменяются несколько раз в сутки. Никто пока не проводит эволюционных экспериментов на слонах, страусах и шимпанзе: слишком долго и дорого. Хотя не исключено, что опыты на таких крупных, долгоживущих и сложноустроенных организмах могли бы рассказать про эволюцию что-то такое, чего опыты на бактериях и дрозофилах не расскажут.

Выдающийся советский генетик Дмитрий Константинович Беляев (1917–1985) и его ученица Людмила Николаевна Трут (род. 1933) – настоящие пионеры экспериментального изучения эволюции. Организованный Беляевым в 1950-х годах и продолжающийся по сей день всемирно известный эксперимент по искусственному отбору черно-бурых лисиц на пониженную агрессивность по отношению к человеку был по тем временам (да и по нынешним тоже) чрезвычайно смелым и новаторским.

Доместикация животных и растений, начавшаяся с наступления нынешнего межледниковья около 10–12 тысяч лет назад (только собака была одомашнена на несколько тысячелетий раньше), была величайшим из всех эволюционных экспериментов, когда-либо осуществленных человечеством. Именно это событие заложило основы современной цивилизации, позволив людям оставить миллионолетний уклад охотников-собирателей, перейти к производящему хозяйству и в конце концов создать письменность, дифференциальное исчисление, интернет и космические корабли. Несмотря на всю важность этого события, причины и механизмы сложных и комплексных изменений, превративших диких туров в безобидных буренок, а свирепых волков – в надежных и преданных друзей человека, долго оставались загадочными.

Беляев предположил, что главной причиной этих изменений был отбор на пониженную агрессивность и отсутствие страха перед человеком. Причем этот отбор мог осуществляться людьми вполне бессознательно. Более того, он даже мог инициироваться самими животными, получавшими селективное преимущество от спокойной реакции на человека, что позволяло им, к примеру, получать доступ к остаткам трапез первобытных охотников, защиту от хищников или конкурентов.

Эксперимент Беляева увенчался триумфальным успехом. Дикие, агрессивные лисицы, яростно бросающиеся на любого приблизившегося к их клетке человека, всего за несколько поколений искусственного отбора начали превращаться в любящих домашних питомцев. Хотя отбор велся только по одному признаку (спокойной реакции на человека), он повлек за собой целый комплекс побочных эффектов – отчасти неожиданных, отчасти закономерных. В итоге одомашненные лисы стали напоминать собак не только по характеру, но и по внешнему виду. У взрослых лисиц стали сохраняться «щенячьи» признаки, такие как укороченная морда и отвислые уши. Задним числом это можно назвать логичным, ведь пониженная агрессивность у хищных зверей свойственна как раз детенышам, а процессы развития разных признаков организма взаимосвязаны (например, через гормональную регуляцию). Поэтому отбор на сохранение одной детской черты вполне мог привести к задержке развития каких-то других черт.

Одним из самых ярких «побочных эффектов» отбора стал рост изменчивости многих признаков, в том числе окраски. Это позволило Беляеву назвать проводимый им отбор на низкую агрессивность «дестабилизирующим отбором». Такая же дестабилизация и увеличение изменчивости многих признаков имели место и при одомашнивании волков. Эволюционная логика дестабилизации, возможно, связана с тем, что сильный отбор в пользу какого-то аномального признака (а отсутствие агрессивности по отношению к человеку для диких лисиц является, конечно, аномалией) нередко оказывается по существу отбором на расшатывание механизмов стабилизации индивидуального развития. Такие механизмы неизбежно формируются у диких животных под действием стабилизирующего отбора, описанного другим выдающимся советским генетиком и эволюционистом И. И. Шмальгаузеном.

Беляевский эксперимент продолжается по сей день. Он действительно приоткрыл завесу тайны над механизмами доместикации, хотя генетические основы изменений, произошедших с беляевскими лисами, еще только начинают расшифровываться. В наши дни одомашненных лисиц активно изучают при помощи новейших методов молекулярной генетики. Со временем это позволит выявить конкретные генетические изменения, ответственные за особенности строения и поведения беляевских лис и других домашних животных.

Одна из самых смелых и новаторских идей Беляева состояла в том, что вскрытые в ходе эксперимента закономерности отчасти приложимы и к эволюции человека. Беляев считал, что в определенном смысле мы являемся «самоодомашнившимися» обезьянами, чьи врожденные психологические склонности, поведение и социальное устройство радикально изменились под действием отбора на пониженную агрессивность по отношению к сородичам (отбора на социальную толерантность и конформность, как говорят специалисты в наши дни).

Нередко бывает так, что под конец своей научной карьеры заслуженные ученые начинают выдвигать слишком уж смелые идеи, впоследствии не подтверждающиеся. Но к беляевским идеям об антропогенезе это не относится: они-то как раз звучат на удивление современно и раз за разом подтверждаются вновь открываемыми фактами палеоантропологии, генетики и нейрохимии. Сегодня на основе этих новых фактов (и порой забывая, к сожалению, ссылаться на Беляева, который все это предвидел) многие антропологи стали склоняться к идее о том, что на ранних этапах эволюции гоминид действительно имел место отбор на пониженную внутригрупповую агрессию. Он привел к целому комплексу последствий: от роста уровня дофамина и снижения уровня ацетилхолина в ключевых отделах мозга, отвечающих за мотивацию поведения (это могло способствовать социальной конформности), до редукции вторичных мужских половых признаков, связанных с агрессивным поведением (таких как крупные клыки), уменьшения полового диморфизма, роста мужского вклада в потомство и упрочения эмоциональных связей между брачными партнерами. Все это, в свою очередь, создало предпосылки для развития внутригрупповой кооперации, дав нашим предкам возможность выработать сложные и при этом очень выгодные формы поведения, такие как совместная охота на крупную дичь и изготовление каменных орудий.

Беляев мечтал написать про свой знаменитый эксперимент популярную книгу, но не успел. И вот спустя три десятилетия после его безвременного ухода это сделали американский биолог, специалист по эволюции социального поведения Ли Дугаткин и верная ученица и продолжательница дела Д. К. Беляева Людмила Николаевна Трут. В книге живо и ярко изложена полная драматизма история долгосрочного эксперимента по одомашниванию лисиц – возможно, самого известного в мире научного проекта, осуществленного советскими и российскими биологами.

А. В. Марков,

доктор биологических наук, зав. кафедрой биологической эволюции биологического факультета МГУ



Пролог

Почему бы лисе не стать идеальной собакой?

Допустим, вы «создаете с нуля» идеальную собаку. Какие ее качества будут для вас главными? Конечно, ум и преданность человеку. Еще она должна быть симпатичной – скажем, с добрыми глазами и мохнатым хвостом колечком, которым она радостно виляет, ожидая, когда вы обратите на нее внимание. Чтобы тут же захотелось потрепать этот пушистый комок, который словно бы кричит вам: «Может, я и не красавица, но ты ведь знаешь, как я люблю тебя и нуждаюсь в тебе!»

Хорошая новость состоит в том, что трудиться вам не придется. Эту идеальную собаку уже создали для вас Людмила Трут (одна из авторов этой книги) и Дмитрий Беляев. С одной оговоркой – это не собака, а лисица. Одомашненная лисица. Это новое живое существо было выведено быстро, невероятно быстро, меньше чем за 60 лет. Ничтожный срок по сравнению с долгим временем, которое понадобилось нашим пращурам, чтобы превратить волка в домашнюю собаку. В Сибири, порой при труднопереносимых 40-градусных морозах, Людмила (а до нее Дмитрий) провела один из самых долгих и необычных экспериментов по изучению поведения и эволюции животных. Результатом его стали очаровательные ручные лисы, которые норовят лизнуть вас в щеку, отчего ваше сердце готово растаять.

Об эксперименте по одомашниванию лисиц написано немало статей, но до сих пор не вышло ни одной книги, где он описывался бы полностью. Это история о дружелюбных лисах, об ученых, о работниках питомника (простых сельских жителях, которые, не понимая до конца смысла своей работы, отдавали ей все силы), о политических играх, жизненных драмах и трагедиях. Есть в ней и дела сердечные, и закулисные интриги. Всё – на страницах этой книги.

История эта началась в первой половине 1950-х гг. и продолжается по сей день, но для начала давайте-ка отправимся в год 1974-й.

…Ясным морозным утром, когда солнце сияло над еще не растаявшими сибирскими снегами, Людмила в компании необычной маленькой лисы по имени Пушинка поселилась в домике, стоявшем на краю экспериментальной зверофермы. Пушинка была красивой самочкой с пронзительным взглядом черных глаз, темным, отороченным серебром мехом и белой полоской на левой щеке. Ей только-только исполнился год, и на ферме Пушинку любили все без исключения, потому что эта ручная лиса совсем по-собачьи выражала свои чувства к людям. Людмила и ее наставник и старший коллега Дмитрий Беляев решили выяснить, сможет ли Пушинка сделать еще один важный шаг и стать полностью домашним животным. Сумеет ли эта лисичка жить с человеком в его доме?

Дмитрий Беляев был прозорливым ученым, генетиком, работавшим в области пушного звероводства – экономически чрезвычайно важной для России отрасли производства. Когда он только начинал свою ученую карьеру, генетические исследования оказались под запретом и Дмитрий занялся селекцией пушных зверей, чтобы под прикрытием этой работы продолжать исследования. За 22 года до появления Пушинки на свет Беляев начал беспрецедентный эксперимент по изучению поведения животных – он задумал вывести породу ручных лис. Идея состояла в том, чтобы повторить некогда произошедшее на Земле превращение дикого зверя (волка) в домашнего (собаку). Но на этот раз одомашнить предстояло не волка, а черно-бурых лис, которые приходятся волкам двоюродными родственниками. Если бы экспериментаторам удалось превратить лису в некое собакоподобное существо, это помогло бы решить давний вопрос о том, как происходило приручение животных. А может быть, и того больше – узнать нечто важное об эволюции самого человека, ведь, в конце концов, кто мы, если не «одомашнившиеся» человекообразные обезьяны?

Когда и где началось одомашнивание, можно узнать, исследуя ископаемые остатки. По ним мы в общих чертах представляем, как изменялись приручаемые животные с течением времени. Однако находки археологов не могут рассказать, как произошел первый шаг в процессе одомашнивания: как агрессивные дикие звери стали послушными существами, которых человек мог разводить? И кстати, что заставило наших с вами предков начать меняться и в конце концов стать людьми современного типа? Ответы мог бы дать эксперимент по доместикации (одомашниванию), проводимый в режиме реального времени.

План такого эксперимента, разработанный Беляевым, был невероятно смелым. В то время считалось, что одомашнивание животных проходило медленно, на протяжении долгих тысячелетий. Каких же результатов можно добиться за несколько десятков лет? Однако вот она, Пушинка, ручная лиса, столь похожая на домашнюю собачку. Она отзывается на свою кличку и бегает по пятам за работниками зверофермы по территории питомника, любит гулять вместе с Людмилой по тихим проселочным дорогам в окрестностях Новосибирска, где проходит эксперимент. Пушинка, заметим, всего лишь одна из сотен ручных лис, которых здесь разводят.

Поселившись с Пушинкой в домике на краю фермы, Людмила приступила к новому этапу исследования. Пятнадцать лет, отданных селекции ручных лис, увенчались полным успехом. Теперь предстояло выяснить, сможет ли Пушинка, живя бок о бок с Людмилой, выработать особую привязанность к ней, такую же, какую испытывают домашние собаки к своим хозяевам. Если не считать кошек и собак, то одомашненные животные обычно не проявляют выраженной «эмоциональной» привязанности к людям. Как и почему она вообще возникла? В результате долгой совместной жизни с человеком? Или, наоборот, за очень короткий срок, что наблюдали наши герои на примере ручных лис? И будет ли даже такая одомашненная лиса, как Пушинка, чувствовать себя комфортно под одной крышей с человеком?

Людмила выбрала Пушинку на роль компаньонки с первого взгляда, когда та была еще очаровательным щенком трех недель от роду и резвилась в компании своих братьев и сестер. Взглянув Пушинке в глаза, Людмила ощутила чувство сродства, какого не испытывала никогда прежде, работая с другими лисами. Пушинка вообще была необычайно настроена на контакт с людьми. Если Людмила или кто-нибудь из работников фермы приближались к ней, лисичка в волнении начинала вилять хвостом, скулить и с нетерпением поглядывать на человека. Это безошибочно воспринималось как просьба: остановись и погладь меня. И тут уже никто не мог устоять.

Спустя год, когда Пушинка стала взрослой, обзавелась партнером и ожидала появления на свет лисят, Людмила решила взять ее в дом. Теперь можно было не только наблюдать, как лисичка будет приспосабливаться к новому образу жизни, но и посмотреть, как пойдет социализация ее потомства в сравнении с другими лисятами, рожденными на ферме. И вот за десять дней до родов, 28 марта 1974 г., Пушинку поместили на новое место жительства.

Их дом площадью чуть больше 60 кв. м состоял из трех жилых комнат, кухни и ванной. Комната, где Людмила поставила кровать, небольшой диван и письменный стол, служила ей одновременно и спальней, и кабинетом. Во второй комнате соорудили убежище для Пушинки, а третья стала общей. Там стояли несколько стульев и стол, можно было обедать и принимать посетителей. Пушинке позволялось свободно перемещаться по всему дому.

Рано утром, едва попав в дом, Пушинка пришла в возбуждение. Она безостановочно бегала из комнаты в комнату. Это было очень нетипично, ведь беременные лисы обычно проводят большую часть времени, спокойно лежа в своих норах. Наконец, порывшись в стружках, которыми был устлан пол ее убежища, Пушинка успокоилась, но вскоре опять вскочила и принялась кружить по дому. Она то и дело подбегала к Людмиле, чтобы та приласкала ее, но и после этого Пушинка была очень взволнована. Было видно, что непривычная новая обстановка ее чрезвычайно беспокоила. За весь день она ничего не съела, не считая кусочка сыра и яблока, которые Людмила уделила ей от своего завтрака.

Позже к новоселам присоединились дочь Людмилы Марина и ее подруга Ольга, и они вместе провели день великого переезда. Но вот настало одиннадцать вечера, а Пушинка все еще беспокойно бегала из комнаты в комнату. Пора было спать, и девочки, укрывшись одеялами, улеглись на полу возле кровати Людмилы. Когда они задремали, Пушинка беззвучно проскользнула в комнату и легла рядом. Она наконец успокоилась и тоже уснула. Людмила испытала облегчение. Пройдет несколько месяцев, и она окончательно убедится, что эта маленькая лиса не только прекрасно живет рядом с ней, но и стала такой же преданной, как самая преданная из собак.

Глава 1

Смелая идея

В один из осенних дней 1952 г. 35-летний Дмитрий Беляев, в неизменном темном костюме и при галстуке, сел на ночной поезд, отправлявшийся из Москвы в Таллин. Отделенная от Финляндии водами Балтийского моря, столица Эстонии в те годы словно бы оказалась в другом мире – в тени «железного занавеса», разделившего после Второй мировой войны Восточную и Западную Европу. В Эстонии Беляеву предстоял доверительный разговор с коллегой – Ниной Федоровной Сорокиной. Она работала старшим заводчиком одной из многочисленных государственных звероферм, а Дмитрий, начинавший как генетик, являлся ведущим научным сотрудником Центральной научно-исследовательской лаборатории пушного звероводства и помогал сотрудникам лисьих и норковых питомников. Беляев надеялся, что Нина Сорокина согласится помочь в проверке его теории о том, как происходило одомашнивание животных: это была одна из самых интригующих, все еще нерешенных проблем эволюции животных.

В дорогу Беляев запасся несколькими пачками папирос, нехитрой снедью – сваренными вкрутую яйцами и копченой колбасой, а также книгами и оттисками научных cтатей. Ненасытный читатель, отправляясь в частые командировки по зверофермам, разбросанным по просторам Советского Союза, Беляев брал в дорогу еще и роман или сборник стихов. При всем своем увлечении новостями из зарубежных лабораторий, занимавшихся генетикой и поведением животных, он всегда выкраивал время для русской литературы. Особенно его интересовали произведения о смутных временах, выпадавших на долю его соотечественников за долгие века политических неурядиц. Все это было более чем актуально в эпоху великих потрясений, произошедших в СССР после прихода к власти Сталина.

Литературные пристрастия Дмитрия были разнообразны: от очаровательных народных рассказов любимого в России Николая Лескова, в которых простые крестьяне побеждают смекалкой образованных людей, до мистической поэзии Александра Блока, предрекавшего незадолго до революции 1917 г. «неслыханные перемены, невиданные мятежи». Трагедия «Борис Годунов» Александра Пушкина, величайшего русского поэта и драматурга XIX в., была одной из любимых пьес Беляева. Вдохновленная хрониками Шекспира об английских королях, эта поучительная история рассказывает о бурном правлении царя, открывшего торговлю с Западом и проводившего реформы в области образования, но круто обходившегося со своими врагами. В 1605 г. внезапная смерть царя Бориса от удара погрузила страну в кровавую гражданскую распрю, известную как Смутное время. Три с половиной столетия спустя эта жестокая эпоха как в зеркале отразилась в сталинском терроре и разрушениях 1930–1940-х гг., годов взросления Дмитрия Беляева. Волны голода, одна за другой накатывавшие на страну в те времена, были следствием сталинских «чисток» и его непродуманной аграрной политики.

При поддержке Сталина начались гонения на генетиков, и в 1952 г. заниматься этой наукой в России было все еще опасно. Интерес к ее новым достижениям был сопряжен с большим риском для жизни и карьеры. Академик Трофим Лысенко, шарлатан, выдававший себя за ученого, получил огромную власть над советским научным сообществом не в последнюю очередь благодаря организованному им «крестовому походу» против генетики. За спиной Лысенко стоял Сталин. Многие ведущие биологи лишились работы: одни попали в лагеря, другим пришлось заняться неквалифицированным трудом. Некоторые погибли. Среди них и старший брат Дмитрия Николай Беляев, выдающийся генетик. До прихода Лысенко к власти Россия лидировала в этой области биологии. Лучшие западные генетики, такие как американец Герман Мюллер, отправлялись на восток, чтобы иметь возможность поработать с советскими коллегами. Однако сейчас российская генетика лежала в руинах, серьезные исследования в этой области были под запретом.

Но Дмитрий был готов сопротивляться Лысенко и его подручным, чтобы иметь возможность продолжить свои исследования. Работа над разведением норок и лис привела его к некоторым догадкам о том, как произошло это таинственное и важное событие – одомашнивание животных. Было бы непростительно не попытаться проверить свои гипотезы.

Наши предки давно приручили овец, коз, свиней и коров, что сыграло важнейшую роль в становлении цивилизации. Традиционные методы разведения животных были хорошо известны ученым, и Дмитрий использовал их в повседневной работе на лисьих и норковых фермах. Но как именно начался процесс одомашнивания? Это оставалось загадкой. Дикие предки домашних животных должны были нападать на людей или же спасаться бегством при первом приближении человека. Что заставило их изменить поведение, что привело к одомашниванию?

Беляев надеялся дать ответы на эти вопросы. По мнению палеонтологов, первой была одомашнена собака, и биологи-эволюционисты не сомневались, что произошла она от волка. Дмитрия занимал вопрос, как это дикое животное, агрессивное и нисколько не расположенное к контактам с человеком, спустя десятки тысяч лет превратилось в симпатичную и послушную собаку. Работа по селекции лисиц давала важную подсказку, и он хотел проверить свою теорию в самом начале ее разработки. Кажется, он знал, что послужило толчком к доместикации.

В Таллин Беляев поехал, чтобы просить у Нины Сорокиной помощи в реализации смелого и беспрецедентного замысла: он задумал воспроизвести процесс, подобный эволюции от волка к собаке. С точки зрения генетики лисы и волки – двоюродные братья, и резонно было предположить, что серебристо-черные лисицы, которых разводили на многочисленных зверофермах Советского Союза, должны обладать теми же генами, которые некогда участвовали в эволюции собаки{1}. Статус ведущего научного сотрудника научно-исследовательской лаборатории давал Дмитрию идеальные возможности для реализации своего замысла. Советский Союз остро нуждался в иностранной валюте, а работа по разведению лис обещала рост доходов от экспорта пушнины. Эксперимент можно было проводить без опаски, если подать его как попытку улучшить качество получаемого меха.

Но даже в такой замаскированной форме затея оставалась весьма рискованной, и безопаснее было бы работать над ней подальше от Москвы и от недреманного ока лысенковских приспешников. Вот почему Дмитрий решил просить Нину Сорокину начать эксперимент в рамках ее звероводческой программы на лисьей ферме в Эстонии. Ученые уже сотрудничали прежде, и Беляев знал Нину как талантливого работника. Кроме того, Дмитрий считал, что они могут полностью доверять друг другу.

До сей поры генетики работали в основном с микроорганизмами или с быстро размножающимися плодовыми мушками и мышами, но никак не с животными, которые, подобно лисам, дают потомство один раз в год. Масштаб задуманного Беляевым был беспрецедентен для генетики. С учетом времени, необходимого для получения каждого поколения лис, требовались годы и десятилетия, если не больше, прежде чем можно будет увидеть результат. Но Беляев чувствовал: этот эксперимент оправдает и долгое ожидание, и риск. Если удастся добиться результата, это может стать настоящим прорывом.

Избегать опасности было не в характере Дмитрия Беляева. Он понимал, как использовать имевшиеся у него возможности, чтобы добиться своего в непростых условиях сталинской действительности. С самого начала войны он находился на фронте и храбро воевал, к 28 годам дослужившись до майорского звания. Его фронтовое прошлое и успехи в работе по получению высококачественных и дорогостоящих мехов обеспечили Беляеву доверие высокого начальства и репутацию первоклассного ученого и опытного организатора. Этому помогали и его обаяние и почти гипнотическое воздействие, которое он производил на окружающих.

Беляев был очень красив – волевой подбородок, густые угольно-черные волосы, проницательный взгляд голубых глаз. При невысоком росте, всего около 170 см, уверенность и осанка придавали ему внушительный вид. Сотрудники Дмитрия и даже люди, лишь мимолетно его встречавшие, вспоминали необыкновенную силу беляевского взгляда. «Когда он смотрел на вас, – вспоминал один коллега, – то смотрел сквозь вас, читая ваши мысли. Некоторые не любили заходить в кабинет Беляева, но не потому, что они что-то делали не так или боялись наказания. Их пугали его глаза, его взгляд». Беляев знал о впечатлении, которое он производил на окружающих, и нередко начинал пристально вглядываться в собеседника. В такие мгновения утаить что-нибудь или обмануть его казалось делом немыслимым.



Дмитрий был очень требователен к людям, добивался от них безупречного выполнения поставленных задач, и многих коллег и работников это стимулировало, они становились преданными сотрудниками Беляева. Он давал им шанс обрести уверенность в себе, подталкивал к высоким достижениям, в постоянных попытках совместно отыскать новые пути исследования. Дмитрий верил, что в спорах рождается истина, и поощрял открытое выражение взглядов, ему нравилось обсуждать идею с разных точек зрения. Такой стиль руководства нравился не всем, кто-то робел от подобного напора и необузданной энергии, других пугала его нетерпимость к уходу от ответственности, к сплетням и интригам. Беляев знал, от кого можно ждать первоклассной работы и доверия, а на кого нельзя положиться. Нина Сорокина была из числа его доверенных людей.

Сойдя с поезда в Таллине, Дмитрий сел в пригородный автобус и по ухабистым дорогам поехал на юг, в Кохилу, прятавшуюся в глубине эстонских лесов. Это была не деревня, а скорее производственный участок, типичная звероферма, каких в той местности открыли много. Раскинувшись более чем на 60 гектарах, ферма состояла из рядов деревянных укрытий под металлическими навесами, в каждом стояли десятки клеток. Здесь содержалось около 1500 чернобурок. Минутах в десяти ходьбы располагался поселок работников фермы – никакой растительности, безликие дома, школа, несколько магазинов и пара общественных учреждений.

На фоне этого унылого захолустья Нина Сорокина казалась фигурой почти из другого мира. Красивая брюнетка примерно 35 лет, занимавшая необычную для женщины руководящую должность в звероводческой отрасли, она была умна, проницательна и полностью поглощена своей работой. Каждый раз, когда Дмитрий посещал ферму, она приглашала его выпить чаю в ее конторе. Вот и сейчас, приехав, он сразу же направился туда, чтобы переговорить с глазу на глаз. За чаем и печеньем, не расставаясь с зажатой в углу рта папиросой, Беляев рассказал Сорокиной о своем замысле – одомашнить черно-бурую лисицу. Нина вполне могла бы подумать, что ее друг слегка спятил: большинство лис, содержавшихся на фермах, были агрессивны, и, когда служители или зоотехники приближались к ним, звери, оскалив клыки и злобно рыча, пытались атаковать людей. Укус лисы – дело серьезное, поэтому работники, приближаясь к животным, всегда надевали плотные, в пять сантиметров толщиной, перчатки защищающие руку от ладони до предплечья. Нина была удивлена и спросила Дмитрия, зачем ему все это понадобилось.

Он объяснил, что давно уже увлечен проблемой одомашнивания, и в особенности загадкой, отчего прирученные животные, в отличие от их диких предков, способны приносить потомство чаще, чем один раз в год. Если бы лис удалось приручить, они тоже могли бы размножаться чаще, а это выгодно для звероводов. Это был не только честный ответ, но и хорошее прикрытие для Нины и ее сотрудников. На вопрос о том, чем они занимаются, они могли бы сказать, что изучают поведение и физиологию лис, чтобы добиться улучшения качества меха и увеличить приплод. Все это попадало под определение допустимых, с точки зрения лысенковцев, занятий, и начальству нечего было бы возразить.

Больше он ничего рассказывать не стал, чтобы не подвергать Нину риску. Правда заключалась в том, что в случае успеха эксперимент мог дать ответы на множество важных вопросов, касающихся одомашнивания видов. Чем дольше Беляев размышлял над тем, что известно биологам о доместикации животных, тем больше его занимали эти загадки, а решить их было можно только опытным путем, в ходе задуманного им эксперимента. Как еще получить ответ на вопрос о начале одомашнивания? Письменных источников, повествующих о ранней стадии доместикации, не существует. Конечно, биологи знали об ископаемых остатках волков с характерными признаками собак, как и об остатках одомашненных в древности лошадей, но эти находки ничего не говорили о том, как начался процесс приручения. И даже если когда-нибудь отыщутся ископаемые находки, которые покажут физиологические изменения в организме прирученных животных, это не объяснит нам, как и почему они произошли.

Оставалось немало и других нераскрытых тайн. Например, почему из миллионов видов животных, населяющих нашу планету, люди приручили только ничтожную часть. Среди одомашненных видов преобладают млекопитающие, также были доместицированы несколько видов птиц и рыб, а еще насекомые – шелковичный червь и медоносная пчела. Второй вопрос: почему так сходны изменения, произошедшие у разных форм после одомашнивания? Еще Дарвин, один из интеллектуальных кумиров Дмитрия, заметил, что окрас шерсти или шкуры у большинства одомашненных видов отличается появлением новых элементов – разноцветных пятен, точек, крапин и других подобных фигур. Далее, у многих домашних животных в течение всей жизни сохраняются признаки, характерные для молодых особей, в то время как у их диких сородичей эти черты (их называют неотеническими признаками) утрачиваются при взрослении. Все эти отвислые уши, хвосты колечком, щенячьи морды, благодаря которым детеныши многих видов нам так симпатичны. Почему именно эти черты были отобраны селекционерами? Фермеры не получают никакой выгоды от черно-белой раскраски коровьих шкур. И зачем свиноводам заботиться о том, чтобы их хрюшки имели закрученные хвосты?

А может быть, эти морфологические изменения возникли не в ходе искусственного отбора, применявшегося людьми при разведении животных, а вследствие отбора естественного? В конце концов, естественный отбор продолжает свое действие даже после одомашнивания, хотя и с меньшей интенсивностью, чем в природных условиях. Дикие звери обзавелись всевозможными пятнами и полосами на поверхности тела, чтобы те играли роль камуфляжа. Но если у домашних животных пятна и крапины перестали выполнять эту функцию, почему тогда отбор способствует их сохранению?

Еще одна общая черта доместицированных видов касается их размножения. У всех диких млекопитающих имеется определенное временнóе «окно» для спаривания, и оно открывается только раз в год. У некоторых видов это «окно» совсем узкое, всего несколько дней, у других может быть открыто несколько недель или даже месяцев. Волки, к примеру, спариваются с января по март, а лисицы – с января до конца февраля. Этот сезон соответствует оптимальным условиям для выживания: щенки рождаются в тот момент, когда и температура, и количество света, и обеспеченность пищей облегчают вхождение в этот мир. А вот домашние животные, напротив, могут спариваться в любое время года, и у большинства видов это происходит неоднократно. Почему одомашнивание вызвало такие глубокие перемены в биологии размножения животных?

Беляев считал, что ответ на все интригующие вопросы о доместикации как-то связан с самой существенной, решающей характеристикой всех одомашненных животных – их прирученностью. По его мнению, процесс одомашнивания направлялся тем, что наши предки отбирали животных по единственному, но ключевому признаку – пониженной агрессивности и боязливости по отношению к человеку в сравнении с типичным для данного вида поведением. Эта предрасположенность к приручению виделась Беляеву необходимым условием для дальнейшей работы с животными, то есть их селекции для получения других желаемых качеств. Людям требовалось, чтобы их коровы, лошади, козы, овцы, свиньи, собаки и кошки были спокойными и послушными вне зависимости от того, что от них предполагалось получить – молоко, мясо, защиту или просто хорошую компанию. Человеку вовсе не улыбалось быть растоптанным собственной пищей или искалеченным своими же защитниками.

Беляев объяснял Нине, что из множества лис и куньих, с которыми ему приходилось иметь дело на зверофермах, большинство зверей или проявляли агрессию, или же нервничали и боялись людей. И лишь очень немногие животные оставались спокойными в присутствии человека. Их не отбирали по этому признаку, но именно он был одним из естественных вариантов популяционной изменчивости в поведении. Это, рассуждал Беляев, должно быть верно и по отношению к предкам всех домашних животных. В процессе эволюции, с течением времени, прошедшего с тех пор, как наши пращуры начали разводить их и отбирать по признаку послушности человеку, эти животные становились все более и более доверчивыми. Теперь уже не агрессивное поведение или боязнь людей, а, наоборот, доверие к человеку давало селективное преимущество. Те животные, что жили в тесном контакте с человеком, получали доступ к надежному источнику пищи и были лучше защищены от врагов. Беляев не знал пока, как именно отбор на послушность мог вызвать все генетические изменения, произошедшие с животными, но надеялся рано или поздно получить ответ в ходе задуманного эксперимента.

Нина слушала его, не упуская ни слова. На ее ферме тоже встречались такие лисы, правда очень редко, которые оставались спокойными, когда она приближалась к ним. Новая теория увлекла Нину. Беляев объяснил, что требовалось от нее и ее сотрудников. Каждый год, в конце января, когда наступает сезон размножения, им предстояло отбирать самых спокойных лис и скрещивать их друг с другом. Затем, когда лисы дадут приплод, выбирать самых спокойных щенков и составлять из них пары для дальнейшего размножения. Различия в поведении между лисами разных поколений могут быть ничтожными, предупредил Беляев, вероятно даже незаметными на первый взгляд, так что придется приложить всю сноровку при отборе животных. Но именно такой метод, возможно, даст нам ручных лис, что станет первым шагом к одомашниванию.

Дмитрий предложил Нине и ее сотрудникам научиться оценивать спокойствие лисиц, внимательно наблюдая за тем, как звери реагируют на их приближение к клеткам или взмахи руками. Также можно попробовать просунуть прочную палку сквозь решетку вольера и посмотреть, станет ли лиса атаковать ее. Но он доверял мнению Нины и не стал настаивать именно на этих приемах. Нина, в свою очередь, поверила, что новую идею надо реализовать на практике.

Беляев понимал, что должен предупредить Нину о возможном риске. Зная, что она прекрасно осознает, сколь опасен может быть генетический эксперимент в эпоху Лысенко, Дмитрий настаивал, чтобы Нина еще раз все взвесила, прежде чем согласиться. Он сказал ей, что лучше всего даже не упоминать о такой работе за пределами коллектива, а на любые вопросы о том, что они делают, отвечать, что цель эксперимента – повышение качества меха и плодовитости чернобурок. Не колеблясь Нина сказала, что готова помочь ему. Она и ее сотрудники немедленно приступят к делу.

Согласие Нины много значило для Беляева. Если его гипотеза верна, то, начав такое важное исследование, можно было бы добиться ошеломляющих результатов. Он видел свою миссию и в том, чтобы продолжить традицию проведения в СССР прорывных генетических исследований. Дмитрий считал, что он и ученые его поколения должны вдохнуть в эту традицию новую жизнь, а что для этого может быть полезнее, чем проведение задуманного им эксперимента? Нельзя позволить Лысенко и его приспешникам и дальше блокировать любую серьезную работу в области генетики.

Это было время, когда ученые на Западе вплотную подошли к расшифровке генетического кода. Вскоре они выяснят, из чего состоят гены и как информация передается от генов клеткам, что обусловливает почти все процессы развития животных и их повседневную жизнь. Советские генетики тоже должны участвовать в этой научной революции. Настало время заложить основы новых исследований, ради которых старший брат Беляева и другие ученые-герои пожертвовали карьерой, а некоторые и жизнью.

Изучая одомашнивание, Дмитрий особенно вдохновлялся примером Николая Ивановича Вавилова, одного из исследователей, отдавших жизнь за генетику. Благодаря Вавилову наше понимание процесса доместикации растений продвинулось далеко вперед. Один из самых выдающихся ботаников-путешественников, он собирал коллекцию семян зерновых культур – важнейшего источника пищи и в России, и во всем мире. Вавилов побывал в 64 странах. При его жизни в России трижды случался страшный голод, погубивший миллионы людей, и Вавилов посвятил свою жизнь решению проблемы повышения урожаев на родине. Начав собирать коллекцию семян в 1916 г., он задал высочайшие стандарты исследовательского мастерства и настойчивости, которым Дмитрий надеялся следовать. В самом начале научного пути Вавилова постигло страшное несчастье, угрожавшее перечеркнуть его дальнейшую карьеру. Во время Первой мировой войны корабль, на котором он возвращался из Англии, где проводил исследования совместно с генетиками мирового уровня, подорвался на немецкой мине и затонул. Драгоценная коллекция образцов культурных растений, которую Вавилов рассчитывал использовать в дальнейшей работе, погибла.

Вавилов не сломался и начал новую серию изысканий по поиску устойчивых к заболеваниям разновидностей зерновых. Со временем он собрал коллекцию культурных растений, привезенных со всех концов света. Ради этого ученый проникал в самые отдаленные уголки тропического леса, исследовал полупустыни и поднимался в горы, отыскивая места происхождения сельскохозяйственных культур{2}. Рассказывают, что Вавилов спал всего четыре часа в сутки, а свободное время использовал для написания книг и более 350 статей, а также для изучения доброй дюжины языков. Он хотел лично беседовать с местными земледельцами и узнавать из первых уст все, что те знали об изучаемых им растениях.

О приключениях Вавилова во время его странствий ходили легенды. Первым стало путешествие в Иран и Афганистан, затем последовали поездки в Канаду и Соединенные Штаты в 1921 г., в Эритрею, Египет, Кипр, Крит и Йемен в 1926 г. В 1929 г. ученый отправился в Китай{3}. Во время первой же экспедиции Вавилова арестовали на ирано-советской границе по подозрению в шпионаже (в его багаже нашлось несколько немецких учебников). В горах Памира в Центральной Азии его бросил проводник, он лишился своего каравана и вдобавок подвергся нападению разбойников. Близ афганской границы, перескакивая с вагона на вагон, Вавилов упал и только чудом не угодил под колеса движущегося поезда. Странствуя по Сирии, он заразился одновременно тифом и малярией, но выжил. Один из биографов так описывал его нечеловеческую энергию: «За шесть недель он ни разу не снимал верхней одежды. Днем передвигался и собирал коллекцию, ночи проводил на полу какой-нибудь туземной хижины. Страдая всю поездку от дизентерии, он привез домой несколько тысяч экземпляров растений»{4}. Действительно, Вавилов собрал больше растений, чем любой исследователь в истории. Также он основал сотни полевых станций, чтобы другие могли продолжить его работу. Его огромная коллекция дала возможность очертить восемь мировых центров происхождения культурных растений, располагавшихся в Юго-Западной и Юго-Восточной Азии, Средиземноморье, Эфиопии (Абиссинии), мексикано-перуанском регионе, на архипелаге Чилоэ (у берегов Чили), на границе Бразилии и Парагвая, а также на островах Индонезии.

В 1920-х гг. Вавилов симпатизировал Лысенко, который прославился тогда на всю страну как молодой агроном, работающий над повышением урожайности зерновых. Ведь и для Вавилова эта задача была важнейшей. Он настолько поверил в Лысенко и значимость его работ по селекции растений, что номинировал в академики Украинской академии наук. По трагическому стечению обстоятельств именно обещания Лысенко повысить урожайность зерновых привлекли к нему внимание Сталина. История восхождения Лысенко к вершинам власти в советской науке достойна пера автора «Бориса Годунова», столь любимого Дмитрием Беляевым.

Все началось в середине 1920-х гг., когда по инициативе Коммунистической партии на руководящих научных постах оказалось немало плохо образованных людей из пролетарской среды. Это была часть плана по стиранию классовых границ, которые за долгие века пролегли между обеспеченными слоями и простыми рабочими и крестьянами. Нужно было возвысить «человека из низов», и Лысенко, происходивший из семьи украинских крестьян, идеально подходил на эту роль{5}. Овладев грамотой в 13 лет, он не имел университетского образования, учился лишь в садоводческом училище и заочно в сельскохозяйственном институте{6}. Его образование в области селекции растений ограничивалось курсами по возделыванию сахарной свеклы{7}. В 1925 г. он стал рядовым сотрудником на селекционной станции в Гяндже (Азербайджан), где работал с бобовыми культурами. Корреспондент газеты «Правда»{8} был так очарован Лысенко, что опубликовал хвалебную статью о том, как удивительный ученый из крестьян получает рекордные урожаи гороха и как его методы могут спасти страну от голода{9}. В этой бравурной статье сообщалось, что «у босоногого профессора Лысенко теперь есть последователи… приезжают светила агрономии… признательно жмут ему руку»{10}. Все это было чистой выдумкой, но тем не менее привлекло к Лысенко внимание целой страны, не исключая и самого Сталина.

По словам Лысенко, он провел серию экспериментов, в которых зерновые культуры, в том числе пшеница и ячмень, давали невероятные урожаи при неблагоприятных погодных условиях, если их семена перед высаживанием погружались в ледяную воду. В какие-то несколько лет такой прием, уверял Лысенко, способен удвоить урожаи в Советском Союзе. По правде говоря, никаких серьезных опытов по увеличению урожайности Лысенко не проводил, а просто фабриковал нужные ему «данные».

Заручившись поддержкой Сталина, он начал крестовый поход по дискредитации исследований в области генетики, чтобы генетическая теория эволюции не помогла обнаружить его мошенничество. Генетики, и западные и советские, обвинялись в предательстве, к немалому удовольствию Сталина. Когда в 1935 г. в Кремле состоялся съезд ударников сельского хозяйства, Лысенко произнес на нем зажигательную речь, в которой заклеймил генетиков как «саботажников». Когда он кончил говорить, Сталин поднялся с кресла и воскликнул: «Браво, товарищ Лысенко, браво!»{11}

Вавилов, который сперва тоже обманулся в Лысенко, понемногу стал сомневаться в его утверждениях. Проанализировав его выводы, он поручил одному ученому[1] воспроизвести опыты Лысенко и проверить, можно ли повторить полученный результат. В ходе серии опытов, проводившихся с 1931 по 1935 г., все заявления Лысенко были опровергнуты{12}. Убедившись в обмане, Вавилов превратился в его бесстрашного противника. В наказание сталинский ЦК партии запретил ученому выезжать за рубеж, а сам он был публично ошельмован в рупоре правительства – газете «Правда». Лысенко предупредил Вавилова и его ученика, что «когда данные некоторых опытных станций… были полностью сметены… то вместе с такими данными сметались с поля научной деятельности и те, кто не желал понять особенность таких неверных данных и упорно на них настаивал»{13}. Не испугавшись, Вавилов продолжал борьбу против Лысенко. В 1939 г., выступая на конференции во Всесоюзном институте растениеводства, он заявил: «Пойдем на костер, будем гореть, но от своих убеждений не откажемся»{14}. Вскоре после этого, в 1940 г., во время поездки по Украине Вавилова арестовали четыре человека в черных пальто. Его поместили в московскую тюрьму. Через три года ученого, собравшего 250 000 образцов культурных растений, не раз глядевшего в глаза смерти и упорно боровшегося с неурожаями в стране, уморили голодом в заключении.

Дмитрий жадно читал его работы, восхищаясь не только масштабом научных достижений, но и яростной защитой генетики. Он надеялся, что, реализуя своей проект по изучению доместикации, сможет повторить вавиловский пример научного новаторства и стойкости духа и что сам Вавилов искренне поддержал бы его начинание. Старший брат Дмитрия Николай Беляев, судьба которого, по вине Лысенко, сложилась трагически, тоже несомненно стал бы горячим сторонником этого замысла. Революционные события 1917 г. принесли семье Беляевых множество испытаний, но эти люди никогда не отказывались от своих убеждений.

Отец братьев Беляевых Константин был приходским священником в большом селе Протасове, расположенном в четырех часах езды на юг от Москвы. По рассказам современников, прихожане его почитали. Но у новой власти было другое мнение на этот счет. Вскоре после революции 1917 г. правительство взяло курс на построение атеистического государства. Начались гонения на религию, конфискация церковных ценностей и преследование верующих. Священник Константин Беляев неоднократно попадал в тюрьму. В 1927 г. нападки на духовенство так обострились, что родители стали бояться за безопасность десятилетнего Дмитрия. Его увезли из Протасова в Москву, к Николаю, который был старше брата на 18 лет и уже обзавелся семьей. По счастью, Николай поступил в Московский университет до начала антирелигиозной кампании, ведь позже он как сын священника был бы лишен такого права. Его специализацией стала новая отрасль науки – генетика, а объектом исследования – чешуекрылые. Дмитрий боготворил своего брата и помогал ему каталогизировать экземпляры бабочек, когда Николай приходил домой с учебы. Николай объяснял, каким образом эти эфемерные создания могут помочь генетикам разгадать такое чудесное явление, как метаморфоз насекомых. Когда Дмитрий переехал к нему, Николай Беляев проводил исследования в Институте экспериментальной биологии Н. К. Кольцова{15}, работая в лаборатории Сергея Четверикова, одного из самых уважаемых и известных генетиков в стране. Из этой лаборатории вышло немало первоклассных российских ученых, а Николай был протеже Четверикова. Многие коллеги видели в нем лидера нового поколения русских генетиков. По средам в лаборатории Четверикова проводились совместные чаепития и обсуждались самые горячие научные новости. Николай частенько брал с собой и Дмитрия. Младший брат сидел в уголке, зачарованно слушая невероятно страстные дискуссии, которые нередко срывались на крик. Недаром Дмитрий впоследствии называл эти встречи «совместным оранием»[2].

Репутация Николая Беляева росла, и в 1928 г. ему было предложено место сотрудника в Среднеазиатском институте шелководства в Ташкенте, куда он и отправился изучать генетику шелковичного червя. Это было важное назначение, ведь любое усовершенствование в производстве шелка могло принести большую пользу экономике страны. Дмитрий хотел пойти по стопам брата и мечтал об академической карьере, но ему пришлось остаться в Москве, в семье старшей сестры Ольги. С двумя детьми на руках семья едва сводила концы с концами, так что Дмитрий был вынужден поступить в семилетнее техническое училище, где обучали специальности электрика{16}. Он все еще надеялся получить университетское образование и, когда ему исполнилось 17 лет, подал документы в МГУ. Результат был обескураживающим: «поповских детей» в университет больше не брали. Дмитрию пришлось поступить в Сельскохозяйственную академию в городе Иваново. Там он по крайней мере мог изучать биологию, к тому же академию нередко посещали первоклассные ученые, выступавшие с лекциями о новейших достижениях в области генетики.

Зимой 1937 г. в семействе Беляевых узнали, что Николай исчез. Добившись прекрасных результатов в области генетики шелковичного червя, он был назначен директором Государственного исследовательского института в Тбилиси. Осенью 1937 г. Николай поехал в Москву, где его предупредили о том, что в Грузии начались аресты генетиков. Невзирая на опасность, он вернулся к жене и 12-летнему сыну… Лишь много лет спустя родственники узнали, что произошло. Вскоре после возвращения в Тбилиси были арестованы Николай и его супруга, а 10 ноября того же года Николай Беляев был расстрелян{17}. Мать Николая много лет пыталась отыскать его жену и наконец выяснила, что ее заключили в тюрьму недалеко от Бийска, но не могла ни отправить туда письмо, ни узнать что-нибудь о судьбе внука.

Арест и смерть брата подстегнули решимость Дмитрия отмежеваться от Лысенко, но он понимал, что действовать надо крайне осторожно. Когда Беляев учился на последнем курсе, один из его профессоров стал заведовать отделом в Центральной научно-исследовательской лаборатории пушного звероводства в Москве. В 1939 г. он пригласил Дмитрия, тогда уже дипломированного специалиста, на должность старшего лаборанта, которому предстояло заниматься выведением ценных серебристо-черных лис, мех которых шел на экспорт. Однако прошло совсем немного времени, и началась война. За четыре года, проведенных на фронте, Дмитрий был не раз ранен. Он показал себя таким отличным офицером, что после окончания войны армейское начальство не хотело его демобилизовывать. Но Министерство внешней торговли считало его работу по разведению лис настолько важной, что Дмитрий все же вернулся в свою лабораторию, заняв должность заведующего отделом селекции и разведения. Ему удалось быстро завоевать репутацию блестящего селекционера. Наконец Дмитрий почувствовал, что в силах теперь открыто выступать против Лысенко, что он и делал с присущей ему энергией.

В июле 1948 г. Лысенко получил от советского правительства полномочия полностью определять всю политику властей по отношению к биологии{18}. Был утвержден грандиозный план «преобразования природы», ставший частью сталинской программы по борьбе с интеллектуалами и «космополитами». Вскоре, в августе 1948 г., состоялось расширенное заседание (августовская сессия) ВАСХНИЛ – Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина, где Лысенко выступил с докладом «О положении в биологической науке». Многие считают это выступление самой лицемерной и вредоносной речью в истории советской науки. Лысенко снова обрушился на «современную реакционную генетику»{19}, под которой он понимал западную генетику. Когда его полное разнузданной брани выступление было окончено, весь зал поднялся и раздались неистовые аплодисменты…{20}

Присутствовавшим на сессии генетикам пришлось выступать с покаянными речами и клеймить собственные научные достижения и убеждения. Тех, кто отказался сделать это, исключали из партии и увольняли с работы{21}. Новости с августовской сессии приводили Дмитрия Беляева в состояние ярости и растерянности. Его жена Светлана вспоминает, как муж подошел к ней, держа в руках номер газеты, где был напечатан очередной отчет о сессии ВАСХНИЛ: «Бледный, суровый, глаза жесткие, страдальческие, в руке газета, вся скрученная в трубку, а руки нервно крутят и крутят газету»{22}. Коллега запомнил, как он прибежал тогда к Беляеву, а тот в ярости обозвал Лысенко «бандитом от науки». В разговорах с коллегами Дмитрий стал настойчиво обличать зло лысенковщины, мало считаясь с тем, кто перед ним – друг или враг.

Беляев проводил настолько важную селекционную работу, что сам был в относительной безопасности. Но и ему пришлось испытать на себе силу Лысенко. Один московский журнал поместил карикатуру, изображавшую Беляева в виде парашютиста, с призывом к нему «спуститься с небес на землю». Позже группа сторонников Лысенко провела в Москве совещание, где поносилась реакционная генетика, «ведомая Беляевым». Дмитрий явился на это сборище и ответил врагам дерзкой и страстной речью, отстаивая важность продолжения генетических исследований. В результате Беляева отстранили от чтения лекций в Московском пушно-меховом институте, рукописи его статей стали возвращаться из редакций научных журналов. В лаборатории ему вдвое урезали зарплату, разжаловали из заведующего отделом в старшие научные сотрудники, а его подчиненных перевели на другие места работы.

И все же несмотря ни на что Беляев продолжал свои генетические исследования, работая с лисами и норками. То, что он уже узнал, давало надежду на успех эксперимента, который взялась провести Нина Сорокина. Как и надежду на то, что результаты будут получены гораздо быстрее, чем это предсказывала классическая трактовка дарвинизма. У Дмитрия уже появилась догадка о том, почему такие признаки, как обвислые уши, закрученные хвосты, цветные пятна на теле, а также способность размножаться чаще, чем раз в год, возникают независимо – и относительно быстро – в ходе одомашнивания. Но в 1952 г., беседуя с Ниной, он ни словом об этом не обмолвился. Догадка была слишком уж предварительной и слишком противоречила господствующим взглядам на эволюционный процесс, чтобы делиться ею с кем-нибудь.

Дарвин полагал, что эволюционные преобразования обычно происходят в очень неспешном темпе, путем последовательного накопления незначительных усовершенствований. Поэтому для возникновения тех громадных морфологических изменений, которыми отличаются одомашненные животные, потребовалась бы целая вечность.

Однако Беляев заметил, что у клеточных норок, одомашнивание которых началось каких-нибудь 30 лет назад, за столь короткий срок успели произойти серьезные изменения в окрасе меха. В природе шерсть у норок темно-коричневая, но при клеточном содержании у них иногда рождаются детеныши светло-коричневого, серебристо-серого и даже белого окраса. Такие случаи происходили все чаще, что уже нельзя объяснить появлением новых мутаций. Беляев думал, что гены, отвечающие за эти необычные окрасы шерсти, имеются и в геноме диких норок, но до поры до времени остаются неактивными. Он предположил, что «разбудить» эти спящие гены помогли изменения в образе жизни норок, связанные с их содержанием в неволе, а может быть, и давление искусственного отбора, направленного на повышение качества меха.

То же самое и с лисами. Беляев заметил, что белые пятна, которые сначала появлялись на лапах у некоторых из них, а потом исчезли, в последующих поколениях появились снова, но уже на мордах зверей. Кое-кто из генетиков считал, что спящие гены могут время от времени «просыпаться» под влиянием неких факторов, кроме того, их активность может по каким-то причинам меняться, что и приводит к перемещению белых пятен по поверхности тела зверей. Дмитрий думал, что многие морфологические изменения, происходящие в процессе одомашнивания, как раз и определяются подобными изменениями в активности генов. Можно поэтому предположить, что доместикация происходила гораздо более быстрыми темпами, чем предполагает стандартная интерпретация дарвиновской теории.

Беляев надеялся, что его эксперимент с лисицами приведет к таким же быстрым изменениям. Но нельзя было исключать возможность того, что он ошибается и никакого результата получено не будет. Такова наука. Его догадка была слишком заманчивой, чтобы не попытаться ее проверить. Теперь, когда эксперимент уже начат, ему оставалось лишь ждать новостей от Нины.

Глава 2

Нет больше огнедышащих драконов

Мысль Беляева о том, что черно-бурая лиса является удачным кандидатом на одомашнивание, была очень резонной. Давно уже установлено, что лисы и волки происходят от общего предка, обитавшего на Земле сравнительно недавно, поэтому имелись все шансы на то, что гены, участвовавшие в процессе «превращения» волка в собаку, имеются и у лисиц. Но Дмитрий прекрасно понимал, что сама по себе генетическая близость этих видов еще не гарантирует успеха эксперимента.

Одна из самых больших загадок в истории доместикации животных – почему попытки приручить ближайших родичей уже одомашненных видов часто оказывались безуспешными. Скажем, зебра и лошадь настолько близки друг к другу, что от их скрещивания можно получить потомство (так называемых зеброидов). Если самца зебры случают с кобылой, от этого союза рождается зебрул, а если пара составлена противоположным образом, потомков именуют зебринни. Однако, несмотря на теснейшее генетическое родство, приручить зебру не удалось, хотя в конце XIX столетия в Африке предпринимались немалые усилия для этого. Колониальные власти упорно ввозили на Черный континент лошадей, но те быстро погибали от сонной болезни, переносимой мухами цеце. Устойчивые к болезни зебры так схожи с лошадьми, что казались естественной заменой для последних в Африке. Но всех, кто пробовал воплотить эту идею в жизнь, ждало разочарование.

Хотя зебры – травоядные животные, мирно пасущиеся в саванне бок о бок с разнообразными видами антилоп, им присущ по-настоящему бойцовский дух. Причиной тому сильное давление, оказываемое хищниками – львами, гепардами и леопардами, для которых зебры служат излюбленной добычей. Удар сильных копыт зебры страшен, но кое-кому из отчаянных храбрецов удавалось укротить зебру настолько, чтобы ездить на ней верхом. Эксцентричный британский зоолог лорд Уолтер Ротшильд даже составил себе в Лондоне упряжку и однажды прикатил в Букингемский дворец на тележке, запряженной четверкой зебр. Однако это не было подлинным одомашниванием. Видов животных, которые в принципе поддаются дрессировке и укрощаются человеком, довольно много, но доместикация предполагает генетические изменения, ведущие к тому, что животные становятся по-настоящему ручными (хотя и в неодинаковой степени, вспомним неукротимых лошадей).

Еще один интересный пример того, как близкородственные виды по-разному отвечают на попытки их одомашнить, демонстрируют олени. На свете обитают десятки видов оленей, но только один из них, северный олень, был приручен, причем это случилось позже одомашнивания многих других животных и произошло как минимум дважды – аборигенами Сибири и жителями Скандинавии саамами. Для многих туземных племен Арктики и Субарктики северный олень стал основой существования{23}. Тем интереснее, что ни один другой представитель семейства оленьих так и не был одомашнен, хотя эти животные долгое время жили в прямом соседстве с людьми и не проявляли к ним особой враждебности. На протяжении тысячелетий оленина служила важным источником белков для человека, и вполне понятно желание людей иметь под рукой послушные оленьи стада. Однако олени – это довольно нервные животные, а если они чувствуют угрозу своему потомству, то становятся и очень агрессивными. Перепуганное оленье стадо может наделать немало бед. Возможно, как и у зебр в сравнении с лошадью, у оленей просто отсутствует генетическая изменчивость по признакам, необходимым для одомашнивания.

Итак, Дмитрий Беляев не мог исключить, что лисы окажутся еще одними близкими родичами домашних животных, в принципе не поддающимися доместикации. Ко времени его встречи с Ниной лис разводили уже несколько десятков лет, но большинство из них оставались все такими же дикими.

Чернобурка – это особая разновидность обычной рыжей лисы, не отличающейся в природе особой агрессивностью, если только не загонять ее в угол. В Европе и Северной Америке диких лис нередко можно встретить в пригородах, куда они забредают поохотиться на кошек, но, как правило, лисы стараются держаться поодаль от человеческого жилья и в естественной среде предпочитают мелкую добычу. Больше всего им по вкусу грызуны и различные птахи, но лиса всеядна и не побрезгует плодами и ягодами, даже травой и зерном. В отличие от волков лисы не охотятся стаей и, за исключением короткого периода выкармливания и воспитания щенков, ведут одиночный образ жизни. Эти животные не образуют постоянных пар, меняя партнеров каждый брачный сезон, и искусно прячутся: несмотря на яркую рыже-красную окраску их трудно разглядеть в дикой природе.

Совсем другое дело – лисы, разводимые в неволе. Как правило, они агрессивно реагируют на приближение человека, злобно рычат и порой ведут себя свирепо. Поднеся руку слишком близко к лисьей клетке, вы рискуете быть больно укушены, поэтому Нина Сорокина и все ее подчиненные носили плотные защитные перчатки.

Зато выгоды клеточного разведения лисиц с лихвой окупают все риски этого занятия. Хотя на лис издавна охотились ради меха, их промышленное разведение началось только в конце 1800-х гг., когда два предприимчивых канадца решили основать лисью ферму на острове Принца Эдуарда. Они хотели не только разводить лис, но и получить мех другой расцветки и качества. Среди выведенных ими животных особую популярность получили лисицы с блестящим темно-серебристым мехом. Коммерческий успех был очевиден, и это привело к открытию множества новых звероферм на острове Принца Эдуарда. Местные назвали это «серебряной лихорадкой».

К 1910 г. за первоклассную шкурку серебристо-черной лисицы с острова Принца Эдуарда на лондонском рынке могли заплатить $2500 при изначальной цене в несколько сотен. Стоимость лучших животных-производителей достигала десятков тысяч долларов – баснословные деньги! В эту индустрию включились и несколько заводчиков из России. Они закупили лис с острова Принца Эдуарда, и уже к началу 1930-х гг. СССР не уступал другим странам по экспорту меха чернобурок. Русские селекционеры создали обширную сеть звероферм промышленного масштаба, подобных той, что была в поселке Кохила.

В коллектив, возглавляемый Ниной Сорокиной, также входили зоотехники и служители, на плечах которых лежал повседневный уход за зверями. Дмитрий хотел, чтобы они, подходя ближе к лисам, испытывали их на агрессивность. Все эти люди прекрасно знали, каких реакций можно ожидать от животных. Беляев рекомендовал приближаться к клеткам по возможности одним и тем же способом. Однообразие жестов и движений позволяло спровоцировать лис на схожие реакции. А вот если бы один исследователь, подходя к клетке, размахивал руками, а другой, например, просто сидел и внимательно смотрел вглубь клетки, звери могли отвечать на это по-разному. Приближение медленным шагом вызывало бы менее энергичную реакцию, чем быстрая походка, и так далее.

Нина решила, что они всегда будут подходить к клеткам как можно спокойнее, медленно открывать дверцу и так же медленно просовывать внутрь руку в защитной перчатке, держа кусочек корма. В подобных случаях многие животные сразу же бросались на руку, а потом отскакивали, злобно и угрожающе рыча. От силы десять из сотен лис, которых испытывали каждый год, проявляли меньшее возбуждение. Они, конечно, не были совсем спокойны, но вели себя не так агрессивно и нервно. Некоторые даже соглашались взять предложенную пищу. Именно эти лисы, не кусавшие кормящую их руку, стали родоначальниками первого экспериментального поколения в опыте Дмитрия и Нины.

Уже к концу третьего сезона размножения Нина и ее сотрудники добились кое-каких интересных результатов. Некоторые щенки, полученные от отобранных лисиц, казались спокойнее своих родителей, дедушек и прадедушек. Они по-прежнему могли встречать человека рычанием и иногда проявлять агрессию, но чаще демонстрировали скорее безразличие.

Беляев был доволен. Хотя этот сдвиг в поведении животных был очень слабым и затронул лишь малое число особей, он произошел гораздо быстрее, чем ожидалось, в масштабах эволюции – за какое-то мгновение. Теперь требовалось продолжить исследование в виде полномасштабного эксперимента, но это уже выходило за рамки его полномочий как сотрудника Центральной научно-исследовательской лаборатории пушного звероводства и требовало санкции высокого начальства. В свое время он советовал Нине и ее коллективу отвечать на вопросы примерно так: мы выводим новую породу лис с ценным мехом, способную давать потомство чаще чем раз в год. Такое объяснение подошло бы и сейчас, но даже в такой форме оно оставалось опасным для сотрудника учреждения, находящегося в Москве под самым носом у Лысенко.

Впрочем, ждать лучших времен оставалось недолго. В марте 1953 г. умер Сталин, и политический климат начал меняться. Власть стала понемногу ускользать из рук Лысенко. И хотя новый лидер Никита Хрущев оставался его поклонником, он предпринял меры по оживлению советской науки, вернув нескольких выдающихся генетиков, прозябавших при Лысенко на должностях лаборантов, на их прежние позиции в науке. Еще одним признаком оттепели стала официальная реабилитация Николая Вавилова, перед которым Беляев преклонялся{24}. Были сделаны немалые шаги, чтобы сократить отставание советской науки.

Буквально за месяц до кончины Сталина Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик объявили о том, что им удалось расшифровать тайну строения молекулы ДНК и «взломать» генетический код. Они продемонстрировали объемную модель этой молекулы, согласно которой ДНК может быть описана как двойная спираль, нечто вроде спирально завитой лестницы. ДНК оказалась подобием микроскопической счетной машины, что позволило объяснить природу мутаций: они возникают из-за ошибок при копировании закодированного генетического текста.

В свете столь блестящего раскрытия тайны генетического кода лысенковские проклятия в адрес западной генетики могли восприниматься в лучшем случае как проявление постыдного невежества. К тому же его многочисленные попытки повышения урожайности зерновых на основе собственных методов полностью провалились. Следование рецептам Лысенко не привело к сколько-нибудь серьезному результату. Не удались и многочисленные эксперименты с подвоями, хотя Лысенко утверждал, что новая комбинация признаков, созданная путем прививки, будет унаследована потомством гибридных растений. Это тоже оказалось неверным. А вот западные ученые, приверженцы «буржуазной» генетики, смогли умножить урожаи, используя те методы гибридизации зерновых, с которыми советские ученые экспериментировали еще в 1930-х гг. – до того момента, когда Лысенко запретил эти исследования.

Теперь советские генетики сплотились против Лысенко. Еще в период могущества «народного академика» несколько ведущих генетиков страны вступили в открытую борьбу с его сторонниками. Теперь и Дмитрий Беляев встал в один ряд с этими крупными учеными, в первую очередь как специалист, достигший выдающихся успехов в селекции пушных зверей с особо ценным мехом. В моду стремительно входил норковый мех, и Беляев в своей исследовательской лаборатории выводил новые породы этих зверей, отличающиеся необычным окрасом – кобальтово-голубым, сапфировым, топазовым, бежевым и даже жемчужным. Дмитрий опубликовал впечатляющую научную статью, объяснявшую происхождение белых пятен на мордах некоторых лис. Они появлялись из-за активации особых генов, долгое время находившихся в «спящем» состоянии.

Слава о его достижениях росла. Беляева стали наперебой приглашать выступить с лекцией. Он умел очаровать аудиторию своей юношеской энергией, красноречием, статным обликом и уверенностью в себе. Многие из слышавших его вспоминают, что он, едва взойдя на кафедру, сразу же завоевывал общее внимание независимо от того, большой был зал или маленький. Вспоминают, что Беляев обладал какой-то мистической способностью улавливать настроения и чувства аудитории; казалось, что он способен войти в прямой контакт с каждым из слушателей.

В один из подобных моментов мощь и целостность его личности как ученого смогли произвести огромное впечатление и на элиту советского научного сообщества. Это случилось в 1954 г. В то время Лысенко и его сторонники в борьбе за ускользающую из их рук власть организовали серию лекций с целью дискредитировать Беляева. Они проходили в московском Политехническом музее, в его главном лекционном зале, похожем на большую пещеру, – одном из самых престижных мест для научных чтений.

К тому моменту, когда Дмитрию дали слово, зал был набит битком. Атмосфера наэлектризовалась. В публике знали, что сторонники Лысенко нарочно позвали Беляева, чтобы публично его унизить. Это была излюбленная тактика Лысенко – посылать своих клевретов на открытые лекции, чтобы сгонять с трибуны докладчиков, выкрикивая в их адрес оскорбления. Нередко, когда начиналась перебранка между выступающими и слушателями, такие лекции превращались в настоящие вакханалии крика.

Дверь, ведущая на сцену, открылась. Беляев вышел быстро, неся охапку великолепных шкурок лисиц и норок. Как вспоминает его коллега, наблюдавший все из зала, Дмитрий водрузил эти меха на кафедру и такая демонстрация его научных достижений произвела эффект на аудиторию. В зале тут же наступила мертвая тишина, и Беляев начал свою лекцию глубоким резонирующим голосом. Наталья Делоне, которая была в тот день в музее, вспоминает, что «это был человек-оркестр, а доклад его звучал, как пьеса для органа».

С гордо поднятой головой, глядя прямо на слушателей и приковывая их внимание, Беляев царил в аудитории. Он бесстрашно рассказывал о своих открытиях в области селекции, как будто генетика не была еще на правах запретной науки. Ничуть не страшась Лысенко, он открыто бросал ему вызов. И так вел себя человек, которого в этот день предполагалось прилюдно унизить. Тогда Беляев понял, что может открыто говорить о том, какой вред приносит Лысенко советской науке, хотя мало кто в те времена мог позволить себе что-то подобное.

Беляев снискал такое уважение к себе, что уже через несколько лет занял достаточно высокое положение в науке, чтобы приступить, наконец, к реализации давно задуманного им полномасштабного эксперимента. В 1957 г. один из самых ярких оппонентов Лысенко Николай Дубинин был назначен директором вновь созданного Института цитологии и генетики. Институт был частью огромного исследовательского центра в новосибирском Академгородке. Дубинин уговорил Дмитрия оставить работу в Москве и перейти в его институт на должность заведующего лабораторией эволюционной генетики.

Академгородок создавался неподалеку от Новосибирска, в месте, получившем название Золотая долина. Согласно расхожему представлению, Сибирь – это холодная пустыня, покрытая толстым слоем снега, и действительно, зимы там крайне жестоки, столбик термометра может порой опускаться ниже –40 °С. Но весной и летом в Золотой долине обычно тепло и солнечно. Хотя большая часть Сибири, если не считать разбросанных тут и там поселков и деревушек, практически безлюдна, Новосибирск был одним из крупнейших городов СССР, с населением, достигавшим почти миллиона жителей. Это делало его прекрасным местом для строительства научного комплекса, нуждавшегося в многочисленном вспомогательном персонале. А вот ученых еще предстояло туда привезти.

Несколькими десятилетиями раньше Максим Горький описал выдуманный им «Город Науки»: «Ряд храмов, где каждый ученый является жрецом, независимо служащим своему богу… где изо дня в день зоркие, бесстрашные глаза ученого заглядывают во тьму грозных тайн, окружающих нашу планету». Мечтая о таком оазисе для ученых, Горький видел в нем «кузницы и мастерские, где люди точного знания, кузнецы и ювелиры, куют, гранят весь опыт мира, превращая его в рабочие гипотезы, в орудия для дальнейших поисков истины»{25}.

Академгородок должен был стать воплощением этой мечты.

Десятки тысяч исследователей должны были жить здесь, образуя процветающее сообщество ученых, способное продвинуть советскую науку на ведущие позиции в мире. Этот научный Вавилон находился в 3000 км от Москвы, и даже самые страшные сибирские морозы и слабеющая власть Лысенко не могли омрачить привлекательность этого места. Со всех концов СССР туда стекались ученые, старые и молодые, и они охотно ехали в Сибирь. При Лысенко их отправляли в сибирские тюрьмы и ссылки, теперь же они ехали возрождать науку в утопическом граде, возводимом в самом необычном месте.

Вскоре Беляева повысили в должности. Он стал заместителем Дубинина. Теперь у Дмитрия появилась возможность осуществить полномасштабный эксперимент по доместикации лис, и он начал готовить его, еще находясь в Москве. Но Беляев скоро понял, что ему по-прежнему нужно действовать осмотрительно. Лысенко и его окружение еще не утратили власть, их приводила в бешенство решимость генетиков игнорировать их запреты. Была начата новая кампания против генетики. В январе 1959 г. сформированная Лысенко комиссия{26} отправилась инспектировать Академгородок. Комиссия имела полномочия дать оценку деятельности Института цитологии и генетики и его сотрудников, так что над Беляевым и его подчиненными снова сгустились тучи. Работники института вспоминают, как члены комиссии «совали нос в каждую лабораторию», доискивались и допытывались до всех и каждого, вплоть до секретарш, и, по слухам, были крайне недовольны тем, что здесь проводятся настоящие генетические исследования. Во время встречи комиссии с Михаилом Лаврентьевым, главой всех институтов Академгородка, ему заявили, что «направленность работ Института цитологии и генетики методологически порочна». Все прекрасно понимали, что в устах лысенковцев это было зловещим предупреждением.

Отчет комиссии о поездке в Академгородок был доведен до сведения Никиты Хрущева, тогдашнего советского лидера. Хрущев, с давних пор поддерживавший Лысенко, решил лично разобраться в ситуации во время своего визита в Новосибирск в сентябре 1959 г. Когда что-то шло не так, как ему хотелось (а в Академгородке, крупнейшем на тот момент проекте, дело обстояло именно таким образом), Хрущев давал волю своему темпераменту. Он пригрозил «разогнать к чертовой матери» всю Академию наук, если положение не изменится. Он кричал: «Я вас разгоню! Я лишу вас дополнительных оплат, всех привилегий! Академия нужна была Петру I, а нам она для чего?»{27}

Во время визита Хрущева сотрудники всех академических институтов собрались у входа в Институт гидродинамики. Один из присутствовавших вспоминает, что премьер «очень быстро прошел мимо собравшихся людей, не обратив на них ни малейшего внимания». Какой именно разговор произошел между Хрущевым и руководством Академгородка, нам неизвестно, но из источников того времени ясно, что Институт цитологии и генетики неминуемо закрыли бы, если бы не вмешалась дочь Хрущева Рада, сопровождавшая отца в поездке. Рада, известный тогда журналист и биолог по образованию, вполне понимала, каким мошенником был Лысенко. Именно она убедила Хрущева не закрывать институт.

Однако премьер считал, что он должен как-то выразить свое неудовольствие, и уже на следующий день академика Дубинина сняли с должности директора института. Беляев как его заместитель стал исполнять обязанности директора института. Занять место столь уважаемого человека, как Дубинин, было не самой приятной перспективой, но Дмитрий считал, что открывающиеся возможности – даже в такие трудные времена – помогли бы ему обеспечить проведение первоклассных генетических исследований. Его коллега и друг вспоминает, как спустя много лет Беляев предложил ей возглавить лабораторию. Она очень боялась этого назначения, потому что ей предстояло занять место одной выдающейся исследовательницы, и отказывалась, твердя: «Я не могу, не могу!» Беляев ответил: «Забудьте вы про слово “не могу”. Забудьте, если хотите работать в науке. Или вы думаете, что мне было легко стать директором этого института после Дубинина?»{28}

Итак, он взял в свои руки бразды правления и сразу же начал искать того, кому мог бы поручить проведение эксперимента своей мечты.

«В глубине души, – рассказывает Людмила Трут, – я патологически люблю животных». Это качество досталось ей от матери, обожавшей собак. Людмила выросла в окружении домашних животных, и даже в тяжелейшие годы войны, при нехватке продуктов, ее мать продолжала подкармливать бродячих псов, говоря: «Если мы не накормим их, Людмила, они погибнут. Они не могут без людей». По примеру матери Людмила всегда носит в кармане угощение для бездомных собак. Она никогда не забывает, что домашние животные не могут без человека. Просто потому, что они такие, какие есть из-за нас.

Страсть к животным привела Людмилу в Московский государственный университет, где она начала изучать физиологию и поведение животных. Этот университет – один из ведущих в мире, а его учебная программа по физиологии была лучшей в Советском Союзе. Людмила получила прекрасную подготовку и могла осуществить эксперимент Беляева. Российская наука имела блестящую традицию изучения поведения животных, и профессора, учившие Людмилу, работали когда-то вместе с легендарными учеными.

В 1904 г. Иван Павлов получил Нобелевскую премию за труды по изучению условных рефлексов[3]. Первый русский нобелевский лауреат показал, как у собак, привыкших получать пищу по сигналу колокольчика, после звонка начинала выделяться слюна, даже если никакой еды они не получали. Павлов предположил, что это был подсознательный процесс формирования условного рефлекса, а не следствие осознанного ожидания корма. На работы Павлова опиралось новое научное направление, известное как бихевиоризм[4]. Бихевиористы подчеркивали важнейшую роль внешней среды в формировании поведения и преуменьшали роль генетических факторов. Эти исследователи, включая американца Берреса Ф. Скиннера, прославившегося на Западе своими опытами над крысами, работали в русле павловского подхода.

Куда менее известны пионерские работы в области этологии (науки о поведении животных), проведенные около 100 лет тому назад в России Владимиром Вагнером и его учениками. Эти ученые считали, что основную роль в формировании поведения играет описанный Дарвином естественный отбор. В Московском университете, где училась Людмила, работал один из ведущих исследователей этой школы – Леонид Крушинский. Его больше всего интересовал вопрос, могут ли животные думать. Крушинский не отрицал, что гены играют огромную роль в формировании поведения, однако на его исследования сильно повлияло учение Павлова. Пытаясь совместить данные генетики и бихевиоризма, Крушинский развивал мысль, что животные способны к обучению и элементарной рассудочной деятельности. Их нельзя считать слепыми орудиями генов или условных рефлексов.

Крушинский пытался изучать рассудок животных, проводя наблюдения над тем, что он называл их «способностью к экстраполяции». Эта способность позволяет, например, предугадывать, как будет перемещаться преследуемая жертва. Однажды в ходе очередной серии полевых наблюдений Крушинский обратил внимание, как ведет себя его любимая собака, загнавшая в кусты куропатку. Кустарник был плотный, собака не могла в него забраться, поэтому она сразу же обежала кусты и стала ждать, когда птица покажется из них. По мнению Крушинского, это был явный признак того, что собака – равно как и многие другие животные, за которыми он наблюдал, – может предвидеть будущие события, что требует хотя бы элементарных умозаключений. Чтобы экстраполировать, животные должны учиться на опыте, а это значит, что помимо генов поведение животных определяется их средой обитания и жизненным опытом{29}.

Вдумчивый исследователь эволюции поведения животных, Крушинский проводил сравнительный анализ «мыслительных способностей» волков и собак и доказывал, что в ходе одомашнивания собаки стали в общем менее разумными. По его теории, это произошло из-за того, что собакам меньше приходится заботиться о выживании, а вот волки должны быть всегда начеку, им нужно использовать всю свою сообразительность, чтобы избежать гибели. Уже потом было установлено, что домашние собаки на самом деле ничуть не глупее своих диких родственников, а их поведенческий репертуар даже шире, чем у волков или диких собак. Отсутствие страха перед людьми позволяет собакам гораздо успешнее адаптироваться к сложной среде обитания.

Крушинский изучал и других животных, собрав огромный массив данных о том, какой сложной может быть их социальная жизнь, какими изумительными адаптивными способностями они обладают. Ученый проводил великолепные полевые исследования. В одной из статей Крушинский описывал наблюдения за тем, как большой пестрый дятел использует деревья в качестве орудий труда. Птицы закрепляют шишки в отверстиях древесных стволов, причем таким образом, что размер дыры позволяет плотно удерживать шишку, пока дятел извлекает из нее семена. В отличие от других бихевиористов, категорически отрицавших существование у животных эмоций, Крушинский упрямо писал о проявлениях чувств, которые ему пришлось у них наблюдать. Например, ученый утверждал, что африканские гиеновидные собаки живут особыми сообществами и держатся эти сообщества за счет «дружеских взаимоотношений».

Дмитрий Беляев был дружен с Крушинским, восхищался его работами и, поскольку эксперимент по доместикации лис требовал тщательных этологических наблюдений, однажды отправился к нему в университет на Воробьевых горах за советом. Он искал исследователей, которые могли бы проводить каждодневную экспериментальную работу, и надеялся, что Крушинский кого-то ему порекомендует.

Они встретились в здании, где работал Крушинский, в помпезной комнате с мраморными полами, роскошными потолками, колоннами и статуями. Рассказав о своем замысле, Дмитрий объяснил, что ему нужен в качестве ассистента одаренный студент. Крушинский бросил клич, и Людмила отозвалась на его призыв сразу же, как только услышала о такой возможности. Ее дипломная работа была посвящена этологии крабов. Изучать их довольно сложное поведение было интересно, но куда заманчивее выглядела перспектива работы с лисами, ближайшими родственниками ее любимых собак, да еще под руководством такого выдающегося ученого, как Беляев. Ей очень хотелось принять участие в подобном проекте.

В начале 1958 г. Людмила пришла на первую встречу с Беляевым в Центральную исследовательскую лабораторию. Его манера держаться поразила ее. Он был не похож на тех советских ученых высокого ранга, которые позволяли себе относиться к женщинам, занимающимся наукой, высокомерно и снисходительно. Людмила, с ее доброй улыбкой, волнистыми, коротко подстриженными волосами, к тому же невысокая (чуть выше полутора метров), выглядела даже моложе своих лет. Однако Беляев общался с ней как с равной. Она запомнила пронзительный взгляд его голубых глаз, в которых отражались не только ум и энергия, но и необычайное понимание собеседника. Беляев попросил ее рассказать о себе, но казалось, что он уже успел проникнуть к ней в душу, как будто они были знакомы всю жизнь. Людмила почувствовала себя полностью захваченной этим разговором. Казалось большой удачей и привилегией, что этот экстраординарный ученый доверился обычной студентке и рассказывает о сути своего смелого замысла. Никогда прежде не встречала она такое необычное сочетание уверенности и душевной теплоты в человеке.

Дмитрий поделился с Людмилой своими самыми сокровенными замыслами: рассказал о том, что хочет превратить лисицу в собаку. Чтобы понять, сможет ли Людмила творчески подходить к своим обязанностям в эксперименте, Дмитрий предложил ей такую задачу: «Представьте, что вы работаете на ферме, где содержится несколько сотен животных, из которых нужно отобрать всего 20 для участия в эксперименте. Как вы это сделаете?» Людмила не только никогда не работала с лисами, но и имела самое смутное представление о том, как устроена звероферма и какой прием ее может там ожидать. И все же, чтобы не выглядеть неуверенно, постаралась выдвинуть хоть какие-то предложения. «Можно попробовать разные способы, – сказала она, – например, побеседовать с людьми, работающими с лисами, прочитать все, что по этому вопросу имеется в литературе». Беляев сидел и слушал Людмилу, прикидывая, насколько она окажется способной к работе и к разработке методов исследования. Ей придется не только строго следовать уже имеющимся методикам, но и изобретать новые подходы. Наконец, готова ли она на переезд из Москвы в Новосибирск, в Академгородок? Решится ли полностью изменить свою жизнь?

Дмитрий не стал скрывать и то, что работа такого рода может быть не только рискованной, но и по-настоящему опасной. Чтобы не привлекать внимания приспешников Лысенко, они будут говорить, что проводят исследования по физиологии лис. Ни слова о генетике, по крайней мере на первых порах! При необходимости он, Беляев, сможет защитить ее от нападок. Но Лысенко и его сторонники все еще сильны. Что им стоит – в назидание остальным – расправиться с коллективом генетиков из далекой Сибири, разрушить их карьеру, запятнать репутацию. Это понимали все, понимала и Людмила. И все же она была тронута тем, как Беляев предостерегает ее обо всем, что может случиться.

А еще он предупредил, что ее научная карьера может сложиться весьма непросто. Глядя Людмиле прямо в глаза, он серьезно и прямо говорил, что этот эксперимент вполне может не принести никаких значимых результатов. Конечно, Беляев надеялся на успех и верил в него, но в любом случае надо будет ждать очень долго, может быть, всю жизнь. Людмиле предстояло отбирать для последующего разведения самых послушных лис и из поколения в поколение отмечать мельчайшие детали, касающиеся изменений в их физиологии и поведении. К тому же, пока в Академгородке не оборудована экспериментальная площадка, ей придется много времени проводить в разъездах по удаленным зверофермам. В будущем Беляев рассчитывает создать звероферму при Институте цитологии и генетики, но на это тоже понадобится время.

Людмила тщательно обдумывала каждое его слово, но серьезных сомнений у нее не было. Было ясно, что такая работа – это непростой вызов, да и требования у Беляева весьма высоки. Но это могло лишь вдохновить ее.

Она была женщиной очень душевной и простой, но в то же время обладала немалой энергией и решительностью. Людмила настойчиво продвигалась к своей цели – стать исследователем – и преуспела на каждом этапе своего пути, хотя в советской науке тех лет полностью доминировали мужчины. А ей хотелось ни много ни мало сделать по-настоящему прорывную научную работу. Беляев сказал, что готов предоставить человеку, которому он доверяет, максимальную степень свободы и самостоятельности в создании собственной методики работы с лисами, и это было очень заманчиво. Позже Людмила скажет, что она вытянула «счастливый билет» – возможность не только войти в первое поколение сотрудников нового наукограда, который станет центром советской науки, но и провести выдающееся исследование в сотрудничестве с замечательным ученым. В этом она не сомневалась. Это можно было прочитать в гипнотизирующем взгляде Беляева. И Людмила ему полностью доверилась.

Никогда раньше она не думала о том, чтобы оставить столицу ради жизни в Сибири. Людмила выросла под Москвой и очень любила этот город. Здесь жили все ее родственники, все по-настоящему близкие люди. К тому же она была замужем, у нее была дочь Марина, а это очень непросто – взять и увезти ребенка так далеко. И кто знает, сможет ли ее муж Володя, авиамеханик, найти подходящую для себя работу? И какие бытовые условия ждут их в Сибири? О жизни в Академгородке Людмила знала лишь то, что он расположен где-то в глубине Сибири и что большую часть года там очень холодно. И все же она чувствовала, что должна ехать. Муж полностью поддержал ее и нисколько не сомневался в перспективах своего трудоустройства. К счастью, и мать Людмилы согласилась приехать, как только они устроятся на новом месте, и присматривать за ребенком, пока дочь будет работать. Весной 1958 г. семья погрузилась на поезд, идущий по Транссибирской магистрали, и направилась к своему новому дому.

В Академгородке пока не находилось места, где Беляев смог бы организовать экспериментальную лисью ферму. Научный городок еще только строился, и даже у Института цитологии и генетики до сих пор не было собственного здания, не говоря уже о пространстве для размещения нескольких сотен лисиц. Людмиле пришлось начинать свою экспериментальную работу на базе промышленных звероферм. У Беляева за долгие годы работы установились прочные дружеские отношения со многими из заведующих этими фермами, такими как Нина Сорокина. Но ферма в Кохиле была слишком мала для подобного эксперимента да и располагалась далеко. Людмиле надо было найти другие варианты.

Осень 1959 г. она провела, путешествуя на неспешных поездах по обширным пространствам сибирской глубинки, переезжая из деревни в деревню, бывая в местах, почти не затронутых современной жизнью. Сходя с поезда на полустанках, окруженных дремучими лесами, Людмила шла по бездорожью к разбросанным там и тут зверофермам в поисках наилучшей площадки для начала эксперимента.

Добравшись до фермы, она объясняла заведующему, в чем заключается суть предполагаемой работы. Ей понадобится рабочее место на ферме и свободный доступ к животным, которых предстоит протестировать на пригодность к эксперименту. Прошедших отбор будет очень немного, всего несколько процентов от многих сотен лисиц, и это будут звери с самым спокойным характером. Многие сотрудники ферм искренне недоумевали, зачем кому-то пришло в голову тратить время на такое занятие. «Сначала, не зная, что меня послал Беляев, – с удовольствием вспоминает Людмила, – они, должно быть, думали, что я ненормальная. Кто в здравом уме будет заниматься поиском ручных лис!» Но стоило лишь назвать имя направившего ее человека, как все моментально менялось. «Одно лишь упоминание фамилии Беляева обеспечивало мне полное уважение».

Наконец Людмила остановила свой выбор на большом зверопитомнике под названием «Лесной». Он располагался примерно в 360 км к юго-востоку от Новосибирска, в отдаленной местности, где-то на полпути к монгольской границе. Как и все зверофермы в СССР, «Лесной» с тысячами содержавшихся там лисиц-производителей и десятками тысяч подрастающих щенков принадлежал государству. На таком масштабном предприятии с легкостью нашлось рабочее место для Людмилы и место для лис, которых она собиралась разводить. С десяток животных привезли сюда из Кохилы и других звероферм, но основная часть первой экспериментальной группы состояла из лис, родившихся здесь же, в «Лесном».

В питомнике скоро привыкли к присутствию Людмилы. Этот огромный комплекс состоял из бесчисленных рядов открытых помещений, в которых стояли клетки, многие сотни клеток. Лисы размещались в них поодиночке, многие без остановки бегали взад-вперед по своим темницам. Запах стоял ужасающий, особенно для непривычной к этому Людмилы. А еще этот непрекращающийся шум, нараставший во время кормления, оглушающая какофония визга и лая… Первое время работники питомника почти не обращали внимания на неугомонную девушку, методично подвергавшую зверей каким-то странным проверкам. У всех здесь хватало своих забот: каждый работник должен был ухаживать за сотней лис.

Людмилу, раньше не имевшую дела с лисами, потрясла их агрессивность. Поближе познакомившись с этими «огнедышащими драконами» (как она их называла), рычавшими и бросавшимися на нее, как только она подходила к их клеткам, Людмила даже стала сомневаться в успехе дела. Можно ли вообще приручить таких злобных зверей? Теперь стало ясно, почему Беляев предупреждал, что результатов эксперимента придется ждать очень долго.

По указанию Людмилы управляющий питомником согласился оборудовать особые убежища для лис, готовящихся принести щенков. В них по углам встроили деревянные ящики, заполненные стружкой, чтобы обеспечить комфорт матерям и их потомству. В природных условиях беременная лиса строит уютное логово для щенков. Обычно оно располагается между корнями дерева, или под скальным навесом, или на склоне холма. Логово всегда имеет узкий проход, который расширяется вглубь, образуя обширное центральное пространство. Укрыв здесь новорожденных детенышей, которых бывает от двух до восьми, самка остается в логове и пристально следит за ними, покуда ее партнер добывает и приносит пищу. Людмила считала, что очень важно обеспечить подобный комфорт и своим животным.

Весной 1960 г. был сделан следующий шаг. Около дюжины лис доставили в «Лесной» из Кохилы, где Нина Сорокина и ее сотрудники проводили пилотный эксперимент. К этому времени в Кохиле вырастили восемь экспериментальных поколений. Произошедшие за это время изменения в поведении лис были, честно говоря, незначительными. Лисы, привезенные из Эстонии, казались лишь чуточку спокойнее местных животных – за исключением двух, значительно менее агрессивных, чем остальные. Людмилу они поразили. Они даже позволяли людям брать себя на руки. Эти две лисы, гораздо больше похожие на собак, чем все остальные животные на ферме, вселяли уверенность в успехе начатого дела. Людмила дала им имена – Ласка и Киса. С этой поры каждое экспериментальное животное получало кличку, и прозвища лисят начинались с той же буквы, что кличка их матери. Все последующие годы коллеги Людмилы и работники экспериментальной зверофермы будут развлекаться, придумывая эти имена.

Первое, что предстояло сделать Людмиле в «Лесном», – максимально увеличить количество лис, включенных в эксперимент. Их предстояло отобрать из многочисленного поголовья, живущего в питомнике. Поэтому исследовательнице приходилось четыре раза в год посещать «Лесной». Сначала в октябре, чтобы подобрать пары из самых неагрессивных лис для скрещивания, потом в конце января – пронаблюдать за процессом спаривания. Третий визит – в апреле, чтобы осмотреть новорожденных лисят, и, наконец, в июле провести новые наблюдения за тем, как они взрослеют. И так год за годом. Хотя «Лесной» был всего в 360 км от Новосибирска, при тогдашнем состоянии советской транспортной системы каждая поездка туда была крайне утомительной. В 11 часов вечера Людмила садилась на поезд и только в 11 часов утра следующего дня прибывала в Бийск, небольшой городок, откуда на автобусе добиралась до конечной точки своего маршрута.

В «Лесном» каждый день, начиная с 6 часов утра, Людмила методично обходила одну клетку за другой. На руках у нее были такие же толстые защитные перчатки, которые Нина Сорокина использовала у себя в Кохиле, и Людмила так же наблюдала, как звери реагируют на то, как она подходит к их клеткам, как стоит напротив закрытой дверцы, как медленно открывает ее, как просовывает внутрь палку. Поведение каждой лисы в каждый из этих моментов оценивалось по четырехбалльной шкале, и те животные, которые получали наивысшую сумму баллов, обозначались как самые спокойные. Тестировать каждый день десятки животных было очень утомительно – и физически, и морально.

Лисы в большинстве своем агрессивно реагировали на ее приближение и на попытки просунуть палку в клетку. Людмила нисколько не сомневалась, что они бы с удовольствием откусили ей руку, будь для этого хоть малейшая возможность. Значительно меньшее число животных при ее появлении в страхе забивались вглубь клетки. Они тоже очень нервничали. И лишь единичные лисы вели себя относительно спокойно. Они наблюдали за действиями Людмилы, но никак не реагировали на них. В итоге из всего многочисленного поголовья для участия в эксперименте было отобрано около 10% лис, к которым добавилась партия, привезенная из Кохилы.

Ближе к полудню Людмила шла в небольшую деревенскую столовую, где подавали прекрасный борщ, тефтели и блины. А потом ей снова нужно было возвращаться на ферму и проводить долгие часы со своими подопечными. Вечером в маленькой комнате, которую ей предоставили в конторе питомника, она подробно записывала свои наблюдения. Только к 11 часам ее ждал ужин на кухне в веселой компании сотрудников фермы. Но большую часть дня приходилось проводить наедине с лисами, и, хотя Людмила постепенно налаживала с ними контакт, все-таки чувствовала себя довольно одиноко.

Приехав в январе 1960 г. в «Лесной», чтобы пронаблюдать за первым спариванием отобранных лис, Людмила столкнулась с неожиданной проблемой. Еще в октябре она составила подробный план, расписав, кого с кем скрестить так, чтобы самые спокойные самцы образовали пару с самыми спокойными самками, и при этом избежать инбридинга. Большинство пар оказались подобраны удачно, однако некоторые самки отвергли предложенных им партнеров, и Людмиле пришлось в срочном порядке искать им замену, а это было очень непросто. Она не могла подвести Беляева. Пришлось проводить долгие часы в неотапливаемом помещении при температуре, регулярно падавшей ниже –40, а то и –50 °С. Людмила ужасно скучала по мужу и дочери. Зная, что в ее отсутствие Марина находится под присмотром бабушки, она все-таки сокрушалась, что приходится пропускать так много волнующих моментов в развитии ребенка. Даже позвонить домой удавалось редко. На ферме не имелось телефона, а часто пользоваться личным телефоном директора зверофермы для междугородных переговоров было неудобно. Да и письма из «Лесного» в Новосибирск и обратно доставлялись медленно и не всегда надежно.

По счастью, посещения «Лесного» весной и летом принесли ей больше удовольствия. В апреле было так чудесно наблюдать, как щенки, только-только открывшие глаза, выбираются из своих убежищ. Лисята, как и детеныши многих млекопитающих, выглядят очаровательно. При появлении на свет они чуть больше человеческой ладони и весят всего около 120 граммов. Поначалу щенки совершенно беспомощны. Слепые и глухие, они открывают глаза только через 18–19 дней после рождения и в этом возрасте похожи на маленькие меховые шарики.

В естественной среде обитания на четвертой неделе жизни лисята начинают днем боязливо вылезать из нор, куда возвращаются только для сна. Сперва они держатся гурьбой, играя, покусывают друг друга или катаются по земле. Их матери бдительно наблюдают за всем происходящим. Вскоре зверьки становятся все более озорными, а их игры – более энергичными. Они набрасываются на собратьев, кусают друг дружку за хвосты и уши. К началу лета у матерей прекращается лактация, и норы пустеют. Игры повзрослевших щенков в это время куда более агрессивны. В их среде устанавливается иерархия, один-два лисенка становятся доминантами. До самой осени детенышей кормят родители, а потом им приходится учиться добывать корм и самим заботиться о себе. Тогда и распадается лисья семья. Щенки разбегаются кто куда, расходятся и родители, чтобы к следующему январю отыскать себе новую пару.

Чтобы имитировать нормальный процесс выращивания потомства, Людмила не отнимала щенков от матери, и первые два месяца жизни они проводили вместе в своем убежище. Весь первый месяц лисята, как и в дикой природе, не выходили наружу. Когда же начали выбираться на белый свет, им позволялось выходить во двор за сараями и проводить часть дня в играх.

Людмила приехала в «Лесной» в апреле, всего через несколько дней после рождения лисят. Она составила подробнейшие характеристики каждого из них, записывая окрас шерсти, размер, вес и даже самые мелкие особенности их развития: когда у них открываются глаза, когда они начинают слышать, когда приступают к первым играм.

К июню, когда она снова навестила «Лесной», двухмесячные лисята стали неотразимо очаровательными. Казалось, что они наслаждаются играми, катаясь друг с дружкой в пыли. Встретив взгляд их широко открытых глаз, Людмила не могла не улыбнуться, настолько обаятельны были эти детеныши. И каким же удивительным образом изменится их поведение, когда они повзрослеют.

Все говорило о том, что эксперимент протекает успешно. Но, хотя Людмиле нравилось проводить время в обществе лис, работа была очень нелегкой. Ее угнетали частые отлучки от дочери, и она порой задумывалась, не переключиться ли на другой научный проект в стенах института.

Однажды на обратном пути из второй зимней поездки в «Лесной» Людмила стояла на маленькой станции Сеятель, терпеливо ожидая автобуса до Академгородка. Помещение станции едва отапливали, хотя мороз был ниже –40 °С. И тут она услышала объявление, что рейс откладывается еще на несколько часов. Ну, хватит с нее! Людмила твердо решила, что завтра же пойдет к Беляеву, откажется от участия в эксперименте и вместе с семьей уедет в Москву. Но уже на следующее утро, после кружки горячего кофе, поняла, что не может так поступить. Она успела влюбиться в свою работу.

Миновал еще один сезон размножения, в январе 1961 г. появилось на свет второе сибирское поколение щенков. Теперь в экспериментальной группе лис было около 100 самок и 30 самцов. Некоторые из лисят второго поколения так доверчиво относились к людям, что позволяли Людмиле и сотрудникам фермы брать себя на руки, совсем как Ласка и Киса из Кохилы. И все же пока это были скорее исключения. Большинство детенышей, вырастая, оказывались лишь немного спокойнее обычных чернобурок и нередко демонстрировали страх или агрессию по отношению к людям. Работая с ними, нельзя было забывать про защитные перчатки.

И все же у Людмилы росла уверенность в том, что эксперимент приносит плоды. Это было ясно не только потому, что в каждом новом поколении число неагрессивных лис становилось больше, но и потому, что менялось поведение сотрудников фермы по отношению к этим ручным зверям. В «Лесном» в помощь Людмиле выделили нескольких работниц. Теперь, принося лисам корм или чистя их клетки, они порой ласкали ручных лис, проводя с ними больше времени, чем обычно. Было видно, что между людьми и животными возникает взаимосвязь. Одна из работниц фермы по имени Фая особенно полюбила ручных лис. Женщина едва сводила концы с концами, но все же каждое утро делилась завтраком со своими любимицами. Ей нравилось трепать их по шерстке и брать на руки, даже когда они вырастали и весили добрых 4,5–9 кг.

Вполне естественно ожидать подобной реакции по отношению к милым маленьким щенкам, но для Людмилы было неожиданностью наблюдать такую сильную привязанность к взрослым лисам. Она тоже не могла устоять и позволяла себе, измеряя своих подопечных, взять их на руки или ласково потрепать. Но слишком увлекаться этим нельзя. Необходимо сохранять позицию объективного исследователя, наблюдающего процессы со стороны, как это делали ее коллеги. С годами Людмила стала очень серьезно к этому относиться. В то же время она понимала, как важна для эксперимента такая привязанность к лисам у совершенно случайного человека, какую проявляла Фая. Беляев полагал, что некогда люди отбирали для разведения наиболее спокойных и доверчивых животных и это был одним из первых этапов в процессе одомашнивания. Здесь, в «Лесном», Фая по сути занималась тем же одомашниванием. Несложно представить себе, как в далеком прошлом волки, предрасположенные к общению с человеком, вызывали похожую реакцию у наших предков.

После возвращения из второй июньской поездки в «Лесной» Людмила вместе с Беляевым приступила к анализу собранных результатов. Материала накопилось очень много. Изменения, выявленные у некоторых экспериментальных животных, поражали. Внимательно осмотрев лис и сделав анализ вагинальных мазков, Людмила точно определяла для каждой самки время начала течки, открывающей короткое, в несколько дней, «окно», когда та была готова к спариванию. Данные показывали, что у некоторых экспериментальных лис это «окно» открывалось зимой чуть раньше, чем у обычных чернобурок. Кроме того, увеличилась плодовитость – в помете ручных лис насчитывалось в среднем чуть больше детенышей, чем у обычных. А ведь связь между одомашниванием и более интенсивным размножением была одной из основ беляевской теории доместикации, согласно которой бессознательный отбор неагрессивных особей стимулировал все остальные изменения приручаемых животных. Поэтому даже относительно слабое изменение специфичного для вида репродуктивного цикла подтверждало идею Дмитрия Беляева. Похоже, что им удалось по-настоящему инициировать процесс одомашнивания, а не просто создать поголовье наполовину прирученных лис.

Глава 3

Хвост Уголька

В апреле 1963 г., вскоре после того, как на свет появилось четвертое поколение ее подопечных, Людмила Трут приехала в «Лесной» проводить плановые наблюдения. У лисят только-только открылись глаза, они недавно начали выбираться из своих убежищ и делать первые шаги в этом мире. Им было всего три недели, но они уже представляли собой настоящие сгустки энергии. Каждую минуту, если только они не были заняты едой, лежа рядком у живота своей родительницы, лисята рыскали вокруг своих жилищ, накидывались друг на друга и, радостно взвизгивая, таскали братьев и сестер за хвост. Маленькие лисята ничуть не менее очаровательны, чем щенки или котята. Неотенические черты их облика – непропорционально большие головы и глаза, покрытое пушком тело, округлые мордочки – почти всегда побуждают людей прикоснуться к детенышу, приласкать его. Даже Людмила порой поддавалась таким порывам, но старалась сопротивляться им, чтобы не выходить из роли простого наблюдателя.

По нескольку раз в день совершая обходы и осматривая примерно три дюжины лисят, рожденных от самых спокойных матерей, Людмила внимательно наблюдала, как они реагируют на ее приход, прячутся или нет, боятся ли ее прикосновений. Она вела записи, отмечая рост и вес щенков, цвет их шерсти, анатомические особенности и состояние здоровья. Однажды, осматривая очередной выводок, Людмила заметила, что лисенок по кличке Уголек энергично виляет хвостиком. Это зрелище наполнило Людмилу радостью: Уголек вел себя как обычный веселый щенок. Значит, ее лисы и вправду становились все больше похожи на собак! Ни один другой детеныш в этом выводке не умел так выражать свои эмоции, а Уголек как будто призывал Людмилу и радовался ее приходу.

До тех пор считалось, что никакие другие животные не виляют хвостом при виде человека; это было чертой, присущей исключительно домашним собакам. Лисам это совсем не свойственно ни в природе, ни в условиях неволи, да и ни один лисенок в «Лесном», кроме Уголька, не вел себя так. Взрослые лисы делают взмахи хвостом при встрече с сородичем или чтобы стряхнуть с себя блох и других паразитов, но никогда не поступают так при приближении человека.

Людмила быстро взяла себя в руки. Так, не нужно спешить с выводами, по крайней мере пока. Виляя хвостом, Уголек явно приветствовал ее, но требовались дополнительные наблюдения, чтобы убедиться, что это не простая случайность. Нужно посмотреть, как он встретит ее во время следующего обхода. И все же она очень волновалась. Такая реакция могла оказаться первым признаком возникающего «собачьего» поведения, и Людмила надеялась, что другие лисята будут вести себя похожим образом. Однако в то утро ничего подобного она не увидела. Как и на другой день, и в течение следующих двух недель. Один Уголек продолжал вилять хвостом, и не было сомнений, что он ведет себя так, когда Людмила подходит к нему. На приближение других работников фермы лисенок также реагировал взмахами хвоста.

Может быть, это просто аномалия? Или им с Беляевым все-таки удалось получить доказательство того, что поведение животных формируется на генетической основе? Если верить Ивану Павлову и сторонникам бихевиоризма, все формы поведения собак по отношению к человеку возникают на основе условных рефлексов, таких как выделение собакой слюны в ответ на звук колокольчика в опытах Павлова. Но для этого нужно, чтобы стимул, ассоциированный с определенной формой поведения, воздействовал на животное многократно, раз за разом. Американский психолог Б. Ф. Скиннер, один из самых влиятельных последователей Павлова, описал другую форму научения, названную им оперантным обусловливанием. В своих знаменитых опытах с крысами Скиннер показал, что для такого научения необходимо вознаграждать животное за совершение им определенного действия. Крысы получали подкормку после того, как нажимали лапкой на клавишу: сперва случайным образом, но, раз за разом получая за это лакомство, крысы начинали нажимать на клавишу вполне осознанно. Именно такой способ используется при дрессировке животных – от собак до тюленей, от дельфинов до слонов. Но какое «обусловливание» заставляло вилять хвостом Уголька? Он делал это абсолютно спонтанно, заметив приближение человека. Этот лисенок мог стать первым в череде лис, проявляющих, как и предсказывал Беляев, новые, «собачьи» формы поведения. В то же время, если подобное новое действие выполняет, пусть даже неоднократно, одна-единственная особь, это вполне может оказаться случайностью. Нужно было проверить, передаст ли Уголек свою особенность по наследству, или, может быть, в следующих поколениях виляющих хвостом лисят станет больше.

Других особенностей поведения в поколении Уголька Людмиле обнаружить не удалось, но она заметила, что в целом эти лисята вели себя гораздо спокойнее, чем детеныши предыдущих поколений. Кроме того, у большего числа самок течка наступала на несколько дней раньше, чем у лис в природе. Все это еще раз доказывало, что эксперимент приносил новые важные результаты.

Как ни хотелось Людмиле поскорее поделиться с Дмитрием этой новостью, предстояло дождаться возвращения в Новосибирск. Каждый раз после ее приезда он назначал встречу у себя в кабинете для обсуждения результатов. Это была сравнительно редкая возможность тесно пообщаться и проанализировать собранные данные, обменяться мыслями о том, что они могут значить. Беляеву очень хотелось вплотную заняться экспериментом, но он оставался директором института и сумел выкроить время лишь для двух коротких поездок в «Лесной». Поэтому встречи с Людмилой были так важны для него.

Дмитрий приглашал ее в кабинет и просил секретаршу заварить его любимый чай – смесь индийского и цейлонского, полторы ложечки сахара на стакан. Беседа начиналась с расспросов о семье Людмилы, о муже, дочери и матери. Беляев понимал, что им непросто даются частые отлучки Людмилы. Потом разговор переходил на дела самой Людмилы. Беляев, человек в высшей степени целеустремленный, способный работать в лихорадочном темпе, никогда не забывал о сотрудниках. Он прекрасно понимал, с каким трудом Людмила переносит долгие разлуки с домашними и особенно с дочерью, тогда еще совсем малышкой. Сама Людмила вспоминает, что «когда мне становилось тяжело на душе, он [Беляев] сразу же это чувствовал. Стоило мне только заговорить, и он с первого слова понимал, что я хочу сказать».

На этот раз Людмила с удовольствием сообщила Беляеву интригующие новости. Она рассказала, что в новом поколении оказалось больше неагрессивных животных, чем раньше, и о том, что у некоторых самок отмечается удлинение репродуктивного периода. Под конец она поведала о виляющем хвостом Угольке. Беляев согласился, что это может быть крайне важно. Поведение лисенка показывало, что Уголек проявляет новый вид эмоциональной реакции на человека. Если другие лисята начнут вести себя так же, это может оказаться большим шагом вперед в процессе доместикации. Конечно, предстояло собрать больше надежных доказательств, но, даже если обобщить уже полученные результаты, они могут быть достаточно убедительными для представления их мировому научному сообществу. Международный генетический конгресс, который должен был состояться в 1963 г. в Гааге, давал для этого прекрасную возможность.

Впервые за много лет, прошедших с момента прихода к власти Лысенко, советское правительство разрешило участвовать в конгрессе делегации настоящих генетиков – явный признак того, что звезда «народного академика» закатилась. Международные конгрессы по генетике проводились раз в пять лет. Такое событие никак нельзя было пропустить, и Беляев не сомневался, что сможет принять в нем участие.

Несколько последних лет генетики плечом к плечу с другими представителями научного сообщества продолжали бороться с Лысенко. В 1962 г. три самых уважаемых в СССР физика объединились, чтобы публично раскритиковать труды Трофима Лысенко. Он еще два года проработал директором Института генетики, но был снят с поста после того, как в 1964 г. физик Андрей Сахаров разгромил его в своей речи на Общем собрании Академии наук СССР. Сахаров обвинил Лысенко в «позорной отсталости советской биологии», в «оклеветании, аресте и даже гибели многих подлинных генетиков». Вскоре после этого правительство официально осудило Лысенко и отвергло его труды. Беляева, как вспоминает его жена, эти новости потрясли. Наконец-то советская генетика могла начать наверстывать потерянное в последние десятилетия.

В докладе на конгрессе в Гааге Беляев изложил положенную в основу эксперимента с лисами гипотезу о том, что отбор по признаку неагрессивности мог стать стимулом к доместикации. Беляев подробно рассказал, как идет исследование, сообщил о результатах пилотного эксперимента в Кохиле и о том, что им удалось узнать в последнее время. Это произвело большое впечатление на аудиторию – никому еще не приходилось слышать о подобных экспериментах по одомашниванию. Идея была весьма смелой. Среди слушателей доклада был Майкл Лернер из Калифорнийского университета в Беркли, один из ведущих мировых генетиков. После доклада он подошел к Беляеву, представился, и они вдвоем продолжили обсуждать детали эксперимента, размах и оригинальность которого поразили американца. Впоследствии между ними завязалась переписка, в которой ученые обменивались сведениями о своих текущих исследованиях. Дмитрию Беляеву выступление на конгрессе дало возможность познакомить западных генетиков с проводимым им экспериментом, и не было никого, кто мог бы помочь этому знакомству лучше, чем Лернер. В своем учебнике по селекции животных, опубликованном несколько лет спустя, он рассказал о беляевском эксперименте. Эта книга стала одним из основных пособий для селекционеров, и Беляев признался другу, что он был очень рад «найти ссылки на свою работу»{30}.

В те времена советским ученым было очень непросто добиться признания своих заслуг за рубежом. Они уже могли читать статьи о проводимых на Западе исследованиях, кое-кому даже позволяли участвовать в международных научных конференциях, однако холодная война была в самом разгаре, и власти СССР всячески затрудняли советским ученым публикацию статей в журналах капиталистических стран. Время от времени им удавалось информировать о своей работе зарубежных коллег, когда те приезжали в Советский Союз, но большая часть их исследований оставалась неизвестной за границей.

Сотрудники Беляева остро переживали свою изолированность, и их начальник вполне разделял эти чувства. Генетика делала большие успехи, а Дмитрий не мог обеспечить коллегам возможность свободно публиковаться в заграничных журналах. Но по крайней мере он мог создать им условия для проведения исследований и немало потрудился, чтобы сделать Институт цитологии и генетики исследовательским центром высочайшего уровня. Этого и ждал от него Дубинин, назначая в свое время Беляева своим помощником. Беляев оказался сильным руководителем, способным привлекать талантливых ученых. Эксперимент с лисами был одним из важных научных проектов, осуществлявшихся тогда в институте. Проводились также исследования в области фундаментальной генетики, например создание большой коллекции хромосомных наборов разных видов живых организмов. Кто-то изучал структуру и функционирование живых клеток. Еще одна группа генетиков занималась селекцией зерновых культур.

Другой заботой Беляева стало укрепление корпоративного духа, сплочение всех сотрудников института – и ученых, и технического персонала. Это было непросто, потому что строительство отдельного здания Института цитологии и генетики застопорилось на несколько лет и 342 его сотрудника – ученые, инженеры, студенты – были разбросаны по пяти зданиям в разных частях Академгородка{31}. Только в 1964 г. Беляев, используя все свои способности лавирования в мутных политических водах, сумел сдвинуть дело с мертвой точки. Стройка наконец возобновилась, но тут же очень влиятельный в те годы Вычислительный центр Академгородка начал добиваться, чтобы строение досталось ему. Беляев и здесь одержал верх. Когда здание было достроено, он, не дожидаясь торжественного открытия, велел своим сотрудникам «явочным порядком» занимать помещения. Переезд совершился очень быстро, за субботу и воскресенье. Когда начальство Вычислительного центра опомнилось, ему осталось только принять свершившийся факт{32}.

Время на занятия наукой оставалось у Беляева только по вечерам, когда заканчивались дневные административные хлопоты. Он приглашал к себе группу научных сотрудников или студентов для обсуждения текущих исследований. После традиционного возгласа «Вот и ночь, пора заняться наукой!» Беляев просил секретаршу созвать коллег на рабочее совещание. Да, им приходилось надолго задерживаться на работе, но дело того стоило. Совещания проходили всегда очень оживленно. Секретарша вспоминает, что из кабинета ее шефа доносились то крики, то взрывы хохота. Такие дискуссии – вполне в стиле Беляева. Они очень напоминали заседания «Дрозсоора» в группе Четверикова, на которых он бывал в детстве со своим старшим братом.

Нередко собирались на дому у Беляева, благо жил он в двух шагах от института. Светлана, его жена, предлагала гостям вкусный ужин, и они начинали дискуссию в девять часов вечера, за едой. Беляев, уже не в привычном темном костюме и при галстуке, а одетый по-домашнему, порой начинал разговор с какой-нибудь истории. «Он был отличным рассказчиком и актером, – вспоминает его студент, а позже коллега Павел Бородин. – Не просто пересказывал какое-нибудь происшествие, а передавал его, живо изображая действующих лиц». После ужина все поднимались наверх, в кабинет хозяина, чтобы продолжить беседу или поработать над статьей.

Людмиле очень нравилось участвовать в этих встречах и обсуждать с коллегами интригующие результаты, которые приносил эксперимент с лисами. Уже первые итоги этой работы вызвали общее удивление, и теперь каждый спешил предложить свою идею для их объяснения. Прошло совсем немного времени, и Людмила преподнесла коллегам нечто еще более удивительное.

В 1964 г. наблюдения за очередным (пятым) поколением лис не выявили новых серьезных изменений. Потомки Уголька, которому Людмила к январю подобрала подругу из числа ручных лис, хвостами не виляли. Другие лисята из пятого поколения – тоже. Впрочем, все большее число детенышей почти не проявляло агрессивности к людям.

Все изменилось с появлением на свет шестого экспериментального поколения. Приехав в апреле 1965 г. в «Лесной», Людмила обнаружила, что щенки демонстрируют еще одну замечательную форму вполне собачьего поведения. Когда она подходила к их вольерам, они прижимались к передней стенке, как бы стремясь уткнуться мордочкой в ее руки, или же ложились на спину, явно приглашая Людмилу почесать им живот. Когда она входила внутрь вольера, лисята принимались лизать ей руки, а когда направлялась к выходу, начинали разочарованно скулить. Им явно не нравилось, что Людмила уходит. Точно так же они вели себя по отношению к работникам фермы. Как и в случае с виляющим хвостом Угольком, никто и никогда не наблюдал ни у диких, ни у живущих в неволе лис такой реакции на человека. Лисята часто скулят, требуя пищи или внимания от своих матерей, но кто бы мог подумать, что они станут таким способом привлекать внимание людей! И уж конечно, никто никогда не видывал, чтобы лисята лизали руки работницам зверофермы. Их желание контакта с человеком было таким настойчивым, что Людмиле было жалко разочаровывать детенышей. Она стала чаще возвращаться к вольерам и проводить больше времени с подопечными. Не было никаких сомнений в том, что эти лисята, едва научившиеся ходить, настойчиво требуют общения с людьми{33}.

Небольшую группу лис, демонстрирующих новые формы поведения, Дмитрий и Людмила стали называть «элитой». Остальные животные были распределены по трем категориям. Лисы, проявлявшие «злобно-трусливую» реакцию на человека, отнесли к III классу. В класс II попали особи, позволяющие прикасаться к себе, но не проявляющие никакой эмоциональной реакции на экспериментатора. Лисы I класса были дружелюбны, виляли хвостом или поскуливали. А вот «элитные» животные, класс IЭ, вдобавок ко всему активно привлекали внимание людей; они обнюхивали и лизали Людмилу, когда она приходила провести наблюдения. Лисы явно добивались контакта.

На следующий сезон снова было получено потомство от Уголька, но, вопреки надеждам Людмилы, никто из этих лисят не вилял хвостом. Зато на следующий, 1966 год, когда Уголек в третий раз стал отцом, несколько его отпрысков стали вести себя похожим образом. Значит, Уголек не был аномалией, он был первопроходцем. У Людмилы и Дмитрия появилось доказательство, что эта форма поведения передается по наследству. В седьмом экспериментальном поколении уже несколько щенков демонстрировали собачьи повадки вроде лизания рук или приглашения почесать им брюшко, но только прямые потомки Уголька умели вилять хвостом. В разных помётах изменения проявлялись по-разному. С генами некоторых из наиболее одомашненных лис явно что-то происходило, и это «что-то» заставляло их проявлять целый букет совершенно новых форм поведения. Все большее число лисят Людмила относила к элитной категории. Если в шестом поколении «элита» составляла 1,8%, то в седьмом – почти 10%. В восьмом поколении хвосты уже не только неистово виляли: у некоторых лис они стали совсем по-собачьи закручиваться кольцом.

Особенно замечательным оказалось то, что столь разнообразные и многочисленные новшества в поведении животных проявлялись на довольно ранних стадиях онтогенеза. Естественный отбор стабилизирует программу развития организма, и если уж какой-то признак оказался включен в нее, впредь он остается почти неизменным. Это особенно характерно для начальных стадий развития организма, критически важных для выживания животного. Вот почему детеныши лис открывают глаза и впервые выходят наружу из норы в соответствии с неким достаточно жестким «расписанием». Но потомки прирученных лис нарушили и это правило. Как показали тщательные наблюдения, проведенные Людмилой, они начинали реагировать на звуки на два дня, а открывать глаза на день раньше, чем обычно. «Как будто им не терпится поскорее начать общаться с людьми», – думала она.

Продолжая наблюдения за ведущими себя по-новому детенышами, Людмила пришла к выводу, что они не только отличаются необыкновенными повадками, но и значительно дольше, чем обычно, сохраняют типичное для них «щенячье» поведение. Детеныши лис, как и почти всех других млекопитающих, существа игривые, любопытные и относительно беззаботные. Но когда им исполняется примерно 45 дней, их поведение резко меняется, что наблюдается и в естественной среде обитания, и при клеточном содержании. К этому времени в природе лисята начинают осваивать мир на свой страх и риск. Они становятся гораздо более тревожными и осмотрительными. А вот у экспериментальных животных период детской шаловливости и любопытства растягивается почти на три месяца, и даже после этого подросшие «элитные» лисята проявляют меньше беспокойства и больше игривости, что не типично для их вида. Эти ручные звери как будто не хотят взрослеть.

Итак, менее чем за десять лет эксперимент дал гораздо больше, чем Беляев ожидал вначале. Наконец-то настал подходящий момент для организации специальной зверофермы на базе института и расширения исследований. Собственная ферма позволила бы содержать большее количество лис, а Людмила наблюдала бы их ежедневно, а не четыре раза в год. Беляев смог бы выделить ей в помощь лаборантов и студентов, технические возможности стационара позволяли глубже изучить генетические изменения, происходящие у экспериментальных лис. И наконец, Беляев сам получал возможность регулярно посещать животных. Ему так и не удалось часто выезжать в «Лесной». Он был слишком загружен административной работой и тратил много времени на выступления на конференциях и чтение лекций. Полученные в «Лесном» данные имели такое важное значение, что можно было оправдать расходование немалых средств на обустройство и содержание экспериментальной фермы. Беляев стал теперь такой «важной шишкой», что мог взяться за это дело. И он начал поиски места, где можно было бы устроить ферму.

Однажды в мае 1967 г., когда Дмитрий Беляев погрузился в привезенные данные о седьмом поколении лис, он пригласил Людмилу в свой кабинет. Он выглядел явно взволнованным, по его словам, не спал всю ночь, осмысляя новые результаты, и в конце концов у него появилась идея о том, что же именно вызывает изменения, происходящие с лисами. Дмитрий попросил Людмилу созвать сотрудников института в его кабинет. Когда все расселись по местам, Беляев сказал им: «Друзья мои, я, кажется, догадался, чтó именно мы наблюдаем в нашем эксперименте по доместикации».

Беляев понял, что большинство изменений, которые им довелось наблюдать у лис, обусловлены сдвигами во времени отдельных стадий развития, задержкой или ускорением формирования тех или иных признаков. Чаще всего это проявлялось в том, что характерные щенячьи черты у экспериментальных животных сохранялись дольше обычного. Жалобное поскуливание типично для детенышей, но в норме прекращается к моменту полового созревания. Так же обстоит дело и со спокойным поведением: в первые дни и недели жизни лисята беззаботны, но, взрослея, как правило, становятся тревожными и беспокойными. В репродуктивном цикле самок тоже происходит временной сдвиг. Лисы спокойного поведения характеризуются более ранними сроками размножения, и репродуктивный сезон длится у них значительно дольше обычного.

Ученые уже знали о роли гормонов в регуляции онтогенеза и работы половой системы. Было известно и о том, как гормоны управляют уровнем стресса и возбудимости животных. Дмитрий был почти убежден, что у экспериментальных лис происходят изменения в секреции гормонов и что это событие – центральное во всем процессе доместикации. Если эта догадка верна, она объясняет и ювенильный облик одомашненных животных в сравнении с их дикими родственниками, и то, почему они ведут себя так спокойно, и почему их сезон размножения стал длиннее, чем это типично для вида.

Открытие гормонов в самом начале ХХ в. произвело настоящий переворот в физиологии. В то время ученые только-только начали собирать воедино разрозненные факты о работе нервной системы. Они полагали, что ведущим регулятором поведения животных выступает мозг. И вдруг выяснилось, что имеется еще и химическая система коммуникации, управляющая нашими телами с помощью сигналов, посылаемых через кровеносную, а не через нервную систему. Первым открытым гормоном стал секретин, участвующий в процессе пищеварения. Вскоре после этого был обнаружен адреналин (эпинефрин), получивший свое название от надпочечной железы, которая секретирует этот гормон.. За ним последовали открытия все новых и новых гормонов. В рождественский день 1914 г. был обнаружен тироксин, производимый щитовидной железой. В 1920–1930-е гг. были открыты тестостерон, эстроген и прогестерон, описана их роль в регуляции половой активности. Новые исследования показали, что изменения в уровне этих гормонов в организме могут препятствовать нормальному протеканию репродуктивного цикла. В конечном итоге открытие привело к созданию противозачаточных таблеток, которые в 1957 г. вызвали настоящий фурор.

Еще два гормона надпочечников – кортизон и кортизол – были идентифицированы в середине 1940-х гг. Вместе с адреналином кортизон и кортизол образуют группу, часто называемую «гормонами стресса», так как именно они определяют его уровень. Ученые обнаружили, что при ощущении угрозы выработка адреналина и кортизола резко повышается, вызывая физиологическую реакцию, известную как «бей или беги». В 1958 г. было объявлено о выделении гормона мелатонина, секретируемого шишковидной железой мозга. Мелатонин заведует пигментацией кожного покрова, а также играет жизненно важную роль в регуляции репродуктивного цикла и циклов сна.

Исследования показали, что лишь в самых редких случаях гормоны оказывают на организм какой-то одиночный эффект. Гораздо чаще один и тот же гормон определяет несколько различных поведенческих и морфологических признаков. К примеру, тестостерон не только участвует в формировании яичек, но и определяет агрессивное поведение, регулирует развитие мускулов, костной массы, волосяной покров тела у человека и многие другие свойства.

Изучив всю доступную тогда литературу о гормонах, Дмитрий Беляев узнал, что их действие, в свою очередь, каким-то не вполне пока понятным образом определяется генами. Он предполагал, что гены, или их комбинации, регулирующие секрецию гормонов, обусловливают многие, если не все изменения, которые наблюдаются у доместицируемых лис. Отбор лис по типу поведения каким-то образом провоцировал изменения в работе этих генов. В естественной среде генетический «рецепт производства» лисы со всеми ее поведенческими особенностями стабилизируется естественным отбором. А вот искусственный отбор самых неагрессивных лис, проводимый им и Людмилой, оказал скорее дестабилизирующее воздействие.

Почему же так происходит? Стабилизация поведения и физиологии животных, размышлял Беляев, помогает им адаптироваться к конкретной среде обитания. Естественный отбор определил оптимальный срок для спаривания, так, чтобы детеныши появлялись на свет в то время года, когда еды и солнечного света для них будет вдоволь. Окрас шерсти обеспечивает им маскировку в их естественной среде обитания, а уровень гормонов стресса оптимизирован таким образом, чтобы они могли противостоять угрозам окружающего мира. Но что произойдет, если внезапно переместить животное в непривычную для него среду, с совершенно иными жизненными условиями? Именно это и случилось с экспериментальными лисами – теперь они жили в такой обстановке, где наилучшей стратегией является доверие к человеку. Те особенности их поведения и физиологии, которые естественный отбор стабилизировал в дикой природе, перестали быть оптимальными. Их требовалось «перенастроить». По мысли Беляева, именно это давление обстоятельств и могло вызвать драматичные перемены в функционировании генов, следовательно, и в управляемых ими процессах в организме. Так начинается целый каскад последовательных изменений. И очень важно, что ключевую роль в этом играли изменения в способе и времени секреции гормонов, отвечающих за адаптацию животного к среде обитания. Позже Дмитрий добавил к этой формуле и изменения в нервной системе. Описанный им неизвестный ранее процесс Беляев назвал дестабилизирующим отбором{34}.

Людмиле и ее коллегам понадобилось время, чтобы переварить эту идею. Новая теория Беляева была радикальной. Сама мысль о том, что активность генов может изменяться без участия мутаций, едва-едва начала проникать в научную литературу. Предполагая, что некоторые из эволюционных изменений у животных происходят не путем изменения ДНК, а за счет активации и деактивации уже имеющихся генов, Беляев шел впереди многих в научном сообществе. До сих пор эксперимент по доместикации велся в научном отношении практически вслепую. Ученые не руководствовались какой-либо научной теорией. Теперь она у них была. Хотя твердых доказательств в ее пользу пока не имелось, эта теория, окажись она верной, могла бы многое объяснить. Дмитрий очень надеялся, что эксперимент с лисами рано или поздно позволит проверить его догадку.

Беляеву удалось получить хороший земельный участок, расположенный в 6,5 км от Института цитологии и генетики, в живописном окружении сосен, берез и осин. Он сам руководил строительством экспериментальной фермы. Ее предстояло возвести с нуля. Были построены пять больших деревянных вольеров, в каждом помещалось по 50 больших клеток. Для кормления лис устроили систему шкивов, позволявшую работникам фермы поднимать и опускать большие емкости с кормом. За каждым вольером была устроена огороженная площадка примерно в 10 кв. м, где звери имели возможность в определенное время дня порезвиться и поиграть. Вокруг установили полсотни невысоких смотровых вышек, с которых Людмила могла, не тревожа лис, наблюдать за ними в бинокль, фиксируя их игры и взаимоотношения друг с другом. Наконец, на ферме имелся ветеринарный пункт для ухода за больными или травмированными животными.

Поздней осенью 1967 г. Людмила организовала перевозку 50 самок и 20 самцов из «Лесного» на экспериментальную ферму. За ними последовали и другие, так что вскоре все 140 ручных лис, из которых 5–10% относились к «элите», переехали из «Лесного» на новое место жительства. Вместе с заведующим фермой Людмила подобрала небольшой штат обслуживающего персонала. Работникам предстояло дважды в день кормить зверей и выпускать их на площадки для игр. Отбор производился тщательно. Работник фермы должен был не просто не бояться лис. Нужны были люди, готовые добросовестно ухаживать за животными и даже получать удовольствие от общения с ними. Со временем выяснилось, что большинство сотрудников фермы не только ревностно выполняли обязанности, но и по-настоящему полюбили своих подопечных.

В основном это были женщины из соседней деревушки Каинская Заимка. Беляев организовал специальный автобусный рейс для их доставки на работу и домой. Когда он находил время, чтобы навестить ферму, то никогда не забывал поговорить с ними. Но такие визиты случались совсем не так часто, как ему бы хотелось. При первой встрече с работницами Дмитрий подошел к ним, представился, подал руку для рукопожатия. Одна из них вспоминает, как она, стесняясь своих огрубелых ладоней, стала отказываться, объясняя, что руки у нее сильно испачканы. В ответ на это Беляев обхватил ее ладони и сказал: «Рабочие руки никогда не бывают грязными»{35}. Женщину поразило, что руководитель такого высокого ранга, глава научного учреждения, отнесся к ней с такой теплотой.

Работницы очень скоро крепко привязались к лисам, старательно и самозабвенно ухаживали за ними. Часто их забота выходила за рамки служебных обязанностей. Внимательный уход спас жизнь многим новорожденным лисятам, которым грозила гибель от переохлаждения. Бывает, что лисы-матери сразу после рождения детенышей бросают их, оставляя щенков ранней весной на открытом воздухе. В Сибири даже в апреле температура нередко падает ниже нуля. Тогда женщины снимали с себя меховые шапки и клали в них беспомощные пушистые комочки или же прятали их у себя под одеждой, пока лисята не отогревались и не начинали шевелиться.

Иногда на ферму заглядывали посетители. Им показывали, какими покладистыми могут быть лисы, как работницы прикасаются к ним, ласково треплют. Самые смирные из лис, даже совсем взрослые, позволяли работницам брать себя на руки и прижимать к телу (что, наверное, было им даже приятно в лютый сибирский мороз). Правда, некоторые звери недовольно извивались в руках, но другие вели себя совершенно невозмутимо, словно загипнотизированные.

Были среди лис и такие, которые норовили лизнуть человеческую руку во время ежедневного обхода. Однако такое поведение старались не поощрять. Персоналу было дано строгое указание относиться ко всем подопечным по возможности одинаково, не обращая внимания на тех лис, которые громко и настойчиво добивались внимания к себе. Хотя порой противостоять этим призывам было непросто. Самые одомашненные лисы поднимали большой шум, жалобно скуля и завывая, будто пытаясь переключить внимание с соперниц на себя. Их вой означал что-то вроде: «Брось ты ее, подойди и посмотри на меня!»

У таких животных выработалась привязанность к работницам, а также к Людмиле и ее лаборантам. Эти лисы выдерживали направленный прямо на них человеческий взгляд и в ответ глядели прямо в глаза людям. У диких животных, включая представителей семейства псовых, пристальный взгляд одного члена стаи на другого обычно означает вызов, за которым следует атака. Человеческий взгляд тоже провоцирует их на нападение. А вот для одомашненных животных, таких как собаки, смотреть человеку прямо в глаза – дело обычное{36}. Теперь и экспериментальные лисы вели себя так же.

Хотя работницы избегали нежностей со своими питомцами, у них появилась привычка разговаривать с ними, употребляя клички, написанные на деревянных дощечках, висевших на каждой клетке. Некоторые женщины болтали с животными почти без умолку, проходя вдоль вольеров во время кормления или когда зверей выпускали на игровую площадку. Чем дальше, тем больше они втягивались в свою работу и все сильнее привязывались к лисам. Начиная с первого поколения лис, родившихся на ферме, работницы помогали Людмиле придумывать для новорожденных клички, а это было непросто, потому что надо было подобрать шесть-семь разных имен, да так, чтобы они начинались с той же буквы, что и кличка их матери. Эти простые женщины стали ушами и глазами Людмилы, они сразу сообщали ей, что какой-то лисенок отказывается от еды, другой, кажется, простудился, третий слишком часто чешется, а четвертый ходит как будто сам не свой. Многие работницы задерживались на работе дольше, чем полагалось, и им даже нравилось проводить как можно больше времени среди лис.

Людмила вела себя точно так же. Ее рабочий день обычно начинался в стенах института, где она анализировала и описывала собранные данные. Если Беляев был свободен, она заходила к нему, чтобы обсудить последние новости об эксперименте и спланировать дальнейшую работу. После этого Людмила отправлялась на ферму, и это была любимая часть ее рабочего дня. Первым делом надо было заглянуть к ветеринару и узнать, нет ли у лис каких-нибудь проблем со здоровьем. Потом планерка с работницами, в которых она видела гораздо больше, чем просто обслуживающий персонал. После планерки можно начинать ежедневный обход вольеров. Звери приветствуют ее появление, поднимая страшный шум и гам. Они нетерпеливо подпрыгивают в своих клетках, неистово привлекая ее внимание воем и пристально следя, как она переходит от клетки к клетке. Теперь, когда лисы жили по соседству, Людмила использовала каждый свободный час, чтобы навестить их, особенно если ей был нужен эмоциональный подъем. «В такие минуты я шла на ферму, – вспоминает она, – и общалась с лисами».

Обычно Людмила проводила на ферме по три-четыре часа в день. Это время уходило в основном на проведение стандартных наблюдений. Фиксировались поведение животных, размеры и пропорции тела, темп роста, цвет шерсти, а для щенков – такие важные события, как момент, когда они начинают видеть. Она ежедневно записывала, как животные ведут себя по отношению к ней, лаборантам и работницам. Велись специальные заметки: как лисята общаются друг с другом, кто из них виляет хвостом, а кто лижет руку человека. «Официальные» характеристики поведения определялись для каждого животного дважды в его жизни: в щенячьем возрасте и при наступлении половозрелости. Основываясь на них, можно было подобрать пары для получения следующего поколения. Но и беглые ежедневные заметки о том, как ведут себя животные, представляли большую ценность. Они давали Людмиле и Дмитрию возможность уловить мельчайшие детали и понять суть происходящих изменений.

Особое помещение на ферме было отведено для контрольной группы лис. Людмила специально создала ее, чтобы иметь образец для сравнения и определять, что именно отличает ручных лис от обычных. Важной частью исследования должно было стать сравнение гормонального уровня в двух группах животных, и особенно «гормонов стресса». Дмитрий и Людмила полагали, что именно данные гормоны играют какую-то роль в процессе доместикации. Изучать этот вопрос в «Лесном», без участия ассистента, было практически невозможно. Для взятия крови на анализ нужно, чтобы кто-то держал лису, пока Людмила с помощницами брали у нее пробу. Здесь, в Академгородке, это можно было делать систематически. И такое сложное и требующее затрат времени занятие вскоре принесло щедрые плоды.

Своя звероферма давала еще одно преимущество. Беляев наконец смог поближе познакомиться с экспериментальными лисами. При любой возможности он навещал ферму, даже если ему удавалось вырваться туда всего на несколько минут. Он особенно любил смотреть, как лисята резвятся на игровых площадках, и отмечать различия в поведении животных из контрольной и экспериментальной групп. Иногда Людмила приносила ему щенков, чтобы он мог увидеть, как они лижут человеку пальцы или валятся на спину, приглашая почесать брюшко.

Беляев просто влюбился в этих ручных лисят, не переставая удивляться, как сильно они напоминают собак. Рассказывая о них другим, Дмитрий даже изображал их повадки, точно так же, как пересказывал истории в лицах во время дружеских посиделок у него дома. По словам одного из сотрудников института, «когда он рассказывал о своих лисах, то сам менялся: вопреки своим обычным манерам, привычному тону, вел себя как лисенок, он был похож на ручную лису». Улыбаясь, Беляев крутил ладонями и широко открывал глаза, словно подражая возбужденно реагирующему детенышу. Это очень импонировало его подчиненным. Открылась совершенно новая сторона личности их начальника, показывавшая, как сильно он любит животных.

Время от времени Беляев привозил на ферму высокопоставленных посетителей – кого-нибудь из руководства Академии наук или правительственных чиновников, приезжавших в Академгородок. Все они без исключения поддавались очарованию ручных лис. Один из таких визитов Людмила особенно любит вспоминать. «Поздно вечером, когда все работницы разошлись по домам, Беляев привез знаменитого армейского генерала по фамилии Славский и заранее предупредил меня, чтобы я была наготове». Генерал был любителем порядка, его жесткая военная выправка закостенела за время долгой службы, захватившей страшные военные годы. Но вот Людмила открыла клетку, из нее выпрыгнула одна из «элитных» самок и сразу же подбежала и улеглась рядом с Людмилой. Напускная генеральская суровость моментально растаяла. Как рассказывает Людмила, «Славский был поражен. Он присел рядом с лисой на корточки и долго гладил ее по голове».

Ручные лисы определенно оказывали мощное эмоциональное воздействие на человека. И хотя изучение этого эффекта не входило в план эксперимента, исследователи понимали, что это был очень значимый результат, указывающий, как именно могло начаться одомашнивание животных.

То, как быстро некоторые лисы выработали поведение, направленное на контакт с человеком, хорошо согласовывалось с идеей Беляева, что одомашнивание волка началось с отбора особей, толерантно настроенных к людям. А теперь, кажется, был найден ответ на вопрос, что именно придавало импульс процессу доместикации.

Согласно одной из привычных гипотез, приручение волков началось с того, что люди воспитывали волчат, выбирая, видимо, самых миловидных из них, выглядевших особенно «по-щенячьи». Но что, если не люди, а волки первыми пошли на контакт? Представим, что те из них, кто не очень боялся человека и потому был склонен к некоторому риску, начали подходить к человеческим поселениям, чтобы поживиться остатками пищи. Будучи ночными животными, они приближались к жилью под покровом темноты, пока наши предки спали. Или, может быть, волки научились сопровождать людей, уходивших на охоту, и поедать остатки их добычи? Легко понять, насколько это было выгодно для «полуручных» хищников, не смущавшихся соседством человека. Они обрели новый, более надежный, чем все другие, источник пищи. Но зачем группам людей допускать диких зверей в свое «святая святых»? Полусобака-полуволк уже может быть полезным помощником на охоте или бдительно сторожить дом, предупреждая о приближении чужака, но на первых стадиях одомашнивания волк вряд ли способен хорошо выполнять эти функции. Если доместикация черно-бурой лисы идет по тому же сценарию, что и приручение волка, то, возможно, вот это самое призывное поведение проявилось довольно рано и у волков. Именно оно могло сделать их привлекательными в глазах наших предков{37}.

Тогда встает новый вопрос: какой именно фактор вызвал эти поведенческие изменения у волков? Работая на ферме, Людмила тщательно подбирала пары для репродукции, составляя их из особей с самым спокойным поведением. Сложно поверить, что древние люди поступали подобным образом с волками. Да это было, видимо, и не нужно. Естественный отбор благоприятствовал тем животным, которые могли воспользоваться обильным источником пищи, предоставляемым людьми. Волки, обитавшие по соседству с человеком, встречали у его жилья себе подобных, таких же «полуприрученных» сородичей, с которыми естественным образом и спаривались. Так мог возникнуть совершенно новый вектор отбора на неагрессивное поведение, точно такой же, какой действовал в эксперименте с лисами. Людмила и Беляев уже убедились, что подобный новый вектор способен запустить каскад изменений, которые произошли с их доместицируемыми лисами. Конечно, в случае с волками этот процесс потребовал много больше времени, чем в эксперименте по искусственному отбору, проводимом Людмилой, но его механизм был, несомненно, тем же самым.

Дмитрий и Людмила вполне понимали, что открытое ими быстрое возникновение дружелюбного поведения у лис может рассказать кое-что новое и об эволюции поведения животных. Эта проблема, как и вопрос о происхождении эмоций как таковых, горячо обсуждалась в то время. Десятилетиями велись споры, имеется ли вообще у животных нечто подобное человеческим эмоциям, а также о том, что стоит за их поведением – выражение подлинных чувств или просто автоматические рефлексы.

Чарльз Дарвин был так заинтересован данной проблемой, что провел обширные исследования, результаты которых обобщил в классическом труде «О выражении эмоций у человека и животных». Эта книга, увидевшая свет в 1872 г., была прекрасно иллюстрирована рисунками, изображающими проявление чувств у животных. Дарвин заказал иллюстрации лучшим художникам-анималистам той эпохи. На них можно было увидеть, например, кошку, выгнувшую спину и поднявшую хвост, чтобы показать свою любовь, и собаку в подчиненной и доверительной позе, глядящую снизу вверх на человека.

Дарвин считал, что у многих животных есть богатая эмоциональная жизнь. Он доказывал, что их чувства, а также умственные способности не отделены непреодолимой пропастью от человеческих. В книге «О происхождении человека» великий ученый писал: «Как ни велика разница в мыслительных способностях у человека и животных, она носит количественный, а не качественный характер». Весь текст книги «О выражении эмоций у человека и животных» проникнут огромной симпатией к животным и к чувствам, которые они способны испытывать. «Когда молодые орангутаны и шимпанзе нездоровы, – писал Дарвин, – их унылый вид также трогателен и явствен, как и у наших детей»{38}. Дарвин утверждал, что многие человеческие эмоции носят инстинктивный характер. Чтобы не быть голословным, он включил в книгу впечатляющую серию фотографий, изображающих людей в состоянии печали, удивления и радости.

Школа этологов, шедших по пути, указанному Дарвином, задокументировала удивительное множество форм сложного врожденного поведения, включающих выражение эмоций (но не сводящихся к нему). Огромный массив данных указывал на то, что поведение животных базируется на генетическом, наследуемом фундаменте. Факты казались настолько убедительными, что теория, рассматривающая естественный отбор как основной фактор эволюции поведения, стала новой научной парадигмой.

Несколько поколений полевых этологов последовало примеру Леонида Крушинского и подобных ему ученых, бесстрашно уходя в леса, поля, на луга, поднимаясь в горы и погружаясь в реки, чтобы проводить свои исследования. Другие, используя новейшую исследовательскую технику, сочетали наблюдения в природе с изучением поведения домашних животных. Трое из этих новаторов, а именно Конрад Лоренц, Карл фон Фриш и Николас Тинберген, внесли настолько значимый вклад в развитие этологии, что были совместно удостоены Нобелевской премии по физиологии и медицине за 1973 г.[5] Их исследования проведены в основном в 1930–1950-х гг. Сделанные ими открытия оживленно обсуждались на научных конференциях по биологии и психологии. Многое говорило в пользу естественного отбора как важнейшего фактора, определяющего поведение животных. Как показали Лоренц, фон Фриш и Тинберген, многие из форм поведения имеют первостепенное значение для выживания. Одно из самых удивительных открытий было сделано фон Фришем, изучавшим медоносных пчел. В ходе остроумно поставленных экспериментов он обнаружил у них сложнейшие формы сигнального поведения. Оказалось, что пчелы по возвращении из своих фуражировочных полетов способны сообщать друг другу, где расположены источники нектара и пыльцы. Для этого они исполняют особый танец, состоящий из определенных, исполненных смысла, движений.

Тинберген изучал колюшек. Он нашел у этих рыбок необычно сложные и строго фиксированные формы поведения, связанные с размножением. Оказалось, что самец колюшки обычно сооружает на дне небольшой кратер из песка, который почти всегда имеет одинаковый размер – около 5 см в ширину и столько же в глубину. Сверху кратер покрывается «крышей» из собранных поблизости кусочков водорослей. Потом самец пробуравливает крышу своим телом, делая в ней проход. Самое интересное, что эти действия самца сопровождаются изменением окраски его тела. Из голубовато-зеленой рыбка становится красно-белой (белая спинка и ярко-красное брюшко). Такая окраска побуждает самок явиться к гнезду и приступить к спариванию. Когда одна из них подплывает, самец направляет ее в сделанный им проход в крыше. Самка проникает в гнездо, мечет там икру и удаляется. Тогда самец заплывает в кратер и оплодотворяет икринки{39}.

Необыкновенными были и открытия, сделанные Конрадом Лоренцем. Работая с птенцами серого гуся, он сумел вызвать у них такую же привязанность к себе, какую они обычно проявляют к своей матери-гусыне. Например, гусята могли гурьбой сопровождать Лоренца во время прогулок. Ученый заметил, что в естественной среде птенцы серого гуся очень привязаны к матери. Они никогда не оставляют ее, не прибиваются к другим взрослым птицам или к птенцам из чужого выводка. Чтобы выяснить, как формируется эта тесная связь, Лоренц поставил такой эксперимент. Были взяты две партии свежеотложенных яиц серого гуся. Одну партию высиживала гусыня, которая и заботилась о птенцах после их появления на белый свет, вторую партию поместили в инкубатор, и «воспитанием» вышедших из них птенцов занялся сам Лоренц. Гусята из этой второй партии стали проявлять к нему точно такую же привязанность, как если бы он был их родной матерью. Проведя дополнительные наблюдения, Лоренц открыл, что эта связь возникает в течение определенного и довольно короткого временнóго окна. В этот особенный момент их жизни гусята способны воспринимать в качестве родителя практически любой предмет, находящийся поблизости, даже неживой, например резиновый шар. Из этого Лоренц заключил, что подобная связь формируется инстинктивно. Этот процесс он назвал импринтингом. Во время импринтинга, критически важного для раннего развития животных периода, генетически заданные формы поведения могут резко измениться в ответ на изменение внешних условий{40}.

Но даже на фоне этих исследований результаты, полученные Людмилой Трут и Дмитрием Беляевым, были во многом новы и удивительны. Ни импринтинг, ни действие естественного отбора не объясняли возникновение новых форм поведения у экспериментальных лис, а также сохранение щенячьих черт у взрослых животных. Главным фактором был искусственный отбор на спокойное поведение. Хотя ученые пока не знали, как именно он действует, было ясно, что теория дестабилизирующего отбора, предложенная Беляевым, позволяет дать объяснение изменениям, происходящим с лисами. Но для окончательного подтверждения теории нужны были новые и более убедительные данные. И лисы не замедлили их преподнести.

Глава 4

Мечта

Теперь, когда лисы переехали в новый и просторный дом, Людмила с радостью давала им возможность порезвиться. Работницы получили указание выпускать зверей на игровые площадки каждый день примерно на полчаса. Это позволило Людмиле начать новую серию наблюдений – за играми экспериментальных животных. Пока лисята были совсем маленькими, от двух до четырех месяцев, их выпускали поиграть небольшими группами – по трое-четверо. Взрослых лис к ним не допускали, чтобы не создавать суматохи. Подобно детенышам диких лис, которые проводят все свободное от еды и сна время в играх, лисята на ферме носились взад-вперед, хватали друг дружку за уши или хвосты, устраивали «драки понарошку», катаясь по земле и борясь с соперником. Этологи считают такое шумное озорство разновидностью социальных игр животных.

Многие животные охотно играют с неживыми предметами (такие игры называются объектными или манипуляционными). Например, птицы забавляются с веточками или блестящими осколками стекла; детеныши гепардов на равнинах Серенгети носят в зубах, подбрасывают или катают по земле самые разные предметы – от костей до бутылок. Дельфины играют с пузырями воздуха, которые сами же и выпускают. Детеныши ручных лис не были исключением – их любимыми игрушками стали резиновые мячики, которые покупала Людмила. Зверята прыгали на них, толкали мордами, хотя для игры годилось почти все, что попадало им в зубы или когти. Камешки, ветки, надувные шарики – на лисьей игровой площадке все шло в дело. Когда лисята выросли и их пасти стали шире, они стали таскать мячи в зубах и бегать с ними по двору, удирая от братьев и сестер, которым тоже хотелось завладеть игрушкой. Такое соединение двух типов игр – социальной и манипуляционной – обычно для детенышей животных. Считается, что это тренировка умения защищать добычу от других членов группы, всегда готовых поживиться за счет родичей.

Взрослые лисы, что вполне ожидаемо, тоже были не прочь поиграть. В природе лисы-матери играют со своими щенками, и, когда однажды Людмила увидела, что ее подопечные поступают так же, это ее очень обрадовало. «Элитные» лисы почти не устраивали социальных игр, но проявляли склонность к манипуляционным, с использованием мячей или жестяных банок. Это было весьма неожиданно. В естественной среде взрослые животные почти все время озабочены поиском пищи или избеганием врагов. Если дикая взрослая лиса встретит неизвестный предмет, она его обнюхает или даже потрогает лапой, чтобы понять, что это такое и съедобно ли оно. Однако такое поведение имеет скорее исследовательский характер и очень далеко от подлинной манипуляционной игры в понимании этологов, происходящей только после того, как животное разберется, что перед ним, и поймет, что в пищу эта штука не годится.

Живой интерес к манипуляционным играм, который обнаружился у взрослых «элитных» лис, был еще одним проявлением сохранившегося у них щенячьего поведения. Кстати, собаки и в молодости, и в более взрослом возрасте любят и социальные, и манипуляционные игры. Посторонний наблюдатель, увидев издалека лис, бегающих по игровой площадке, мог бы принять их за собак – нечто вроде измельчавших хаски.

Хотя Людмила и ее помощники из института часто приходили понаблюдать за лисятами, они никогда не пытались вмешаться и не допускали, чтобы в играх участвовал кто-то посторонний. Впрочем, некоторые щенки брали инициативу в свои лапы, пытаясь вовлечь Людмилу и ее сотрудников в озорные игры. Подбежав к человеку, они виляли хвостом, обегали его кругом, проскакивали между ног или кусали за обувь, а потом стремглав бросались назад. Казалось, лисята были озадачены и взволнованы тем, что в их компанию вдруг затесались какие-то странные высокие существа.

Людмила считала, что наблюдения за лисьими забавами могут стать важным элементом ее работы. Игры животных изучают уже давно. Орнитологи описали несколько видов игр у птиц, например когда те свешиваются вниз головой с ветки и с видимым удовольствием раскачиваются из стороны в сторону. Много раз наблюдатели видели шимпанзе, гоняющихся друг за другом, как в детской игре в пятнашки. В 1929 г. известный своими исследованиями муравьев Август Форель писал в книге «Социальный мир муравьев в сравнении с человеческим»: «В ясные и теплые дни, когда муравьи сыты и их ничто не тревожит, некоторые из них забавляются потешными боями, драками, в которых участники не наносят вреда друг другу. При первой же травме игра заканчивается. Это одна из самых удивительных муравьиных привычек»{41}. Ученые полагают, что эти «невсамделишные» бои являются тренировкой, готовящей насекомых к схваткам и соперничеству за самку, что является важной частью их жизни[6].

Однако наблюдения показывают и другое: животные вполне могут затевать игры из чистого удовольствия. Известно, что вóроны, живущие на Аляске, на севере Канады и в России, любят съезжать с пологих заснеженных крыш. Скатившись, они шагают или взлетают наверх и повторяют процесс снова и снова. В американском штате Мэн видели, как вóроны возводят небольшие снежные холмики, иногда с помощью палочек, которые они держат в лапах. Нечто подобное, и опять-таки без особой видимой причины, совершают шимпанзе, обитающие в горах Махале в Танзании. Видеокамеры засняли, как они спускаются с вершины задом наперед и, двигаясь так, сгребают в кучу листья. Потом останавливаются и с видимым удовольствием делают кульбит над собранной кучей. Похоже, им просто нравится такая игра{42}.

Впрочем, игра может быть вполне серьезным занятием. Многие этологи подчеркивают, что игры помогают сформировать различные физические, социальные и психологические навыки, что они готовят детенышей к трудностям, ожидающим их во взрослой жизни. Сейчас принято трактовать социальные игры животных как средство улучшения внутригрупповой коммуникации, например при совместной охоте или защите от хищников, а также как способ указать молодым особям их место в социальной иерархии, дать им понять, с кем из сородичей можно ввязываться в драку, а от кого лучше держаться подальше.

Родители часто руководят играми своих детей, как это происходит, например, у сурикатов, которые таким образом обучают потомство навыкам охоты{43}. Молодые кенгуру, едва выбравшись из материнской сумки, начинают свои игровые поединки, часто используя собственную мать как спарринг-партнера. Этот своеобразный «бокс» не причиняет никакого вреда, потому что взрослые, играя с кенгурятами, используют для ударов подошвы лап, да и сами удары наносятся вполсилы. В результате полезный для будущей жизни навык приобретается без травм и ушибов.

Юные вóроны в природе используют для игр почти все, что им попадается, – листья, ветки, камешки, бутылочные пробки, раковины, осколки и несъедобные ягоды – совершенно так же, как лисята, за которыми наблюдала Людмила. Орнитолог Бернд Хайнрих проводил эксперименты с этими птицами в природе и в неволе, помещая в их окружение разные непривычные предметы. Он выяснил, что такие манипуляционные игры подготавливают воронят к добыванию корма во взрослой жизни, обучая тому, что съедобно, а что нет{44}.

Обычно дикие лисы, да и большинство других животных, становясь старше, все меньше времени посвящают игре. Однако экспериментальные лисы продолжали манипуляционные игры, даже повзрослев, что стало очень важным открытием. Это была еще одна щенячья черта, наряду с поскуливанием, лизанием рук и спокойным поведением, которая не утрачивалась лисами после полового созревания. Она давала Людмиле Трут и Дмитрию Беляеву еще один серьезный аргумент в пользу теории дестабилизирующего отбора, согласно которой резкое изменение направления отбора (как в случае искусственного отбора лис по признаку спокойного поведения) оказывает колоссальное воздействие на животных, вызывая у них целый каскад изменений.

В 1969 г. на свет появилось уже десятое поколение лисят. У них обнаружилось два удивительных морфологических новшества. У одной прелестной маленькой самочки оказались совершенно замечательные уши. Всегда и везде – в природе, в контрольной группе лис, во всей экспериментальной популяции – детеныши рождались вислоухими и оставались такими первые две недели своей жизни. Потом уши неизменно выпрямлялись. У этой лисички уши не выпрямились ни на второй, ни на третьей, ни на четвертой неделе… С такими ушами ее было почти невозможно отличить от обычного щенка домашней собаки. Ей дали имя Мечта.

Людмила знала, как много радости доставят Дмитрию уши Мечты, и решила сделать ему сюрприз, чтобы он сам все увидел в один прекрасный момент. Но Беляев был так занят той весной, что ни разу не выбрался на ферму, пока Мечте не исполнилось три месяца. К радости Людмилы, уши у Мечты так и не стали прямыми. Увидев ее, Дмитрий воскликнул: «А это что за чудо такое?» С тех пор на всех своих докладах он непременно показывал фотографии лисички, так что Мечта скоро стала знаменитой среди советских ученых, занимавшихся генетикой животных. Однажды в Москве, когда Беляев в очередной раз показывал слайды, изображавшие Мечту, к Людмиле подошла ее бывшая однокурсница и шутливо сказала: «Ага, твой шеф дурачит народ, показывает нам обычного щенка, а уверяет, что это лиса!»{45}

Еще один новый признак, возникший в десятом поколении, был найден у лисенка с очень необычным окрасом. Раньше у экспериментальных животных белые и пегие пятна встречались на животе, хвосте или кончиках лап. У этого малыша прямо на лбу появилась белая «звездочка»{46} – признак, очень характерный для ряда домашних животных и особенно частый у собак, коров и лошадей. Как вспоминает Людмила, они шутили тогда, что эта внезапно взошедшая звезда предвещает успех их эксперимента.

Все эти многочисленные признаки одомашнивания, проявлявшиеся и в облике, и в поведении лис, ясно указывали, что эксперимент проходит успешно. Для окончательного подтверждения теории Беляева требовалось доказать, что в основе всего лежат генетические изменения. Особых сомнений у него не было, потому что во многих случаях признаки четко передавались по наследству. Но наука требует еще более строгих доказательств. Нужно было непременно их получить.

В то время основным методом выявления связи между признаком и геном был анализ родословных, предполагающий сравнение признаков особей в длинной череде поколений, от предков к потомкам. Животные одного вида всегда немного различаются по внешнему виду и поведению. Нельзя найти двух лис, которые бы выглядели и вели себя совершенно одинаково. Чтобы доказать, что изменения, произошедшие с экспериментальными лисами, имеют генетическую основу, нужно найти в их родословной проявление характерных принципов передачи признаков по наследству. Законы наследования были давно установлены многолетними усилиями генетиков.

Начало подобным исследованиям положил еще в середине XIX в. монах Грегор Мендель, проследивший изменения окраски у гороха на протяжении многих поколений. Его последователи со временем расширили область применения метода, изучив наследуемость множества других признаков. В распоряжении Людмилы были подробные «генеалогические деревья», включавшие всех экспериментальных лис, а также результаты тщательных наблюдений за их поведением и морфологией. Все это сделало возможным анализ родословных. Работа была кропотливая, но она взялась за дело, и результаты оказались вполне однозначными: изменчивость новых признаков, наблюдавшихся у ручных лис, объяснялась в основном генетической изменчивостью{47}.

Имелся еще один эффективный способ получить убедительное подтверждение правоты теории. Можно было попытаться воспроизвести результаты эксперимента, используя другой вид животных. В 1969 г. Беляев задумал поставить подобный опыт. Для этого он обратился к другу своего сына Николая Павлу Бородину, учившемуся на биологическом факультете Новосибирского университета. Как-то Беляев поинтересовался темой дипломной работы Павла. «Энтузиазма в моем ответе [он] не почувствовал, – вспоминает Павел Бородин, – и сказал: я не собираюсь тебя сманивать… решай сам, но давай съездим на ферму, поглядишь, что мы там делаем». Попав на ферму, Павел был поражен и увлечен удивительными лисами, такими «домашними» и дружелюбными.

Беляев предложил Павлу провести аналогичный эксперимент на крысах, «диких» крысах, которых предстояло отбирать двумя разными способами. Одна линия должна была состоять из животных, отобранных по признаку спокойствия и дружелюбия к человеку. Вторую линию предполагалось создать из самых агрессивных крыс, а затем сравнить их потомство с потомством первой линии. Павлу Бородину выделили рабочее место в Институте цитологии и генетики, но сначала ему самому предстояло отловить крыс для создания лабораторной популяции. Как он вспоминает, «главным источником крыс для эксперимента были свинарники, которые буквально ими кишели. Крысы – животные умные, их нелегко поймать, но в конце концов мне это удалось». Через несколько недель он держал в лаборатории около сотни зверьков.

Павел слегка модифицировал методику, которую применяла Людмила. Он просовывал в клетку руку в перчатке и наблюдал реакцию крыс. Некоторые с интересом обнюхивали руку, иногда позволяли дотронуться, даже брать себя. Другие сразу набрасывались на Павла, что на первых порах заставляло его нервничать. Но, проявив настойчивость, ему за пять поколений удалось вывести две разные линии крыс. Одна состояла из злобных и агрессивных животных, а особи из второй группы с каждым поколением становились все более покладистыми. Они позволяли брать и гладить себя. Хотя Павел затем занялся другой работой, Беляев решил продолжить этот эксперимент, надеясь получить дополнительные подтверждающие результаты{48}.

Чтобы получить убедительные генетические данные, был сделан еще один шаг. Было решено начать выводить линию лис «дикого» поведения. Как и в случае с крысами, начали с отбора самых злобных по отношению к человеку животных. Это позволило бы в будущем детально сравнивать между собой сразу три группы – «элитную», контрольную и «агрессивную». Эта часть эксперимента началась в 1970 г. Если работа с «элитными» лисами доставляла удовольствие, то общение с агрессивными зверями сулило сотрудникам массу неприятностей. Самые злобные особи были по-настоящему страшны. Они скалились на Людмилу, когда та приходила тестировать их, и часто набрасывались на нее. Зубы у лис острые, укусы – очень болезненные. Большинство работниц фермы и сотрудников института, помогавших Людмиле, боялись этих зверей. Одна из ее коллег вспоминает особенно неприятный случай: «Я смотрела на агрессивную лису, а та глядела мне прямо в глаза, не двигаясь, но отслеживая каждое мое движение… Я медленно поднесла ладонь к переднему краю клетки… и она тут же среагировала – бросилась вперед и вцепилась когтями в сетку… Это было страшно. Пасть оскалена, уши прижаты к голове, в глазах слепая ярость… Взглянув в эти глаза, я испугалась. Сердце мое стучало, кровь прилила к голове… Если бы не сетка, лиса бы вцепилась зубами мне в лицо или в шею»{49}.

К счастью, одна из сотрудниц, которую звали Светлана Велькер, вызвалась выполнять эту задачу. Это была молодая и на вид хрупкая женщина. «Никто не осмеливался работать с агрессивными животными, поэтому ее храбрость всех удивила», – вспоминает Людмила. Светлана твердо решила освоить дело и показать всем пример. «Когда ей предстояло иметь дело с агрессивными лисами, – рассказывает Людмила, – Светлана говорила зверям: “Вы боитесь меня, я боюсь вас, но почему я, человек, должна бояться вас, лис, больше, чем вы меня?”» С этими словами она принималась за работу. По воспоминаниям Людмилы, «Беляев восхищался ее смелостью и говаривал, что за общение с агрессивными лисами Светлане полагается надбавка к зарплате».

Каждый, кто ухаживал за агрессивными лисами, вырабатывал собственный подход к ним. Наташа, которая работает с этими злобными животными по сей день, нашла свой способ общения, не такой строгий, как у Светланы. Она считает, что эти животные не виновны в том, что они такие, какие есть. Их нужно любить не меньше, чем ручных лис. Именно так она поступала и поступает. По словам Наташи, она любит своих агрессивных подопечных больше всего на свете. «Это как будто мои дети. Ручные лисы мне нравятся, но агрессивных я люблю больше»{50}. Слыша это, Людмила смеется: «Редкий, очень редкий случай!» Чем дольше идет эксперимент, тем важнее становится сравнение ручных и агрессивных лис, и отвага работающих с ними помощниц становится все ценнее.

Наступил момент, когда Людмила и Дмитрий приступили к сравнительному анализу популяций контрольных и «элитных» лис. Согласно теории Беляева, за появление многих признаков, возникающих при доместикации, отвечают изменения в секреции гормонов, регулирующих репродуктивный цикл, темперамент и физическое развитие. Для проверки этого предстояло сравнить гормональный уровень у ручных лис и животных контрольной группы. В институте имелось необходимое для этого сложное оборудование, и Людмила приступила к делу.

Она решила начать с измерения уровня гормонов стресса у щенков в возрасте 2–4 месяцев, когда лисята становятся более тревожными и боязливыми. Ей хотелось выяснить, будут ли различаться в этом отношении «элита» и контроль. Требовалась деликатная процедура взятия крови, причем ее надо было проводить максимально быстро, стараясь уложиться в пять минут, в противном случае уровень гормонов стресса, вызванный испугом, повысился бы и сделал результаты недостоверными. Раньше Людмиле никогда не приходилось этим заниматься, и она позвала на помощь Ирину Оськину, специалиста по изучению гормонов. Проблема была в том, что Ирина никогда не работала с лисами. Людмила попросила помочь работниц фермы, в присутствии которых щенки чувствовали себя комфортно. Пробы крови брались у лисят несколько раз: впервые, когда они были совсем маленькие и жили в гнездах со своими матерями, и в последний раз – к моменту полового созревания. Работницы справились со всем блестяще. Они не спеша входили в вольеры, чтобы взять лисят, не потревожив их матерей, и то, как спокойно взрослые лисы реагировали на это, еще раз показывало, насколько ручными они стали. Когда дело дошло до контрольных животных, работницы снова оказались на высоте. Если бы самкам из контрольной группы показалось, что их детям что-то угрожает, они могли стать очень опасными. Защитив руки перчатками 5-сантиметровой толщины, которые заказала для них Людмила, женщины скоро натренировались успешно выполнять эту работу.

Получив от Ирины результаты исследования проб крови, Людмила очень обрадовалась: между группами выявились четкие различия. Как и ожидалось, у всех животных к моменту их полового созревания уровень гормонов стресса вырос, однако у взрослеющих «элитных» лисят гормональный всплеск произошел с большой задержкой и его интенсивность была гораздо слабее. После стабилизации гормонального уровня он был в среднем на 50% ниже, чем в контрольной группе. Это прекрасно подтверждало правоту теории дестабилизирующего отбора, предсказывавшей изменения в секреции гормонов.

По мере того как Беляев делал новые доклады о результатах эксперимента, интерес к его лисам в мировом научном сообществе рос. Власти снова разрешили ему участвовать в Международном генетическом конгрессе, проходившем в 1968 г. в Токио. Японские организаторы были так впечатлены Дмитрием и его выступлением, что на прощание преподнесли ему подарок – длиннохвостых храмовых петухов. Он ухитрился «контрабандой» доставить птиц на самолете в Новосибирск.

В это же время он начал направлять статьи в международные научные журналы. Первая публикация Беляева за пределами СССР вышла в 1969 г. на английском языке под названием «Одомашнивание животных». До поры внимание к работам ученого из Сибири не выходило за пределы сообщества генетиков – исследователи поведения животных их почти не замечали. Все изменилось, когда Беляева пригласили на Международную этологическую конференцию, которая состоялась в сентябре 1971 г. в Эдинбурге. Участвовать в ней можно было только по приглашению, там собирались выдающиеся исследователи со всего мира. Беляев был первым ученым из России, которому оказали такую честь. Приглашение направил лично организатор конференции Обри Мэннинг, один из ведущих этологов Британии. Мэннинг стремился сделать конференцию по-настоящему международной. Ему хотелось «разбавить» привычную публику, состоявшую из европейцев и американцев, чтобы получилось, как он выражался, «что-то вроде сессии ООН»{51}.

Прослышав о беляевском эксперименте, Мэннинг нашел его весьма любопытным. Его университетским наставником был Тинберген, и сам он специализировался на изучении генетической основы поведения. В середине 1950-х гг. вместе со своей супругой, генетиком Маргарет Бэсток, он провел пионерские исследования на плодовой мушке дрозофиле, одним из первых выявив взаимосвязь генов и поведения животных. По мнению Мэннинга, убедительные доказательства подобной взаимосвязи, полученные в ходе эксперимента с лисами, были так важны, что сообщество этологов должно было узнать о них как можно больше. Он вспоминает, что без особой надежды писал письмо Беляеву с вопросом, сможет ли тот выступить. «Это был если не самый разгар холодной волны, то во всяком случае она шла полным ходом, – вспоминает Мэннинг. – Контакты с Советским Союзом были очень слабыми»{52}. Получив от Беляева в ответ восторженное «да!», он очень обрадовался тому, что «впервые удалось вытащить на конференцию этолога из СССР».

Для Дмитрия и Людмилы это также был большой шаг вперед. Людмила радовалась возможности представить их труд такой избранной аудитории. Мэннинг хотел, чтобы в поездке Беляева сопровождали коллеги, и Людмила вместе с несколькими сотрудниками института готовилась поехать с ним. Но перед самым отъездом «наверху» решили, что Беляев отправится один. Утешало то, что Дмитрий, без сомнения, выступит блестяще и результаты их работы будут широко обсуждаться в сообществе этологов.

Конференция проходила в башне Дэвида Юма в Эдинбургском университете. Каждый день Беляев, Мэннинг и другие участники присутствовали на нескольких получасовых докладах. Выступали самые выдающиеся этологи того времени{53}, включая Николаса Тинбергена, которому через два года присудят Нобелевскую премию как одному из отцов-основателей современной этологии. Порой заседания проходили бурно, поскольку наука о поведении животных была тогда разделена на два лагеря. Европейские этологи, в большинстве своем биологи по образованию, стремились изучать генетику поведения, а также проводить полевые наблюдения. Американский лагерь составляли в основном психологи, больше интересовавшиеся процессами научения животных. Они предпочитали лабораторные эксперименты{54}. Некоторые из них оставались убежденными сторонниками теории условных рефлексов и отрицали саму мысль, что поведение животных не является чистым продуктом обучения или условных рефлексов и может быть «запрограммировано» генами. Однако многие наблюдения, проведенные в природе, предполагали обратное.

Одни из самых важных полевых наблюдений провел биолог Э. О. Уилсон, который объездил весь мир, изучая колонии различных общественных насекомых. В январе того же года, когда проходила конференция, вышла в свет его революционная книга «Общества у насекомых». В ней Уилсон красочно описал бытующие в колониях муравьев ритуалы, снабдив текст множеством замечательных зарисовок и фотографий. На них муравьи-листорезы ухаживали за своими грибными садами, удобряли грибы собранным навозом или маршировали колонной, подняв высоко над головами листья, во много раз больше их самих. Были там кочевые муравьи, возвращавшиеся в гнезда с добычей – останками скорпиона; были осы, использующие смесь-репеллент, отпугивающую муравьев от их гнезд. Уилсон описал рабочих муравьев, которые выполняют функцию живых бочек с запасами продовольствия для колонии. Они висят на стенках муравейника головой вниз, храня в пищеварительном тракте нектар и медвяную росу. Когда наступает засуха, другие особи подбегают к живым бочкам, чтобы получить от них глоток энергии. Также в книге ярко описывалась страшноватая теневая сторона муравьиной жизни, включая брутальную тактику их сражений, когда три муравья удерживают своего собрата, покуда атакующий враг разрезает его тело пополам.

Как могут существа, подобные муравьям, совершать столь целенаправленные действия с такими различными мотивами? Многое можно, наверное, объяснить действием инстинктов. Но еще бихевиористы собрали немало доказательств того, что животные способны к обучению. Американский психолог Эдвард Торндайк изучал, насколько быстро кошки и собаки находят выход из построенного им «проблемного ящика». По его наблюдениям, животные пробовали разные способы, пока им наконец не удавалось случайно найти верное решение. Они явно запоминали, что следует делать, и при последующих опытах повторяли свои действия, с каждым разом все быстрее и быстрее выбираясь из ящика. Это, по мнению Торндайка, показывало, что животные научаются совершать какие-то действия, если их выполнение сопровождается поощрением. Таким действием может быть, например, особый способ охоты на ценную добычу или привычка лизать руку хозяина, который дает что-нибудь за это в награду. Многие этологи стали приходить к выводу, что, вероятно, сложные формы поведения животных обусловлены одновременно и генами, и научением. Сценарий «или-или» тут не годился. Обучение накладывается на уже имеющуюся врожденную предрасположенность, более того, сама способность обучаться может быть обусловлена генетически. Дмитрий Беляев склонялся именно к такому мнению.

Здесь, в Эдинбурге, вслушиваясь в споры об этих проблемах, Дмитрий впитывал каждое сказанное слово. Присутствие на заседаниях доставляло ему большое удовольствие, хотя некоторые из докладчиков говорили слишком быстро, чтобы быть понятыми тем, для кого английский – не родной язык. На доклад самого Беляева, озаглавленный «Роль наследственной реорганизации поведения в процессе доместикации», собралась целая толпа слушателей. Название было провокативным – наследственная реорганизация поведения? Это о чем вообще? О доместикации кого? Неужели русские снова начали проводить серьезные исследования в области, запрещенной при Лысенко? Что вообще представляет из себя этот русский? Дмитрий зачитал заранее подготовленный на английском языке доклад. Как вспоминает Мэннинг, ему удалось произвести впечатление на слушателей. Они не знали заранее, чего ждать от Беляева, но вряд ли рассчитывали увидеть настолько уверенного в себе и достойного человека. И уж совсем не ждали от него сюрпризов вроде вислоухой Мечты. Результаты эксперимента с лисами, полученные за десять с небольшим лет, казались невероятными.

Мэннинг был так впечатлен, что пригласил Дмитрия на ужин к себе домой. Он зашел за ним в красивый студенческий дормиторий XVI в., где Дмитрий остановился в Эдинбурге. Беляев достаточно владел английским, чтобы прочесть доклад на конференции, но беглая застольная беседа – это совсем другое дело, так что им понадобился переводчик. Дмитрий не упустил удачный момент для того, чтобы освоиться в новом обществе, и захватил традиционные русские подарки. Мэннинг и его жена были тронуты, когда он преподнес им несколько красивых лакированных чашек.

Холодная война отрезала советских ученых от свободного общения с их зарубежными коллегами, хотя именно оно обеспечивает творческий обмен идеями и часто приводит к открытию новых путей в науке. Мэннинг со стыдом думал об этом, сидя рядом с таким интересным, душевным и интеллигентным человеком, каким был Беляев. Они подружились, завязалась переписка, продолжавшаяся многие годы. Мэннинг мечтал, что когда-нибудь он сможет приехать в Новосибирск и увидеть этих замечательных лисособак.

Появлялись и другие свидетельства того, что результаты сибирского эксперимента признаны научным сообществом на Западе. Вскоре после конференции в Эдинбурге к Беляеву обратились из редакции «Британской энциклопедии» с просьбой написать статью о доместикации животных для готовящегося переработанного 15-го издания (также известного как Britannica 3). Энциклопедию предполагалось выпустить в 1974 г. Взволнованный Дмитрий сразу же засел за написание очерка, который был опубликован в соответствующем томе сразу же вслед за статьей Dogs («Собаки»){55}.

В 1970-е гг. шло бурное изучение взаимосвязей между генами и поведением, и эксперимент с лисами оказался на переднем крае этих исследований. В 1970 г. было основано Общество по изучению генетики поведения, которое стало издавать специальный журнал Behaviour Genetics («Генетика поведения»). Спустя два года первым президентом Общества избрали американского генетика русского происхождения Феодосия Добржанского, чьи работы Беляев хорошо знал. Русская генетика возрождалась, и Дмитрий являлся одним из главных ее представителей. В 1973 г. ему снова позволили поехать на Международный генетический конгресс, проходивший в Калифорнийском университете в Беркли.

Беляеву раньше не доводилось видеть ничего подобного. И в научном, и в культурном отношении конгресс в Беркли выглядел очень пестрым. Организаторы предлагали множество специальных секций и круглых столов на самые разные темы, начиная от «Генетики и голода» и заканчивая «Дилеммой между наукой и моралью». Но больше было тем, которые перекликались с исследованиями Беляева, например, «Генетика развития» и «Генетика поведения»{56}. Все, чье имя имело вес в мировой генетике, собрались здесь. Беляеву удалось встретиться с некоторыми выдающимися учеными и обсудить с ними свои идеи. В перерывах между заседаниями и по вечерам участники конгресса погружались в бурную «захиппованную» уличную жизнь. Беркли был ареной сотрясавших Соединенные Штаты студенческих волнений, эпицентром движения за свободу слова, и свобода самовыражения представала здесь во всей своей красе. Уличные торговцы, музыканты и жонглеры наперебой привлекали к себе внимание прохожих, тут же хиппи раздавали листовки с протестами против вьетнамской войны или гонки вооружений. Вся эта пестрая действительность очаровала Дмитрия, и позже он не раз и с большой симпатией рассказывал своим друзьям про Беркли, город, который другие участники конгресса описывали как «заполненный молодыми американцами из среднего класса, наряженными в желтые одеяния и приплясывающими под бесконечные гимны Харе-Кришне»{57}.

Во время конгресса Беляев и другие советские делегаты обратились в организационный комитет Международного генетического конгресса с предложением провести следующий конгресс, намеченный на 1978 г., в Москве. Определенно, инициатором этого был Беляев с его огромным опытом по руководству Институтом цитологии и генетики. Оргкомитет предложение заинтересовало. Его члены всегда стремились сделать международные конгрессы еще «международнее», и Москва предоставляла для этого хорошую возможность. Политика потепления отношений между США и их союзниками и СССР, которую с начала 1970-х гг. проводил президент Никсон, облегчала проведение такого научного форума за железным занавесом. Для многих западных генетиков появился шанс познакомиться с сообществом исследователей и научной литературой, о которых мало что было известно за пределами СССР. Идеалисты из оргкомитета мечтали даже о том, что такое событие сможет иметь не только научное значение. Вдруг оно хоть немного да поспособствует полному окончанию холодной войны? Сам факт проведения конгресса генетиков в Москве означал бы, что зловещие времена Лысенко остались далеко в прошлом. Эта мысль тоже импонировала членам комитета{58}.

Задача казалась крайне амбициозной, но комитет все-таки ответил членам советской делегации: да, если вы хотите принять конгресс 1978 г. в Москве, мы даем свое согласие. К беляевским титулам немедленно добавился еще один: генеральный секретарь XIV Международного генетического конгресса в Москве.

Собственная экспериментальная звероферма позволила Дмитрию и Людмиле всего за несколько лет добиться немалых успехов. Теперь, когда наблюдения проводились круглогодично, эмоциональная связь Людмилы с подопытными животными значительно укрепилась. В глубине души она не сомневалась, что это кое-что меняло в исследованиях. Больше нельзя было игнорировать эмоциональные изменения и глубину чувств, которые лисы стали проявлять к людям, как и чувства, которые они пробуждали у нее самой, у работниц фермы, вообще у каждого, кто посещал ферму.

Это было уже подлинно человеческое отношение, а не просто любознательность ученого, восхищенного милыми одомашненными зверьками. То, что Людмила Трут открыла в самой себе, помогало понять, как собаки стали настолько домашними животными, откуда произошли их привязанность и верность «своим» людям. Она размышляла: а что, если взять и полностью изменить свою позицию по отношению к экспериментальным животным? Вместо того чтобы продолжать сопротивляться их все растущему обаянию, позволить себе поддаться ему и посмотреть, насколько сильно это повлияет на эмоциональную открытость «элитных» лис к человеку.

Людмила давно задумывалась об ограничениях, накладываемых строгим научным подходом на методику сбора данных, которую применяли она и ее команда. Эта строгость дала ей очень много. Но, если они хотят по-настоящему понять, какого уровня эмоциональной отзывчивости и социабельности способны достичь ручные лисы, нужно позволить одной из них жить полноценной домашней жизнью, в тесном окружении человеческих существ. Вести совершенно собачий образ жизни. Если эти лисы и вправду сделались вполне собакоподобными, то они должны проявлять характерные для собак признаки привязанности к людям. «Элитные» лисы выражали свою склонность к контакту с человеком, но при этом до сих пор не делали различия между отдельными людьми. Они одинаково радостно приветствовали всех и каждого. Что произойдет, если взять лису к себе домой?

С этим смелым предложением она пришла к Беляеву. В одном из уголков зоофермы стоял маленький домик. Людмила задумала поселиться в нем с одним из «элитных» животных и посмотреть, как будут развиваться их взаимоотношения. Идея понравилась Беляеву, и он немедленно распорядился предоставить ей этот домик.

Лисицу, с которой Людмиле предстояло жить, она выбирала тщательно. Людмила решила, что роль «Евы» в этом эксперименте исполнит одна из самых дружелюбных «элитных» самок: из ее потомства предстояло выбрать лису, которую возьмут в дом. Кандидатур было предостаточно, но и опыт предстоял очень смелый. Спешка в этом деле могла навредить. Погрузившись в свои записи, Людмила сопоставляла все сведения, имевшиеся об «элитных» лисах: уровень гормонов стресса, особенности поведения и т.д. Отобрав несколько кандидатур, она отправилась на ферму, чтобы еще раз пронаблюдать за каждой из этих лис. Наконец она сделала окончательный выбор.

Эту лису звали Кукла. Она не только принадлежала к небольшой группе самок, способных к спариванию (но не к вынашиванию потомства) дважды в год, но и отличалась другими особенностями. Когда Людмила подходила к ее клетке, Кукла мгновенно оживлялась, принималась неистово вилять хвостом и радостно взвизгивать. «Она так и просится ко мне», – думала Людмила. Правда, для взрослой лисы Кукла была мелковата. В своем выводке она была самой маленькой, так что Людмила подумывала, не выбрать ли животное более крепкого телосложения. В конце концов она все-таки решила прислушаться к своему внутреннему голосу, и кандидатура Куклы была утверждена.

В качестве отца будущего потомства выбрали самца по кличке Тобик, ровесника Куклы. Спаривание прошло успешно, и спустя семь недель, 19 марта 1973 г., Кукла принесла четырех здоровых лисят, по двое каждого пола. Людмила пришла посмотреть на них, когда у лисят только открылись глаза. Над детенышами уже склонилось несколько работниц фермы, любовавшихся ими так, будто это были их собственные дети или внуки.

Внимание Людмилы сразу же привлекла очаровательная маленькая лисичка, похожая на пушистый шарик. Ее так и прозвали – Пушинка. Понаблюдав за ней несколько дней, Людмила убедилась, что Пушинка необычайно расположена к человеку. Она так быстро и прочно сошлась с людьми, что казалась самым лучшим кандидатом для участия в опыте. Когда об этом узнали работницы, они со спокойной совестью начали играть с Пушинкой и баловать ее, радуясь от всего сердца.

Спустя несколько недель, когда Пушинка окрепла и уже начала озорничать, сотрудник фермы Юрий Киселев сделал необычное предложение. Ему так полюбилась юная Пушинка, что он был готов взять ее к себе домой, пока Людмила не начнет свой длительный эксперимент. Подумав, Людмила решила, что это никак не нарушает ее планы; совсем наоборот, такой опыт мог показать, получится ли у Пушинки установить персональную связь с человеком, с которым она будет жить бок о бок. Пушинка прожила дома у Юрия с 21 апреля до 15 июня 1973 г. Лисица отлично приспособилась к такой жизни и не доставляла никаких хлопот. Юрий даже выводил ее на прогулку на поводке. Ее выпускали побегать на задний двор, и она возвращалась домой, когда Юрий подзывал ее свистом. Ни одна лиса раньше так себя не вела. Когда на ферме работницы подзывали животное, сбежавшее от них на прогулке или во время осмотра, оно никак на это не реагировало. Поймать удравшую лису удавалось только после долгой погони, да и то не всегда – парочке зверей удалось сбежать с фермы. Необычное поведение Пушинки говорило о том, что Людмила не ошиблась с выбором и впереди их ждут новые открытия.

Пушинка уже показала им так много чудесного, что Людмила решила не спешить с началом эксперимента и проверить, сможет ли ее избранница вернуться в лисье сообщество после двух месяцев, проведенных с Юрием. Не изменятся ли после этого ее отношения с сородичами? Известно, как трудно бывает дикому животному, прожившему какое-то время среди людей, вернуться к типичному для своего вида образу жизни. Предоставлялась прекрасная возможность увидеть, как будет вести себя в этой ситуации Пушинка и какой прием ей окажут другие лисы.

В целом возвращение Пушинки в общество себе подобных прошло довольно гладко, взаимоотношения с сородичами были нормальными, за исключением одной замечательной детали. Часто бывает, что подросшие щенки во время игр ведут себя агрессивно по отношению друг к другу. Пушинка в этом случае всегда искала защиты у сотрудников фермы. Она пряталась в ногах у человека, чтобы тот заслонил ее от нападавшего.Это было еще одной новой чертой в поведении. До сих пор лисы улаживали свои конфликты без вмешательства посторонних.

Поскольку главной целью опыта, задуманного Людмилой, было узнать, насколько близко поведение Пушинки приблизится к собачьему при очень тесном контакте с человеком, она решила, что можно разрешить работницам выгуливать ее на поводке, как это делал Юрий. Пушинка очень любила эти прогулки. Живя с Юрием, она показала себя такой послушной, что ее стали выпускать побегать без поводка. Пушинка ходила по пятам за работницами фермы, пока те кормили лис и чистили клетки. Глядя на это, Людмила опять изменила первоначальный план эксперимента. Пушинке исполнялся один год в самый разгар сезона размножения. Людмила решила подождать еще немного и взять ее в дом уже беременной, чтобы выяснить, как Пушинка в таком состоянии будет привыкать к новой жизни и как будет проходить социализация ее потомства. И вот 10 февраля 1974 г. Пушинку свели с «элитным» самцом по кличке Джульбарс, и в конце концов, 29 марта 1974 г. она вместе с Людмилой поселилась в маленьком домике на краю фермы. Так начался беспрецедентный в истории этологии эксперимент.

Глава 5

Счастливое семейство

План Людмилы состоял в том, чтобы проводить вместе с Пушинкой большую часть времени, почти круглые сутки. Чтобы иметь возможность побыть с семьей, она попросила свою давнюю подругу и помощницу Тамару вместе с одной студенткой университета иногда замещать ее. Так за Пушинкой был установлен круглосуточный надзор. А если и Тамара, и студентка-помощница были заняты и прийти не могли, их подменяла дочь Людмилы Марина или кто-нибудь из сотрудников института. Каждый, кто был на дежурстве, должен был вести ежедневные записи обо всех деталях поведения Пушинки.

Свой первый день в доме Пушинка провела беспокойно, бегая из угла в угол и отказываясь от пищи. Это заставило Людмилу понервничать. Она ожидала, что адаптация пройдет легко и быстро, как в доме у Юрия. Может, все дело в том, что лиса была беременна? Людмила немного успокоилась, когда Пушинка прикорнула под боком у Марины и ее подруги, пришедших на «новоселье». На следующее утро лиса выглядела спокойнее. Когда Людмиле понадобилось на минутку отлучиться из дома, Пушинка ждала ее у двери, «как будто она была нашей собакой». Но внезапно ее настроение резко изменилось, она снова стала беспокойной, опять отказывалась от еды. За весь день лиса съела только немного сырого яйца. Людмила предложила одно из ее любимых лакомств – цыплячьи ножки. Пушинка спрятала их в углу комнаты – поведение, хорошо знакомое владельцам собак. Она не сидела в своем гнезде и почти не спала.

На третий день все повторилось – Пушинка почти не ела и не спала. Это был повод для серьезного беспокойства. Лиса безостановочно бегала по дому, не возвращаясь в гнездо. При этом Пушинка искала общества Людмилы, и по всему было видно, что она чувствует себя комфортно в ее присутствии. Когда Людмила села за стол и принялась работать, Пушинка подошла и легла на диванчик, стоявший возле кровати. Наконец-то она немного успокоилась. Людмила обрадовалась, когда на исходе еще одного дня, проведенного без еды, на четвертую ночь в новом доме, Пушинка спокойно запрыгнула на кровать и свернулась клубком у нее под боком. Когда ночью Людмила проснулась, Пушинка подобралась к ней поближе и уткнулась мордой в ее лицо. Людмила положила руку ей под голову, и лиса обхватила ее передними лапами, совсем как ребенок, обнимающий мать. Казалось, что теперь она, наконец, чувствует себя как дома.

Однако утром следующего дня обнаружилось, что Пушинка опять эмоционально взвинчена, Людмила даже записала в дневнике наблюдений, что лиса «словно на грани нервного срыва». Прошло уже почти пять дней, а Пушинка продолжала отказываться от еды. Встревожившись, Людмила поспешила к ветеринару, работавшему на ферме. Пушинке сделали инъекцию глюкозы и витаминов. Подумав, что все это может быть вызвано разлукой с партнером, Людмила привела в дом Джульбарса. Он явно обрадовался Пушинке, но не встретил с ее стороны симпатии. Пушинка с визгом погнала его по дому, даже несколько раз укусила. Джульбарса сразу же увели.

Новости обо всех этих событиях обеспокоили Дмитрия Беляева. Он пришел в домик посмотреть на Пушинку, и его приход чем-то успокоил ее. В этот день она впервые устроила себе дневной отдых, как и полагается нормальной лисе. Пока Людмила работала за столом, она улеглась у нее в ногах и выглядела вполне довольной. Ночью Пушинка наконец-то хорошо поела. И хотя привыкание к жилью прошло болезненнее, чем ожидалось, с того дня Пушинка уютно устроилась в доме, крепко спала, у нее был здоровый аппетит. Их взаимная привязанность с Людмилой становилась все крепче. Когда Людмила садилась поработать, Пушинка укладывалась у нее в ногах; еще она обожала совместные игры и прогулки по окрестностям фермы. Любимая игра состояла в том, что Людмила прятала себе в карман что-нибудь вкусненькое, а лиса старалась спрятанное утащить. Еще Пушинке нравилось, играя, покусывать Людмилу за руки, всегда очень мягко, как это делают щенки домашних собак. И точно так же, как домашние собаки, Пушинка любила лежать на спине с поднятыми лапами, призывая Людмилу почесать ей живот. Ночь она проводила в своем гнезде, но иной раз могла забраться спать на кровать хозяйки. Вечерами, после дневного отдыха, Пушинка становилась особенно озорной и приставала к Людмиле, чтобы та поиграла с ней. Лиса гонялась по полу за мячиком, подставляла живот для чесания или подбегала к Людмиле, держа в пасти косточку. Гуляя во дворике, Пушинка иногда забегала с мячом в зубах на горку, отпускала мячик и мчалась за ним, пока он катился вниз по склону. Эта игра повторялась снова и снова. Иногда Людмила оставляла ее во дворе одну, но Пушинка всегда возвращалась, когда хозяйка ее звала. Совсем как собака.

Лисята появились на свет 6 апреля. В тот день Людмилы не было дома, ее подменяла Тамара. Перед тем как у Пушинки отошли воды, она подбежала к Тамаре и, пока та ее гладила, родила первого щенка прямо на месте. Облизав новорожденного, она унесла его в гнездо и там родила еще пятерых детенышей. Узнав новость, Людмила бросилась к дому. Когда она вошла, Пушинка вынесла одного из лисят из гнезда и осторожно положила его к ногам Людмилы. Это было удивительно. Лисы-матери ревностно охраняют своих отпрысков, даже «элитные» самки злились, если человек подходил к ним сразу после родов. Тут уже в Людмиле заговорил материнский инстинкт, и она прикрикнула на Пушинку: «Ну как тебе не стыдно! Сейчас твой лисенок замерзнет!» Людмила подняла щенка и вернула его в гнездо. И все же она улыбнулась, думая, как необычно поступила Пушинка со своим новорожденным.

Имена, которые получили лисята, в честь их матери начинались с буквы П. Так на зооферме появились Прелесть, Песня, Плакса, Пальма, Пенка и Пушок (последнего назвали так, потому что был очень похож на мать). Как только у них открылись глаза, детеныши стали настойчиво добиваться человеческого внимания. Особенно эмоционально вела себя маленькая Пенка. «Она приветлива ко всем людям и возбужденно виляет хвостом, услышав мой голос», – записала Людмила в дневнике. А две недели спустя уже все лисята откликались на ее голос, дружно выбегая из гнезда, когда Людмила заходила в комнату.

Получив возможность пристально и подолгу наблюдать за лисятами, Людмила стала замечать индивидуальные особенности в их поведении. Прелесть стремилась доминировать в выводке, во время игр вела себя агрессивнее всех. Плакса меньше других требовала ласки, а у Песни был несколько «стоический» характер, она часто издавала странные бормочущие звуки, словно разговаривала сама с собой. Пальме нравилось запрыгивать на стол, а любимым развлечением Пенки была игра в мяч. Пушок больше всех остальных нуждался в общении с Людмилой, но ее любимицей стала крошечная Пенка, виляющая хвостом «соня», как называла ее Людмила в дневнике. Пенка была самой миниатюрной в выводке, и ей порой сильно доставалось от братьев и сестер. Она часто сидела в стороне от них, а присутствие людей, на первых порах даже Людмилы, причиняло ей беспокойство. Как записала в дневнике Людмила, Пенка будто бы раздумывала, «можно ли мне доверять». Наконец она решила, что все-таки можно, и ее поведение полностью изменилось. Иногда она даже не могла заснуть, если перед этим Людмила не возьмет ее на руки и не убаюкает.

Они часто играли все вместе во дворе. Людмила бросала мячики, которые лисята подкидывали и катали по земле. Другая игра: Людмила убегает, а детеныши бросаются в погоню. В этих догонялках Пенка была активнее всех. Когда Людмила наклонялась, Пенка вспрыгивала ей на спину и старалась удержаться, обхватив женщину лапами, словно обнимая. Она забиралась на диван поближе к Людмиле, обнюхивала ее волосы и уши и нежно покусывала за нос, щеки и губы. Другие щенки никогда так не поступали. Пенка даже умела издавать какой-то особый странный звук, похожий на громкое воркование, который поразил Людмилу, как явная попытка «поговорить» с ней. Казалось, что лиса пытается что-то ей рассказать. «Пенка всюду ходит за мной и все время “говорит”» – гласит одна из записей в дневнике. Лисичка явно ревновала ее, ей не нравилось, что внимание оказывают и другим щенкам. Пенка даже могла наброситься на них, если те подходили близко, когда она была с Людмилой, а была она с ней почти все время. Людмила служила для нее защитой от других лисят. Был случай, когда Пенка нашла на полу кусок печенья и, преследуемая братьями и сестрами, запрыгнула на диван поближе к Людмиле и, спрятав находку у нее за спиной, приготовилась обороняться.

Людмиле, державшей дома собак, такое поведение было хорошо знакомо. Но лисам оно было несвойственно. Конечно, как исследователь-этолог она понимала, что следует с большой осторожностью приписывать лисам те или иные эмоции и переживания. Можно ли было с уверенностью утверждать, что Пенка чувствует что-то подобное людской ревности? Эта сложность в интерпретации поведения животных хорошо известна кинологам. Патриция Макконнелл в своей книге «Ради любви к собаке» рассказывает историю о псе Тюльпане, который однажды обнаружил, что овечка, его приятельница по играм, мертва. «[Тюльпан] обнюхал тело Гарриет, обошел кругом, понюхал его снова и попытался пошевелить. Через несколько минут собака легла возле трупа, положив свою большую белую голову на передние лапы, вздохнула – долгий, медленный звук, подобный безнадежному вздоху человека, – и больше не двигалась. Я не помню, сколько это длилось, но Тюльпан ни за что не хотел оставить Гарриет… Любому показалось бы, что он понимает, что овца умерла… Но есть в этом одна загвоздка. Точно так же Тюльпан ведет себя по отношению к голубям, которых сам же и убивает, а на прошлой неделе то же самое произошло с початком кукурузы, который я дала ему пожевать… Опасно приписывать собакам человеческие чувства, ведь мы так часто в них ошибаемся. Это не значит, что собаки полностью лишены эмоций, просто мы должны быть предельно точны, считывая их проявления»{59}.

В соответствии с этим тезисом Александра Горовиц поставила остроумный опыт по изучению «виноватых поз», которые принимают собаки, если их застают за каким-нибудь нехорошим делом. По словам Дарвина, при этом животное смотрит «украдкой», его глаза «скошены»; другие авторы описывали такие позы как «мольбу о прощении с протянутой в отчаянии лапой», «покорное простирание ниц перед человеком» или «китайские церемонии», да еще и с зажатым между ног хвостом{60}. В опыте Горовиц в комнату помещался некий лакомый предмет, и хозяин строго предупреждал собаку, что трогать лакомство нельзя. Потом хозяин покидал комнату. Хитрость была в том, что, если к его приходу еда исчезала, виноватой не всегда была собака. Иногда сама Горовиц (втайне от владельца животного) убирала приманку. Когда хозяева начинали бранить своих собак, те сразу же принимали «виноватые позы», неважно, съели они пищу или нет. В этом не было никакого чувства «вины» за непослушание, просто собакам не нравится, когда их ругают{61}.

Поэтому Людмила не могла знать точно, «ревнует» ее Пенка к другим щенкам или нет. Одно было очевидно: это маленькое создание проявляет особую привязанность к ней, и чем дальше, тем сильнее. Людмила чувствовала, что эта привязанность становится обоюдной. Время шло, лисята росли, и Пушинка перестала вмешиваться в их ссоры, предоставляя им самостоятельно решать свои конфликты. Теперь Пенка остро нуждалась в человеке-друге, который мог бы вмешаться и защитить ее от все более грубых выходок собственных братьев и сестер.

Пушинка оказалась хорошей матерью, и, пока ее дети были совсем маленькими, она играла с ними, внимательно присматривая за всем происходящим. Она охотно играла с щенками в догонялки и бегала по двору за Людмилой, хватая ее за одежду. Но даже под присмотром матери игры взрослеющих лисят неизбежно становятся жесткими, ведь детеныши должны научиться постоять за себя. Маленькая Пенка все чаще нуждалась в защите Людмилы. Особенно от Пушка, который нередко бросал на сестру «свирепые взгляды» (запись в дневнике Людмилы), за которыми обычно следовало нападение. Людмила не всегда оказывалась рядом, и однажды Пенка была сильно покусана; на шее в нескольких местах у нее были вырваны клочки шерсти. Людмила позвала ветеринара, и Пенку забрали в лечебницу.

Лечение проходило в главной части фермы, там, где Пенка могла получить нужный уход. Людмила часто приходила навестить ее, что доставляло Пенке большую радость. Когда Людмила уходила, Пенка принималась жалобно скулить. Эти звуки трогали Людмилу до глубины души, о чем говорят записи в дневнике: «В шесть часов вечера пришла к Пенке… Она подбежала, когда я позвала ее. Встретила меня спокойно, без жалоб… сразу же забралась на руки»; «Пенка сидит грустная, и только с моим появлением становится веселее»; «Она не отставала от меня ни на шаг, бегала следом, как щенок. Дав мне немного поработать, легла на бок, когда я начала ее гладить». Ну как тут остаться равнодушной?

Такую же любовь Людмила испытывала к другим лисятам, а те отвечали взаимностью ей и ее дочери. «Щенки буквально толпятся вокруг меня и Марины, – записывала Людмила, – запрыгивают к нам на колени, сразу по трое-четверо, и что-то “напевают”». Точнее охарактеризовать эти звуки она не могла. Лисы явно выражали удовольствие, но изучение вокализации не входило в задачи Людмилы, к тому же она всегда помнила о трудностях, связанных с оценкой проявления эмоций у животных. Оставалось только занести эту приблизительную характеристику в дневник и держать на заметке, пока не придет пора заняться вплотную изучением этих звуков.

Когда лисят охватывало совсем уж озорное настроение, они с разбегу тыкались носом в Людмилу и «виляя хвостом и отдуваясь, валились на пол». Жизнь у детенышей была вполне беззаботная. Однажды Людмила записала, как она вошла в комнату и увидела их «мирно спящими, без тревоги и страха».

Привязанность между Людмилой и Пушинкой также становилась все сильнее. Подрастающие щенки уже не требовали неусыпного надзора, и их мать обращала больше внимания на Людмилу, постоянно добиваясь ее общества. Когда исследовательница была чем-то занята на заднем дворе, лиса приходила и стояла возле нее, призывая поиграть или приласкать ее. Она ложилась к ногам Людмилы, чтобы та почесала ей шею. Когда Людмила отлучалась в институт или уезжала, чтобы провести некоторое время с семьей, Пушинка приветствовала ее возвращение, все так же энергично размахивая хвостом.

В ее поведении появилась еще одна собачья черта – она по-разному реагировала на людей, приходивших в дом, явно различая их индивидуальность. В целом Пушинка относилась к пришельцам вполне дружелюбно, но некоторых встречала настороженно. Совсем как собаки, которые ни с того ни с сего облаивают одного незнакомца и проникаются симпатией к другому. Также Пушинка продолжала припрятывать часть пищи, которую получала от Людмилы. Однажды, когда в дом пришла уборщица, Пушинка выскочила из гнезда и принялась бегать из угла в угол, в спешке поедая свои припасы. Казалось, она подозревает уборщицу в намерении похитить ее сокровища. В другой раз, когда в домик зашел сотрудник института по имени Анатолий, она вывела щенков из комнаты, словно хотела защитить их от него. Часто появлялся у них Павел Бородин, тот самый, что проводил эксперимент по доместикации крыс, чтобы подменить Людмилу на ночном дежурстве. Перед ним Пушинка ложилась на спину, ожидая, что он почешет ей брюшко. Она явно выделяла в особую категорию людей, проводивших много времени с ней и с ее лисятами, – не только Людмилу, но и всех сотрудников института, которые могли находиться в доме целыми сутками.

И все же самые крепкие отношения сложились у Пушинки с Людмилой. Они очень напоминали отношения между собакой и ее хозяйкой. Пушинка пыталась защищать Людмилу и ревностно добивалась ее внимания. Однажды Людмила привела «в гости» другую ручную лису по кличке Рада, и Пушинка тут же набросилась на нее и выгнала из дома на задний двор. На Людмилу она тоже рассердилась. «Я почувствовала, что Пушинка мне больше не доверяет, – гласит запись в дневнике. – Она даже не хочет, чтобы я ее погладила». Но вскоре все пришло в норму: «Как только я убрала Раду из дома, наши отношения снова наладились».

Было очевидно, что их взаимная привязанность очень сильна, и все же однажды Людмилу просто потрясло проявление преданности Пушинки. Это произошло поздно вечером 15 июля 1974 г., когда она в свободную минуту сидела на лавочке возле дома. Пушинка, как это часто бывало, лежала у нее в ногах. Вдруг послышались чьи-то шаги. Пушинка вскочила. Кто-то подошел к изгороди, окружавшей их домик. Людмила решила, что это шаги ночного сторожа, и не обеспокоилась, но Пушинка думала иначе. Раньше она никогда не проявляла агрессивности к человеку, а теперь явно чувствовала угрозу. Лиса бросилась к темнеющей в сумерках фигуре предполагаемого злоумышленника, и то, что Людмила услышала, ошеломило ее: Пушинка залаяла. Агрессивные лисы часто издают короткие лающие звуки, если к их клетке приближается человек. Но тут было нечто другое. К Пушинке никто не подходил, она сама бросилась в погоню за неизвестным, а теперь лаяла, совсем как сторожевой пес. «Собаки лают, чтобы защитить человека, лисы никогда так не делают», – отметила про себя Людмила. Она поспешила к ограде и увидела, что это была ночная обходчица, шаги которой напугали лису. Людмила заговорила с ней, Пушинка, поняв, что все в порядке, перестала лаять. И по сей день Людмила с трудом находит слова, чтобы выразить шквал эмоций, захлестнувший ее в тот июльский вечер, когда она услышала лай своей любимицы. Ее переполняло чувство гордости. Пушинка, конечно, тоже была чрезвычайно собой довольна.

Так был получен ответ на очень интересный вопрос – смогут ли «элитные» лисы, живя бок о бок с человеком или группой людей, выработать особую привязанность к конкретному лицу, как это делают собаки. Было очевидно, что у Пушинки возникла не только привязанность к Людмиле, но и стремление защищать свою хозяйку.

Людмила и все ее сотрудники называли этот домик на краю фермы «домом Пушинки». Дни и ночи в нем проходили весело. Подросшие щенки Пушинки становились все более непоседливыми, их игры с Людмилой – энергичными. «Если один лисенок запрыгивает ко мне на колени, – писала она, – второй старается сбросить его на землю, а третий сталкивает второго и так далее». Когда она присаживалась на диван, щенки пытались забраться повыше, чтобы обнюхать ее голову или полизать ухо. Иногда все они затевали совместную игру в охоту. Людмила клала на пол халат или другой предмет одежды и шевелила под ним рукой, изображая мышку, а подбежавшие лисята энергично на нее набрасывались. Когда щенки начали устраивать между собой потешные поединки, Людмиле, словно второй матери, порой приходилось их разнимать. «Пушок гонял Пенку по сараю, – записывала она. – Когда я туда прибежала, Пенка была в таком изнеможении, что позволила взять себя на руки. Она была очень рада, когда я отнесла ее в дом».

Так прошло девять месяцев. Отпрыски Пушинки стали почти совсем взрослыми животными, пришла пора решить, что дальше с ними делать. Экспериментальный домик был слишком мал, чтобы там жила и Пушинка, и ее дети, и ее внуки. Людмила приняла решение оставлять в доме по нескольку лисят из каждого нового поколения, а остальных отправлять на ферму, к другим «элитным» лисам. По традиции все вновь родившиеся лисята в честь Пушинки получали имена на букву «П». В скором времени в доме обитали Прошка, Памир, Пашка, Пират, Пива, Пуся, Прохор, Полюс, Пурга, Полкан и Пион. Когда они подросли, каждый проявлял свои индивидуальные черты. Прошке больше всего нравилось обнюхивать волосы Людмилы. Полкан день-деньской сопровождал ее, куда бы она ни шла. «Любимой работой» Пашки было жевать хозяйские туфли. Памир оказался самым «разговорчивым» из всех и непрестанно бормотал что-то себе под нос, а Пират отличался весьма независимым характером.

Как ни приятно было Людмиле проводить время с лисятами, однажды она решила ночевать в домике лишь изредка, оставляя вечера для общения со своими близкими. Лисам это не очень нравилось. Они провожали ее до самой двери, и первое время, уходя, Людмила чувствовала себя виноватой перед ними. Зато по утрам, подходя к домику, с радостью видела, как звери нетерпеливо выглядывают из окон и возбужденно встречают ее у двери.

К началу 1977 г. «домик Пушинки» совсем обветшал. Чтобы не прерывать эту часть эксперимента, Дмитрий изыскал средства на постройку нового дома. Он и Людмила решили использовать оказию, чтобы внести одно ключевое новшество в план эксперимента. К тому времени записи наблюдений, проведенных на ферме, составили уже пухлый том, и Людмиле приходилось все больше времени тратить на анализ собранных данных. Решили, что ежедневные наблюдения за Пушинкой и ее кланом надо несколько сократить. Поэтому новый дом разделили на две половины: одна – для лис, вторая – для Людмилы. Эта вторая половина была недоступна для животных, и Людмила могла спокойно сидеть там за работой. Но все равно она собиралась проводить с лисами не менее двух часов в день либо во дворе, либо на их половине дома.

В новый дом переехали Пушинка, две ее дочери и два внука. Непривычная обстановка им не понравилась. Чувствовалось, что им не хватает свободного доступа на половину Людмилы (да и ей самой недоставало лисьей компании). Особенно тяжело переносила это разделение Пушинка. Время от времени она пыталась проникнуть к Людмиле. Иногда Пушинке удавалось проскользнуть, и она громко выражала свое неудовольствие, если Людмила выгоняла ее. Казалось, что лисица помнит об их прежней жизни в первом домике. Людмила писала: «Когда Пушинка находится во дворе, она часто смотрит на наш старый дом, где мы так счастливо жили все вместе». Видя, как нелегко ей приходится, Людмила иногда позволяла себе нарушить правила. В дневнике появлялась запись: «[Сегодня] Пушинка была особенно печальной и подавленной. Она положила морду на мои ноги и долго лежала так, тоскливо и преданно глядя мне в глаза». В тот день Людмила разрешила ей остаться на некоторое время на «человеческой» половине и обследовать ее. Было очень тяжело видеть своего друга в печали.

Теперь, когда Людмила и ее помощницы проводили меньше времени вместе с лисами, звери стали больше искать их общества. Если кто-то из сотрудников подходил к дому со стороны их половины, лисы наперегонки бежали к человеку и оспаривали одна у другой его внимание. Обычно они вполне довольствовались своей лисьей компанией и совместными играми, но, стоило Людмиле или ее помощнице Тамаре погладить одну из лис или оказать ей другой знак внимания, как тут же набегали все остальные, не обращая никакого внимания на агрессивное рычание соперницы.

Лисы, жившие в доме, энергично защищали Людмилу и остальных «своих» людей. Однажды в июле 1977 г. на ферму впервые приехали сотрудник института и студент. Стоило им появиться в доме, как Пушинка пришла в ярость. До этого она только однажды так разъярилась – в тот день, когда с лаем набросилась на ночную обходчицу. На этот раз она не залаяла, а злобно зарычала на пришельцев, что с «элитными» лисами случается крайне редко. Пушинка определенно отличала постоянных посетителей дома от случайных визитеров. И она несомненно могла обучаться новым формам поведения.

На эдинбургской конференции 1971 Г. Беляев жадно прислушивался к спорам о том, является ли поведение животных врожденным или благоприобретенным. Дебаты так ничем и не закончились. Но анализ наблюдений Людмилой за Пушинкой показывал, что обе крайние позиции по этому вопросу ошибочны.

Особенно яростные споры вызвали исследования приматолога Джейн Гудолл, сообщившей о своих удивительных наблюдениях за шимпанзе в танзанийском заповеднике Гомбе на Восточном побережье Африки. Именно в Танзании, в ущелье Олдувай, палеонтологу Луису Лики и его жене Мэри удалось сделать замечательные находки окаменелых скелетов древних предков человека. Гудолл начала наблюдения в 1960 г. – по совету Луиса, считавшего, что изучение поведения современных приматов поможет лучше понять образ жизни наших вымерших предков. Очень скоро опубликованные Джейн отчеты о том, как устроены сообщества шимпанзе и насколько близким к человеческому часто кажется их поведение, поразили публику. Однако в кругах этологов кое-кто резко выступил против интерпретаций поведения обезьян, предложенных Гудолл. В своей книге «В тени человека» она привела увлекательные описания сплоченных отношений у шимпанзе: «Я видела, как одна самка, недавно присоединившаяся к группе, подбежала к большому самцу и протянула ему руку. Он царственно повернулся к ней, взял за руку и, притянув к себе, поцеловал в губы. Я видела двух взрослых самцов, приветственно обнимающихся при встрече». Молодые шимпанзе с наслаждением проводили дни в компании себе подобных, устраивая «дикие игры, гоняясь друг за другом по верхушкам деревьев или по очереди перепрыгивая с ветки на ветку»{62}.

Гудолл утверждала, что каждая особь в группе имеет выраженную индивидуальность и, хотя самыми тесными остаются связи между матерями и их детенышами, развитые социальные взаимодействия существуют и между обезьянами, относящимися не только к одной семье. Представляется, что шимпанзе проявляют вполне искреннюю заботу о членах своей группы. Они делятся пищей, при необходимости обращаются друг к другу за помощью. К ужасу исследовательницы, продолжившей свои наблюдения в середине 1970-х гг., ей пришлось увидеть и сцены жестокого насилия, например когда доминирующие в группе самки убивают детенышей самок с более низким социальным статусом. Видела она и то, как группа самцов убивала сородича и пожирала его тело. Прежде такие хитроумно спланированные злодеяния считались уникальным человеческим поведением. Открытие, что мы в этом не одиноки, весьма разочаровало Гудолл. Спустя много лет она написала: «Когда я начинала работу в Гомбе, то думала, что шимпанзе гораздо приятнее человека. Время показало, что это не так. Обезьяны способны вести себя так же ужасно, как мы»{63}.

Вполне человеческие особенности поведения шимпанзе заставили Джейн Гудолл и многих других этологов предположить наличие у этих обезьян более развитых умственных способностей и большего числа общих с людьми чувств, чем считали приматологи. Это породило новые споры о природе мышления животных, о том, насколько сложными могут быть их умозаключения, об их способности обучаться. Работа Гудолл вызвала к жизни новые идеи о том, что мы, люди, возможно, не так уж и отличаемся от своих предков-приматов. Впрочем, некоторые специалисты заявляли, что Гудолл склонна переоценивать ум шимпанзе. По их мнению, она поддалась соблазну антропоморфизма и приписывает обезьянам такие человеческие качества, которыми они на самом деле не обладают. Масла в огонь подлили даже имена, которые она давала своим шимпанзе, – Серая Борода, Голиаф или Хамфри. Особенно острую критику вызвали утверждения Гудолл, что обезьяны так умны, что могут научиться изготавливать орудия труда. Еще в начале своих наблюдений она видела, как шимпанзе очищают тонкие ветки от коры, просовывают их в термитники и вытаскивают с облепившими их термитами, которых с наслаждением поедают. Для нее это было доказательством того, что человек не единственный примат, использующий орудия. Однако некоторые специалисты по когнитивным способностям животных оставались непреклонными. По их мнению, даже такие факты не говорят о способности шимпанзе делать умозаключения или решать проблемы подобно человеку.

Конечно, те формы научения, которые Людмиле довелось наблюдать у своих лис, никак не были связаны с изготовлением орудий труда. И все же они с Дмитрием Беляевым считали, что проведенные наблюдения очень важны для понимания процесса доместикации. Ни он ни она не были специалистами по когнитивным или эмоциональным способностям животных. У них не было необходимой подготовки, чтобы анализировать обучаемость лис или определять, ощущают ли экспериментальные животные какое-то подобие человеческих чувств радости и волнения, когда виляют хвостами, скулят, лижут руки или ложатся на землю брюхом вверх перед человеком. Как и многие современные этологи, Дмитрий и Людмила полагали, что полное проникновение в эмоциональный мир животных может навсегда остаться только мечтой.

Было, однако, совершенно ясно, что жизнь под одной крышей с Людмилой усилила черты «одомашненного» поведения у Пушинки и ее семейства. Все эти лисы научились вести себя почти как настоящие собаки. Людмиле удалось пронаблюдать и такие поступки Пушинки, которые, как ей казалось, говорили о наличии у лисицы зачатков мыслительных способностей. Исследовательница не могла забыть случай, когда Пушинка ловко одурачила ворону, а заодно и саму Людмилу, которая при этом присутствовала.

Дело было так. Людмила возвращалась с фермы после очередных наблюдений за лисами. Подойдя к дому, она увидела Пушинку, лежавшую на заднем дворе и не подававшую признаков жизни. В ужасе Людмила бросилась к ней, но лиса не шевелилась и не дышала. Людмила побежала за ветеринаром, но, обернувшись на ходу, увидела, как на землю возле Пушинки опустилась ворона – и в ту же секунду лиса «ожила» и схватила птицу. Как, размышляла Людмила, Пушинка спланировала бы такой хитрый трюк, не обладай она способностью к простейшему рациональному мышлению? Чтобы осуществить эту уловку, лиса не только должна была понимать, что ворона может принять ее за падаль, но еще и знать, что вороны в принципе питаются мертвечиной. Если так, то ее задумка блестяще удалась.

Но самый удивительный случай, показавший способность лис к умозаключениям, произошел с приходившей в новый дом лаборанткой Мариной (не путать с Мариной – дочерью Людмилы). Однажды она решила отдохнуть и, по своему обыкновению, выкурить сигарету. Среди лис у нее была своя любимица по кличке Жаклин; их симпатия друг к другу была обоюдной. Усевшись, Марина обнаружила, что со стола исчезла всегда стоявшая там пепельница. Она спросила у других людей в доме, не видел ли кто пепельницу. Начались поиски. Вдруг они услышали шум за буфетом, стоявшим в комнате, и тут же появилась Жаклин, подталкивавшая лапой пропавший предмет. Все были изумлены.

Возможно, все это было всего лишь совпадением и Жаклин просто наткнулась на пепельницу и попробовала играть с ней. Но и в этом случае она явно понимала, что Марина ищет именно эту вещь. Возможно, много раз видя, как Марина курит и пользуется пепельницей, лиса составила представление о некой связи между ней и этой вещью. Никакой возможности проникнуть в голову Жаклин у Людмилы не было, случай так и остался необъясненным. Только несколько лет спустя в Академгородок приедет специалист по мышлению животных, прознавший о необыкновенных лисах. С помощью хитроумного опыта ему удастся показать, какой развитой может быть способность этих животных делать умозаключения на основе наблюдений за людьми.

Отметим, что у Людмилы и Дмитрия была возможность изучать параллельное влияние генов и обучения на их экспериментальных лис в других аспектах. Они постоянно следили за новинками в области лабораторной техники и в то время, когда Людмила жила вместе с Пушинкой в доме, решили попытаться еще глубже проникнуть в проблему наследственности поведения ручных лис.

Как ни старались они создать для всех лис постоянные и одинаковые условия, нельзя было избежать небольших, почти неуловимых, различий, которые, однако, могли повлиять на результаты эксперимента. Например, не окажется ли так, что «элитные» лисы обращаются со своими детенышами иначе, чем это делают матери из «агрессивной» группы? А если так, то не могут ли лисята усваивать какие-то формы поведения, например агрессивное или доброжелательное отношение к человеку?

В сущности, был только один способ доказать, что наблюдаемые различия в поведении ручных и диких лис обусловлены генетически. Дмитрий и Людмила должны были использовать особый метод, известный как «перекрестное вынашивание» (cross-fostering). Иными словами, им нужно было пересадить развивающиеся эмбрионы, взятые от ручной лисы, в матку агрессивной самки, чтобы та выносила их и произвела на свет детенышей. Если родившиеся лисята, несмотря на характер родившей их матери, будут расположены к контакту с людьми, тогда будет ясно, что подобное поведение имеет врожденный, а не приобретенный характер. Ну и для полноты картины предстояло произвести такой же опыт в обратном направлении, то есть, пересадив эмбрионы от агрессивной самки к «элитной», посмотреть, будет ли получен сходный результат.

В теории метод «перекрестного вынашивания» выглядит несложно, и его уже много лет применяли для изучения сравнительного вклада наследственности и влияния среды на формирование поведения животных. Но на практике все оказывается непросто. Метод требовал технических умений, к тому же на одних видах он работал гораздо эффективнее, чем на других. Никто и никогда еще не пробовал пересаживать лисьи эмбрионы, да и многие тонкости, связанные с этим методом, были неизвестны. И все же Людмила решила, что должна освоить эту технику. Она перечитала все книги и статьи про пересадку эмбрионов, посоветовалась с ветеринарами, работавшими на ферме. Спешить было никак нельзя – дело касалось жизни и смерти животных. Поэтому Людмила не жалела времени на подготовку.

Ей предстояло пересаживать эмбрионы в возрасте всего около восьми дней от одной беременной лисы в матку другой беременной самки. Эмбрионы, взятые от ручных животных, трансплантировались в утробу агрессивных лис и наоборот. Когда семь недель спустя на свет появятся лисята, Людмила получит возможность изучать их поведение и выяснит, отличаются ли они по характеру от своих матерей. Но как, скажите на милость, узнать, какой из щенков в помете является генетическим потомком своей родительницы, а какой развился из пересаженного эмбриона? Без этого знания весь опыт пойдет насмарку. И тут Людмила сообразила, что у лис имеется собственная цветовая «система кодирования». Цвет шерсти – это наследуемый признак, значит, нужно так подобрать пары для скрещивания, что масть будущих щенков будет заранее известна. Тогда можно легко понять, кто из потомства, принесенного агрессивной лисой, на самом деле происходит от «элитной» самки и наоборот.

Все процедуры по пересадке эмбрионов Людмила проводила с участием своей верной помощницы Тамары. В каждой операции использовались по две самки, одна ручная и одна агрессивная, обе беременные на сроке около одной недели. Аккуратно проведя анестезию, Людмила делала тонкий разрез на брюшной полости животных и отыскивала матку с ее двумя «рогами», левым и правым, в каждом из которых находились зародыши. Она извлекала эмбрионы из одного «рога», оставляя нетронутым другой. Ту же процедуру Людмила повторяла на второй самке. С помощью пипетки, наполненной питательным раствором, Людмила переносила зародыши на новое место. Она вспоминает об этом с гордостью человека, хорошо выполнившего трудную работу: «Зародыши находились вне матки, при температуре 18–20°С, не дольше 5–6 минут». Потом самок помещали в особую послеоперационную комнату, где они содержались до полного восстановления.

Весь институт с нетерпением ожидал результатов эксперимента. Хотя сама операция прошла удачно, не было никакой гарантии, что пересаженные зародыши приживутся. И напряженное ожидание было вознаграждено. Первыми, как это бывало и раньше, увидели родившихся лисят работницы фермы. Они сразу же сообщили об этом в институт. «Это было просто чудо, – записала Людмила, – весь коллектив собрался возле клеток, чтобы отметить такое событие бутылкой вина».

Как только лисята покинули гнезда и начали контактировать с людьми, Людмила и Тамара принялись документировать их поведение. Однажды Людмила стала свидетельницей того, как агрессивная лиса впервые выпустила из гнезда на белый свет выводок, состоявший из ее родных и «приемных» детей. «Как удивительно было, – вспоминает она, – видеть у агрессивной матери такое разное потомство. Ее “приемные” щенки едва ковыляли, но, если к клетке подходил человек, они сразу бросались к нему, виляя хвостами». Это поражало не только Людмилу, но и матерей лисят. «Агрессивные лисы наказывали щенков за такое “неправильное” поведение. Они рычали на них, хватали за шкирку и возвращали в гнездо». Генетические потомки «диких» лис никакого интереса к человеку не испытывали. Как и их матери, людей они не любили. «Агрессивные щенки сохраняли свое достоинство, – вспоминает Людмила. – Подражая матерям, они злобно рычали и спешили назад, в свое гнездо». Это повторялось раз за разом. Поведение лисят соответствовало поведению их генетических, а не приемных матерей. Не оставалось никаких сомнений, что агрессивность или дружеское расположение к людям у лис являются, по крайней мере частично, наследуемыми признаками.

В то же время эксперимент сосуществования под одной крышей с Пушинкой показал, что не все черты поведения ручных лис определяются генетически. Совместная жизнь с человеком выработала у лис кое-какие повадки, общие с их одомашненными кузенами – собаками. Как ни важна роль наследственных факторов, в одомашненных лисах нельзя видеть просто генетические автоматы. Живя рядом с людьми, лисы научились различать их, к некоторым особенно привязались и даже пытались защищать от опасностей. Эти благоприобретенные повадки так напоминали собачьи, что родилась соблазнительная мысль: а не возникли ли они точно таким же образом у волков, живших бок о бок с нашими предками и постепенно эволюционировавших в собак? Дмитрию и Людмиле удалось получить одно из самых надежных доказательств того, что поведение животных формируется одновременно и унаследованными от предков особенностями, и конкретными условиями, в которых они живут. И получено было это доказательство самым оригинальным и новаторским способом.

Много лет назад, когда Дмитрий впервые рассказал Людмиле про свой замысел эксперимента по доместикации, она сразу вспомнила трогательные слова Лиса из сказки «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери: «Ты всегда в ответе за тех, кого приручил». И она, и Дмитрий, и их помощники, и все сотрудники Института цитологии и генетики постоянно ощущали эту ответственность. Вот почему их ферма и ее драгоценные обитатели находились под охраной ночных сторожей. С чувством ответственности пришло чувство любви. Живя под одной крышей с Пушинкой и ее семейством, Людмила, как и ее помощники, испытывала к ним такую же любовь, которую чувствуют хозяева собак и кошек к своим питомцам. Людмила была убеждена, что отрицать это невозможно. Сила этого чувства помогала понять, почему связь между человеком и прирученными им животными стала такой крепкой.

Но любовь неизбежно сопряжена со скорбью и потерями.

Утром 28 октября 1977 г. Людмила и Тамара подошли к экспериментальному домику и не увидели глядящих в окна лис, никто не встретил их у двери, не было слышно радостного тявканья. Это было очень странно: лисы всегда встречали их. Встревоженные, они открыли дверь, но лисы не выбежали им навстречу. Войдя, они увидели, что дом пуст. Потом заметили кровавые пятна на полу и на стенах. В ужасе женщины поняли, что ночью в дом проникли грабители и убили всех лис ради их меха.

Людмила и Тамара были ошеломлены. Простояв в оцепенении несколько мгновений, они навзрыд заплакали. И тут неожиданно послышалось слабое поскуливание. В комнату вбежал Прошка, самый робкий из внуков Пушинки. «Услышав наши голоса, – вспоминает Людмила, – он выбежал из своего укрытия и уже не отходил от нас ни на шаг». Избежал гибели тот, у кого был самый тихий характер. Лисенок, который всегда был склонен к одиночеству, оказался самым сообразительным. Прошке потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, но потом он продолжил спокойно жить в экспериментальном доме. К нему добавились другие лисы, в их числе Пушинка Вторая. Эксперимент продолжался еще несколько лет безо всяких происшествий, но Людмила уже никогда не проводила много времени в лисьем доме…

По сей день неизвестно, как произошло преступление. Дом был окружен высокой оградой, дверные замки не были взломаны. Два ночных обходчика не заметили ничего подозрительного. Конечно, вызвали милицию. Следователи не распространялись о том, как идет разбирательство (вспомним, это происходило в Советском Союзе в 1977 г.), но они побеседовали с Людмилой и Дмитрием, допросили работниц фермы. Их не подозревали в соучастии, но все же они могли что-то видеть или слышать. Работницы ничего не смогли рассказать. Преступники сделали свое дело быстро и растворились в ночной тьме.

«Прошло уже почти 40 лет, – говорит сегодня Людмила, – но я до сих пор в ужасе от случившегося». По ее словам, «одна из причин трагедии в том, что наши лисы были доверчивы к людям. Они не знали, что люди бывают разные. Одни будут их ласкать и любить, а другие могут и застрелить».

К счастью, нашлись сотрудники, которые взяли на себя продолжение эксперимента. Людмиле было слишком трудно продолжать работу в лисьем домике, она переключилась на новую серию опытов со своими необыкновенными подопечными.

Глава 6

Тонкие взаимодействия

Результаты «перекрестного вынашивания» и быстрое формирование глубокой взаимной привязанности между Людмилой и Пушинкой словно бы воспроизводили в ускоренном темпе историю становления отношений между человеком и собакой. Выяснилось, что искусственный отбор по признаку спокойного поведения вызывал у представителей семейства псовых глубокую перестройку повадок, в том числе переход от естественной для них во взрослом возрасте склонности к жизни в одиночку к сильной привязанности к существу другого вида. Это было замечательно. Насколько быстро эти события происходили при одомашнивании волка, точно установить невозможно, но генетические и археологические данные указывают на то, что глубокое и тесное взаимодействие между людьми и волками (или волкообразными протособаками) началось несколько тысяч (а то и десятков тысяч) лет назад. Ни с одним другим видом животных такой тесной связи у человека нет. Подчеркивая древность этих взаимоотношений, некоторые специалисты говорят даже, что эти два вида коэволюционировали, то есть выработали определенные генетические адаптации к совместному существованию. Словно человек «генетически запрограммирован» на жизнь вместе с собаками, а собаки, в свою очередь, имеют в своей ДНК «установку» на жизнь рядом с нами.

Убедительным доказательством глубины и древности этих взаимоотношений служат многочисленные погребения домашних собак, которые находят по всему миру. Многие наши предки хоронили своих собак так же, как предавали земле родных и близких. Нередко собак находят в одной могиле с их хозяевами. Похоже, этот обычай установился вскоре после того, как завершилось одомашнивание волка, то есть примерно 14 000–15 000 лет назад. Самое древнее такое захоронение датируется временем между 14 000 и 14 600 лет назад. Оно открыто в Германии, в районе городка Бонн-Оберкассель. В могиле были обнаружены фрагментарные остатки собаки вместе с костями ее предполагаемых хозяев – 50-летнего мужчины и 20-летней женщины. Другое погребение возрастом примерно 12 000 лет, найденное в долине реки Иордан, ярко демонстрирует тесноту отношений людей и собак. Эта могила располагалась у входа в дом и была обозначена большим каменным надгробием. В ней нашли лежащий на правом боку человеческий скелет, ритуально захороненный в позе спящего. Левая рука скелета была откинута и покоилась на скелете щенка, как будто обнимала его.

В Сибири на берегах озера Байкал раскопано много собачьих могил, указывающих на важную роль, которую они играли в жизни некоего племени 7000–8000 лет назад. Этих собак заботливо предавали земле, иногда снабжая ценными вещами. Во многих могилах обнаружились ложки и ножи, вырезанные из оленьего рога, а шея одной собаки украшена ожерельем из зубов оленя, точно таким же, какие носили обитатели тех мест. В другом погребении человек похоронен с двумя псами, лежавшими по обе стороны от него. Все этого говорит о том, что, какую бы функцию ни выполняли собаки в жизни этого племени – ездовых животных, сторожей или помощников на охоте, отношения между ними и людьми были не только утилитарными. По мнению многих специалистов, эти погребения отражают восприятие собак как одушевленных существ, к которым относились с таким же уважением, как и к людям{64}. Материалы байкальских раскопок вполне подтверждают это. И дело не только в ценных предметах, найденных в собачьих могилах. Люди, оставившие эти захоронения, были кочевниками и питались в основном байкальской рыбой и нерпами. Едва ли они нуждались для этого в собаках.

Что же заставляло наших предков ценить собак и проявлять к ним такую любовь? Одно из возможных объяснений состоит в том, что на протяжении тысячелетий собака оставалась единственным домашним животным, поэтому в ней могли видеть особое существо. Согласно самой консервативной оценке, собака была одомашнена между 15 000 и 14 000 лет назад, но и в этом случае она на протяжении пяти тысячелетий оставалась единственным прирученным видом, поскольку кошки и овцы стали жить с человеком не раньше чем 10 500 лет назад, козы присоединились к ним через полтысячелетия, а свиньи и крупный рогатый скот одомашнены примерно 9000 лет назад{65}.

Однако новейшие археологические находки доказывают, что союз человека и собаки начался на много тысяч лет раньше, чем думали еще недавно. Интригующие открытия, сделанные генетиками, подтверждают, что в течение этого очень долгого времени два наших вида сумели, к обоюдной выгоде, вполне «притереться» друг к другу. Возможно, самой значительной из таких находок следует считать серию окаменевших следов на дне пещеры Шове во Франции. Эта пещера знаменита сделанными примерно 26 000 лет назад настенными изображениями таких хищников, как львы, пантеры и медведи. Но самое интересное, что на дне пещеры вдоль цепочки следов, оставленных, как предполагают, десятилетним мальчиком, бежит цепочка отпечатков лап крупного животного из семейства псовых. Изучение этих следов показало, что их оставил зверь, больше похожий на собаку, чем на волка{66}. Какая великолепная картина: первобытный мальчик, сопровождаемый верной первобытной собакой! Изображения хищных зверей на стенах пещеры объясняют, почему присутствие таких собаковолков было весьма желательно. Еще более древнее свидетельство обитания собак или их прямых предков рядом с человеком обнаружено в пещере, расположенной в Бельгии. Там найден череп, очень похожий на собачий, возрастом примерно 31 700 лет{67}.

Человек прожил бок о бок с собакой многие тысячи лет. За это время он изменил среду своего обитания и образ жизни. Люди последовательно становились охотниками-собирателями, земледельцами, горожанами, и собаки прошли рядом с ними этот долгий путь. Геномы наших видов модифицировались сложным и сходным образом, помогая адаптироваться к среде обитания и к присутствию вида партнера. Например, в геноме наших предков произошли изменения, позволившие им поедать богатые углеводами культурные растения – пшеницу, ячмень, рис. Аналогичные генетические изменения произошли и у собак, которые тоже могут употреблять в пищу эти злаки. Вероятно, все началось с того, что первобытные собаки поедали зерно в хранилищах запасов, сделанных нашими предками, или прямо на полях. А вот волки, живущие исключительно на мясной диете, попросту лишены сложного, генетически обусловленного механизма, позволяющего усваивать злаки{68}.

Коэволюция человека и собаки выразилась и в том, что оба этих вида позитивно воздействуют друг на друга. Многочисленные исследования показали, что присутствие собаки оказывает психофизиологический эффект на ее хозяев. У любителей собак отмечались понижение артериального давления и меньшая частота сердечно-сосудистых заболеваний. Они в среднем реже обращаются к врачу и отличаются повышенной социабельностью, им легче справляться с депрессиями. Исследования нейропептидного «гормона счастья» окситоцина лишь подтвердили то, что давно известно всем владельцам собак: мы и наши псы получаем удовольствие от общения друг с другом. Основано это на формировании положительной обратной связи, в которую вовлечены обе стороны, и со временем степень удовлетворения от взаимных контактов только усиливается.

Важнейшая роль окситоцина в образовании взаимной привязанности матерей и их младенцев у человека и других видов млекопитающих известна уже больше 40 лет{69}. Эксперимент показал, что, когда женщина и ее новорожденный смотрят друг на друга, уровень окситоцина в организме матери повышается. То же происходит и в организме ребенка, заставляя его еще пристальнее смотреть на мать, а это вновь повышает уровень ее окситоцина{70}. Данные были опубликованы в 2014 г., когда уже было кое-что известно о роли этого гормона во взаимоотношениях собак и их хозяев: когда человек гладит собаку, уровень окситоцина повышается у обоих{71}. Но сейчас мы знаем больше. В эксперименте, поставленном в 2015 г., показано, что между хозяином и собакой возникает точно такая же окситоциновая обратная связь, которая устанавливается между матерью и ребенком. Как удалось выяснить авторам эксперимента, даже простой взгляд друг на друга приводит к повышению уровня окситоцина у обоих. Чем дольше человек гладит и ласкает свою собаку, тем больше «гормона счастья» вырабатывает его организм на этом химическом «празднике любви». Исследователи брызгали на нос подопытной собаке окситоцином, что заставляло ее дольше смотреть на своего хозяина, провоцируя новый «праздник любви». Интересно, что если заменить собаку волком, то ничего подобного не происходит (чтобы сделать это открытие, ученым пришлось, несомненно, проявить недюжинную отвагу){72}.

Эти биологические воздействия, которые человек и собака оказывают друг на друга, обусловлены изменениями в работе генов, управляющих секрецией гормонов и нейромедиаторов. Все описанные открытия представляют собой дополнительное доказательство в пользу концепции Беляева, согласно которой селекция по признаку спокойного поведения вызывает целый каскад изменений в выработке веществ, регулирующих физиологические функции. Когда Дмитрий Беляев только начинал разрабатывать свою теорию, о природе нейромодуляторов, например окситоцина, было известно очень мало. Но он все равно подчеркивал важную роль, которую должны играть изменения в секреции гормонов. Исследования, проведенные в 1970-х гг., принесли множество данных о том, как поведение животных регулируется гормонами. Среди прочего они прямо воздействуют на настроение, определяя состояния довольства или психического угнетения. Дмитрий понимал, что это должно быть как-то связано с изменениями, производимыми дестабилизирующим отбором. Новые представления о зависимости поведения животных от концентрации веществ, путешествующих с током крови от мозга к телу и обратно, позволяли объяснить, почему повадки доместицируемых лис могут меняться так быстро и почему между Людмилой и Пушинкой установилась такая глубокая взаимная привязанность.

В первые десять лет проведения эксперимента Дмитрий Беляев и Людмила Трут не имели возможности проследить биохимические изменения, происходившие с доместицируемыми лисами. Найденные ими различия в гормональном уровне у ручных и диких животных были хорошей заявкой на будущее. Но с каждым годом методы изучения гормонов и манипуляции ими становились все совершеннее. В 1970-е гг. в этой области науки был достигнут значительный прогресс, позволивший нашим героям сделать еще более значительные открытия.

Одни из самых замечательных новых открытий касались серотонина. Поначалу этот нейромедиатор, открытый в 1930-х гг., рассматривался как вещество, участвующее в сокращении мускулов и поддерживающее тонус мышц. Само его название переводится примерно как «тонизирующая сыворотка»{73}. В самом начале 1970-х гг. обнаружилось, что высокий уровень серотонина в мозге снижает беспокойство и поднимает настроение. В 1974 г., именно тогда, когда Людмила и Пушинка поселились в домике на краю зоофермы, рынок лекарств буквально взорвало появление прозака – первого антидепрессанта на серотониновой основе. Эти открытия натолкнули Дмитрия на мысль, что спокойствие и довольство «элитных» лис могут объясняться повышенным уровнем серотонина в их организме. Когда Людмила провела соответствующие измерения, догадка подтвердилась: у ручных лис уровень серотонина был значительно выше, чем у контрольных особей. Иными словами, они не только выглядели более довольными и благополучными, они на самом деле такими были. По крайней мере, об этом свидетельствовали гормоны. То же самое наблюдается и у собак по сравнению с волками: уровень серотонина у первых гораздо выше{74}.

Другим очевидным кандидатом на изучение был гормон мелатонин, определяющий сроки спаривания и воспроизводства потомства у многих видов млекопитающих. Людмила и Дмитрий предполагали, что он отвечает за более раннее наступление эструса у «элитных» самок, а также за то, что у некоторых из них течка происходила чаще чем раз в год. В природных условиях период спаривания у многих животных приходится на то время, когда увеличивается продолжительность светового дня. Поскольку секреция мелатонина коррелирует с количеством солнечного света, получаемого животным, этот гормон должен быть как-то связан с размножением. Количество света закономерно изменяется в соответствии с суточным и годичным циклами. Днем уровень мелатонина снижается, ночью – растет. Поэтому и предполагалось, что изменения в его концентрации, происходящие в конце зимы – начале весны, когда день становится длиннее, могут «запускать» спаривание у многих видов.

Органом, управляющим колебаниями секреции мелатонина, служит эпифиз (шишковидная железа) – крошечная железа, расположенная в недрах мозга. Благодаря своим свойствам она получила название «третий глаз». Когда-то считалось, что эпифиз напрямую связан с важнейшими жизненными функциями, недаром же он расположен в самом центре мозга. В XVII в. Рене Декарт даже предположил, что в нем находится «вместилище души», где рождаются мысли{75}. Но для чего, кроме восприятия света, еще нужна эта железа, долго оставалось тайной. В конце концов ученые установили, что она производит мелатонин и многие другие гормоны. Также обнаружилось, что изменения уровня мелатонина усиливают секрецию половых гормонов, регулирующих процессы спаривания и воспроизводства потомства.

Дмитрий и Людмила решили узнать, есть ли прямая связь между количеством солнечного света, получаемого лисами, и их готовностью к спариванию. В течение осени Людмила и ее помощницы подвергали «элитную» и контрольную группы лис воздействию света на два с половиной часа в день дольше, чем было характерно для этого времени года. Тогда они еще не умели напрямую определять уровень мелатонина у животных: только-только разработанная процедура была технически сложной. Однако Людмила могла измерять уровень половых гормонов, что было гораздо проще. Выполнив необходимые анализы, она и ее команда установили, что в принципе увеличение светового воздействия вызвало повышение гормонального уровня у животных обеих групп, но гораздо сильнее этот эффект проявился у «элитных» лис. Более того, он наблюдался не только у самок, но и у самцов – у них до этого никаких серьезных изменений в физиологии размножения не отмечали. У некоторых исследованных животных уровень гормонов был так высок, что они были готовы к спариванию прямо в момент обследования, и опять-таки это касалось как самок, так и самцов: еще одна важная новость, которую дал эксперимент с лисами. Теперь Людмила могла напрямую проверить, могут ли ее подопечные приносить потомство два раза в год, как это свойственно многим одомашненным видам. Она тщательно подобрала партнеров для спаривания, но увы, ни одна из самок не забеременела. Судя по всему, высокий уровень гормонов был важным, но не единственным фактором, определяющим успех размножения. И все же это было замечательное открытие. Выяснилось, что самки, течка у которых наступает раньше без увеличенного воздействия света, при прочих равных условиях отличаются измененным уровнем мелатонина по сравнению с «обычными» самками. Увы, без прямых измерений нельзя было понять, повышенный или, наоборот, пониженный уровень этого гормона им свойственен. Чтобы решить данную загадку, требовалось участие специалиста.

Сотрудница института Лариса Колесникова специализировалась в этой области, но даже она не владела современными методами измерения уровня мелатонина. Дмитрий предложил ей войти в состав группы, проводящей эксперимент с лисами, и освоить необходимую методику. Она должна была отправиться за границу и пройти долгую, продолжительностью в несколько месяцев, стажировку. Задача показалась Ларисе увлекательной и дающей шанс сделать важное открытие. Не меньше ее привлекала и возможность тесного научного сотрудничества с Дмитрием Беляевым. «В работе с ним, – вспоминает Колесникова, – была какая-то особая притягательность… она помогла мне преодолеть все мои страхи»{76}. Итак, Лариса согласилась. Но отправить ее за рубеж было очень непросто: предстояло добиться разрешения на такую поездку и найти деньги для оплаты стажировки. Несмотря на изоляцию, в которой оказались советские ученые после Второй мировой войны, и на относительную нехватку средств, Беляев твердо решил не отставать от достижений мировой науки. Как директор крупного научного учреждения он имел достаточно возможностей для этого, и ему удалось направить Ларису на стажировку в США, в Медицинский центр Университета Сан-Антонио. Именно там проводились самые современные исследования, связанные с изучением мелатонина.

На этом трудности не заканчивались: освоение техники определения уровня гормона было только частью задачи. Ларисе предстояло брать у лис пробы крови не только днем, но и поздно ночью, и делать это не когда-нибудь, а в конце января, перед самым началом нормального для вида репродуктивного периода. Предполагалось, что именно тогда должны происходить существенные изменения уровня мелатонина. Брать пробы днем не слишком трудно. Другое дело – заниматься этим морозными сибирскими ночами, когда температура может падать ниже –40°С… Лариса старалась не думать об этом, а сосредоточиться на красоте зимней ночи, на том, как ложится на сугробы лунный свет, окрашивая их, как она вспоминает, «в лиловые, голубоватые и пурпурные тона». Ей оставалось только восхищаться зрелищем звезд, «таких далеких, невероятно далеких»{77}. Но были и другие сложности. В одиночку, без помощи работниц фермы, брать пробы было невозможно. Им уже случалось помогать исследователям, когда у лис измеряли уровень гормонов стресса, но те пробы брали исключительно днем.

В основном на ферме трудились женщины, и у них были семьи, нуждавшиеся в их заботе. Лариса должна была просить их в течение двух недель проводить на работе поздние часы, с одиннадцати вечера до двух часов ночи. Она с нежностью вспоминает, что «ни одна из работниц не пожаловалась на то, что ей надо укладывать детей спать или готовить на завтра обед. У них был девиз: “Мы придем и все сделаем, если так нужно для науки”».

Зима в тот год выдалась необычайно холодной. В одиннадцатом часу вечера водитель институтского микроавтобуса, добродушный паренек по имени Валерий, встречал Ларису у ее дома в Академгородке. Они заезжали в Каинскую Заимку за ее помощницами. Лариса вспоминает, что каждая работница уже сидела у окошка в ожидании машины, готовая немедленно ехать. Они знали, что время не ждет, и не хотели быть причиной задержек в работе. Высадив их у вольеров, Валерий отгонял автобус в гараж и, не выключая мотор, погружался в дремоту. В это время Лариса и ее помощницы изучали составленный Людмилой список животных, у которых в ту ночь предстояло брать пробы крови. Составлялся кратчайший маршрут обхода клеток, чтобы выполнить все как можно быстрее. Если шел густой снег, им приходилось сначала расчищать подходы к вольерам и к помещению лаборатории, куда лис приносили, чтобы взять у них кровь. Порой ночи были совершенно темными, без лунного света, и женщинам приходилось освещать себе путь фонариками. Проходя между вольерами, они торопливо отыскивали нужных животных, освещая таблички с их кличками, закрепленные над клетками. С такой же поспешностью, будто выполняя тайную военную операцию, на руках переносили блаженно теплых лис из клеток в лабораторию и обратно. Когда дело было сделано, все собирались у машины и, по словам Ларисы, «Валерий открывал нам дверь, с улыбкой интересуясь, совсем мы замерзли или нет».

Когда анализ проб был сделан, Лариса пошла к Людмиле и Дмитрию, чтобы рассказать им об удивительном явлении, которое она обнаружила: концентрация мелатонина в крови ручных и контрольных лис была одинаковой, зато содержание этого гормона в шишковидной железе у животных первой группы было значительно выше{78}. По мнению Ларисы, это было весьма странно. Как и ожидалось, «элитные» животные вырабатывали больше мелатонина, но он почти весь скапливался у них в эпифизе, причем в такой вязкой консистенции, что никак не мог выходить в кровоток. Сама эта железа у лис в экспериментальной группе была значительно, почти наполовину, меньше, чем у контрольных животных. Никто не мог понять, в чем тут дело.

Было ясно, что в эндокринной системе ручных лис, ответственной за секрецию гормонов, происходят какие-то изменения. Но о принципах работы этой необычайно сложной системы было мало что известно, поэтому никто не мог сказать, что именно в ней изменилось и почему. Даже сегодня мы знаем об эндокринной системе слишком мало, чтобы объяснить полученный результат.

Единственный вывод, который сибирские исследователи смогли вынести из этих сравнительных наблюдений, состоял в том, что теоретическое предсказание, сделанное Беляевым много лет назад, подтвердилось: отбор серебристо-черных лис на доместикацию вызвал глубокие и сложные изменения в их репродуктивной системе.

Одновременно с исследованиями гормонального уровня лисиц Дмитрий Беляев был поглощен подготовкой к стремительно приближавшемуся Международному генетическому конгрессу, который должен был пройти в Москве в августе 1978 г. Став генеральным секретарем этого научного форума, он отвечал за всю его программу. Беляеву хотелось, чтобы конгресс стал настоящим праздником, выставкой русской культуры, а также смотром новейших достижений мировой и советской науки. Ожидался приезд 3462 участников из 60 стран, большинство из которых никогда не бывали в СССР. Для советских генетиков эта была отличная возможность открыть себя миру и показать, что они больше не находятся под пятой Лысенко и проводят высококлассные исследования. Беляев хотел, чтобы для каждого участника конгресса поездка в Москву стала незабываемым впечатлением, чтобы они увезли с собой представление об СССР, отличное от того, что им преподносили СМИ в самый разгар холодной войны.

Это беспрецедентное распахивание дверей для западной генетики стало возможным благодаря политике разрядки. Еще одним подтверждением готовности советских властей к сотрудничеству с Западом было соглашение, подписанное между Академией наук СССР и Национальной академией наук США в 1977 г., за год до открытия генетического конгресса. Оно предусматривало экспертную оценку качества советской научной программы. Среди прочих американских специалистов в экспертизе участвовал Джон Скандалиос, генетик из Университета Северной Каролины. Ему поручили посетить несколько генетических центров Советского Союза и дать оценку увиденному. Новосибирский Институт цитологии и генетики тоже входил в программу его поездки. Визит заморского гостя стал для Беляева репетицией предстоящего смотра советской генетики. Скандалиоса поселили в самой роскошной гостинице Академгородка, предназначенной для приема почетных гостей, по вечерам приглашали на щедрые застолья, где было вдоволь черной икры и водка лилась рекой. Он побывал и на знаменитых домашних ужинах в семействе Беляевых, на которых собирались сотрудники института и оживленные научные дебаты перемежались с забавными историями в исполнении радушного хозяина. Скандалиоса впечатлила ненасытная любознательность сибирских генетиков: они живо интересовались не только новейшими исследованиями, но и культурной и политической жизнью на Западе.

Беляев повез своего гостя на лисью ферму. Скандалиос с теплотой вспоминает, как Дмитрий аккуратно извлек одну из ручных лис из клетки и, «держа животное, как ребенка, гладил и разговаривал с ним». При первой встрече Беляев показался американцу человеком мрачноватым, но вскоре, проведя с Дмитрием больше времени, он обнаружил другую, более располагающую к себе сторону его характера. И все же Скандалиос был немало удивлен, увидев, с какой нежностью Беляев обращается со «своими» лисами. Директорская чопорность быстро слетала с него, когда дело касалось развития науки или отношения к сотрудникам. Однажды, когда они вдвоем выходили с очередного заседания, Беляев сказал с раздражением про докладчика: «Этот тип просто-напросто набитый дурак!» «О делах научных, – вспоминает Скандалиос, – Дмитрий всегда говорил с большим энтузиазмом. Его очень удручало отставание советской генетики от западной»{79}. Узнав о том, что многие молодые сотрудники института в обход официальных правил передали американскому ученому рукописи неопубликованных статей, чтобы он от их имени послал их в американские и европейские научные журналы, Беляев сказал ему, что все в порядке и он не должен опасаться обыска на советской границе. В своем отчете Скандалиос дал высокие оценки Беляеву и его институту. Дмитрий увидел в этом предзнаменование успеха, который принесет Международный генетический конгресс.

Признаком высокого положения, которое Беляев занимал в советской науке, было то, что ему удалось организовать церемонию открытия конгресса в Кремле, легендарном месте, олицетворявшем собой всю мощь Советского Союза. За кремлевскими стенами и башнями были расположены Сенатский дворец, колокольня Ивана Великого, Царь-пушка, Оружейная палата, царская сокровищница и множество великолепных церквей с красивыми позолоченными куполами. Открытие конгресса состоялось в огромном зале Большого Кремлевского дворца, рассчитанного на 6000 зрителей.

Первым на трибуну поднялся президент конгресса – 71-летний ботаник Николай Цицин. Он начал с того, что заверил приехавших из разных стран мира генетиков, что в Советском Союзе вновь проводятся серьезные исследования. Цицин приветствовал гостей «от имени советского народа, ученых, генетиков и селекционеров». Все в его речи должно было показать, что Лысенко с его отрицанием серьезной генетики безвозвратно ушел в прошлое, и что менделизм и теория естественного отбора Чарльза Дарвина снова стали руководящей основой для советской генетики. Беляев мог чувствовать себя более чем удовлетворенным. Именно этого он и добивался, организуя такое масштабное научное мероприятие. Президент конгресса не забыл упомянуть в тот вечер, что в новой теории дестабилизирующего отбора, выдвинутой профессором Беляевым, дарвиновская концепция естественного отбора получила свое дальнейшее развитие{80}.

На взгляд Беляева, конгресс начался как нельзя лучше. Когда церемония открытия завершилась, участников пригласили в роскошно убранный банкетный зал Кремлевского дворца, где, как вспоминает одна из участниц{81}, «шампанское и икра подавались в неограниченном количестве». В другие дни Дмитрий и его супруга Светлана устраивали вечерние приемы в гостинице «Россия», где они занимали номер люкс. Этот отель был занесен в Книгу рекордов Гиннесса как самая большая гостиница в мире. В гигантском здании находилось 3200 номеров, включая несколько роскошных апартаментов с видом на Кремль. Имелось даже свое отделение милиции. На этих вечеринках бывали Джон Скандалиос с женой Пенелопой, сопровождавшей мужа в экзотическом путешествии. Пенелопа с теплотой вспоминает дух международного товарищества, царивший в комнате, обилие икры, осетрины и первоклассного коньяка, который подавался c посыпанными сахаром ломтиками лимона. Поднимались бесконечные тосты в честь друзей и коллег-генетиков.

Как генеральный секретарь конгресса Дмитрий должен был сделать пленарный доклад на одном из вечерних заседаний. Разумеется, он посвятил свое выступление эксперименту по доместикации. Рассказав вкратце о последних результатах, он показал собравшимся короткий фильм, где ручные лисы представали во всей своей красе. Беляев пригласил на ферму профессиональную киносъемочную группу, и Людмила с помощницами провели их по всем помещениям, показали сначала ручных лис, таких отзывчивых к человеку, а потом их агрессивных товарок, злобных и неукротимых. Киношники побывали в «доме Пушинки», познакомились с живущими там лисами, засняв, как они спешат вернуться со двора в дом на зов человека.

В зале погас свет. Пошли вступительные кадры. На экране появлялись стада пасущихся коров, табуны лошадей, щенки, резвящиеся на огороженной площадке. Дикторский голос четко рассказывал по-английски: «Одомашненные животные разводятся человеком уже более пятнадцати тысяч лет». Вдруг на экране появилась небольшая угольно-черная лиса, с довольным видом трусившая по проселочной дороге. Лиса бежала без поводка, ее сопровождала женщина в белом халате – одна из сотрудниц института. Лиса обнюхивала траву на обочине, виляла пушистым хвостом и то и дело оглядывалась на свою спутницу, идет ли та за ней. Совсем как домашняя собака. Потом камера показывала ферму, лисят, шаловливо покусывающих пальцы сотрудницы, взрослых животных, приветственно вилявших хвостами при виде Людмилы и Тамары, а потом зрители увидели семейство лис, живущих в «доме Пушинки». Лисы ходили по дому и по двору за Людмилой, обступали ее, добиваясь внимания. Когда снова зажегся свет, по залу пробежал громкий шепот: зрители изумленно обсуждали увиденное.

В конце своего доклада Дмитрий сообщил, что сейчас, спустя 20 лет после начала эксперимента, на ферме содержится около 500 доместицируемых взрослых самок, 150 взрослых самцов и 2000 детенышей, многие из которых проявляют признаки одомашненности. Он завершил выступление следующей будоражащей воображение мыслью: созданная им теория дестабилизирующего отбора и доместикации «применима, конечно, и к человеку». Развивать эту идею дальше Беляев не стал, и слушатели, выходя из зала, терялись в догадках, что именно он имел в виду.

Мысль о том, что эволюция человека могла идти, в сущности, тем же путем, что и одомашнивание собаки, козы, овцы, коровы и свиньи, была, мягко говоря, провокативной. Можно ли считать человека своего рода «одомашненной обезьяной»? За несколько лет до Московского конгресса были обнародованы удивительные результаты генетического анализа, согласно которым наш вид чрезвычайно сходен с шимпанзе, видом, и раньше считавшимся нашим ближайшим родственником среди животных. Крайне высокая степень генетического сходства предполагала, что глубокие различия между человеком и шимпанзе, как в физиологии, так и в мыслительных способностях, не могут объясняться только генами.

В 1975 г. журнал Science опубликовал статью Мэри-Клер Кинг и А. С. Уилсона, в которой сообщалось, что «расшифрованные на сегодняшний день последовательности полипептидов у человека и шимпанзе в среднем идентичны на 99% и более». По мнению авторов, это означало, что различия между двумя видами определяются не накоплением в их геномах мутаций, закрепленных естественным отбором, а в основном различиями в активности генов{82}. Этот вывод прекрасно соответствовал беляевской концепции дестабилизирующего отбора. Дмитрий считал, что резкие преобразования, произошедшие с одомашниваемыми животными, были вызваны не появлением новых мутаций и их последующим закреплением путем естественного отбора (хотя Беляев не был склонен полностью отрицать значение этого процесса), а изменением активности уже существующих генов, что прямо влияло на результат их действия. Подтверждалось ключевое положение беляевской теории: активность гена может быть блокирована, разблокирована или еще каким-нибудь образом изменена так, что один и тот же ген будет производить различные эффекты: например, вызвать появление необычной окраски меха, или изогнутого хвоста, или, наконец, доброжелательности к человеку.

Чем лучше исследователи понимали, насколько сложен процесс передачи информации от генов к «конечному продукту», например при посредстве гормонов, тем чаще они произносили термин «экспрессия генов». По мере того как совершенствовалась исследовательская техника и углублялось понимание сложных клеточных процессов, генетики осознавали, что экспрессия генов не очень похожа на простой процесс автоматического «считывания» информации с генетического кода. Эта информация могла модифицироваться, а сам процесс – приостанавливаться или ускоряться. Цитологи выяснили, что производство клеткой белков, гормонов, ферментов и других веществ, кодируемых генами, происходит с участием небольшой органеллы, названной рибосомой. Вмешательство в ее работу приводит к тому, что выработка вещества может снизиться или возрасти. Экспрессию генов стали понимать как процесс, в результате которого клетка изменяет количество производимого ею вещества – белка, гормона, фермента или другого. Даже небольшие вариации в экспрессии могут оказывать серьезное влияние на физиологию животного и его жизненные функции. Как полагал Беляев, именно определенные изменения в экспрессии генов могут объяснить, почему в эпифизе ручных лис стало вырабатываться так много мелатонина и почему этот гормон, даже находясь в вязкой форме и не попадая в кровяное русло, сильно влияет на их репродуктивное поведение.

Последующими исследованиями было установлено, что на экспрессию генов оказывает влияние множество факторов, включая факторы внешней среды, и происходит это разными путями. Вспомним один из массы подобных примеров – воздействие солнечного света на выработку гормона мелатонина. Точно так же может быть модифицировано и «расписание» работы генов. Например, небольшие участки «некодирующей» ДНК, не связанной с производством какого-нибудь вещества, могут изменять время «включения» и «отключения» генов в ходе онтогенеза. Видимо, подобные изменения в сроках активации генов и определили те морфологические новшества у экспериментальных лис, которые все чаще отмечались в 1970-е гг. Белая «звездочка», впервые отмеченная в 1969 г. на лбу одного лисенка, в последующих поколениях стала встречаться все чаще и чаще. И специалисты по эмбриологии, работавшие в Институте цитологии и генетики, уже могли объяснить, почему это происходит. Когда Дмитрий и Людмила внимательно изучили эти «звездочки», выяснилось, что каждая из них состоит из небольшого, от трех до пяти, числа белых волосков. Проведя тщательный анализ родословных, они убедились, что этот признак не возникает как результат новой мутации в генах: число особей со «звездочками» увеличивалось слишком быстро, чтобы мутации могли быть этому причиной. Надо было искать другое объяснение, и эмбриологи нашли его. Оказалось, всему виной временной сдвиг одной из фаз развития эмбриона. К тому времени эмбриологи уже научились прослеживать миграцию клеток в теле зародыша по мере его развития. Одни клетки мигрируют в верхнюю часть позвоночного столба и становятся клетками мозга, другие дают начало сердцу и так далее. Работавшие в Институте цитологии и генетики эмбриологи установили, что появление белой «звезды во лбу» определяется временем, когда клетки, отвечающие за окраску шерсти, начинают мигрировать, чтобы стать в конце концов клетками кожи. В норме миграция этих клеток происходит между 28-м и 31-м днями развития зародыша, но у лисят со «звездочками» этот период сдвинулся на два дня позже. Данная задержка и приводила к «ошибкам» в определении цвета, и волоски, возникшие из этих клеток, становились белыми.

Из этого Дмитрий и Людмила заключили, что начало клеточных миграций диктуется химическими веществами, производимыми с участием некоторых генов, на экспрессию которых повлияла дестабилизация, вызванная отбором по признаку спокойного поведения. И это только один из множества примеров того, как тонко «настраивается» работа генов.

Многочисленные исследования, проведенные с тех пор, подтвердили, что экспрессия генов – чрезвычайно непростой и непредсказуемый процесс. Он настолько сложен, что мы еще очень не скоро научимся им управлять, чтобы бороться с наследственными болезнями или «включать» восстановительные резервы организма.

Дмитрию и Людмиле пришлось еще раз столкнуться с таинственной сложностью этих тонких взаимодействий, когда они решили снова попытаться получить приплод от ручных лис в нетипичное время. Людмила обнаружила, что не только самки, но и некоторые «элитные» самцы сексуально активны и готовы к спариванию уже осенью, задолго до января, когда у лис открывается обычное зимнее «окно» для этого. На сей раз это произошло без всяких манипуляций с количеством света. Причина заключалась в селекции на «одомашненное» поведение. Осенью решено было попробовать свести вместе этих самцов и самок и выяснить, произойдет ли спаривание, а если произойдет, то смогут ли самки забеременеть. На этот раз все прошло успешно, и, хотя в некоторых случаях дело закончилось выкидышем, несколько самок успешно произвели на свет потомство. Исследователи сделали еще один большой шаг к достижению цели эксперимента. Был получен положительный ответ на вопрос, смогут ли животные, которых специально отбирали с целью одомашнивания, приносить приплод чаще чем раз в год. Все испытывали немалое волнение, и больше всех Дмитрий. Как вспоминает Людмила, когда «мы получили щенков, Беляев отправился в институт и собрал сотрудников на экстренное заседание в конференц-зале». Там он торжественно объявил своим подчиненным: «Вот результат, которым вы должны гордиться. Вот результат, которым можно даже и хвастаться».

Однако у этой победы имелась и теневая сторона: лисы-матери смогли родить щенков, но оказались не способны их вырастить. В их организме вырабатывалось слишком мало молока, но даже эти капли почти не доставались детенышам. Большинство матерей просто игнорировали новорожденных. Людмила и ее команда делали все возможное, чтобы спасти малышей, пытаясь кормить их из бутылочек. Увы, старания оказались напрасными, никто из лисят не выжил.

В полном соответствии с гипотезой, выдвинутой Дмитрием за много лет до этого, дестабилизирующий отбор вызвал изменения в генетической системе у лис, однако некоторые детали тонко настроенного репродуктивного цикла оказались рассинхронизированы. На протяжении длительного времени, пока шло одомашнивание собак и кошек, коров и свиней, изменения в давлении отбора, вызванные человеком, обеспечили «перенастройку» репродуктивной системы у этих видов, так что самки стали давать достаточно молока и проявляли инстинкт заботы о потомстве чаще чем раз в год. Стало ясно, что причиной этого была направленность селекции. Естественный отбор сможет закрепить способность к более частому размножению только в том случае, если родители окажутся в состоянии выкормить и защитить свое потомство, а люди начнут проводить селекцию животных по этому принципу. Экспериментальный процесс доместикации продвинулся уже достаточно далеко, чтобы черно-бурые лисы смогли давать приплод дважды в год, но все-таки не настолько, чтобы самки проявляли заботу о потомстве. Следующим шагом должно стать появление лис с выраженным материнским инстинктом и к тому же имеющих достаточно молока. Однако, как говорит Людмила, репродуктивная система «не может измениться в одно мгновение».

Начало 1980-х гг. оказалось необычайно продуктивным временем в проведении эксперимента. Казалось, что разгадка глубоких биологических изменений, произошедших с лисами, близка. Однако конец десятилетия стал временем больших испытаний. В 1979 г. Советский Союз вторгся в Афганистан, и политике разрядки в отношениях с Западом наступил конец. Президент США Джимми Картер оказывал скрытую поддержку афганским повстанцам, противостоявшим Советской армии. Эта помощь только увеличилась, когда президентом стал Рональд Рейган. При нем США начали проводить политику наращивания военной мощи. Администрация президента, руководствуясь так называемой доктриной Рейгана, поддерживала антисоветские силы и движения в Латинской Америке, Африке и Азии. Предпринимались экономические меры для подрыва советского могущества.

Новые трения грозили свести к нулю взаимодействие между учеными по разные стороны железного занавеса, взаимодействие, для налаживания которого Беляев приложил столько усилий. Политика вновь разделила их. Одним из ученых, кого удручала эта ситуация, был Обри Мэннинг, тот самый генетик, который в 1971 г. вышел на контакт с Дмитрием и пригласил его на этологическую конференцию в Шотландии. «Я ощутил тогда всю нелепость этого разделения, – вспоминает Мэннинг. – Мы оказались на самом дне. Контакты между русскими и западными учеными практически прекратились»{83}. Мэннинг решил, что надо предпринять какие-то действия, и написал Беляеву, что хотел бы посетить Академгородок и увидеть экспериментальных лис. Если, конечно, такой визит вообще возможен. Их переписка не прерывалась, так что Мэннинг был хорошо осведомлен о замечательных открытиях, сделанных с того времени, как Дмитрий выступал на конференции в Шотландии.

Беляев незамедлительно ответил, что всегда будет рад приезду коллеги. Больше того, Институт цитологии и генетики берет на себя все расходы, связанные с его пребыванием в СССР, так что Мэннингу оставалось позаботиться только об авиабилетах. «Я обратился в [Лондонское] Королевское общество», – вспоминает Мэннинг, – и объяснил, почему так важно установить такой контакт. И Общество решило выделить мне грант на поездку».

Мэннинг прибыл в Новосибирск весной 1983 г. Как он вспоминает с усмешкой, «меня встречали как особу королевской крови. В то время визитеры с Запада появлялись так редко, что мой приезд выглядел как нечто особенное». В честь гостя организовали череду официальных обедов, куда являлись директора других институтов Академгородка вместе с женами. По словам Мэннинга, это были великолепные пиршества, с «гигантскими подносами, полными разных деликатесов». Незнакомый с русской традицией обильного застолья с несколькими переменами блюд, британский гость был «немало ошарашен», когда на первом же обеде, съев все, что лежало на его тарелке, он услышал, что главные яства еще впереди. Также его удивило, что в перерывах между блюдами присутствующие устраивали перекуры. «Ты знаешь, у нас в Британии такое невозможно, – сказал он Дмитрию. – Никто не осмелится закурить, пока не выпьют за здоровье королевы, а это бывает только в самом конце застолья, когда подается кофе». «Кажется, самое время поднять тост за королеву, Обри», – тут же провозгласил Беляев. Мэннингу только и оставалось, что поднять бокал и воскликнуть: «За королеву!» В этот момент он понял, каков на самом деле его друг. «Очаровательный момент, – вспоминает Мэннинг. – Это было так типично для Дмитрия – обратить неловкую ситуацию в шутку. Мне это нравилось».

Ничуть не меньше Обри был впечатлен уровнем исследований, проводившихся в Институте цитологии и генетики. Здесь работали ученые высокого класса, которые знали гораздо больше о достижениях западной генетики, чем их зарубежные коллеги о генетике советской. Также Мэннинга поразила степень знакомства русских ученых с западной культурой. «Однажды мы сидели в лодке и поедали бутерброды, – вспоминает Обри, – и я в шутку воскликнул: “О, как это по-английски!”» Вместе с ними был Виктор Колпаков, пресс-секретарь Беляева, выступавший в качестве переводчика. «Виктор без запинки, – продолжает Обри, – ответил мне: “There were no sandwiches in the market this morning, sir. Not even for ready money».

Этой цитатой из пьесы Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным» Мэннинг был сражен наповал[7]. Он обнаружил, что многие другие из его новых друзей тоже знакомы с произведениями западной литературы и могут цитировать Грэма Грина, Сола Беллоу или Джейн Остин. «Это было в высшей степени необычно и, по правде говоря, меня несколько подавляло», – вспоминает он. Пропасть непонимания, разделившая Запад и Советы, предстала ему во всем своем трагизме. Однажды после ужина Дмитрий пригласил англичанина в святая святых – свой домашний кабинет. «Он курил, и мы сидели вдвоем, – говорит Обри, – беседуя о глубоком и взаимном недоверии, разделяющем Запад и Советский Союз». «В чем причина этого?» – спросил Беляев, на что его гость ответил, что Запад страшно напуган возможной угрозой со стороны советского блока. Беляев озадаченно переспросил: «Напуган? А чего вам бояться, нет никакой угрозы нападения с нашей стороны, потому что Советский Союз – это миролюбивое государство». Как вспоминает Обри, ему сразу же пришла на ум цитата из Роберта Бернса:

Увы, мы дара лишены

Себя узреть со стороны,

Не то все стали бы скромны

И осторожны,

И милосердны и умны…

Весьма возможно![8]

Другой разговор о политике случился у них в тот день, когда Дмитрий повел Мэннинга в русскую баню, где люди сидят рядком без одежды и болтают о том о сем. В один прекрасный момент Беляев повернулся к своему другу и сказал ему: «Обри, я думаю, как было бы здорово, если бы Андропов и Рейган сходили вместе с баню». «Ты чертовски прав», – ответил Мэннинг. Ему подумалось тогда: до чего же это верно, ведь все мы не более чем голые человеческие существа, а остальное не так уж и важно.

Кульминацией поездки стало посещение экспериментальной фермы. Лисы не разочаровали британского генетика. «Особенно хорошо я помню необыкновенную лису, – говорит Мэннинг, – которая подбежала прямо ко мне, виляя хвостом. Она ела с моей ладони и при этом виляла хвостом. Это было удивительно». Играя с лисами, Обри поразился тому, насколько «они оказались похожи на собак… собак, напоминающих лис… немного напоминали колли»{84}. Но если лисы на ферме были весьма довольны оказанным им вниманием, обитатели «дома Пушинки» повели себя иначе. Галина Киселева, одна из участниц «лисьей» команды, отлично запомнила визит Мэннинга. По ее словам, звери «не обратили на гостя ни малейшего внимания, они все собрались вокруг меня, пытались забраться ко мне на колени, заглядывали мне в глаза». Дмитрий сказал ей: «Эй, Галина, ну что же ты делаешь, пусти их к Мэннингу». Но как она могла сделать это? «Лисы, жившие в “доме Пушинки”, любили женщин и боялись мужчин, потому что все ухаживавшие за ними были женщинами», – объясняет Галина. Мэннинга больше всего поразило не то, что лисы его проигнорировали, а то, что они не желали проявлений симпатии от кого угодно.

В самом конце визита Дмитрий и Людмила повели гостя в особое место – к скамейке у стены дома, где девять лет тому назад Людмила сидела с Пушинкой в ногах и лиса отважно бросилась в темноту, чтобы встать на ее защиту. Сидя на этой лавочке вместе с Мэннингом, Людмила, Дмитрий и Галина рассказали гостю много других историй о лисах.

Через несколько дней после посещения фермы Мэннинг должен был лететь назад в Эдинбург. К его удивлению, Дмитрий собрался проводить его в аэропорт. Директора научных институтов в СССР обычно не снисходили до исполнения столь «низких» обязанностей, Обри это уже хорошо знал. Но Беляеву совсем не улыбалась мысль отправить гостя домой, не попрощавшись с ним лично. «На входе в ворота [в аэропорту] стояла женщина, – вспоминает Мэннинг, – и пропускала только тех, кто предъявлял посадочный талон». У Дмитрия никакого талона, конечно, не было, и женщина сказала ему, что дальше его не пустит. «А он просто взял и аккуратно, но твердо отодвинул ее в сторону, – продолжает Обри, – и прошел со мной прямо на бетонную дорожку». Потом, говорит Мэннинг, «он обнял меня и поцеловал по русскому обычаю». Сказать, что Обри был удивлен, – значит ничего не сказать. «Это тронуло меня до глубины души, – вспоминает он сегодня. – У меня на глаза навернулись слезы».

Теплота, с которой Обри принимали в СССР, резко контрастировала с приемом, который его ожидал дома. Вернувшись в Шотландию, Мэннинг был допрошен МИ-5, британской контрразведкой. Ее сотрудников интересовали подробности поездки. «Мне это показалось ужасным», – говорит Мэннинг. Он достаточно вежливо послал их к дьяволу, сказав, что он всего лишь ученый и не собирается отвечать на все эти глупые вопросы о «пшенице-убийце», которая, как считалось, разрабатывается Советами.

Во взаимоотношениях Советского Союза и Запада произошло еще немало осложнений до того момента, когда ученые, некогда разделенные железным занавесом, обрели свободу научных контактов и между ними установилось взаимное понимание, которое было так дорого Обри Мэннингу и Дмитрию Беляеву.

Глава 7

Слово и его значение

К середине 1980-х гг. все больше ручных лис демонстрировали характерное «собачье» поведение, впервые обнаружившееся у Пушинки. Они откликались на данные им имена и по первому зову выбегали из своих убежищ. Животные из контрольной группы никогда так не делали. Было решено попробовать предоставить лисам больше свободы на ферме, и некоторых «элитных» животных стали выводить на прогулку на поводке. Вели они себя при этом превосходно. Небольшому числу лис, как некогда Пушинке, даже позволяли передвигаться по ферме без поводка, потому что они всегда ходили по пятам за работницами. Людмила вспоминает, что одна сотрудница «никогда не ходила по ферме одна, ее всегда сопровождала лисичка».

Некоторые из этих лис выглядели совсем как собаки, и Людмила не сомневалась, что изменения в их анатомии происходят примерно в том же направлении, как это было в далеком прошлом с волками, постепенно становившимися собаками. Например, у самых «одомашненных» лис укоротились и стали более округлыми морды, отчего они выглядели гораздо дружелюбнее, под стать их поведению. Сходство «элитных» лис с домашними собаками оказалось так велико, что их можно было перепутать. Так однажды и произошло с общей любимицей по имени Коко, которую некий юноша, живший в окрестностях Новосибирска, принял за бродячую собаку. Это стало началом целой череды приключений, случившихся с ней.

Коко очаровывала не только своим видом. С раннего возраста она издавала приятный бормочущий звук, что-то вроде «ко-ко-ко-ко-ко», и, по словам Людмилы, «сама дала себе свою кличку». Коко родилась такой маленькой и слабой, что поначалу все на ферме тревожились о ее судьбе. Казалось, у нее нет шансов выжить. Ветеринар назначил лисичке глюкозу и витаминные добавки, но улучшение не наступало. Придя утром на ферму, работницы первым делом спрашивали: «Как там дела у Коко?» Даже в институте с нетерпением ждали ежедневных сводок о ее состоянии.

Сотрудница института Галя, приходя домой, пересказывала эти новости своему мужу Вене, программисту из Академгородка и страстному любителю животных. Однажды они решили, что, если ветеринар сочтет, что больше надежды нет, они возьмут Коко и устроят в квартире нечто вроде лисьего хосписа, чтобы лисичка окончила свои дни, окруженная теплом и заботой. Людмила не возражала, и, когда ветеринар объявил, что исчерпал все возможности, они пришли на ферму и забрали Коко. К немалому их удивлению, дома Коко заметно оживилась, у нее проснулся аппетит. Спустя несколько дней ее было не узнать: животное чудесным образом преобразилось и не думало умирать. Видя, как привязались к ней Галя и Веня, Людмила с радостью позволила им оставить лису у себя. Коко проявляла такую же глубокую привязанность к новым хозяевам, особенно к Вене.

Веня так полюбил лису, что брал бы ее с собой на службу, если бы только мог. Каждый вечер, вернувшись домой, он выгуливал Коко на поводке в ближайшем лесу. Поводок не доставлял лисе никаких неудобств, и она вела себя примерно. Но однажды вечером, когда Веня задержался на работе, гулять с Коко отправилась Галя. Увидев в лесу мужскую фигуру, Коко вырвала поводок из рук Гали и в одно мгновение исчезла из виду. Вероятно, лиса приняла незнакомца за Веню и, обнаружив свою ошибку, побежала от него прочь. Галя кричала, звала ее, но Коко не возвращалась. Женщина поспешила домой, надеясь, что Веня уже вернулся и они вдвоем начнут поиски.

Несколько следующих вечеров Веня ходил по лесу, разыскивая свою любимицу. Он расспрашивал каждого встречного, не встречал ли тот Коко. В конце концов до него дошел слух, что некий юноша, живший в городке неподалеку, подобрал лису, похожую на собаку, и взял ее домой. Веня отыскал этого юношу, но Коко у него уже не было: в первую ночь в новом доме она так громко скулила и скребла дверь, что ее пришлось выпустить.

Потом Веня услышал разговор детей на игровой площадке. Они говорили, что Коко подобрала женщина, жившая в том же доме, что и ее «похититель». Веня отправился к ней, но женщина, приоткрыв дверь и не снимая дверной цепочки, наотрез отказалась его впустить. Веня стал объяснять, что это не просто лиса, а животное, участвующее в важном эксперименте, проводимом в Академгородке. Женщина отрезала: «Нет ее у меня!» Но к вечеру, забеспокоившись, не опасно ли держать у себя такую особенную лису, она выставила Коко за порог. На этом одиссея лисицы не закончилась.

От тех же детей Веня узнал, что они видели Коко вместе с одним малолетним хулиганом, имени и адреса которого не знали. Удалось лишь выяснить, что парню 12 лет. Людмила и Веня пришли к директору местной школы и описали ситуацию. Директор поручил объявить в каждом классе о пропаже ценного животного – вдруг кто-то из учеников в курсе. Это сработало. Вскоре удалось выяснить имя мальчика, и Веня с Людмилой поспешили к нему домой. Они пришли очень вовремя, его мать как раз пыталась усыпить Коко, чтобы снять с нее шкурку. Веня выхватил лису из рук женщины и выбежал на улицу, держа в руках ее обмякшее тело. Вдохнув свежего воздуха, Коко начала возвращаться к жизни.

Следующие полгода Коко благополучно провела в доме у Вени и Гали. Потом наступил сезон спаривания, и она стала беспокойной. Ночи напролет Коко скреблась в дверь квартиры, не давая супругам заснуть. Очевидно, пришло ее время найти себе партнера. Посовещавшись с Людмилой, супруги выработали план действий. Придется вернуть Коко на ферму, поселив ее в «доме Пушинки». Чтобы облегчить процесс адаптации к новой обстановке, она сначала будет жить на человеческой половине дома и только потом ее переведут к остальным лисам.

Все последующие годы, что Коко прожила в «доме Пушинки», Веня навещал ее каждые выходные, порой даже ночевал на стоявшем там диванчике. Они с Коко часто ходили вместе на прогулки. Со временем здоровье лисицы стало ухудшаться, и Веня и Галя снова взяли ее к себе, чтобы она закончила свою жизнь у них на руках. По воспоминаниям Людмилы, Коко «вела себя очень смирно, ее последние дни были счастливыми и спокойными». Больше всего она любила сидеть вместе с Веней в кресле и смотреть в окошко. Однажды она неудачно спрыгнула с кресла и повредила правую лапу. Вскоре развилась костная саркома. Веня пытался выходить свою любимицу, но было понятно, что конец близок.

Коко умерла от сердечного приступа. Продолжая традицию, восходящую к нашим далеким предкам, Веня и Галя похоронили ее на небольшом холме в лесу, где Коко так любила гулять с Веней.

Веня по сей день регулярно навещает ее могилу.

Участвовавшие в эксперименте лисы поразительно быстро превращались в очаровательных домашних любимиц, притом что взрослые лисы по природе своей одиночки. Это отличает их от волков, ведущих стайный образ жизни. Возможно, именно высокая степень социальности, присущая волкам, позволила им стать первыми одомашненными животными, опередив в этом остальные виды. В языке есть выражение «одинокий волк», но дикие лисы – еще большие одиночки. Между приручением волка и одомашниванием всех остальных животных – кошек, овец, свиней, коров, коз – лежит временной разрыв протяженностью в несколько тысячелетий. Это заставляет предположить, что у волков, ставших предками собак, были какие-то особенности, помогавшие им приспособиться к сосуществованию с людьми. И одной из самых важных была склонность волков к социальной жизни.

Те волки, которые первыми научились греться у костров, разводимых древними людьми, и питаться остатками их пищи, были не только менее агрессивными по отношению к человеку, но еще и обладали развитыми социальными навыками. Обычно серые волки живут стаями по 7–10 особей (хотя бывают стаи и из 20–30 волков). В стае поддерживается жесткая иерархия, во главе всегда стоят альфа-самец и альфа-самка. Стая включает несколько семейных пар, каждая охраняет свой охотничий участок и использует сложную звуковую систему для общения с другими семьями и соседними стаями. Внутри каждой группы налажено тесное взаимодействие, что особенно проявляется во время коллективной охоты. В выращивании волчат участвуют не только их матери, а все волчицы стаи{85}.

Джейн Гудолл утверждает, что выживание волков «напрямую зависит от их коллективизма… Они вместе охотятся, роют норы, выращивают потомство… Этот древний социальный уклад немало способствовал приручению собаки. Посмотрите, как ведут себя волки в стае. Они прижимаются друг к другу, приветственно машут хвостами, облизывают и защищают своих волчат. Это те самые повадки, которые нам так нравятся в собаках, включая их верность»{86}. Присущий волкам навык взаимодействия в группе хорошо подготовил их и к взаимодействию с нами, людьми.

Дмитрий Беляев полагал, что исключительно развитые протосоциальные связи сыграли ключевую роль в эволюции еще одного вида – Homo sapiens. Довольно многие биологические виды живут сообществами, образуя тесные группы, внутри которых индивиды вынуждены учитывать интересы сородичей. Это и луговые собачки, и различные виды попугаев, и даже муравьи-листорезы, замечательно описанные Эдвардом Уилсоном в книге «Сообщества насекомых». Однако наиболее социальным видом на нашей планете являются люди, особенно если мы расширим определение социальности за счет разного рода норм, обычаев и других форм внутригрупповой коммуникации. В течение всей эволюции человека от предков-приматов общественные навыки становились все сильнее, и постепенно мы перешли от свойственной охотникам-собирателям жизни в составе небольших семейных групп к сложным сообществам, состоящим из множества взаимодействующих семей. Беляев считал, что его концепция дестабилизирующего отбора может объяснить, чем была вызвана такая глубокая трансформация.

К середине 1980-х гг. многие предположения беляевской теории получили подтверждение. Успех эксперимента по доместикации, в основу которого положен отбор самых спокойных черно-бурых лис, придал Беляеву уверенности и побудил его сделать следующий шаг. Он решил, что наступил момент, когда можно поведать миру о его новых идеях, касавшихся связи между дестабилизирующим отбором, доместикацией и антропогенезом. Дмитрий уже намекал на эту связь в конце своего доклада на конгрессе в Москве. Тогда он обмолвился, что его теория дестабилизирующего отбора может принести понимание того, как человек эволюционировал от предковых форм человекообразных обезьян. Теперь можно было представить свои соображения в развернутой форме, в рамках пленарного доклада, который Дмитрию предстояло сделать на следующем Международном генетическом конгрессе, проводившемся в 1983 г. в Индии.

В 1960–1970-х гг. сенсационные открытия в области эволюции человека шли непрерывным потоком. С учетом этих новых данных Дмитрий Беляев сформулировал теорию о том, каким образом человек превратился в самый социальный вид животных. Работа с лисами привела его к мысли, что мы, люди, по существу «сами одомашнили себя» и этот процесс начался опять же с отбора по признаку спокойного поведения. Конечно, данная концепция была основана целиком на предположениях, но ведь любые попытки проникнуть в социальную жизнь наших доисторических предков, какой она была до того, как они научились делать наскальные изображения, почти целиком построены на догадках. Возможно, мы никогда не узнаем, когда наши далекие пращуры овладели речью или как у них возникло самосознание, которое обычно считается одним из отличительных признаков Homo sapiens. Мы никогда не узнаем, какие истории они рассказывали друг другу у ночного костра и о чем пели в своих первобытных песнях. Но мы точно знаем, что у наших предков существовали разнообразные ритуалы. Они тратили много времени и усилий на создание произведений искусства – от украшений и вырезанных из кости фигурок до таких выразительных знаков, как отпечатки вымазанных в охре человеческих ладоней. Такие отпечатки обнаружены на стенах пещер по всему земному шару. Одни из самых древних насчитывают примерно 40 000 лет, они найдены в пещере Эль-Кастильо в Северной Испании. Наши предки посвящали много времени игре на музыкальных инструментах, например на сделанных из кости флейтах, возраст которых также приближается к 40 тысячелетиям. Они провожали умерших родичей в загробный мир, кладя в могилы вещи, нужные в повседневном обиходе. Так хоронили своих мертвецов (и своих собак) вместе с каменными и костяными орудиями люди, жившие 8000 лет назад на берегах Байкала.

В те годы, когда Дмитрий Беляев готовился выдвинуть свою теорию, еще только начинало становиться общепринятым представление о том, что кроме Homo sapiens на Земле жили и другие виды протолюдей, некоторые – в одно время с нашими предками. Первые ископаемые останки древнего человека (неандертальца) найдены еще в начале XIX в., но только сейчас целая череда важнейших открытий позволила понять, какой сложной была эволюция человеческого рода. Жадно вчитываясь в отчеты об этих открытиях, Дмитрий думал, что его концепция человека разумного как вида, «самоодомашнившегося» путем развития сильных социальных связей, могла бы объяснить, почему из всего многообразия древних людей выжили только те, которым суждено было стать нашими предками.

Одни из самых значительных открытий в этой области сделаны Луисом и Мэри Лики, проводившими раскопки в Олдувайском ущелье в Танзании. Там они нашли большое количество костей и черепов вместе с орудиями труда, что пролило новый свет на удивительное разнообразие ископаемых гоминид. Свое первое большое открытие Мэри совершила в 1959 г., когда нашла явно принадлежавший какому-то потомку крупных приматов череп{87}. Он сильно отличался от человеческого, и Луис и Мэри заключили, что этот вид не мог быть прямым предшественником современного человека. Неведомый примат обладал огромной челюстью и сагиттальным гребнем – заостренным костным выростом, идущим по верхней поверхности черепной коробки от лицевой части к затылку. Подобные черепа были найдены в Южной Африке еще в 1920-х гг. Тогда ученые пришли к выводу, что гребень служил для прикрепления мощных мышц, шедших от него к нижней челюсти и делавших укус этого существа невероятно сильным, за что супруги Лики прозвали его «щелкунчиком». Официальное научное имя, которое они ему дали, было Zinjanthropus boisei[9], «восточноафриканский человек». Это открытие не только попало на первые полосы всех мировых газет, сделав супругов Лики знаменитыми, но и вызвало ожесточенные дебаты в среде палеоантропологов.

Далеко не все из них считали, что человек разумный происходит от предков, живших в Африке. Эта концепция была выдвинута Дарвином и его коллегой Томасом Генри Хаксли (Гексли). Они считали, что предки нашего вида, скорее всего, обитали в Африке, потому что именно на этом континенте живут наши ближайшие родичи из числа человекообразных обезьян. Однако в 1829 г. палеонтологи нашли останки неандертальцев в Бельгии, а потом и в других странах Европы. Этот вид получил свое название от долины (thal по-немецки) реки Неандер в Германии, где в 1856 г. был обнаружен неандертальский череп. В 1891 г. на острове Ява был найден череп совсем другого облика, который, как считалось, принадлежал проточеловеку. Его так и назвали: «человек яванский»[10].

Другой подобный череп найден в ходе раскопок, начатых в 1920-х гг. в пещере в окрестностях Пекина. Соответственно, его обладателя назвали «пекинским человеком». Пекинский и яванский черепа принадлежали виду, который уже мог передвигаться на двух ногах. Это отражено в его научном названии Homo erectus, человек прямоходящий. В китайской пещере были найдены кости животных со следами термической обработки. Ввиду того что остатки, очевидно принадлежавшие проточеловеку, найдены в двух удаленных друг от друга местностях, некоторые ученые предположили, что Homo sapiens эволюционировал параллельно в нескольких регионах{88}.

В 1960-х гг. супруги Лики сделали следующее крупное открытие. Они нашли нижнюю челюсть и несколько фрагментов древнего черепа, весьма похожего на человеческий. Были также найдены остатки костей кисти руки. По мнению четы исследователей, фрагменты черепа, обнаруженные ими в Олдувае, доказывали, что этот вид обладал довольно большим мозгом, а строение кисти говорило о цепкой хватке. Супруги Лики предположили, что именно этому виду должны были принадлежать каменные орудия труда, ранее найденные в той же местности. Нового гоминида назвали Homo habilis, человеком умелым. Лики и другие палеоантропологи предположили, что «умелец» жил в одно время со «щелкунчиком», отвергая тем самым представление об одной-единственной эволюционной линии. Тут же посыпались возражения, но с появлением новых ископаемых находок стало ясно, что Лики правы.

Одним из важнейших нерешенных вопросов перехода от обезьяноподобных к человекоподобным гоминидам оставался вопрос о том, когда наши предки выпрямились и освоили передвижение на двух ногах. Тем же супругам Лики принадлежит честь одной из самых значительных находок в этой области, а именно кости ступни Homo habilis, строение которой указывало на его прямохождение. Еще более поразительным доказательством стала находка в местности Лаэтоли неподалеку от Олдувая, где Мэри Лики начала раскопки через несколько лет после смерти Луиса в 1972 г. В 1976 г. она нашла цепочку окаменелых следов на вулканическом пепле. Когда ее коллега Пол Абелль изучил эти следы, ему показалось, что они очень похожи на отпечатки человеческих ступней. Последующие раскопки выявили около 70 таких отпечатков, совершенно неотличимых от следов, какие оставляют люди, ходя босиком по песку.

Ни одна из палеонтологических находок, сделанных до этого, не переносила нас в прошлое с такой непосредственностью. Детальный анализ показал, что следы принадлежали трем разным индивидуумам, у которых пальцы, пятки и своды ступней были уже совсем человеческие. Не было сомнений, что 3,6 млн лет назад (таков возраст следов) некий вид приматов уже передвигался на задних конечностях.

Поскольку вместе с отпечатками не нашли останков самих гоминид, точно определить, какому виду они принадлежали, было трудно. Но имелись косвенные доказательства, что это мог быть вид, известный сейчас как Australopithecus afarensis (австралопитек афарский), самым знаменитым представителем которого стала Люси. За несколько лет до открытия отпечатков в Лаэтоли палеоантрополог Дональд Джохансон проводил раскопки неподалеку от деревни Хадар в Эфиопии. Однажды он увидел, что из земли торчит нечто похожее на локтевую кость. Вскоре он и его помощники извлекли череп и почти целый скелет самки гоминида, которую назвали Люси, потому что на вечеринке, устроенной по поводу находки, звучала песня «Битлз» «Люси в небесах с алмазами».

Ростом Люси была чуть выше метра, имела небольшой мозг (на это указывают размеры ее черепа), при этом строение скелета ясно говорит, что она ходила на двух ногах. Находка была вдвойне удивительной. Во-первых, возраст скелета (около 3,6 млн лет{89}) значительно превышал принятую тогда датировку времени перехода гоминид к прямохождению. Во-вторых, считалось, что развитое прямохождение не могло возникнуть без наличия крупного мозга. Современные палеоантропологи считают, что Люси должна была проводить большую часть времени на деревьях, перемещаясь с помощью брахиации[11]. На это указывают строение и форма ее плечевых костей. Люси представляет собой замечательный переход от обезьяноподобных к человекоподобным гоминидам, которые и стали нашими непосредственными предками из рода Homo. Возраст костей Люси примерно совпадал с датировкой следов из Лаэтоли, а когда Дональд Джохансон и его сотрудники сравнили размеры и форму ее ступни с этими отпечатками, обнаружились удивительные соответствия.

Изучение скелета Люси и других костей, принадлежащих тому же виду, показало, что молодые особи афарского австралопитека взрослели гораздо раньше человеческих детей. Итак, эволюция человека, вероятно, включала в себя задержку взросления, совсем как и в случае с происхождением многих признаков одомашненных лис.

По мнению Беляева, все это доказывало, что эволюция человека шла в основном путем дестабилизирующего отбора. В 1981 г. он опубликовал статью с изложением этой теории, а в своем пленарном докладе на XV Международном генетическом конгрессе – ему была предоставлена такая честь как организатору предыдущего конгресса – он представил ее во всех подробностях{90}.

Согласно этой концепции, наши предки сталкивались с новыми проблемами, благодаря чему в процессе эволюции изменялись их мозг и строение тела. Они становились все более социальными существами, численность их групп возрастала, что требовало от них умения быстро, сложно и многообразно взаимодействовать с сородичами. Сложность и быстроту становления этих инноваций нельзя объяснить действием естественного отбора, который «заведует» небольшими изменениями, возникающими в результате единичных мутаций. Конечно, этот вид отбора тоже играл свою роль, но, как считал Беляев, если бы все объяснялось только мутациями, то весь процесс эволюции от австралопитека к современному человеку длился бы гораздо дольше 4 млн лет. Беляев писал: «Это становится совершенно ясно, если мы примем во внимание, что в ходе эволюции затрагивались такие сложные, обусловливаемые многими генами анатомические и физиологические структуры, как система локомоции и ориентации тела в пространстве, работа рук, строение черепа, гортани, голосовых связок и языка». Опираясь на сравнительный анализ геномов человека и шимпанзе, представленный Кингом и Уилсоном, Беляев доказывал, что в антропогенезе должен был участвовать дестабилизирующий отбор, изменяющий характер экспрессии генов. В своем пленарном докладе он заявил, что огромное множество изменений в морфологии и поведении «возникло благодаря не структурным, а регуляторным элементам генома». Эти регуляторные элементы оказывали влияние преимущественно на экспрессию генов.

Беляев полагал, что переход к прямохождению, осуществленный австралопитеками, стал первой серьезной эволюционной новацией. Это должно было вызвать не только глубокую перестройку двигательного аппарата, включая строение мышц и костей, но и появление важных особенностей мозга, особенно тех, что отвечали за поддержание тела в равновесии. Овладение этим навыком привело к появлению еще двух новшеств, в свою очередь породивших целую серию новых признаков: способность видеть дальше и шире, а также высвобождение передних конечностей, которые с течением времени превратились в руки. Эти новшества давали очевидные преимущества в борьбе за существование, и потому естественный отбор должен был закрепить их. А это оказало существенное воздействие на дальнейшую эволюцию мозга. Беляев подчеркивал, что мозг Homo erectus, появившегося, как тогда считалось, примерно 1,3 млн лет назад{91}, был значительно крупнее мозга австралопитеков{92}. По объему он почти равнялся мозгу современного человека. Столь мощное увеличение мозга сопровождалось и другими крупными морфологическими изменениями, особенно в органах, связанных с восприятием ощущений и речью. Значительно увеличились размеры гортани, изменилось расположение языка. Моторные функции рук стали куда более тонкими, что наряду с развитием мыслительных способностей оказалось ключевым фактором для изготовления орудий труда. Именно взаимосвязь мозга и тела была ядром концепции Беляева. В статье он писал: «Можно сказать, что если тело создало мозг и породило индивидуальное сознание, то мозг должен испытывать сильное влияние телесных функций». Скорость эволюции возросла благодаря механизму положительной обратной связи. Заметим, что если австралопитековые гоминиды эволюционировали в течение нескольких миллионов лет, то для возникновения современного человека понадобилось всего около 200 000 лет.

Беляев понимал: многие биологи сочтут, что он заходит слишком далеко в попытках распространить свою концепцию дестабилизирующего отбора на эволюцию человека, но это не могло его остановить. Он никогда не забывал о долге ученого и был готов принять на себя некоторый концептуальный риск: время покажет, прав он или нет. Затем Дмитрий Беляев высказал предположение, что рассмотренная им комбинация новых способностей могла облегчить переход к высокосоциальному образу жизни. Овладев ими, ранние люди могли образовывать довольно большие сообщества, вырабатывать различные обряды, включая религиозные ритуалы, а также создавать произведения искусства, которые становились все более изощренными, наподобие огромных настенных росписей, найденных во Франции в пещерах Ласко и Шове. Люди научились изготавливать одежду, их язык стал сложнее. «Социальная среда, – говорил в своем выступлении Беляев, – созданная самим человеком, стала для него новой экологической средой». В докладе он предположил, что «в этих новых условиях отбор требовал от каждого индивидуума новых качеств, а именно готовности подчиняться установленным правилам и традициям общества. Это был самоконтроль социального поведения». Эти «новые качества» дестабилизировали систему, происходил отбор по совершенно новым формам поведения, которые, как считал Беляев, возникали путем изменения экспрессии генов. И здесь он наконец добрался до ключевой аналогии между одомашниванием животных и самоодомашниванием человека.

Селективное преимущество получили те люди, которые лучше справлялись с новыми вызовами, могли сохранять спокойствие, хладнокровие и собранность, а не отвечали на перемены вспышкой агрессии. «Едва ли можно сомневаться, – размышлял Беляев, – что “слово” и его значение стали для человека гораздо более сильным стрессовым фактором, чем удар дубинкой для неандертальца»{93}. Отбор по критериям хладнокровия и выдержки оказал, по мнению автора, примерно такое же воздействие на человека, как отбор по признаку спокойного поведения у чернобурок. Как и в случае с другими одомашненными видами, такой отбор привел к снижению уровня «гормонов стресса», что выразилось в удлинении ювенильного периода, характеризующегося относительно безмятежным и неагрессивным поведением. Как и другие доместицированные виды, мы обрели способность размножаться круглый год. По сути, мы, люди, всего лишь одомашненные приматы, причем мы одомашнили самих себя. И этот процесс самоодомашнивания дополнительно ускорялся за счет полового отбора – люди предпочитали выбирать в качестве партнеров наименее агрессивных особей{94}.

Недавно приматолог Ричард Рэнгем предположил, что схожий процесс самоодомашнивания мог происходить у карликовых шимпанзе (бонобо, Pan paniscus), одних из наших ближайших эволюционных родичей. Статья Рэнгема и его бывшего аспиранта, зоопсихолога Брайана Хэйра, «Гипотеза самоодомашнивания: Эволюция психологии бонобо протекала за счет отбора против агрессии» вышла в 2012 г.{95}

Бонобо живут очень мирной, так и хочется сказать «райской», жизнью. Их социальные группы основаны по принципу «деления-слияния» (fission-fusion society) и полностью матриархальны – образуются за счет союзов между самками. Если самец играет какую-нибудь роль в такой группе, то исключительно потому, что это дозволяется самками. Почти все время карликовые шимпанзе проводят в играх. Они охотно делятся пищей, даже с чужаками. Отношениями внутри группы управляет секс, причем чаще всего не в форме спаривания между самцом и фертильной самкой. Совершенно обычен однополый секс между самками, так же как и сношение между старой и молодой особями, включающее поцелуи, оральные ласки и прикосновение к гениталиям партнера (как в гомо- так и гетеросексуальной паре). Как пошутил приматолог Франс де Вааль: «Бонобо ведут себя так, как будто начитались “Камасутры”, они практикуют любые позиции и действия, какие только можно вообразить»{96}. Эти половые контакты скрепляют группы карликовых шимпанзе. Их используют вместо приветствия, в качестве игры, а также для разрешения возникающих конфликтов. В этом отношении бонобо резко отличаются от своих близких родственников – «больших» шимпанзе.

Сообщества «больших» шимпанзе строго патриархальны; самцы жестко доминируют над самками и постоянно борются друг с другом, чтобы подняться вверх по иерархической лестнице. Секс служит исключительно продолжению рода. Самцы шимпанзе часто формируют союзы, но, в отличие от коалиций между самками бонобо, их альянсы обычно нацелены на агрессию по отношению к членам других групп. У бонобо тоже случаются трения при межгрупповых контактах, но чаще всего они проходят вполне мирно и даже сопровождаются копуляциями. Каким же образом эти два ближайших генетических родственника выработали столь несходные формы социальных отношений? Этот вопрос Рэнгем и Хэйр считают ключевым.

Сравнение геномов шимпанзе и бонобо методами молекулярной генетики показало, что эти два вида расположены весьма близко на филогенетическом дереве. Их расхождение от общего предка началось примерно 2 млн лет назад, примерно в то время, когда в Африке возникла река Конго и разделила исходную предковую популяцию на две изолированные группы. Группа, которой предстояло стать бонобо, населяла небольшую область к югу от реки Конго, а предки нынешних шимпанзе остались жить на северном берегу и с течением времени широко расселились по Западной и Центральной Африке{97}. Хэйр и Рэнгем доказали, что по чистой случайности предшественникам бонобо повезло больше. Место их обитания было богато съедобными растениями, и они не испытывали проблем с добыванием корма. Еще более важно, что у них не было серьезных конкурентов за пищу: гориллы в этом регионе не встречаются, и, в отличие от «больших» шимпанзе, бонобо были избавлены от соперников в лице более крупных приматов.

В этом мире относительного изобилия и отсутствия конкуренции игры, сотрудничество и толерантность к себе подобным являлись преимуществом. Те бонобо, которые проводили досуг в забавах и взаимодействовали с сородичами при добывании пищи, устройстве убежищ, поиске новых друзей и сексуальных партнеров, имели преимущество перед агрессивными и асоциальными особями. Такой отбор на неагрессивность привел к изменениям в их морфологии и поведении, очень напоминающим те, что наблюдались у экспериментальных лис.

По сравнению с «большими» шимпанзе в скелете бонобо имеется больше ювенильных признаков, уровень гормонов стресса у них понижен, химические процессы в мозге протекают по-другому. Период, когда юные бонобо полностью зависят от материнской заботы, растянут (как и у ручных лис), окраска тела у них более разнообразна (пятна белого цвета и розовые губы). При меньших размерах черепа, чем у обычных шимпанзе, они имеют относительно больше серого вещества в мозге, особенно в тех его отделах, что связаны с проявлением эмпатии{98}. Хэйр и Рэнгем предположили даже, что с течением времени самки карликовых шимпанзе стали отбирать в качестве половых партнеров самых дружелюбных особей противоположного пола. Они вполне могли «самоодомашниться» по тому же принципу, который предположил Беляев для объяснения эволюции человека{99}. Конечно, в конкретных деталях две этих истории самодоместикации отличались. Чтобы подтвердить их догадку, замечают Хэйр и Рэнгем, нужны дальнейшие исследования, включая изучение роли экспрессии генов и агрессивного поведения. Нужно понять, как нейробиологические и гормональные различия влияют на агрессию и миролюбие, а также детально выяснить, почему и у шимпанзе, и у бонобо поведение так строго коррелирует с морфологией.

В течение многих лет Дмитрий Беляев размышлял, каким образом можно было бы поставить непрямой эксперимент, чтобы проверить его гипотезу о «самоодомашнивании» Homo sapiens. Теоретически для этого нужно провести искусственный отбор какого-нибудь вида приматов и посмотреть, удастся ли его доместикация. Если бы это не было чревато этическими сложностями, то при наличии достаточного времени и финансовых средств можно было бы попытаться повторить лисий эксперимент на шимпанзе. У человека и шимпанзе был общий предок, так же, как общий предок имелся у собак и лисиц. Если бы ученым удалось отбирать в течение нескольких поколений самых миролюбивых шимпанзе и скрещивать их между собой, то насколько «домашними» они бы стали? Как генетик и эволюционный биолог Дмитрий Беляев отлично знал, что люди не происходят от шимпанзе (у нас с ними был единый прародитель), и поэтому он не рассчитывал, что подобный эксперимент приведет к очеловечиванию шимпанзе. Но такой опыт мог бы дать много полезных сведений о роли доместикации в эволюционной истории нашего вида.

Конечно, реализовать такую идею было невозможно, Беляев и не пытался предпринимать шаги в данном направлении, но он неоднократно обсуждал эту мысль с друзьями и в семейном кругу. Павлу Бородину, который занимался опытом по доместикации крыс, запомнилась одна встреча, когда Беляев излагал свою идею относительно шимпанзе. «Уж на что мы ко всему были привычные, – рассказывает Павел, – но и у нас дух захватило». После короткого обсуждения Павел спросил: «Вы понимаете, что затеваете? Мало в нашем мире своих проблем, вы еще эту хотите преподнести человечеству. Зеркало ему поставить». Подумав, Беляев ответил: «Да верно, все верно. Но ведь интересно-то как!»{100}

Николай, сын Дмитрия Беляева, вспоминает другой случай, когда один из коллег, шокированный такой идеей, спросил: «Для этого понадобится не меньше 200 лет, мы не дождемся результатов. И даже если вы правы, в чем я сомневаюсь, то как обойти этические проблемы?» Беляев, не отличавшийся терпимостью к подобным аргументам, возразил: «Вы не видите дальше собственного носа. Конечно, мы не увидим результатов, но другие-то люди увидят»{101}. Между прочим, никто не мог предсказать, что эксперимент с лисами так быстро приведет к успеху. Кто знает, с какой скоростью может пойти доместикация шимпанзе? Найти ответ на этот вопрос Беляеву было не суждено.

В начале зимы 1985 г. он попал в больницу с тяжелой пневмонией{102}. Его поместили в палату интенсивной терапии, и вначале он был так слаб, что врачи запрещали посещать его даже жене. Только его младший сын Михаил, который стал врачом, мог навещать отца. Беляев шел на поправку очень медленно. Он хотел только одного – окрепнуть настолько, чтобы принять участие в праздновании 40-летия Победы в войне, которую он, как и все в Советском Союзе, называл Великой Отечественной. Он никогда не пропускал празднование Дня Победы и не допускал даже мысли об этом.

Наступило 9 мая. Беляев собрал все силы и, хотя ему пришлось подниматься по лестнице, с трудом дошел до зала, где проходило празднование. Когда он появился, его друзья и бывшие однополчане – а все они, конечно, знали, как тяжело Дмитрий болен, – поднялись с мест и встретили его овацией{103}. Это был один из самых радостных моментов в его жизни.

Казалось, что состояние стабилизировалось. Врачи рекомендовали ему отправиться в Москву для консультации со специалистами. В столице у Беляева диагностировали рак легких – сказались долгие годы курения. Врачи решили отправить его назад в Новосибирск, чтобы он мог провести больше времени с родными. Как действительный член Академии наук СССР Беляев имел право воспользоваться специальным рейсом военного самолета – и это было устроено. Однако, узнав, что такой полет обойдется в целое состояние, он запротестовал. Никто, был убежден Беляев, не имеет права на такую привилегию перед другими. Он вылетел в Новосибирск обычным рейсом.

Еще два месяца он мог разговаривать, но уже не вставал с постели и был крайне удручен тем, что не может продолжать работать. «Нужно работать, – твердил он своему врачу, – а тут бегают вокруг, суетятся, ограничивают, горстями дают лекарства»{104}. Медики разрешили ему остаться дома, в окружении кислородных подушек, поддерживающих его слабеющие легкие, и ближайших сотрудников Института цитологии и генетики.

Незадолго до кончины Дмитрий Константинович Беляев дал свое последнее интервью. Он воспользовался этой возможностью, чтобы рассказать о своем видении будущего. «Человек через полтора-два десятилетия, – записывал его слова журналист, – детально изучит недра планеты… Освоит околоземное космическое пространство, сможет длительное время жить и работать в условиях невесомости, создаст на орбите замкнутые экологические системы… Несомненны также будущие успехи в автоматизации, компьютеризации и электронизации всех сфер человеческой деятельности. Появятся ЭВМ пятого, а возможно, и шестого поколения. Это будут говорящие, думающие, самосовершенствующиеся машины. Получат широкое распространение персональные компьютеры, роботы, средства коммуникации». В этом Беляев был вполне убежден. «Но каким будет сам человек, не берусь предсказать», – прибавил он.

Отвечая на вопрос журналиста, что бы он пожелал людям XXI века, Беляев сказал: «Быть добрыми и социально ответственными, стремиться ко взаимному согласию и миру между народами, а также проявлять заботу и ответственность к братьям нашим меньшим – всем живым существам на Земле. Нельзя забывать, что мы, люди, – это всего лишь часть природы, что мы должны жить с ней в гармонии, познавая ее законы и используя это знание для собственных целей»{105}. Именно так поступал он сам.

Дмитрий Беляев ушел из жизни 14 ноября 1985 г., окруженный любящими друзьями и родственниками, уверенный, что работа всей его жизни будет продолжена. Он подготовил себе надежного преемника – заместителя директора Института цитологии и генетики Владимира Шумного, и рассчитывал, что передача ему дел пройдет гладко. Конечно, он знал, что Людмила Трут и вся ее команда будут и дальше проводить эксперимент по доместикации и что это исследование принесет еще много удивительных открытий.

Беляев жалел только об одном. «Он хотел написать книгу, – говорит Людмила, – это было его заветным желанием – написать книгу об одомашнивании, причем научно-популярную… Ему хотелось рассказывать истории, поведать обычным людям, всем и каждому, какие процессы лежат в основе доместикации… Почему нас окружают домашние животные, и почему они стали такими, какие есть». Беляев часто говорил об этом замысле Людмиле и другим коллегам, но особенно укрепился в своем намерении, услышав одну историю про Пушинку. За много лет до этого Людмила рассказала ему, как Пушинка, только-только родившая лисят, принесла их и положила к ее ногам. «Когда Беляев услышал эту историю, – говорит она, – он был так удивлен, так озадачен и так заинтригован, что сразу решил, что мы должны написать популярную книгу и рассказать об этом людям… Должны научить их понимать домашних животных – почему [и как] они стали вести себя так не похоже на своих диких предков». Он даже придумал название для книги: «Человек создает себе друга».

В день похорон Беляева шел снег с дождем, было скользко и слякотно. Семья Дмитрия Константиновича, его друзья и коллеги вспоминают прощальную церемонию со смешанными чувствами. Все согласны, что сами похороны и все связанные с погребением процедуры привлекли внимание, которое заслуживал человек подобного масштаба. Собралась целая толпа, состоявшая из коллег-ученых, сотрудников Института цитологии и генетики и других институтов Академгородка; пришли друзья и бывшие однополчане. Были высокопоставленные гости, некоторые приехали из Москвы. Многие из них не были знакомы с академиком Беляевым, но именно они не сходили с трибуны, произнося торжественные речи, на которые такие VIP-персоны всегда большие мастера.

Но какими бы хвалебными ни были эти речи, торжественная, бюрократическая процедура похорон не дала возможности высказаться друзьям и родным. Им не удалось выразить собственные чувства. Обида, гнев и разочарование не покидают их по сей день. «Я хотела сказать кое-что от себя», – вспоминает Людмила, но это противоречило протоколу. Ей, как и другим, оставалось только стоять и смотреть. Только в самом конце, когда все было сказано и сделано, случилось происшествие, немного утешившее их. К Людмиле и ее спутникам подошла какая-то женщина и, плача, сказала им: «Вы даже не знаете, с кем мы сегодня прощаемся». Людмила и все остальные были озадачены: «Как это мы не знаем, когда мы были знакомы больше 20 лет!» Женщина ответила: «Может, вы и знали его 20 лет, но не представляете, что это был за человек». И тут она рассказала им историю, которую невозможно забыть.

Она работала в банке кассиром и в течение многих лет страдала от сильных болей в ногах. Однажды, когда Беляев зашел в банк, он услышал, как женщина жаловалась коллеге на боль в ногах, говорила, как боится, что не сможет больше работать, потому что нет уже сил выносить эту боль. Что тогда будет с ней и ее семьей? Коллега ответила, что надо немедленно идти к врачу. «Я уже обошла всех врачей, они ничем не помогли. Хотела лечь в больницу, а мне сказали, что свободных коек у них нет. Не знаю, что делать, и никто не знает». Беляев выслушал все это, сделал в банке свои дела и ушел. Через два дня, когда женщина была на работе, ее пригласили к телефону. Голос на том конце провода сообщил, что для нее в больнице приготовлено место и она должна немедленно занять его. В изумлении женщина сказала: «Не может быть, я много раз к вам приходила и мест никогда не было». «К нам обратился академик Беляев, – ответили ей, – и попросил, чтобы мы решили этот вопрос». Кассир легла в больницу, ее несколько раз успешно прооперировали, и она смогла вернуться к работе. Беляев, как это было для него характерно, никогда и никому об этом не рассказывал.

Глава 8

Спасите лисьи души!

Год смерти Беляева, 1985-й, стал началом больших перемен в Советском Союзе. В марте генеральным секретарем ЦК КПСС стал Михаил Горбачев. Он начал новую политику, проходившую под лозунгами «гласности» и «перестройки». Ее целью было сделать управление советским государством более прозрачным, а экономику СССР – более эффективной. Но на практике это привело к потрясению всей системы. Экономические реформы, начатые Горбачевым, вызвали острый дефицит товаров – от бензина до хлеба и масла. Было введено строгое нормирование. Советские люди оказались в ситуации, когда для покупки даже самого необходимого нужно было выстаивать огромные очереди.

До поры эти экономические неурядицы не сказывались на исследованиях, проводимых в Институте цитологии и генетики, так что Людмила могла продолжать работу на лисьей ферме. Новый директор Владимир Шумный понимал важность эксперимента и старался выделять на него средства. Теперь вся ответственность за эксперимент легла на плечи Людмилы. Ей ужасно не хватало Дмитрия Константиновича. Ежедневно приходя на работу и погружаясь в анализ новых данных или осматривая новое поколение лисят, которых так любил навещать Беляев, она думала о нем. Стараясь сохранить присущий ему дух научного поиска, Людмила со своими сотрудниками начала несколько новых важных исследований в рамках эксперимента.

В 1980-е гг. число лисят, которые полностью или частично соответствовали «элитной» категории, продолжало быстро расти. В середине десятилетия от 70 до 80% животных, обитавших на ферме, были «элитой». Тогда же обнаружились некоторые новые черты в их морфологии и поведении. Хвосты колечком у лис встречались чаще, чем раньше, к тому же теперь они стали более пушистыми. Многие лисы, завидя приближающегося к ним человека, начинали издавать необычные высокие звуки, нечто вроде «хааау, хааау, хау, хау, хау». По мнению Людмилы, это было очень похоже на хохот, она так и назвала эти звуки – «вокализацией “ха-ха”». Она не сомневалась в том, что экспериментальные животные изменились анатомически. Морды у многих лисят этих поколений стали чуть короче и более закругленными, голова в целом как будто бы несколько уменьшилась. Эти анатомические новшества следовало точно оценить, поэтому Людмила решила, что нужно сделать промеры и сравнить размеры и пропорции голов у «элитных» и контрольных животных.

Погрузившись в литературу о новейших методах анатомических исследований, Людмила поняла, что идеальным вариантом было бы получить рентгеновские снимки голов животных и делать промеры на них. Но в ее распоряжении не было рентгеновского аппарата, и, хотя средства для проведения эксперимента все еще выделялись сполна, она не могла выкроить сумму, необходимую для покупки дорогостоящего оборудования. Оставалось прибегнуть к традиционному способу и сделать нужные промеры непосредственно на лисах. Это оказалось непростой и занимавшей много времени процедурой. И снова на помощь пришли работницы фермы, удерживавшие животных, пока Людмила и ее ассистенты измеряли длину и ширину черепа и пропорции морды лисиц. Усилия были сполна вознаграждены: выяснилось, что черепа «элиты» действительно мельче, чем у лис контрольной группы. Различия в пропорциях морды оказались еще более выраженными: у доместицируемых лис морды и вправду оказались более закругленными. Точно такие же различия проявились некогда в ходе эволюции от волков к собакам: черепа взрослых собак меньше, чем черепа взрослых волков, а морды – более широкие и округлые{106}. И у собак, и у экспериментальных лис это отличие говорило о сохранении щенячьих признаков у взрослых особей. Обобщив данные и обнаружив столь явные различия, Людмила подумала: «Дмитрию бы это понравилось». Все эти анатомические новшества хорошо соответствовали морфологическим изменениям, произошедшим с другими животными в ходе их одомашнивания, так что ручные лисы не представляли собой исключения.

Еще одно новое исследование, проведенное Людмилой, позволило лучше понять изменения в уровне гормонов стресса, выявленные у экспериментальных животных. Раньше им приходилось ограничиваться только измерением гормонального уровня. Теперь же Людмила в сотрудничестве с Ириной Плюсниной и Ириной Оськиной стала провоцировать изменение этого уровня, чтобы понять, какие новые черты в поведении животных это может вызвать. Они уже знали, что в возрасте около 45 дней, когда у диких лис происходит «скачок» гормонального уровня, этот показатель у доместицируемых лис остается заметно более низким. Позже было установлено, что в том же возрасте уровень гормонов стресса в группе агрессивных лис значительно превосходит показатели контрольной группы. Исследовательницы хотели доказать, что поведенческие различия между двумя линиями, «спокойной» и «агрессивной», определяются в основном этими гормональными различиями. Людмила задумала искусственным путем понизить гормональный уровень у агрессивных животных, чтобы проверить, станут ли они вести себя спокойнее. Это можно было осуществить, скармливая подопытным лисам капсулы, содержащие хлодитан – препарат, подавляющий выработку ряда гормонов стресса{107}. Людмила подобрала группу лисят, родившихся у агрессивных родителей, и незадолго до наступления «критических» 45 дней начала давать им хлодитановые капсулы. Другая группа лисят, также происходивших от агрессивных самцов и самок, была контрольной. Им тоже давались капсулы, но содержащие не хлодитан, а масло. Результаты оказались поразительными: лисята, сидевшие на хлодитановой диете, понизившей их уровень гормонов стресса, вели себя подобно детенышам «элитных» родителей, а животные из контрольной группы выросли во вполне обычных агрессивных взрослых лис{108}.

После этого Людмила решила провести похожий опыт с серотонином, концентрация которого, как было уже известно, у «элитных» животных значительно выше{109}. Детенышей агрессивных родителей разделили на три группы. В экспериментальной группе к возрасту 45 дней уровень серотонина был искусственно повышен с помощью инъекций. Щенкам первой контрольной группы никаких инъекций не делали, а второй контрольной группе вкалывали растворенную в воде соль. И опять полученные результаты оказались кристально ясными: щенки из двух контрольных групп превратились в обычных агрессивных зверей, а экспериментальные лисята с измененным уровнем серотонина вели себя наподобие ручных лис{110}.

Начиная с того майского дня 1967 г., когда Беляев пригласил Людмилу для важного разговора и поделился с ней новой сногсшибательной идеей, изменения гормонального уровня служили ключевым звеном в теории дестабилизирующего отбора. Результаты новых экспериментов по манипулированию уровнями гормонов стресса и серотонина прекрасно соответствовали этому.

К концу 1980-х гг. эксперимент по одомашниванию черно-бурых лис длился уже целых 30 лет, что делало его одним из самых долгих непрерывных экспериментов по изучению поведения животных. И вдруг оказалось, что этой истории может быть уготован внезапный и трагический финал. К концу десятилетия экономические проблемы в СССР резко усилились, государство начало распадаться. Это угрожало существованию экспериментальной фермы, Людмиле и ее команде пришлось прилагать огромные усилия, чтобы спасти своих лис.

В 1987 г. в Латвии и Эстонии вспыхнули протесты против советской власти. Вскоре они распространились по всему Союзу. В 1989 г. в Польше демократическое движение «Солидарность» вынудило правительство разрешить свободные выборы, а 9 ноября того же года по Восточному Берлину прокатились многолюдные марши протеста. Солдаты, охранявшие Берлинскую стену, отступили, и бунтари под аплодисменты толпы забирались на нее. 3 октября 1990 г. произошло официальное воссоединение Западной и Восточной Германии. В первых числах декабря 1991 г. Верховный Совет отменил союзный договор, положивший начало СССР, и 21 декабря 14 из 15 советских республик формально вышли из состава Союза. Одиннадцать из них, впрочем, сформировали новое объединение – Содружество Независимых Государств. 25 декабря стало последним днем президентства Михаила Горбачева и последним днем, когда над Кремлем развевался советский флаг.

Рухнула административно-командная система, регулировавшая все стороны жизни Советского Союза. В наступившем затем хаосе финансирование многочисленных научных учреждений было резко сокращено или совсем прекратилось. Бюджет институтов Академгородка был урезан. У многих лабораторий еще оставались оборудование и определенный запас расходных материалов, чтобы продолжить хотя бы некоторые исследования, но для экспериментальной зверофермы это означало тяжелейший кризис. У Людмилы не было средств, чтобы платить персоналу, а на корм животным оставались сущие гроши. Прокормить семь сотен лис, которые содержались на ферме, стоило немалых денег.

Людмиле пришлось объявить работницам фермы, которые годами заботились о лисах и самоотверженно помогали проводить исследования, что платить за их труд больше нечем. Несмотря на это, некоторые остались. Они просто не могли бросить Людмилу и своих друзей-лис. Тех, кто был вынужден уйти в поисках другого места работы, Людмила просила вернуться на ферму, если на счету появятся деньги. «Когда дела у нас более или менее наладятся, пожалуйста, возвращайтесь, вы нужны нам», – сказала им Людмила. Пока все ее помыслы были направлены на то, чтобы сохранить лис живыми и обеспечить уход за ними.

Директор старался выкроить из скудного институтского бюджета средства, чтобы помочь Людмиле. Эксперимент по доместикации был самым значимым достижением института; по словам Людмилы, он стал его «визитной карточкой», показывавшей мировому сообществу генетиков высочайший уровень проводимых здесь исследований. Людмила подала заявку на грант в Сибирское отделение Академии наук. Понимая значимость продолжения эксперимента, руководство сумело выделить некоторую сумму. На нее закупили корм для животных, но исследования пришлось практически остановить. В 1998 г. российская экономика, похоже, достигла дна. Мощный экономический кризис привел к обвалу курса рубля на мировых рынках, в августе Россия объявила технический дефолт по своему государственному долгу{111}, что вызвало резкую нехватку валюты. Финансирование почти всех бюджетных программ было приостановлено, у Людмилы не осталось ресурсов, чтобы поддерживать экспериментальную ферму на плаву. Перед ней и всеми сотрудниками фермы, так любившими своих подопечных, встала ужасающая перспектива: еще чуть-чуть – и им совсем не на что будет содержать их.

Впрочем, пока имелся небольшой запас корма, а за несколько прошлых лет Людмила ухитрилась отложить немного денег из грантов, так что еще какое-то время ей удавалось кормить животных и закупать препараты для профилактики лисьего гепатита и борьбы с кишечными паразитами. Когда и эти ресурсы иссякли, Людмила и некоторые сотрудники института пытались покупать еду для животных на свои личные сбережения. Но этих денег было слишком мало, чтобы кормить зверей досыта; они начали худеть. Чтобы хоть как-то спасти лис – ее лис – от голода, Людмила даже выходила на дороги в окрестностях института или зверофермы и останавливала машины, обращаясь к водителям с просьбой дать немного денег или еды, которой они могут поделиться.

Наконец она решила, что нужно подать сигнал о помощи, рассказать миру о ее лисах и об ожидающем их ужасном конце. Людмила написала статью, рассказав в ней об истории эксперимента и послав сигнал SOS, обращенный одновременно к научному сообществу и широкой аудитории. Она писала: «Спустя 40 лет после начала нашего уникального по продолжительности эксперимента мы убеждены, что Дмитрий Беляев был бы доволен его ходом… На наших глазах “чудовище” превратилось в “красавицу”»{112}. В статье описывались изменения, которые ей удалось пронаблюдать у лис, рассказывалось о том, как дружелюбны ее подопечные, как они исполнены любви к людям. «Я вырастила нескольких лисят в домашних условиях, – писала Людмила. – Они оказались существами доброго нрава, столь же верными, как собаки, и столь же независимыми, как кошки, способными на глубокую – и взаимную – привязанность к человеку». Эти животные, объясняла Людмила читателям, очень похожи на привычных домашних питомцев, которых так любим мы и наши дети. Она писала о возможных направлениях будущих исследований: предстояло провести тщательный анализ генома «ручных» лис, глубже разобраться, почему некоторые из них способны размножаться чаще чем раз в год. Наконец, в статье отмечалось, что лисы стали издавать новые странные звуки, и теперь следовало понять, почему это происходит. Изучение умственных способностей этих необычных животных только началось. Все случившиеся с лисами изменения произошли за какие-нибудь четыре десятилетия – всего лишь миг по меркам эволюции… Как далеко зайдет процесс одомашнивания, если эксперимент удастся продолжить?

Статья заканчивалась откровенным признанием серьезности создавшейся ситуации. «Впервые за 40 лет проведения эксперимента его будущее поставлено под сомнение», – писала Людмила. Обрисовав все мрачные перспективы, она завершила статью словами надежды на то, что в недалеком будущем «элитные» лисята станут одними из распространенных домашних питомцев.

Она отправила статью в Scientific American – один из ведущих американских научно-популярных журналов. К рукописи прилагались фотографии, иллюстрировавшие, насколько похожими на собак и ласковыми стали одомашненные лисы. На одной фотографии был запечатлен Дмитрий Беляев в окружении лисят, играющих у его ног или встающих на задние лапы, чтобы лизнуть ему руку. Людмила надеялась, что редакция журнала поймет важность проблемы и опубликует статью как можно скорее.

Несмотря на все усилия, с приходом зимы лисы начали гибнуть. Некоторые умирали от болезней, большинство – от голода. Людмила и ее сотрудники, по-прежнему продолжавшие чистить клетки и осуществлять обычный уход за лисами, с ужасом видели, как тает поголовье животных. И вот перед ними встала чудовищная перспектива: чтобы предотвратить гибель всех зверей, придется пожертвовать частью из них, выручив деньги от продажи их шкур. Людмила распорядилась, чтобы лис усыпляли прямо на ферме, позволив им умереть у себя дома. Она отбирала в основном животных из «агрессивной» и контрольной групп, преимущественно больных и старых, жизнь которых и так близилась к концу. Но пришлось пожертвовать и несколькими «элитными» лисами. Никогда в жизни Людмиле еще не выпадало такое душераздирающее занятие, как выбор «ручных» лис для заклания; ей и по сей день невероятно тяжело рассказывать об этих ужасных днях. Несколько сотрудников фермы были до того травмированы этим, что им понадобилась помощь врача, а одна из работниц была так потрясена, что попала в психиатрическую больницу.

К началу 1999 г. в живых осталось только 100 «элитных» самок и 30 самцов. В «агрессивной» и контрольной группах – и того меньше. Людмиле оставалось надеяться только на публикацию в Scientific American, на то, что это подвигнет людей прийти к ней на помощь. В мучительном ожидании прошло много дней, но вот однажды ей сообщили, что получено письмо из редакции. Страшно волнуясь, Людмила вскрыла конверт… В письме сообщалось, что статья принята к печати.

Статья под названием «Ранние стадии одомашнивания псовых: эксперимент на лисьей ферме» вышла в номере журнала за март–апрель 1999 г. Были опубликованы и несколько фотографий, включая снимок с Беляевым и лисятами и другой, на котором исследовательница держит лису, а та лижет ей лицо. Потом Людмила узнала, что постоянный научный обозреватель The New York Times Малколм Брауни опубликовал в своей газете статью, рассказав историю лисьего эксперимента со ссылкой на призыв Людмилы о помощи. Это исполнило ее надеждой. И одновременно сомнениями: а вдруг все это несбыточная мечта, соломинка, за которую хватается утопающий? Откликнутся ли люди? Захочет ли кто-нибудь оказать поддержку? Людмила вспоминает свое тогдашнее смятение: «Может быть, я ошибаюсь в чувствах других людей?» Но она не ошибалась. Любители животных со всего света услышали поданный ею сигнал SOS, письма поддержки пошли потоком. «Я чрезвычайно встревожен последними фразами вашей статьи, – писал один читатель. – Может ли американский гражданин, частное лицо, оказать помощь вашему центру? Много я дать не могу, но хотел бы внести небольшую сумму как выражение моей поддержки»{113}. Другой читатель, бурильщик с морской нефтяной платформы, писал: «Я не могу послать много денег, но посильную помощь оказать готов… Пожалуйста, сообщите, как я могу сделать пожертвование»{114}. Некоторые люди посылали по нескольку долларов, но кое-кто пожертвовал по $10 000–20 000. Теперь Людмила могла обеспечить животных кормом и медикаментами и снова принять на работу обслуживающий персонал. Лисы и эксперимент были спасены.

Не осталось в стороне и научное сообщество. История эксперимента по доместикации оживленно обсуждалась на научных конференциях по всему миру, о нем шли толки на кофе-брейках между заседаниями. Генетики и этологи соглашались, что экстраординарная линия доместицируемых лис может дать важные сведения не только о генетической основе одомашнивания, но и о взаимосвязи между генами и поведением. Открывалось широкое поле для разнообразных исследований. Например, можно было заняться расшифровкой генома лис, но Институт цитологии и генетики не имел тогда ни технологических, ни финансовых возможностей для этого. Можно было глубже изучить изменения в секреции гормонов и лежащие в их основе генетические механизмы. Как раз в это время в моду вошли работы по изучению когнитивных способностей животных, природы их мышления, а экспериментальные лисы представляли собой великолепный объект для исследований. Людмила стала получать из-за рубежа предложения о сотрудничестве. Двери фермы раскрылись для иностранных ученых.

Одной из первых предложила работать совместно Анна Кукекова. Она родилась в России, защитила кандидатскую диссертацию в Санкт-Петербургском университете, а затем получила место в Корнеллском университете, где изучала молекулярную генетику собак. Еще студенткой, в начале 1990-х, Анна обратилась к Людмиле в надежде провести совместные исследования, но именно тогда первая волна экономических потрясений захлестнула институт и из этой идеи ничего не вышло.

Научные интересы Анны всегда были связаны с собаками и их родичами. В возрасте 12 лет она записалась в кружок юных зоологов при Ленинградском зоопарке. Когда ей предложили назвать любимое животное, о котором ей хочется узнать больше, она выбрала австралийскую собаку динго. Ей очень хотелось понять, отчего эти одичавшие псы ведут себя так не похоже на других собак. Свое увлечение Анна не забросила и в студенческие годы. Хотя в то время она была поглощена работой с бактериями и вирусами, ей удавалось выкраивать несколько дней в неделю, чтобы работать в качестве собачьего тренера.

Защитив диссертацию, Анна принялась искать место работы, связанное с бурно развивающейся темой генетики собак. Она написала во все немногочисленные тогда лаборатории, работавшие с собачьим геномом. Именно в тот момент лаборатория Корнеллского университета, которой заведовал Грег Экланд, получила щедрый грант на подобные исследования. Грег послал Анне приглашение, и в 1999 г. она оставила Россию ради пасторальных холмов города Итаки в штате Нью-Йорк.

Время для занятий молекулярной генетикой было самое благоприятное. Предыдущее десятилетие стало переломным периодом в развитии этой дисциплины, оно было отмечено появлением новых методик генетического анализа и немалым количеством важнейших открытий. В 1983 г. ученые впервые картировали расположение гена, вызывающего наследственную болезнь человека – болезнь Хантингтона. Оказалось, что вредоносный ген локализован в хромосоме под номером четыре. В том же году химик Кэри Муллис изобрел способ быстрой репликации фрагментов ДНК, получивший название полимеразной цепной реакции (ПЦР). Через 10 лет за это революционное открытие он получил Нобелевскую премию. ПЦР сделала возможным быстрое и точное картирование расположения генов в хромосомах. К 1990 г. удалось идентифицировать генную мутацию, вызывающую муковисцидоз, а молекулярные генетики быстро приближались к разгадке того, почему гены, подавляющие развитие опухолей, начинают работать неправильно, что вызывает рак молочной железы. В том же 1990 г. стартовал масштабный международный проект по расшифровке генома человека (Human Genome Project).

Первым видом свободноживущих организмов, чей геном был полностью расшифрован, стала бактерия Haemophilus influenzae. Вопреки своему научному названию[12] этот микроорганизм не вызывает грипп, но несет ответственность за тяжелые формы простуды, особенно у маленьких детей. Ученые обнаружили, что геном этой бактерии состоит из 1 830 138 «букв» (нуклеотидных пар). Можно было предположить, что геномы более высокоорганизованных существ окажутся значительно большими. На следующий год ученые расшифровали геном первого вида грибов, известного в быту как пекарские дрожжи, поскольку именно они используются, чтобы «поднимать» тесто. А в 1996 г., к удовольствию одних и ужасу других, тех, кто считает, что наука вторглась в такие сферы, куда ее допускать не следует, эмбриолог Иэн Уилмут с коллегами из Рослинского института в Шотландии, взяв клетку молочной железы у овцы, имплантировал ее в предварительно очищенную от содержимого яйцеклетку другой овцы. Затем эта яйцеклетка была помещена в матку третьей овцы. В результате 5 июля 1996 г. на свет появился первый клонированный ягненок 6LL3, в скором времени переименованный в Долли по предложению ветеринара, помогавшего принимать роды (он был фанатом кантри-певицы Долли Партон). Биолог из Принстонского университета Ли Сильвер со смешанным чувством удовлетворения и страха подытожил это событие: «Это невероятно. По сути это значит, что никаких границ больше нет. Это значит, что все выдумки фантастов – правда. Нам говорили, что это невозможно, но вот это сделано, и сделано до наступления 2000 г.»{115}.

В 1998 г. была опубликована первая полная расшифровка генома животного. Объектом исследования стала нематода Caenorhabditis elegans – «рабочая лошадка» исследований в области медицинской генетики. Наконец, год спустя, менее чем через 50 лет после того, как Уотсон, Крик и Розалинда Франклин разрешили задачу строения молекулы ДНК, и через девять лет после начала проекта «Геном человека», ученые из Англии, США, Японии, Германии, Франции и Китая опубликовали карту одной из 23 хромосом человека. Первой расшифровали 22-ю хромосому. Ее выбрали из-за небольшого размера, а еще потому, что именно в этой хромосоме расположены многие гены, связанные с наследственными заболеваниями. Всего через два года в ведущих мировых научных журналах Nature и Science вышли статьи двух конкурирующих групп, объявивших о том, что черновая расшифровка человеческого генома завершена. Одну статью написали участники проекта «Геном человека», другую – сотрудники частной компании Celera Genomics, работавшие под руководством Крейга Вентера. Как предсказывает Фрэнсис Коллинз из Национального института здоровья, это событие рано или поздно должно привести к появлению «индивидуальной превентивной медицины». Спустя еще два года проект «Геном человека» объявили завершенным. В ходе него – шаг за шагом – было идентифицировано 99% наших генов, что в сумме составляет около 3,2 млрд пар оснований. Многие сравнивали этот триумф ученых с высадкой людей на Луну{116}.

Поздней осенью 2001 г., вскоре после публикации «черновика» расшифровки генома Homo sapiens, Анна Кукекова узнала из статьи Людмилы Трут в Scientific American о мрачных перспективах лисьего эксперимента. Она просмотрела все статьи об этом проекте, чтобы узнать, что нового новосибирские ученые достигли со времен ее юности. Выяснив, что до сих пор не предпринималось никаких попыток расшифровки генома экспериментальных лис, Анна задумалась, а нельзя ли применить для этой цели методики, которые она использовала при изучении генома собаки. Вполне вероятно, что если начать расшифровку генома «элитных» лис, то когда-нибудь, быть может, всего через пару лет, его сравнение с геномом домашней собаки даст очень ценную информацию. Так как о геноме доместицируемых лис в то время почти ничего не знали, ставить вопросы можно было практически бесконечно.

До тех пор Людмила полагала, что ни у нее, ни у кого-нибудь еще нет возможности за разумные сроки секвенировать хотя бы один-единственный ген, не говоря уже о сколько-нибудь значительной части лисьего генома. Сравнение геномов лисицы и собаки оставалось несбыточной мечтой. Геномика собаки только зарождалась, и во всем мире было очень мало специалистов, работающих в этой области. К счастью, одним из этих специалистов оказалась Анна, готовая ввести Людмилу и ее подопечных в этот «прекрасный новый мир».

Анна собиралась лететь в Россию встречать новый 2002 г. с матерью и бабушкой. Она предложила своему научному руководителю Грегу Экланду связаться с Людмилой и выяснить, согласна ли та участвовать в проекте. Грег решил, что это отличная идея. И вот, вскоре после приезда в Москву, Анна позвонила в Новосибирск. Людмилу ее предложение взволновало. Анна рассчитывала, что, получив согласие Людмилы, она вернется в Корнеллский университет и вместе с Грегом начнет тщательное планирование всех деталей предстоящей работы. Но, когда Людмила спросила, с чего они начнут, и получила ответ, что первым делом необходимо взять у лис пробы крови для генетического анализа, она предложила Анне прилететь в Новосибирск. Немедленно. Не в характере Людмилы было упускать такие возможности, да и как иначе она могла бы в течение 40 с лишним лет проводить этот эксперимент?

Анну это поразило. Начать работу прямо сейчас? Ей представлялось, что сперва нужно в течение нескольких месяцев разрабатывать план исследования. Но и она была не из тех, кто упускает удачные возможности. И сразу же возникла первая проблема. Где достать 300 пробирок, необходимых при взятии проб крови? В то время в России такие пробирки были редкостью и стоили недешево. В Институте цитологии и генетики их не оказалось, однако Анна пообещала Людмиле их раздобыть. Она обратилась за помощью к коллегам из лаборатории Санкт-Петербургского университета, где когда-то работала, и через пару дней получила необходимое. 4 января 2002 г. Анна вылетела в Новосибирск.

События развивались стремительно. Не успела Анна добраться до кабинета Людмилы в институте, как та сказала: «Едем на ферму, время не ждет». Анна живо вспоминает свое изумление при первом знакомстве с «элитными» животными: «Сказать, что меня потрясло общение с ручными лисами, – рассказывает она, – это ничего не сказать. Я была просто поражена тем, как сильно эти звери стремятся к общению с людьми». Но она решила не поддаваться эмоциям и начала подготовку к отбору проб крови. В идеале следовало взять пробы для молекулярного анализа у лис, принадлежащих трем разным поколениям. Людмила поручила двум своим ассистентам найти в их гигантской генеалогической базе данных и наметить, животных, у которых лучше всего взять кровь. Команда исследователей работала эффективно, так что к утру следующего дня, когда в 9 часов Анна пришла в институт, список животных был готов.

Людмила успела сделать необходимые приготовления для организации четкой и быстрой работы. На все про все у них имелось только два дня, а в зимние морозы пробы нельзя брать в неотапливаемых вольерах. Предстояло доставить животных в помещение. Людмила выстроила в ряд работников фермы, в основном женщин, которые извлекали лис из клеток и по цепочке передавали их в комнату, где брались пробы. Работа шла в быстром темпе. Когда одна из работниц, поскользнувшись, упала и сломала руку, она сказала, чтобы остальные продолжали свое дело и о ней не беспокоились. Это была настоящая командная работа. Анну глубоко тронула такая самоотверженность. «Эти женщины, которые так сильно любят животных, – говорит она, – напомнили мне старых служительниц Ленинградского зоопарка времен моего детства».

Когда зашло солнце, в пробирках содержались пробы крови, взятые примерно от сотни животных. На следующий день процедура повторилась. «Людмила принесла на ферму торт и угостила работниц, – вспоминает Анна, – чтобы хоть как-то отблагодарить их за сверхурочную работу, которую они выполнили для нас».

У Анны не было разрешения на ввоз в США образцов крови. Отправляясь в поездку, она, конечно, не предполагала, что повезет с собой обратно что-нибудь подобное. По счастью, ей требовалась не кровь сама по себе, а содержащийся в ней генетический материал. В Санкт-Петербурге она снова обратилась за помощью к своим университетским друзьям. Они согласились выделить ДНК из проб. И хотя до ее отлета оставалось только пять дней, постарались и уложились в три дня. Они прекрасно понимали, насколько важен этот проект.

Так началась работа по идентификации генов, вовлеченных в процесс одомашнивания лис.

Глава 9

Хитрый как лис

Идея совместных исследований по изучению доместицируемых лис представляла интерес не только для генетиков, таких как Анна Кукекова, но и для специалистов в области этологии. Обри Мэннинг в период организации этологической конференции 1971 г. в Эдинбурге был покорен опубликованными в западных научных журналах отчетами о беляевском эксперименте – и точно так же поколение этологов 1990-х гг. понимало, насколько значимы результаты новосибирских ученых и какие важные исследования могут быть проведены в далеком российском питомнике, где выводят одомашненных лис. Это время было отмечено неожиданным всплеском работ, посвященных когнитивным способностям животных и формам их обучения. Экспериментальные лисы давали великолепную возможность для изучения различий в познавательных способностях одомашненных животных и их неприрученных сородичей.

Людмила Трут и Дмитрий Беляев соглашались с тем, что генетические изменения, произошедшие у лис в ходе доместикации, должны были «заставить» мозг животных обучиться навыкам более социального поведения по отношению к человеку. Пушинка научилась проявлять особую привязанность к Людмиле, которая считала, что лиса демонстрирует зачаточные рассудочные способности. Хитроумное поведение в истории с обманутой вороной показывало, что Пушинка обладает навыком стратегического предвидения. Но у Людмилы не было никакого опыта в изучении когнитивных способностей животных, она никогда не пыталась проводить исследования в этой области.

Узнать, что происходит в голове у животного, очень непросто. Наверное, каждый владелец собаки наблюдал, как его питомец, бережно держа в зубах кость, уходит в угол комнаты или за кресло и, царапая когтями пол, «закапывает» ее. О чем «думает» пес в этот момент? Может быть, ваш терьер или гончая попросту забавляется? Или это игра, наподобие игр детей в воображаемое чаепитие или в пожарных? Или же умная собака решила, что полезно припрятать косточку на черный день? А о чем «думают» кошки, набрасываясь друг на дружку из засады за дверью? Возникают ли в их мозгу сцены охотничьих поединков, а носясь по комнате, они воображают, что спасаются от страшного хищника? Наконец, вполне вероятно, что наши домашние любимцы просто-напросто следуют велениям инстинктов— именно так считал Чарльз Дарвин, описавший собаку, которая каждый раз делала на ковре 13 полных оборотов, прежде чем улечься спать[13].

На самом деле мы почти ничего не знаем о природе ментальной деятельности животных. Изучая их поведение, труднее всего найти ответ на вопрос о том, как оно связано с эмоциональной и мыслительной сферами. И хотя Дарвин не видел здесь непреодолимой пропасти между человеком и животными, в ХХ в. этологи, изучавшие генетическую основу поведения (например, Конрад Лоренц, в опытах которого птенцы серого гуся благодаря импринтингу начинали считать своей матерью резиновый мячик), высказывались на этот счет чрезвычайно осторожно, стараясь избегать антропоморфизма и проецирования человеческих форм мышления на животных. Выводы, сделанные Джейн Гудолл из ее наблюдений за шимпанзе, вызвали весьма бурные дебаты о самой возможности проникновения во внутренний мир животных. При этом наблюдения Гудолл и других этологов пробудили большой интерес к разработке новых методов изучения мышления животных.

Многие зоопсихологи, взявшиеся за это дело, такие как Бернд Хайнрих и Гевин Хант, следуя примеру учителя Людмилы Леонида Крушинского и нобелевского лауреата Николаса Тинбергена, изучали животных в их естественной среде обитания. Немало исследований было посвящено животным, которые, подобно приматам, освоили использование орудий труда. Например, в мире пернатых мастером по изготовлению орудий является новокаледонский ворон (Corvus moneduloides){117}. Эта птица изготавливает из веток и листьев приспособления для извлечения насекомых из-под коры дерева. Ворон вставляет свое орудие в трещину в коре, насекомое, проявляя оборонительную реакцию, цепляется за него, и птица вытаскивает свою добычу наружу. Делать подобные инструменты вороны учатся на первом или втором году жизни: они наблюдают за взрослыми птицами, которые возятся со своими приспособлениями, и набираются опыта, проходя путь от неумелых новичков до мастеров. Начинают вороны с того, что очищают ветки от листьев и сучков. Гладкими ветками удобно зондировать трещины в коре. Постепенно вороны переходят к более сложным инструментам, таким как ветки с крючком на конце. Они выбирают небольшую ветвь, которая ближе к концу раздваивается. Один отросток ворон отделяет клювом почти у самого основания, получая орудие в форме буквы V на конце, где одна из сторон получившейся вилки гораздо короче другой. Потом, усердно работая клювом, птица заостряет кончики своего инструмента.

Новокаледонские вороны умеют изготовлять орудия из заостренных по краям листьев пандана. Они скручивают листья, придавая им форму, напоминающую наконечник копья, и используют в качестве зонда для извлечения пищи. Ставя опыты с этими птицами в лаборатории, ученые обнаружили, что вороны охотно используют для производства орудий куски картона и алюминия. После этого в лесах Новой Каледонии были установлены видеоловушки, чтобы выяснить, проявляют ли птицы такую же изобретательность в природе. На полученных видеозаписях видно, как вороны используют для изготовления орудий перья и сухие травинки. Съемки также показали, что иногда птицы применяют свои приспособления для добычи ящериц. Свои лучшие и любимые орудия вороны сохраняют, чтобы использовать снова и снова{118}.

Почему новокаледонские вороны активно используют орудия, а другие виды птиц – нет? В поисках ответа специалисты ищут причины, которые, вероятно, влияют на воронов, но не на других птиц. Рабочая гипотеза состоит в том, что эту способность вороны развили под влиянием целой комбинации факторов. Считается, что в условиях сниженной конкуренции за пищу с другими видами, а также в отсутствие сильного давления хищников вороны могли тратить много времени на эксперименты с орудиями. Кроме того, у этих птиц достаточно длительный период взросления, что позволяет молодняку учиться необходимым навыкам у родителей и других взрослых сородичей.

Кроме исследований процесса обучения немало работ посвящено способности животных к запоминанию. Здесь тоже сделано немало удивительных открытий. Что касается памяти, то мало кто из животных может соперничать с сойкой – птицей семейства врановых, включающего воронов, сорок и грачей. Одни виды соек не делают серьезных запасов на черный день, в то время как другие могут в течение девяти месяцев запасти от 6 000 до 11 000 семян и точно запомнить, где они спрятаны. Эта способность, видимо, как-то связана с очень большим размером такого отдела их мозга, как гиппокамп{119}. Западные кустарниковые сойки значительно превосходят всех остальных птиц: они не только помнят расположение многочисленных тайников с припасами, но запоминают даже, кто наблюдал за ними, пока они прятали пищу. Сойки могут вернуться к тайнику и перенести спрятанные семена в другое место – скорее всего, чтобы подстраховаться от любителей чужих припасов{120}.

Некоторые виды животных проявляют элементарные способности к счету. Шимпанзе понимают, что на одной тарелке лежит больше аппетитных сладких кусочков банана, чем на другой. Собаки, приученные получать определенное количество кусков пищи, будут терпеливо ожидать недостающие куски, если им выдадут меньше положенного. Если распределить пищу неравномерно, так что одна собака получит больше другой, обделенное животное будет выражать явное недовольство. Пустынные муравьи, живущие в ландшафте, где мало ориентиров, помогающих найти путь домой, могут оценивать, сколько шагов они сделали, выйдя из гнезда на поиски пищи. Исследователи разработали особую методику: они прикрепляли к ногам муравьев, находящихся в фуражировочном походе, крохотные легкие ходули, которые увеличивали длину их шага на 50%. Пронаблюдав за возвращением насекомых в муравейник, ученые обнаружили, что, прошагав на ходулях дистанцию на 50% (пропорционально увеличению длины шага) длиннее, чем требовалось, муравьи останавливались и начинали разыскивать свое гнездо. Это поведение нельзя объяснить иначе как предположением, что муравьи способны отслеживать, сколько шагов они сделали{121}.

В период бума зоопсихологических работ исследование мыслительных способностей животных сильно продвинулось вперед. Все больше ученых стали признавать, что эти возможности присущи не только человеку. Конечно, самые убедительные доказательства были получены на приматах. Идея наличия у них зачатков мышления не нова и восходит к первым десятилетиям ХХ века. Немецкий исследователь Вольфганг Келер в 1910-х гг. руководил приматологической станцией Прусской академии наук на Канарских островах. Проводя наблюдения над человекообразными обезьянами, он описал, насколько креативно те могут действовать при решении различных задач. К примеру, приматы ставили деревянные ящики один на другой, чтобы добраться до подвешенной связки бананов, и использовали длинные палки, сбивая плоды с ветвей. Все эти уловки Келер описал в получившей широкую известность монографии «Исследование интеллекта человекообразных обезьян», опубликованной в 1917 г. в Германии. Келер был уверен, что подобные действия невозможны без наличия у обезьян начатков мышления. Однако в последующие десятилетия такие утверждения вышли из моды: поведение животных стало принято объяснять с точки зрения условных рефлексов и инстинктов. И все же исследования, проведенные Джейн Гудолл, Дайан Фосси и такими их последователями из нового поколения приматологов, как Франс де Вааль, Дороти Чени, Роберт Сейфарт и Барбара Сматс, вновь привлекли внимание зоопсихологов к работам Келера. Особенность этого этапа исследований состояла в том, что ученые изучали сложные формы поведения карликовых шимпанзе и других приматов и в естественной среде, и в лабораторных условиях.

Весьма плодотворным оказалось исследование социально-когнитивных способностей животных. Этим термином обозначают их умение оценивать ситуацию, сложившуюся в группе, к которой они принадлежат, например, в группе шимпанзе в лесу или в группе собак, которых выпустили порезвиться на собачьей площадке. Этологи изучают, как животные реагируют на сигналы, посылаемые их сородичами, равно как и существами других видов: скажем, каким образом собаки могут так точно «считывать» настроение своих хозяев и тому подобное. Именно в этой области изучение одомашниваемых лис могло принести наиболее ценные плоды.

Один из ведущих исследователей социально-когнитивных способностей животных Брайан Хэйр отправился в Академгородок, чтобы поставить эксперимент с лисами. Хэйр в то время еще работал над диссертацией; его научным руководителем был Ричард Рэнгем, с которым они впоследствии опубликовали совместную статью о «самоодомашнивании» бонобо. «Коньком» Хэйра был сравнительный анализ социально-когнитивных навыков у разных видов животных, в частности у собак и приматов{122}.

Из собственных исследований и работ других авторов Брайан Хэйр хорошо знал, что такие приматы, как шимпанзе и бабуины, демонстрируют сложные формы восприятия социальных связей. Это становилось ясно, например, из того, как они осуществляют взаимный груминг (уход за шерстью){123}. Обливаясь пóтом под палящим африканским солнцем, исследователи вели наблюдения за шимпанзе и гориллами в надежде отметить что-то необычное в их поведении. Однако выяснилось, что многие приматы проводят час за часом погруженными в спокойный взаимный груминг, со стороны напоминающий медитативный транс. Хотя главной задачей груминга является избавление от эктопаразитов, было похоже, что он еще и снимает напряжение внутри группы. У животного-реципиента снижается уровень гормонов стресса, и у обоих участников процесса усиливается циркуляция веществ, вызывающих удовольствие, таких как эндорфин. Часто сложными ритуалами груминга управляет строгое социальное правило взаимности. Уход за шерстью партнера требует немало времени, а в конкурентной «рыночной» среде, господствующей в природе, именно время играет роль своеобразной «валюты выживания». Расходовать ее следует очень осмотрительно. Тратить время на занятия, не обещающие никакого вознаграждения, рискованно, и приматы вполне способны взвешивать все за и против. Приматолог Габриэль Шино, проанализировав результаты 36 исследований социального поведения у приматов, обнаружил, что обезьяны четко отслеживают, кто из сородичей вступает с ними в отношения груминга, и оказывают им ответную услугу. Иногда «платой» за груминг становится помощь в поиске пищи или воды. В мире груминга нужно точно знать, кому можно доверять, и животные чутко реагируют на любые изменения социальной среды в этом аспекте{124}.

Другое исследование показало, что у некоторых видов обезьян выработались особые правила формирования альянсов и коалиций, создаваемых для определенных целей. У бабуинов выстроена система «товариществ», в соответствии с которой животные знают, на кого из сородичей можно положиться, а на кого – нет{125}. В сезон размножения самцы-бабуины низкого ранга ищут помощи друг у друга, чтобы получить доступ к самке, находящейся под охраной доминирующего самца. По наблюдениям Крейга Паркера, это происходит следующим образом: низкоранговый бабуин, делая угрожающие жесты в сторону самца-доминанта, одновременно поглядывает на другого самца, как бы призывая его присоединиться. Иногда этот номер удается, и бабуин, позвавший товарища, который отвлекает внимание грозного самца, получает награду, спарившись с его подругой. Оказавший услугу товарищу самец тоже не остается без награды: когда он окажется в сходной ситуации, ему, скорее всего, также придут на подмогу{126}.

Социальные взаимодействия в животном мире могут включать и обман. Например, карликовые зеленые мартышки, они же верветки, заметив хищника, издают особые тревожные звуки. Некоторые верветки стали использовать эти сигналы для того, чтобы одурачить сородичей и спасти свою жизнь. При встрече двух групп верветок, занимающих соседние территории, между ними нередко происходят столкновения. Приматологи Дороти Чени и Роберт Сейфарт, проанализировав 264 случая таких стычек, выяснили, что иногда самцы низкого ранга в отсутствие хищников издают ложные крики тревоги. Представляется, что они пытаются таким образом переключить внимание на ложную угрозу и избежать участия в межгрупповом конфликте, при котором именно эти низкоранговые самцы наверняка пострадают сильнее других{127}.

По всей видимости, животные гораздо глубже понимают социальную среду, в которой обитают, чем это считалось раньше. Своими исследованиями собак и приматов Брайан Хэйр внес большой вклад в изучение социально-когнитивных процессов. Работы его предшественников показали, что при прохождении так называемого «теста на выбор предметов» – классического метода изучения социальных способностей – шимпанзе даже уступают собакам, которые выполняют его просто блестяще{128}. Суть теста в том, что на стол ставят два непрозрачных контейнера, в один из которых незаметно для шимпанзе помещается еда. Опыты показали, что шимпанзе практически не улавливают визуальных сигналов, подсказывающих, в каком из контейнеров находится пища. Вы можете указывать на нужный контейнер взглядом или пальцем, касаться его или класть на него какой-нибудь предмет – все будет без толку. Шимпанзе не воспринимают эти подсказки и не руководствуются ими при выборе. Зато собаки справляются с подобным заданием поистине гениально, реагируя на то, что обезьяны полностью игнорируют{129}.

Проведя собственные сравнительные исследования интеллекта шимпанзе и собак, Хэйр получил доказательства, подтверждающие превосходство собак в данном отношении. Почему именно собаки прекрасно справляются с этим тестом? Не потому ли, что они всю свою жизнь проводят вблизи человека и обучаются реагировать на подобные сигналы? Или это врожденная способность всех представителей семейства псовых, включая волков и лис, а не привилегия одних только собак? Проверить это можно было только экспериментальным путем, и Брайан Хэйр наряду с собаками стал тестировать волков. Собаки, как и ожидалось, справились с задачей блестяще, а вот волки оказались совершенно невосприимчивы к сигналам{130}. Итак, не все псовые демонстрируют соответствующую способность. Хэйр также проверил щенков собак разного возраста, и все они без исключения успешно прошли тест. Потом он сравнивал таким же образом собак, различавшихся по интенсивности взаимодействия с людьми, и опять все подопытные животные справились с задачей. Отсюда Хэйр сделал вывод, что количество времени, проведенное в общении с человеком, никак не сказывается на успешности прохождения теста.

По всем признакам выходило, что у собак имеется врожденный «талант» для выполнения подобных задач. Но это был только частичный ответ на поставленный вопрос. Почему собаки приобрели врожденную способность к решению сложных задач на социальное взаимодействие, а шимпанзе – нет? Брайан Хэйр предположил, что это различие как-то связано с тем, что собака – животное одомашненное. В статье, опубликованной в 2002 г. в журнале Science, он писал: «Вероятно, способности к восприятию социальных сигналов, которыми, в отличие от их предков-волков, обладали отдельные собаки… давали им селективное преимущество»{131}. В процессе одомашнивания те собаки, что были достаточно умны для «схватывания» социальных сигналов, посылаемых людьми, оказывались в выгодном положении. Животные делали то, что от них ожидали люди, и в награду получали больше еды. Возможно, они могли воспринимать и такие сигналы, которые не предназначались специально для них, и тем самым им удавалось перехватить еще немного пищи.

Такое объяснение не лишено смысла. Подобная способность для собак была бы прекрасной адаптацией к новым условиям жизни, возникшим под действием отбора, производимого новыми хозяевами. Брайан Хэйр решил, что ему удалось то, о чем мечтает каждый начинающий ученый, – найти элегантное и красивое решение важной проблемы{132}.

Однако у его научного руководителя Рэнгема было другое мнение на сей счет. «Конечно, – доказывал он своему соавтору, – выработка такой способности могла иметь отношение к доместикации, но является ли чисто адаптационистское объяснение (человек отбирал именно тех животных, которые уже имели социальные навыки) единственно возможным?» Рэнгем считал, что способность собак воспринимать социальные сигналы человека вовсе не обязательно возникла в результате целенаправленного отбора. Он выдвинул альтернативную гипотезу. Быть может, эта способность возникла как случайный, побочный продукт одомашнивания?{133} Рэнгем предположил, что она сформировалась непреднамеренно, в «комплекте» с теми признаками, которые человек отбирал специально. Хэйр решил принять вызов и проверить две конкурирующие гипотезы; они с Рэнгемом даже заключили пари на сей счет.

В мире было только одно место, где Брайан мог бы проверить свою гипотезу, и это была лисья ферма в Академгородке. Только здесь процесс одомашнивания проводили с чистого листа, и только здесь исследователи точно знали, по какому признаку производился отбор. Очень важно было то, что лисы отбирались не по признаку их способности к восприятию социальных сигналов. Поэтому, если прав был Брайан Хэйр, то и доместицируемые, и контрольные животные должны были одинаково плохо проходить тест на выбор предметов. Если же был прав Ричард Рэнгем и социальная способность действительно возникла как побочный продукт одомашнивания, тогда «элитные» лисы при прохождении теста должны справляться с ним на одном уровне с собаками, а контрольные – нет. Итак, Брайан Хэйр связался с Людмилой и спросил, согласна ли она, чтобы он приехал в Новосибирск и провел соответствующее исследование. Людмила ответила, что с радостью примет его. Получив грант в размере $10 000, Хэйр отправился в Академгородок. Его ожидал теплый прием со стороны Людмилы и других сотрудников института, и, к большому удивлению Брайана, он скоро стал своим в этом тесном кружке ученых. Ему даже пришлось по вкусу, как русские неправильно произносили его имя – они называли его Брэйн[14].

Ручные лисы очаровали Хэйра с первого взгляда, едва только он увидел, как неистово они виляют хвостами в знак приветствия. Довольно скоро Брайан решил, что тест, ранее проведенный на волках и собаках, нужно модифицировать{134}. Для эксперимента с лисами он использовал две установки. Первая была схожа с использовавшейся при тестировании собак и волков: перед лисой на расстоянии чуть больше метра ставили столик, на нем две перевернутые чашки, под одной спрятана подкормка{135}. Ассистент подавал животному сигналы, глядя на «правильную» чашку или указывая на нее. Выбор, который делала лиса, фиксировался. Во втором варианте теста корм не использовали: в вольер ставили столик, на котором справа и слева лежали хорошо знакомые лисятам игрушки.

Как только Хэйр продумал все детали экспериментов, возникли неожиданные затруднения. Во-первых, ему потребовались столики, и это не казалось проблемой до тех пор, пока он не столкнулся с пережитками плановой экономики, определявшей многие особенности советского образа жизни. Когда Брайан попросить принести стол, ему ответили, что его изготовят в институтской мастерской. И это будет не какая-нибудь дрянная поделка, а настоящее чудо русской инженерной мысли, которым мог бы гордиться сам Беляев. Заказ ушел в мастерскую, и вот через две недели стол прибыл. «Это была самая красивая вещь, которую я когда-либо видел, – с теплотой вспоминает Хэйр. – Я назвал его “Спутник”. Всем показалось, что это очень забавно»{136}.

И еще одно затруднение предстояло преодолеть. Для чистоты эксперимента животные должны были находиться точно посередине вольера, а не правее или левее. Как этого добиться? Кто-то из сотрудников фермы предположил, что лис вполне можно выдрессировать, но у Брайана на это не было времени, да и любая предварительная тренировка стала бы ненужным вмешательством в эксперимент. Он решил положить на пол каждого вольера, прямо посередине, широкую деревянную доску в надежде, что животные предпочтут сидеть на ней, а не на проволочной сетке, которая служила дном вольеров. Институт предоставил все необходимое, доски были уложены в нужных местах, и, когда Хэйр на следующий день пришел на ферму, все без исключения лисы лежали именно на досках посреди вольеров.

Всего в опытах участвовали 75 лисят, причем каждого тестировали неоднократно{137}. Результаты были однозначными. При сравнении «элитных» лисят со щенками собак обе группы продемонстрировали одинаковые способности. При сравнении «элитных» лисят с контрольными первые оказались сообразительнее, и намного, как при поиске спрятанной еды, так и при выборе игрушки, к которой прикасался Брайн или его ассистент{138}.

Эти результаты подтверждали гипотезу Рэнгема. Лисята из контрольной группы никак не реагировали на посылаемые им социальные сигналы, в то время как детеныши доместицируемых лис справлялись с заданием даже чуть лучше, чем щенки собак. Следовательно, социально-когнитивные навыки возникли «за компанию» с другими признаками, в качестве побочного продукта при одомашнивании.

«Ричард оказался прав, а я нет, – признает Хэйр, – и это полностью изменило мое мировоззрение»{139}. Теперь он стал иначе смотреть на эволюцию интеллекта и на сам процесс доместикации. Прежде ученый полагал, что древние люди целенаправленно вели отбор собак на сообразительность, что привело к развитию у последних социально-когнитивных навыков. Но если этот признак может возникнуть в ходе отбора на неагрессивное поведение, как это произошло с лисами, то и одомашнивание волка могло начаться без отбора по социальным навыкам. Теперь Хэйр думал, что именно отбор на неагрессивность и стал ключевым моментом в доместикации волка, ведь как раз те животные, которые от рождения вели себя спокойнее и сумели пристроиться к человеческим группам, получали преимущество в выживании благодаря доступу к обильному источнику пищи. Волки вполне могли сами инициировать процесс своего одомашнивания, как и предполагал Дмитрий Беляев. Это предположение справедливо и по отношению к «самоодомашниванию» Homo sapiens. Новое понимание позднее привело Хэйра к совместной работе с Ричардом Рэнгемом по изучению «самоодомашнивания» бонобо.

Людмила была уверена, что Дмитрий Беляев был бы доволен, узнав о результатах, полученных Брайаном Хэйром, ведь они полностью согласовывались с теорией дестабилизирующего отбора. Достаточно «встряхнуть» геном лисиц, просто поместив животных в новую обстановку, где неагрессивное поведение по отношению к человеку станет залогом успеха, и вы получаете целый набор других новшеств – пятнистый окрас, приветливо виляющие хвосты колечком и улучшенные социально-когнитивные навыки.

Проведенные Хэйром исследования вдохновили одну из сотрудниц Людмилы проверить, насколько легко ручные лисы смогут обучиться выполнять задания, которым обычно обучают дрессированных собак. Ирина Мухамедшина присоединилась к команде, будучи 19-летней студенткой Новосибирского государственного университета. Но у нее имелся многолетний опыт дрессировки собак, которых она держала дома. По ее словам, «ежедневно видя лис, виляющих хвостами или нетерпеливо подпрыгивающих в надежде получить хоть капельку человеческого внимания», она и решила попробовать дрессировать этих животных точно так же, как делала это с собаками{140}. С позволения Людмилы она взяла на воспитание «элитного» лисенка, и в ее маленькой квартире поселился Виля шести недель от роду. Таким образом, Ирина могла начать его обучение с самого юного возраста. Одновременно она стала работать с Анютой, другим ручным лисенком, содержавшимся на ферме. Ежедневно в течение трех недель Ирина посвящала 15 минут их обучению, угощая лисят лакомством, если они правильно реагировали на ее команды «лежать», «сидеть» и «встать». Оба детеныша быстро научились понимать команды и выполняли их так же дисциплинированно, как собаки. Это внушало Людмиле надежду, что когда-нибудь она сможет убедить людей заводить «элитных» лисят в качестве настоящих домашних питомцев. Если лисы могут с такой легкостью освоить выполнение простых команд, то ничто не препятствует их обучению всем навыкам, необходимым для спутника человека.

В 1980–1990-х гг. ученые значительно продвинулись и в изучении коммуникативных способностей животных. Людмила знала об этих исследованиях и надеялась, что когда-нибудь сможет глубже изучить новый тип вокализации («вокализация “ха-ха”»), появившийся у ручных лис.

В исследованиях по общению животных планка доказательства издавна была установлена очень высоко, особенно это касалось вопросов коммуникации между людьми и животными. Причиной этому стала история коня по кличке Умный Ганс. В самом начале ХХ в. некий Вильгельм фон Остен стал знаменит в Германии благодаря своему коню, которому он приписывал невероятные умственные способности. Фон Остен утверждал, что Ганс может решать арифметические задачи, распознавать мелодии и даже отвечать на вопросы, касающиеся европейской истории. Конечно, Ганс не говорил; давая ответ на арифметическую задачу, он отстукивал ответ копытом или же кивал или мотал головой, что означало «да» или «нет». Слухи о курьезе дошли до Прусской академии наук. Академики решили устроить проверку способностей Ганса в строго контролируемых условиях. Конь давал правильный ответ на все предложенные вопросы, но… только в том случае, если этот ответ был известен хотя бы одному из людей, находящихся в помещении. Если вопрос задавался по частям двумя людьми и каждый из них не знал, что спрашивает другой, Ганс отвечал ничуть не лучше, чем если бы он отвечал наугад. Ганс был, конечно, очень умным конем, но его ум не имел ничего общего с человеческим мышлением. Он просто умел улавливать тончайшие телодвижения или изменения мимики экспериментаторов, которые, предлагая ему на выбор правильный и неправильный варианты ответа, непроизвольно давали подсказку, используя язык тела. С тех пор исследователи мышления животных стали внимательно следить за собой, чтобы не стать жертвой такого самообмана.

Новые, тщательно подготовленные исследования убедительно доказали, что у многих видов животных имеются весьма сложные коммуникативные системы. Прекрасный пример представляют те же верветки, изучавшиеся в национальном парке Амбосели в Кении. Жизнь верветок полна опасностей. В кустарнике прячутся леопарды, а в небе барражируют орлы, выжидающие удобный момент, чтобы утащить в своих когтях зазевавшуюся обезьянку. Кругом полным-полно змей. К счастью, верветки умеют предупреждать друг друга об угрозах и делают это весьма необычным образом. У этих обезьян имеется система предупреждающих сигналов, оповещающих о различных опасностях. Заметив поблизости орла, верветки испускают особый кашляющий звук, и другие верветки начинают пристально вглядываться в небо или сразу прячутся в кусты, где чувствуют себя в безопасности. При появлении леопарда издается сигнал, напоминающий лай. В этом случае обезьяны ищут спасения на высоких деревьях. А если они видят питона или кобру, затаившихся в высокой траве, то производят особый «набатный» сигнал, заставляющий сородичей замереть и оглядываться вокруг. Таким образом, каждая разновидность сигнала предполагает свой специальный адаптивный ответ со стороны его получателей{141}.

Хотя коммуникация животных очень интересовала Людмилу, у нее не было опыта исследований в данной области. За долгие годы эксперимента она и ее сотрудники зафиксировали богатый репертуар новых звуков, издаваемых лисами, начиная от скуления и хныканья «элитных» лисят, жаждущих общения с человеком, и заканчивая различными видами лая. В этом наборе были и звуки, производимые Коко, и те странные «хааау, хааау, хау, хау, хау», напоминавшие человеческий хохот. Но ни один из сотрудников Института цитологии и генетики не имел понятия, как изучать вокализации, и Людмила никогда не помышляла всерьез заняться их исследованием, пока в 2005 г. на горизонте не появился человек, готовый взяться за это дело.

В то время Светлане Гоголевой, или просто Свете, было 22 года. Она работала в лаборатории Ильи Володина, молодого профессора Московского государственного университета, который когда-то окончила Людмила{142}. Володин специализировался в области изучения коммуникации у животных. Прочитав про эксперимент по одомашниванию лис, Света поняла, что он дает уникальную возможность узнать, как доместикация может повлиять на коммуникативные способности животных. Володину эта идея понравилась, и они вдвоем обратились к Людмиле с предложением провести сравнительный анализ вокализации у лис из «элитной», контрольной и агрессивной групп. Людмила, как обычно, обрадовалась новой возможности и пригласила Свету присоединиться к проекту.

В первую очередь, по мнению Людмилы, надлежало сделать пробные записи звуков, издаваемых животными из всех трех групп. Когда записи были готовы, она отправила их в МГУ, чтобы узнать мнение Светы и ее научного руководителя. Прослушав пленки, Света и Володин пришли в восторг. Им не доводилось слышать ничего подобного. «Проанализировав первую порцию записей, – вспоминает Света, – мы решили, что я должна немедленно ехать в Новосибирск и начать работать с этими уникальными животными». Исследование началось летом 2005 г. «Сначала я немного нервничала, – говорит Света, – ведь я была всего лишь студенткой». Но все ее опасения как рукой сняло при встрече с Людмилой. «Она показалась мне очень доброй и симпатичной женщиной», – вспоминает Света. В своем кабинете, за чашкой чая Людмила рассказала гостье о Беляеве и его эксперименте. «Людмила была очень дружелюбной и часто улыбалась при разговоре, – говорит Света. – Ее улыбка и мягкий голос рассеяли мое беспокойство»{143}.

Работать с агрессивными животными было очень трудно, зато общение с ручными лисами доставляло много удовольствия. Света особенно подружилась с лисицей по кличке Кафедра. Она тепло вспоминает свою первую встречу с этой ласковой лисой, которая «легла на бок и издала длинную серию звуков, состоявшую из бормотания и вздохов». А когда Света начала поглаживать Кафедру, та уткнулась мордой ей в рукав и стала лизать ее пальцы.

Света начала свое исследование с каталогизации разнообразных звуков, издаваемых лисами из трех групп{144}. «Как правило, я начинала работу между десятью и половиной одиннадцатого утра, сразу после утреннего кормления животных, – рассказывает она. – У меня был список лис, и я могла выбирать любую из них для исследования». С самого начала ей стало понятно, что агрессивные животные были самыми шумными. Но громкость издаваемых звуков как таковая Свету мало интересовала. Ей хотелось понять происхождение звуков и определить, есть ли различия в вокализации между тремя экспериментальными группами. Для этого она протестировала по 25 самок из каждой группы.

Вооружившись магнитофоном Marantz PM-222, Светлана подходила к клеткам, стараясь делать это строго единообразным, четко отрепетированным образом. Она останавливалась примерно в метре от клетки и, если животное начинало издавать звуки, записывала их в течение пяти минут. Всего ей удалось записать 12 964 звуковых сигнала, поданных 75 самками, которые она распределила по восьми категориям. Четыре типа вокализаций издавали все животные, независимо от того, к какой группе они относились, а из четырех других два типа были свойственны только «элите», а два других – только агрессивным или контрольным лисам.

Два звука, специфичных для агрессивных и контрольных животных, напоминали фырканье и кашель. Что касается вокализаций, характерных только для «элитных» лис, то это были те самые звуки, которые она услышала от Кафедры, – бормочущие и вздыхающие. Лисы издавали их ритмичными сериями из пяти тактов: бормотание – вздох – бормотание – вздох – бормотание. Именно так возникал странный «хохот», хорошо знакомый Людмиле.

Затем Света принялась за углубленный анализ «вокализации “ха-ха”». Она изучила акустическую микродинамику звуков, исследовав их длительность, амплитуду и частоту. Оказалось, что эта звуковая комбинация и в самом деле очень напоминает человеческий смех. Ни одно другое животное не способно на подобное подражание. Света сопоставила спектрограмму (то есть визуальные репрезентации звуков) этих лисьих бормотаний и вздохов со спектрограммой человеческого смеха и не нашла никаких серьезных отличий. Людмила оказалась права. Эти звуки были невероятно, сверхъестественно схожи. Спектрограммный анализ позволил Свете и Людмиле выдвинуть радикальную и смелую гипотезу, что ручные лисы используют «вокализацию “ха-ха”», чтобы привлекать внимание человека и сделать общение с людьми более продолжительным. Они предположили, что каким-то образом эти животные убедились, что нас, людей, привлекает подобие человеческого смеха{145}. И хотя исследовательницы не знают, как именно это произошло, трудно представить более элегантный способ установления тесных взаимоотношений между двумя разными видами животных.

Глава 10

Генетический переполох

Для Людмилы Трут и Дмитрия Беляева эксперимент с лисами был в первую очередь попыткой разобраться в генетических механизмах процесса доместикации. Хотя в процессе осуществления эксперимент породил множество проектов в других областях знания, главная его цель оставалась неизменной. Включив в свою команду Анну Кукекову, которая прибыла в Новосибирск брать пробы крови у лис, Людмила наконец получила возможность проникнуть внутрь лисьего генома и рассчитывала, что такой анализ даст более полное понимание процесса одомашнивания.

В первую очередь Анне и Людмиле предстояла кропотливая работа по расшифровке генома экспериментальных животных. Полное секвенирование потребовало бы много средств и времени, и Анна решила использовать более быстрый метод, который позволил бы создать менее детальную карту генома. В то время полным ходом шла расшифровка генома собаки, и Анна хотела попытаться применить к изучению лис те же генетические инструменты, что были опробованы на собаках. Эти инструменты называются генетическими маркерами{146} и представляют собой особые участки ДНК, позволяющие локализовать, идентифицировать и анализировать гены. Так как лисы являются в эволюционном отношении близкими родственниками собак, Анна полагала, что геномы двух этих видов достаточно схожи, чтобы генетические маркеры, разработанные для собак, оказались полезными. Но твердой уверенности у нее не было, тем более что предковые линии обоих видов разделились более 10 млн лет назад. Строение генома собаки и лисицы тоже неодинаково, в частности они резко различаются по числу хромосом. Большинство пород собак имеет 39 пар хромосом, а в хромосомном наборе чернобурок их только 17 пар. К счастью, проведя весьма трудоемкое тестирование 700 генетических маркеров, использованных при изучении собак, Анна нашла, что около 400 из них вполне подходят для исследования лисьих хромосом. Этого было достаточно, чтобы приступить к картированию генома экспериментальных животных{147}.

Людмила получила это известие осенью 2003 г., вскоре после того, как она отметила свое 70-летие. Возможность проведения геномного анализа значила для нее очень много. Какой долгий путь прошли они вместе – Дмитрий, она и их лисы! И как все изменилось! Когда она приехала в Новосибирск, чтобы приступить к работе под началом Беляева, им приходилось скрывать истинную цель своих исследований от бдительного ока Лысенко. Теперь, по прошествии 45 лет, ей не нужно ни от кого прятаться. И работает она не с советской, а с российской исследовательницей, которая к тому же получила рабочее место в одном из ведущих научных центров Соединенных Штатов, главного противника СССР в холодной войне. Наконец, сложнейшее оборудование, которое они будут применять, позволит не только проводить четкую границу между отдельными генами, но даже клонировать их. Если бы только Дмитрий Беляев был жив и мог принять участие в этой работе!

Использовав фрагменты ДНК, взятые от 286 животных с экспериментальной фермы, Анна, Людмила и их коллеги кропотливо работали над составлением карты лисьего генома. И хотя в итоге эта карта оказалась неполной, все же она включала участки всех 16 соматических и одной половой хромосомы (Х-хромосомы). Имевшийся у исследователей набор маркеров не позволял осуществить расшифровку всего генома, но им удалось локализовать относительное расположение 320 генов{148}. Это был большой шаг вперед, хотя такая выборка представляет собой лишь небольшую часть типичного генома млекопитающих. Теперь они могли приступить к следующему этапу – установить, какие именно из нанесенных на карту генов могли быть вовлечены в процесс одомашнивания, и наконец понять, как вышло, что фрагменты ДНК, принадлежавшие дикому агрессивному животному, были перенастроены и произвели на свет ласковое домашнее существо. Эта задача требовала значительно больших затрат денег и времени{149}. По счастью, полученные ими ранее предварительные результаты расшифровки лисьего генома оказались настолько многообещающими, что Национальный институт здоровья США выделил им грант на исследования. Эксперты сочли, что результаты работы могут иметь прикладное значение для медицины, в частности позволят лучше понять генетические основы как спокойного и просоциального, так и агрессивного и антисоциального поведения животных{150}.

Пока геномный анализ шел своим чередом, Анна обратилась к Гордону Ларку, профессору биологии в Университете штата Юта. Она рассчитывала на его помощь в продолжении проведенного Людмилой сравнительного изучения анатомии «элитных» и контрольных лис. Вспомним, что эта работа выявила некоторые отличия в анатомическом строении ручных лис: головы и морды у них оказались более короткими и закругленными, чем у контрольных животных, и больше похожими на морды детенышей лис и собак. Анна знала, что Ларк со своими сотрудниками измерял длину и ширину тела и черепа собак, и рассчитывала, что он поможет им провести сравнение анатомии собак и доместицируемых лис.

Как показали исследования группы Ларка, у некоторых пород собак уменьшение длины конечностей и морды сопровождается увеличением ширины этих частей тела: такие «закругленные», приземистые собаки приобретают «бульдожий» облик. Наоборот, собаки с более изящными конечностями отличаются длинными и вытянутыми мордами и скорее напоминают борзую. Сотрудники Ларка провели генетический анализ и выяснили, что соотношение между длиной и шириной костей контролируется небольшим числом генов, определяющих рост скелета{151}.

Когда Анна спросила Гордона Ларка, не хотел бы он провести подобное исследование на черно-бурых лисах с экспериментальной фермы, тот с радостью согласился. Но для этого на ферме нужно было иметь рентгеновский аппарат, а денег на его приобретение у Людмилы не было. Ларк распорядился перечислить в Институт цитологии и генетики $25 000 для покупки прибора. Людмила, руководившая проектом с российской стороны, доверила Анастасии Харламовой, своей коллеге и подруге, которую Ларк любит называть «заместительницей Людмилы», выполнение повседневных работ. Анастасия начала делать рентгеновские снимки тела и черепа у ручных, агрессивных и контрольных лис, а один из сотрудников Ларка создал сайт, куда загружались сделанные изображения. Теперь команда исследователей в Юте получила возможность проводить необходимые сравнения ширины и длины костей.

Ларк смог убедиться, насколько эффективно и интенсивно работает команда Людмилы. Он вспоминал: «На нас обрушился поток новых данных, совершенно поразительный по объему. Казалось, эта группа исследователей способна трудиться по 50 часов в сутки». И эта работа была сполна вознаграждена. Сотрудники Ларка установили, что у лис сложились те же самые соотношения между длиной и шириной костей, которые ранее были найдены ими у собак – короткие и широкие лапы в сочетании с короткими, широкими и закругленными мордами.

Для объяснения этой закономерности Ларк и Людмила выдвинули интересную гипотезу. У неприрученных лис возрастные изменения в пропорциях тела и головы происходят для того, чтобы повысить шансы на выживание. В щенячьем возрасте морды у них относительно закругленные, а лапы совсем короткие. Потом животные взрослеют и их конечности становятся более длинными и стройными, что позволяет преследовать добычу и спасаться от врагов, а удлиненные и заостренные морды диких лис помогают им обследовать разные укромные местечки в траве и кустах в поисках пищи. В дикой природе такие возрастные изменения, приводящие к типичному для взрослых лис строению тела, обусловлены действием естественного отбора. Лисам, живущим на ферме, не нужно охотиться или убегать от врагов: давление отбора отсутствует. По-видимому, по этой причине взрослые лисы на ферме сохраняют ювенильные пропорции тела – закругленную морду и укороченные конечности{152}.

Пока Людмила и Гордон Ларк совместно изучали анатомию доместицируемых лис, Анна, Людмила и их коллеги приступили к следующей стадии анализа ДНК – им предстояло увязать результаты геномного исследования лис с их поведением. Были взяты пробы ДНК у 685 особей из «ручной» и «агрессивной» групп, при этом поведение каждой из них при взаимодействии с человеком фиксировалось на видео. Затем был проведен чрезвычайно, если не сказать патологически, подробный анализ 98 форм поведения и выделены его элементы, такие как «спокойные звуки», «агрессивные звуки», «уши в спокойном состоянии», «уши агрессивно прижаты к голове», «наблюдатель может прикоснуться к животному», «лиса подходит и обнюхивает руку наблюдателя», «животное ложится на бок», «лиса приглашает наблюдателя погладить ее по животу» и так далее. Весь этот проект, завершенный в 2011 г., потребовал колоссальных трудозатрат. По счастью, полученные результаты полностью оправдали приложенные усилия.

Исследователи открыли, что гены, ассоциированные со многими новыми признаками в морфологии и поведении, наблюдаемыми у доместицируемых лис, располагаются на определенном участке 12-й хромосомы. Наибольшие генетические различия между «элитными» и агрессивными животными обнаружились как раз в этом участке хромосомы, поэтому Людмила, Анна и их коллеги предположили, что именно эти гены отвечают за те особенности, что отличают доместицируемых лис от их сородичей{153}.

Всего лишь годом ранее, в 2010 г., в журнале Nature была опубликована статья о доместикации собаки. В ней утверждалось, что многие из генетических изменений, произошедших в процессе превращения волка в собаку, были связаны с генами, компактно локализованными в относительно небольшом числе хромосом. Теперь Анна и Людмила могли узнать, насколько сходны генетические изменения в 12-й хромосоме лисы с теми, что произошли при одомашнивании собак. Они надеялись, что между этими двумя наборами генов обнаружится значительное сходство. Так оно и оказалось. Многие из генов 12-й хромосомы лисы, вовлеченные в процесс их доместикации, были найдены и в геноме собаки, причем именно в тех хромосомах, которые были задействованы в одомашнивании. Это соответствие было настолько хорошо, что казалось почти неправдоподобным.

Спустя 59 лет с того дня, как Дмитрий отправился в Эстонию, чтобы встретиться и договориться о начале эксперимента с Ниной Сорокиной, и через 43 года после того, как в работу включилась Людмила Трут, удалось наконец определить расположение в хромосомах по меньшей мере части генов, связанных с доместикацией. Следующим шагом должен был стать эксперимент по выявлению конкретной функции каждого из генов. Им также предстояло выяснить, не изменилась ли экспрессия этих генов, что могло дать начало новым признакам, возникшим у одомашниваемых лис. Когда Дмитрий Беляев впервые высказал подобное предположение, такие термины были еще мало кому знакомы. Теперь, в 2011 г., уже имелись технологии, позволявшие проверить эту гипотезу.

Технология секвенирования нового поколения (Next generation sequencing technology) позволяет многократно увеличить скорость считывания последовательностей ДНК. Уже не визуально, а с помощью компьютерного анализа расшифровываются миллионы и даже миллиарды небольших участков ДНК, но, даже несмотря на это, изучение работы генов и особенностей их экспрессии остается чрезвычайно сложной процедурой. Причина в том, что один и тот же ген нередко обусловливает несколько процессов в самых разных клетках. Все клетки в теле животного, за исключением сперматозоидов и яйцеклеток, несут в парах своих хромосом одинаковый набор генов. Однако в клетках кожи активируются и инактивируются совсем другие гены, чем, скажем, в кровяных тельцах или нейронах мозга. Если один и тот же ген «включается» в клетках разного типа, то в каждой из них он производит свой специфичный белок.

Чтобы восстановить полную картину экспрессии определенного гена у двух разных видов животных, необходимо сравнить количество различных белков, которые этот ген кодирует, в клетках разного типа. Как правило, такие исследования начинаются с изучения какого-нибудь типа клеток в определенной части организма. Для начала Анна и Людмила должны были определить, с какого типа клеток лучше начать работу. Они выбрали клетки мозговой ткани, ведь мозг – главный регулятор поведения, а все изменения, произошедшие с лисами, случились после того, как их начали отбирать по признаку неагрессивности к человеку. Ранее уже было установлено, что особенно важную роль в регуляции поведения играет префронтальная кора больших полушарий, поэтому было решено взять клетки именно из этой части мозга{154}.

Им удалось идентифицировать 13 624 гена. Проведя сложный анализ и определив число белков, кодируемых этими генами у ручных и агрессивных лис, исследователи нашли, что 335 генов (или около 3%) из этого числа резко различаются по количеству производимого под их контролем белка. К примеру, у доместицированных животных оказалась гораздо выше экспрессия гена HTR2C, играющего важную роль в секреции серотонина и дофамина. Особенно удивительно было то, что у 280 из этих 335 генов уровень экспрессии оказался выше у ручных лис, а в остальных случаях – наоборот, у агрессивных. Это говорило о том, что формирование неагрессивного поведения – процесс совсем не простой. Кроме того, были выявлены сложные взаимодействия между самими исследуемыми генами. Ученым понадобится еще много лет, чтобы полностью восстановить полную картину экспрессии генов, вовлеченных в процесс доместикации.

Анна и Людмила по сей день заняты кропотливой работой по выявлению функций каждого из этих 335 генов. Пока удалось установить, что некоторые из них отвечают за производство гормонов, другие – за развитие кровеносной системы, третьи – за формирование иммунитета, образование кожного и волосяного покрова, производство витаминов, минеральных веществ и т.д. То, что эти гены связаны с секрецией гормонов, было вполне ожидаемо, ведь серьезные гормональные сдвиги у доместицируемых лис выявлены уже давно. А вот как связаны с поведением, характерным для «элитных» животных, все остальные признаки, остается загадкой. Чем больше отдельных элементов этой сложной мозаики встают на свои места, тем яснее делается общая картина дестабилизации генома лисы, а это в конечном итоге позволит лучше понять процесс одомашнивания волков и черно-бурых лис{155}.

Начиная свой эксперимент с лисами, Дмитрий Беляев предполагал, что в ходе доместикации всех видов животных был задействован в сущности один и тот же механизм искусственного отбора на неагрессивное поведение. В случае с приручением волков и лис его предположение подтвердилось, поскольку у обоих видов обнаружились сходные изменения в геномах и экспрессии генов. Но насколько это пригодится нам при изучении истории одомашнивания других видов? Участвовали ли при этом одни и те же гены? Происходили ли аналогичные изменения в их экспрессии?

Не так давно коллектив генетиков под руководством Фрэнка Альберта, в который входила и Людмила, провел сравнительный анализ генов, участвовавших в доместикации трех видов – собаки, свиньи и кролика. Был сопоставлен уровень экспрессии генов у этих животных и их диких родственников – волка, кабана и дикого кролика соответственно. Исследователи получили данные, показывающие, что во всех трех историях одомашнивания участвовали одни и те же гены, причем в их экспрессии происходили схожие изменения. Так, выяснилось, что во всех трех случаях в процесс доместикации были вовлечены два гена, участвующие в формировании мозга животных. Это удивительное открытие в настоящее время ждет своего окончательного подтверждения{156}.

И все же история одомашнивания других видов, включая и людей, пока скрыта от нас завесой тайны, хотя эта завеса больше не выглядит абсолютно непроницаемой. Чем совершеннее становится техника генетического анализа и чем больше новых данных об истории приручения животных дают нам археология, антропология и генетика, тем яснее мы понимаем, до какой степени схоже протекала доместикация различных видов. Когда-нибудь мы сможем проверить гипотезу Дмитрия Беляева о том, что в основе всех историй одомашнивания лежат отбор на неагрессивное поведение и дестабилизирующий отбор.

Хотя конкретные гены, вовлеченные в процесс доместикации, у отдельных видов животных могли быть разными, есть данные, позволяющие утверждать, что Беляев был прав и в общих чертах этот процесс протекал у разных видов сходным образом. Изучение «генов одомашнивания» различных животных показало, что в основе доместикации лежит целый комплекс генетических изменений, описанных Беляевым в его теории дестабилизирующего отбора. Например, изучение одомашнивания кролика в Южной Франции показало, что «[искусственный] отбор основывался, хотя бы частично, на уже существовавшей в популяции генетической изменчивости, а не на новых мутациях» – в полном соответствии с предсказанием Дмитрия Беляева{157}. Все большее число исследований показывает, что, как и в случае с черно-бурыми лисами, именно изменения в экспрессии генов, а не просто их наличие или отсутствие являются ключевым фактором доместикации.

Предложенная недавно Адамом Уилкинсом, Ричардом Рэнгемом и У. Текумсе Фитчем теория, объясняющая, почему отбор по признаку спокойного поведения породил целый каскад новых признаков, также в определенном смысле подтверждает концепцию дестабилизирующего отбора. Эти авторы предполагают, что многие признаки, общие для одомашненных животных, связаны с особым типом стволовых клеток, известных как клетки нервного гребня. На очень ранних стадиях эмбрионального развития позвоночных эти клетки перемещаются вдоль так называемого нервного гребня – скопления нейронов, расположенного посреди развивающегося зародыша, – и затем мигрируют в различные участки тела, такие как передний мозг, кожа, челюсти, зубы, глотка, уши и хрящи. Уилкинс и его соавторы предполагают, что отбор на неагрессивное поведение мог сопровождаться небольшим уменьшением числа клеток нервного гребня, и поэтому «большинство [ассоциированных с доместикацией] новоприобретенных признаков, как морфологических, так и физиологических, могут быть прямо объяснены нехваткой клеток нервного гребня, а некоторые другие возникают как побочный продукт этой нехватки»{158}. Как именно это происходит, пока неизвестно, но, если эта гипотеза верна, она поможет объяснить, почему спокойное поведение коррелирует с остальными особенностями, характерными для одомашненных видов, – пестрой окраской шерсти, вислоухостью, укороченными мордами, изменениями в репродуктивном цикле и т.д. Это очень интригующее предположение, которое требует новых исследований.

Со временем эксперимент по доместикации черно-бурых лис, несомненно, принесет еще немало удивительных открытий. Он продолжается почти 60 лет, что очень и очень много для биологического эксперимента. Но с точки зрения эволюции 60 лет – всего лишь мгновение. Что мы увидим, если будем проводить эксперимент в течение 100 поколений? Или 500? Есть ли пределы одомашнивания и насколько ручными и приспособленными к жизни в симбиозе с людьми станут эти лисы? Насколько похожими на собак они окажутся в итоге? Будут ли такими же сообразительными? Получатся ли из них верные стражи, на возможность чего указывает история с Пушинкой, залаявшей в темноте, чтобы предупредить и защитить Людмилу? Возможно, всего лишь возможно, что, как и надеялся Дмитрий Беляев, эксперимент с лисами в конце концов поможет понять, как произошли глубинные изменения в хромосомах, направившие предков всех ныне доместицированных видов, не исключая и человека, по пути одомашнивания.

Однако есть как минимум один твердо установленный в ходе приручения черно-бурых лис результат. Он состоит в том, что эти лисы стали новой разновидностью домашних питомцев, которых человек может любить, живя с ними под одной крышей. Сбылась надежда Людмилы – ее лисы стали в конце концов, как она сама говорит, «нежными, пушистыми, очаровательными проказниками».

В 2010 г. Людмила всерьез задумалась о том, насколько люди готовы приобретать ручных лис в качестве домашних питомцев, и теперь уже немало этих животных благополучно живут в семьях в России, Западной Европе и Северной Америке. Порой их владельцы присылают Людмиле письма с рассказами о том, как обстоят дела их любимцев, и это доставляет ей много радости. Время от времени она достает и перечитывает эти послания, улыбаясь рассказам хозяев о лисьих проделках и радуясь тому, как они любят своих животных.

Одна американская супружеская чета взяла двух лисичек – Юрия и Скарлет. Недавно они сообщили Людмиле, что парочка «проводит время в играх» и обе лисы «очень общительны. Они очень любят бегать и совать нос куда только можно»{159}. В другом письме рассказывается о домашнем лисенке Арси, который ведет себя схожим образом: «Примерно с неделю назад с Арси случилось небольшое происшествие. Два дня он ничего не ел и пару раз его рвало. Я отвез его к ветеринару, чтобы тот сделал рентгеновский снимок. В итоге ветеринар извлек кусок резины, оторвавшийся от мячика, который я купил для Арси. Он совсем как маленький ребенок, тянет в рот что попало!»

Эти письма очень дороги для Людмилы, но одно из них совершенно особое. «Привет, Людмила! До чего же я счастлив! – начинается послание от человека, который взял лисенка по имени Адис. – Адис – это чудо… Когда я прихожу с работы, он виляет хвостом и любит целовать меня»{160}.

«Как это прекрасно. Как бы Дмитрий был этому рад», – думает Людмила всякий раз, когда перечитывает это письмо. Отметив в 2016 г. свой 83-й день рождения, Людмила Трут и сейчас ежедневно работает с лисами. Она никогда не забывает мудрые слова Лиса из сказки о Маленьком принце: «Ты всегда в ответе за тех, кого приручил». Людмила мечтает о том, чтобы ее подопечные жили в безопасности и любви. «Я надеюсь, что удастся зарегистрировать их как новый вид домашних животных, – говорит она. – Однажды меня не станет, но я хочу, чтобы мои лисы жили всегда». Людмила понимает, что будет очень непросто убедить большое число людей взять их к себе домой. Но для нее никогда не было важно, легко или сложно добиться поставленной цели. Главное, что добиться этого возможно.

Благодарности

Самая первая и большая наша благодарность – Дмитрию Беляеву за его блестящие предвидения и за то, что он шесть десятилетий назад начал свой смелый эксперимент по доместикации черно-бурых лис. Ученого нет с нами уже более 30 лет, но не проходит ни дня, чтобы команда исследователей из Сибири не вспоминала бы этого чудесного человека и не сожалела об его отсутствии как руководителя. Уходя из жизни, он сокрушался, что так и не успел написать научно-популярную книгу под названием «Человек создает себе друга», где хотел рассказать историю, которую мы поведали на этих страницах. Достаточно только раз посмотреть в глаза ручной лисе, увидеть, как она виляет своим пушистым хвостом и лижет вам руку, чтобы понять: мы, люди, и вправду создали себе нового друга, любящего и очень преданного.

Нам очень трудно решить, кого из многих людей, помогавших в работе над этой книгой, начать благодарить первыми. Мы глубоко признательны Тамаре Кужутовой, дорогой подруге и коллеге Людмилы, которая с самого начала принимала участие в эксперименте по доместикации. Мы выражаем самую искреннюю благодарность Екатерине Омельченко: она в течение многих лет обрабатывала результаты эксперимента и создала электронную базу данных. Мы благодарим Павла Бородина, Анатолия Рувинского, Михаила (Мишу) и Николая Беляевых, Светлану Аргутинскую и Аркадия Маркеля за все, что они сделали за многие годы как друзья и сотрудники Людмилы. В ходе проведения эксперимента в него были тем или иным образом вовлечены сотни исследователей, и, хотя мы не можем поблагодарить их всех, мы должны отметить прекрасную работу, проделанную Ириной Плюсниной, Ириной Оськиной, Людмилой Прасоловой, Ларисой Васильевой, Ларисой Колесниковой, Анастасией Харламовой, Риммой Гулевич, Юрием Гербеком, Людмилой Кондриной, Клавдией Сидоровой, Василием Евайкиным (заведующим экспериментальной фермой), Екатериной Будашкиной, Наташей Василевской, Ириной Мухамедшиной, Дарьей Шепелевой, Анастасией Владимировой, Светланой Шихевич, Ириной Пивоваровой, Татьяной Семеновой и Верой Хаустовой, в течение многих лет принимавшей участие в проекте в качестве ветеринара. Кроме того, мы глубоко обязаны Вене и Гале Есаковым за их любовь, заботу и доброту по отношению к Коко, ручной лисе, которая большую часть своей жизни провела в их доме.

И как бы это ни показалось странным, мы, соавторы этой книги, хотим поблагодарить друг друга. Ли Дугаткин выражает признательность Людмиле за дружбу, за доставленную ему радость участия в одном из самых важных научных экспериментов всех времен, а также за возможность познакомиться со многими замечательными людьми, вовлеченными в эту работу. Людмила благодарна Ли за его дружбу и за то, что он, предпринимая путешествия во времени и пространстве, неоднократно посещал экспериментальную ферму, чтобы повстречаться с лисами, о которых она так самоотверженно заботится, и побеседовать со многими друзьями и коллегами Дмитрия Беляева, поделившимися воспоминаниями о нем и обо всех удивительных событиях, связанных с изучением доместицируемых лис.

Мы признательны следующим лицам за то, что они согласились дать нам интервью и тем самым позволили поближе познакомиться с людьми, чудесными лисами и революционными научными открытиями, о которых мы пишем в этой книге. Это Анатолий Рувинский, Павел Бородин, Михаил (Миша) и Николай Беляевы, Лариса Васильева, Валерий Сойфер, Галина Киселева, Владимир Шумный, Лариса Колесникова, Наталья Делоне, Анна Кукекова, Светлана Гоголева, Илья Рувинский, Николай Колчанов, Л. В. Знак, Олег Трапезов, Обри Мэннинг, Джон Скандалиос, Брайан Хэйр, Гордон Ларк, Франсиско Айала, Берт Холлдоблер, Марк Бекофф и Гордон Бургхардт.

Содержание и повседневный уход за сотнями экспериментальных животных в течение почти шести десятилетий – предприятие очень затратное. Людмила особенно благодарна Владимиру Шумному, который с 1985 по 2007 г. был директором Института цитологии и генетики, и Николаю Колчанову, занимающему этот пост сейчас. C их помощью была получена финансовая поддержка, позволившая продолжать эксперимент в самые трудные времена.

Также мы благодарим Сьюзен Рабинер из Susan Rabiner Literary Agency – с ее помощью мы довели до ума текст, который вы только что прочли. Кристи Хенри, наш редактор в издательстве Чикагского университета, отнеслась к нам с огромной добротой, нам было очень приятно сотрудничать с ней при реализации этого проекта. Мы благодарны ее помощнице Джине Уодас, двум анонимным рецензентам, прочитавшим рукопись, а также редакционному совету издательства Чикагского университета. Павел Бородин, Карл Бергстром, Хенри Блум, Джон Шумейт, Аарон Дугаткин, Дана Дугаткин, Майкл Симс и – более всех других – Эмили Лус прочитали отдельные главы книги и любезно высказали свои замечания. Дана Дугаткин записывала интервью и бессчетное множество раз вычитывала рукопись в гранках; мы очень обязаны ей за все предложенные поправки. Мы благодарим Аарона Дугаткина, сопровождавшего Ли в его поездках в новосибирский Академгородок. Аарон записывал интервью и вместе с Ли ежедневно наслаждался шашлыком за обедами во «Вкусном центре». Во время нашего пребывания в Академгородке Владимир Филоненко выступал в качестве нашего храброго переводчика, а Егор Демин бережно перевозил всю компанию с места на место по обледенелым новосибирским дорогам. За пределами России мы получали беспрецедентную помощь по переводу с английского на русский и обратно от Амаля Эль-Шейха, консультанта по культурным и языковым вопросам в колледже Альверно. Время от времени помощь с переводами оказывал нам Том Дамсторф из Луисвиллского университета.

Фотографии


Как приручить лису и превратить её в собаку

Как приручить лису и превратить её в собаку

Как приручить лису и превратить её в собаку

Как приручить лису и превратить её в собаку

Как приручить лису и превратить её в собаку

Как приручить лису и превратить её в собаку

Как приручить лису и превратить её в собаку

Как приручить лису и превратить её в собаку

Примечания

1

Это был селекционер, в будущем академик ВАСХНИЛ Петр Никифорович Константинов (1877–1959). – Прим. пер.

2

Речь идет об известном в истории российской генетики семинаре, проводившемся в 1920 гг. С. С. Четвериковым. Среди участников этот семинар получил шутливое название «Дрозсоор» (или просто СООР) – «совместное орание о дрозофиле». – Прим. пер.

3

Иван Петрович Павлов (1849–1936) получил Нобелевскую премию по физиологии или медицине в 1904 г. «За труды по физиологии пищеварения, расширившие и изменившие понимание жизненно важных аспектов этого вопроса». – Прим. науч. ред.

4

Идеи появились еще в XIX в. Основателями бихевиоризма являются также Э. Торндайк, Д. Б. Уотсон, Б. Ф. Скиннер. – Прим. науч. ред.

5

С формулировкой «За открытия, связанные с созданием и установлением моделей индивидуального и группового поведения животных». – Прим. науч. ред.

6

Такие тренировочные бои распространены среди рабочих особей, являющихся самками. Для них характерны более сложные поведение и жизненный цикл (иногда даже со сменой ролей в муравейнике). Количество самцов несравнимо меньше и их продолжительность жизни невелика, главная цель которой – брачный полет и поиск полового партнера, поэтому сложное игровое поведение им несвойственно. Однако, например, самцы Cardiocondyla конкурируют за самку и устраивают драки между собой. – Прим. науч. ред.

7

В оригинале «There were no cucumbers in the market this morning, sir… Not even for ready money» («Сегодня на рынке не было огурцов, сэр… Даже за наличные». Цит. по: Уайльд О. Как важно быть серьезным/Пер. И. Кашкина). – Прим. пер.

8

Из стихотворения Р. Бернса «Наглой вши, которую я заметил в церкви на шляпке благородной девицы», пер. А. Петровой. – Прим. пер.

9

Описан как Zinjanthropus boisei, но сейчас относится к роду парантропов (Paranthropus boisei). – Прим. науч. ред.

10

Этот вид архантропов в отечественной научной литературе чаще всего назывался питекантропом. – Прим. пер.

11

Брахиация – способ передвижения, при котором животные перемещаются с ветки на ветку, раскачиваясь на руках. Он свойственен многим видам древесных приматов, например гиббонам. – Прим. пер.

12

Видовой эпитет influenzae содержит отсылку к гриппу (его устаревшее название – «инфлюэнца»). – Прим. пер.

13

Дарвин характеризует эту собаку как «наполовину слабоумную» (semi-idiotic), подчеркивая, что в таком состоянии «животное, вероятно, особенно склонно следовать бессмысленной привычке». См.: Дарвин Ч. О выражении эмоций у человека и животных. – СПб.: Питер, 2001. С. 40. – Прим. пер.

14

«Брэйн» звучит как английское слово «brain», то есть «мозг». – Прим. пер.

Комментарии

1

В этом чувствуется влияние работ Николая Вавилова, одного из интеллектуальных кумиров Беляева, в первую очередь – его закона гомологических рядов изменчивости.

2

Очерки об этих поисках собраны в книге: Вавилов Н. И. Пять континентов. – М.: Мысль, 1987.

3

См. сайт Всероссийского института генетических ресурсов растений имени Н. И. Вавилова: http://vir.nw.ru/history/vavilov.htm#expeditions.

4

S. C. Harland. “Nicolai Ivanovitch Vavilov, 1885–1942” Obituary Notices of Fellows of the Royal Society 9 (1954): 259–264.

5

D. Joravsky. The Lysenko Affair (Cambridge: Harvard University Press, 1979); V. Soyfer. “The Consequences of Political Dictatorship for Russian Science” Nature Reviews Genetics 2 (2001): 723–729; Сойфер В. Н. Власть и наука: История разгрома генетики в СССР. – М.: Лазурь, 1993; V. Soyfer. “New Light on the Lysenko Era” Nature 339 (1989): 415–420.

6

Киевский сельскохозяйственный институт.

7

При Киевском сельскохозяйственном институте.

8

Его звали Виталий Федорович.

9

Сойфер В. Н. Власть и наука… С. 26–28.

10

Правда. 1929. 8 окт. Цит. по: Сойфер В. Н. Власть и наука… С. 26.

11

Правда. 1935. 15 февр.; Известия. 1935. 15 февр. Цит. по: Joravsky, The Lysenko Affair, p. 83; Сойфер В. Н. Власть и наука… С. 122.

12

Медведев Ж. Взлет и падение Лысенко. История биологической дискуссии в СССР (1929–1966). – М.: Книга, 1993.

13

Там же.

14

P. Pringle. The Murder of Nikolai Vavilov (New York: Simon and Schuster, 2008), p. 5.

15

Институт был основан в 1916 г. на частные пожертвования, после революции состоял в структуре Наркомата здравоохранения. См.: Инге-Вечтомов С.Г., Бочков Н.П. Выдающийся генетик и гражданин: К 100-летию со дня рождения академика Б. Л. Астаурова // Вестник РАН, 74 (2004): 542–547.

16

Аргутинская С. Воспоминания // Дмитрий Константинович Беляев, под ред. В. К. Шумного, П. М. Бородина, А. Л. Маркеля, С. В. Аргутинской. Новосибирск: РАН, 2002. С. 6–91.

17

Аргутинская С. Указ. соч. Их сын, оставшийся без родителей, был воспитан тетей.

18

Joravsky, The Lysenko Affair, p. 137.

19

Лысенко Т. О положении в биологической науке (доклад на сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина 31 июля – 7 августа 1948 г.). Полный текст доступен по адресу: http://books.e-heritage.ru/book/10082326.

20

Из стенограммы доклада «О положении в биологической науке». Стенографический отчет сессии ВАСХНИЛ, 31 июля – 7 августа 1948 г.

21

Аргутинская С. Указ. соч.

22

Там же.

23

K. Roed, O. Flagstad, M. Nieminen, O. Holand, M. Dwyer, N. Rov, and C. Via. “Genetic Analyses Reveal Independent Domestication Origins of Eurasian Reindeer.” Proceedings of the Royal Society of London B 275 (2008): 1849–1855.

24

Сойфер В. Н. Власть и наука…

25

Горький М. Наука и демократия // Вестник знания. 1928. № 5.

26

Возглавлял комиссию М. А. Ольшанский.

27

Воспоминания академика А. А. Трофимука о визите Хрущева: http://www.sbras.nsc.ru/HBC/2000/n30–31/f7.html.

28

Интервью с Екатериной Будашкиной, январь 2012 г.

29

I. Poletaeva and Z. Zorina, “Extrapolation Ability in Animals and Its Possible Links to Exploration, Anxiety, and Novelty Seeking,” in Anticipation: Learning from the Past,” ed. M. Nadin (Berlin: Springer, 2015), 415–430.

30

Письмо Д. Беляева М. Лернеру от 15 июля 1966 г. Из переписки Лернера, хранящейся в Американском философском обществе.

31

P. Josephson. New Atlantis Revisited: Akademgorodok, The Siberian City of Science(Princeton: Princeton University Press, 1997).

32

P. Josephson, New Atlantis Revisited, p. 110.

33

L. Trut, I. Oskina, and A. Kharlamova, “Animal Evolution during Domestication: The Domesticated Fox as a Model,” Bioessays 31 (2009): 349–360.

34

Термин «дестабилизирующий отбор» имеет в эволюционной биологии и другие значения.

35

Тамара Кужутова. Интервью с авторами, январь 2012 г.

36

M. Nagasawa et al. “Oxytocin-Gaze Positive Loop and the Coevolution of Human- Dog Bonds”, Science 348 (2015): 333–336; A. Miklosi et al. “A Simple Reason for a Big Difference: Wolves Do Not Look Back at Humans, but Dogs Do”, Current Biology 13 (2003): 763–766.

37

B. Hare and V. Woods. “We didn’t domesticate dogs, they domesticated us,” 2013, http://news.nationalgeographic.com/news/2013/03/130302-dogdomestic-evolution-science-wolf-wolves-human/.

38

Дарвин Ч. Собр. соч. Т. 5. – М.: Изд-во АН СССР, 1953. С. 776.

39

N. Tinbergen. The Study of Instinct (Oxford: Clarendon Press, 1951); N. Tinbergen. “The Curious Behavior of the Stickleback”. Scientific American 187 (1952): 22–26.

40

K. Lorenz. “Vergleichende Bewegungsstudien an Anatiden”. Journal fur Ornithologie 89 (1941): 194–293; Лоренц К. Кольцо царя Соломона. – М.: Знание, 1970. Оригинальное немецкое издание вышло в 1949 г.

41

A. Forel. The Social World of the Ants as Compared to Man, vol. 1 (New York: Albert and Charles Boni, 1929), p. 469.

42

T. Nishida and W. Wallauer. “Leaf-Pile Pulling: An Unusual Play Pattern in Wild Chimpanzees”, American Journal of Primatology 60 (2003): 167–173.

43

A. Thornton and K. McAuliffe. “Teaching in Wild Meerkats”, Science 313 (2006): 227–229.

44

B. Heinrich and T. Bugnyar. “Just How Smart Are Ravens?” Scientific American, 296 (2007): 64–71; B. Heinrich and R. Smokler. “Play in Common Ravens (Corvus corax),” in Animal Play: Evolutionary, Comparative and Ecological Perspectives, ed. M. Bekoff and J. Byers (Cambridge: Cambridge University Press, 1998), pp. 27–44; B. Heinrich, “Neophilia and Exploration in Juvenile Common Ravens, Corvus corax”, Animal Behaviour 50 (1995): 695–704.

45

Трут Л. Долгая жизнь идеи… С. 89–93.

46

D. Belyaev, A. Ruvinsky, and L. Trut. “Inherited Activation-Inactivation of the Star Gene in Foxes: Its Bearing on the Problem of Domestication”, Journal of Heredity 72 (1981): 267–274.

47

35% от общей наблюдаемой изменчивости объяснялось действием генов: L. Trut and D. Belyaev. “The Role of Behavior in the Regulation of the Reproductive Function in Some Representatives of the Canidae Family,” in VIe Congres International de Reproduction et Insemination Artificielle (Paris: Thibault, 1969), pp. 1677–1680; L. Trut. “Early Canid Domestication: The Farm- Fox Experiment”, American Scientist 87 (1999): 160–169.

48

F. Albert et al. “Phenotypic Differences in Behavior, Physiology and Neurochemistry between Rats Selected for Tameness and for Defensive Aggression towards Humans”, Hormones and Behavior 53 (2008): 413–421.

49

Светлана Гоголева, интервью с авторами по электронной почте.

50

Наташа Василевская, интервью с авторами, январь 2012 г.

51

Обри Мэннинг, интервью с авторами по скайпу.

52

Там же.

53

Включая таких исследователей, как Джон Фентресс, Дж. П. Скотт, Берт Холлдоблер, Патрик Бейтсон, Клаус Иммельман и Роберт Хинде.

54

Берт Холлдоблер, интервью с авторами по скайпу. Холлдоблер присутствовал на конференции 1971 г.

55

D. Belyaev. “Domestication: Plant and Animal”, in Encyclopedia Britannica, vol. 5 (Chicago: Encyclopedia Britannica, 1974): 936–942.

56

R. Levins. “Genetics and Hunger”, Genetics 78 (1974): 67–76; G. S. Stent. “Dilemma of Science and Morals” Genetics, 78 (1974): 41–51.

57

Genetics, 79 (June 1975 supplement): 5.

58

Аргутинская С. В. Дмитрий Константинович Беляев (1917–1985) // Генетика. 1997. № 33. С. 1031–1043.

59

P. McConnell. For the Love of a Dog (New York: Ballantine, 2007).

60

A. Horowitz “Disambiguating the ‘Guilty Look’: Salient Prompts to a Familiar Dog Behavior”, Behavioural Processes 81 (2009): 447–452; Дарвин Ч. Собр. соч.т. 5 (М.: Изд-во АН СССР, 1953); Лоренц K. Человек находит друга. (М.: Мир, 1971); H. E. Whitely. Understanding and Training Your Dog or Puppy (Santa Fe: Sunstone, 2006); D. Cheney and R. Seyfarth. «Baboon Metaphysics: The Evolution of a Social Mind» (Chicago: University of Chicago Press, 2007); F. De Waal. Good Natured: The Origins of Right and Wrong in Humans and Other Animals (Cambridge: Harvard University Press, 1997).

61

A. Horowitz “Disambiguating the ‘Guilty Look’”.

62

Дж. ван Лавик-Гудолл, Г. ван Лавик. В тени человека. – М.: Мир, 1974.

63

P. Miller. “Crusading for Chimps and Humans”. National Geographic website, December 1995, http://s.ngm.com/1995/12/jane-goodall/goodall-text/1.

64

A. Miklosi. Dog Behaviour, Evolution, and Cognition (Oxford: Oxford University Press, 2014).

65

M. Zeder. “Domestication and Early Agriculture in the Mediterranean Basin: Origins, Diffusion, and Impact”. Proceedings of the National Academy of Sciences 15 (2008): 11587–11604; “Domestication Timeline”, American Museum of Natural History website, http://www.amnh.org/exhibitions/past – exhibitions/horse/domesticating-horses/domestication-timeline.

66

M. Deer, “From the Cave to the Kennel,” Wall Street Journal website, October 29, 2011, http://www.wsj.com/articles/SB10001424052970203554104577001843790269560.

67

M. Germonpre et al. “Fossil Dogs and Wolves from Palaeolithic Sites in Belgium, the Ukraine and Russia: Osteometry, Ancient DNA and Stable Isotopes”. Journal of Archaeological Science 36 (2009): 473–490.

68

E. Axelsson et al. “The Genomic Signature of Dog Domestication Reveals Adaptation to a Starch-Rich Diet”. Nature 495 (2013): 360–364.

69

R. Bridges “Neuroendocrine Regulation of Maternal Behavior”. Frontiers in Neuroendocrinology 36 (2015): 178–196; R. Feldman “The Adaptive Human Parental Brain: Implications for Children’s Social Development”. Trends in Neurosciences 38 (2015): 387–399; J. Rilling and L. Young, “The Biology of Mammalian Parenting and Its Effect on Offspring Social Development”. Science 345 (2014): 771–776.

70

S. Kim et al. “Maternal Oxytocin Response Predicts Mother-to-Infant Gaze”. Brain Research 1580 (2014):133–42; S. Dickstein et al. “Social Referencing and the Security of Attachment”. Infant Behavior & Development 7 (1984): 507–516.

71

J. Odendaal and R. Meintjes “Neurophysiological Correlates of Affiliative Behaviour between Humans and Dogs”. Veterinary Journal 165 (2003): 296–301; S. Mitsui et al. “Urinary Oxytocin as a Noninvasive Biomarker of Positive Emotion in Dogs”. Hormones and Behavior 60 (2011): 239–243.

72

M. Nagasawa et al. “Oxytocin-Gaze Positive Loop and the Coevolution of Human-Dog Bonds”; M. Nagasawa et al. “Dog’s Gaze at Its Owner Increases Owner’s Urinary Oxytocin during Social Interaction”. Hormones and Behavior 55 (2009): 434–441.

73

Название «серотонин» вошло в оборот позже.

74

G. Z. Wang et al. “The Genomics of Selection in Dogs and the Parallel Evolution between Dogs and Humans”. Nature Communications 4 (2013), DOI:10.1038/ncomms2814.

75

Декарт, в письме от 29 января 1640 г. См.: Descartes’s View of the Pineal Gland in “The Stanford Encyclopedia of Philosophy”. https://plato.stanford.edu/entries/pineal-gland/.

76

Лариса Колесникова, телефонное интервью с авторами.

77

Там же.

78

Колесникова Л. и др. Изменения в морфологии эпифиза серебристо-черных лисиц при доместикации // Журнал общей биологии. 1988. Т. 49. С. 487–492; Колесникова Л. и др. Суточная динамика биохимической активности эпифиза серебристо-черных лисиц // Известия Академии наук. Серия биологическая (май-июнь 1997). С. 380–384; Колесникова Л. Особенности суточного ритма биосинтетической активности эпифиза у относительно диких и доместицируемых серебристо-черных лисиц // Генетика. 1997. Т. 33. С. 1144–1148; Колесникова Л. и др. Содержание мелатонина в тканях относительно диких и доместицируемых серебристо-черных лис, Vulpes fulvus // Журнал эволюционной биохимии и физиологии. 1993. Т. 29. С. 482–496.

79

Джон Скандалиос, телефонное интервью с авторами.

80

N. Tsitsin. “Presidential Address: The Present State and Prospects of Genetics” in XIV International Congress of Genetics, ed. D. K. Belyaev, vol. 1 (Moscow: MIR Publishers, 1978), p. 20.

81

Дневник Пенелопы Скандалиос, личное сообщение авторам.

82

M. King and A. Wilson. “Evolution in Two Levels in Humans and Chimpanzees”. Science 188 (1975): 107–116. Хотя в тексте явно шла речь об изменениях в экспрессии генов, авторы все-таки ссылались на изменения, вызванные точечными мутациями.

83

Обри Мэннинг, интервью с авторами по скайпу.

84

Там же.

85

L. Mech and L. Boitani, eds. Wolves: Behavior, Ecology, and Conservation (Chicago: University of Chicago Press, 2007).

86

Из письма Дж. Гудолл В. Шлейдту, цит. по: “Co-evolution of Humans and Canids”. Evolution and Cognition 9 (2003): 57–72.

87

L. S. B. Leakey. “A New Fossil from Olduvai”. Nature 184 (1959): 491–494.

88

Мультирегиональная теория происхождения человека до сих пор имеет своих приверженцев, которые оспаривают доминирующую в наши дни концепцию «исхода из Африки». Согласно мультирегиональной гипотезе, Homo erectus покинул Африку и колонизировал Старый Свет около 2 млн лет назад, а затем популяции этого вида дивергировали, так что за истекшее время эти почти изолированные популяции развивались независимо друг от друга, дав в итоге начало людям современного типа. Согласно этой концепции, выход из Африки произошел один раз. Оппоненты этой теории утверждают, что в истории человеческого рода было две волны эмиграции из Африки. Первый раз Старый Свет колонизировал Homo erectus около 2 млн лет назад, затем, примерно 100 000 лет назад, из Африки расселился Homo sapiens, имеющий, таким образом, африканское происхождение. В ходе второй волны колонизации ранние представители нашего вида вытеснили всех остальных гоминид Старого Света, таких как Homo erectus и Homo neanderthalensis. Взято с изменениями из C. Bergstrom and L. Dugatkin. Evolution (New York: W. W. Norton, 2012).

89

Позже была предложена уточненная датировка – 3,2 млн лет.

90

Беляев Д. К. О некоторых факторах эволюции гоминид // Вопросы философии. 1981. № 8. С. 69–77; D. K. Belyaev. “Genetics, Society and Personality”. In Genetics: New Frontiers: Proceedings of the XV International Congress of Genetics, ed. V. Chopra (New York: Oxford University Press, 1984), pp. 379–386.

91

Сейчас возникновение этого вида датируется промежутком между 1,5 и 2 млн лет.

92

Беляев Д. К. О некоторых факторах эволюции гоминид.

93

D. K. Belyaev. “Genetics, Society and Personality”.

94

Идея «самоодомашнивания» человека высказывалась и до Беляева, но не в таком систематическом и разработанном виде. См.: W. Bagehot. Physics and Politics or Thoughts on the Application of the Principles of “Natural Selection” and “Inheritance” to Political Society (London: Kegan Paul, Trench and Trubner, 1905). Относительно недавно этот термин был использован П. Уилсоном для описания процесса, не имеющего ничего общего с концепцией Беляева. См.: P. Wilson, The Domestication of the Human Species (New Haven: Yale University Press, 1991).

95

B. Hare, V. Wobber, and R. Wrangham. “The Self- Domestication Hypothesis: Evolution of Bonobo Psychology Is Due to Selection against Aggression”. Animal Behaviour 83 (2012): 573–585. См. также близкие по содержанию публикации: B. Hare et al. “Tolerance Allows Bonobos to Outperform Chimpanzees on a Cooperative Task”. Current Biology 17 (2007): 619–623; V. Wobber, R. Wrangham, and B. Hare. “Bonobos Exhibit Delayed Development of Social Behavior and Cognition Relative to Chimpanzees”. Current Biology 20 (2010): 226–230; V. Wobber, R. Wrangham, and B. Hare. “Application of the Heterochrony Framework to the Study of Behavior and Cognition”. Communicative and Integrative Biology 3 (2010): 337–339; R. Cieri et al. “Craniofacial Feminization, Social Tolerance, and the Origins of Behavioral Modernity”. Current Anthropology 55 (2014): 419–443.

96

D. Quammen. “The Left Bank Ape”. National Geographic website, March 2013, http://ngm.nationalgeographic.com/2013/03/125-bonobos/quammen-text.

97

Как примерно это выглядит, можно наглядно представить с помощью карты: http://mappery.com/map-of/African-Great-Apes-Habitat-Range-Map.

98

J. Rilling et al. “Differences between Chimpanzees and Bonobos in Neural Systems Supporting Social Cognition”. Social Cognitive and Affective Neuroscience 7 (2012): 369–379.

99

По некоторым данным, изменения, произошедшие с бонобо в результате «самоодомашнивания», также могут объясняться изменениями в экспрессии и «расписании работы» регуляторных генов, что оказывает влияние на систему гормонов стресса. Это полностью соответствует идеям Беляева. Однако подлинная роль экспрессии генов в доместикации различных животных до сих пор остается во многом неясной. См.: F. Albert et al. “A Comparison of Brain Gene Expression Levels in Domesticated and Wild Animals”. PLOS Genetics 8 (2012); Hare et al. в статье “The Self-Domestication Hypothesis” отмечают: «В качестве альтернативы гипотезе “самоодомашнивания” можно высказать предположение, что наблюдаемые различия в поведении [шимпанзе и бонобо] возникли благодаря интенсивному отбору на агрессивность у шимпанзе, чей предок напоминал бонобо. Точно так же можно полагать, что признаки общего предка обоих видов представляли собой мозаику особенностей, свойственных нынешним шимпанзе и бонобо. Но онтогенез черепа бонобо не подтверждает эти гипотезы. Рост черепа шимпанзе происходит по модели, очень близкой к росту черепа у их более отдаленного родственника, гориллы, Gorilla gorillla… в то же время череп бонобо остается небольшим и [на протяжении жизни] сохраняет ювенильные черты, чего не наблюдается не только у шимпанзе, но и у всех других человекообразных, включая австралопитеков».

100

Бородин П. Понять человека // Дмитрий Константинович Беляев.

101

Николай Беляев, интервью с авторами.

102

Михаил Беляев, интервью с авторами.

103

Михаил Беляев, интервью с авторами.

104

А. Коган в книге «Дмитрий Константинович Беляев».

105

Беляев Д. К. Я верю в добрые начала человека // Вопросы философии. 1986. № 4. С. 93–94.

106

A. Miklosi. Dog Behavior, Evolution, and Cognition.

107

Путем подавления активности коркового вещества надпочечника.

108

I. Plyusnina, I. Oskina, and L. Trut. “An Analysis of Fear and Aggression during Early Development of Behavior in Silver Foxes (Vulpes vulpes)”. Applied Animal Behaviour Science 32 (1991): 253–268.

109

Попова Н., Войтенко Н., Трут Л. Изменения в содержании серотонина и 5-оксииндолуксусной кислоты в головном мозге при селекции серебристо-черных лисиц по поведению // Доклады Академии наук СССР. 1975. Т. 223. С. 1498–1500; N. Popova et al. “Genetics and Phenogenetics of Hormonal Characteristics in Animals. 7. Relationships between Brain Serotonin and Hypothalamo-pituitaryadrenal Axis in Emotional Stress in Domesticated and Non-domesticated Silver Foxes”. Genetika 16 (1980): 1865–1870.

110

Говоря более точно, лисам делали инъекции L-триптофана, химического прекурсора серотонина.

111

A. Chiodo and M. Owyang. “A Case Study of a Currency Crisis: The Russian Default of 1998”. Federal Reserve Bank of St. Louis Review (November/December 2002): 7–18.

112

L. Trut. “Early Canid Domestication”, p. 168.

113

Письмо Джона Макгрю Людмиле Трут.

114

Письмо Чарльза и Карен Таунсенд Людмиле Трут.

115

New York Times, 23 Oct 1997.

116

Временную шкалу этих событий можно найти на сайте Национального института по изучению генома человека: https://unlockinglifescode.org/timeline

117

C. Rutz and J. H. St. Clair. “The Evolutionary Origins and Ecological Context of Tool Use in New Caledonian Crows”. Behavioural Process 89 (2013): 153–165.

118

B. Klump et al. “Context- Dependent ‘Safekeeping’ of Foraging Tools in New Caledonian Crows”. Proceedings of the Royal Society B 282 (2015), DOI:10.1098/rspb.2015.0278.

119

V. Pravosudovand and T. C. Roth. “Cognitive Ecology of Food Hoarding: The Evolution of Spatial Memory and the Hippocampus,” Annual Review of Ecology, Evolution, and Systematics 44 (2013): 173–193.

120

J. Dally et al. “Food-Caching Western Scrub-Jays Keep Track of Who Was Watching When”. Science 312 (2006): 1662–1665.

121

M. Wittlinger et al. “The Ant Odometer: Stepping on Stilts and Stumps,” Science 312 (2006): 1965–1967; M. Wittlinger et al. “The Desert Ant Odometer: A Stride Integrator that Accounts for Stride Length and Walking Speed,” Journal of Experimental Biology 210 (2007): 198–207.

122

B. Hare et al. “The Domestication of Social Cognition in Dogs,” Science 298 (202):1634–1636. Хэйр готовил свою диссертацию, будучи аспирантом Ричарда Рэнгема. Его диссертация называлась «Использование компаративного анализа социально-когнитивных способностей приматов и псовых для моделирования мышления наших миоценовых предков» (Harvard University, 2004).

123

S. Zuckerman. The Social Life of Monkeys and Apes (New York: Harcourt Brace, 1932).

124

G. Schino. “Grooming and Agonistic Support: A Meta- analysis of Primate Reciprocal Altruism”. Behavioral Ecology 18 (2007): 115–120; E. Stammbach. “Group Responses to Specially Skilled Individuals in a Macaca fascicularis group”, Behaviour 107 (1988): 687–705; F. de Waal “Food Sharing and Reciprocal Obligations among Chimpanzees”, Human Evolution 18 (1989): 433–459.

125

A. Harcourt and F. de Waal, eds., Coalitions and Alliances in Humans and Other Animals (Oxford: Oxford University, 1992).

126

C. Packer. “Reciprocal Altruism in Papio anubis”, Nature 265 (1977): 441–443.

127

D. Cheney and R. Seyfarth. How Monkeys See the World (Chicago: University of Chicago, 1990).

128

Собственные публикации Б. Хэйра по этому вопросу включают: Hare et al. “The Domestication of Social Cognition”; M. Tomasello, B. Hare, and T. Fogleman. “The Ontogeny of Gaze Following in Chimpanzees, Pan troglodytes, and Rhesus Macaques, Macaca mulatta”, Animal Behaviour 61 (2001): 335–343; S. Itakura et al. “Chimpanzee Use of Human and Conspecific Social Cues to Locate Hidden Food”, Developmental Science 2 (1999): 448–456; M. Tomasello, B. Hare, and B. Agnetta. “Chimpanzees, Pan troglodytes, Follow Gaze Direction Geometrically”, Animal Behaviour 58 (1999): 769–777; B. Hare and M. Tomasello. “Domestic Dogs (Canis familiaris) Use Human and Conspecific Social Cues to Locate Hidden Food”, Journal of Comparative Psychology 113 (1999): 173–177; M. Tomasello, J. Call, and B. Hare. “Five Primate Species Follow the Visual Gaze of Conspecifics”, Animal Behaviour 55 (1998): 1063–1069.

129

A. Miklosi et al. “Use of Experimenter-Given Cues in Dogs”, Animal Cognition 1 (1998): 113–121; A. Miklosi et al. “Intentional Behaviour in Dog- Human Communication: An Experimental Analysis of Showing Behaviour in the Dog”, Animal Cognition 3 (2000): 159–166; K. Soproni et al. “Dogs’ (Canis familiaris) Responsiveness to Human Pointing Gestures”, Journal of Comparative Psychology 116 (2002): 27–34.

130

Спор о том, насколько успешно справляются волки с этим тестом, до сих пор не окончен. См.: A. Miklosi et al. “A Simple Reason for a Big Difference”; A. Miklosi and K. Soproni. “A Comparative Analysis of Animals’ Understanding of the Human Pointing Gesture”, Animal Cognition 9 (2006): 81–93; M. Udell et al. “Wolves Outperform Dogs in Following Human Social Cues”, Animal Behaviour 76 (2008): 1767–1773; C. Wynne, M. Udell, and K. A. Lord. “Ontogeny’s Impacts on Human-Dog Communication”, Animal Behaviour 76 (2008): E1– E4; J. Topal et al. “Differential Sensitivity to Human Communication in Dogs, Wolves, and Human Infants”, Science 325 (2009): 1269–1272; M. Gacsi et al. “Explaining Dog/Wolf Differences in Utilizing Human Pointing Gestures: Selection for Synergistic Shifts in the Development of Some Social Skills”, PLOS ONE 4 (2009), DOI.org/10.1371/journal.pone.0006584; B. Hare et al. “The Domestication Hypothesis for Dogs’ Skills with Human Communication: A Response to Udell et al. (2008) and Wynne et al. (2008)”, Animal Behaviour 79 (2010): E1– E6.

131

B. Hare, “The Domestication of Social Cognition in Dogs.”

132

Брайан Хэйр, интервью по скайпу с авторами.

133

B. Hare and V. Woods. The Genius of Dogs (New York: Plume, 2013), pp. 78–79.

134

18. B. Hare et al. “Social Cognitive Evolution in Captive Foxes Is a Correlated Byproduct of Experimental Domestication”, Current Biology 15 (2005): 226–230.

135

Были поставлены опыты, чтобы убедиться, что лисы не могут учуять запах спрятанной пищи.

136

Брайан Хэйр, интервью по скайпу с авторами.

137

Всего 43 «элитных» лисенка и 32 лисенка из контрольной группы.

138

Это различие нельзя объяснить тем, что контрольные лисы испытывают стресс и дискомфорт в соседстве с человеком. Чтобы исключить это, Брайан поручил своему ассистенту Наталье проводить больше времени с ними до начала эксперимента. Кроме того, были поставлены дополнительные опыты, чтобы убедиться, что этот фактор не оказал влияния на конечный результат.

139

Hare and Woods, pp. 87–88.

140

Ирина Мухамедшина, интервью с авторами.

141

R. Seyfarth. “Vervet Monkey Alarm Calls: Semantic Communication in a Free-Ranging Primate”, Animal Behaviour 28 (1980): 1070–1094.

142

Володин исследовал коммуникативные способности у самых разных видов живых существ – от воронов и бурундуков до собак и полосатых поссумов.

143

Светлана Гоголева, интервью с авторами по электронной почте.

144

S. Gogoleva et al. “To Bark or Not to Bark: Vocalizations by Red Foxes Selected for Tameness or Aggressiveness toward Humans,” Bioacoustics, 18 (2008): 99–132.

145

S. Gogoleva et al. “Explosive Vocal Activity for Attracting Human Attention Is Related to Domestication in Silver Fox,” Behavioural Processes, 86 (2010): 216–221.

146

Они также использовали микросателлитные маркеры.

147

A. Kukekova et al. “A Marker Set for Construction of a Genetic Map of the Silver Fox (Vulpes ulpes)”, Journal of Heredity 95 (2004): 185–194; A. Graphodatsky et al. “The Proto-oncogene C- KIT Maps to Canid B- Chromosomes”, Chromosome Research 13 (2005): 113–122.

148

320 локусов. A. Kukekova et al. “A Meiotic Linkage Map of the Silver Fox, Aligned and Compared to the Canine Genome”, Genome Research 17 (2007): 387–399.

149

Также они сравнили свои результаты с картой генома собаки и обнаружили, что межвидовое различие в числе хромосом (17 хромосом у серебристо-черной лисы и 39 – у собаки) возникло путем нескольких слияний генетического материала. Большинство лисьих хромосом представляют собой слившиеся фрагменты нескольких собачьих хромосом.

150

National Institute of Mental Health, Molecular Mechanisms of Social Behavior, MH0077811, 8/01/07–07/31/11; National Institute of Mental Health, Molecular Genetics of Tame Behavior MH069688, 04/01/04–03/31/07.

151

K. Chase et al. “Genetic Basis for Systems of Skeletal Quantitative Traits: Principal Component Analysis of the Canid Skeleton”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 99 (2002): 9930–9935; D. Carrier, K. Chase, and K. Lark “Genetics of Canid Skeletal Variation: Size and Shape of the Pelvis”, Genome Research 15 (2005): 1825–1830.

152

K. Chase et al. “Genetic Basis for Systems of Skeletal Quantitative Traits”; L. Trut et al. “Morphology and Behavior: Are They Coupled at the Genome Level?” in The Dog and Its Genome, ed. E. A. Ostrander, U. Giger, and K. Lindblad-Toh (Woodbury, NY: Cold Spring Harbor Laboratory Press, 2005), 81–93.

153

С помощью математических моделей, разработанных генетиками, Анна и Людмила составили программу скрещиваний, в соответствии с которой в течение трех поколений лисы спокойного поведения спаривались с агрессивными. Это позволило с максимальной эффективностью провести генетический анализ для локализации генов, ассоциированных с неагрессивным поведением. A. Kukekova et al. “Measurement of Segregating Behaviors in Experimental Silver Fox Pedigrees”, Behavior Genetics 38 (2008): 185–194.

154

A. Kukekova et al., “Sequence Comparison of Prefrontal Cortical Brain Transcriptome from a Tame and an Aggressive Silver Fox (Vulpes vulpes)”, BMC Genomics 12 (2011): 482, DOI:10.1186/1471-2164-12-482. Из ранее опубликованных работ по этому вопросу: J. Lindberg et al., “Selection for Tameness Modulates the Expression of Heme Related Genes in Silver Foxes”, Behavioral and Brain Functions 3 (2007), DOI:10.1186/1744–9081–3–18; J. Lindberg et al. “Selection for Tameness Has Changed Brain Gene Expression in Silver Foxes”, Current Biology 15 (2005): R915 – R916.

155

В свое время Беляев высказал еще одно предположение, касающееся экспрессии генов и одомашнивания. По его гипотезе, крупные кластеры генов, экспрессия которых влияет на протекание доместикации, могут сами находиться под контролем немногих «регуляторных генов высшего порядка». Если это верно, то именно такие регуляторные гены обуславливают многие, если не вообще все изменения, произошедшие при одомашнивании лис: изменения в поведении, окрасе, гормональном уровне, пропорциях костей и т.п. Людмила и Анна знают, что если эти гипотетические гены существуют, то на их поиски уйдут еще многие годы. Но Людмила уже давно стала специалистом по долгосрочному планированию во всем, что касается ее любимых лис. Если они рано или поздно натолкнутся на регуляторные гены высшего порядка и секвенируют их, то, как считает Людмила, это сразу же даст ей и ее коллегам «возможность управлять всем процессом доместикации».

156

Этими генами были SOX6 и PROM1: F. Albert et al. “A Comparison of Brain Gene Expression Levels in Domesticated and Wild Animals”, PLOS Genetics 8 (2012), doi.org/10.1371/journal.pgen.1002962.

157

M. Carneiro et al. “Rabbit Genome Analysis Reveals a Polygenic Basis for Phenotypic Change during Domestication”, Science 345 (2014): 1074–1079.

158

A. Wilkins, R. Wrangham, and T. Fitch “The ‘Domestication Syndrome’ in Mammals: A Unified Explanation Based on Neural Crest Cell Behavior and Genetics”, Genetics 197 (2014): 795–808.

159

Письмо Рене и Митчелл Людмиле Трут.

160

Письмо Дмитрия Моисеева Людмиле Трут.


home | my bookshelf | | Как приручить лису и превратить её в собаку |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу