Book: У матросов есть вопросы



У матросов есть вопросы

УДК 821.161.1(477)-313.1

ББК 84(4Укр)6-44

Д53

Дмитриев Б.

Д53 У МАТРОСОВ ЕСТЬ ВОПРОСЫ. / Дмитриев Б. – К.: Альфа

Реклама, 2012. - Ч. I. - 455 с.

ISBN 978-966-2477-89-4

Всем, кого не оставляет равнодушным судьба нашего бывшего большого

Отечества, адресуется этот роман. Книга написана в лучших традициях коме-дийного, фантасмагорического жанра, когда реальные исторические события

причудливым образом переплетаются с вымыслами гротескного и мистического содержания.

В легкой, сатирической форме автор предлагает читателю

взглянуть на историю нашего Отечества в необычайном ракурсе и быть

может открыть для себя нечто до селе неведомое.

УДК 821.161.1(477)-313.1

ББК 84(4Укр)6-44

ISBN 978-966-2477-89-4 © Дмитриев Б., 2012

Борис Дмитриев

У МАТРОСОВ ЕСТЬ ВОПРОСЫ

Романов – 2012 год

ГлАВА ПЕРВАя

По вечерам на озере торжествуют жабы. В тот самый час, когда

беспокойное население озера, начиная от полутораметровых щук и

заканчивая ватагами тритонов и головастиков, умаявшись от дневных забот, отходит на ночной покой. Когда глубинные обитатели

сумеречных вод еще только разминают замлевшее в неподвижности

тело и готовятся к ночным смертельным схваткам. Когда наступает

пора передачи дозора между дневными и ночными хранителями

жизнестойкости огромного водоема и всем становится не до жаб, распоясавшееся зеленое отродье запускает омерзительный свой переквак. Должно быть, при сотворении мира Создатель предусмотрел

какой-то особенный, тайный смысл для наступления смутной поры

вечернего межвременья. Не исключено, Ему мечталось, чтобы любое

живое начало, являясь по преимуществу творением божиим, имело

способность раздуть непомерные щеки и напомнить окружающим о

своем замечательном жабьем существовании.

Озеро большое и древнее, вне всякого сомнения еще поившее

своими целящими водами безвременно покинувших нас динозавров

и птеродактилей. Если на вечерней заре внимательно всмотреться

в прибрежные воды, иногда при удаче можно уловить трепетно

просматривающиеся отражения этих экзотических чудовищ, лукаво

затаившихся в вечности и, похоже, пристально наблюдающих нас. В

глубоком прозрачном безмолвии тревожным, беспокойным бывает

их вопрошающий взор.

И озеро, и местность кругом с незапамятных времен называют

Разливом. Удивительное дело, водоем никогда не разливался, старо-жилы не помнят, чтобы, даже в самые полые весны, студеная водица

хоть однажды выплескивалась из берегов. Иные доморощенные

краеведы наивно полагают, что такое мудреное название связано с

жабьим перекваком, победно разливающимся над вечерними водами в пору глухого межвременья, в пору триумфа жаб.

Настроение у Василия Ивановича, скажем прямо, было

4

паршивое, потому что жизнь в дивизии не заладилась с самого утра.

Неурядицы начались с того, что воронье очередной раз пустилось

в паскудство и обгадило оставленную на центральном командирском пеньке секретную карту боевых действий. Сворачивать на ночь

штабную карту, что бы кто ни говорил, не представлялось никакой

приемлемой возможности. Легкомысленно, да и просто рискованно

было нарушать удачно найденную расстановку вареных картошек

в мундире, определявших на стратегическом пространстве диспозицию предстоящих генеральных сражений. Картошки расположи-лись в предполагаемых боевых порядках настолько завидно, что

капелевцам до полного уничтожения, с потерей полкового знамени, оставалось не больше трех, от силы четырех-пяти, победоносных для

рабоче-крестьянской армии дней.

Между прочим, шкодливое воронье жирно приложилось цветными пастозными плямами в аккурат по расположению четвертой

ударной сотни. Любому фронтовику, даже штатскому недотепе, должно быть понятно, что здесь промышляло ночное знамение, спо-собное всерьез озадачить вовсе не склонного к мистике человека, хотя бы и прошедшего сквозь горнило германской войны рыцаря

мировой революции.

Совсем недавно, при обороне Царицына, командование поплатилось тяжелыми потерями, не отреагировав должным образом на

подобную знаменательную ситуацию. Тогда стая залетных грачей от

души поухаживала за штабной стратегической картой, оставленной

на дворе без присмотра, и, как показали дальнейшие боевые действия, фактически вывела из строя тяжелую артиллерию. Чапай настойчиво предлагал руководству передислоцировать дальнобойные

пушки на защищенные лихой кавалерией позиции, но очумевшие

от безбожия политруки отговорили Михаила Фрунзе поддаваться

суеверным настроениям. В результате громыхающая царица полей

оказалась подчистую выбрита неприятельским смертоносным огнем, так и не вступив в развернувшееся фронтовое сражение.

Всякий регулярно подвергающийся смертельным опасностям

человек хорошо знает истинную цену вещим знамениям и ночным

5

прорицаниям. Чаще всего они бывают надежней, вернее любых

разведывательных данных и сообщений лазутчиков. Войсковые предания за долгие годы накопили в своем арсенале целый катехизис

бесценных заповедей и предостережений. Не бабьего, понятное

дело, примитивного коленкора, повязанного с черными котами и порожними ведрами, но глубоко мистического прочтения. Например, по кавалерийским преданиям, приснившиеся в постели конские

каштаны сулили казаку без всяких проволочек «Георгия» или, на

худой конец, десятидневную побывку с серебряной медалью «За

храбрость». К медали, как водится, прилагалось дополнительное денежное пособие плюс счастливая возможность ублажить томящуюся

в ожидании семью загодя припасенными трофеями.

С превеликим сожалением необходимо признать, что такое

случалось большей частью при царском режиме, конечно. По нынешним революционным временам, подобный вещий сон мог спокойно

натурализоваться в самом что ни есть досадном разрешении. То

есть очнулся среди ночи боец, потревоженный сонным знамением, и тотчас обнаружил под подушкой свежий лошадиный каштан. Чего

ожидать от прицельной вороньей картечи по секретной штабной

карте, легендарный комдив не знал и с самого утра терзался недо-брыми сомнениями относительно расположения четвертой сотни.

То ли подразделение следовало без всяких проволочек и боевых

операций отправить в резерв, то ли немедленно, скрытым маневром

через глубокие тылы сменить диспозицию. В любом случае, оставлять

ударную боевую единицу под жирными вороньими плямами было

равносильно разгрому, а то и вовсе унизительной сдаче в плен чуть

ли ни целого штаба дивизии.

Летнее утро, росное и зябкое, омолодило свежестью Разлив.

Был тот непорочный, безмятежного пробуждения час, когда каждый

умытый живительной влагой листок смотрит на мир вытаращенными

глазами, дивится бездонному небу и не желает задуматься, что будет

впереди еще долгий жаркий день, и осень зрелая обязательно будет, и закружит пожухлый листок прощальным хороводом в бесконечную, невозвратную даль.

6

Вот такой же с виду беспечный, как омытый росою зеленый

листок, возится у командирского шалаша с походным медным самоваром красноармеец Кашкет. Весело Кашкету служить денщиком и

набивать по утрам сухими еловыми шишками порожнюю самовар-ную топку. Почетно и, главное дело, чертовски завидно – и не только

желторотым новобранцам – жить в одном шалаше с легендарным, недоступным для многих Чапаем. Быть рядом с комдивом в это суровое, судьбоносное время, когда за Уралом непрерывно строчат пулеметы, разворачиваются на полях отнюдь не шутейные, не ведающие

пощады бои. Еще забавно наблюдать, как на взмыленных скакунах

залетают в Разлив эскадронные комиссары, ошалевшие нарочные

и прочая военная мотота. С трудом переводя запаленый дух, после

выпитой кружки родниковой водицы, они взахлеб рассказывают о

личной боевой храбрости, о досадных потерях товарищей, требуют немедленной помощи и новых дополнительных распоряжений.

Нередко залетают и без всякой надобности, только чтобы продемонстрировать командиру свою революционную спесь и готовность

отчаянно ринуться хоть в огнестрельный кошмар, хоть в рукопашную

кровавую сечу.

Василий Иванович, в решительно заломленной на затылок каракулевой папахе и с полевым биноклем, одетым поверх походной

бурки, что само по себе было знаком воинственного расположения, выдвинулся из шалаша. У самых дверей лесного жилища он ненароком споткнулся о внезапно возникшую при его генеральских сапогах

собачонку и нечаянно придавил ей хвоста. Собачонка в ответ шугану-лась и пронзительно взвизгнула, в связи с чем легендарный комдив

легкой рысцой протрусил по нижним ярусам великого и могучего, отнюдь не тургеневского пошиба, немеркнущего русского слова.

Покончив с зоологическим инцидентом и прокашлявшись для

корректировки командирского голоса, Чапай окликнул денщика и

сделал необходимые распоряжения по поводу заварки утреннего

чая. Нельзя сказать, что денщик плохо справлялся с этой задачей

самостоятельно. Напротив, он знал толк в настоях разнотравья, однако надо же было комдиву отыгрывать на ком-то раздраженное от

7

несвежего сна настроение. Большей частью именно в связи с этим

он выразил крайнее неудовольствие относительно слабого глянца

хромовых трофейных сапог и потребовал привести в надлежащий

порядок штабную секретную карту, которую в следующий раз необходимо на ночь тщательно укрывать еловыми ветками.

На что Кашкет обыкновенным образом возмутился в сердцах

– «лучше бы воронье башку тебе разукрасило», – но кинулся, тем не

менее, с показной готовностью выполнять поставленную боевую

задачу.

В заключение Василий Иванович придирчиво осмотрел все

нехитрое хозяйство Разлива, не забыв одарить нежным взглядом

дремавших у коновязи добротных штабных лошадей. Не обнаружив

очевидных причин для собственного недовольства, он с присущей

наезднику ломкой походкой отправился по набитой тропе к древнему озеру, чтобы совершить известный набор освежительных для

утренней поры процедур.

Оказавшись на сыром песчаном берегу, безупречный рубака

крутым жестом правого плеча откинул каракулевую походную бурку, выпростал из дорогих командирских галифе свое бесценное продол-жение и смачно возвернул прохладным водам Разлива полсамовара

непотребной для задач революции жидкости. Получив глубокое

удовлетворение от тесного контакта с природой, Чапай привычно

оправил обмундирование, подтянул портупеи, для чего-то потрогал

себя за прокуренные усы и присел на заветный прибрежный топляк.

Хотите – верьте, хотите – нет, но месяц тому, сидя на этой самой

ольховой коряге, комдив пережил потрясение, которое бесцеремонно исказило всю его дальнейшую жизнь. У людей ведь случаются

порой непрописанные злодейкой судьбой обстоятельства, которые

заставляют пускать под откос всю ранее прожитую жизнь и делать

головокружительные перетасовки на будущее. А произошло, между

прочим, вот что.

Однажды, сидя на этом, как теперь оказалось мистическом, месте, в минуту уединенного обдумывания предстоящих генеральных

8

сражений, в глубоком кармане защитного цвета габардиновых галифе заиграл «Интернационал». Проще говоря, зазвонил мобильный

телефон, днями подаренный командармом Фрунзе на последнем

общевойсковом совещании. Василий Иванович обычным манером

извлек из армейских штанов пробудившийся телефон, взглянул на

светящийся монитор и тут же потерялся в догадках. Мобильник выдавал абсолютно незнакомый девятизначный номер, вызывающим образом составленный из одних только четверок. Вот эта особенность

больше всего смутила, и даже насторожила видавшего всякие позы

Чапая. Будучи человеком многоопытным, он прекрасно понимал, что

при таком подозрительном начале ничего хорошего ждать не приходится, поэтому с недовольной физиономией огляделся по сторонам.

В эту же самую минуту к берегу, отгребая когтистыми задними лапами, медленно причалила здоровенная зеленая жаба, нагло

вылупилась и квакнула полной силой отвисшей глотки. Василий

Иванович, разумеется, не отказал себе в удовольствии хотя бы мысленно взять на прицел водоплавающую рептилию, но очень отвлекал

отдающий белогвардейщиной непонятный звонок. Похоже, именно

из-за распластавшейся у песчаного берега презренной жабы комдив

все-таки вышел на связь и приставил к уху мобильный свой телефон.

И вот, извольте знать, услышал невероятное. В телефонной

трубке кто-то суровым голосом бесстыдно представился:

– На всякий случай не тревожьтесь, но с вами разговаривает

Отче ваш. Да, да, не следует удивляться, представьте себе, собственной персоной.


Возникшее, по причине дичайшего вероломства, молчание

начало заполнять отдаленное церковное пение, и даже запахом ка-дильного ладана тонко потянуло из мобильной трубки. Звонивший

между тем, выдержав для фасона драматическое паузу, как ни в чем

не бывало продолжил:

– Тот самый Отче ваш, которого вы частенько вспоминаете всуе, иногда даже за компанию с безобидными родственниками. Не забываете, кстати, и про Мою бесценную матушку.

9

Довериться сумасбродному заявлению самозванца, даже с

жестокого бодуна, даже при самой воспаленной фантазии, сами понимаете, было непросто. Однако и отмахнуться от наглого абонента

парой традиционных адресных напутствий обыкновенно находчи-вый Василий Иванович в этой критической ситуации почему-то не

решился, не обнаружил в себе достаточного душевного подъема.

На первых порах Чапая посетило легковесное подозрение, что

это Петька дуркует с похмелья или, что вернее всего, разыгрывает

командира на спор с пулеметчицей Анкой. Не так давно ординарец

позвонил голосом Фурманова и торжественно пригласил командира

на партийную конференцию, для вручения герою революции наград-ной сабли с темляком золотого плетения. Вряд ли можно отыскать в

военном сословии завзятого кавалериста, который бы не мечтал о

таком почетном именном оружии. Комдив от радости потерял бдительность и повелся на эту почти белогвардейскую засаду. Полдня

полоскался с мыльной мочалкой в студеном озере, чистил пятки, нафабривал усы, и только прискакав на тачанке при полном параде

в политотдел, поздно сообразил, что однополчанин сыграл над ним

обидную шутку.

Между тем его посетила и заслуживающая серьезного рассмо-трения мысль: «Может, это вездесущая контрразведка из армейского штаба ловчие петли набрасывает, проверяет на устойчивость к

атеизму, что, вообще говоря, не так уж и весело».

В последнее время немало лихих командиров поплатилось чи-нами за свои недостаточно рьяные богоборческие устремления. Не

хотелось верить, что и он подцепился на крючок недремлющим опе-рам, в связи с недавней шумной гульбой на крестинах трехмесячного

карапуза-племянника. Однако голос самозваного Творца мироздания звучал на удивление веско. Поэтому матерый рубака, проявляя

военную предусмотрительность, ответил весьма неопределенно – с

напускной беспечностью и некоторой долей сарказма:

– Ну и что из этого? Если Вы всамделишный Бог, тогда незачем

скромничать, называйте меня просто – апостолом Павлом или хотя

10

бы евангелистом Лукой.

Чапай хотел было добавить к этому логически правомерному

реверансу еще что-нибудь из убойного арсенала виртуозного кавалерийского сленга, но не рискнул, на всякий случай попридержал

загребающих копытами землю коней.

– В принципе, ничего не имею против того, чтобы легендарный

герой революции сделался еще и знаменитым апостолом, – как показалось комдиву, без всякой иронии в голосе согласился звонивший.

– Но для этого необходимо предпринять некоторые усилия и, прежде

всего, переосмыслить свое отношение к собственной жизни. В связи

с этим, хотел бы напомнить, что занятие, к которому ты в последнее

время так ловко пристрастился, не очень мною приветствуется. Ты

же не глупый мужик и не хуже меня понимаешь, что не бывает на

свете греха отвратительней, нежели истребление душ человеческих.

Собственно говоря, я потому и звоню, об этом и печалюсь, друг мой, или как там у вас, дорогой товарищ Василий.

Пришедший в некоторое замешательство, не ведавший страха

под вражеской пулей, комдив принялся нервически сдирать с ольховой коряги отслоившуюся кору, чтобы прицельно уважить дрейфую-щую у берега зеленую жабу. Не было ни малейших сомнений, что не-прошеная рептилия каким-то образом причастна к этому дурацкому

звонку. Только со второго заряда Василий Иванович результативно

поразил вражескую мишень в левую заднюю лапу. Подбитая мерзость еще наглее округлила глазища, громко квакнула, что-то явно

обидное, прозвучавшее наподобие слова «дурак», и отчалила, словно молодая курсистка, брассом по мелкой водице.

Однако представившийся Всевышним телефонный штукарь

развернул целую агитационную компанию. Он принялся подбрасывать красному командиру до боли знакомые ребусы относительно

смысла жизни, даже пустился разглагольствовать о высоком предназначении человека в этом прекрасном до ярости мире.



Откровенно признаться, вся эта заумная тряхомудия была

комдиву глубоко пополам. Даже когда говоривший начинал стращать

11

смертными муками и для контраста завлекать прелестями райской

жизни, Чапаев оставался безучастен. Он ради приличия продолжал

слушать валившуюся на его трижды раненую голову ахинею, а сам

медленно погружался в тревожные догадки: «То ли я уже допился и

дождался самой настоящей похмельной белочки, то ли мир кувыр-кнулся кверху пятками, то ли Бог на самом деле существует и тогда

дела мои совсем плохи, поскольку отношения с библейскими запове-дями, говоря по совести, не шибко складывались».

По ходу беседы комдив несколько раз пытался незаметно

щипать себя за филейные прелести, дабы удостовериться в подлинности невероятного приключения. Но ушлый собеседник сразу же

подымал на смех эти невинные хитрости, даже ехидно предлагал

сбегать в шалаш за плоскогубцами. Чем определенно доказывал, что

видит все, как в японском телевизоре, и скрываться от него так же

бессмысленно, как новобранцу таиться в самоволке от всевидящего

ока товарища Фурманова.

Теперь невозможно в полном объеме восстановить, как долго

длилась эта перпендикулярная здравому рассудку беседа. Создатель

несколько раз отвлекался по собственным нуждам и, подчеркнуто

вежливо приносив извинения, продолжал несусветный свой треп.

В заключение Он предложил, что называется, поддерживать связь и, в случае необходимости, без всяких церемоний обращаться в любую

минуту за помощью.

Василий Иванович, в соответствии с правилами хорошего тона, выразил встречную готовность наладить дружеские отношения, а вот

касательно непрошеной помощи с гордостью сообщил, что привык

рассчитывать на собственные силы. Очень подмывало для куражу

изъявить желание самому приходить на помощь, но вовремя спохватился, уловил некоторый перебор.

Звонки стали повторяться с завидной регулярностью и сделались бесплатным приложением к суровым чапаевским будням.

Справедливости ради, следует заметить, что в приятельских отношениях Всевышний не был излишне предусмотрителен или деликатен, 12

потому как повадился объявляться в режиме бесконечных сюрпризов, очень густо в самые неподходящие моменты. Положим, во время

исполнения безотлагательных служебных обязанностей, связанных

чаще всего с военной секретностью, или даже в минуты отправления

сугубо интимных мероприятий, включая и деликатно сердечные.

Так однажды беспардонный «Интернационал» возник поперек пути

к пылающему страстью, вожделенному женскому телу, практически

у самого порога. Комдиву стоило немалых усилий, чтобы сдержать

свой гнев и не отправить абонента на теплую встречу с драгоценной

мамашенькой.

Постепенно выяснилось, что наверху, в небесной канцелярии, орудуют на зависть пронырливые ребята, которые полностью осведомлены фактически о каждом дне прожитой Василием Ивановичем

жизни. Более того, там могут безошибочно определять только еще

зарождающиеся намерения и глубоко потаенные желания. Знают о

поступках, память о которых и для него самого представлялась запретной. Еще оказалось, что на небесах никто не собирается менять

что-либо в его собственной жизни, никто не настроен нарушать начертанный порядок грядущих событий и дней.

Беседы носили чаще всего непринужденный, если не сказать

более сильно, дружественный и даже доверительный характер.

Создателю ничего не стоило с бухты-барахты поинтересоваться первой женщиной, открывшей прелести любви для набирающего тело

уральского казака. При этом, быть может случайно, а может и нарочито, Он умудрился назвать его Адамом. Мог обратиться к детским

воспоминаниям маленького Васи, но однажды, не поверите, позвонил среди ночи в очень грустном настроении и предложил исполнить

дуэтом самую заветную песню комдива – «Черный ворон».

Однако ничто не укротило боевого духа легендарного рубаки, он продолжал воевать так же азартно и самозабвенно, как в лучшие годы своей безвозвратной молодости, не роняя чести полного

Георгиевского кавалера. Лишь однажды, объезжая верхом поля боевых сражений, при виде поверженных всадников неожиданная тоска

подступила, стиснула когтями пульсирующее сердце, и тогда более

13

всего захотелось пасть на колени и высвободить истошным воплем

угнетенную душу: «Господи, прости меня грешного!»

Итак, управившись с утренними освежительными процедурами

и привычно примостившись на заветной ольховой коряге, Василий

Иванович с наслаждением вдохнул полной грудью бодрящий воздух, поежился на утреннем холодке и, как человек до самых печенок

военный, с оценивающим вниманием осмотрелся кругом. Сначала

придирчиво осмотрелся невооруженным глазом, но затем приставил

под брови командирский бинокль.

За озером, над кромкой дальнего леса, медленно всплывала

багровая макушка еще холодного солнца, отчего вся водная поверхность на озере заиграла коралловой рябью. Природа дружно

озарилась таинственным преображением, словно в годину исполнения торжественного тронного гимна, возвещающего приход нового

дня. Сколько их было в беспокойной жизни Чапая, этих роскошных

утренних зорь, к которым никогда невозможно привыкнуть. Может

и потому, что они щедро даруют нам молодящие силы и призывно

манят, завлекают миражами грядущего.

На ранней свежести мысли струились необычайно легко и

прозрачно, как после вовремя выпитой чарочки или после вручения

боевых наград. Поэтому Чапай в очередной раз принялся взвеши-вать все за и против применительно к предстоящему генеральному

сражению. От этой решающей схватки зависела судьба всей фронтовой кампании. Не случайно комдив до поздних петухов шаманил

вареными картошками на штабной стратегической карте, выявляя

наиболее уязвимые места в боевых порядках противника. И сколько

он ни ловчил, как ни комбинировал, неизменно обнаруживалось, что

силенок у дивизии маловато. Незаметно для себя самого он начал

активно жестикулировать и даже рассуждать вслух:

– Мне бы пулеметов по флангам с десяток, свежих коней да

патронов побольше, с патронами просто беда. Если верховное командование не подсобит, вся надежда на саблю – в рукопашном бою

завсегда наши шашки бойчей. Будет трудно – ногу в стремя и сам

14

поведу, мне не впервой, на германских фронтах и не такое случалось. Ну да Бог с ним, Бог с ним, как-то управимся.

Неожиданно в глубоком кармане габардиновых галифе призывно заиграл могучий «Интернационал». Чапай по музыкальной застав-ке безошибочно определил, что это опять не ко времени беспокоит

Создатель.

«Вот не спится Ему в такую нежнейшую рань, – про себя ус-мехнулся комдив, – видно не к кому душеньку под одеялом на заре

приложить. Сейчас опять примется или морали читать, или расспро-сами дурацкими заниматься. Не даст перед боем мозгами спокойно

раскинуть, но и не ответить никак не получится».

Между тем Василий Иванович непроизвольно соскочил с ольховой коряги, выпрямился в полный рост, поправил бинокль, одернул

обмундирование и по-военному четко, как перед рвущейся в атаку

кавалерийской лавой, отрекомендовался:

– У аппарата, Отче наш, весь во внимании!

– Слышу, что у аппарата, – недовольным голосом пробурчал

Создатель. – Ты зачем пустозвонишь Василий, для чего без нужды

языком своим треплешься? С кем это Бог и какое Он имеет отношение

к безумным твоим устремлениям затеять назавтра кровавую бойню?

– Без всяких предисловий, как из станкового пулемета, посыпались

обвинения из мобильной трубки.

Положа руку на сердце, комдив тотчас смекнул, что на сей раз

действительно лопухнулся, шлепнул пару раз без всякой надобности

безрассудное «Бог с ним». Не стоило, конечно, приплетать к завтраш-нему сражению имя Создателя. Хотя вырвалось это, как водится, ма-шинально, без злого расчета и лукавого умысла. Тем не менее упрек

был действительно справедлив и требовал уважительных, соответствующих высокому рангу объяснений.

– Я, Отче наш, еще на уроках закона Божьего твердо усвоил, что

не следует взывать к Вашему имени всуе, – начал с дальних позиций

мягко стелиться непреклонный Чапай. – Мне в данном случае нет

15

повода строить капризы, поэтому с готовностью приношу свои извинения. Но ведь и Вы должны иметь снисхождение, делать хоть какие-то скидки. У нас на передовой, вражеские пули, что метлой бойцов

из рядов вычищают, обстановка предельно критическая, выполнять

приходится много чего и все больше без оглядки на Ваши заветы и

правила. Если совсем начистоту, то меня последнее время регулярно

беспокоит тревожная мысль. Сердце вещает, что кто-то сливает в небесную канцелярию ложную информацию о нашей дивизию. Никого

не хочу обидеть, но вынужден заявить: Ваша разведка местами сильно не дорабатывает.

– Ты, Василий, дурака не валяй и зубы мне не заговаривай. По

поводу того, чья разведка местами не дорабатывает, разговора у нас

не получится, поскольку речь идет совсем о другом. Объясни для

порядка: почему вы ничего не подозревающего Бога постоянно но-ровите куда-то взять да пристроить? Что это за глупое выражение

такое «Бог с ним»? С кем это с ним, с ящиком патронов, что ли? Обрати

внимание, ты регулярно говоришь по одному и тому же поводу несовместимые вещи. Один раз говоришь по собственной прихоти «Бог с

ним», другой раз беспечно заявляешь «черт с ним». Признаться, меня

такая путаница весьма настораживает. Складывается впечатление, что ты не находишь между нами никакой существенной разницы, того и гляди рога мне пристроишь. От меня не убудет, но ты постепенно утратишь способность различать хорошие и плохие дела, а это, уверяю, грозит немалыми бедами.

Удивительное совпадение – пока Василий Иванович рассеянно

внимал очередным капризам Создателя, к берегу украдкой причалила здоровенная зеленая рептилия, именуемая по обыкновению

«жаба». На первый взгляд может показаться, что в этом нет ничего

особенного, но это если не брать во внимание левую заднюю лапу

мерзотины, кем-то тщательно перемотанную тончайшей зеленой же

водорослью. Перемотанную по всем правилам лекарской выучки, с

ровненькой шиной под плотным жгутом.

– Учти, – продолжил Всевышний, – отсюда сверху видно все

практически как на ладони или, как ты удачно заметил, все одно как

16

по японскому телевизору. Я даже вижу, что сейчас рядом с тобой, у

самого берега, мирно дрейфует безобидная озерная жаба. Не упусти

хорошей возможности проявить для покоя души милосердие, изви-нись перед трепетной толикой жизни огромного мироздания. Плохо

ведь не то, что ты ни в чем не повинную жабу обидел, плохо, что ты

ранил себя и когда-нибудь крепко пожалеешь об этом.

Василий Иванович повел не ведающим промаха глазом и в

самом деле обнаружил, практически на расстоянии вытянутого сапога, вытаращившую бесстыжие фары отвратительно зеленую жабу. У

него даже под ложечкой засосало, так сделалось не по себе. А когда

разглядел обработанную как в медсанбате когтистую заднюю лапу, ощутил небольшое головокружение. Благо дело зверюга вовремя

включила заднюю и попятилась восвояси.

Создатель между тем, оседлав избитую, вдоль и поперек заез-женную тему, принялся журить легендарного Чапая по поводу грядущих смертоносных баталий.

– Вот ты опять, одержимый безумством вояка, почти всю ночь, вместо того чтобы спокойно предаваться целебному сну, корячился

над секретной картой боевых действий. До сих пор мучительно ломаешь голову, как бы назавтра побольше шашкой или пулей бойцов

укокошить. Заметь, что многих из обреченных твоим безрассудством

людей ты даже краешком глаза не видел, нюхом не чуял, от века не

знал. Наверняка между ними есть неплохие ребята, любящие отцы и

мужья. Неужели тебе нечем больше в этом мире заняться, как только

детишек чужих сиротить? Никогда не пытался отворить для любви

свою душу, осмотреться кругом и познать, сколько мудрости, сколько

щедрости и милосердия окружает тебя? Уж коль так велика порочная

страсть к азартной охоте, взял бы удочки, что ли, рыбалку затеял или

бабочек в коллекцию для красоты наловил. У меня и самого, между

прочим, невероятных расцветок коллекция для любования собрана.

Будешь в гостях, обязательно покажу, завидовать станешь.

Василий Иванович рефлекторно, даже не пытаясь скрывать

раздражение, немедленно отреагировал:

17

– Какие гости, Вы на что это намекаете? Я из дивизии, пока не

закончится война, и шагу не сделаю. Вы там, в царстве небесном, со

своими делами управляйтесь отдельно, а мне с беляками да всякими

мироедами из кулачной прослойки и здесь скучать не приходится. Не

серчайте, но не до гостей мне сейчас.

Про себя между тем не без страха подумал: «Ни хера себе разноцветные крылышки, совсем обнаглел старикан, уже и на небеса к

Себе незаметно подтягивать принимается. Если с такими подачами

и дальше покатит эта дурацкая дружба, придется защиту особую

выставлять. Хотя какая к чертям здесь защита, ведь видит, знает все, живешь при нем как дворняжка на привязи».

Солнце поднялось и разыгралось настолько, что начало чув-ствительно прогревать походную бурку. Тепло его проникло до самого тела и взопрело мускулистую спину Чапая. В связи с чем, он учтиво

предложил организовать хотя бы минутный тайм-аут. Получив согласие небожителя и душевно взбодрившись, комдив по-кавалерийски, в один прыжок, соскочил с ольховой коряги. Освободившись

от каракулевой накидки, налегке, бряцая притороченной шашкой, Георгиевский кавалер сосредоточенно прошелся по песчаному берегу. А две пестрые бабочки, увлеченно облетая друг друга, увязались

за ним.

«Разговаривает со мной как с пацаном, надо давно уже пе-ресмотреть эти неравные, к тому же вовсе небезопасные для меня

отношения, – начал активно соображать про себя комдив. – Сейчас

заберусь на эту чертову корягу и по полной, невзирая на важность

персоны, предъявлю все наболевшее. Должен же и Он хоть однажды

войти в мое положение. И вообще, давненько пора самому начинать

задавать вопросы. С какого перепуга, например, возвели на людей

какие-то грехи первородные и сделали всех непонятно перед кем

виноватыми? Интересная канитель получается – кто-то миллион лет

назад неизвестно чем занимался, а нам теперь отдуваться приходится. Если кто и повинен за грехи Адама и Евы, так именно тот, кто

неудачно слепил эту любовную парочку».

18

Как полагается образцовому военному человеку, Василий

Иванович без промедления занял на ольховой коряге боевую позицию и, приставив к правому уху мобильный свой телефон, предпринял в некотором роде штурмовую атаку.

– Вы, пожалуйста, не серчайте, Отче наш, но иногда складывается впечатление, что Вы в упор не желаете нас понимать. Я ведь

подробно и чистосердечно рассказывал, что у нас революция, что

на просторах дивизии бушуют ветры исторических перемен. Нашим

бойцам выпала беспримерная участь осуществить заветную мечту

человечества – установить полную и окончательную справедливость

во всем мире, для всех народов. Вы только вникните в благородный

смысл наших триумфальных песен.


Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем.

Штурмовая атака комдива хотя и оказалась на поверку довольно компактной, но отзвучала вполне убедительно, ничуть не слабее

вступительной речи товарища Фурманова на общевойсковом партийном собрании. Сказать еще хотелось и можно было много чего, но уж больно смущали и сдерживали масштабы весовых категорий.

Бог, Он, как говорится, и в Африке Бог. Перед такой монументальной фигурой невольно пасуешь. И с какой стороны не подкатывай, долго трепаться даже у полного Георгиевского кавалера никак не

получится.

– Насчет ветров исторических перемен возражать не стану, с этим делом у вас все в порядке, – согласился Создатель. – Но вот

мечта о полной и окончательной справедливости в вашем подлун-ном мире вызывает много тревожных вопросов. По крайней мере

до той поры, пока не одержана победа над проказником дьяволом.

Говорю об этом абсолютно серьезно. Можно, конечно, не обращать

19

на прохвоста никакого внимания или делать вид, что его вовсе не существует на свете, но от этого никому не становится легче. Нам самим

бывает порой невдомек, почему рожденные в образе и подобии бо-жием люди по собственной воле пребывают на службе у дьявола. А

в конце долгой службы и награда по дьяволу – безутешная смерть

да забвение. И ничего вам с этим не сделать, невозможно ничего

изменить.

– Это правда, лично я ничего с сатаной не поделаю, – не стал

возражать Чапай, при этом шлепнул на лбу пригубившего командирскую кровь комара, да так, что алые брызги окропили чело. – Однако

меня постоянно подмывает спросить, почему бы Вам, при Вашем

могуществе, не взять и не заломить зверюге рога? Ведь от скольких

бедствий смогли бы оградить человечество.


– Узнаю любимое ваше занятие – перекладывать собственные

заботы на чьи-нибудь плечи, – с издевкой отреагировал Создатель.



– Вот с комарами, Василий, ты лихо справляешься, лупишь, как вижу, без промаха. Комара пришибить дело не хитрое, ты попробуй назад

отыграть, попробуй воссоздать комарика заново, а ведь вы целый

мир вознамерились переиначить. Разрушить можно все что угодно

в один момент, гораздо сложнее потом возвести. А тебе никогда не

приходит на ум, что дьявол не сам по себе, что он послан на Землю

как вызов, как приглашение человека к стяжанию доблести? Не

важно, себя ли совершенствует человек, пишет на холсте творение

маслом или постигает законы природы, он непременно выходит к

барьеру пред дьяволом. Этот поединок не знает пощады, потому что

лавровая ветвь победителя достается всегда одному. Под секретом

открою: стражники у Триумфальных ворот, несущие караул на выходе

из подлунного мира, требуют пропуск под грифом «победа». Должен

заверить, что стражников этих никакою силою невозможно сломить, никакими слезами разжалобить. Ты Меня извини, но все-таки хочется

услышать конкретно, что за странное слово такое – «революция», что

оно по твоему разумению означает.

– Разделяю Вашу любознательность, Отче наш, сейчас объясню,

– с готовностью отозвался Василий Иванович. – Но прежде позвольте

20

узнать, а что случается с теми, кто оказался без этого хитрого пропуска на выходе из подлунного мира, кому не удалось одержать победу

над дьяволом?

– А ничего не случается, просто они остаются у вас и с подо-бающими ритуальными почестями предаются забвению. Иногда, для

особой потехи, прощание обставляется богатыми хлопотами, порой

шумиха доходит до устройства помпезных, не всякому доступных

кладбищ. Однако давай не отвлекаться и лучше вернемся к вашей

замечательной революции.

– Чего проще, здесь вообще нет вопросов. – Чапай с воодушевлением заломил на затылок командирскую папаху. – Если по-нашему, по-военному, без лишнего словоблудия и порожнего трепа, то за

словом «революция» стоит справедливое желание трудового народа объединиться и утвердить себя полноправным хозяином жизни.

Известное дело, что для достижения революционного миропорядка

необходимо полностью избавиться от скопивших богатства господ, паразитирующих на нуждах простого народа.

Комдив от души порадовался своему необыкновенному крас-норечию, раньше ему никогда не удавалось так четко и убедительно

формулировать великие цели пролетарской революции. А сегодня, не хуже чем у самого Карла Маркса, слова будто шрапнели от стенки

отскакивали.

– Понятно, понятно, – в раздумье подал голос Создатель. –

Насчет хозяев жизни ты, пожалуй, горячишься, уж поверь, хватанул

в запале сверх меры. Не обижайся, но нельзя быть хозяином того, что от тебя ну никак не зависит. Вот до большого потопа, при ста-реньком паромщике Ное, люди жили едва ли не тысячу лет, и даже

тогда не осмеливались величать себя гордо хозяевами. А вы так, каких-нибудь шесть или семь десятков годков, но гонору – на целую

вечность. Чудаки, совсем как малые дети. Теперь, если не возража-ешь, выскажусь по существу. Мне всегда казалось, что любое стадное

оформление человеческого счастья должно унижать настоящую гор-дую личность. От века не знаю примеров, чтобы скопом удавалось

21

совершить что-нибудь путное. Все лучшее, чем когда-либо восхищали небеса представители подлунного мира, имеет индивидуальное

происхождение. Поэтому нас вовсе не занимает ваше коллективное

творчество, пусть и с благородной мечтой осчастливить все человечество. Только и утешает, что даже среди тараканов попадаются

штучные экземпляры, которые не желают шевелить усами в ногу со

всеми. Ты не серчай, дружище, здесь у меня по дальней связи кто-то

настойчиво говорить прорывается. Давай оборвем на минутку беседу, выясню, кому там шибко не терпится.

Если учесть, что у комдива порядком саднила раненая нога, то

возникшая пауза подоспела ко времени. Василий Иванович не торопясь ретировался с ольховой коряги на песчаный берег, ухмыльнулся в усы и сделал несколько глубоких приседаний под ласкающий ухо

скрип генеральских хромовых сапог. С гибкостью необстрелянного

юнца прогнулся взад и вперед, дотянулся вытянутыми пальцами до

мокрого песка, выпрямился в полный рост и молниеносно выхватил

шашку. Потом сделал пару боевых с просвистом махов и лихо загородил в ножны клинок.

Между прочим, за верхними кустами он приметил выглядыва-ющую из- под зеленого лопуха шкодливую рожу Кашкета. «Шпионит, сволочь, – взял на заметку комдив, – сегодня же спущу с него шкуру».

Но не стал отвлекаться по пустякам, а скоренько прикинул свои до-воды в пользу мировой революции.

Собравшись с мыслями, комдив возвернулся на прежнюю позицию и примостился седалищем на еще хранящую тепло его тела

корягу. Выдохнул с облегчением и решительно врубил мобильную

связь.

– Вы слышите меня, Отче наш? – для проверки контакта поинтересовался в телефонную трубку Чапай.

– Слышу, куда ж мне деваться, – спокойно ответил Создатель,

– Я вообще слушаю всех и всегда, служба такая, нельзя мне иначе.

И все же, забавный ты у меня собеседник. Я же не спорю, что люди

должны искать согласия в обществе, строить подходящие для

22

благополучия большинства условия жизни. Но при этом не следует

забывать о главной заботе для любого разумного человека – об обре-тении вечности. Земля, доложу тебе, удивительно щедра на таланты, сколько достойных сынов предъявила миру она, мы всегда на ваших

избранников очень рассчитываем. Чего стоит один только граф из

Ясной Поляны, достопочтенный Лев Николаевич. Должен заметить, беспокойным клиентом старичок оказался, нам с ним порой бывает

не скучно. Рассуждает красиво и в жизнь влюблен беззаветно, вот уж

воистину непреходящее на все времена украшение. Забавно наблюдать, как мудрость ваших славных поводырей сиротливо пылится на

книжных полках сама по себе, а человечество сломя голову мчится

на перекладных к месту своего назначения, практически без оглядки

по сторонам. Скажу не для посторонних, мы вовсе не против этой от-чаянной гонки. Хотя в душе сожалеем, что вы редко прислушиваетесь

к дельным советам ваших мудрых наставников.

Вся эта пустопорожняя болтовня, при всей своей видимой неза-урядности, ни в чем комдива не убеждала. Как всегда в краснобай-стве Создателя не было самого главного – не было ясных ответов на

вызовы сегодняшних дней.

«В самом деле, – рассуждал сам с собою Чапай, – в дивизии половина личного состава уже сложила головы в боях за победу мировой революции, а Он рассказывает байки про чудаковатого графа из

Ясной Поляны. Графу тому, при его богатствах, ничего не оставалось, как только валять дурака и порожней писаниной заниматься. А у меня

за каждым бойцом вереница детишек стоит, всех одеть, накормить

полагается, без наследных имений и крестьянского за миску похлеб-ки труда. Ничего, с беляками разделаемся – все устроится. Сейчас

в последний раз попытаюсь выложить Ему как на блюде основные

задачи мировой революции».

И непреклонный комдив снова ринулся, будто с развивающим-ся знаменем в свободной от шашки руке, в неравную схватку.

– Все-таки я хочу, чтобы Вы наконец-то пришли к пониманию

наших главных надежд, уважаемый Отче наш. Должен заметить, что

23

народы подались в революцию не слепой, одуревшей толпой, впереди у нас самые светлые умы человечества. Прежде чем возглавить

борьбу, пролетарские вожди написали великую книгу, не уступит

священному Писанию. Рекомендую запомнить, «Капиталом» этот

труд называется. В нем, без всяких Моисеев, единственная заповедь

написана, но уж больно толковая: «Пролетарии всех стран, соединяй-тесь!». Вот мы и ведем дело к мировому сплочению всех пролетариев. Вам, скорее всего, наших забот не понять, потому как привыкли

промышлять в одиночку. Когда мир создавали, ни с кем не советова-лись, наворотили за шесть дней пойди разберись чего. Теперь нам

приходится все переделывать, по законам равенства и братства, или

как еще у нас говорят – по уму. Что бы Вам было понятно – честно и

справедливо. Так что, выходит, мы Вашу работу доделываем. Я ни на

что не намекаю, но у нас за такие услуги магарыч выставлять полагается, железное народное правило.

И вот уже после виртуозного командирского спича наступила

вязкая, труднотекущая пауза. Василий Иванович пришел к радостно-му заключению, что это от его сокрушительных аргументов Создатель

утратил способность по каждому поводу умничать.

Тем не менее, из телефонной трубки донесся изрядно подсев-ший голос Создателя:

– Я здесь на другую табуретку присел, поближе к форточке, –

после твоих откровений воздуха иной раз не хватает.

Действительно, было слышно, как скрипит кухонная табуретка, как заедает старинный несмазанный шпингалет и с шумом отворяет-ся форточка. Даже едва уловимый шепот считываемых валерьяновых

капель не ускользнул от чуткого микрофона мобильника.

– Ну что тебе сказать, – продолжил Всевышний, – за готовность

помочь, конечно, спасибо, ощущаю плечо настоящего друга. Только

магарыч полагается выставлять по завершении всей работы, если

точно следовать вашей народной традиции. Как только управитесь со

своей революцией, дайте знать, я не замедлю, не привык оставаться

в долгу. По такому случаю, не исключено, что и Сына пришлю, пускай

24

вместе с православным людом порадуется. Между прочим, скучает за

вами, хотя и обошлись с Ним не очень приветливо. Если пользоваться

твоим словарем – не по уму, то есть не совсем справедливо. Извини, что отвлекаюсь, но ты хоть обращаешь внимание, как нынче утром

в Разливе птицы поют? Давай помолчим, насладимся хоть малость,

– до чего же люблю наблюдать на ранней заре пробуждение вашей

природы.

Василий Иванович невольно сосредоточился, и произошло

обыкновенное чудо – как будто во всю мощь врубили большой коло-кольный репродуктор и вывалили на комдива бесконечно пестрое, разноголосое пение птиц. В детстве он безошибочно умел отличить

дробное коленце малиновки от трели с росчерком певчего зяблика.

Как никто иной понимал разницу между дроздом белобровиком и тем

же рябинником, но даже не заметил, как все эти милые, трогательные

навыки безвозвратно растерял по фронтам мировой революции.

Только поганое воронье не позволяло забывать о себе, регулярно

отмечаясь на штабных документах картечными залпами.

– Да ты не расстраивайся шибко, Василий, Я и сам иногда увле-каюсь сверх меры работой, забываю про все, представь себе и про

пение птиц, – несомненно для учтивости, деликатно вошел в положение смущенного собеседника Создатель. – Все-таки согласись, не

умеем мы ценить обыкновенную жизнь, может потому и шарахаемся

в буреломы мировых революций. Между прочим, Я немного опасаюсь – это ваше невиданное объединение всех пролетариев, оно не

будет препятствовать прекрасным порывам души поодиночке влю-бляться, обзаводиться детишками, с упованием отходить в мир иной, наконец? Много чего приходится делать человеку без постороннего

глаза, чтобы оставаться в образе прародителя вашего, иначе недолго

ведь и к макакам скатиться. Я уже не говорю о покорении олимпов

бессмертия. Лев Толстой хотя и выходил на сенокос с мужиками, но великие романы ваял без свидетелей. Так же как и дивный поэт

Александр, в преподобии Пушкин, под шум ветвей и скрип гусиных

перьев, палил одиноко свечу томительными болдинскими вечерами.

– Кто ж спорит, Отче наш, – с готовностью подхватил беседу

25

комдив. – Случаются занятия, в которых и мы пока что порознь стоим, а там дальше видно будет. Москва ведь не сразу строилась. После

окончательной победы мировой революции не хуже чем в раю обу-строим жизнь на Земле. Еще будете прилетать к нам в дивизию, как

на курорт, отдыхать от вселенских забот. Лично для Вас, по дружбе, льготную путевку в штабе обязательно выпишу. Поселим в лучшие

номера, для командирского состава назначенные. Не очень удобно

расспрашивать, но если понадобится, сможем путевку и на двоих

предложить. Хотите, с видом на Эльбрус, а можно с балконом на тихую

бухту. Вырулите среди ночи на балкон с кем следует, вдохнете запах

прибоя и такие силы привалят, что уже до утра заснуть не получится.

В ответ на заманчивое предложение Создатель разразился

таким неестественно громким хохотом, что Василий Иванович натурально забеспокоился о технической сохранности мобильного

аппарата. Это была одна из многих причуд таинственно возникшего

небожителя. Он всегда начинал смеяться неожиданно, в самых не-подходящих местах, заставая комдива врасплох, и очень резко, как

сабельным махом, прекращал ликование. И вот на сей раз, после

приступа гомерического хохота, безо всяких уважительных причины

шлепнул что-то совсем непотребное, впору было категорически оби-деться и никогда не отвечать на звонки.

Представьте себе, вопрос Создатель поставил как-то совсем

возмутительно, недопустимо бесцеремонно. Судите сами, Он без

всякой подготовки, как обухом по голове, бессовестно брякнул:

– Скажи мне, гулена, по чести, ну какие из вас райские жители? Ты зачем это с Анкой при законной жене по делам волокитства

балуешь?

– Опять двадцать пять, – завелся с пол-оборота Чапай и едва

сдержался, чтобы не вышвырнуть дьявольский мобильник в студе-ное озеро. – И далась же Вам эта златокудрая девка. Разве не противно за всеми подглядывать, как прыщавый мальчишка в замочную

скважину. Уж на что непреклонен наш Фурманов и тот по праздникам

новобранцам самоволки скощает, понимает, что всякому человеку

26

полезно бывает иногда и расслабиться. Это только на небесах жизнь

спокойна да благостна, а в дивизии с утра до ночи мечешься между

чертом и ладаном. Поди еще разберись, где сподручней. От Вас, между прочим, никто еще весточки не присылал, не выступил в

роли свидетеля, а доверяться пустым обещаниям про безмятежную

райскую жизнь, согласитесь, не совсем привлекательно. И есть она

сладкая загробная жизнь или нет ее вовсе, кем-то вилами по очень

мутной воде для соблазна, а может и в насмешку, написано. Вот покончим с беляками, шашку над койкой приколочу, детишек полный

дом приживу, сам нянчить стану. Разве я не понимаю, что с законной

женой миловаться положено. Все наладится, дайте срок.

– Лучше бы ты с этими занятиями не откладывал, – участливо

посоветовал Создатель. – Всего ведь не предусмотришь, не забывай любимую присказку бывалых казаков: «Человек предполагает, а жизнь копытом лягает». Постоянно предостерегаю тебя, чтобы не

засиживался по ночам в штабе с молодыми девчатами. Не ровен час, под покровом темноты накроет противник, на том и закончатся все

твои беспокойные мытарства между чертом и ладаном. От нас возвернуться, в самом деле, не просто, но ведь силком мы к себе никого

не затягиваем. Живите на Земле хоть тысячу лет, как при старом паромщике Ное. Удавалось же вашим далеким пращурам не торопиться

к нам в гости.

– За Вашу заботу спасибо, Отче наш, – начал вежливо откла-ниваться Василий Иванович. – Только захватить меня врасплох, за

здорово живешь, у противника не получится. У меня дозоры в се-кретах стоят, из самых надежных, самых отважных бойцов. Я с ними

и собственной кровушки на полях сражений немало спустил. Все

одно мы первыми с беляками покончим, отправим их к Вам на последнее исповедание. Вот тогда и убедитесь, какая там нечисть, один

к одному, как на подбор собралась. Премного благодарен, что меня

грешного не забываете, однако время под горло берет. Возле шалаша

небось ординарец давно на докладе стоит. Не серчайте, на службу

пора, негоже командиру примеры разгильдяйства бойцам подавать.

Откланявшись, по строгому чину Георгиевского кавалера, 27

Чапай неторопливо опустил заметно разогревшийся от долгой беседы мобильный агрегат в глубокий карман галифе и в который раз

обратил внимание на одно загадочное обстоятельство. Во время

сеанса телефонной связи с Создателем комдив постоянно испытывал

странное ощущение физической близости, явственное Его присутствие буквально на расстоянии вытянутой руки. Несколько раз даже

ловил себя на внезапном желании протянуть руку и прикоснуться

к собеседнику. Но лишь только мобильная связь обрывалась, таинственный абонент молниеносно удалялся куда-то в поднебесье.

Вот эта иллюзия близости Создателя и иллюзия молниеносного Его

устранения по какой-то ракетной траектории была настолько убедительной, что Чапай всякий раз обращал свой недоумевающий взор в

бесконечную небесную даль.

На сей раз, по странному стечению непостижимых без хорошей выпивки обстоятельств, он увидел высоко над озером плавно

скользящего молодого ястребка. Распластав упругое перо режущего

воздух крыла, тот стерегуще высматривал прозрачные воды Разлива, готовый в любую секунду поразить подуставшего от праздника жизни

обитателя древнего озера. Неожиданно шалая мысль посетила комдива: «Быть может, это и есть преображенный Создатель, от такого

штукаря чего угодно дождешься».

Глядя не отрываясь на парящего ястребка, Василий Иванович

легко, словно юнец, соскочил с ольховой коряги и, понятное дело, испытал глубокое удовлетворение от ощущения под ногами земной

тверди. Хотел было подхватить походную бурку и направиться к

командирскому шалашу, но остался верен строго заведенному распорядку и принялся выполнять инициативно возложенный на себя

комплекс физических упражнений.

Он добросовестно проделал знакомые каждому физкультур-нику круговые вращения рук, совершил глубокие поясные наклоны.

Потом по-молодецки, будто скачущий мячик, преодолел череду

упругих приседаний, наслаждаясь тугим скрипом хромовых трофейных сапог. И в довершение привычным рывком оголил навостренную

шашку, сделал несколько с просвистом атакующих махов и лихо

28

вогнал в ножны клинок. Только после окончания всех добровольно

принятых для себя физических нагрузок комдив накинул каракулевую бурку и стремительно направился вверх по откосу, к известному

всей дивизии чапаевскому шалашу.

Горящих и неотложных забот впереди предстояло бесконеч-ное множество. Еще не все распоряжения командира оставались

должным образом принятыми к исполнению в связи с предстоящим

генеральным сражением. Еще планировали с Фурмановым объехать

передовые эскадроны, провести партийные собрания, настроить

личный состав на решительный, революционный лад. Да и с ординарцем предстоял тяжелый, нелицеприятный разговор, надо же, наконец, положить предел его безрассудству, иначе и себя, и, чего

доброго, самого Чапая под трибунал подведет.

29

ГлАВА ВТОРАя

На широкой лесной поляне, обставленной вековыми деревья-ми, под всеми парами кипела по-военному походная жизнь. Прямо

против входа в командирский шалаш, на расстоянии не более десятка шагов, за большим, в три обхвата дубовым пеньком, окруженным

тесовыми лавками, суетился над разогретым самоваром чапаевский

денщик. Долговязый, охламонского вида детина, в вылинявшей гимнастерке, что-то сварливо бормотал себе под нос, остужая резкими

помахиваниями припекшиеся ладони.

В ряду всевозможных отличительных несуразностей, характе-ризующих экзотическую натуру денщика по прозвищу Кашкет, самым

неоспоримым его достоинством было умение залихватски играть

на трехструнной балалайке. Еще не придумали на свете такой музыкальной мелодии, которую балалаечник не способен был изобразить

с первого наигрыша, в самом виртуозном разрешении. Лишь только

за эту незаурядную способность Чапай делал ощутимые поблажки

Кашкету, на многое закрывал глаза. Хорошо бывает после жаркого

боя ополоснуться нагишом в древнем озере, согреться у костра и

послушать вечерком задушевное треньканье балалаечных наигры-шей. На правой руке денщика, в результате ранения, отсутствовали

большой и указательный палец, но оставшиеся три, в компании с

тремя посеребренными струнами, с лихвой замещали малый симфонический оркестр.

Здесь же, у импровизированного кабинетного стола, то бишь

командирского пенька, забавлялся приблудившейся собачонкой

боевой товарищ комдива и бесстрашный сорви голова ординарец

Петька Чаплыгин. Между прочим, почтительно величаемый в дивизии Петро Елисеевич. Он подманивал псинку кусочком белоснежно-го рафинада, добродушно желая приобщить ее с помощью сладкой

жизни к цирковому искусству. Собачонка дерзко вскакивала на дрожащие задние лапки, но сразу же теряла неустойчивое равновесие

и с визгом опрокидывалась на спину, чем приводила в неописуемый

30

восторг здоровенного красноармейца. Ординарец был живым во-площением четвертого богатыря, лишь по забывчивости художника

не запечатленного на любимой в народе картине, традиционно укра-шающей вокзальные буфеты и дворцы культурного просвещения.

При виде сосредоточенного, приближающегося наступатель-ным шагом комдива в распахнутой бурке на Петькиной по-детски

бесхитростной физиономии засветилась счастливая улыбка, отвеча-ющая состоянию «жизнь удалась». Возникало полное впечатление, что ординарец готов раствориться в отеческих объятиях легендарного командира. Тем не менее без лишней фамильярности он выстру-нился в неподвижной стойке и сделал под козырек, демонстрируя

готовность тотчас приступить к выполнению любого, самого риско-вого задания.

– Докладывай, герой, как ночевала дивизия? – без долгих предисловий поинтересовался комдив, по-петушиному выпячивая грудь

перед габаритами сияющего молодца.

В ожидании ответа Василий Иванович сбросил за спину, прямо

на росную еще траву, походную бурку. Ловко захватил в обе руки

потертый до бронзовых залысин бинокль и начал рассматривать

верхушки ближайших сосен.

То, что Чапай начинал разговор в деловом командирском тоне

да еще с приставленным к глазу биноклем, было недобрым знаком

– об этом знал любой красноармеец доблестной дивизии. В данном

случае Василию Ивановичу сделалось доподлинно известно, что

ординарца в расположении ночью не было. Самовольная отлучка

за пределы контролируемой территории являлась грубейшим на-рушением воинского устава, фактически прямым отступлением от

присяги.

Кашкет еще с вечера стуканул командиру, что Петруха втихаря мотался за линию фронта, чтобы сменять у знакомого беляка за

четыре трофейные гранаты золотое колечко для своей обожаемой

невесты, пулеметчицы Анки. По закону военного времени, дело

следовало без промедления пускать в трибунал, и вопрос этот всю

31

прошедшую ночь не на шутку тревожил комдива. Но вылазка была

точно геройской, не в смысле потери четырех гранат, при очевидной

нехватке огневых средств, а в смысле добычи подарка для любимой

подруги. К тому же Петька не единожды своей боевой отвагой сохранял Чапаеву жизнь и, что самое важное, крепко умел держать язык за

зубами. А уж это по революционным временам сразу тянуло на пару

«Георгиев». Поэтому Василий Иванович отставил бинокль, пристально посмотрел ординарцу в источающие безмерную радость глаза и

задал прямой, как хлопок карабина, вопрос.

– Сам покажешь колечко или дуру станешь ломать? – предельно недвусмысленно поинтересовался Чапай. И перевел внимание на

пройдоху Кашкета, который с показной бережливостью отряхивал с

походной командирской бурки приставшие листочки и веточки.

Новость, надо прямо сказать, застала Петьку врасплох. Он даже

в мыслях не допускал такой подлой засады, был абсолютно уверен, что операция прошла без сучка без задоринки. Если по-честному, то

беляком был двоюродный его брат, Митька. С ним прошло безмя-тежное деревенское детство, с ним делил беспокойную молодость, и дружба эта никогда не терялась. При всей беспощадности гражданской войны, братья так и не научились видеть друг друга сквозь

крестовины прицелов стрелковых оружий. Не было серьезных причин да и здравого смысла разрушать годами скрепленную, живую

кровную связь.

Не отыскать в целой округе более удачливого конокрада, чем

Петькин двоюродный брат, поэтому они сообща частенько обстря-пывали гривастые сделки. Не единожды братан втихаря наведывался

в расположение чапаевской дивизии. Мог заявиться к Петьке просто

на чай, но более всего для совершения доходных комбинаций. Две

недели назад Митька не преминул поздравить с днем рождения сердечную зазнобушку почитаемого брата, пулеметчицу Анку. Заявился

с роскошным подарком, в виде хрустящего кавалерийского седла

чудесной английской работы, в заплечном солдатском мешке, и на

обратном пути едва не угодил к чапаевцам в плен. Выручила горячая, из-под белого штабного офицера уведенная лошадь.

32

Как бы там ни было, но, после короткого замешательства, Петька все одно озарился добродушной улыбкой и небрежно достал

из верхнего кармана не по чину дорогой гимнастерки злополучный

трофей.

– А чего здесь таиться, можно не только взглянуть, а даже при-мерить. Я же не потянул его у своих боевых товарищей, – с нарочитой

беспечностью предъявил на открытой ладони золотой перстенек

ординарец.

Чапаев мельком взглянул на сверкнувший трофей и подчеркнуто, всем своим видом выражая презрение к золотой безделушке, кивком головы указал на центральный пенек.

– Присаживайся, герой, давай почаевничаем, – скорее приказал, нежели предложил командир. – Не хотелось разговаривать с тобой

как с предателем революции, все-таки не такого ординарца мне мечталось иметь при себе. Не знаю, как дальше службу нести получится, видно не судьба рука об руку завершать великое пролетарское дело.

Теряем людей, и более всего бывает досадно, что не только в бою.

Кашкет особенно старательно орудовал за командирским пеньком с дымящимся самоваром, по-звериному ощущая нашкодившей

шкурой, что парочки крепких зуботычин ему не миновать – и это

при самом фартовом раскладе. О тяжести Петькиного свинцового

кулака он знал не понаслышке, врожденная шельмоватость регулярно способствовала напоминанию его убедительного веса. Поэтому

денщик предусмотрительно поставил для ординарца лучшую, почти

без замятин походную кружку. Вопреки заведенному правилу, ближе, чем к комдиву, пододвинул к Петьке туесок с рафинадом и сушками.

Василий Иванович, щуря глаз, хитро наблюдал всю эту застольную

дипломатию и перво-наперво предупредил кулачного забияку, чтобы

тот попридержал свой воинственный пыл.

– Тронешь Кашкета – лично спрошу, – коротко заявил, будто

отрезал, Чапай. – Он правильно поступил, не осрамил, не уронил

чести своего командира. Тебе разве неведомо, что нынче беляки по

обоим берегам Урала свирепствуют. В любую минуту могут начаться

33

военные действия, а мой личный ординарец болтается самовольно за

линией фронта, чай распивает с противником. Ты, дуралей, не только

себя, но и Чапая под трибунал готов подвести, всю дивизию способен из-за каких-то бабских капризов в два счета продать. Тебе что

же, Анкина юбка дороже нашей воинской славы? Может, ты и знамя

дивизии на какую-нибудь золотую цацку махнешь? Давай, доступ в

штаб круглосуточно командирскому ординарцу открыт, тащи своему

беляку боевое знамя, обагренное кровью погибших товарищей.

– Ну какой из него беляк, – начал со всей непосредственно-стью защищаться попавший в переплет ординарец, внешним видом

не проявляя никаких признаков душевного беспокойства. – Это же

Митька, брательник двоюродный мой. Я же никогда не скрывал своего к нему отношения, Василий Иванович. Кабы не больная мамаша на

его холостяцких руках, он давно бы к нам в дивизию перебег. И потом

кони у капелевцев больно уж ладные, Митька не может без заработ-ков оставаться. Вы думаете, ваш вороной Вулкан, гордость дивизии, откуда в штабной конюшне по весне оказался? Брательника заслуга, по моей просьбе, как для себя самого подбирал.

У командира, после такого дичайшего откровения ординарца, в приступе гнева затрясся подбородок, бешеной кровью налились и

без того огневые глаза. Он даже привстал над скамейкой, как готовя-щийся к атаке чёрный коршун.

– Так ты что же, подлец, выходит, Чапаю белогвардейскую кобылу подсунул? То-то вижу, она к офицерским аллюрам приучена. Да

я с тебя за такую подлянку не просто шкуру, а все жилы спущу, не

приму в расчет никакие заслуги, даже боевые ранения. Вот тебе бабушка и Юрьев день, вот и оказался Чапай во вражеском окружении, не надо даже никаких войсковых операций для этого заморачивать.

– Добрый конь, командир, у него под хвостом белое знамя не

намалевано, – ничуть не смущаясь приступов гнева Чапая, парировал

Петька. – Службу исправно несет, копытами огонь вышибает. Навряд

ли и Фрунзе таким скакуном перед строем похвалится. Я только не

совсем понимаю, мы будем сейчас происхождением трофейных

34

коней заниматься или золотому перстеньку по-справедливости ладу

дадим?

– Ты давай не юродствуй, со всем разберемся, – пообещал немного угомонившись, оседающий на скамейку комдив. – По порядку

рассказывай, для чего и каким манером завладел золотой побрякуш-кой на вражеской стороне?

– Скажите, Василий Иванович, разве я не имею права своей

невесте для свадьбы подарок добыть? – в свою очередь поставил

вопрос ординарец. – Или прикажете ей под венец в красную косынку

от товарища Фурманова вырядиться? За нашими девками и так скоро

начнут бугаи по деревне гоняться, всю дивизию красными тряпками

занавесили, живем, как на ярмарке. Надоело, командир, должна же

быть хоть какая-то нормальная жизнь. У меня от крови багряной

кошмары по ночам приключаются, только красной косынки на собственной подруге для полной комплектации недостает.

Чапаев нервно выскочил из-за стола, пнул сапогом некстати

подвернувшуюся собачонку и вплотную подошел к сидящему на ска-мье ординарцу. Тяжело, очень недобро посмотрел ему в ясные очи и

негромко процедил сквозь зубы:

– Ты, недотепа, Фурманова не тревожь, попридержи на поворотах копыта, в контрразведке таким губошлепам лихо рога завора-чивают. И запомни: красный цвет – это знамя нашего пролетарского

гнева, нашей революционной кровушки. Ничего худого с твоей Анкой

не сделается, если под венец в красную косынку советской невесты

нарядится. Кому как ни вам, ближайшим помощникам командира

дивизии, подавать молодым бойцам пример пролетарского гнева и

верности трудовому народу. Чай не великая барыня, за будь здоров

может и без золотых бубенцов обойтись, не за ради них мы жизни

свои в бою не щадим, не для этого революцию мировую затеяли.

В незавидном положении оказался бедолага Кашкет, сделавшись невольным свидетелем обретающей политическую окраску

свары. По правилам революционного жанра следовало хотя бы кивать головой в знак солидарности с патриотической речью комдива.

35

Но Петькин тяжелый кулак, начинавший заметно сжиматься в кувалду

на дубовой столешнице, не очень способствовал проявлению большевистского гнева.

– Насчет барыни, это как для кого, – не сдавался настырный

ординарец, – а для меня дорогая избранница – самая настоящая царица и есть, королева ни с кем несравненная. Имей на то власть, все

сокровища мира, не раздумывая, возложил бы к ее точеным ногам

и все равно оказалось бы мало. Вы или не были молоды, Василий

Иванович, или никогда никого не любили? Да нет для меня в целом

свете женщины краше, желанней, чем Аннушка, и почему это я не

имею права подарить ей по случаю свадьбы золотое кольцо? Как хотите, так и понимайте, готов пойти под любой трибунал, не сбегу, по

заслугам понесу наказание.

Петька неожиданно для себя самого вспомнил, как еще в школе

уважаемая всеми учительница рассказывала про влюбленных Ромео

с Джульеттой и какое это несказанное удовольствие – умереть за

великую любовь. Ему даже самому захотелось, чтобы его расстреляли, но обязательно в жарких объятиях подруги и чтобы долго потом

можно было смотреть, как она рыдает, как сокрушается над его без-дыханным телом и в отчаянии отправляется следом за ним. Правда, куда и зачем отправляется, было как-то не очень понятно.

– Может, ты и прав, черт тебя знает, – засомневался комдив, –

может, мы и воюем за то, чтобы могли своим любимым самые дорогие подарки дарить. Только не надо мне пудрить мозги, я пока еще в

состоянии видеть разницу между вечерней молитвой и бараньими

яйцами. Одно дело подарки невестам преподносить, другое дело – с

противником в дружбе якшаться. Если каждый начнет между белыми

и красными по линии фронта скакать, по своему усмотрению на чай

к кому попадя вечерком заворачивать, вся дивизия в балаган пре-вратится. Мы люди военные, присягу перед лицом боевых товарищей

давали не для того, чтобы анархию в строю разводить, война таких

клоунов быстро приструнивает. Наказание понесешь по всей строго-сти, чтобы впредь неповадно было. Я умею быть добрым товарищем, но и командиром строгим не забываю перед знаменем революции

36

быть.

Самым крупным специалистом по части золотых и серебряных дел среди всего личного состава заслуженно считался проныра

Кашкет. Вокруг него, как мухи вокруг варенья, постоянно крутились

какие-нибудь дорогие вещички. Однажды в отбитом у беляков офи-церском обозе чапаевский денщик откопал старый валенок, доверху

набитый ювелирными украшениями. То был знатный трофей, в награду за который сам товарищ Фрунзе подогнал в пулеметную роту

три новеньких, еще ни разу не бывших в употреблении «максима»

и пару чистокровных донских рысаков. Кони, признаться, каким-то

загадочным образом по-шустрому слиняли с конюшни. Главный

лошадиный доктор, кавалер бесконечных заслуг перед именем мировой революции, некто Коценбаум Александр Соломонович, не

уставал повторять, что зверюги обожрались некачественной соломы

и в одночасье скопытились от сильного вздутия. Однако не знающие

устали красавцы-пулеметы и по сей день исправно несли военную

службу.

После истории с обозным валенком малая толика золотишка

все-таки просочилась в ряды красноармейцев. Время от времени то

один, то другой предприимчивый боец выставлял на продажу или

обмен дорогие безделицы. Денщик, несмотря на голодное военное

время, заметно округлился мордой и сделался еще больше ленив и

беспечен. Не случайно молва утверждает, что «кому война, а кому и

мать почти что родная».

Когда страсти за центральным пеньком чуток поутихли, до-блестные стражи революции все-таки принялись за утренний чай.

Василий Иванович, перекатывая в ладонях горячую кружку, несколько раз не удержался и взглянул на злополучное золотое колечко, лу-чистым сверканием деликатно украшавшее Петькин крайний, самый

маленький палец. Неожиданно Чапай резко отставил недопитую

кружку и предложил потягивающему липовый взвар ординарцу:

– Дай Кашкету взглянуть на невестин подарок, пускай разбе-рется, он хоть стоит твоих неприятностей. По мне, и дюжиной таких

37

перстеньков не перевесишь позор, не смягчишь неизбежное теперь

наказание. Удивил ты меня, по-предательски, со спины рубанул.

Враз преобразившийся корифей золотых и серебряных дел, все

еще пряча шкодливый глаз, по-деловому принял из Петькиных тяжелых ручищ искрящийся драгоценным сиянием золотой перстенек.

Денщик с важным видом заправского профессионала испытал изделие на вес, сначала в одной, потом в другой руке, и одобрительно

кивнул головой. На зуб брать не стал. Долго и медленно, большей

частью для фасона, вертел колечко со всех сторон, то приближая, то

удаляя от глаз. Порой с таинственным видом отводил взгляд в сторону и, наконец, вернул изделие законному владельцу.

– Чего тянешь, дубина, докладывай, – вспыхнул от нетерпения

ерзающий на скамейке комдив.

Кашкет, не теряя достоинства крупного специалиста, сделал несколько мелких глотков горячего взвара, как оказалось только лишь

для того, чтобы потрепать по спинке вертящуюся у ног блохастую

собачонку. После чего еще для солидности поразмышлял о чем-то

своем, ухмыльнулся и, обращаясь непосредственно к командиру, огласил свой непреклонный вердикт:

– Так себе вещица, Василий Иванович, она хоть и золотая, из

червонного материала сварганена, но стеклярус цены невысокой.

Больно на американские фортели смахивает, в германскую кампанию

частенько попадались такие штуковины. Не желаю никого обидеть, но, по мне, гораздо полезней было бы гранаты для военных баталий в

дивизии сохранить. Хотя, когда речь идет о сердечной зазнобе, трудно бывает и разобрать, что на самом деле дороже.

У Чапая от результатов экспертизы майским днем заиграло на

сердце. Нет слов, жалко, конечно, разрывных трофейных гранат, но

все же это гораздо приятней, нежели бы в пользу Петьки сложилась

удача. Он всегда тайно и ревностно завидовал молодцеватому ординарцу. Завидовал его холостяцкой беспечности, да что греха таить, был очень неравнодушен к пылкой красавице Анке. Будь он хоть

чуток помоложе да не имей на руках законной семьи, ни за что не

38

уступил бы сопернику молодуху.

Петька скорчил недовольную физиономию, подбросил золотой

перстенек на ладони словно орлянку и картинно опустил в верхний

карман гимнастерки. Так же спокойно допил липовый взвар, а остат-ки небрежно выплеснул через плечо. Его мучил один только нере-шенный вопрос: «Стоит ли посвящать командира в исключительную

биографию дорогого колечка или скрыть от греха подальше. Все-таки

что ни говори, но у вещицы родословная знатная, за такой, если слух

просочится, по всему свету гоняться начнут, вместе с руками оттяпа-ют. Не Кашкету, гаденышу, сопли размазывать о моем трофее, даже не

подозревает, скотина, что за ценность побывала в его шаромыжных

руках». И ординарец, не терпящим возражения тоном, с презрением

огласил свой не менее суровый вердикт:

– Много понимаешь, ишак, тебе только кобылам под зад загля-дывать, под хвостом золотые червонцы искать. Неужели вы всерьез

доверяете этому фармазону, Василий Иванович, он же в ювелирных

делах такой же знаток, как я в китайской грамматике. Ничего, дайте

срок, уж я-то не поленюсь, натаскаю гаденыша в сокровищах разби-раться, на всю жизнь за чужой спиной не схоронится, а память у меня

крепкая, еще поквитаемся.

– И чего ты, дуралей, ерепенишься, я денщику доверяю всецело,

– выступил на защиту Кашкета повеселевший Чапай и даже дружески

похлопал по плечу ординарца. – Он в этом деле толк понимает. Разве

забыл, кто пудовый клад в отбитом белогвардейском обозе разво-рошил? Для всех это был просто валенок, а Кашкет, не будь дураком, сразу просек, в чем секрет, и обнаружил вражеский схрон. Тебе бы

самому у него чуток подковаться, тогда, глядишь, в следующий раз

половчее окажешься. Сердцем чую, придется повторно к беляку

вылазку уже для возврата имущества делать. Мало того что военную

присягу нарушил, еще и в дураках оказался. Продул по всем фронтам

противнику, все позиции просвистал. Видно зря при себе в ординар-цах держу, так можно и до конюха дослужиться. Говорю же, теряю

друзей, и не только в бою, от этого на душе сиротливо становится.

39

Василий Иванович, сидя на скамейке, нарочито горестно зака-чался всем туловищем, и лицо его выразило неподдельную печаль.

Он взял в обе руки неотлучный бинокль и принялся рассматривать

верхушки дальних сосен, как бы давая понять, что одиноко ему сделалось в этой недостойной компании.

– Не продул, Василий Иванович, вы что же, во мне сомневае-тесь? – отреагировал на отчуждение комдива уязвленный по самолюбию ординарец. – Не хотелось говорить при этом ишаке, но

откроюсь. Говорю как на духу. Золотое колечко это в свое время

царским барышням принадлежало, тем самым, которых большевики

в Ипатьевском подвальчике в расход пустили. О настоящей цене этой

штуковины не Кашкету судить, бьюсь об заклад, подороже всего его

трофейного валенка будет. Вы эту шкуру не больно и слушайте, ведь

я до поры молчу про обозный трофей, еще надо посмотреть, кого

первым под трибунал подвести полагается. Ряшку такую отъел, что

на тачанке за неделю не объедешь, знаю ведь, на какие средства жи-ровать приспособился.

Кашкет, после всего услышанного, даже слегка поперхнулся

остатками взвара. В истории с обозным трофеем, разумеется, рыло

его крепко обвалялось в пуху, но ведь и Петьке кое-что перепало.

Две золотые чайные ложечки как с пенька отвалили ординарцу, не

считая денежных постоянных услуг. И все же более всего огорошило

упоминание о царском трофее. Про вырученные бриллианты, после

расстрела царской семьи, слухи до него, натуральным образом, ко-е-какие доходили. Однако предположить, что вот так ненароком вы-падет удача держать их в собственных руках, не мог позволить себе

даже в самых смелых фантазиях. Тем более пойди разберись, сколько

должно стоить снятое с венценосного пальчика украшение.

– Петро Елисеевич, не обессудьте, дозвольте еще разок поде-ржать в руках золотое колечко, – беспокойно засуетился Кашкет.

– Может, я второпях чего не приметил, дело ведь тонкое, требует

большого внимания. Вам всегда так не терпится, что нет никакой

возможности сосредоточиться, вникнуть спокойно, прицениться

по-настоящему. Царские ценности – это же мой профиль, никто в

40

целом мире вернее меня экспертизу не проведет, зуб даю, надежней

швейцарских банков сработаю.

– Я если разок подчекрыжу твой профиль, на всю жизнь царское

золотишко щупать руками заморишься, – доходчиво, очень убедительно предостерег денщика скорый на расправу жених. – Только

раскрой где-то варежку, живьем закопаю, даже у Фрунзе за пазухой

не схоронишься.

Василий Иванович за трудные фронтовые годы хорошо изу-чил прямой, бескомпромиссный норов своего ординарца, именную

шашку готов был выставить под заклад, что тот трепаться напрасно

не станет. Можно было не сомневаться без лишних расспросов, что с

колечком действительно связана непростая история и ценность оно

представляет куда как значительную. Видно не по зубам денщику

оказалась царская эта штуковина.

Поэтому комдив молча принял для себя единственно верное решение – непременно вмешаться и расплести этот загадочный ребус.

Но для начала достал из кармана галифе расшитый цветным бисером

кисет, не торопясь, прокуренными пальцами завернул козью ногу, сам задымил и предложил угощаться товарищам. Петька не соблаз-нился табачком от командирских щедрот, сославшись на бессонную

ночь и неважное настроение. Предлагать дополнительно дармовое

курево Кашкету, понятное дело, никому не пришлось. Он проворно

соорудил, величиной с добрый огурец, самокрутку, в которую вме-стилось почти полкисета отборного табака, и зачадил, как могучий

Везувий.

– Ты брехать-то бреши, да не заговаривайся, – начал провоци-ровать ординарца комдив. – Двух недель еще не прошло, как наба-ламутил с продажей кобылицы генерала Деникина, всю пулеметную

роту на уши поставил. Никаких уроков для себя не извлек, не пока-ялся, новую комедию с громкими именами начинаешь разыгрывать.

Только я тебе не придурковатый калмык с пулеметной конюшни, враз

осажу, напрочь забудешь не только про перстень, но и про шнурки

царских барышень. Ты аль взаправду свою Анку царевной объявить

41

вознамерился, совсем от любви одурел? Может, и себе император-скую корону в кузнице у Алексея Игнатьевича втихаря забабахаешь?

Советую почаще спускаться на озеро, остужать свою жаркую голову, не ровен час на корню запылает она.

Петьке сделалось неимоверно досадно. Он не обиделся, когда

шаромыга Кашкет обмишурился с золотым перстеньком и не признал

в нем дорогую вещицу. Но совсем не по делу засомневался Чапай в

чистосердечно раскрытой истории происхождения золотого трофея, обидно было выслушивать унизительное недоверие любимого командира. К тому же приплел для чего-то кобылу генерала Деникина, которую ради хохмы за пару царских червонцев впарил растяпе ко-нюху из пулеметной роты, может даже и калмыку, кто его знает. Так

ведь сам потом и признался комдиву, что для успешного торга приплел генеральскую масть. Здесь же совсем иной коленкор. Перстенек

этот, без всякого сомнения, на пальчиках царской дочурки блистал.

Дорогущая вещь, не может быть по-другому, и нет ничего плохого, что теперь украсит Анкину подвенечную ручку. Пускай всем станет

завидно, что невеста моя достойна любых, даже царских регалий.

– Ей-богу, Василий Иванович, – преданно присягнул командиру

Петруха и рванул непроизвольно ворот гимнастерки, обнажив густо

поросшую рыжей курчавиной грудь. – Мы с брательником и не такие

дела проворачивали. Если он поставил на обмен золотую вещицу, с гарантией царского происхождения, можно принимать без всяких сомнений. В нашем роду своих надувать не положено, за такие

шалости крепко умеют наказывать. Я про его кружева знаю много

чего, стоит только капелевцам тихонько шепнуть, свои же офицеры к

стенке поставят. Не вчера на свет народился. Братан у меня на таком

кукане сидит, что баловаться ни за какие коврижки не станет.

– Ты давай не бузи, – потребовал Чапай, – толком рассказывай, все по порядку. Откуда взялось это кольцо, как к беляку попало и

причем здесь венценосные барышни. Что ты за человек такой, вечно

в какой-то дряни по собственной дури изгадишься. Дело, скажу, не

шутейное, болтаешь языком что ни попадя, совсем башкой соображать разучился. А ну как в штабе у Фрунзе дознаются про геройства

42

твои да про царские украшения, нам здесь всем контрразведка такой

подвальчик устроит, что Ипатьевский легкой разминкой покажется.

Не примут в расчет ни твои, ни мои геройства, не посмотрят даже на

боевые ранения.

После наметившейся перспективы оказаться в армейских за-стенках, ординарец маленько притух, по-шустрому сообразил, что

последствия действительно могут оказаться не очень радужные.

Он подтащил к себе бисером расшитый кисет, достал из кармана

собственную осьмушку газетной бумаги и неспешно завернул козью

ногу. После первых затяжек по телу волной прокатилась легкая

блажь, предвестница душевного успокоения, и Петька начал покорно колоться.

– Что тут долго рассказывать, – в святой простоте развел

руками бесхитростный воин, – обыкновенная фортуна. Колечко

царское Митька затрофеил у недавно казненного комиссара, который принимал личное участие в расстреле императорской семьи.

Братан мой, слово даю, в пленного комиссара не стрелял, его белые

офицеришки порешили. Митьке пришлось только продырявленное

тело закапывать и, понятное дело, приглянул для себя трофейное барахлишко. Сапоги на скрипучем ходу присмотрел и кожаный френч, почти как у Фурманова. Он, дурачок, чуть было этот фасон на ведро

прошлогодней картошки у знакомого мужика не сменял. Слава богу, седло решил обновить, вот кожа в срочном порядке и понадобилась.

Распорол подкладку штыком от винтовки, а из-под нее золотишко по-сыпалось. Видать много чего интересного было на барышнях царских

навешано.

Братан под секретом показывал мне золотой образок двухсто-ронний. С одного боку Богородица эмалями нарисована, с другого

– молоденькая царская дочь улыбается. Окажись на руках у меня еще

пара обменных гранат, вместе с кольцом и золотой образок прихватил бы. Митька обещал не спешить до поры, придержать золотую

вещицу. После боя поправлюсь с трофеями и, глядишь, махну через

фронт за обменом. Царевну спилю, а образ Матери Божией пускай

Аннушка на груди своей носит, на войне пригодится, от пули лишний

43

раз в бою сбережет. Оно понадежней Фурмановских красных косы-нок окажется. Хотя перед большевистским наганом, в расстрельном

подвальчике, тонка кишка даже у Пресвятой Богородицы оказалась.

История, которую поведал однополчанам Петька, произвела

должное впечатление. Уже никто не сомневался, что перстенек этот

действительно царского происхождения и цена ему даже трудно

представить какая немалая. Некоторые вопросы, конечно, возникали в связи с жестоким расстрелом законной обладательницы золотого трофея, но как говорится, «бабушка с возу, а мы с песнями дальше

поехали».

– Дай-ка сам посмотрю на штуковину эту, – после некоторого

раздумья деловым, рассудительным тоном потребовал Василий

Иванович и потер в нетерпении шершавые ладони. Физиономия

Чапая при этом сделалась почти как у знаменитого Карла Фаберже, правда без академической седой бороды, но зато в лихой папахе из

отборного бухарского каракуля.

Комдив дождался, когда ординарец извлечет из верхнего

кармана своей гимнастерки царское колечко, и бережно принял в

дрожащие руки золотое, с сверкающим камнем дамское украшение.

Так же, как и все многоопытные люди, Чапаев попробовал в руке на

вес ювелирное изделие, кивком головы выразил полное удовлетворение, покрутил со всех сторон и посмотрел на свет для чего-то.

Несколько раз по-кашкетовски то приближал, то удалял колечко от

глаз, но, положа руку на сердце, не обнаружил в нем никаких внеш-них признаков царского достоинства.

«Баловство, оно и есть баловство, – заключил про себя после

тщательной экспертизы комдив, – у моей супружницы побрякушка

ничуть не хуже на пальчик нанизана».

Единственная, заслуживающая серьезного внимания мысль, посетившая командира во время осмотра трофея, состояла лишь в

том, что Анке, пожалуй, не следует носить перстенек, снятый с руки

убиенной барышни. Как ни ряди, но мародерство больно уж гряз-ное дело и завсегда возвернется расплатою. Вряд ли это кровавое

44

приключение с царским колечком ограничится расстрелом одного

только казненного белогвардейцами комиссара, такая ниточка не

затеряется. О чем тут же, без всяких лукавых затей, поведал своему

фавориту.

– Честно скажу, Петька, не нравится мне вся эта канитель. Чую

нутром, что добром твое дело не кончится. Нехорошо, что золотое

кольцо с безвинно или пусть по заслугам убиенной барышни содра-но. Смерть, она метки черные ставит, за расстрелянным комиссаром

обязательно кто-то следом подтянется. Наши деды, хотя и приносили

добычу с войны, но сами никогда ее на себя не напяливали, худой

приметой считалось. Так что радоваться особенно нечему. Никогда

ведь толком не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Бывает, что

иной раз лучше по доброй воле отказаться от свалившегося на голову барыша, чем потом разделять чью-то горькую участь.

Надо сказать, что справедливые опасения комдива, так или

иначе, посещали и беспокоили бесшабашного ординарца. Он и сам

хорошо понимал, что негоже возиться с барахлишком казненной де-вицы. Одно дело – гибель воина на поле сражений, но совсем иная

закваска, если убиение человека под стенкой случается. Здесь могут

завязаться такие проклятия, что потом никакими молитвами, полчи-щами загубленных душ не искупятся. И еще не известно, сколько кровушки отворится после той живодерни, что случилась в Ипатьевском

гиблом подвальчике.

– Я вот как считаю, – огласил командир, после некоторых раз-мышлений, свой заключительный вердикт. – Правильно будет, если

вы почаевничаете здесь без меня, а я к озеру до ветру схожу, обдумаю

наедине сложившееся положение. В таких делах не следует к чертям

на рога торопиться. А ты носа не вешай, – ободрил Чапай приуныв-шего ординарца, – и не смей, повторяю, приниматься учить денщика

ремеслу золотарному. Чтобы мне потом не пришлось тебя самого из

геройского ординарца в плешивого ювелира перелицовывать.

Василий Иванович, лениво ломаясь, поднялся из-за стола, хмыкнул в подкрученные усы и так же лениво продемонстрировал

45

боевым товарищам «потягушки». Потом примерил на мизинец левой

руки мелкое дамское колечко и для чего-то принялся рассматривать

его в перевернутый бинокль. Долго и внимательно вникал в уда-ленный оптическим прибором перстенек, наконец резко, как будто

решил для себя что-то очень важное, отстранил неотлучный бинокль

и со словами «не балуйте здесь без меня» и с очень загадочной физиономией торопливо направился по натоптанной тропе к древнему

озеру. Вездесущая собачонка, труся дробной кавалерийской рысцой, увязалась было за ним, но Кашкет предусмотрительно возвернул ее

легким похлопыванием ладошки о собственную коленку.

Не раз и не два вспоминал потом комдив, как, спускаясь по

крутому береговому откосу, он неожиданно ощутил небывалую легкость, как будто невидимые ангелы закружили его на крылах своих.

До сладострастия захотелось увлечься этим дивным кружением, довериться невесомости и отчалить в упоительно влекущую даль.

Возникло приятное осознание, что он готов, что жаждет плотского

перевоплощения, очарованный легкостью ангельского парения.

Буквально волевым, сабельным махом он вырвал себя из стихии по-тустороннего наваждения, возвернулся в реальность и тяжело присел на заветную ольховую корягу, у самой кромки воды. При этом

две скучающие жабы, быть может, душевно проводившие время на

первом в своей жизни любовном свидании, шарахнулись в разные

стороны.

«Вот так, наверное, умирают или сходят с ума», – подумал изрядно напуганный Чапай. И еще подумал, что это скорее всего одно

и то же.

Комдив извлек из глубокого кармана габардиновых галифе

неотлучный мобильный телефон вместе с глаженым носовым платком, пропахшим терпким табачным настоем. Немного переведя дух, обтер сухим батистом лицо и на какое-то время замешкался в нерешительности. Машинально почесал стриженный под ежик затылок, потрогал себя за усы и принялся рассматривать серебряные кнопки

на полированной телефонной трубке.

46

Необходимость обратиться за помощью к Создателю, буквально пару минут назад, вот только что, сидя за командирским пеньком, представлялась абсолютно понятной, не вызывающей ни малейших

сомнений. Только Он мог безошибочно установить подлинность

Петькиного трофея и дать единственно верный совет, как следует

распорядиться золотым перстеньком, без печальных для пулеметчицы Анки последствий. Теперь же, после занятия позиции на ольховой

коряге, начали одолевать нехорошие подозрения. Чего доброго, у

Всевышнего запросто может сложиться ложное впечатление, будто

дивизия не за пролетарское дело героически борется, а втихаря про-мышляет бандитским разбоем, золотишко по собственным карманам

распихивает.

«Впрочем, наверняка Он все уже знает», – по здравом размышлении заключил Чапай и твердо набрал известный лишь ему одному

ключевой девятизначный номер.

Фактически еще не были нажаты последние четверки, как в

трубке с готовностью ответили. Можно относиться к этому как угодно, но привыкнуть к подобным канканам, увы, невозможно. Создатель

без всяких предварительных расспросов, со старта обрадовал:

– Я, Василий, в чужих сокровищах не разбираюсь и, по счастью, сколько помню, никогда не стремился к ним. Должен тебя разочаро-вать, на небесах несколько иные, более скромные представления о

подлинных ценностях, они вовсе не связаны с железяками и цветными каменьями. Не раз уже говорил тебе, что все самое дорогое

находится в самом человеке, но вы не желаете соглашаться с этим, обманываете себя, постоянно выдумываете богатства какие-то смехотворные. Это оттого, что к вашим богатствам дорожка под горку

накатана и путь на удивление скор. Мучительно прекрасна дорога к

немеркнущим сокровищам, сокрытым в каждом из вас. И те соиска-тели доблести, которые с дерзновением преодолевают сей славный

маршрут, воистину делаются как боги, они по праву занимают почетное место в наших первых рядах.

– Вы даже слова не дали сказать, а уже целую лекцию прочитали

47

и все за всех порешали, – выразил справедливую досаду Василий

Иванович. – С Вами же невозможно нормально беседовать. Вот не

припомню, честью полного Георгиевского кавалера клянусь, чтобы я

когда-нибудь тосковал по царским сокровищам, поэтому для чего же

упрекать меня в несуществующих слабостях? Готов согласиться, что

иногда нарушал Божьи заповеди, но гоняться по фронтам за бабскими украшениями мне и в голову никогда не пришло бы. Вы же знаете

не хуже меня, что ординарец сменял золотой перстенек на четыре

гранаты и получил заверение о его принадлежности дочери Николая

Второго. Петькин двоюродный брат, клятвенно заверяет, что колечко потянул казненный белогвардейцами комиссар, участвующий в

расстреле царской семьи. Вот я и звоню с открытой душой, чтобы

предъявить лично Вам эту злополучную штуку. Хотелось услышать

авторитетное мнение – действительно ли трофей принадлежал царской особе и, главное, как поступить с ним сегодня по совести?

– Ты, Василий, оставайся минутку-другую на связи, не выключай

телефон, мне необходимо в срочном порядке сделать кое-какие распоряжения, – довольно неожиданно, без должной реакции на более

чем сенсационную просьбу комдива, объявил Создатель.

А в трубке между тем запел по нарастающей грудным задушев-ным басом Федор Шаляпин, затянул покорившую весь белый свет

«Дубинушку». Грустный, былинный ее лад чудесным образом вызывал из залежей прошлого таинственные истоки великой мистерии

«Матушка-Русь», задумчиво воспевал ее небесное заступничество.

Оставшись наедине, Чапай принялся сокрушаться, что по собственной дурости вляпался в это, как теперь представлялось, отнюдь

не развлекательное приключение. Не следовало, конечно, затевать

бестолковое разбирательство Петькиных подвигов и тем более

не следовало беспокоить Всевышнего. В конце концов, эта бодяга с

царским колечком касается одного только ординарца, ему самому и

расхлебывать. Своих забот, не терпящих безотлагательных действий, готов хоть кому одолжить, а вынужден чужие прелести на виражах

заворачивать. Вот уж воистину «черти чем» приходится заниматься.

48

Между тем Всевышний не замедлил, не прошло и полминуты, как в трубке послышался Его мягкий, баритоновый речитатив:

– Когда бы ты, Василий, только и делал, что гонялся по фронтам

революции за чужими сокровищами, мы бы с тобой, уж поверь, не со-званивались. Для таких лиходеев другие, специальные службы имеются. Поразмышляй на досуге и постарайся понять Меня правильно.

Ты знаешь, вот эти две жабы, потревоженные недавно тобой, бывают

счастливее многих богатых людей, и только потому, что им ничего

не известно про ваши смехотворные ценности. И пожалуйста, перестань трепаться, ухлопали ни в чем не повинную девушку и теперь

начинаете из ее личных вещей раздувать богатства несметные. Такое

колечко порядочному человеку и в руки брать стыдно должно быть.

Ничего, кроме сожаления, в моем разумении, эта история не вызывает. Я, тем не менее, только что сделал кое-какие запросы, обожди

самую малость и узнаешь мое окончательное ко всему отношение.

Создатель опять растворился в эфире, а Василий Иванович

нутром почуял, что ничем хорошим этот балаган не закончится.

Принятое решение окажется каким-нибудь особенно каверзным, несущим неизбежную расплату за содеянную оплошность. Ждать пришлось довольно долго, но вот в трубке опять послышался знакомый, почти уже родной баритоновый речитатив:

– Наверное, тебя это несколько удивит, драгоценный дружище, но коль скоро горишь благородным желанием досконально

разобраться с дорогим золотым перстеньком, а заодно, полагаю, и с

вашей любимой мировой революцией, с радостью спешу на подмогу.

В связи с этим обязуюсь организовать тебе теплую встречу с самим

императором Николаем Романовым. Очень рассчитываю, что по

русским обычаям обласкаетесь в распростертых объятиях, посидите

мирно за чаркой, душу друг дружке откроете. Заодно настоящую

цену дамскому украшению сложишь, надеюсь, что и распорядишься

колечком по совести.

После этого, более чем неожиданного предложения Василий

Иванович не на шутку разволновался, не только спина, но и пятки

49

взопрели. Перспектива подобного рандеву, даже при сквозном че-репном ранении, едва ли могла прийти Чапаеву в голову: «Неужели

Всевышний настолько озверел, что принял подлое решение отправить геройского командира в расход, устроить ему свидание с

Николаем Вторым на том свете. Не напрасно чуяло сердце, что дело

одним только приставленным к стенке комиссаром не ограничится.

Откровенно признаться, не ожидал подобной засады от небесного, как вроде бы казалось, заступника».

Из последних усилий, сохраняя подобающее Георгиевскому кавалеру спокойствие, комдив помаленьку начал включать задний ход:

– Хочу заявить, Отче наш, что мне и в родной дивизии вовсе не

надоело. Я за чужими спинами от смерти никогда не таился, готов

нести перед Вами любую ответственность, но много осталось всяких

дел неоконченных. С беляками следует до конца поквитаться, достаток надежный для личного состава обеспечить, о чем не раз обещался бойцам перед строем. Задумано много чего, разве все перечтешь.

Детишек неплохо бы еще в дом навести, вырастить, на ноги поставить

и больно внуков дождаться мне хочется. Может, пусть пока обождет, пускай не торопится убиенный Ваш царь Николай. Время придет, обязательно свидимся, а с перстеньком и без него разберусь, оно мне не

больно и надо-то, все одно что лошади зеркало.

В телефонной трубке отчетливо слышалось, что у Создателя

работает параллельная мобильная связь. Складывалось впечатление, будто Он разговаривает ещё с другим абонентом, по какому-то

специальному каналу. Разборчиво прозвучало, как небесный Отец

сделал строгие распоряжения, перевел дыхание и не допускающим

возражения тоном объявил красному командиру свой верховный

вердикт:

– Имей в виду, что царь Николай никакой не наш, но только и

исключительно ваш венценосный государь, не следует беспечно

швыряться своими кумирами. И в расход, хорошенько запомни, мы

никогда никого не пускаем. Вы с подобными нежностями и без нас

успешно справляетесь, кого угодно этой страсти обучите. И вот тебе

50

Мое твердое решение – встречу организую сегодня же, без всяких

ненужных отсрочек. Вечером, как только начнет смеркаться, к вам

в Разлив обыкновенным манером прибудет на ужин великий князь

Николай Второй, из дома Романовых. Вы уж примите его со всей подобающей щедростью, проявите любовь и радушие. Как знать, быть

может и он когда-нибудь отблагодарит тебя своим теплым участием.

А чтобы дружеская встреча удалась с полным блеском, пришлю за

компанию с ним отчаянного народовольца, студента Ульянова Сашу.

Того самого, что пакетик взрывной мастерил, для метания в царя

Александра Освободителя, то есть в драгоценного батюшку последнего императора. Им давненько пора бы уж повстречаться, объясниться друг с дружкой, обменяться взаимным прощением. Нескучным, полагаю, сложится нынешний вечер в Разливе. Рассчитываю, что, по

вашим правилам, еще и магарыч выставишь Мне за такое редчайшее

удовольствие.

Еще больше разволновался Василий Иванович, еще жарче

взопрела спина, как сабля в ножнах забряцали зубы. Проще было

вообразить себя порубанным шашкой в бою, нежели представить

эту дикую встречу с черти как воскресшими персонажами. Каким

фасоном, с какими почестями следует принимать да еще и беседовать с убиенным царем плюс с удавленным братом вождя мирового

пролетариата, комдив не понимал, просто упирался башкой, словно

в задницу сивого мерина.

Познакомиться с Александром Ульяновым перспектива, некоторым образом, заманчивая, ведь это же родная кровинушка товарища Ленина. Но тогда злополучный ужин приобретает откровенно

политическое оформление и не может, просто не имеет права состояться без партийных приветствий товарища Фурманова. В против-ном случае, все будет выглядеть как прямое посягательство на его

непосредственные комиссарские полномочия. И опять упираешься

в задницу – ведь ни под каким видом нельзя посвящать комиссара в

свои тайные связи с Создателем. Стуканет громче дятла, засранец, в

штабе армии контрразведка мигом подключится, сплетни потянутся, вся жизнь пойдет под откос.

51

– Не переживай, Василий, с такими гостями не бывает много

хлопот, – подоспел на подмогу Создатель. – Это все господа обра-зованные, при хороших манерах, они сами придумают, как и о чем

говорить, празднословить не станут и покинут вас в самый подходящий момент. Между прочим, Я и не подозревал, что в связях с

Создателем есть что-то постыдное, требующее особой секретности.

Если не со Мной, то с кем же тогда можно дружить и общаться с открытой душой? Неужели твои комиссары вернее, надежней Того, Кто

сотворил целый мир и снисходительно наблюдает все ваши шалости.

Как всегда, обижаешь Меня, Василий. Впрочем, не привыкать, Я не

в претензиях, люди редко умеют платить благодарностью. Сын Мой

частенько вспоминает про вас, иногда и с любовью. Плохо ведь не то, что безвинно распяли Христа на Голгофском ристалище, плохо, что

имя Его продолжаете пинать и доныне. Однако прощаться пора, как

всегда масса дел неотложных. Не скучай без Меня, не робей, нет-нет

да позванивай.

Никогда еще беседа с Всевышним не оканчивалась для комдива

так безнадежно недосказанно, с таким набором безответных вопросов. Что это за идиотская затея такая – душевно отужинать с давно

убиенными персонажами. Здесь или проверка на пролетарскую

прочность, или прямое глумление, скорее всего, по причине тупой

безнаказанности. В любом случае, затеянный Создателем вечерний

шабаш с благополучно отошедшими в мир иной фигурантами никак

не вписывался в принятые нормы уважительных товарищеских

отношений.

Оставшись один на один с веселой перспективой провести су-масбродный вечер в окружении воскресшего царя и ожившего бом-бометателя, Василий Иванович порядком взгрустнул. Тоже ведь какая-то несусветная дикость, кому нужны эти дурацкие встречи, когда

события давно уже позади и все одно ничего изменить невозможно.

Между тем отступать было некуда. Создатель своих решений никогда

не меняет и в этой части надеяться на чудо не приходится. Гости обязательно явятся, и что в результате должно получиться, Чапаев, при

всей своей многоопытности, не понимал, не мог свести воедино. Все

52

вместе не добавляло ни задора, ни оптимизма.

«Дернул же меня черт ввязаться в эту идиотскую канитель с

Петькиным трофейным кольцом, – опять огорченно принялся сокрушаться комдив, – уж лучше бы я не прикасался к нему и ничего не

знал о его царственном происхождении. И все эта сволочь, Кашкет, с него начались неприятности, отправлю скотину в окопы, глядишь, под пулями хоть немного ума наберется. Не сообщи он про подвиги

ординарца, не было бы никаких содранных с убиенной царевны пер-стней и дурацкой встречи с давно отошедшими в мир иной господа-ми тоже ведь не предстояло бы».

Чапай с раздражением посмотрел на мизинец, и к великому удивлению своему, кольца на пальце не обнаружил. Василий

Иванович даже замотал головой, как свирепеющий бык или как будто

одолел полкружки матерого самогона. Он жутковато огляделся кругом, перешарил глазами песок вблизи ольховой коряги, но и там не

обнаружил пропажи. Хотя голову мог дать на отсечение, что буквально секунду назад перстенек блистал на его мизинце.

«Этого мне только недоставало», – справедливым негодованием

начал заводиться комдив. Звериное чутье безошибочно определило, чьим неусыпным радением состряпано это паскудное дело. Ко всем

предстоящим вечером напастям не хватало еще и скандала с ближайшим помощником. Он тут же решительно полез в карман галифе за

мобильником. И надо же такому случиться, телефон на опережение, как бы в насмешку, нагло заиграл ненавистный уже «Интернационал».

– У аппарата, весь во внимании, Отче наш, – как ни в чем не

бывало бойко отрапортовал Чапай и насторожился в ожидании очередного подвоха. По такому раскладу смешно было рассчитывать

на что-нибудь благополучное. Однако, на всякий случай, стал краем

глаза наблюдать за мизинцем, со слабой надеждой, что сейчас, каким-нибудь незаметным манером, злополучный трофей возвернется

на законное место.

– Про кольцо, Василий, забудь, – безо всяких предисловий, словно сабельным махом отрезал звонивший. – Ты же сам пожелал

53

разобраться по совести. Рассуди, положа руку на сердце, ведь это

единственное, что у них от земной жизни осталось. Нельзя отбирать

у людей последнюю память, у вас даже последний табачок принимать

не положено. К тому же, как ты сам понимаешь, всякое преступление

неотвратимо влечет за собой череду неизбежных расплат. Правильно

будет ограничиться недавно поставленным к стенке комиссаром, для

чего пополнять этот скорбный ряд. Так что призываю тебя к милосер-дию, и тогда ты узнаешь, что иногда потерянная вещь бывает дороже

самого вожделенного приобретения. Постарайся не злобиться и не

серчать на Меня.

На этом Создатель категорически вырубил мобильную связь.

Василий Иванович без привычного энтузиазма ретировался с

ольховой коряги. Постоял какое-то время в нерешительности на прибрежном песке, искушаемый горячим желанием вышвырнуть в озеро

ненавистную телефонную трубку, но совладал с собой и тяжелым

ходом направился к давно уже поджидавшим у командирского шалаша однополчанам. С неохотой взбираясь по береговому откосу, он

невольно вспомнил воздушное кружение легкости, с которым совсем

недавно спускался к озеру. Наверное тогда уже это был недобрый

знак, решил для себя комдив, и еще сообразил, что жизнь весьма

капризная девка и не всякое легко начавшееся дело предполагает

удачный исход.

По итогам своего довольно продолжительного отсутствия

Чапаю предстояло каким-то щадящим образом преподнести ординарцу правдоподобную версию пропажи свадебного подарка. Если

сейчас подойти к столу и выложить правду, что это своевольный

Создатель умыкнул царское колечко, сообщение будет выглядеть до

неприличия бессовестно. Петька ни за что не поверит и решит, что

командир зажилил дорогую вещицу. Эта несправедливость более

всего угнетала комдива.

Кроме прочего, ему предстояло сделать необходимые распоряжения по организации сегодняшнего идиотского ужина. Объяснить

прибытие экзотических гостей без посвящения в свою тайную связь

54

с Создателем, понятное дело, уже наверняка не получится. Но как

преподнести эту пикантную новость без явных признаков очевид-ного умопомешательства, Чапаев не представлял. Поэтому Василий

Иванович рассудил отложить все разборки до вечера, с надеждой, что, после самого явления злополучных гостей, многое должно разрешиться самим собой.

На подходе к центральному пеньку Чапая приветствовала вертлявая собачонка, которая, радостно подвизгивая, так и норовила

чиркнуть хвостом по хромовому глянцу генеральских сапог. Комдив

дружелюбно присел на корточки, взял псинку на руки, погладил, легонько потрепал ее теплое тельце и от всей души позавидовал

собачей безмятежности. В связи с чем вспомнил справедливое замечание Создателя, что иная болотная жаба бывает счастливее многих, отчаянно озабоченных своею персоной людей.

Присев на скамью к ожидавшим в нетерпении сослуживцам, он пустил собачонку на волю и нарочито беспечно заявил, что с царским кольцом все в порядке, оно, по его разумению, действительно

принадлежало венценосной дочурке, но есть еще один деликатный

момент, о котором Петька узнает лишь вечером.

Надо заметить, что намек на какой-то деликатный момент не

оказался для ординарца полным сюрпризом. Одно только необъяснимо долгое отсутствие командира вызывало справедливые подозрения, не говоря уже о всем услышанном далее.

– Сегодня вечером к нам в Разлив пожалуют на ужин необыкновенные гости, – многозначительно объявил Василий Иванович.

– Наберитесь терпения, люди прибудут очень издалека и очень

почтенные, они помогут досконально разобраться с Петькиным драгоценным трофеем, и похоже, что еще многое с чем. Судя по всему, вечер обещает сложиться не скучным, предвижу заранее, он доставит немало приятных волнений и, похоже, неизгладимую память на

будущее. В связи с этим принимайте к немедленному исполнению

мой командирский наказ. Денщику поручаю подготовить полную

комплектацию для варки рыбацкой, по высшему классу, ухи, такой, 55

что у казаков исстари «царской» зовется, и побеспокоиться насчет

доброго первача. Только не такого, каким угощались на прошлой недели, после чего у меня двое суток башку отворачивало. Если командира подобной гадостью почивают, представляю, каково рядовым

красноармейцам приходится.

– Удивительное дело, мне вообще показалось, что нам ненароком казенку из Смирновских запасов подсунули, – мгновенно отреагировал на синем глазу прощелыга Кашкет. — Может, раки попались

не очень съедобные, меня ведь тоже немного подташнивало.

– А ты, Петро Елисеевич, – не обращая внимания на дичайшую

ложь денщика, продолжил отдавать поручения комдив, – уж будь

добр, приведи себя в надлежащий порядок, больно вид у тебя последнее время какой-то совсем затрапезный. Ты кто таков есть? Ты

есть боец Красной Армии, к тому же личный мой ординарец, прямо

скажем, живой пример для всей пролетарской дивизии. Сходил бы на

озеро, что ли, побрился, помылся как следует, на нюх не переношу от

бойца кобылячьего запаха. Пора, знаешь, становиться благороднее, что ли, мы же за чистую, светлую жизнь сражаемся в огне революции.

«Интересная канитель получается, – подумал про себя ординарец, – у командира совсем чердак прохудился. Сколько мы этих

благородных за штабом к стенке поставили, а теперь самим благородными сделаться сдуру советует, чтобы и нас следом, под стенкой, как кур перехлопали. Если так дальше дело покатит, наши с Чапаем

дорожки и впрямь разойдутся».

– Так ведь были же в России господа благородные, Василий

Иванович, – напомнил для ясности отнюдь не смутившийся ординарец и небрежно извлек из кармана галифе такой же, как и у Чапая, расшитый бисером кисет. – Много было, выходит зря мы усердствовали, может, следовало оставить горстку знатных персон для приплоду?

Хороший хозяин завсегда оставит пару добрых гусей на развод.

– Ты поболтай у меня, башка бестолковая, – не замедлил осадить пустобреха Чапай, – благородные разные бывают. Мы из пролетарской и крестьянской бедноты таких защитников революции

56

вырастим, что царским гвардиям и не мечталось. Белые офицеришки

к нашим новым лихим командирам и в денщики не сгодятся. Разве

что Кашкету в подручные, самовары или сапоги гуталином надраи-вать, – легонечко юморнул, похлопывая по плечу денщика, Василий

Иванович.

Петька мастерски соорудил из газетной осьмушки заготовку

под «козью ногу». Не торопясь заправил ее отборным сухим табаком, придирчиво осмотрел со всех сторон, провел, где требовалось, влажным языком и чиркнул для запала своими же спичками. С наслаждением задымил, прищурил глаз и философски заметил:

– Трудновато будет из пролетарской бедноты благородных

бойцов для мировой революции вырастить. Это же каждому дуралею

суконные портки подавай, рысаков дорогих да золоченые сабли с

эполетами выложи. Потом французскому языку обучи, обучи красиво

из бокалов шампанское пить да с бабами по-кавалерскому обходиться. Денег на все это уйма пойдет, заморишься даже считать сколько.

В нашем полку, при старом режиме, поручик благородный служил, так у него один только золотой портсигар дюжину тельных буренок

стоил. Представляете, если в нашей дивизии за каждым красноар-мейцем по дюжине рогатой скотины в атаку подымется, перед таким

македонским нашествием любой противник дрогнет, без боя лапы

вверх задерет.

Василий Иванович даже не предполагал в своем фаворите

таких виртуозных полетов разгулявшейся фантазии. Наверное, не

только Кашкету, но и вертлявой собачонке ненароком подумалось, что это от крепкого самосада мозги ординарцу заклинило. Комдиву

же ничего не оставалось, как только хмыкнуть себе в порыжевшие

от табачного дыма усы, почесать за каракулевой папахой затылок и

выдать ординарцу строгий наказ:

– Балаган прекратить, нечего здесь дурачком представляться, немедленно отправляйся в расположение выполнять боевое задание. Найдешь в пулеметной роте кашевара Арсения, закажешь от

моего имени добрых харчей для вечернего сабантуя. Обязательно

57

раздобудь зернистой икорки и балычка осетрового, впрочем, тебя

ли учить, не впервой застолье справляем. А вечером, при полном

параде, пожалуйте вместе с Анкой в Разлив. Высокое благородие, которое нынче заявится, без прислуги жрать не приучено. Пущай

пулеметчица подсобит у стола, выпишет гладкой задницей перед

знатной публикой наши ядреные кружева. Разговоры закончены, всем приступать к исполнению.

Петька с готовностью вихрем поднялся из-за стола, сделал под

козырек и строевым шагом поспешил к коновязи исполнять командирский наказ. В одно касание метнул свое крепкое тело на жующего

сочную зелень коня, дал ему шпору, и тот, сплюнув зеленую пену, на

рысях помчал седока.

Между тем отсутствие золотого перстенька и сомнительные на-меки на каких-то необычайных гостей не очень грели ординарцу мятежную душу. Подозревать комдива в крохоборстве до сегодняшнего

дня не было серьезных причин, но ведь люди меняются, разные приходят на дворе времена. Тем более что в последний месяц с Чапаем

творится что-то явно неладное. Часто бывает задумчив, зачем-то

уединяется и все больше с ехидством улыбается, как будто знает и

таит в себе что-то. В любом случае, если зажилит колечко, ни за что не

спущу, обязательно поквитаюсь. То ли коня, то ли шашку упру среди

ночи. Я ему не Кашкет, не привык в дураках оставаться.

Вот в таком боевом настроении чапаевский любимец проследовал в расположение родной дивизии.

58

ГлАВА ТРЕТЬя

Любознательному читателю, дабы проникнуться героикой тех

знаменательных лет, полагается твердо усвоить, что легендарная

Чапаевская дивизия представляла собой не совсем обычное армейское формирование. Дивизия, разумеется, была ударной передовой

группировкой и принимала активнейшее участие во всех фронтовых

баталиях, но она еще была и особого рода учебно-тренировочной

базой, на которой верховное командование отрабатывало самые

смелые задумки не дремлющей стратегической мысли. Попросту говоря, не в абы какой воинской части выпала удача нести почетную

службу Петьке Чаплыгину.

В штабе дивизии ни на минуту не затихал широкий поиск

свежих идей, отвечающих задачам торжества мировой революции.

Любой штабной писарь пребывал в постоянной готовности выдавать

на гора фантастические проекты, в сравнении с которыми все старые

военные доктрины отступали на задний план. Самое пристальное

внимание уделялось созданию и освоению новейших образцов со-временного оружия с небывалой поражающей мощностью.

Чего стоила одна только грандиозная программа, развер-нутая на базе второй экспериментальной конюшни, под руководством известнейшего селекционера-новатора Розенблада Моисея

Христофоровича. Исследователи, что называется, со дня на день

ожидали появления на свет уникального потомства из-под каурой

красавицы Насти, которое должно было положить начало элитной

породе длиннотуловищных боевых рысаков с багряными хвостами и

гривами. На хребтинах этих знатных чудо-коней свободно сможет раз-мещаться от четырех до семи хорошо вооруженных красных бойцов.

Предполагалось на крупах несокрушимых богатырей закреплять по

станковому пулемету, в результате чего практически возникал без-рельсовый бронепоезд, способный в глубоких тылах сокрушить и де-морализовать любого противника. Уже композиторы написали, а духовые оркестры на память разучили специальный марш победителей

59

для приветствия ожеребившейся Насти и серьезно ставился вопрос

о сооружении героине при жизни бронзового изваяния.

Параллельно разрабатывалось сразу две модификации удар-ных комплексов, для дневного и ночного ведения боевых действий, с применением никелированных автомобильных фар. Некоторые

сожаления вызывало досадное обстоятельство, что фар пока еще им-портного производства, завезенных с империалистических фабрик

до неприличия прогнившего Запада. Хотя для критических ситуаций, во время буржуйских экономических блокад, не исключалась возможность использования доморощенных керосиновых фонарей.

Моисей Христофорович бесконечно гордился своим уникальным победоносным детищем и повергал в смятение даже бывалых

корифеев военного искусства. Командование деликатно торопило

генерального конструктора, но тот был упрям, как египетский фараон, и непоколебимо стоял на своем, дескать, дайте срок, мы еще

утрем сопли этой белогвардейской сволочи, покажем им, где даже

раки не шибко зимуют.

В непрекращающемся академическом поиске, в азарте делового соперничества никто не хотел уступать. Поэтому в четвертой

краснознаменной конюшне немедленно развернули свой научный

плацдарм под руководством корифея недремлющей ветеринарной

мысли Коценбаума Александра Соломоновича. В обстановке стро-жайшей секретности, огородив конюшню тремя рядами колючей

проволоки, отечественного, без сомнения, производства, там при-ступили к выведению уникальной ахалтекинской породы недюжинных боевых коней о семи ногах.

Лазутчики из второй экспериментальной конюшни ухитрились

под покровом ночи пробраться к тусклому оконцу денника и разглядеть под светом лампы «летучая мышь» всамделишную пятую ногу, откровенно просматривающуюся под брюхом известного всей дивизии буланого производителя Герострата. Справедливости ради надо

сказать, что пятая нога пока еще не была так велика, как остальные

четыре, но то, что она уже прорезалась и порой болталась, словно

60

обрубок оглобли, видно было даже невооруженным глазом. Сам

Александр Соломонович со дня на день обещался наведаться в ближайшую кузню, чтобы там заказать триумфальную подкову на пятое

копыто. Одним словом, прогрессивная жизнь в дивизии кипела, как

лапша в казанах полковых кухонь.

Для совершенствования командного и рядового состава при-влекался и использовался весь положительный опыт, накопленный

человечеством, непосредственно от времен динозавров до залпа

“Авроры” включительно. В связи с этим не оказался обделенным должным вниманием исторический опыт церковного домостроительства.

Известно, что в монастырях, во время принятия пострига, послушники нарекаются новыми именами для вступления в обновленную, непорочную жизнь. Этим актом принявшие постриг послушники как

бы отмежевываются от греховного прошлого и устремляются на поиски небесной благодати практически в непорочном состоянии.

Неутомимые борцы за пролетарское дело не просто подхватили

эту красивую духовную традицию, но возвели ее на высшую ступень

совершенства. Многие революционеры принялись энергично отказываться от наследственных родительских фамилий и присваивать

себе новые прогрессивные имена. Не один только Лев Давыдович

Бронштейн в одночасье сделался Троцким, но уже половина данти-стов дивизии гордо величали себя непоколебимыми Сидоровыми.

Некоторые, особенно продвинутые в смекалке революционеры даже

наловчились освоить обратный обряд пришивания.

Не ведающий устали, Александр Соломонович и здесь проявил

небывалую находчивость, ведь некоторым приходилось по нескольку раз заменять подгулявшую фамилию и тогда они неоднократно

вынуждены были отпарывать крайнюю плоть. Понятное дело, что

святыня потихоньку истончалась, не выдерживала бесконечных

перелицовок. Поэтому неутомимый новатор блестяще разработал и

сконструировал почти незаметную швейную молнию для очередного

преображения.

Захотел, например, Александр Соломонович сделаться

61

Кудияровым, шморгнул замочком – получи деревня трактор. Захотел

снова объявить себя Коценбаумом, шморгнул в другую сторону замочком – опять красота, только бы руки не заморились. Удобно чрезвычайно, никаких лишних хлопот, и главное – всегда находишься на

самом стрежне идеологических стихий. Памятник за эту незаурядную

находчивость на родине новатора ставить пока еще не намерились, но перспектива присвоения почетного звания «Дважды сюрприз

мировой революции» активно обсуждалась на закрытых партийных

конференциях.

Не всеми бойцами и не сразу с энтузиазмом воспринимались и

поддерживались смелые прогрессивные начинания. Кое-кто старался продолжать жить по старинке, трусливо открещиваясь от учения

классиков марксизма. Специально для проведения в широких массах

разъяснительных работ из центра в дивизию был прислан полномоч-ный нарочный, с бьющим без промаха маузером и большой черниль-ной печатью, хранящейся для надежности в пристегнутой деревянной кобуре. Это был очень крупный специалист по налаживанию и

обустройству человеческого счастья в широкой прослойке рядового

состава и вообще по организации строевого режима в отдельно взя-той дивизии.

С первых дней своего пребывания в должности Дмитрий

Андреевич Фурманов решительно и рьяно принялся за проведение

глубоких экономических перемен. Потому что любая революция

– это, прежде всего, коренная реформация общественных экономических отношений. В полном соответствии с революционным пылом

несгибаемого борца за правое дело, комиссар составил и приступил

к реализации генерального плана прогрессивных реформ. План этот, в самом общем виде, сводился к затейливым конфигурациям на предмет того, что у кого следует отобрать, кого облагодетельствовать, кому пообещать пронзительно светлое будущее, а кому предоставить

будущее незамедлительно, за сараем, у краснокирпичной стеночки.

Грандиозные преобразования начались с того, что для бурного

процветания дивизии решено было в кратчайшие сроки разбудить

творческую инициативу в недрах рядового состава, так сказать, 62

подтолкнуть позитивные перемены снизу. Толкание снизу называлось многозначительно – НЭП. Бойцам в связи с этим рекомендо-валось создавать единоличные и кооперативные предприятия по

перелицовке хомутов и седел, желательно с единовременным по-шивом уздечек и ременных вожжей. Смело предлагалось не замы-каться в малом бизнесе, а организовывать средние и очень крупные

производственные мощности по изготовлению новейших образцов

конской сбруи, по возможности с блестящими заклепками, с кистя-ми и бубенцами по всему ассортименту шорных изделий. При этом

снимались любые ограничения роста, позволялось расширяться до

гигантских концернов и комплексных трестов вплоть до закрытых

акционерных сообществ под грифом «совершенно секретно».

Люди, подхваченные ветром экономических перемен, в едином

порыве освоили доходные сбруйные ремесла и за короткий срок на-строчили горы пахнущей свежей сыромятиной конской экипировки.

Воодушевленные бойцы с утра до ночи, в полном составе со своими

многодетными семьями, сидели рядком под конюшнями на камуш-ках, высматривая голодными глазами залетного покупателя.

На первых порах особенно шустрые красноармейские женки

на всякий случай слегка подворовывали друг у дружки сбруйный

товар. Но когда окончательно убедились, что никто в дивизии по-купкой конского снаряжения не озабочен, махнули рукой и дружно

потянулись пестрой толпой на объездную дорогу в поисках легкого

заработка. Но и там, за отсутствием модельных кондиций и должной

квалификации, фортуна показала язык мало востребованным крас-нокосыночным путанам, практически как на знаменитом портрете

красавца Эйнштейна.

Вездесущий Фурманов, словно баба-яга в ступе, метался по

дивизии, бил себя по орденам и убеждал стариков, сопливых детишек и несостоявшихся жриц любовных утех, что осталось потер-петь самую малость и реформы возьмут свое, щедро отворят рога

изобилия. В целях наглядной агитации, Дмитрий Андреевич возил с

собой на тачанке огромный бивень мамонта в качестве того самого

рога изобилия, сработанный по заказу местным краснодеревцем из

63

коряги липового дерева. Наглядное пособие действовало безотказ-но успокоительно. Каждый примерял на себя, как долго сможет жить

припеваючи в компании с таким исполинским кладезем дармового

пропитания.

Натурально и отважные корифеи трудовых будней, Моисей

Христофорович с Александром Соломоновичем, не щелкали почем

зря ушами. Они, посовещавшись между собой, тихонечко привати-зировали напополам все четыре дивизионные конюшни и положили

называть их пролетарским научно-производственным комплексом.

Здесь каждый сознательный боец, независимо от вероисповедания

и партийной принадлежности, мог спокойно за умеренную плату получить перед боем в аренду приглянувшегося рысака. Специально

для удовольствия красноармейцев был разработан душевный ритуал передачи во временное пользование боевого коня под гитарный

перезвон и мужественно-слезоточивое пение жеребячьего доктора

Коценбаума. Ритуал был настолько сердечным и трогательным, что

некоторые, не в меру сентиментальные лошади, не совладав с собой, падали со всех четырех копыт от переживания в обморок.

Вырученные от научно-производственной деятельности деньги, все до единой копеечки, целевым образом направлялись на

развитие фундаментальной теоретической базы революционного

предприятия, для успешного завершения новаторских изыскатель-ных работ. С этой же целью неутомимые энтузиасты, не щадя ни здоровья, ни сил, без устали посещали заморские страны, участвовали

на международных лошадиных аукционах и выставках. Выступали с

научными докладами на ветеринарных коллоквиумах, – одним словом, делали все возможное, чтобы качество поголовья их пролетарского комплекса ни в чем не уступало лучшим мировым стандартам.

Сам Дмитрий Андреевич, как непосредственный разработчик и

вдохновитель небывалых экономических реформ, в бурном потоке

деловых инициатив и новаций незаметно соорудил закрытое акци-онерное общество с застенчивым наименованием «Промнавоз». Так

себе, ничем особенно не выделяющееся компактное предприятие по

изготовлению и реализации печного топлива.

64

Работа на производстве была организована следующим неза-мысловатым образом. Регулярно из всех полковых конюшен, а также

общественных и частных скотных дворов, по утвержденному партийным активом плану, дежурившими бойцами свозился на центральную усадьбу свежий, ароматно дымящийся навоз и складировался

в гигантскую дубовую бочку. В емкости все это счастье заливалось

чистейшей родниковой водой и при помощи специальных удобных

лопат тщательно вымешивалось работниками до состояния необ-ходимой технологической кондиции. Пару часов подготовленная

горючая смесь выдерживалась по рецептам старинных шампанских

вин, и затем, по стальным трубам, проложенным глубоко под землей, готовое печное топливо прокачивалось мощными турбонасосами

в соседние дивизии, где неизменно пользовалось коммерческим

спросом.

Иные чапаевцы, по простоте душевной, наивно полагали, что, кроме основных держателей промнавозовских акций, имена которых

вспоминать и произносить вслух считалось очень дурным тоном, частью дивидендов смогут воспользоваться и рядовые красноармейцы, особенно из тех, кто круглыми сутками ворочали деревянными

лопатами в дубовой бочке. Однако доходы каким-то фантастическим

образом прокачивались вместе с предметом торговли по тем же под-земным трубам в соседние формирования и оседали на безымянных

казначейских счетах. Комиссар только беспомощно разводил руками

и клятвенно обещал на партийном собрании возвести стометровую

каланчу, чтобы смотрящие дозорные тщательно отслеживали каждую

пролетарскую копейку, не упуская из виду ни одного окропленного

трудовым потом революционного рубля.

Последнее время хранящиеся в строгой секретности сведения

о наличности промнавозовской кассы не от праздного любопытства

тревожили Петьку Чаплыгина. Впереди предстояли немалые свадебные расходы, и он, как законный держатель акций, с надеждой

рассчитывал на справедливое денежное пособие. Женитьбу отгулять

мечталось такую, чтобы капелевцы остервенели от зависти и даже

подумали, что это личный состав радостно салютует скорый приход

65

зари коммунизма.

Надо иметь в виду, что чапаевский фаворит пользовался у

однополчан особым почетом и уважением. Его любили за легкий

нрав, за безупречное мужество и, конечно, за тесную близость к легендарному комдиву. Многие красноармейцы свои личные просьбы

адресовали Василию Ивановичу непосредственно через ординарца, и, как правило, Петьке удавалось добиваться положительного их

разрешения.

При всем том личные отношения между чапаевским любим-цем и забранным в кожаную тужурку комиссаром не складывались

фатальным образом. Их обоюдная неприязнь возникла немедленно, сразу же после первого знакомства, что, вообще говоря, было

вполне объяснимо. Слишком прямолинейно и нахраписто вел себя

ординарец при крайне трепетной формации большевистской натуры

товарища Фурманова. Это был тот самый классический случай, когда

«гусь свинье не товарищ».

Дмитрий Андреевич нюхом чуял, что ординарец сомнителен

насчет верности идеалам революции, и потому возмутительна была

его причастность к когорте счастливых обладателей промнавозовских акций. Подобное положение, не только с точки зрения идеалов

мировой революции, но и по нормам беспартийной гражданской

морали, являлось вопиющей несправедливостью.

Однако близость лихого рубаки к легендарному комдиву не позволяла до поры навести в этом щепетильном вопросе надлежащий

пролетарский режим. При любой возможности, по ходу дележа до-ходной части промнавозовских дивидендов, Фурманов всячески уре-зал Петькину долю, однако денег, которые с легкостью отваливались

ординарцу, все одно с лихвой хватало на безбедную жизнь. Комиссар

загодя ожидал, что жених припрется просить денег на объявленную

влюбленными свадьбу, и внутренне наслаждался предстоящей возможностью поиздеваться над хамоватым засранцем, продемонстрировать ему несокрушимую силу ленинских и марксистских идей.

Петька Чаплыгин в чудесном душевном расположении, после

66

выпитой пары кружечек жигулевского пива, шествовал по центральной улице уездного города Лбищенска, густо увешанной красными

стягами и агитационными транспарантами, отчаянно голосящими о

надвигающемся коммунистическом изобилии. По всему видно было, что Фурманов понапрасну времени не терял и на мелкие подачки

от матушки-природы не рассчитывал. Почти на каждом кривом заборе красовались гигантские плакаты с изображением восходящего

солнца над головами подпрыгивающей от счастья детворы и революционным призывом: «Ты лично помог отечеству с заготовкой стратегического сырья?» или «Каждое ведро стратегического топлива

приближает нас к коммунизму».

По улицам революционного Лбищенска бдительно несли караул специальные наряды снайперов, которые шныряли с дробовика-ми наперевес и ссаживали с катушек залетных дворняг, норовивших, задрав заднюю ногу, бесстыже осквернить священную классику

марксизма-ленинизма. Истреблению подвергались не только четве-роногие диверсанты; нельзя было забывать и про всяких летающих

вредителей, готовых в любую минуту подвергнуть агитационный

арсенал внезапным картечным залпам.

Уже на дальних подступах к комиссарской резиденции Петька с

любопытством стал отмечать разительные перемены, произошедшие

во внешнем оформлении главного фасада большевистской цитадели.

Радикальной этой реконструкции предшествовали жаркие, наделав-шие много шума политические баталии.

Проблемы начались с того, что сразу же по прибытии в дивизию

Дмитрий Андреевич распорядился вывесить на фронтоне парадного крыльца идеологического форпоста внушительных размеров

портрет Карла Маркса. Не все красноармейцы сразу признали в

бородатом дядьке вождя мирового пролетариата. Кое-кто решил по

старинке, что это образ Николая Угодника освящает высокое присут-ственное место, и на всякий случай украдкой осенял себя крестным

знамением.

Иконописное изображение Николая Чудотворца издавна

67

почиталось на Святой Руси, поэтому справедливо на равных сопер-ничало с портретами пролетарских вождей. Почитание вывешенного

Фурмановым замечательного образа дошло до такого восторга, что

самые отчаянные богоносцы, под покровом глубокой ночи, забра-лись на фронтон и обрамили портрет Карла Маркса в старинный

церковный киот.

Фурманов, разумеется, не смог равнодушно снести подобное

издевательство над гением всего прогрессивного человечества.

Комиссар таки принял волевое решение и вывесил на подмогу Карлу

Марксу еще и портрет Фридриха Энгельса. Разместил их аккуратненько рядышком, пришпандорил гвоздями для ковки коней и распорядился забрать пространство вокруг нарядным красным сатином.

Много раз отходил на значительное расстояние, придирчиво изучал

общую панораму и результатами остался вполне удовлетворенным.

Удивительное дело, но по дивизии поползли издевательские

слухи, будто покончивший с атеизмом партийный предводитель вывесил на фронтоне крыльца своей резиденции сразу два священных

образа – апостола Петра и апостола Павла. Еще больше объявилось

охотников, уже не таясь осенять себя крестным знамением, проходя мимо величественного храма идеологического просвещения.

Однако нашлись, как всегда бывает в подобных делах, доброхоты, которые глухой ночью, под праздник Воздвижения Животворного

Креста, обрамили-таки оба портрета в старинные церковные киоты с

блестящей шумихой из медной фольги.

Тогда Дмитрий Андреевич, со своей стороны, пошел на ради-кальные меры и вывесил на подмогу, посреди Маркса и Энгельса, портрет улыбающегося Владимира Ильича. А чтобы ни у кого и в мыслях не возникло соблазна косить на церковную троицу, комиссар нарочито подобрал знаменитый портрет Ильича в залихватской кепке.

И только эта роскошная ленинская фурага явила собой апофеоз

торжества научного атеизма. В самом деле, нельзя же было предположить, что церковные иерархи в конец побесились и приобщили

к лику святых улыбающегося подвижника в шаромыжной кепке.

68

Мужики, которые раньше благоговейно крестились на образ, стали с

проклятием плеваться в сторону большевистского крыльца. Чем доставляли немало душевных удовольствий непобедимому Фурманову.

Тягомотина с портретами коммунистических вождей, к несчастью, на этом не окончилась. Вот уж воистину – пришла беда, отворяй ворота. Какой-то мерзавец подрисовал среди ночи Карлу

Марксу и Фридриху Энгельсу точно такие же шаромыжные кепки, как у Владимира Ильича. Но самое возмутительное, что с козырька-ми, смотрящими в разные стороны. Может быть, в самих фурагах и

не было ничего оскорбительного, все-таки ленинский стандарт, но

вот то, что козырьки у всех трех вождей были развернуты в противо-положные стороны, сразило наповал кожаную тужурку. Трясущийся

от гнева комиссар лично вскарабкался по приставной лестнице на

фронтон и записал цветной плакатной гуашью издевательские голов-ные уборы.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений, что империали-стическая контра не оставит дивизию в покое и будет продолжать

идеологические диверсии. Но чтобы ни одна сволочь не имела возможности подобраться к фронтону, комиссар распорядился намотать

вокруг портретов вождей побольше колючей проволоки в качестве

ажурного декоративного орнамента. Опять несколько раз отходил

от крыльца на различные расстояния, придирчиво изучал общую

панораму. И был окончательно удовлетворен своей незаурядной

находчивостью, потому что публично, фактически на глазах всей дивизии одержал блестящую викторию в беспощадной идеологической

борьбе с врагами мировой революции.

Петька непроизвольно замедлил ход перед крыльцом большевистской цитадели, до самых ушей разинул от удивления рот, обнаружив в просветах колючей проволоки новоявленную троицу. Он, для

страховки, даже огляделся по сторонам, чтобы окончательно сори-ентироваться на местности, ведь чего не бывает с похмелья, можно и

маршрут с бодуна перепутать. Но ни выпитое накануне, ни сегодняш-няя пара жигулевского не нарушили маршрутный расчет ординарца

– он стоял в аккурат перед крыльцом Фурмановской резиденции.

69

Проволока на фронтоне была намотана так искусно, что сразу

трудно получалось сообразить, кто именно находится за колючкой

– коммунистические вожди или смотрящие на них ротозеи, и с какой

стороны, собственно говоря, находится настоящая воля. Особенно

настораживал молодцеватый образ несравненного Владимира

Ильича. Была в его азиатском прищуре надежная вертухайская

хватка, говорящая, что шаг в сторону или прыжок вверх считается

наглейшей попыткой к побегу, со всеми без промаха вытекающими

последствиями. Видавший не слабые виды, отчаянный конник даже

немного замешкался у дверей, ноги сами противились заворачивать

в эту экзотическую контору. Деваться, однако, было некуда, и ординарец все-таки переступил порог большевистского святилища.

У комиссара в приемной, с полуовальным, забранным в тюремную решетку окном, правила бал известная красавица Фуксина

Люся, незлобно именуемая в личном составе «комиссарской под-стилкой». Барышня, с грозным бюстовым оформлением, не самой

ранней свежести, торжественно восседала за накрытым кумачовым

сатином всамделишным канцелярским столом. Когда бы к общему

колориту кабинетного устройства присовокупить беспощадно

красные Люсины щеки и губы, может вполне показаться, что посетителям идеологической цитадели какой-то волшебник напяливает

солнцезащитные из красных же стекол очки. Все здесь было тотально

окрашено цветом алой зари коммунизма, практически без инород-ных включений.

Петька вальсирующей походкой подкатил к улыбающейся

секретарше, изобразил неполный реверанс и вручил из-за спины

предусмотрительно заготовленный букетик полевых ромашек и

лютиков.

– О любви не говорю, Люсьена, знающие люди вчера мне на ушко

шепнули, что о ней все давно уже сказано, – артистически кривляясь, юморнул ординарец. – У вас здесь все настолько художественно, такие декоративные узорчики на фронтоне заплетены, что, клянусь

Парижской коммуной, расставаться не хочется. Проволочка колючая

очень трогательно применена, и главное – отменного качества. Самое

70

время подавать по инстанциям рапорт о переходе к вам на почетную

службу. На большие чины не замахиваюсь, но ночным караульным

вахту нести счел бы для себя за солидное продвижение.

И уже без иронии, кивая в сторону плотно затворенных

дверей таинственного Фурмановского капища, лихой ординарец

поинтересовался:

– У себя?

– У себя, – утвердительно ответила Люся, шаловливо прикры-вая смазливую мордочку полевыми цветами. И, положив указательный пальчик на сладкие пухлые губки, тихонько добавила: – Но очень

занят.

– Знаем, как и чем они себя занимают. Очередное нашествие

на зажиточных мужиков разрабатывают, хлебушек промышляют для

голодных бойцов. А может, в домино с каким-нибудь придурком ре-жутся, дупель пусто разыгрывают?

– Ну почему вы такой грубиян, дорогой наш Петро Елисеевич?

Присядьте, пожалуйста, на свободное место, скрасьте своим присутствием печаль моего одиночества, – игриво кокетничала секре-тарша. – Я непременно о вас доложу, а вы пока сердечно поведайте

всеми покинутой женщине, что в большом мире творится и каково

оно нести лавры счастливого жениха. Это же представить без слез

ну никак невозможно, какую невосполнимую потерю несет женская

половина личного состава дивизии.

Петька вальяжно, по-домашнему развалился на предназначен-ном для удобств посетителей стуле и, с нескрываемым удовольствием, протянул свои ладные атлетические ноги, обутые в щегольские

хромовые сапоги. Они хотя и были днями экспроприированы с

пристреленного белогвардейского офицера, зато имели стальные

гравированные шпоры и сделались предметом зависти многих штабных удальцов. Чего только не предлагали ординарцу в обмен за этот

знатный, несравненный трофей!

– Ни за что не поверю, что вы безнадежно одиноки, мадам. Такие

71

шикарные женщины не должны и не могут оказаться в забвении, –

рассыпался в обратных комплиментах Петруха. – И давайте серьезно.

Я понимаю, что у партийных работников существуют недоступные

для низшего боевого состава военные тайны, но все-таки поведайте, с кем так душевно воркует за закрытыми дверями ваш драгоценный

патрон? И вот еще что: почему они так небрежно облицованы об-шарпанным дерматином? Специально разработаю в тылах у противника войсковую операцию, раздобуду багряной кожицы, постараюсь, чтобы лучшего, непременно козлиного происхождения, и лично

устраню непорядок.

– Какие могут быть в дивизии секреты от главного разруши-теля дамских сердец и какой же вы на самом деле ехидненький, Петр Елисеевич. А еще первым кавалером на просторах революции

значитесь, – вторя ординарцу, ответила смышленая барышня. И уже

доверительно, являясь ближайшей подружкой пулеметчицы Анки, по-приятельски сообщила жениху, что к Фурманову третий день

кряду наведывается благочинный протоиерей Наум, неутомимый

постник и непревзойденный молитвенник.

На то были довольно веские, более чем уважительные причины.

Дело в том, что к предстоящей годовщине великого Октября кровь

из носу требовалось закрыть две из пяти действующих в приходах

благочинного церквей. Дмитрий Андреевич давненько присмотрел

хозяйским оком каменный трехпрестольный храм в соседней деревне Матвеевке, с точки зрения потребностей производственных

мощностей «Промнавоза». Неуклонно нарастающие объемы поставок жидкого топлива испытывали острую нужду в просторном сухом

помещении для приема и складирования стратегических сырьевых

ресурсов. К тому же комиссару приятно согревала душу трогатель-ная перспектива хранения деликатного продукта непосредственно

под покровительством целителя и великомученика Пантелеймона, в светлую память которого был когда-то освящен центральный престол соборного алтаря.

Незадача проистекала вот по какой причине. В Матвеевке

правил службу добрейший свояк благочинного, и отец Наум под

72

всякими предлогами старался переложить попечительное внимание

Фурманова на большую, тоже каменную, церковь в селе Ракитном.

Там, между прочим, настоятельствовал заклятый недруг и соперник

протоиерея, некто целибатник Никодим. Еще при старом режиме на

епархиальных собраниях принципиальный Никодим бесцеремонно

обличал Наума в непомерном возлиянии горячительного и всячески препятствовал получению наградного, с эмалями и цветными

каменьями, креста. Теперь подворачивался удобный повод продемонстрировать супостату священную мудрость: «мне в отмщение – аз

воздам».

В прилежно оформленных списках протоиерея Наума, по кал-лиграфиям которых в самое ближайшее время не в меру ретивое

духовенство предполагалось отправить на молитвенную заготовку

таежных дровишек, целибатник Никодим неизменно оказывался под

первым номером. В параллельных списках, добросовестно состав-ленных отцом Наумом, для предстоящего паломничества избранного

духовенства на поиски небесной благодати в ореоле северного сияния, Никодим занимал опять-таки почетное заглавное место.

Но для комиссара этот самый целибатник приходился постоянным партнером для вечерней игры в подкидного дурака. При этом

надо иметь в виду, что Никодим, по собственной инициативе, сдавал

карты в обоих случаях, кто бы ни оставался в дураках. Таким образом, налицо обнаруживалась досадная несогласованность заинтересо-ванных сторон. В нерасторжимый гордиев узел завязались вечерняя

карточная игра с критическими нуждами «Промнавоза» и бесконечными капризами благочинного.

Переговоры растянулись на три долгих дипломатических дня, с

бесконечными дебатами и успокоительными возлияниями. Дмитрий

Андреевич в состоянии был, разумеется с позиции силы, одним

кавалерийским наскоком распотрошить этот гордиев узел, но ему

положительно требовалось сохранить дружеские отношения как

с целибатником Никодимом, так и с протоиереем Наумом, который

регулярно баловал комиссара деревенскими гостинцами. Вот и сегодня, после Люськиного доклада о прибытии чапаевского фаворита, 73

они скоренько доедали принесенную благочинным вареную курицу, соленые грузди, пирожки с потрохами и допивали, что бог послал, для смирения мятежного духа.

Нельзя сказать, что комиссар излишне обеспокоился визитом

хамоватого ординарца, тем не менее деловое застолье пришлось

закруглять раньше времени, фактически не придя к деловому согла-сию. К тому же еще разок принесенная вареная курица ну никак не

могла навредить делу мировой революции.

Спустя четверть часа кабинетное затишье отворилось, и в

дверном проеме предстал во всем своем великолепии раскраснев-шийся протоиерей Наум с роскошной физиономией, о которой в

народе говорят, что она заточена под лопату. Предстал в засаленном, нестиранном еще с благословенных царских времен подряснике, с

наградным, возлежащим на сытом брюхе крестом, осеняющим самое

великое достояние священства.

Науму самому на мгновение показалось, что он находится посреди царских врат на архиерейском выходе, с готовностью огласить

хоть большую, хоть малую ектенью. Со стороны заметно было, что

благочинный сделал даже пару непроизвольных движений правой

рукой, словно во время служебных каждений, но тут же спохватился

и с поклоном поприветствовал командирского ординарца.

Петька, без видимых признаков желания подойти под благословение, лениво оторвал свое седалище от пригретого стула. Как

полагается человеку военному, выпрямился в полный рост, прекло-нил смиренно голову, потом хитро подмигнул благочинному и с нес-крываемой иронией посочувствовал:

– Вы все поститесь, драгоценный наш батюшка, плоть свою, не

щадя, истязаете. По всему видно, заживо вознамерились посетить

райские кущи. Если понадобится надежный попутчик, всегда к вашим

услугам. Отправимся теплой компанией, последнее время только

и думаю, как бы поскорее в раю оказаться. Вам бы сейчас кадило в

зубы да хорошего богомаза с набором тонких кистей, уверяю, грандиозный портрет получился бы. По такому случаю готов название

74

подходящее для шедевра предложить. Настоятельно рекомендую: назовите парсуну «Спас в подворотне», осчастливьте дорогих прихожан чудотворным изображением.

У отца Наума, от такой неслыханной наглости, и без того не

очень китайские, налитые кровью глаза увеличились до размеров ал-тарного дискоса, на котором разделывают под заклание жертвенную

просфору. Ему захотелось незамедлительно предать анафеме распо-ясавшегося богохульника, но учитывая, что глумление происходит

в смутное время и не на церковном амвоне, отец Наум совладал с

собой и промолвил сквозь пегую бороду назидательным тоном:

– Нехорошо, очень плохо, уважаемый красноармеец Чаплыгин, что именно в такой вызывающей форме позволяете себе приветствовать православное духовенство. Вам, как полномочному представи-телю командования, не совсем удобно делать публичные замечания, но и безмолвствовать по поводу вашего издевательского безбожия

я, конечно, тоже не стану. Церковь хотя и отделена от государства, но не отделена от народа божия и нам небезразлично, в каком состоянии пребывают бессмертные души наших православных мирян.

Поэтому священство всегда будет стремиться к совместной работе с

командованием, дабы действовать рука об руку на этом ответственном поприще. При доброй воле и взаимном расположении всегда

можно находить обоюдное для души утешение.

В заключение отец Наум нервически передернул кустистыми

бровями и, шепча тресвятие, картинно перекрестился, твердо при-кладывая к плечам щепоти жирных еще от курицы пальцев. Но и

это не все, потому что потом покорно уронил глаза долу и, творя

молитву, принялся гладить широкой ладонью позолоченный крест

вместе с пузом. Сделал он это весьма театрально, практически

по-Станиславскому.

Петька хотел было оставить без ответа поповскую абракадабру, но, как истинный воин, не мог позволить себе покинуть поле брани, не сказав последнего слова. Лицо его приняло бескомпромиссное

выражение, и он отвязался в крайне неуважительной форме по

75

отношению к человеку, облаченному в священные ризы:

– Не знаю, как кому, но лично мне наслаждаться взаимными уте-шениями совсем не с руки, многоуважаемый предводитель черного, белого или какого у вас там еще духовенства. Давненько разошлись

наши стежки-дорожки. Закон Божий, должно быть, один на всех, только брюхо у нас по-разному скроено. Вы давненько на Земле, как

в раю, обитаете, словно птицы небесные, ни сеять, ни жать не приходится. Вам-то чего в коммунистическое будущее торопиться, вы его

для себя давненько под молитвы беззубых старушек состряпали. А

нам еще долго до своего счастья придется корячиться. Церковь ведь

за тысячу лет ни одного бедняка из нужды и холопства не вытащила.

В дверном проеме, за широкой Наумовой спиной, в перепоя-санной портупеями кожаной тужурке, показался по-большевистски

озабоченный комиссар. Он не стал вмешиваться в каверзные бого-словские споры, только акцентированно заметил увлеченным бесполезной болтовней однополчанам:

– У меня совсем нет свободного времени. Ты, Петька, если ко

мне, поторапливайся, служение революции не знает свободных

минут. А вы, Люсьена, уж будьте любезны, срочно подготовьте отчет-ные материалы о последнем выездном собрании партактива. И, как

я уже намедни наказывал, соберите для ознакомления личные дела

молодых кандидатов. Здесь надо быть всегда начеку, чтобы замаски-рованный враг из кулачной прослойки тайком не проник, не затесал-ся в ряды нашей партии.

– Одну минуточку, – заторопился отец Наум, – я все же хочу объясниться с командирским ординарцем, сделавшимся по собственной

воле моим оппонентом. Сейчас многие наловчились бравировать

неуважением к духовенству, пренебрежением к православному исповеданию, даже общества безбожников для молодых людей откры-ваются. Не требуется много ума, чтобы растоптать в человеке стремление к Богу, только это все одно что заставить горемыку без совести

полный век коротать. Мы только делаем вид, что не находим следов

бессмертия наших истерзанных душ, но эти следы обнаруживаются

76

на каждом шагу. Вот случится с человеком какая беда, не к безбожни-кам в клуб постучится – в церкви защиту станет искать. А если свадьбу с любимой захочет сыграть, без венчании в церкви не согласится.

Пусть тайком, пусть без широкой огласки, но захочет духовного бла-гословения, стало быть, поступит по зову души. Все это не единожды

мною проверено, и вы, товарищ Чаплыгин, не считайте себя таким уж

героем. Жизнь обязательно когда-то закончится, а с ней прикроют-ся все ваши подвиги; поразмышляйте с собой на досуге, что будет

потом и будет ли это потом лично у вас.

Петька враз смекнул, на какую свадьбу намекает хранитель

опиума для народа. Рисковую тему потревожил потерявший после

сытого возлияния бдительность, осмелевший благочинный. С такими

вещами, как Петькина свадьба, шутить никому не дозволено. Ответ

последовал незамедлительно, крайне жесткий:

– Венчаться приехать не обещаю, но вокруг церкви три раза с

ветерком прокачу, это дело святое, еще и с пулемета пальну. Мы на

прошлой неделе рождение сына у моего дружка обмывали, так из

гаубицы по церковному куполу в деревне шарахнули. Должен признать, на этот раз устояла церквушка, деды наши кирпичную кладку

мостили на совесть. Но ведь еще пара красных соколиков родится – и

как пить дать завалим всю вашу контору. Теперь, если вы уже завер-шили молитвы, разрешите пройти.

Дождавшись, когда отец Наум, молча посапывая, опустит с двер-ного порога свое тучное тело, нахрапистый ординарец проследовал

в недра революционного святилища. При этом, не оглядываясь, затворил за собой тяжелую дверь.

Посреди большой, еще хранящей запах вареной курицы комнаты насмерть стоял из резного красного дерева стол, густо заставлен-ный по алой скатерти разнокалиберными бюстами вождей мирового

пролетариата. Были здесь и миниатюрный Карл Маркс величиной с

божью коровку, и незабвенный Жан-Жак Руссо, вылепленный самим

комиссаром из красно-коричневой глины, но больше всех впечатлял рекордный, окрашенный в розовую гуашь Фридрих Энгельс, 77

практически тройного от натуральной величины масштаба. В красном, без традиционной иконы углу, рядом с разобранным пулеметом, красовался старинный несгораемый шкаф, габаритами под стать

гигантскому Энгельсу, в котором хранилась промнавозовская гербо-вая печать вместе с трудовой общественной кассой. Все остальное

пространство внушительного кабинета было предоставлено революционной символике. Сплошные «Вся власть советам!» и «Вперед

к победе коммунизма!» на голосящих агитационных плакатах вдох-новляли посетителей нескончаемым оптимизмом и верой в светлый

завтрашний день. Эффект солнцезащитных, только с еще более

красными стеклами очков действовал в комиссарском кабинете с

нарастающей мощью.

– Ты чего это с попами воюешь? – нарочито весело поприветствовал командирского фаворита с добродушной гримасой товарищ

Фурманов. – Давно в боях не бывал, скучаешь по лихой кавалерийской атаке? Понимаю, хорошо понимаю молодой твой задор, застоя-лись наши резвые кони.

Петька загодя знал, что разговор предстоит не из легких. Чем

мягче примется стелить Дмитрий Андреевич, тем ухабистей окажется дорожка к своим законным деньгам. Но не прост, не наивен был

ординарец, не с пустыми руками явился к распорядителю промнавозовской кассы. Поэтому ответил комиссару, не роняя ни капли

боевого задора:

– Ни с кем не воюю, просто терпеть не могу, когда на сытое

брюхо Христом забавляются. Я готов согласиться, что иному человеку нужен и Бог. Но зачем нужен Богу отец Наум, например, никогда

не пойму. Хотя это самый главный вопрос для верующего человека.

Мало ли кому чего в жизни нужно и хочется, важно понять: для чего

нужен Богу ты сам. Вообще моя бабушка всегда говорила, что крест

не на пузе, а в душе носить полагается. И еще говорила, что человек

познавший, для чего он востребован Богом, уже пребывает, ему навсегда уготовано место в раю.

Комиссар удивленно вскинул по-поросячьему белобрысые

78

брови. Был он весь какой-то неправильно чистый и бесцветный, как

вылинявшая гимнастерка. Может, от долгого сидения в кабинете, а

может, от великих переживаний за пролетарское дело, кожа на лице

комиссара и особенно глаза приобрели водянисто-бледный окрас.

Даже выпитая с отцом Наумом четвертинка матерого самогона и

вареная домашняя курица не подтолкнули горячую кровь под его

прозрачную кожу.

– Вот ты какой, не перестаешь меня радовать, Петр Елисеевич.

Но позволь поинтересоваться: если так серьезно относишься к Богу, то зачем же по колокольням из пушек палить? Я хотя в этих вопросах и стою на твердых революционных позициях, но, как честный

человек, должен признать, что подобная пьяная выходка уличным

хулиганством по закону считается.

Разговор неожиданно приобрел вожделенную для Фурманова

идеологическую подкладку. А здесь он в любимой стихии как рыба в

воде, и потому не без любопытства ожидал Петькин ответ: «Иди знай, вдруг ляпнет, скотина, какую-то дурь непотребную, сразу же рапорт

куда следует настрочу».

– Это чтобы черти в церквах не прижились, – с абсолютной

убежденностью заявил ординарец. – В Бога можно верить или не

верить, но нельзя отрицать, что место, где в самом деле обитает

Господь, никому не дано осквернить. Если на храме рушится крест, то это говорит лишь о том, что его давно и бесповоротно покинул

Христос. И надо еще хорошо разобраться, кто именно и почему не по

нраву пришелся Спасителю.

Дмитрий Андреевич, озадаченный не слабым по тексту ответом, в глубоком раздумье подошел к отворенной форточке, раскурил

оправленную в дорогое серебро черешневую трубку, и кабинет на-полнился густым запахом старорежимного табака, с тонким фруктовым привкусом. Все-таки славно бывает после сытной трапезы ублажить разомлевшее тело легким дурнопьяном благородного курева. В

«Капитале», правда, об этом ничего не написано, видимо у Маркса на

самое главное не хватило чернил.

79

– Мы, Петька, с тобой столько беляков за правое дело на фронтах революции перешлепали, что не только Богу, но и черту прислу-живать мелковатым занятием скажется, – смачно попыхивая трубкой, с наслажденьем любуясь собой в клубах сизого дыма, изрек комиссар. – Ты знаешь, я последнее время склоняюсь к мысли, что люди

охотнее верят не в Бога, а в черта. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь сомневался в существовании нечистой силы. Как ни мудри, но

с чертями нам проще, видать, находить понимание. А ты молодец, не ожидал. Тебе бы по-хорошему в партийную школу отправиться, неплохой для революции комиссар мог бы со временем получиться.

Однако хвались, с чем пожаловал?

Разговор, таким образом, выкатился прямиком на финишную

позицию, и ординарец с готовностью перешел к изложению деловой

сути своего визита:

– Вы, Дмитрий Андреевич, не хуже меня осведомлены, с чем

пожаловал, не надо делать вид, будто не слышали о заявленной нами

свадьбе. У вас же повсюду осведомители с ослиными ушами стоят, заботу отеческую о красных бойцах проявляете, крепко пережи-ваете, чтобы мы сослепу мимо счастья своего не проехали. Между

прочим, Аннушка целый вечер лично для вас оформляла свадебное

приглашение. Настоящий шедевр приготовила – до чего же ловка в

рукоделиях ненаглядная невестушка моя оказалась.

Петька извлек из верхнего кармана гимнастерки аккуратно

завернутое в наутюженный батистовый платок пригласительное извещение. Театрально поднес на ладони рукоделие к собственному

носу и с наслаждением вдохнул знакомый Анкин запах, волнующе

скупажированный из аромата свежего сена с вызовом дешевеньких

саратовских духов. После чего вручил шедевр со словами: «Обратите

внимание, у самого сердца носил».

Фурманов понимающе улыбнулся и принял из Петькиных рук

персональное приглашение. Бережно развернул батистовый плато-чек с вышитыми гладью двумя целующимися голубками и подчеркнуто внимательно прочитал торжественное послание.

80

В открытке Аннушкиным каллиграфическим почерком сообщалось о дате бракосочетания и предполагаемом удовольствии от

присутствия на нем всеми уважаемого комиссара. При всей дамской

изысканности свадебного приглашения и способе его вручения, от

Дмитрия Андреевича не ускользнула скрытая насмешливость счастливой молодости, дополняемая осознанием собственной безнаказанности чапаевских любимцев.

– Что тут скажешь, молодцы, хороший пример подаете для молодежи в дивизии. Надо постоянно смотреть в будущее, каждая новая

семья окрыляет революцию надеждой. Для вас же, не щадя своих сил, прокладываем дорогу счастья прямиком в коммунизм. Вы с Анкой для

меня ближе, чем дети родные, готов последним куском поделиться.

Желаешь, любой бюст вождя выбирай на столе для подарка, только

Энгельса не могу от души оторвать. Советую обратить внимание на

Плеханова, уверяю тебя, Анка от радости до потолка прыгать начнет.

А насчет денег сразу предупреждаю: в промнавозовской кассе нет ни

гроша. Сам рассуди, не хуже меня понимаешь, капелевцы дивизию

со всех сторон обложили, мы вынуждены новые магистрали для про-качки печного топлива в землю закладывать. Одних только стальных

труб за границей на десять тысяч червонным золотом закупили. Уже

хотел и сейф из кабинета в приемную выставить, зря только место

в углу занимает, пускай Люська в нем свою губную помаду хранит.

Я уже прикидывал, размышлял про вашу долгожданную свадьбу, не

знаю, что и делать, как вам помочь. Может, на следующей неделе козу

на базаре продам, обязательно поделюсь последней копеечкой.

Петька именно таким и представлял лицемерный ответ комиссара, поэтому на его физиономии не выразилось никаких разочарований. Он с отсутствующим видом подошел вплотную к бюсту

Фридриха Энгельса и начал с нежностью гладить его роскошную

бороду. Мельком взглянул на Дмитрия Андреевича и мысленно

попытался представить его точно с такой же бородой. Это вызвало

абсолютно неуместную для серьезного разговора смешинку.

– Мы ведь не первый день знаем друг друга, – сказал, давя в

себе смех и лишь слегка улыбаясь, жених. – Денежки на свадьбу я и

81

сам как-нибудь раздобуду, только зачем же козу понапрасну губить.

А явился я к вам, Дмитрий Андреевич, представьте себе, по личному

распоряжению командира дивизии. Он приказал незамедлительно

доставить в Разлив сотню целковых для каких-то секретных военных

расходов. Не пойму почему, но просил убедительно, чтобы деньги

предоставили в ненавистной вам царской монете. Похоже, что для

важных стратегических целей понадобились, может даже загранич-ный лимузин решил для политотдела к юбилею революции наконец-то купить.

Фурманов так пыхнул черешневой трубкой, что с горелки посыпались бенгальские искры. Он полностью исключал самодеятельность – Петька не отважится по собственной инициативе спекулиро-вать на авторитете Чапая. Значит, это был самый настоящий заговор, комдив принял сторону ординарца и решил своей властью обеспечить расходы на свадьбу. Дело принимало откровенно издеватель-ский разворот. Все преимущества оказались на стороне хамоватого

жениха, комиссар пока еще не был настолько силен, чтобы перечить

чапаевской воле.

Он молча отворил тяжелую дверцу крашенного под орех

несгораемого шкафа и, загородившись от непрошеных глаз своим

большевистским телом, погрузился в его таинственное чрево. Долго

что-то там перекладывал с места на место, мучительно переживая

бестолковую трату промнавозовских денег, однако нервно отсчитал

десяток царских червонцев.

– Хороший ты парень, Петька, – сказал Дмитрий Андреевич, по-ворачиваясь к торжествующему победу ординарцу, – только запомни, бывают и лучше. Надеюсь, что все самое главное у тебя еще впереди.

Комиссар вынул из ящика письменного стола листок чистой бумаги и плотно завернул в него сложенные столбиком золотые монеты. Слегка подбросил на ладони увесистый тубус и, словно отрывая

от сердца, вручил ординарцу. Не молча вручил, но, пристально глядя

в глаза, высказал благословение:

– На полную катушку желаю повеселиться, только поберегите

82

подошвы, следите, чтобы обувка не прохудилась.

– Мы всегда начеку, – утешил Фурманова даже не пытающий-ся скрывать свой восторг ординарец. – Если получится, на свадьбу, пожалуйста, не опаздывайте, не заставляйте нас в такой радостный

день волноваться.

83

ГлАВА чЕТВЕРТАя

Почти над самым обрывом, там, где вольный Урал широкой из-лучиной отсекает крайние избы города Лбищенска, открытая многим

ветрам, расположилась тщательно охраняемая казарма пулеметной

роты. Станковые пулеметы, с любовью называемые красноармейца-ми «максимами», заслуженно считались главной ударной силой мобильной Чапаевской дивизии. Не случайно Василий Иванович лично

распорядился занять под пулеметную роту отдельно стоящее помещение, к которому невозможно подобраться скрытым маневром.

С одной стороны – полноводный батюшка Урал, с другой – хорошо

просматриваемая улица, а значит, прицельно простреливаемое пространство. Все вместе делало пулеметную казарму по-настоящему

крепким орешком.

Прямо от казармы, с заднего двора, по отлогому спуску были

проложены длинные деревянные сходни, которые облегчали бойцам

доступ к Уралу. Дневальные курсировали по сходням и черпали из

реки чистейшую воду для повседневных житейских нужд. Иногда на

реке красноармейцы устраивали шумные купания и затевали мелкие

постирушки.

Жизнь и вода – понятия нерасторжимые, ученые давно уже

скрупулезно подсчитали, на сколько процентов человеческое тело

состоит из воды. Если к этим процентам добавить толику мелких

пороков и глупостей, наполняющих нашу мятежную плоть, можно

с лабораторной точностью установить ее полный молекулярный

расклад.

Внизу, по малой воде, рядом с плоским деревянным помостом

был забит капитальный березовый кол, на котором крепился шелковый трос для ловли донными крючьями знатной каспийской белуги, хорошая особь которой спокойно вымахивала до двух и более цент-неров. В добрые времена редкий день обходился у Яицких казаков

без пареной красной рыбы, редкое застолье накрывалось без свежего посола зернистой икры. А сейчас как будто благородная рыба

84

объявила бойкот очумевшему от братоубийства народу. Неделями

снасти порожними полоскались в текучей уральской воде, не подавая сигналов о рыбацкой удаче.

Смотрящим осточертело без толку мотаться по сходням, про-верять холостые снасти, даже лошадиный поддужный колокольчик

подвесили на шелковый трос, чтобы не прохлопать улов. Но щедрый

в прежние годы Урал не проявлял благосклонности к терпящим го-лодуху чапаевцам. Это невозможно ни объяснить, ни понять, однако

факт остается фактом – красная рыба словно возревновала к красному же цвету пролетарской революции, категорически отказываясь

заплывать на нерест в Урал.

Петька сгорал от нетерпения козырнуть перед обожаемой невестой золотыми червонцами, так геройски добытыми к предстоящей

свадьбе у неприступного в своей жадности комиссара. Увесистый

тубус тяжелых монет, приятно оттягивающий карман армейских штанов, сам правил в пулеметную роту, где несла боевую службу пылкая

красавица пулеметчица Анка.

Здесь же расчетливый ординарец планировал наведаться в

казарменную кухню, чтобы разжиться к важным вечерним гостям

осетровым балычком и баночкой свежего посола черной зернистой

икры. У кашевара Арсения всегда имелся в подпольном леднике не-прикасаемый запас всяких вкусностей из красной рыбы. Не только от

Василия Ивановича, но и от товарища Фурманова регулярно наведы-вались посыльные в хорошо оберегаемый ледник пулеметной роты

за опасной для желудков рядовых красноармейцев жратвой.

Кашевар, применительно к которому измерения ширина и

высота не имели принципиальной разницы, дружелюбно поприветствовал словно песню ворвавшегося в кухню, пышущего энергией и

восторгом чапаевского фаворита. Для демонстрации подчеркнутого

уважения к гостю, Арсений отложил только что побывавший в кипя-щем котле здоровенный черпак и перво-наперво поинтересовался

драгоценным здоровьем комдива. Получив благоприятные отзывы, мечтательно вспомнил про балалайку Кашкета и с готовностью

85

полюбопытствовал, чем может оказаться полезным.

Осведомившись о важных гостях и не менее важных приготов-лениях к вечернему ужину, Арсений предложил ординарцу самому

спуститься в ледник и на свой глазок подобрать для Чапая гостинцев, мотивируя тем, что своя рука завсегда остается владыкой.

Это была традиционная постановка решения вопроса. Кашевар, таким образом, каждый раз демонстрировал свое полное доверие к

комсоставу и на всякий случай снимал с себя возможную ответственность за некачественный выбор продуктов. Начальству угождать

непростая наука. По-любому, то ли балык недовяленым, то ли икра

пересоленной окажется.

– Ты, Арсений, давай дурака не валяй, – сказал не терпящим

возражений тоном ординарец. – Собери чего следует да упакуй хорошенько, а я пока к Анке на часок отлучусь, про любовь поворкуем

немножечко. Чем она, кстати, без меня занималась? Что разведка

доносит, втихаря к ней никто не захаживал? Рассчитываю на тебя

как на верного боевого товарища, шкуру любому спущу – и тому, кто

нашкодил, и тому, кто знал да помалкивал. У нашего комиссара есть

хорошая присказка: «кто не с нами, тот завсегда против нас» – вот по

этому большевистскому правилу и буду, в случае чего, действовать.

– Едва ли кто-нибудь, Петр Елисеевич, к вашей невестушке под-ступиться отважится, – выразил законное сомнение на хитром глазу

кашевар. – Своя, пусть и бестолковая, голова, она каждому дорога, в этом деле шибко не забалуешь. Аннушка ваша, я так думаю, с бельем на Урале полощется. С самого утра на кухонной печи наволочки

да простыни в корыте вываривала. Если не у реки, так с пулеметом

своим в оружейном сарае милуется.

С верхних ступенек крутых сходней во всю необъятную ширь

открывался напоенный русским духом захватывающий вид на

вольную своенравную реку, на зауральские заливные луга, с непе-ресыхающими озерцами и ериками, обросшими плотным кустарни-ком. Примерно на полпути к горизонту начинался зеленый лес, не

сплошной вздыбленной грядой, но рваными клочковатыми пятнами, 86

живописно контрастирующими с синевой бездонного неба. И еще

робко торчащие в дальней дымке кресты колоколен, как маячки присутствия человеческой жизни, трогательно дополняли раздольный

российский пейзаж.

Выйдя на дощатые сходни, ординарец слился всей широтой

своей необъятной души с развернувшейся панорамой и даже ухватился за поручень, чтобы не поддаться настроению и не улететь

ненароком в манящую бесконечную даль. Едва осмотревшись, он

обнаружил суженую красавицу, которая в мокрой холщовой рубахе, низко наклоняясь над проточной водой, увлеченно полоскала бабье

свое барахло.

Крадучись ступая по скрипучему деревянному маршу, Петька

все явственней различал молодые упругие икры и бесстыдно вы-ступающие задние прелести возлюбленной. Волнующая сердечная

дрожь, предшествующая лихой кавалерийской атаке, завладела безудержным молодцем. На какое-то время он замедлил кошачий свой

ход, потом вдруг сорвался разъяренным вепрем и сшиб захваченную

врасплох принцессу в прозрачные воды Урала. Звериным тиском

притопил пулеметчицу к самому дну и сильным, неотвратимым напором проник в ее вожделенное теплое тело.

Аннушка видела в воде открытыми перепуганными глазами

хищный оскал своего повелителя и только в эту минуту поняла, почему в дивизии, за глаза, называют ординарца «бешеным». Страсть

была так велика, что хватило немногих судорожных рывков, чтобы в

обоюдном блаженстве затрепетать от сладостного восторга и медленно, едва живыми, ослабевшими телами, подняться на поверхность.

Невеста, жадно хватая плотоядным ртом свежий воздух, накинулась

было на жениха с кулаками, но тот по-детски простодушно заморгал

голубыми глазами и уже ничего не оставалось, как броситься в сильные объятия и слиться в долгом, чувственном поцелуе.

Выбраться из воды оказалось задачей не менее сложной, чем

взятие языка или обезвреживание пулеметного гнезда остервенев-шего противника. Потому что на Петькиных галифе не осталось ни

87

единой пришитой пуговицы, ни одной уцелевшей подвязки. Другой

может и стал бы отсиживаться в спасительной воде дотемна, но только не геройский чапаевский ординарец. Подобрав мокрые штанишки

в охапку и, на всякий случай, озираясь по сторонам, он поскакал ан-тилопой по сходням в казарму. За ним, неспешно, всамделишной царственной поступью, проследовала счастливая пулеметчица, втайне

страстно желая, чтобы кто-нибудь для зависти оказался свидетелем

этой оголтелой любви. И даже потом, когда развешивала на бельевой

веревке мокрые мужские портки, нарочито долго возилась с деревянными прищепками, демонстрируя завистникам попранный стыд.

Оказавшись в Анкиной комнате, ординарец сполна реабили-тировал себя за досадную невоздержанность, и уже лежа в горячей

постели, молодые в который раз принялись обсуждать свадебные

приготовления, уточнять гостевые списки и перечень обязательных

к праздничному столу угощений.

Без злорадства, с легким юморком сравнили свадебное платье

невесты с Люськиным, непременно вызывающе красного цвета, нарядом и поспорили о возможном, но обязательно жлобском подарке

товарища Фурманова. На неожиданное предложение пулеметчицы

втихаря обвенчаться у благочинного протоиерея Наума, ординарец

даже подскочил на панцирной сетке и ответил сквозь зубы решительным «нет». Анка вплотную рассмотрела медальное лицо своего

кавалера и сделала единственно верный для себя вывод, что с этим

молодцем шутки, по-видимому, плохи.

– Эх, Анка, – мечтательно закинув под голову оголенную руку, после непродолжительного молчания заговорил Петька. – Вот пере-бьем беляков, шашки на гвоздь повесим, жизнь в дивизии наладим, умирать не захочется. Чапай по ночам карту стратегическую составляет, одному только мне и показывает. Тебе под большим секретом

скажу: он после войны по всем ротам провода с электричеством

протянуть собирается. Говорит, что электричество – это локомотив-ная тяга для коммунизма. Машин разных за границей накупим, ничего делать своими руками ни бабам, ни мужикам не придется. Живи

и радуйся, только детишек успевай клепать да в хорошем достатке

88

растить и воспитывать.

– Так уж и ничего, – капризно возразила Аннушка. – А стряпать, а со стиркой возиться, а в огороде управляться твоему электричеству

тоже прикажете? Мужики всегда так считают, что бабий труд никакой

цены не имеет. Попробовали бы хоть на малое время все заботы по

дому на себя возложить, сразу бы по-другому запели.

– Вот баба, ничегошеньки ты не понимаешь, – ласково потрепав

любимую за нос, перешел на покровительственный тон ординарец. –

За границей буржуи давно уже умных машин понастроили, таких, что

и со стиркой, и в огороде будто по-щучьему велению сами справля-ются. Знай только подключай провода и задания всякие для удобства

жизни придумывай. А сам тем временем разносолы всякие трескай

да про мужа родимого не забывай, больше внимания и ласки сердечной подбрасывай.

Анка призадумалась на минуточку, как бы вспоминая что-то

далекое, и, мягко отстраняя припавшего к ее налитым молодостью

грудям ненасытного ординарца, тихим голосом убежденно ответила:

– А я люблю зарёй на Урале с бельем полоскаться, на душе становится вольно и петь всегда очень хочется. Мне кажется, если ничего

не делать, то жизнь, как у хрюшки в сарае, получится. Она ведь тоже

всегда только жрет и глазенками блымает, никакой полезной работы

не делает. Я, Петенька, сама со всем управляться намерена, можешь

даже сказать Чапаю, чтобы к нашей избе электричество проводить

не планировал. Хотя нет, пусть проводит, чтобы лампочки в доме повесить, – детям будет светло школьные книжки читать и прилежно

уроки в тетрадках записывать.

Петька с тоской посмотрел на залитый солнечным светом подо-конник, где вулканической горкой подсыхал извлеченный из шитого

кисета намокший табак. Нестерпимо захотелось курнуть, чтобы со-лидней поумничать перед наивной невестой. Вместо табачной затяжки он насладился запахом обожаемого женского тела и продолжил

беседу:

89

– Это ты так говоришь потому, что сама наукам никаким не

обучена. Василий Иванович после войны всех учиться пошлет, кто

упираться сдуру решит, того силой заставит. Он мне почти каждый

день говорит: «Учиться, учиться и еще раз учиться». В будущем жизнь

слаще постелится тем, у кого знаний и мудрости всякой побольше, здесь нет никакого сомнения. Умом свою жизнь люди так развернут, что в рай позовут, а многие еще упираться станут, за комиссарскую

куртку цепляться начнут. Глядишь, и тебя Чапай учиться заставит, не

век же с пулеметом в окопах торчать. Может, еще настоящим доктором в белоснежном халате окажешься, детишек станешь лечить или

захворавшим красноармейцам уколы с лекарствами ставить.

Анка не без гордости представила себя в глаженом халате, со

слуховой трубкой и позолоченных очках – все как у взаправдашних

губернских врачей. Больше всего она обрадовалась блестящим

очкам, верному признаку чего-то необыкновенно серьезного. А вот

по поводу ума и учебы справедливо заметила:

– Да ведь толком никто и не знает, когда ума больше, а когда и

поменьше. Если совести побольше – это сразу видать, а с умом полная

неразбериха. Мы вот думаем, что Чапай самый умный, а люди в дивизии голодно живут, значит, что-то неладное делает. Может, Фурманов

во всем виноват, худое влияние на комдива оказывает. Мы на первых

порах и без партии неплохо с беляками справлялись. Перебили бы

всех подчистую и без кожаных курток порядок на свой лад навели. На

комиссаров, поди, тоже где-то олухи учатся, не с неба же они к нам в

дивизию падают. Ты скажи мне, Петруша, вот родится после свадьбы

дитя, если парнем окажется, на кого учиться пошлем, кем мечтаешь

вырастить первенца своего?

Петька даже приподнялся на локтях, до того неожиданным оказался Анкин вопрос. Ему будто и в голову не приходило, что после

их любовных утех вполне могут появиться настоящие дети. Быстро

справившись с неожиданным для себя откровением, он с готовностью выпалил:

– Сын наш будет полководцем великим, как Василий Иванович

90

или как Михайло Кутузов, на другое я ни за что не согласен. Правда, и

одноглазый сынишка мне не очень-то люб. А если в кожаной куртке, как Фурманов, родится, так лучше ему у тебя в животе оставаться. Я

тогда его, Анка, все одно назад затолкаю. – Шутник даже сам закатился от смеха, удивляясь пришедшей в голову веселой фантазии.

Потом успокоился и серьезно продолжил: – Я тут недавно прикинул и

покоя лишился, неужели нашего Владимира Ильича или Александра

Македонского сделали так же, как меня и тебя. Чапая еще куда ни

шло, но Ленина?

Анка не выразила живого интереса ни к ликованию, ни к бредням жениха относительно великих людей. Глаза ее странно расши-рились, сделались грустно-серьезными, и она, обращаясь к детским

воспоминаниям, проникновенно сказала:

– А я вот мечтаю про сына, чтобы он, как покойный мой дедушка, птицеловом добычливым стал. Дедушка Ваня всю долгую жизнь с

певчей птицей не расставался, клетки готов был с утра до ночи масте-рить и все больше на природе ловчие снасти испытывал. Барину под

Благовещенье целыми стаями птиц поставлял, для весеннего вылета, да на праздничных ярмарках с шутками весело торговал. Очень часто

и меня на зимний промысел брал, вдвоем ведь сподручней шелко-вистые сетки растягивать. Ты даже представить не можешь, что за

радость принести с мороза большую плетеную клетку с добытой

птицей. Таким звонким гомоном наполнится горница, таким птичьим

счастьем, будто в райском саду оказался. Мы иногда даже начинали

щебетать всей семьей вместе с птицами. Приведи мне судьба родиться на свете мужчиной, только и делала бы, что без устали в полях с

ловчей клеткой носилась.

Бывают женщины, к которым нельзя приспособиться, невозможно привыкнуть, потому что они неиссякаемы в своих неисчер-паемых фантазиях и ненасытных желаниях. От этого и происходит

их бесконечная пленительность и стервозность. Они влекут к себе

всякого мужчину, манят своей одержимостью, пока, наконец, тот

полностью не иссякнет, не обанкротится, даже с широкой и щедрой

душой. Тогда женщина, не оборачиваясь, без жалости и сожаления

91

идет к другому, как к новому источнику праздника жизни. Анка была

из тех неуемных особ, с которыми жизнь всегда полна неожидан-ностей. Даже в простой ситуации, связанной с судьбой возможного

сына, она оказалась более чем оригинальной и заставила ординарца

поволноваться.

– Вот, тоже еще придумала, птицелова в дом привести, – запротестовал Петька. – Мне такой соловей и бесплатно не нужен. Парень

должен быть человеком военным, все остальное – одно баловство, от

слабости тела и недостатка ума, этот вопрос решен для меня окончательно. Так что давай не дури, вынь да положь, предъяви мне хотя бы

Суворова, надо же нам еще разок наведаться в гости за Альпы. А певчими птицами, Аннушка, на том свете, в раю, наслаждаться придется.

Если, конечно, терем уютный мне с тобой архангелы в яблоневом

саду приготовили.

Петька Чаплыгин неожиданно выскочил из жаркой постели в

чем мать родила, выхватил из-под стеганого одеяла голую пулеметчицу, притянул к себе железной хваткой и стал как угорелый кружиться

с ней по тесной комнатенке.

– Так люблю тебя, что когда-нибудь возьму и раздавлю насмерть.

И сам радостно погибну вместе с тобой.

– Вот этого я больше всего и боюсь, Петенька, – гортанным голосом сказала Анка и мягко выпросталась из его звериных объятий.

От страха ли оказаться раздавленной или от внезапной воз-душной свежести, все литое под мрамор, матовое тело красавицы

покрылось мелкой гусиной кожицей. На роскошных сосках эта тревожная пупырчатость проявилась особенно явственно. И Петька, не

удержавшись, потянулся к ним с ласковым поцелуем. Но Аннушка, словно испуганная лань, юркнула в еще горячую постель и укрылась

одеялом до подбородка.

В короткой душевной схватке между служебными обязанностями и ленивым влечением пресыщенной плоти, верх одержало

военное правило, по которому – первым делом пулеметы, а кое-что

92

обождет на потом. И ординарец тактично переключился на деловой, озадаченный тон:

– Принеси, Аннушка, штанишки с веревки, на ветру, должно

быть, просохли. Пуговиц каких-то пришей, надо же будет в Разлив

добираться. Приведешь в порядок портки, а я отлучусь к кашевару

на кухню, заберу у Арсения командирский гостинец. Перекусим маленько и пора разбегаться, еще не со всеми делами управился. Чапай

на вечер ужин с высокими гостями назначил, по всему вижу, встреча

предстоит не простая, готовится больно ответственно, может даже

Фрунзе заявится. Тебя велел пригласить, за столом поухаживать.

Так что смотри не опаздывай, заодно доставишь харчи от Арсения.

Задницей не шибко при чужих людях выкручивай, я ведь добрый и

тихий до времени.

Анка, предварительно заставив ординарца отвернуться и не

подсматривать, быстро прибрала себя в домотканое женское платье.

Так же быстро и ловко привела в порядок постель и, нарочито картинно завораживая не слабым лафетом, вышла из комнаты, прикрыв

за собой скрипучую дверь.

У Петьки в расположении с самого утра наметилось одно деликатное дельце. Ему необходимо было во что бы то ни стало, сегодня

же, повидаться с Кашкетовым кумом Гаврилкой, который нес службу

в конюшне четвертой сотни и который единственный знал о вчераш-ней вылазке за линию фронта. У Гаврилки он брал на дорогу строевого

коня и белогвардейское обмундирование, добытое в недавнем бою и

надежно припрятанное на сеновале. В том, что Чапаю стало известно

о ночной вылазке к белякам, виноват, в первую очередь, был конюх

Гаврилка, и оставлять подставу без наказания Петька, разумеется, не

мог. Такие подарки не входили в его личный кодекс суровых, беском-промиссных даже по мирному времени правил.

Конюшни четвертой сотни квартировали в старинных купече-ских лабазах, разметанных по базарной площади уездного города

Лбищенска, в аккурат напротив обшарпанного кафедрального собора. В добрые благословенные времена на площадь съезжались

93

знаменитые рыбные ярмарки. Купцы возами перли на продажу

пудовых мороженых судаков и жерехов. Торговали всеми сортами

вяленой и копченой рыбы. На святках подвозили дорогой красный

улов, добытый зимним багрением, конечно уже после того, как

Яицкие казаки полностью завершали поставки к царскому придвор-ному столу. Торговали празднично, бойко, вперемешку с кулачными

боями, пьяными плясками и крестными ходами, под перезвон собор-ных колоколов.

Ныне только забитые накрест перекошенные церковные врата

да осиротевшие купеческие строения уныло и безмолвно горевали

о прошлом. Лабазы попеременно, с разным успехом, грабили то

белые, то красные, а то и обыкновенные любители пограбить, без

всяких политических прикрас. Грабили до тех пор, пока не остались

абсолютно опустошенными на удивление крепкой кладки кирпичные

стены и прочная железная кровля. Вот по этим заброшенным строениям и были, собственно говоря, размещены боевые кони четвертой, не знавшей поражения сотни.

Петька размашистым, все сметающим на своем пути ходом пе-ресек базарную площадь, через которую, припадая на заднюю лапу, тащила бессильно свисающий хвост какая-то издыхающая от старости дворняга. Он миновал караульного у крайней конюшни, даже не

ответив ему на приветствие, и отворил пинком сапога прикрытую

дощатую дверь. Ординарца обдало запахом конского навоза и свежего сена. В этой настороженной, изредка нарушаемой резкими

пофыркиваниями тишине текла неспешная лошадиная жизнь.

Гаврилка без гимнастерки, в подпоясанных веревкой штанах, беспечно беседуя наедине сам с собой, замешивал на проходе в деревянном корыте битый овес с пареной репой. Излюбленное, между

прочим, лакомство для молодых стригунков. Он даже ни оглянуться, ни испугаться по-человечески не успел, как получил пушечный удар

из-под Петькиного кулака-катапульты. Пролетев полконюшни без

парашюта, Гаврилка крепко саданулся башкой о кирпичный просте-нок и шмякнулся в теплую навозную жижу. С кровью выплюнув пару

досрочно отслуживших зубов, про запас отоваренный конюх уныло

94

размазал кровавые сопли, от самого локтя до запястья костей, и, за-пинаясь, пролепетал:

– Я же ему по-братски, почти как себе доверял, а еще кум называется. Чтобы он околел до срока, подлюга.

– Вот и я тебя по-братски уважил, – брезгливо констатировал

ординарец. – Попадешься еще хоть раз на глаза, остальные зубы

до нуля подсчитаю. Буду бить, пока рога на макушке не вырастут, а

потом добавлю за то, что долго росли. И запомни: нынче же ночью

перенесешь трофейное обмундирование в штабную конюшню, там

хорошенько закопаешь на сеновале. Не забудь при встрече передать

Кашкету мой большевистский привет, он у меня теперь на очереди

следующий, по льготным тарифам обслужится. Можете даже посо-стязаться, чемпионат среди потерпевших устроить, у кого зубы крепче окажутся.

Петька Чаплыгин сплюнул в сердцах, круто развернулся на

одном каблуке и, не оглядываясь на утирающегося кровавыми со-плями конюха, победоносно направился к выходу. Уже у самых на-стежь раскрытых дверей вовремя вспомнил, что ночью, спускаясь

в глубокий овраг по мокрой траве, притомившийся конь заломил

неловко копыто и начал заметно прихрамывать. Ординарец тотчас

же вернулся, внимательно осмотрелся по стойлам и нашел опечален-ного болью коня. Тот стоял с приподнятой задней ногой, с заметно

припухшим, подрагивающим нижним суставом. Глаза животного болезненно слезились и выражали покорность судьбе.

– Быстро двигай сюда, скотина, – громко позвал Гаврилку ординарец, – веревку неси.

А сам принялся гладить по холке страдающее животное с вызывающим уважение неподдельным участием, как будто и в самом

деле готов разделить, принять на себя часть его боли. Сострадание

переживалось настолько сердечно, что у Петьки ощутимо заныло в

нижнем суставе, как будто это и он, вместе с конем, подвернул тем-ной порой собственную ногу.

95

– Я же дважды предупреждал, что конь подвернулся, разве

трудно было замотать ему ногу. И кто тебя, предателя, только на

свет народил? – уже без всякой злобы, просто ради правды заметил

Петруха.

Конюх рысью метнулся по деннику, снял со стены веревочный

жгут и, подбежав к стойлу, начал хлопотливо рассматривать повре-жденную ногу. После чего тщательно размял опухший сустав, разгла-дил со всех сторон твердыми пальцами. По вздрагиванию сильного

крупа можно было догадаться, что коню очень больно, но он терпеливо доверился врачующим людям. Наконец Гаврилка, не отрываясь

от поврежденной ноги, по-деловому спросил:

– Ты будешь перематывать или я? Наверное, у меня это лучше

получится.

– Перематывай ты, а я коня придержу, ему же несладко придется при этом.

Петька с материнской нежностью прильнул теплой щекой к

влажной морде коня и начал по-детски шептать ему на ухо приятные

лошадиные радости, которые наступят после небольшого терпения.

Гаврилка, как заправский коновал, подлез под брюхо животного, без страха, профессиональными движениями принялся врачевать

поврежденное место. Плотным рядком от самого копыта уложил веревочный жгут и затянул концы в цыганский узел.

Только после завершения всей операции хворый конь выс-вободил из Петькиных объятий взопревшую голову, повернул ее и

уставился налитым кровью глазом на веревочный жгут. Несколько

раз попробовал опереться копытом об пол, обнаружил некоторое

улучшение и в знак благодарности закивал головой.

– Как думаешь, выдюжит конь? – негромко поинтересовался

ординарец.

– Выдюжит, еще здоровее окажется, – с уверенностью ответил

сведущий конюх. – Надавлю капустного сока и буду все время под-мачивать жгут, через пару дней как рукой поснимает. Можно сразу

96

седлать и в парадный строй выводить.

Петька достал из кармана серебряный полтинник, вертанул его

щелчком большого пальца правой руки, подхватил на лету и сунул

Гаврилке с наказом:

– Вот возьми, купишь несколько ведер овса с отрубями, покор-ми хорошенько коня, негоже оставлять в беде боевого товарища. А за

зубы никого не вини, сам заработал, может, до свадьбы новые, лучше

прежних вырастут да ума хоть немного прибавится.

И уже со спокойной, заметно облегченной душой ординарец

покинул конюшню. Теперь все военные действия на сегодняшний

день были благополучно завершены, но оставалась еще одна, довольно непростая оказия, не терпящая уже никаких отлагательств.

Надо было непременно появиться у Алексея Игнатьевича, знатного

кузнеца и уважаемого по всему казачьему Уралу человека. Дважды

приходили от кузнеца посыльные, передавали просьбу о встрече.

Петька безошибочно догадывался для чего и кому нужна эта встреча

и даже не сомневался, о чем пойдет на ней речь. Поэтому, положа руку

на сердце, отправился на разговор не в самых розовых ожиданиях.

Дело в том, что большинство счастливых обитателей легендар-ной Чапаевской дивизии, в силу разных причин, едва ли не от младых

ногтей, пребывало под магическим воздействием сакраментального

слова «халява». Любовь к дармовщине, иногда в воспитательной, а

часто и откровенно придурашливой форме, закладывалась в сознание людей с самого детства. Не только прекраснодушные народные

сказки изобиловали и услаждали душу бесконечными «вдруг откуда

ни возьмись» или «по щучьему велению», но и доминирующее христианское исповедание было прицельно ориентировано на приня-тие дармовых небесных подношений.

Каждый православный священник, облаченный в длиннополую

черную ризу, неотлучно имел при себе карманный молитвослов, убо-ристо испещренный магическими текстами, способными повлиять

на любую житейскую ситуацию в капризной человеческой судьбе.

Эти чудотворные прописи, дарующие небесное заступничество, 97

вычитывались сердобольными чревовещателями иногда за малую, но порой и за вполне ощутимую мзду.

Захотел, предположим, человек заняться обыкновенной торговлей. Ему в первую очередь полагалось обратиться к главному распорядителю небесной благодати, к хранителю благочестия протоиерею

Науму. Тот с видом циркового факира извлекал из штанов карманный

молитвослов, вычитывал в рубрике «торговля» магические изрече-ния, исторгнутые из уст Иоанна Сочавского, и великомученик тут

же принимался за дело, то есть начинал умножать в торговле положительное сальдо. После чего барыши просто лавиной сыпались на

голову клиента, позолотившего Науму упрямо выставленную лапу.

Заступничество великомученика естественным образом напрямую

зависело от размеров подношения и готовности отзываться на не-иссякаемые нужды отца Наума. В целом, складывалось впечатление, что Иоанн Сочавский возглавлял в небесной канцелярии министер-ство торговли вкупе с главным налоговым ведомством.

Или вот вам еще одна, знакомая каждому хлеборобу житейская

ситуация. Предположим, у кого-то в хозяйстве прихворнула кобыла.

Такая беда случается сплошь и рядом. Что может приключиться на

крестьянском подворье более досадное, нежели потеря конской

тягловой силы? И опять-таки ничего нет вернее, как с полтиной в

зубах притащиться к протоиерею Науму, то бишь к распорядителю

небесной благодати, чтобы он справил молебен взявшим над до-машними животными силу Флору и Лавру. Хворая кобыла еще до

завершения требы начинала грызть в нетерпении удила и чуть ли не

напяливать на себя рабочую упряжь. Многие в Чапаевской дивизии

не без основания полагали, что Иисус Христос в Нагорной проповеди только и говорил, что о процветании торговли да о благоденствии

хворых кобыл.

Случались, конечно, иногда и проколы, может быть и довольно

досадные. Так однажды, не ведавший устали благочинный намо-лил молодой казачке, чтобы ее доблестный муженек в самое ближайшее время дослужился с двумя Георгиями до почетного звания

есаула. Поп поимел за эту недешевую услугу полновесный царский

98

червонец. Не прошло и недели, как с фронта пришла печальная

весть о потере несостоявшимся есаулом левого глаза и правой ноги.

Рассвирепевшая казачка отловила вечерком на церковном подворье

неустанного молитвенника и принялась обхаживать его огрызком

оглобли, ритмично приговаривая: « Это тебе за Георгиевские кресты, а это тебе за есаула».

Когда Фурманов в самый разгар революции с восторгом обрадовал, что большевики твердо решили бесплатно раздавать крестьянам землицу, многие восприняли эту новость как давно ожидаемую

и приятную во всех отношениях халяву, хорошо усвоенную с детства

по любимому правилу «вдруг откуда ни возьмись». У отца Наума с

утра до ночи не переставал захлопываться молитвослов на странице

с откровениями священномученика Харлампия, который взял великую силу над плодородием целинных и пахотных земель. Свой собственный урожай благочинный собирал немедленно и, в перерывах

между молитвами, аккуратненько складировал в глиняный горшок, припрятанный в углу за большим домашним киотом.

Самые завзятые любители дармовщины наперегонки поскака-ли в поля и принялись сажеными аршинами межевать бесплатную

землю, а когда чуть-чуть охолонули, с удивлением обнаружили, что

среди захватчиков шары почему-то оказалась одна только голытьба.

Кое-кто прискакал практически без порток, с готовностью начинать

сладкую жизнь от самого первого бездельника, праотца нашего

Адама. Голодранцы поликовали, поплясали на бескрайних просторах, но очень скоро выяснилось, что жрать сильно хочется. Земля

на вкус оказалась отнюдь несъедобной, а гнуть коромыслом спину и

преодолевать расстояние от непаханого клина до поджаристой кара-вайной корочки ни умения, ни горячего желания не было.

Дмитрий Андреевич усадил всех возбужденных обладателей

дармового клина в тесный кружочек у чадящего сушеным кизяком

костерка и прочитал натощак большую главу из «Капитала». Читал с

выражением, как военную присягу, но желаемого чуда насыщения

революционных крестьян пятью неиссякаемыми хлебами не произошло. Голодные мужики с тоской помянули благословенную щедрость

99

Евангельской притчи и в сердцах подвергли сомнению могущество

пролетарских вождей.

С каким выражением ни читал комиссар страницы из «Капитала», как ни изгалялся благочинный отец Наум, размахивая чудодей-ственным молитвословом, в дивизии оставались упрямцы, которые

привыкли уповать лишь на собственный труд и житейскую добро-порядочность. Им незачем было метаться наперегонки по полям, отмерять десятины бесплатной землицы. Они продолжали упорно

трудиться в своих крепких крестьянских хозяйствах, попивая по

вечерам дружными семьями малиновый с баранками чай. Это обстоятельство больше всего раздражало и нервировало пламенных революционеров. Фурманов давно уже сообразил, что от прискакавших в

поля голодранцев толку не будет и дивизию, скорее всего, накроет

всамделишный голод. А вот если подпутать бесплатной землицей

зажиточных мужиков, одарить их неслыханной милостью от большевиков, у власти появится законное право потрошить по осени чужие

закрома, по-революционному распоряжаться зерновыми запасами.

Третьего дня, затянув покрепче портупеями кожаную куртку, Фурманов обошел с вооруженным нарядом зажиточные подворья

и радостно объявил их хозяевам, что советская власть, от великих

щедрот и от избытка любви к хлеборобам, приняла решение награ-дить мужиков бесплатной землицей. По окончании речи стоящий за

плетнем духовой оркестр, в лице трех напрягающих небритые щеки

музыкантов, заиграл триумфальный «Туш».

Смышленые зажиточные мужики с почтением выслушали

благую весть, но не проявили должного энтузиазма, не побежали

наперегонки в поля межеваться. Тогда Дмитрий Андреевич обошел

по второму кругу крепких хлеборобов, предварительно увеличив

вооруженный наряд и добавив в оркестр улиточную валторну да

еще корнет «ля пистон», и уже очень строго обрадовал: если мужики

добром не примут в подарок от советской власти бесплатную землю, будут иметь дело с «чрезвычайкой». Никто еще толком не понимал, что обозначает новое слово «чрезвычайка», но было в самом его про-изношении что-то подозрительно знакомое, нестерпимо созвучное

100

строчащему пулемету.

В светлой горнице зажиточного кузнеца Алексея Игнатьевича

за раздольным, как деревенский майдан, сосновым столом, сидел

десяток потомственных хлеборобов, веками возделывающих благо-дарную приуральскую землю. Они выращивали почти весь потре-бляемый в дивизии хлеб и, кроме неистового желания трудиться, не

имели ни к кому ни малейших претензий. Но в этом и была их роковая

ошибка. Потому что купаться в достатке и радоваться жизни без молитв протоиерея Наума или щедрот пролетарских вождей в дивизии

никому отродясь не полагалось. Тем более сейчас, когда у красных

бойцов начинали возникать недобрые подозрения: а стоило ли вообще затевать большевистский переполох?

Хорошо памятуя, что «бесплатно только птички поют», собравшиеся у Алексея Игнатьевича мужики играть с революционерами в

поддавки вовсе не собирались. Аппетит у большевиков был шакалий, и бесплатная землица, при любом раскладе, должна была закончиться для крестьян бесплатным же отбором урожайного хлеба.

Петька сидел за сытно накрытым столом рядом с хозяином

дома, что само по себе свидетельствовало о значительном к нему

уважении, и за обе щеки уплетал рыбный пирог с судаком и тушеной

капустой. На малый сход Чаплыгина пригласили с надеждой, что он, как человек с казачьей закваской, сможет по-свойски повлиять на

комдива и власти оставят работящих мужиков в покое. Они готовы

были поставлять для пропитания в дивизию хлеб, по справедливым, разумеется, ценам, отвечающим нуждам хозяйства. Готовы были от-пускать выращиваемый хлеб в рассрочку, с выплатой под ответственность Чапая, лишь бы власть не беспокоила бесплатной, дармовой

землей и не преследовала «чрезвычайкой». Уже было выпито немало

графинов высокоградусной житней водочки, уже были доедены пи-роги с грибами и клюквой, но к общему плану согласованных действий уважаемый сход пока еще не пришел.

– Не понимаю я вас, – обстоятельно рассуждал ординарец, запи-вая грибной пирог шипучим медовым квасом, – чего вы кобенитесь?

101

Советская власть нарезает крестьянам в вечное пользование лучшие

земли, мы за нее, между прочим, немало собственной крови проли-ли. Владейте бесплатно землицей и спокойно трудитесь, об чем вы

хлопочете? В царские времена о такой манне небесной наши деды

и думать не смели. Это же самая первая цель коммунизма – каждому

хлеборобу предоставить бесплатно свой земляной надел, чтобы жилось и трудилось в свое удовольствие.

– Бесплатная землица, паря, достается только покойникам, потому что от них назад ничего не получишь, – процедил, играя желва-ками, порядком захмелевший казак дядя Михей. И тоже отхлебнул из

глиняной кружки шипучего кваса.

На крепком подворье старого казака, межевавшем в аккурат с

Петькиным отчим домом, еще до революции в образцовом порядке

содержались справная рабочая лошадь, строевой, под седлом гар-цующий конь да пара откормленных неутомимых волов. Настоящим

хозяином был Георгиевский кавалер дядя Михей. За безупречную

службу, по казачьим законам, он получил на вечное пользование

изрядный надел родючей землицы и упрямым крестьянским трудом

сколотил нехитрый деревенский достаток. В семье подрастали два

сына, которым полагалось к сроку поставить отдельные избы, помочь

обзавестись полезной скотинкой, поделиться землей. И со всем бы

управился работящий Георгиевский кавалер, если бы власть в дивизии не захватили кожаные куртки, которые полжизни проболтались

по каторгам, а теперь вознамерились предоставить народу светлую

участь. Потому что где-то на берегах мрачного Рейна двое отнюдь не

обездоленных жизнью мечтателей, в перерывах между лафитом и

кофеем, воспылали любовью к сталеварам и конюхам.

– Мне, мой милок, землю задаром никто не давал, – сжимая в

кулак клещеватую мужицкую лапу, продолжил дядя Михей. – Я за

нее порядком своей и чужой крови выпустил, двадцать лет верой и

правдой прослужил царю и отечеству. Вот ты только что сказал, что

вы кровь на фронтах не щадя проливали. Согласен. Уж не знаю, для

чего вы ее между своим народом проливали, только Россия большая, хватит на всех. Пускай комиссары берут со своими голодранцами

102

бесплатную землю и пашут во весь горизонт, кто им мешает наладить

богатую жизнь. Фурманов для чего шастает с ружьями по крепким

мужицким подворьям? Это за что нам такое внимание, мы чужого в

свой дом никогда не тащили. Большевикам хотелось землицы – они

ее сполна получили, только хлеба сама земля не уродит. Вот и ищут

комиссары дармовую хребтину, на которую можно взвалить нелегкий

крестьянский наш труд.

От Петькиных глаз не укрылось, что все присутствующие за хлебосольным столом мужики единодушно разделяют позицию старого

казака, да и ему самому были близки и понятны слова задиристого

дядьки Михея. Но он также был осведомлен и разделял положение

своего командира, на плечах которого лежала забота о содержании красноармейцев и их многодетных семей. Все резервы давно

уже были исчерпаны, после недавнего урезания котловых пайков в

одном из эскадронов поднялась голодная смута, и Чапаю пришлось

лично приложиться к оружию. Однако и авторитет комдива имеет

свой, пусть и высокий, но все же предел, без хлеба дисциплину в

дивизии не удержать. Поэтому ординарец строил беседу в примири-тельном русле.

– Ну хорошо, давайте спокойно обо всем потолкуем, – обращаясь к присутствующим, предложил, отставив пустую тарелку, ординарец и обтер рукавом гимнастерки замасленный рот. – Мы в

революцию для чего подались, чтобы всему трудовому народу и вам, в том числе, жилось много лучше. Советская власть за бесплатно

отдает мужикам вольные земли, чтобы спокойно трудились и делались все зажиточней, все богаче. А вы начинаете мордой крутить, напраслину на Советскую власть не по делу возводите. Чего здесь

скрывать, нам сейчас нелегко, надо же как-то с беляками покончить.

Потерпите немного, помогите нам с хлебом, а потом шашки на гвоздь

и вместе такую жизнь в дивизии развернем, что никому и не снилось.

Коммунизм ведь построим, все общим сделается, будешь есть пиро-ги и не знать, чьими мозолями этот хлебушек добыт. Набивай только

пузо и не забывай революцию благодарить. Пускай вы сегодня со-мневаетесь в комиссарах, но Чапаю вы не можете не доверять, он за

103

вас жизнь готов положить.

– Для чего вы затевали революцию, эта ваша забота, – не стал

возражать суровый казак дядя Михей. – Но лично я об этом никого

не просил, отродясь не желал, чтобы кто-то за меня мою жизнь обу-страивал, делал ее на свой лад сытней и богаче. Мне, может, в самый

раз приходится то, что имею, и о другом никогда не тужу. И что это

за дурость такая, скопом крестьянскую жизнь проживать, может вы

и мою женку гуртом обгулять собираетесь. Ты, Петька, или дурой

прикидываешься, или взаправду блажной, не понимаешь, что землю

дают за бесплатно, чтобы потом заставить бесплатно на ней же работать. Земли никогда не бывает вдоволь, я готов прикупить немалую

часть, у меня сыновья подрастают, должен приготовить им хозяйский

надел. Но только за отцовские деньги, чтобы дети мои ни перед кем

не оказались в долгу. Чтобы никто не пришел с карабином и не со-гнал со двора, как приблудную паршивую псину.

– Пустое городите, дядя Михей, – самодовольно вытянув под

столом длинные ноги, ответил Петруха Чаплыгин. – Советская власть, она ведь народная, зачем же ей ходить поперек честного хлебороба?

Если совсем без дураков, то любая власть при желании может согнать

с земли мужика, включая и ваших сынов. И совсем не важно, как до-сталась она, за свои ли, за чужие деньги, вы это знаете не хуже меня.

– Не сгонит с законной земли ваша власть, – даже подпрыгнул

на скамейке взъерошившийся дядя Михей. – Потому что тогда сыновья на вилы посадят твоего комиссара. Купленного никто не отдаст, а бесплатное в руках не удержишь. Я за свое кому хочешь глотку пе-регрызу, так и передай своему командиру. Чего вы молчите, мужики,

– обратился ко всем присутствующим расходившийся старый казак.

– Может, я неверно чего говорю, ждем твоего слова, кум Алексей.

Собравшиеся за общим столом молчали не потому, что им нечего было сказать, и совсем не из осторожности держали язык за

зубами, – для них важно было услышать последнее слово Алексея

Игнатьевича, для этого многие и явились сюда. Они терпеливо дожидались, как приговора, его последнего слова. Как поступить с

104

бесплатной землицей, принимать решение мог только он, признан-ный по всему течению казацкого Урала, не единожды проверенный

временем народный вожак. Князем промежду собой уважительно величали мужики Алексея Недюжева, на то имелись серьезные, более

чем убедительные причины.

Предки знатного кузнеца Алексея Игнатьевича никогда не

носили княжеского титула. Был он дальним отпрыском старинного

казачьего рода Недюжевых, тех самых, что выдали в жены Емеле

Пугачеву молодую казачку Софью. Много всякой воды утекло с времен Пугачевского восстания, но народная память намертво закрепила в своем арсенале героику казачьего бунта.

В бесконечно перелицованной книжной истории нашего беспо-койного Отечества это наверняка одна из самых скупо заполненных

страниц. Прежде всего потому, что на Пугачевский мятеж наклады-валось жестокое табу всей чередой коронованных российских властителей. В свое время великий русский поэт коснулся запретной

пугачевской темы в «Капитанской дочке» – и немедленно отведал

свинца, поощрительным приветом от дома Романовых. Дабы никто

не сомневался, каков он русский дух и чем все это может пахнуть.

Потому как зловеще неистребимы глубинные мотивы той стихийной

крестьянской войны.

В середине восемнадцатого века на российский престол, в результате дворцового переворота, взошла несравненная Екатерина

Великая. Прусского происхождения, императрица решительным

образом продолжила реформы, начатые еще Петром, на европеи-зацию страны, разумеется, милого ее сердцу германского разлива.

Екатерина правила страной беспощадно и расточительно, не це-ремонясь с подопечным народом и опираясь только на избранных

фаворитов.

По существу, все Екатерининские преобразования несли на

себе черты оголтелого глумления над русским миром. При дворе с

особой доблестью состязались в показном презрении всего исконно

русского – начиная от родного языка и заканчивая православным

105

исповеданием. Многие чада известных придворных особ вообще не

умели изъясняться на русском. А чего стоила одна только секуля-ризация, которой императрица поставила православную церковь

по всей Святой Руси на крайнюю степень нужды и унижения? И, как

знать, не выступи тогда Пугачев в защиту русского мира, не поды-мись казачество на Яике, еще неизвестно каким бы духом сегодня

животворилась великая Русь. Многим намерениям Екатерины не

суждено было уже после этого сбыться.

Стихия византийского бунта была подавлена ревнителями

римского запада жесточайшим образом, и прежде всего потому, что православному духовенству недостало гражданского мужества

поддержать свой богоносный народ. Это преступное малодушие во-зымело необратимый характер и потянулось гнилой нитью через всю

дальнейшую жизнь православной Руси.

Далекие предки Алексея Игнатьевича после пугачевских событий оказались лишенными казачьего чина и вынуждены были

осваивать мирную профессию. Лучшим по всему течению батюшки

Урала сделался кузнечный уже род бывших ратников. Большой удачей считалось для Яицкого казака заполучить шашку, сработанную в

кузнице знаменитых Недюжевых. И порода, и кровь, текущая в жилах

этих мастеров огненных дел, вызывали к себе уважение и являлись

порукой непререкаемого авторитета на долгие годы.

Вот почему зажиточные хлеборобы собрались на малый сход

именно в горнице Алексея Игнатьевича, вот почему терпеливо дожидались его последнего слова относительно бесплатной землицы от

большевистских щедрот.

– Что я вам скажу, мужики, – начал глуховатым голосом отпрыск

старинного казачьего рода, положив бессильно на стол руку с непомерно тонкими для кузнеца благородными пальцами и обручальным, еще от предков, кольцом. – Каторга страшна не страданием, не в этом

ее главное зло. Каторга навсегда убивает в человеке уважение к до-бросовестному труду. Все эти комиссары в кожаных куртках никогда

уже, до конца своих дней, не смогут, не станут распахивать землю, ни

106

до горизонта, ни поза горизонт, любезный кум мой Михей. Поэтому

Фурманова с сохой ты никогда на земле не увидишь, а вот закалку

тюремную, со всей ее мерзостью и убийственной беспощадностью, повстречаешь еще не раз на житейском пути.

Долгая пауза повисла в избе, только слышно было мерное ти-канье ходиков да пыхтение стоящего у сосновых филеночных дверей

самовара.

– А тебе, Петька, отдельно скажу. Рано вам гвоздь забивать, рано шашки тупить и на стену вешать. Вот прикончите огрызающихся

беляков, за нас обязательно приметесь, а потом еще друг за дружкой

гоняться с револьверами станете. В череде грядущих от большевиков преступлений не положишь предела, это как с горы – если уж

покатился, остановиться никак не получится. Думаю, не требуется

нам Чапая о чем-либо просить, но и землю от большевиков брать

бесплатно не станем. Разговора не было, и это мое последнее слово.

С тяжелым сердцем выслушал сход приговор почтенного предводителя. Все понимали, что это будет прямой вызов большевистской

власти, за которым последуют жесткие ответные меры. Но растоптать

в себе право на Богом данную жизнь, с элементарной возможностью

полагаться на собственный труд, знающие себе цену хлеборобы ни

за что не могли.

– Ульяна, – возвысив повелительный голос, обратился к супруге

кузнец Алексей. – Подавай самовар, заканчивать будем. Заверни каждому гостю пирогов для детишек, пускай от нашего дома гостинцев

отведают. Новая власть еще не успела вкус к пирогам у детишек от-бить, а вот внукам едва ли придется лакомиться начинкой с судаком

и капустою.


107

ГлАВА ПяТАя

В Разливе между тем полным ходом разворачивалась, не уступающая общевойсковой, операция по приготовлению к вечернему

сабантую. Принимая во внимание, что Василий Иванович лично

ходил с денщиком на озеро и собственноручно драл в норах раков, учитывая, как он придирчиво отбирал для ухи каждую вытрушенную

из трехперстной сети рыбешку, бывалый Кашкет безошибочно установил, что гости на вечер ожидаются исключительно важные. Безо

всяких дополнительных на то распоряжений, он по собственной

инициативе пару часов исступленно драил на прибрежном песке

кухонную утварь. Миски, кружки, казан, самовар – все было доведе-но до состояния собачьих прелестей, даже вилки с ложками были

тщательно перемыты и перечищены, да еще вдобавок развешены

на ближайших кустах для просушки, словно новогодние елочные

украшения.

Расспрашивать командира, кого ожидаем на ужин, не полагалось по чину, за это недолго было и затрещину схлопотать.

Собственные блуждающие догадки упрямо выводили на фигуру

товарища Фрунзе. Только тот мог так серьезно, так ответственно

озадачить Чапая. Кашкету еще не доводилось оказываться с коман-дующим армией за общим столом, поэтому предстоящую встречу

он рассматривал как счастливую возможность блеснуть умением

быть полезным начальству. Прежде всего продемонстрировать свои

несравненные музыкальные качества и, как знать, быть может, даже

получить повышение. Признаться, комдив порядком осточертел со

своими капризами, особенно в последнее время сделался абсолютно

невыносимым. Мог в течение дня по нескольку раз отменять свои же

распоряжения, мог нагрубить, рассмеяться без всяких видимых причин или, замкнувшись, молчать до посинения.

Уже были тщательно перемыты и отобраны малые раки для

предварительного навара царской ухи, отобраны большие раки для

подачи закуской к столу после бурного кипячения в укропной воде.

108

Примерно такие же продавались на одесском привозе – по пять и

по три. Уже от старой золы было тщательно очищено постоянное

место кострища и с запасом нарубана кладка сухого валежника. Уже

принесены из ближайшей деревни свежий хлеб, огурцы и четвертина

казенной отборной водочки с пробкой под красным гербовым сургучом. Но еще не была обыграна и тонко настроена Кашкетова зазноба, трехструнная балалаечка.

Управившись со всеми стряпчими приготовлениями, начисто

вымыв и обтерев полотенцем натруженные руки, он бережно, как

младенца, вынес из глубины шалаша старинный, в самом деле, кон-цертный инструмент. Так же тщательно обтерев полотенцем, осмотрел со всех сторон балалайку и принялся, внимательно вглядываясь

куда-то под кроны старых деревьев, настраивать свою неразлучницу.

По молодости лет, – не поленитесь приподнять для почестей

шляпу, – Кашкет прилежно учился в консерватории по классу скрипки у известнейшего петербургского профессора. И хотя не являлся

представителем традиционной скрипичной национальности, считался одним из лучших студентов, подающих блестящие артистические

надежды. Никто не знает, что произошло на самом деле, как случилось, что многообещающий ученик не явился однажды к профессору

в класс, но это произошло. Он не явился ни к этому, ни к другому

профессору и больше никогда в своей жизни не взял в руки скрипку.

Однако зачем-то приобрел себе дорогую концертную балалайку и

страстно сосредоточил на ней свое щедрое музыкальное дарование. Даже лишившись на фронте двух пальцев правой руки, он не

забросил игру, а настойчиво переложился на трехпалое исполнение

и полностью восстановил былую виртуозность и весь необъятный

репертуар.

Художественный вкус и музыкальные запросы Чапая, надо

прямо сказать, не отличались особым изыском, а в Кашкетовой

игре его подкупало не столько феерическое мастерство, сколько

необъяснимая серьезность исполнения, не очень соответствую-щая как самому инструменту, так и окружающей действительности.

Балалаечные наигрыши Василий Иванович мог слушать часами, без

109

отдыха, случалось, что и бессонными ночами напролет. При этом он

забывал обо всех неотложных делах и фронтовых неурядицах, а мыслями уносился в какие-то дивные, фантастические обстоятельства.

Так однажды, поддавшись незнакомой волшебной мелодии, комдив

оказался в томных объятиях жгучей цыганки, после которых долго

не мог оклематься, – все никак не мог разлучиться с посетившим его

наваждением.

Уважительно, не нарушая сосредоточенности музыканта, легендарный комдив подсел краешком к центральному пеньку и принялся

с наслаждением вслушиваться в балалаечный скороговорочный

напев. Выждав приличную паузу, он обратил на себя внимание легким покашливанием и задал Кашкету неожиданный вопрос:

– А скажи мне, игруля, сможешь ли ты на своей замечательной

арфе, без репетиции, сию же минуту исполнить «Боже, Царя храни!»?

Вас в консерваториях этим шедеврам, небось, перво-наперво обуча-ли. Мне ведь тоже пришлось с царским гимном в душе на германцев

ходить и с друзьями погибшими довелось под эти звуки прощаться.

Интересно, получится на твоей балалайке похлопотать перед Богом, чтобы царя хорошо схоронил, или недотепой прикинешься?

– Это как же, товарищ комдив, не получится. Можно и царя, и

царицу, и детишек от имени всей мировой революции схоронить.

Можно так постараться, что никто и с лопатами не докопается.

И тут же, с радостной от удачного каламбура физиономией, ритмично отбивая такты босой ногой, Кашкет лихо завернул на балалайке какой-то бравурный дивертисмент, в том смысле, что «и в ямку

закопал, и надпись написал».

Чапай, по совершенно непонятной для музыканта причине, отчего-то раздраженно заерзал на лавке, потом вдруг вскочил как

ошпаренный, помянул в сердцах чьих-то родственников и срываю-щимся, далеко не командирским голосом затарахтел, как несмазанный пулемет:

– И откуда ты взялся на мою горемычную голову? Всякому

110

терпенью приходит конец, пора заканчивать эту несмешную комедию. Учти, в Разливе придворные шуты ни к чему, я в два счета на

передовую засватаю. Там со своей балалайкой не шибко под пуле-метным огнем поюродствуешь. После первого же выстрела в штаны

наваляешь. Это тебе не самовары в Разливе топить, под тенью лесов

и соловьиные трели.

Денщик, с выпавшими из орбит глазами, в сторону отложил

замолкшую балалайку, искренне недоумевая, чем же так неловко

досадил командиру. Чтобы все-таки разрядить обстановку, он решил

объясниться с Чапаем:

– Но ведь царь Николаша – наш классовый враг, Василий

Иванович, чего с ним зазря церемониться. Шлепнули в подвале

семейную кодлу – туда им всем и дорога, сколько можно последние

соки из народа сосать. Фурманов на политзанятиях бойцам говорит, что царям полагается быть только в дикой природе, среди гадов

ползучих и кровожадных зверей. Я тоже считаю, что люди прекрасно

и без царей своими жизнями распорядятся.

Возражать денщику в этот раз, по совести, было нечем, ре-волюционная правда стояла несомненно на его стороне. Поэтому

легендарный комдив непривычно быстро угомонился, обессиленно

присел на скамейку, потеребил в раздумье усы и после некоторого

молчания выразил свое отношение к делу:

– Враг-то он враг, только золотишко царево, ходят упорные

слухи, где-то за Уралом беляками припрятано. Здесь соображать

по-военному надо, вопрос сегодня колом стоит о выживании целой

дивизии, нам к зиме портянки купить бойцам получается не на что. А

фураж, а провизия, а патроны, да еще Петька с Анкой чертову свадьбу

гулять ненароком удумали. И обо всем я один позаботься, все расходы на мне, третий месяц красноармейцам харчевое довольствие

укорачиваем, не ровен час к белякам подадутся.

Кашкет, делая вид, что впервые слышит о предстоящей свадьбе, еще больше выпучил бараньи глаза и участливо полюбопытствовал: 111

– Неужели удумали, командир? Наглость-то какая неслыханная.

И вы эту случку спокойно благословляете? Истинный бог, не понимаю

я вас.

– Вот сволочь, много лишнего себе позволяешь, – мгновенно

завелся комдив, уязвленный в самую точку сердечной мозоли. – Таки

определю на передовую, больно уж просишься. Сейчас же тащи из

шалаша штабную тетрадку. Можешь сам рапорт подать, а не то я

приказ настрочу.

Денщик не сдавался, стратегический перевес был на его

стороне:

– Так ведь сами заставляли в кустах танец с саблями наяривать.

Стон в Разливе стоял такой, что не только камыш, но и молоденькие

деревья на опушке леса согнулись. Я в ваших игрищах шкурой своей

рисковал больше, чем на передовой, хоть бы к награде разочек пред-ставили. И брюшко у неё, доложу вам вполне подходящее, от дивизии

долго не скроешь. И так бабы за спиной ехидно судачат, будто у Анки

дитё сразу в бурке народится.

Чапаев невозмутимо достал свой кисет, сыпанул на осьмушку

газеты хорошую щепоть духмяного табаку и в одно касание сварга-нил себе самокрутку. Сделал пару глубоких затяжек, прокашлялся и

резонно предположил:

– Мало ли от кого брюшко, в дивизии сабель не одна тыща по-блескивает. Бойцы такие нахрапистые, что только юбку держи, своего

не упустят.

– Так уж и поблескивают, – недовольно проворчал себе под

нос посвященный в сердечные тайны Чапая денщик. Он снова взял

в руки уже созвучно настроенный инструмент, поднялся на ноги и

стал прохаживаться возле центрального пенька, устремив свой взор

в поднебесье и отыскивая на ладах мотив полузабытого «Боже, Царя

храни!».

Чудно было в этой лесной глухомани, на берегах архидремучего

озера, поившего своими целящими водами еще динозавров, слышать

112

торжественный мотив царской величальной церемониальности. В

памяти у комдива потянулась вереница былых душевных переживаний. Под успокаивающий дурман табака и звуки давно позабытой

мелодии вспомнились ратные, с царской еще службы, дела. Возникли

ожившие образы погибших товарищей, многие из которых приняли

смерть с этим утешительным сердцу мотивом. Какая-то горькая

досада опечалила ему душу, то ли за глупое прошлое «Боже, Царя

храни!», то ли за еще более нелепое «Боже, Царя храни!» настоящее.

Василий Иванович примирительно подозвал к себе балалаеч-ника, предложил посидеть с собой рядом и собственноручно свар-ганил ему самокрутку. В обмен на цигарку, он бережно принял из

рук денщика инструмент и принялся неумело подбирать на тонкой

струне только что отзвучавший мотив.

– А что ты вообще о царе знаешь и думаешь? – вдруг неожиданно поинтересовался Чапай. – Каким он, по-твоему, был человеком и

стоило ли России лишать себя самодержца? Все-таки огромному народу невозможно обходиться без пастыря, надо, чтобы кто-то стоял

у руля впереди. Мы хоть и пишем на знамени революции «Вся власть

советам!», но не забываем, что Ленин у нас всему голова. Как скажет

Ильич, так и будет. Вот и получается, что всякие «советы» нужны нам

как архиерею ручной пулемет во время причастия.

– Лично я о царях мало что думаю, наверное, как и они обо мне,

– более чем справедливо заметил Кашкет, делая глубокие затяжки и

ловко наставляя пальцы комдива на нужные для верного тона лады.

– Что же до Николая Второго, то какой из него, скажите на милость, был царь, если он бабе своей ладу дать не сподобился. Чем такой, так уж лучше вообще никакого, сколько можно тараканов на кухне

смешить. Вот если бы кто другой, предположим Гришка Распутин, в

цари подвизался, другая бы доля Россию ждала, совсем по-иному

наши судьбы сложились бы. Это же готовый Иван Грозный у трона

стоял, оставалось только корону надеть и все завертелось бы, будто

по Гоголю. Помните про Птицу-тройку, про стремительно мчащуюся

впереди всех народов великую Русь.

113

Василий Иванович нехотя оторвался от балалайки, с недоумением посмотрел на Кашкета и в сердцах с раздраженьем подумал: «Плетет

какую-то ересь». Тем не менее не стал возражать, снова затренькал на

тонкой струне начинающую складываться мелодию. И все-таки через

короткое время, отложив инструмент, поинтересовался:

– И что бы такого, скажи мне на милость, мог предложить для

России этот бабник и плут твой, не сносивший башки Григорий

Распутин. Ведь он, кроме как девок на сеновалы таскать да ворожбой

по ночам заниматься, ни на что не был годен. Я что-то не припоминаю

за ним великих заслуг перед нашим Отечеством. Может, сына единокровного в царских покоях и смог бы кинжалом под бок порешить, но во всем остальном для Грозного рылом не вышел, не такие нужны

впереди Птицы-тройки кумиры.

Кашкет допалил до горячих ногтей на халяву доставшуюся

самокрутку, недокурком прицельно щелкнул в сторону будущего

костра и, похлопывая рукой о коленку, подманил привязавшуюся к

нему собачонку. Та, послушно исполняя волю кормильца, подскакала

дробной рысцой, выструнилась на задние лапки и разинула пасть в

ожидании призовой подачки. Денщик достал из кармана завернутый

в носовой платок кусок рафинада, саданул им о край дубовой столешницы и скормил собачонке отвалившуюся часть. «В сущности, жру с

кобелем от одного же куска, – философски рассудил про себя Кашкет,

– а сижу здесь и важно болтаю с этим героическим дегенератом про

какие-то несостоявшиеся судьбы России». Однако продолжил этот

странный не то чтобы спор, скорее, свободный обмен художествен-ными мнениями.

– Григорий Распутин, я уверен, принес бы в Россию страх

божий, – заявил не без гордости собравшийся с мыслями денщик.

– А без страха ни один народ, ни одна страна правильно организо-ваться не может. Таков непреложный закон, таковы суровые правила жизни. Посмотрите кругом, даже в нашем Разливе любая живая

козявка под страхом живет. Оттого в лесу и в воде всегда полный, как у хорошей хозяйки, порядок. Чисто и свежо, покуда мы со своим

шалашом не заехали. Потому что без страха явились, возомнили себя

114

безнаказанными хозяевами на общем пиру жизни. Гадим, где ни попадя, мусорим, чем придется, вот и платим по жизни мытарствами за

отсутствие страха пред Богом.

Василий Иванович не нашелся чем возразить и, невзирая на

командирские регалии, закивал головой в знак согласия:

– Это ты прав, без порядка и страха никуда не годится, с нашим

народом без твердой, решительной воли нормальную жизнь просто никак не устроишь. Стоит мне на денек покинуть дивизию, и уже

какая-нибудь гадость обязательно приключится. Если не драку по

пьянке развяжут, так ночью казенный магазин под орех обнесут. Но

скажи мне тогда, почему православные попы не подсобили народу, не привели Гришку Распутина к власти? Они-то в первую очередь

были заинтересованы возвеличить его, если, как ты говоришь, с ним

пребывал страх божий.

– Я вам про страх божий, а вы мне про попов, нескладно у нас

получается. Попы-то больше всего и боялись Распутина, потому что

с царем они единой золотой пуповиной повязаны, в добром согласии из народа российского не просто веревки, а канаты плели. Мне

когда-то давно одна прозорливая бабка наперед все сказала, будто

призрак Распутина еще дважды взойдет на российский престол, каждый раз с усеченной фамилией и со все более сужающимся разрезом

азиатских глаз. После Распутина обязательно взойдет на Российский

престол некто Путин. И вот как только возвеличится на престоле

человек с коротким прозвищем Тин, тогда и вздрогнет, возродится

в муках великая наша страна. Бог весть, быть может, даже вместе с

нашим преобразившимся духовенством. Потому что только после

третьего щелчка известный всем поп сподобился подпрыгнуть до

самого потолка, а ведь у Пушкина каждое слово через душу России

пропущено.

Кашкет, таким образом, запетлял беседу в область каких-то со-мнительных для командирского разумения материй. Чапаю не было

никакого дела до вломившегося в царские покои Гришки Распутина, так же как и до шельмующих на церковных приходах православных

115

священников, и насчет страха Божия он не был стопроцентно уверен.

А потому, раздавив сапогом недокурок, смачно сплюнул и сделал

следующее заключение:

– Признаться, в поповской ереси я не шибко силен, не стану ни

спорить, ни соглашаться. Но хорошо знаю другое. За океаном есть

одна удивительная страна, Америкой называется, в которой люди

чудесно приспособились жить без всяких страхов и божьих пома-занников. Говорят, у них там все лихо и справедливо поставлено, нам

еще долго до американского достатка корячиться, одна надежда на

революцию.

Денщик несказанно изумился, он даже пнул от расстройства

ногой ни в чем не повинную собачонку. Попросил вернуть балалайку, тронул одним пальцем среднюю струну и кокетливо наиграл на ней

знаменитое «хэппи бездэй».

– А в Америке, чтобы вы знали, самый жуткий страх и правит

всей жизнью, – уверенно выдал Кашкет и отложил на пенек балалайку, – великий страх оказаться без денег. Такая жуть бывает страшнее, чем трепетанье перед каким угодно тираном, она не знает пощады, ее ни с чем не сравнить. Как только этот жестокий страх полностью

накроет Америку, без всякой войны рухнет страна. Даже небоскребы

не устоят, все развалится, потому что страх Америки – великий обман.

Когда-то и динозаврам казалось, что главное никому не уступить с

аппетитом, в этом был их недремлющий страх. Но недолго казалось, время безжалостно расставило все по законным местам.

– Буровишь, черт знаешь что, с тобой и не поговоришь по-человечески, – возмутился ни бельмеса не понявший Василий Иванович.

– Давно заметил, игра на музыках не прибавляет ума, все усилия тратишь на ветер, стараешься непонятно зачем. Вот сейчас скажу тебе

новость, после которой и струны на балалайке сами порвутся. Без

шуток советую, на всякий случай попусти в инструменте колки.

– Знаю я ваши нечаянные сюрпризы, – беспечно усмехаясь, ответил денщик, – важными гостями хотите сразить. Ставлю в заклад

балалайку, уже и собака под лавкой давно догадалась, что на вечер

116

в Разлив пожалует не ниже чем сам командарм Михаил Васильевич

Фрунзе.

– Эх ты, дурачина, – возликовал как малый ребенок комдив, –

не стесняйся, выше бери. Хоть балалайкой о голову бей, но к нам на

ужин сегодня же заявится царь Николай. Не Фурманов переодетый, не какой-нибудь ряженый клоун, а настоящий, большевиками рас-стрелянный царь. Как тебе новость? Обрати внимание, у твоей соба-чонки даже от неожиданности хвост опустился.

Чапай украдкой искоса следил за денщиком. Ему не терпелось

проверить эффект, воочию убедиться, насколько неотразимое впечатление произведет этот убойный сюрприз, сразит ли он наповал

неподготовленного человека. Если представить себя на месте денщика, то недолго и башкой помутиться.

«Интересно, кто из нас больше буровит», – сам про себя подумал изрядно озадаченный Кашкет. Но быстренько справился со

своими сомнениями и брякнул как ни в чем не бывало:

– Да знаю я все, чего тут не знать. Давненько мечтаю с

Николашкой отужинать.

Василий Иванович на пол-аршина взлетел над скамейкой, у

него даже перекосились усы и висящий на ремешках бинокль крепко саданул в подбородок.

– Откуда ты можешь знать такое, скотина, ты чего здесь мне

дуру ломаешь? Сейчас же тетрадку тащи из шалаша, лично приказ

настрочу. Будет тебе на передовой и царь Николашка, и вся его

разряженная в бриллианты семья. Видно, не судьба тебе в хорошей

компании сегодня душевно отужинать.

Кашкет без тени смущения, как будто страшилки комдива не

имеют к нему никакого отношения, заиграл на трехструнке в полный

голос лакированных дек императорский гимн и козлиным фальцетом

подпел «Боже, Царя храни!».

– Вот охота вам передовой инвалида стращать? – оборвав му-зицирование, поинтересовался денщик. – Сами только что объявили

117

о визите Николая Романова, а теперь меня виноватым поставили. Я

привык доверять командиру. Вообще же, если честно сказать, я всегда знаю все наперед, мне и говорить много не требуется. Сердцем

чую, побратаюсь нынче с царем. – А про себя между тем не без ехид-ства подумал : «Глядишь, не сегодня, так завтра в дурку легендарный

комдив угодит, вот смеху-то будет».

– Не помрешь своей смертью, Кашкет, без всякой обиды тебе

говорю, – завершил разговор Василий Иванович и снова достал из

кармана кисет, чтобы очередную сварганить самокрутку. Несколько

добрых затяжек привели в равновесие командирский взрывной характер, и Чапай, на манер денщика, подманил постукиванием ладони

о коленку резвящуюся на воле дворняжку. Однако размышления о

пользе страха для общества не отпускали его.

– «Интересно, – неспешно соображал про себя Чапай, – вот эта

бездомная собачонка приблудилась в Разлив с надеждой на милость

от стряпни денщика или, скорее, из страха перед дикой природой?

Похоже, что прав шалопутный денщик, именно страх оказаться рас-терзанной какой-нибудь голодной зверюгой прибил сюда беззащит-ную псину».

Своим чередом с озера стали доноситься пока что отдельные, пробные жабьи приветствия, верные спутники вечерней зари. Очень

скоро это робкое, самое первое кваканье начнет обрастать более

громкими, осмелевшими голосами. Пока, наконец, не сольется в

единый, торжествующий жабий переквак, в котором невозможно выделить чей-то отдельный голос. Но это будет несколько позже, когда

солнце угасающим каленым диском упрется в прямой горизонт.

А пока Василий Иванович принял решение малость расслабиться, прогуляться с собачкой по берегу озера. Понаблюдать в одиночестве за всякой шкодливой малявой, снующей в рыже-зеленых во-дорослях у самой кромки прозрачной воды. Подсмотреть наудачу за

камышовой стеной хлесткий удар щучьего боя и следом рассыпающе-еся веерным разметом бегство обреченной рыбьей мелюзги. Что как

раз и является прямым свидетельством неотвратимости денщиковой

118

правды про необходимый в природе недремлющий страх. Сделав

командирские, преимущественно формальные, распоряжения по

разведению костра и по особым, сопровождающим варку рыбацко-го супа хитростям, Чапай в компании с вертлявой собачонкой, при

полном обмундировании, отправился к озеру.

Есть в ряду всевозможных человеческих слабостей и совершенно особенная, которая, быть может, с адамовых дней запечатле-лась в нашей генетической памяти как неизбывный источник тихого

счастья, воистину невечерней радости. Нет сердца, которое бы не

возбудилось в нежнейшем восторге от запаха первого дымка, от вида

трепетного язычка занимающегося пламени.

Кашкет, точно как в детстве, с переполняющим душу волнением

принялся за разведение лесного костра. Как и полагается, он сложил

шалашиком мелкую щепу, сверху добавил сушеного хвороста и с первой же спички запалил, пока что робко наметившийся, очажок. Потом

будет большой ненасытный огонь, пожирающий почти без остатка

все новые порции дров, но именно это, первое трепетание пламени

способно вызывать в душе архаическое, несравненное наслаждение.

Невзирая на тихую радость, одна неотступная мысль тревожи-ла душу, не давала покоя Кашкету, мысль, связанная с ожиданием

сумасбродного визита Николая Второго. «Или наш Наполеон окончательно умом трепыхнулся, – рассуждал про себя озадаченный балалаечник, – или на дивизию надвигается нешутейная бесовщина, а

значит, пора потихонечку удочки сматывать».

Костер, управляемый дирижерской волей денщика, приходил

в движение, как большой симфонический оркестр. В одну стихийную

ткань сливались треск и шипение дров, под сопровождение набирающего силу огня, словно скифской пляски живого пламени. Немало

требуется пережечь заготовленного впрок валежника, чтобы нако-пить раскаленного жара и приняться за варку костровой царской

ухи. Два рогача и перекладина под казанок всегда были припасены

у денщика и сохранялись в полном боевом порядке. Они с готовностью лежали рядом и дожидались своего часа. Потому что прежде

119

опытный стряпчий должен заняться чисткой лука и картофеля да еще

повозиться с наловленной рыбкой, лениво трепыхающейся в глубоком оцинкованном ведре.

Как ни был увлечен ответственным приготовлением ухи, насви-стывающий царский гимн Кашкет, как ни был удручен чапаевскими

бреднями, однако безошибочно заприметил в просветах лесной

тропы несомненно Анкин, известный каждому красноармейцу ситце-вый в горошек сарафан. Денщик, из любопытства, подхватил стояв-шее рядом ведро и спрятался с уловом за командирским шалашом.

Всегда занятно из-за кустов смотреть в безлюдном месте на одинокую

молодую женщину.

С раскрасневшимся и возбужденным лицом, с глазами полными

бездонной неги, бесконечно влюбленная во весь белый свет, почти

не касаясь травы, пулеметчица подбежала к центральному пеньку, побросала на него принесенные оклунки и звонко обозвалась:

– А где все?

Немного расстроившись от безответной тишины, внимательно

осмотрелась кругом и присела на тесовую лавку. Через минуту еще

громче аукнулась:

– Есть кто-нибудь?

– Тебе что, меня одного недостаточно? – злобно отозвался, вы-глядывая из-за шалаша, обвязанный холщовым полотенцем денщик.

В одной его до локтя оголенной руке судорожно подрагивал взъе-рошенным хвостом огромный окунище, в другой был зажат окровав-ленный стальной тесак. Чувствовалось, что схватка между стряпчим

и рыбиной не на жизнь, а на смерть еще не закончилась. Об этом

свидетельствовал переполненный презрением, вытаращенный окунем глаз.

– Вечно ты, как привидение, по кустам ошиваешься, – вместо

приветствия обрушилась на однополчанина Анка. – Нормальный человек должен открыто участвовать в жизни, а не шпионом шнырять.

Девки незамужние в штабе болтают, что лучшего жениха, чем Кашкет, 120

не сыскать: он тебе и обед приготовит, и порядок в избе наведет. А по

мне, прежде всего, мужика в избе подавай, а полопать мы и сами на

печке состряпаем. Что-то не густо у вас здесь с народом, почему нет

никого, где командир и важные гости, неужели не дождавшись меня

распрощались? – смягчая тон, слегка пошутила пулеметчица.

Денщик, всем своим видом давая понять, что с бабой разговаривает на равных только по снисхождению, нехотя поставил в

известность:

– На озеро поплелся твой героический Чапай, голове командирской охолонуть понадобилось. Вы там, в расположении, непонятно чем занимаетесь, а у нас горячка такая стоит, что мозги закипают.

Не пойму, что творится с комдивом, – может, в больницу придется

вечерком на тачанке свезти, где башкой захворавшие лечатся. На

войне и не такое случается. Помню историю, когда целый взвод, после плотного рукопашного боя, прямиком в дурдом спровадили.

Анка медленно поднялась во весь рост у центрального пенька, измерила денщика недобрым взглядом и, не по-женски стиснув

крепкие зубы, внушительно процедила:

– Тебе что, сволочь, жить окончательно осточертело? Не хватает ума подобрать более верного способа на тот свет перебраться?

Вот сейчас подоспеет Петруша, под наганом расскажешь все гадости, что болтал про комдива. Долго ждать не придется, не успеешь даже

глазом моргнуть, как башку он тебе продырявит. Закопаем вместе с

балалайкой, никто и не вспомнит, тебя давно уже черти со сковородкой в аду поджидают.

– Черти, они никого не забудут, а в сковородке места хватит

на всех, – насмешливо глядя окуню в источающий презрение рыбий

глаз, без всякой злобы ответил денщик. – Ты, прежде чем геройство-вать, сама спустилась бы к озеру, поговорила с Чапаем и разобралась, какая канитель ожидает нас всех. Даже не представляешь, что

он буровит, пребывая как будто в трезвом уме. А то раскудахталась, как бьющий мимо цели кривой пулемет. Решила, если невестой ординарца заделалась, так на тебя никакой управы не сыщется. Плохо ты

121

еще знаешь Кашкета, гляди, как бы не просчиталась, иногда бывает, что ошибаться можно один только раз.

Пулеметчица ловким движением ног поочередно сбросила летние туфли, развязала косынку и быстрой походкой подошла к командирскому шалашу. Для чего-то долго смотрела вовнутрь, как будто

отыскивая там дорогую пропажу. Носом тянула знакомый настой

сухих трав и терпкий запах мужского жилища, тоской исходивший

из безлюдного, безмолвного шалаша. Потом, повернувшись, внимательно оглядела всю знакомую до последней веточки территорию

Разлива и, ни слова не сказав Кашкету, шаркая босыми ногами по

намятой траве, потянулась к древнему озеру.

На ольховой коряге, спиной к береговому откосу, низко склонив

обнаженную голову, сидел легендарный комдив. Руками он маши-нально теребил притихшую на коленях блохастую собачку. Было во

всей бессильной позе Василия Ивановича что-то несказанно трога-тельное, по-детски беззащитное, такое, что у Аннушки, при виде его, сами собой навернулись светлые слезы. Боевая подруга отчаянно

рванулась к тайному герою своего любвеобильного сердца, обхва-тила его мягкими, крепкими руками, прижала голову к роскошным, как у всамделишной Мадонны, грудям и, наклонившись, прямо в ухо

горячо зашептала:

– Не могу без тебя, Васенька. Брось всю эту революцию, уедем

в Актюбинск, я ведь дитя от тебя под сердцем ношу.

Потом резко отстранила Чапая, снова притянула к себе, окатила лицо влажным пылом горячих губ и в который раз принялась

убеждать, уговаривать, как будто для нее ничего более важного не

существовало на свете.

– Будет тебе, Аннушка, там дуралей этот наверху болтается,

– негрубо освободился от страстных объятий Василий Иванович. –

Любопытен уж больно, нет спасу, наверняка из-за кустов краем глаза

выглядывает. Он ведь втайне сохнет по чарам твоим, меня не обма-нешь, ревнует беспросветно, как застоявшийся мерин. Ты лучше присаживайся рядышком, посидим, за военную жизнь неспешно промеж

122

себя поворкуем.

Чапай учтиво подвинулся на замшелой коряге, уступая пулеметчице пригретое место. А сам, нахлобучив папаху, превозмогая

смущение, проникновенно сказал:

– Для чего ты мне душу бередишь, лебедушка. Не могу я бросить семью, не для этого с женой обручался. Разве на таком примере

следует воспитывать молодых бойцов революции. Петька любит тебя

без ума, будет мужем хорошим, а мне только остается завидовать вам.

Расскажи поподробней, голубка, что нынче в дивизии происходит, с

каким настроением относится к службе личный состав. Фурманов, я слышал, беснуется, красноармейцев политучебой замордовал и

промнавозовскими поставками всех донимает. Ты учти, дорогая, о

жидком топливе и тебе заботиться следует. В промнавозовской кассе и

Петькины акции есть, семейная жизнь ведь немалых расходов потребует. Сразу после свадьбы новую избу ставить придется, хозяйством

обзавестись, а деньги не пахнут, они хоть замешаны на скотинячьем

дерьме, но многие проблемы снимают. Так что, присматривайся, прислушивайся, кто чего лишнего по пьянке взболтнет, и тихонечко

Петьке на ушко в постельке шепни. Революцию надо делать с умом, трезво понимать и оценивать общую обстановку. К свадьбе, небось, и

платье новенькое приобрела, и перину пуховую заказала?

Анка кокетливо передернула статуарными плечами, нежно

пригладила Чапаю усы и, пряча глаза, гортанным, волнующим голосом ответила:

– Еще пока нет, ничего не купила, но сегодня Петя деньги

большие принес. Знаю, что без вашей подмоги они не достались

бы. Фурманов, жадюга, по собственной воле ни копейки не даст, как

будто не Петя в боях больше всех отличился. Кто, кроме него, языка

отважится брать? Вот бы комиссара хоть разочек заставить сходить

через линию фронта, все портки обмарал бы.

Василий Иванович с пониманием положил руку на дорогое, с

маленькой родинкой у самой шеи плечо, твердой рукой потискал

его, дескать, «Не боись!» – и поведал совсем доверительно: 123

– Это хорошо, Аннушка, что Фурманов вкрай бережлив, он ведь

наши деньжонки как пес сторожит, пускай даже под видом золота

партии. Жизнь долгая, все до поры, ведь и другие могут настать

времена. Может, придется еще под шумок собственные партийные

билеты на акции «Промнавоза» менять, вот тогда мы с Фурмановым

и посчитаемся. Ты поверь мне, лебедушка, пустое все это, здесь на

вечер куда как серьезней дела намечаются. Вот с тобой, как с самым

родным человеком, хочу посоветоваться. Будешь наверняка удивляться, но сегодня к нам в Разлив на ужин пожалует Николай Второй

и за компанию с ним Сашка Ульянов, старший брательник вождя

всех народов. Честно скажу, мне эти визитеры щучьей костью в горле

стоят, но деваться теперь уже некуда. Даже не знаю, как пережить, как

не оплошать в этот свалившийся на мою несчастную голову вечер.

Анка вывалила одуревшие от испуга шары, на мгновение ей

показалось, что озеро колыхнулось, как тазик с водой, но быстро

взяла себя в руки и подумала: «А может, прав был денщик, может, у

Василия Ивановича немного подвинулась крыша от тяжких военных

забот. Ничего удивительного, такие нагрузки непросто даже полному

Георгиевскому кавалеру нести». Она решила пойти на малую хитрость

и сделать вид, будто ничего не расслышала, а для правдоподобности

все внимание сосредоточила на ластящейся уже в ее подоле собачонке, перекинула кверху брюшком и стала щекотать, перебирая

шерстку игривыми пальцами.

Не единожды катаный жизнью Чапай тотчас смекнул, что сердобольная пулеметчица дуру включила, неприятно поморщился и

резко отнял руку от только что близкого и дорогого плеча. Молча

уперся глазами в приставленный бинокль и принялся, задрав голову, рассматривать парившего в небе знакомого ястребка. Тот, распластав

упругие крылья, замер на встречном ветру в неподвижном дозоре, зорко высматривая в природе изъян. «Вот бы и мне, – подумал Чапай,

– взлететь однажды к небу и наблюдать в ястребином полете за всем, что творится в дивизии».

– Не с кем и поговорить по душам, – посетовал комдив, с горечью

отстранив полевой бинокль. – Ты думаешь, легко быть командиром

124

дивизии или весело через день посылать на верную смерть молодых

необстрелянных бойцов, у которых и жены, и дети, и матери есть.

Мне же потом в глаза им смотреть. Можешь хоть на минутку представить, во сне, как наяву, с каждым встречаться приходится. Много о

чем никому не расскажешь, Аннушка, видно такая судьба, доля такая.

А у командира твоего с головой все в порядке, надежен мозгами как

никогда, ты уж не сомневайся. Об одном только переживаю: хватило

бы вам всем ума и спокойствия пережить сегодняшний ужин. Гости к

нам и впрямь необыкновенные нынче пожалуют, еще раз могу повторить – лично Николай Романов и старший брательник самого Ильича.

Откуда прибудут и как, сама потом догадаешься, а не догадаешься, не

получишь большого урона.

– Не знаю, как правильно понимать вас, Василий Иванович,

– деликатно выразила недоумение удрученная Анка. – С царем-то

нашим вроде бы как благополучно в подвальчике попрощались, разве что с того света заявится к нам. Я, конечно, согласна, что в дивизии революция, но все-таки не настолько, чтобы по своему усмотрению мертвяков оживлять. Согласитесь, больно неправдоподобно

все получается.

Пулеметчица аккуратно сняла с прямой шеи Чапая командирский бинокль и начала рассматривать парящего высоко над озером

ястребка. Почему-то ей показалось, что одинокое патрулирование

небесного хищника удивительно перекликается и напоминает, в

сущности, такого же героически одинокого Чапая, завзятого рыцаря

революции. И еще ей открылось, сама собой созрела убежденность, что комдив абсолютно в здравом уме и надо обязательно помогать

ему, непременно оставаться рядом.

– Я буду делать все, что вам надо сегодня, Василий Иванович,

– решительно заявила пулеметчица, возвращая командиру бинокль.

– Можете полностью довериться мне.

– Спасибо, Аннушка, – дрогнувшим голосом благодарно ответил

комдив. – Я никогда не сомневался в тебе. Но надо как-то устроить, чтобы и Петька, и сволочь Кашкет вели себя подобающим образом, 125

чтобы не получился конфуз. В эту историю небесные силы замешаны, не доведи до греха устроить скандал – ведь для нас этот вечер может

оказаться последним. Поднимешься наверх, крестик у меня в шалаше под подушкой возьми и, на всякий случай, тихонько одень. Да с

ребятами по-свойски поговори, пускай не вздумают валять дурака, здесь не ярмарочный балаган и никто разыгрывать сцены не собирается. Гости прибудут самые настоящие, очень почетные, и необходимо оказать им должное уважение. Обязательно проследи, чтобы у

Кашкета все было приготовлено к столу по высокому классу. Нельзя

нам ни в чем допустить хоть какую промашку, только вежливость, только братское гостеприимство и вечная до самого гроба любовь. А

теперь ступай, Аннушка. Я еще немножечко здесь на ольхе посижу, на

тебя, как на родную кровинку, надеюсь.

Бесстрашная пулеметчица, душой прикипевшая к стихийной

натуре Василия Ивановича, окончательно убедилась, что он при

здравом уме, настроен решительно и что вечер, на самом деле, обе-щается быть из ряда вон выходящим. Поэтому Анка крепко прижалась

к комдиву, поправила ему лихую папаху, поцеловала прямо в горячие

губы и, бойко соскочив с коряги, направилась вверх по береговому

откосу выполнять командирский наказ.

На озере между тем на полную катушку разыгрался неуемный

жабий переквак. Под малиновый свет вечерней зари эта жабья ка-кофония воспринималась как бессовестное торжество мерзотного

естества над вселенским миропорядком, над извечной строгостью

хода небесных светил и звездных туманностей. И поди еще без

пол-литры по-хорошему разберись, что в действительности является

подлинным оправданием существования Вселенной – божественная

разумность полета по строгим орбитам необъятных небесных испо-линов или триумфальное, самозабвенное пение жабьего отродья.

Чапаев, чуть погодя, тоже бойко ретировался с ольховой коряги, встал на замлевшие от неподвижного сидения ноги и совершил на берегу несколько по-молодецки пружинистых приседаний, как всегда насладившись скрипом роскошных генеральских сапог.

Потом по привычке оголил сверкнувшую никелем шашку, хотел было

126

совершить пару боевых с просвистом махов, но, передумав, медленно опустил в ножны клинок.

Как всегда, внимательно осмотревшись кругом, Василий

Иванович неожиданно вдруг проникся необыкновенной красотой

божьего мира и еще более неожиданно ощутил всю нелепость присутствия себя в нем, со всеми своими фронтовыми заботами, мелкими страстями и абсолютно бесполезной мирской суетой. Какое дело

было этой прекрасной вечерней поре до недругов-капелевцев, до

поставок стратегического сырья и даже до таинственного визита

Николая Романова. Как-то сама собой открылась совершенно простая, доселе неведанная правда, что мир божий и люди в нем живут

по разным законам, выполняют разные предназначения и в этой

вопиющей несогласованности сокрыта великая трагедия любой человеческой доли.

В Разливе кипела авральная работа по подготовке к незауряд-ному, в самом деле экстравагантному ужину. Смеркалось настолько, что издалека хорошо было видно, как от костра прямым столбом

поднимаются оторвавшиеся горящие искры. Бредущему по тропе философски настроенному Чапаю отчего-то подумалось: «Непонятно, зачем они устремляются вверх, в объятья погибели, ведь надежней

внизу, в общем жару подольше продлить упоение жизнью. А может, настоящая жизнь в том как раз и состоит, чтобы вырваться из ада

общего пекла и озарить весь божий мир своим единственным, непо-вторимым светом».

Со стороны, в ореоле пылающего костра, неестественно крупной показалась фигура ординарца, пробовавшего на соль кипящую

в казане с кореньями воду, перед тем как забросить малых раков

для первого взвара. За центральным пеньком, на дубовой столешнице пулеметчица с денщиком дружно нарезали ровными ломтями

душистую домашнюю колбасу и коралловый осетровый балык. Даже

подбежавшей ко времени псине обломился не слабый фронтовой

положняк.

Но у Василия Ивановича от всего увиденного и на грош не

127

прибавилось энтузиазма. Он мучительно пытался найти для себя объяснение, почему именно для него Создатель подгадал эту идиотскую

встречу. Почему бы засранцу Фурманову не подбросить подобное

веселенькое приключение, тем более когда дело касается семейства

Ульяновых. У комдива даже в самых диких фантазиях не возникало

желания отужинать с убиенным царем, а тем более с казненным брательником вождя мирового пролетариата. Между нами говоря, ему

и с самим Лениным встречаться большого желания не было. На душе

сделалось до того неуютно, что возникало подловатое для боевого

командира желание бросить всю эту канитель и бежать без оглядки, хотя бы и в Актюбинск. Но он тут же ловил себя на мысли, что как

раз по этому поводу в Писании промыслительно заповедано: «Ложь

– конь во спасение».

Сосредоточенно приближаясь к центральному пеньку, Чапай

командирским глазом обвел в свете костра всех присутствующих, хмуро улыбнулся боевым товарищам и по вечернему негромко, но

так, чтобы слышали все, заявил:

– Очень рад видеть своих ближайших помощников в полном

порядке и здравии. Вам не раз приходилось делить со мной тяжелей-шие испытания и всегда с честью из них выходить. Надеюсь и сегодня

не осрамите своего командира. Пустое говорить не желаю, скоро

сами увидите все и поймете, что судьба приготовила нам не слабый

сюрприз. Время, скорее всего, позволяет, поэтому предлагаю по-семейному отведать по кружечке чая. Война войной, а чай на фронте

– дело первостепенное, все одно как боевая присяга.

Кашкет, не дожидаясь дополнительных распоряжений, молча

направился к полыхающему костру, возле которого дымился ведер-ный красавец-самовар. Он легко подхватил его под фигурные, за-правленные слоновой костью ручки и поднес к центральному пеньку.

Дождался, когда Чапай займет за столом свое командирское место, и лицом к нему поставил парующий самовар. Плотно притер проте-кающий ажурного плетения бронзовый краник и деловым тоном поинтересовался, что подавать к чаю, одни только сухарики или более

существенное приложение. Тем временем сыпанул крупную щепоть

128

душистого сбора травы в надраенный, как церковный потир, медный

заварочный чайник.

– Не стану же я в одиночестве чаи разводить, – добродушным

тоном подкрепил свое приглашение, усевшийся на свое любимое

место, комдив, – бросайте все, составляйте компанию. Негоже бросать своего командира один на один с кипящим самоваром, заодно

и об интересном нашем ужине хоть чуток покалякаем. Вам же не

терпится разузнать, из-за какого бугра заявятся эти странные гости.

Что можно скажу, но, право же, очень немногое. Визитеры прибудут

внезапно, живыми и здравыми, такими же, как все нормальные люди.

Об остальном не требуется много ума, чтобы самим догадаться – без

небесного промысла такие чудеса не случаются.

Петька, не заморачиваясь по пустякам, привычно уселся

рядышком с легендарным своим командиром. Перво-наперво попросил Аннушку соорудить на столе что-нибудь существенное, для

поднятия настроения, а сам принялся разливать по кружкам свеже-заваренный чай. Ловко наполнив и пододвинув Чапаю командирскую

кружку, он весело заглянул ему доверчивыми глазами в лицо и прямо

поинтересовался:

– Скажите, Василий Иванович, чего вы так беспокоитесь? Мы

тут между собой самую малость помозговали и пришли к общему со-гласию. Царь прибудет – примем царя, нам не впервой с кем угодно, хоть за чаркой, хоть в бою, повстречаться. Потребуется, можем и с

чертом, можем с самим Александром Македонским отужинать. Мне

так даже не терпится вблизи посмотреть на эту почтенную публику, а

то по одним только старым картинкам и помним о них. А знаете, я уже

догадался, вы и с колечком решили повременить, чтобы похвастаться

перед прежним владельцем. Вот он удивится дорогому трофею.

– Ты, Петька, давай не бравируй, – предостерег ординарца

комдив, – дело предстоит исключительно важное, гораздо серьезней, нежели в одиночку голыми руками брать языка. Я не обо всем

могу пока рассказать, но еще и еще обращаю внимание, что гости

прибудут в Разлив самые настоящие. Не потешные ряженые, не

129

переодетые контрразведчики или скоморохи от Фурманова, но собственной персоной батюшка царь и при нем старший брательник

товарища Ленина. Не представляю пока, чем может окончиться это

свидание, однако, при благополучном исходе, в дивизию не должно

просочиться ни единого слова. Тебя, Кашкет, больше всех это нынче

касается, не доводи до греха. Жарь на своей балалайке, что есть

мочи, «Краковяк» или «Барыню» и не очень-то дурацкими вопроса-ми гостей озадачивай.

Петька давно уже подозревал денщика, что тот завербован

штабной контрразведкой и постукивает бараньими рогами в турец-кий бубен. Предупреждал об этом и своего командира, но Чапай беспечно отмахивался, считал, что ему нечего скрывать от недремлющих

стражников мировой революции. К тому же всегда был уверен, что

вместо потайного лучше засвеченного иметь при себе стукача.

– Я никак не врублюсь, вы это без шуток, командир? – абсолютно резонно поинтересовался денщик. – Мне, в простоте душевной, постоянно казалось, что царя Николая Второго некоторым образом

с комфортом сопроводили в невозвратную даль нашим революционным трибуналом. С ленинским брательником, если память не изменяет, торжественно распрощались в свое время на перекладине. Воля

ваша, Василий Иванович, но какие могут быть после этого совмест-ные ужины – это же настоящий Армагеддон получается. Может, тогда

заодно и святого князя Невского к столу пригласим. Он случаем не

на нашем озере рыцарями раков закармливал? Вы, быть может, решили, по-христианскому обычаю помянуть принявших лютую смерть

Николая Романова и брательника Ленина. Так это мы завсегда, прямо

сейчас давайте и опрокинем по стопочке. Пусть мы не монархисты, не капелевцы, но император православным человеком, кажется был, да и Ульянова, скорее всего, родители в детстве крестили.

Пулеметчица с ординарцем переглянулись между собой, согласованно насторожились в ожидании ответа комдива, даже вертлявая

собачонка присела на задние лапы и на всякий случай зажала зубами

свой хвост. В самом деле, должна же наступить хоть какая-то ясность

с этим загадочным, свалившимся с неба ужином. Если у командира

130

ненароком съехала крыша или возникло желание разыграть в Разливе

комедию, вовсе не обязательно держать боевых товарищей за дураков. Все одно рано или поздно придется развенчать провокацию.

Но Чапай как ни в чем не бывало загорелся хорошей идеей. Ему

показалось очень дельным и своевременным предложение денщика, и он охотно, без долгих раздумий одобрил толковую мысль:

– А ведь и впрямь, давайте сей же час саданем по сто грамм.

Дело впереди предстоит непростое, пожалуй, на трезвую голову оно

не очень с руки представляется. Может, под хмельком все гораздо

понятней, без излишней мороки заладится.

Анка, на правах заботливой хозяюшки, принялась накрывать

гостевой стол. Заставила Кашкета прибрать парующий самовар, очистить столешницу от чайной посуды, а сама нырнула в командирский

шалаш за свежей простынкой, традиционно заменявшей столовую

скатерть. Тщательно выстелила ладонями домотканую холстину на

дубовом пеньке, оправила со всех сторон и вместе с Кашкетом начала расставлять приготовленные закуски. Резаные балыки, икорка, рыба копченая, огурчики малосольные – все без спешки и суеты появилось на белой скатерти. Петька, словно баюкая грудного ребенка, вынес из шалаша четвертину чистейшего отгона житной водочки и

торжественно водрузил в центре пенька. Чапаевцы в приподнятом

настроении расселись по привычным местам, и Василий Иванович

командирской рукой наполнил специально припасенные для подобного торжественного случая стограммовые стопочки из граненного

под хрусталь бутылочного стекла.

131

ГлАВА шЕСТАя

– За что все-таки выпивать собираемся, господа хорошие? – послышался негромкий вопрос, заданный выходящим из лесной темноты человеком. – Пить без тоста так же нелепо, как чокаться порожними бокалами, что просто немыслимо для русского человека. Вы не

находите, что порядочный человек должен относиться к выпивке в

высшей степени уважительно и осмысленно?

Все присутствующие за накрытым под девизом «Привет коммунизму!» столом на мгновение оцепенели. После чего, словно по

команде, единым порывом развернулись в сторону говорившего

и увидели в свете костра двух приближающихся мужчин. Один был

одет в защитного цвета полевую военную форму, другой – в сту-денческий университетский сюртук. При этом складывалось четкое

представление, что незнакомцы пришли из обступившего поляну

затаенного леса разными дорожками и рассматривают друг друга в

первый раз с нескрываемым любопытством. Младший по виду, в сту-денческих одеждах, гость делал старшему непонятные знаки рукой, как будто предлагал подойти к столу с другой стороны, на военном

языке – «взять в окружение».

– Ни фига себе, – не сдержался Петька, признав в человеке под

полевой гимнастеркой не единожды виданного на картинках царя

Николая Романова, с фрачным Георгиевским крестиком, приколотым

на левой груди. По спине ординарца пробежала знакомая лихора-дочная дрожь, как перед кавалерийской атакой или в момент взятия

языка. Рука непроизвольно потянулась к деревянной кобуре, и он

снял с предохранителя свой безотказный маузер. Легкий сухой щелчок взведенного оружия тревожной ноткой прошил тишину.

– Нехорошо, не в русских традициях поднимать налитые чарки, не дождавшись званых гостей, тем более когда приглашенные вами

же люди с дальней дорожки пожаловали. Мы с Александром Ильичом, что называется, с небесного скорохода на встречу без пересадки, пожаловали. Путь немалый проделали, рассчитывали на гостеприимную

132

встречу. Нам обещали дружеский стол и приличное обхождение, а за

маузеры ничего мы не слышали. Хорошо, что артиллерию не задей-ствовали, прямо Бородинское сражение для нас подготовили.

Петька, понятное дело, мгновенно смекнул, что неудачно на сей

раз прокололся, а потому смущенно засуетился. Но не стал возвращать предохранитель на прежнее место.

– Это я на всякий случай, дорогие товарищи, капелевцы гады

не дремлют, из-за каждого куста ожидаем засаду. Волей-неволей приходится быть начеку. Не столько за себя, сколько за вас беспокоюсь, служба такая, несу под присягой полную ответственность за безопас-ность в Разливе.

Появление таинственных гостей оказалось настолько неожиданным, что чапаевцы от растерянности даже забыли подняться в

приветствии. Тем не менее непроизвольно раздвинулись на тесовых

лавках, предоставив возможность гостям располагаться за хлебосольным столом.

Царь с подчеркнутым достоинством отрекомендовался:

«Николай». При этом по-военному отсалютовал рукой под козырек.

Так же по-военному подошел к единственной даме, галантно снял головной убор, приложился к ручке и присел к столу между Кашкетом

и Аннушкой. Студент небрежно назвался Александром Ульяновым и

без тени замешательства уселся между комдивом и пулеметчицей.

Один только ординарец не удостоился почетного соседства гостей.

Брательник вождя немедленно подхватил ломоть ноздрястого белого хлеба, навалил на него пару добрых ложек зернистой икры и сообщил принимающей стороне, что те могут не представляться, потому

что прибывшим на ужин хорошо все известно про каждого. И еще

поставил на вид, что с российским императором он познакомился

только что.

Гости выглядели, как и полагается с дальней дорожки, немного усталыми и заметно взволнованными. На первый же взгляд

было видно, что царские порточки изрядно поизносились, а левый

модельный сапог, некогда топтавший персидские ковры дворцовых

133

покоев, отчаянно нуждался в ремонте. Особенно смущало наличие

на военной гимнастерке неумело заштопанных дырочек, оставшихся

от смертоносных револьверных пуль.

Император пребывал в известной неловкости, ощущая на

себе любопытные взгляды красноармейцев. Аннушка буквально

пожирала горящими глазами Николая Романова, во всем естестве

которого сквозило никогда ранее не виданное ею благородство, об-условленное не только внешним человеческим совершенством, но и

таинственным небесным помазанием. Спокойная правильность черт, постановка головы и медальная шея, как знак величайшей покорно-сти и несгибаемости воли, магнетически влекли к себе роскошную

женщину.

Лицо Александра Ульянова существовало как бы независимо

от студенческого сюртука, – может быть, из-за непропорционально

вытянутой шеи и следов беспощадной удавки на ней. К тому же это

лицо удивительным образом походило на физиономию Василия

Ивановича. Один и тот же раскосый разрез миндалевидных глаз и

легкая рыжеватость волос подозрительным образом указывали чуть

ли не на родственную их близость. Если бы на макушку студента напялить каракулевую папаху и приторочить усы, тот вполне мог сойти

за дублера, так сказать, запасного комдива. Своим демонстративным

поведением брательник Ильича изображал полное безразличие ко

всему происходящему. Он подчеркнуто делал вид, что оказался за

общим столом по какой-то нелепой случайности.

В целом компания подобралась довольно живописная, а

предложенный командиром тост выпить за прибывших гостей и

за то, чтобы дети не боялись по ночам паровозов, привел публику

в неописуемый восторг. После сдвинутых и опрокинутых граненых

стопок все дружно навалились на холодные закуски. Чтобы как-то

разнообразить аппетитное причмокивание и разрядить начинающее

становиться неловким молчание, Чапаев первым завел разговор и

поинтересовался у Александра:

– А вы что же, до сегодняшнего вечера, в самом деле, не были

134

знакомы с великим князем Николаем Александровичем? Неужели

ваша первая встреча произошла именно здесь, в нашем славном

Разливе? Какая удача, что мы сделались свидетелями этого исторического сближения. Все-таки вам наверняка есть что друг другу сказать, а быть может, совершить православное замирение, все одно как

в прощёное воскресенье.

– Персонально нас друг другу никто никогда не представлял,

– сквозь набитый рот пояснил Александр, – про себя могу лишь

добавить, что никогда не горел особым желанием познакомиться

с бывшим или пусть все еще настоящим российским императором.

Слухами ведь не только земля, но и большая вселенная полнится, знаю, какие он сплетни про меня, где не следует, наворачивал. К тому

же мы ведь в разных колхозах работаем, поэтому неудивительно, что до сих пор не оказались знакомыми. Порядки у нас достаточно

строгие, по собственной воле за пределы хозяйства не выскочишь, можешь и к штрафникам лишний раз загреметь. А пустое знакомство

не стоит таких неприятностей, мы все равно не поймем, не простим, не полюбим друг друга.

В этот свободно плетущийся разговор тут же встрял неугомонный проныра Кашкет. Несмотря на все предостережения и запреты

комдива, он немедленно принялся выяснять:

– Не хочу показаться нескромным, но все-таки мне интересно, неужели вы на том свете не отдыхаете, неужели по-крестьянски

ишачить приходится? И потом, что у вас там за колхозы такие, по

всему вижу что-нибудь наподобие нашего «Промнавоза», деньжищи, небось, лопатами загребаете? Я посмотрю и махну, может, следом за

вами, давненько подыскиваю себе доходное место.

Брательник Владимира Ильича кинул небрежно взгляд на лю-бознательного Кашкета, налил себе под завязку граненую стопку

свеженькой водочки, опрокинул ее и сказал иронично:

– Это ты здесь, чудак, отдыхаешь. У нас так придется спину за-ламывать, что проклянешь ту минуту, когда на том свете нечаянно

вынырнул. Мы даже спать никогда не ложимся, у нас же нет ни луны, 135

ни солнца, поэтому нет ни ночи, ни дня – имеем сплошное рабочее

время. Бывает один небольшой перерыв на обед и другой – на дальнейшую выгрузку, по принципу самосвала, вот и все удовольствия.

Про свою балалайку можешь забыть, черти ее в преисподней сразу

под сковородкой и спалят, лучше оставляй инструмент для друзей, все одно он тебе не понадобится. А насчет денег, это ты развеселил

меня капитально. Деньги, которые здесь накопил, аккуратненько пе-ресчитают, и чем больше окажется их, тем азартней работа у чертей

начинается, пока дебет с кредитом не состыкуется. На моих глазах

заставляли одного олигарха, которого Абрамовичем величали, американские доллары лопать и козьим молоком запивать. Не поверите, Карлом Марксом клянусь, до зеленого поноса довели бедолагу. На

втором миллиарде олигарх обломался и сам в казан с кипящей смолой запросился. Вот только не знаю, пошли ему на уступку, но скорее

что нет.

Ординарцу сразу же не глянулся хамоватый брательник вождя, возмутила не только прожорливость, но и показная надменность, видимо проистекающая от кровной близости к Ленину. Петька решил

направить разговор в подобающее настоящему моменту русло и потому рубанул Александру, что называется, про между рог:

– Какие могут быть между тобой и царем представления, ведь

это же его венценосный папаша настрочил приговор всей компании, устроил прощание с белым светом под виселицей. Можешь лично выразить благодарность последнему распорядителю дома Романовых

за оказанную честь и чудесный набор ритуальных услуг. Веревка-то

хоть зашморгнулась по-человечески, гвардейцы не поленились подручные снасти хорошенько намылить?

Такого радикального развития застольной беседы никто, разумеется, не ожидал, и в компании наметилось неловкое смущение.

Выручило, как всегда, хорошее воспитание, обстановку разрядил

взявший слово Его Величество Николай:

– Знаете, Петр Елисеевич, мой венценосный батюшка по собственной прихоти никому приглашений на казнь не выписывал, он

136

исполнял священный свой долг, во имя торжества справедливости в

нашем богохранимом Отечестве. Вам, должно быть, известно, что во

время коронации будущий царь присягает России стоять на страже

закона. И не вина моего, как вы презрительно выразились, папаши, что дворянин Александр Ульянов преступил государев закон, тем

самым изволил по личному усмотрению решить свою горькую участь.

Петька с показным вниманием, не перебивая, выслушал царя, но про себя отметил, что Николай держит себя и высказывается довольно высокомерно, как будто все перед императорским родом

непонятно в чем виноваты. Как будто это не семейство Романовых

больше трех веков единовластно правило бал в огромной стране.

В итоге, без посторонней помощи, а только по собственному ма-лодушию и дурости, профукало великую державу, доцаревало до

Ипатьевского подвальчика и благополучно откланялось. А потому, дабы их благородие не строило из себя картину «Непорочного зачатия», ординарец развязано шлепнул:

– Тогда давайте считать, что и вашу венценосную семью пустили

в расход для торжества справедливости. Я даже думаю, что и с Богом

отношения у дома Романовых не шибко сложились. Ведь не стал же

Господь покровительствовать августейшим помазанникам, не простер защитный покров над обреченным семейством. Стало быть, не

только богоносный народ, но и силы небесные отступились от вас.

Василий Иванович не на шутку встревожился от нелепо воз-никших разборок на столь ответственном ужине. Даже нельзя было

представить, каким образом отреагирует на Петькино хамство царь

Николай. Впору было ожидать, что оскорбленный император поднимется и отправится восвояси в таинственный лес. А уже как отреагирует на этот скандал верховный Распорядитель, комдив не то чтобы

не знал, он даже не допускал самой возможности Его негодования.

Поэтому Чапаев в срочном порядке задействовал примирительную

дипломатию:

– Дорогие мои, вы чего это враз побесились, зачем старое ворошить. Сейчас Кашкет с Аннушкой ушицы свеженькой на стол подадут, 137

посидим по-семейному, за жизнь от души покалякаем. Ну-ка, ребят-ки, тащите сюда казанок да раков краснющих, приправленных духом

укропным. У нас, Николай Александрович, такие роскошные раки в

озере водятся, что не стыдно и к царскому столу подавать. Едва ли

где сыщется более щедрая, более милая и пригодная для русской

души сторона, нежели в нашем Разливе. Здесь блаженствуешь, словно в раю, когда бы покончить с войной, управиться с революцией, то

всех вас забрать сюда и жить в свое удовольствие. Повсюду столько

ягод, столько грибов и зверья непуганого по лесу шастает, что можно

для еды ничего самому не выращивать. Бери у природы, не ленись

только стряпать.

– Насчет зверья сразу предупреждаю, все что угодно, только не

это, – забеспокоился царь, – умерьте, советую, по отношению к мясу

свой аппетит. При подведении общих итогов, за каждую загубленную

особь спросят по самые не хочу. Один мой знакомый барон в бытность свою к жареным гусям весьма пристрастился, вот они теперь и

клюют его без перерыва, разумеется, куда следует. У него уже вместо

задницы две обглоданные костяшки остались. Чего только ни делал

страдалец: и извинялся, и пощады просил, обещал закормить отборной пшеницей, – а те знай себе долбят, аж искры секут. А по поводу

«старое ворошить», я вот что скажу, Василий Иванович. Это оно для

Вас старое, а для меня единственное и неизбывное, вечно болящее.

Эти негодяи кровожадней, чем дикие звери, с нами расправились.

Не пощадили даже цесаревича Алексея, непорочного ребенка жизни

лишили.

Николай достал из брючного кармана батистовый, с вышитой

царской монограммкой платок и тщательно промокнул просвет-ленные детской обидой заплаканные очи. И даже в императорских

слезах было столько достоинства, такая благородная печаль сопут-ствовала им, что Василий Иванович от чистого сердца позавидовал

необыкновенно красивому горю этого недоступного, богом избранного человека.

– Я всего ожидал, – продолжил Романов, – все мог предположить, но такой жестокости, такого неслыханного варварства, воля

138

ваша, предвидеть не мог. Вы не опасаетесь, что после дичайшей

расправы над нами у власти не осталось никаких препятствий для

совершения любых, самых чудовищных преступлений?

Вопрос императора повис без ответа, потому что задан был

всем. А за совершенное злодеяние спрашивать следует всегда персонально. Потому что люди еще с библейских времен, побивая несчаст-ных каменьями, научились уходить от личной ответственности. Такая

расправа не позволяла установить, чей именно камень оказался

смертельным. Вот и получалось, что никто не нарушил самую главную заповедь «Не убей!».

Между тем от природы не склонный к сентиментальностям ординарец счел справедливым не отмалчиваться по спорному поводу и

взял на себя право ответить за всех:

– А вы чего ожидали, господа хорошие? Вам распятая Русь пря-ников тульских должна была накупить? В ваших руках было все: и

огромная власть, и богатства, и верность народа безмерная, – вот

только совестью да смекалкой обнес для чего-то Господь во время

помазанья. Надо было не только забавам во дворцах предаваться, но

и царскую ответственность перед народом нести. Вы хоть пытались

прикинуть в уме, сколько нашего брата в ходе бездарно проигранной вами войны непонятно за что пострадало? Кабы всю их невинную

кровушку собрать воедино, поболее батюшки Урала в берегах наберется. Тоже единственной, как печально заметили вы, вечно боля-щей кровушки. Потому что перед смертью, не забывайте, все люди

под гребенку равны.

– Но будя-будя, – строго осадил разгоряченного ординарца

комдив, – чего зря трепаться, язык без костей, он меры не знает. Вот

и хозяюшка наша распрекрасная в самый раз с ушицей пожаловала.

Давай, Аннушка, становись царицей этого вечернего бала, распоря-жайся по-нашему.

Действительно, из сполохов пляшущего языками костра появились Анка с Кашкетом, бережно несущие за горячую дужку казан, и поставили его на белую скатерть, прямо по центру стола. Денщик

139

доложился компании с помощью поднятого большого пальца о качестве рыбацкой ухи. Раскрасневшаяся от кострового огня и избытка

плотских страстей пулеметчица, вооружившись столовым половни-ком, принялась колдовать над бесценной юшкой, аромат от которой

распространялся далеко за пределы стола.

– Это вам, дорогой Николай Александрович. – И жрица застолья

бережно поставила перед заметно смущенным царем полную миску.

– Вы, наверняка, подзабыли вкус костровой, с двойным наваром ухи.

Навряд ли в заоблачных далях такие окуни и карасики водятся, как в

нашем родниковом Разливе. И чего вас туда занесло, жили бы лучше

до старости вместе с российским народом.

– Какие там карасики, – взъерошился с полуоборота студент

Александр, – постоянно одни только яблоки жрать за обедом приходится. У меня изжога от них на всю жизнь приключилась. Честью пролетарского дворянина клянусь, если ничего не изменится, голодовку

бессрочную готов объявить. Лучше сгореть на костре, как Джордано

Бруно, нежели до скончания века поносами мучиться. Я уже и бомбу

готов самодельную проглотить, только бы не казниться вкусом антоновских яблок.

– Это в вашем колхозе «Светлый путь» одними только яблока-ми потчуют, – заметил царь Николай и попробовал из ложки на вкус

ароматную юшку. – А вот в нашей артели «Тихие заводи» иногда по

утрам и орешками балуют, не жирно, конечно, но очень приятно, и

жить по-прежнему хочется. Я слышал, что у вас на день «Парижской

коммуны» тыквенные семечки членам правления колхоза в кулечках

выдавали. Что ни говори, а хороших, добропорядочных людей везде

отмечают и поощряют при случае.

Василий Иванович, заметно подобревший после первой выпитой чарки и наваристой костровой юшки, начал приходить к заключению, что гости, в сущности, неплохие ребята и с ними можно тепло

провести и эту сумасбродную встречу. Возникло приятное ощущение, будто они знакомы много уже лет и данная вечеринка – всего

лишь обычные дружеские посиделки. Командир налил всем полные

140

чарки по второму кругу, – для Александра это уже был четвертый

подход, с учетом режима активного самообслуживания, – и спросил

с воодушевлением:

– За что пить будем, гости мои ненаглядные? Если имеете в

сердце охоту высказать доброе пожелание, с удовольствием по-слушаем вас. Мы ведь тоже без застольных речей опрокидывать

стопки не очень приучены, как и полагается в русских православных

традициях.

– Можно поднять бокалы за Карла Маркса или Фридриха

Энгельса, например. А еще лучше, за мировую пролетарскую революцию, – незамедлительно подал компании идею непревзойденный

специалист по взрывному делу Александр Ильич Ульянов.

При этом посоловевшие глаза его плотоядно пожирали

волнующиеся любовью и молодостью обнаженные Анкины руки.

Пулеметчица, в кураже от своей востребованности в сугубо мужском

окружении, с игривым кокетством поднесла студенту полную миску

янтарной ухи.

Чапаев, внимательно отслеживающий все происходящее за

хлебосольным столом, четко для себя зафиксировал, что еще немного – и ленинскому брательнику придется проглотить уху вместе

с алюминиевой миской. Настолько недвусмысленным становилось

выражение Петькиной звереющей физиономии. Поэтому он украдкой пригрозил ординарцу зажатым стальным кулаком. Но студент, похоже, быстренько и сам сориентировался в ситуации и картинно, едва ли не спиной повернулся к искусительнице, демонстрируя полное к ней безразличие.

Царь Николай между тем, обратившись непосредственно к

предложившему политический тост Ульянову, искренне возмутился:

– Вот уж бокалы! Может, вы еще посоветуете выпить за Гришку

Отрепьева или за Малюту Скуратова – это же все ваши кумиры? По-моему, в приличном обществе полагается пить за порядочных, благородных людей или, по крайне мере, за добрые пожелания. Похоже, 141

ваше пребывание в вечности не способствовало освобождению от

готовности служить безобразиям. Видно, не всякого ущербного или

горбатого человека даже разлука с Землей хоть немного исправит.

– И что вы такие конфликтные, – вставая из-за стола, обратился

к окружающим с примирительной речью Чапай. – Разве можно на

таких неуважительных тонах проводить приятельский ужин. Ведь у

нас же общая доля, общая матушка-Русь, неужели нельзя относиться

друг к дружке по-братски. Предлагаю расслабиться и выпить до дна

мировую, выпить за родину нашу, неизбывную славу и гордость для

истинно русской души.

Все без приглашения поднялись со своих мест, сдвинули гране-ные стопки и с решительным выражением лиц опрокинули этот, как

нельзя более кстати, примирительный тост. Так издревле повелось в

нашем бесшабашном Отечестве. Люди могли враждовать, до кровавых чертей изводить и себя, и соседа, но, когда вопрос подымался

про матушку-Русь, всякие личные страсти и прихоти отступали на

задний план. Оставалась только она, необъятная и непостижимая, как вечерняя зимняя молитва, как стремительный бег разгулявшихся

вешних вод.

Удачно и, главное, ко времени выпитый тост заметно смягчил

общий градус настроения почтенной компании. Все с облегчением

заулыбались и переключились на осаду изобилующего вкуснятиной

стола. В ход пошли и уха, и роскошные раки, в самом деле величиной

чуть ли не с лапоть, за которые можно не только по пять, но и по

пятнадцать запросить на одесском привозе. Душистые, мастерски

запаренные в крутом укропном настое, они были приняты публикой

на ура. Николай, смачно прожевывая очередную раковую шейку, доставшуюся непосредственно из заботливых рук пулеметчицы, заметил окружающим:

– Я полагаю, славная жизнь могла бы процветать на Руси, когда

бы всякие горе-господа не баламутили почем зря наш богоносный

народ. Православные люди по-детски добры и доверчивы, поэтому

без труда поддаются на уловки пустых болтунов, не стесняющих себя

142

в обещаниях. Пока власти в руках не имеешь, обещать можно все что

угодно, а получишь хоть малую, хоть безмерную власть – и враз обнаружится, что ничего изменить невозможно. Я даже больше скажу: чем могущественней представляется обретенная кем-либо власть, тем беспомощней на поверку оказывается ее якобы распорядитель.

Царь с досадой развел руками и попросил пулеметчицу приготовить для него небольшой с зернистой икрой бутерброд. При этом

рассказал смешную историю, как в детстве всячески хитрил за столом

и пытался под наблюдением взрослых вместо бутерброда с опосты-левшей черной икрой скушать чистый кусочек обыкновенного хле-бушка. Приняв из Анкиных рук деликатно составленное угощение, Николай обратился к демонстрирующему аппетит кашалота студенту

и по-хорошему полюбопытствовал:

– Скажите хоть теперь, Александр, чем же мой батюшка так

плох был для вас, чем провинился перед российским студенчеством?

Ведь ваш просвещенный и почтенный родитель под покровительством царской короны до больших чинов дослужился. Если не запамятовал, директором народных училищ всей Симбирской губернии

был, от казны содержанием немалым довольствовался. И вот, в благодарность Отечеству, вырастил для России завзятого цареубийцу, славный блюститель образования оказался, одно загляденье. Коль

уж вы так желали демократии, равенства, братства, взяли бы и пода-рили свой симбирский особняк под сиротский приют или хотя бы под

избу-читальню для бедноты приспособили. Народничество, чтоб вы

знали, – это самая отвратительная болезнь русского дворянства. Ах, как мы умеем картинно скорбеть и сокрушаться по поводу житейских

тягот простого народа, вот только поступиться собственным благо-получием никто не торопится. Главное дело, ты им дворянские при-вилегии, достойное содержание, а они тебе в благодарность смерто-носную бомбу в карету. Ведь это ваши разбойники учинили расправу

над дедом моим и за батюшкой кровавую охоту устроили. Я так до

сих пор в толк не возьму: вы чего добивались-то? Разве сделалась

жизнь простого народа в многострадальной Руси хоть на крохотку

лучше после всех ваших революций и кровопусканий? Расправиться

143

с безоружным императором и его невиновной семьей дело нехитрое, для этого много ума не потребуется. Но вот чтобы Отечество наше

возвысить, приумножить богатство его, для этого разума у предводи-телей черни не хватит. Сотню лет будут грабить нами нажитое, лучших

людей изведут, изолгутся вконец, изворуются. Потом землю, политую

кровью наших славных дедов, примутся потихоньку спускать – так

бездарно и загубят Россию.

После продолжительного императорского спича за столом во-царилось общее молчание, все сосредоточенно переваривали сказанное, по-своему перемеривали долю Отечества. Даже Аннушка, по

природе не склонная к серьезным разговорам о высоких материях, пригасила лучистый свой взор. Наконец комдив нарушил затянув-шееся молчание и, с огоньком подзадоривая поникший коллектив, спросил у студента:

– Как считаешь, верный борец за пролетарское дело, если бы

твой младший брательник оказался при власти в четырнадцатом, выиграла бы Россия войну или так же бесславно оставила поля тя-желейших сражений? Мы ведь немало схоронили там своих лучших

товарищей, а с ними, похоже, закопали и царскую власть.

– Вы главного никак не поймете, Василий Иванович, – воспрянул

духом единоутробник самого Владимира Ильича, он даже перестал

наваливать на краюху хлеба зернистой икры, – если бы у власти стоял

мой Володя, со своими верными соратниками, ни о какой войне не

могло быть и речи. Вы, смотрю, до сих пор еще не вкурили, что на

самом деле означает великий призыв к единению всех пролетариев. Вы спросите себя: ну зачем воевать между собой российскому и

германскому рядовому солдату, когда они являются одинаково угне-тенными пролетариями, фактически единой семьей по несчастью?

Сомневаюсь, чтобы царским угодникам доводилось кормить собой

вшей или сербать похлебку в окопной грязи, спать под проливными

дождями и ночными морозами, и здесь же, на месте, справлять любую

нужду. И ждать ежечасно, ежеминутно, когда смертельная пуля отправит на кровавый алтарь очередную безвозвратную жертву.

144

– И охота вам по чем зря фантазировать под такие давно не вку-шаемые нами закуски, милейший господин Александр Ульянов, – со-крушённо покачивая императорской головой, выразил недоумение

великий князь Николай. Он внимательно посмотрел на лишенные

былого блеска, неухоженные ногти своей левой руки и продолжил:

– Вот попомните слово моё, доживем эдак года до сорок первого

и диву дадимся, когда обожаемые вами германские и российские

пролетарии примутся беспощадно колбасить друг дружку. В таком

интернациональном братстве сойдутся, так будут усердствовать, что

четверть просвещенной Европы не за понюшку табака ухандохают.

Управятся без услуг ненавистных вам императоров, исключительно

под знаменем борьбы за всеобщую справедливость.

Отродясь не склонный к уступкам, защитник всего трудового народа немедленно выразил свой категорический протест.

Возобновив активные действия по сооружению очередного бутерброда из черной икры, студент изложил марксистскую точку зрения

на возможную историческую перспективу.

– Видите ли, Николай Александрович, – академическим тоном

заявил он. – Во главе пролетариев должны стоять самые честные, самые умные кормчие, проверенные жизнью вожди. Такие, например, как мой младший братишка Владимир. В России всегда отыщутся настоящие патриоты, способные решительно вести за собой народные

массы в светлое будущее.

– Вот-вот, дело говорит наш Сашуля, – подхватил инициативу

Ульянова воодушевленный комдив и пододвинул поближе к студенту

миску с осетровой икрой. – Народу нужны толковые полководцы, без них даже самая победоносная армия не в состоянии добиться

блестящей виктории. А уж ленинская партия не подкачает, никому не

позволит своротить нас с революционного пути.

Император посмотрел с тоской в звездное небо и, неожиданно

для всех, сам налил себе полную стопку. Извинился перед компанией

и хлобыстнул ее до самого дна. Резко выдохнул, как это делают про-столюдины, и произнес назидательно:

145

– Так-то оно так, но все-таки хорошо, когда люди сами, без всяких

вождей свое место в жизни находят, желательно, чтобы без бунтов и

потрясений, но обязательно с покоем в душе. Не хочу прослыть дурным пророком, но предвижу, что с толковыми полководцами у вас, Василий Иванович, не шибко заладится. Когда будут при власти, больно грамотными и резвыми скажутся, а как только с Кремля-то долой, круглыми дураками объявятся. До того никудышными сделаются, что

не всякой кобыле и гриву заплетать им доверите. Вот такими, похоже, окажутся пролетарские ваши вожди, первыми и разбегутся из-под

священного знамени Октября, только пятками засверкают. А пролетариям всех стран покажут большой грязный кукиш. В присутствии

дамы не имею возможности нарисовать более полную перспективу.

Василий Иванович положительно не мог согласиться с обидными царскими предсказаниями – они оскорбляли память бойцов, не

щадивших в борьбе за народное дело свою горячую кровь. Комдив

первый раз от чистого сердца пожалел, что не пригласил на сегодняшний ужин политически подкованного комиссара. Уж тот бы выдал

по памяти пару страниц из «Капитала» и утер императору нос. А

теперь, в присутствии подчиненных, приходилось самому держать

оборону и давать демагогу достойный отпор.

– Ваша правда, чего здесь греха таить, всякое в жизни бывает, может, иной раз и не самые лучшие полководцы к власти приходят, – допустил рассудительно Чапай, – но сейчас на дворе времена

иные. Сейчас во власть такие парни пришли, что только держись.

Грамотющие, молодые, щебечут, как птицы, на любых языках, эти спуску никому не дадут, больших дел наворотят.

Царь Николай обреченно закивал головой и, глядя перед собой

в пустоту, сквозь мучительную улыбку согласился:

– Пожалуй, что наворотят, только вряд ли и времена, и полководцы другие. Времена иные разве что у очень глупых людей постоянно случаются. Мудрость великая на том и стоит, о том без устали

и повторяет, что ничего не меняется. Вот извольте, потрудитесь

полюбопытствовать, почитайте книгу проповедника Екклесиаста, 146

в ней, как в фокусе морского бинокля, вся Библия сосредоточена.

Проповедник, между прочим, понятным языком как на духу говорит:

«Что было, то и будет, и что делается, то и будет делаться, и нет ничего

нового под солнцем».

– Вы, Николай Александрович, – съязвил нажравшийся до от-вала студент, – никак без пригласительного билета в святые отцы

подались. Писание, что таблицу умножения, без единой запиночки

шпарите. Можно на новогодние утренники к детишкам ходить, под

елкой Евангелие декламировать.

– Да уж по заслугам, по великим страданиям нашим, – абсолютно серьезно ответил царь Николай, – к сонму православных святых

надеемся быть сопричислены.

Разговор в этой стадии подошел к какому-то логическому завершению, он уже не предполагал дополнительных реплик и комментариев. Поэтому Василий Иванович, на правах хозяина дружеского

застолья, предложил обществу немного размяться: «Кому требуется, рекомендую пройтись, освежиться, пока Аннушка с денщиком не об-новятся с посудой, не накроют заново стол».

Над Разливом во всю глотку шпарила озверевшая от одиночества луна. Полный диск ее был уже настолько велик, что, казалось, ночное светило свалится с катушек прямо на землю. И лес, и костер, и

залитая зловещим фосфорическим светом поляна – все настороженно

замерло в ожидании неминуемой вселенской катастрофы. Но странное дело, что все собравшиеся в Разливе люди, в действительности

малые и беззащитные существа, испытывали при этом несказанный

кураж, как будто вся их беспокойная жизнь была только и подчинена

ожиданию конца света.

Как почетные гости, так и принимающая сторона разбрелись

лениво по ближайшим кустам, а комдив, пользуясь удобным моментом, решил украдкой наведаться к озеру. Очень много спорных

вопросов возникло по ходу беседы, которые требовали незамедли-тельных ответов. И получить их можно было только через волшебную

мобильную связь.

147

Василий Иванович с оглядкой спустился по береговому откосу, подошел к кромке воды и восстановил справедливый баланс уровня

жидкости в природе. Только после этого облегченно присел на заветный ольховый топляк. Он достал из глубокого кармана габардиновых

галифе сотовый телефон, включил рабочий режим и привычно набрал

девять сплошных четверок. В трубке незамедлительно ответили:

– Говорите, слушаю вас.

– Я, конечно, премного извиняюсь, Отче наш, быть может, звоню

и не вовремя, но мне до зарезу хочется поговорить о сегодняшних

наших гостях. Должен признать, они оказались неплохими ребятами, даже расставаться не хочется, право же, почти такие, как мы. Вам, наверняка, хорошо все известно. Знаете, кем они были у нас на Земле, где и кем пребывают сейчас, и, главное, точно осведомлены, что ожидает этих людей впереди. Даже не сомневаюсь, что их личное дело

хранится под грифом «секретно», но умоляю, поделитесь по дружбе

хоть какой информацией, просто сгораю от любопытства.

Чапаев, за время телефонного знакомства, был порядком

осведомлен о всяких причудах Создателя, о Его непредсказуемой

манере рассмеяться в самый неподходящий момент. Однако на сей

раз собеседник превзошел самые смелые ожидания. Случившийся

хохот зарождался почти что беззвучно, с мелкими всхлипываниями и

подвываниями, потом вдруг выплеснулся таким громовым раскатом, что комдив непроизвольно поднял очи к небу в поисках электриче-ской молнии. После резкого обвала нечеловеческого ликования, из

трубки как ни в чем не бывало послышалось:

– Как всегда, ошибаешься, друг Мой Василий, они не по нашему

ведомству числятся. Не в Моей, к счастью, компетенции знать и определять их дальнейший вселенский маршрут. Не то чтобы недоступны, скорее мне неинтересны они, для подобных клиентов водятся специалисты иного профиля. Если горишь нетерпением, могу, по-приятельски, предложить секретный связной телефон. Номерок запомнить

несложно, всего-то состоит из девяти обыкновенных шестерок. Звони

вечерком, у них справочная служба довольно любезная, работают по

148

высокому классу, получишь ответы на любой свой вопрос.

Василий Иванович, не будь простофилей, враз догадался к чему

это клонит Создатель, однако не отступился и предпринял обходный

маневр. Он обратился к военной хитрости и попытался подъехать с

другой стороны:

– Знаю я эти секретные телефонные номера, составленные из

сплошных только шестерок, не будешь рад, когда свяжешься. Вы

лучше скажите, это правда, что Николая Романова могут в святые

определить? С виду он не больно на Николая Чудотворца похож, да

и закваски Серафима Саровского как-то в нем не приметно. Раньше

даже подумать не мог, что у вас кандидатов на причисление к лику святых, как на приём докторов, в порядке живой очереди выстраивают.

Создатель опять едва не сорвался в гомерический хохот, но от-делался легким смешком и, отхлебнув глоточек свежего чая, поведал

рассудительно:

– То, что вы святых между собой назначаете, дело, без сомнения, интересное, дорогой мой Василий, но к нам оно не имеет ни малейшего отношения. Мы подобных почестей уже давно никому не оказывали, и списки кандидатов в последнее время появились слишком

большие, и заслуги для нас не очень понятные. Вы по собственному

усмотрению Николая Второго в святые зачислите, вам всю жизнь

и поклоняться ему. Нам-то что, от нас не убудет. Впрочем, надежду

храним, что ваше причисление к лику святых, хоть кого-то, пусть на

малую толику, приблизит к чертогам небесного града.

Очередное признание Создателя некоторым образом сбило с

панталыку, озадачило неугомонного комдива. Он, в простоте душевной, наивно полагал, что имена кандидатов причисления к лику святых непременно согласуются с небесами, что там не может быть места

для залетных гусей. Даже в партию к большевикам не проскользнешь

сквозь игольное ушко у Фурманова, а уж к собору святых случайному

человеку и комариным носиком не затесаться. В связи с этим Василий

Иванович с нескрываемым недоумением поинтересовался: 149

– Так выходит, что Вы распоряжаетесь только там наверху, а к

земным нашим дрязгам вообще никак не причастны? Тогда хоть в

курс дела немного введите, если, конечно, небесный устав позволяет.

Выходит, что Невского князя или отца Серафима мы тоже по собственной воле в святые назначили? Если управились без Вашего благосло-вения, то, согласитесь, очень несерьезно все это устроилось.

На что Всевышний не допускающим возражения тоном заметил:

– Зачем же, дружище, всех валить в одну кучу. И у нас, и у вас

по-разному все случается. Иногда среди вашего брата такие рев-нители горнего духа встречаются, что и нам впору благословляться

от них. Тебе же рекомендую смиренно принять, что на свете есть

много чего, о чем до поры никто не узнает, не то что по дружбе, но и

по-родственному никогда не скажу. Сколько сам подымешь, столько

и понесешь, негоже человека нагружать поверх меры.

– Извините, конечно, но иногда Вы напоминаете мне нашего

строптивого комиссара, – несколько раздраженно посетовал комдив. – Стоит только дочитаться в «Капитале» до самого интересного, Фурманов сразу же ничего не знает и объяснить толком ничего не

может, сплошные ребусы. Я вовсе не претендую на стратегические

небесные тайны, но скажите хотя бы, вот Владимир Ильич, он в святые, по Вашему разумению, уж точно годится? Для нас он является

самым верным примером служения интересам простого народа.

– Насколько я понимаю, – ответил Создатель, – никто его особенно не упрашивал беспокоиться об интересах простого народа. Это он

по собственной прихоти великого благодетеля из себя изображает.

У нас иногда возникает подозрение, что Владимир Ильич некоторым

образом в фараоны намерен податься. Он уже и супругу свою, с глазу

на глаз, на всякий случай Нефертити кокетливо величает. Для Меня

это странное желание оказалось большой неожиданностью, ведь

у специалистов самая лучшая жаровня без дела простаивает. Еще

удивляет, что все как-то без размаха, довольно скромненько пока у

него намечается, для приличной пирамиды то ли места, то ли камней

не хватает. Похоже, что еще подвезут.

150

– Чего подвезут, Отче наш, камней или мумий? – забеспокоился

комдив. – Вы можете откровенно хоть в этом наставить меня.

– Больно ты любопытен, Василий. Говорил же, что излишки по-знаний доставляют человеку одну лишь печаль. Расскажи тебе правду о Ленине, вся командирская жизнь пойдет кувырком, не возрадуешься, что шашку держать в руках научился. А вообще, в этом деле

важен процесс. Какая тебе разница, на чьей стороне саблей махать?

Тревожишь меня по пустякам, нынче и без тебя день не заладился.

Извини, поговорим в другой раз.

Василий Иванович, окончательно запутавшись в бесконечных

предположениях, нетерпеливо поднялся с ольховой коряги. Устремив

цепкий взгляд в ночное звездное небо, он в который уже раз беспомощно пытался представить, где же все-таки обитает этот загадочный

абонент. Главное, видит и знает про все. Такого контрразведчика в

штабе дивизии завести – до самой победы мировой революции без

лишних хлопот самым героическим полководцем окажешься.

Чтобы хоть как-то развеять набежавшую некстати печаль, комдив по традиции сделал несколько глубоких приседаний под

кожаный хруст обожаемых трофейных сапог. После чего, оголив

навостренную шашку, совершил ряд боевых с просвистом махов и

стремительно, кистевым броском загородил в ножны клинок. Вместе

с ударом клинка о ножны у самого берега какая-то огромная рыби-на саданула упругим хвостом по лунной дорожке, так что холодные

капли воды оросили комдиву чело. Он, встрепенувшись, вернулся в

боевую реальность, вспомнил, что у командирского шалаша остались

покинутые хозяином гости, и спешно заторопился наверх.

За центральным пеньком, несмотря на долгое отсутствие

командира, полным ходом продолжалось веселое гулянье. Уже

ординарец сидел в обнимку с хорошо захмелевшим Александром

Ульяновым, пил водяру из пол-литровой кружки и что-то шкодливое, оглядываясь по сторонам, кричал ему на ухо. Уже венценосный Романов в неприличной близости переговаривался о чем-то с

возбужденной, раскрасневшейся Анкой. По всему было видно, что

151

оставь эту парочку наедине – и как пить дать благодарное Отечество

возрадуется обретением новоявленного наследничка. Более чем не

по чину надравшийся денщик одиноко сидел у костра, и отчаянно наяривал до посинения кошерное «семь сорок». Можете не поверить, но приблудившаяся собачонка исключительно в такт пересыпала ко-ротенькими ножками, счастливо дергалась, подвизгивала и, кажется, даже подмигивала заядлому музыканту.

Чапаеву, разумеется, не очень понравилось заварившееся в его

отсутствие веселье. Такая самодеятельность бессовестным образом

нарушала законную субординацию, особенно раздражало заигрыва-ние царя с пулеметчицей. Комдив, подойдя к столу, решил немного

осадить разгулявшегося императора. В конце концов, в святые его

пока еще никто не определил и нечего с ним за зря церемониться.

– Ты, Николаша, губу-то не шибко раскатывай, – стартанул без

разгона Василий Иванович, – не так-то легко, по моему разумению, в святые пробиться. Для этого, брат, большие заслуги потребуются, твоих-то, пожалуй, и не наберется. Похоже, что так и придется до

скончания веков былое оплакивать да под чужими бабскими юбками

удачу искать.

– Да что вы такое буровите, – враз ощетинился преобразившийся царь Николай. – Нравится это кому-то, а может и нет, но должна

же быть и у вас хоть какая-то справедливость, ведь нас всей семьей, словно мух, эти сволочи без суда и следствия перехлопали. Мы же

такую лютую смерть в подвале от разбойников приняли. Кого же, как

не нас, следует причислять к лику святых? И учтите, не может Россия

оставаться без покаяния.

– Так для своего удовольствия эти же сволочи в святые вас и

возведут, – бесцеремонно прокомментировал высокопарное заявле-ние царя незатейливый ординарец. – Это же любимая отечественная

забава – сначала стрельнуть, а потом со всеми почестями в святые

загородить. Случается и наоборот, сначала в святые определят, а

потом с благородным гневом, аккуратненько, будто в фотографи-ческом салоне, к стеночке возьмут и приставят. Тут, знаете ли, все

152

решает фортуна, как кому повезет. Эх, Николай Александрович, после того как вы страну ни за грош просвистали, не счесть сколько

семей не то чтобы как мух, словно грязь непотребную поганой метлой замели. Если всех приниматься в святые из жалости снаряжать, чего доброго небеса наверху опрокинутся, не выдержат подобного

столпотворения.

Царь подобрался с достоинством, напыжился как сыч, еще

больше выправил шею и совершенно неожиданно для присутствующих выдал:

– Позвольте, но ведь я же божий помазанник, избранник с

горним благословением, неужели для вас даже этого мало? В цивилизованном обществе должны же присутствовать хоть какие-то

священные нормы, неприступные для хамского произвола рубежи.

К тому же Россия не приспособлена, не в состоянии существовать без

верховного единоначалия, равно как и без православного исповедания. Еще учтите, что те правители, которые после нас в кремлевские

коридоры власти ворвутся, окажутся не в пример паршивей. Их не

то что святые, пожалуй, не всякие черти в свою компанию с радостью

примут.

В это время бродяга Кашкет, качаясь на пьяных ногах, подошел

с балалайкой к столу и заиграл в полную мощь инструмента «Боже, Царя храни!». Николай, понятное дело, торжественно выпрямился, троекратно перекрестился и уронил, не без гордости, император-скую слезу. Величальное стояние, наверное, продолжалось бы еще

долго, если бы денщик не извернулся в ловком музыкальном коленце и не подсунул на закуску «и в ямку закопал, и надпись написал».

Венценосный гость просто рухнул на скамью как подкошенный и

обидно заморгал голубыми глазами.

– Хватит вам лошадей перед миром смешить, сами-то верите

тому, что несете, – не пощадил морально уже поверженного императора не на шутку отвязавшийся Петька Чаплыгин. – Настоящим

божьим помазанником был тезка мой, Петр Алексеевич, за таким

императором можно было хоть в бой, хоть на праздничный смотр без

153

оглядки ходить. Неужели самому вам не стыдно, за былые геройства

свои, за кровавую долю народа, за поруганную матушку-Русь? Вот

бы Аннушку нашу посадили на трон, не хуже Екатерины Великой с

германцами разобралась бы и порядок в стране без соплей навела.

Пускай никого не смущает, что невеста моя к пулемету приставлена,

– в душе у нее отвага великого полководца сидит.

– Не могу согласиться с вами, Петр Елисеевич, – из последних

сил возразил заметно поверженный царь Николай. –Рроссийской

императрицей посадить на трон просто так никого невозможно, для этого необходимо родиться на свет под небесным благословением. Я уже не говорю о том, что службе Отечеству долго и упорно

обучаться приходится. Хорошую уху сварить без стряпчей науки

едва ли получится, а страной управлять много сложнее, гораздо

обременительней.

– Прям уж, народиться положено, – не смогла промолчать заде-тая за живое пылкая Анка. – Попадались нам с Люськой в трофейных

обозах бальные платья, мы даже одевали их перед зеркалом. Можете

не сомневаться, уважаемый Николай Александрович, не хуже ваших

дворцовых барышень выглядели. Вот комдив наш, никаких академий

никогда не заканчивал, а золотопогонные генералы да бравые офи-церики только пятки успевают намыливать.

Петька, рассудив сам с собой, что царю требуется некоторая пе-редышка для восстановления поникшего духа, решил переключить

общее внимание к Александру Ульянову и потому, не без лукавства, поинтересовался:

– А расскажи нам, студент, чисто по дружбе, дело ведь прошлое, сильно обрадовался, когда узнал, что большевики царскую семью

порешили? Небось, целую неделю от восторга не просыхал, всю зарплату в трактире спустил? Я бы на твоем месте поступил точно так же.

– Что вы такое выдумываете, товарищ Чаплыгин, – запротестовал порядком заскучавший брательник вождя, – чему можно

радоваться? Ведь там, в Ипатьевском подвальчике, злодеяние великое было совершено. Говорю об этом со знанием дела, с полной

154

ответственностью. Подбор бриллиантов у дамочек был красоты

несказанной, под стать российской короне. Все это чертыхнулось

неизвестно куда, как ветром развеяло. За такие сокровища при хо-зяйском подходе можно было в Америке бомбочки изумительные

заказать. Карету шестериком вместе с кобылами без труда на шпиль

Петропавловской крепости занести. Я так мыслю, что из-за бриллиантов все семейство и шлепнули. Что поделаешь, жадность не одного

фраера по жизни сгубила.

– А я ведь молюсь за него, негодяя, – возмутился растерявший-ся царь Николай, – ходатайствую о прощении божьем.

– Вы бы за себя не ленились молиться, Николай Александрович,

– легко парировал студент, – не забывайте, что воля Господня, как и

гнев, как и милость Его, – никогда нам неведомы.

Луна незаметно потерялась в размерах, и свечение ее сделалось не таким тревожным, не таким магнетическим. Уже краем своим

она коснулась верхушек деревьев, готовая до срока провалиться в

черноту леса. Гости заметно заволновались, начали в нетерпении

прощаться. Император всея малая, белая и так далее Руси обратился

персонально к Чапаеву:

– Благодарю вас за радушный прием. Раки за столом и впрямь

были необыкновенно хороши. Оставляем вас с надеждой, что все

самое лучшее еще впереди.

Царь достал из верхнего кармана заштопанной во многих местах гимнастерки золотой перстенек, – тот самый, который предна-значался в качестве свадебного подарка для пулеметчицы – и, глядя

комдиву прямо в глаза, вручил со словами:

– Девочкам моим он все равно не понадобится, распорядитесь

по своему усмотрению, передайте, кому сочтете возможным.

И взяв под руку потерявшего ко всему интерес Александра, не

оглядываясь, торопливо направился в таинственный лес.

155

ГлАВА СЕдЬМАя

Всякие времена переживала легендарная Чапаевская дивизия, были в ее роскошной биографии блистательные победы, были и

суровые дни роковых, судьбоносных испытаний. Чего стоили одни

только прощания с погибшими боевыми товарищами, когда казалось, что нет никаких человеческих сил становиться с оружием в строй и

продолжать суровую борьбу за пролетарское дело. Но горе, которое

накрыло чапаевцев в эту годину печали, нельзя выразить никакими

словами, невозможно испить никакими страданиями. Отошел в мир

иной, сказать по совести, сделав вид, что отправился на тот свет, самый главный застрельщик великой пролетарской революции, незабвенный Владимир Ульянов. В это невозможно без стакана самогона поверить, но очень скоро, к удивлению всех, обнаружится, что

ничего личного в мире ином Владимир Ильич не забыл и покидать

нас вовсе не собирается.

В Разливе пятый день кряду сокрушенный Василий Иванович, солидарно с затянутым в кожаный френч комиссаром, заливал не-подъемное горе единственно спасительной для русской души благодатью, безотказным утешительным средством. Кашкет давно уже

опустошил в пределах округи все запасы самогонного зелья, обша-рил самые дальние закутки, где не брезговали сдабривать ядреное

варево паленым табаком и даже куриным пометом. Выпито было все, и денщик не имел даже ни малейшего представления куда отправляться, если комдив, оклемавшись, потребует водки. Самогонки в

дивизии не осталось ни капли, хоть шаром, хоть тачанкой «вдоль по

Питерской» прокати.

Однако потенциальные силы между самогонным могуществом

и телесным здоровьем Чапая оказались неравными. Врубившись

очередной раз за страдальным, уставленным пустыми бутылками

и надкусанными огурцами пеньком, Василий Иванович сквозь шум

головного столпотворения неожиданно сообразил, что, если срочно не остановиться, не осадить лихого коня, появится хорошая

156

перспектива отправиться вслед за Владимиром Ильичом, и скорее

всего, без фараоновских почестей. Ценой героических усилий он

сумел разомкнуть оплывшие веки и увидел прямо под носом красно-черную траурную повязку на кожаном рукаве безутешного товарища Фурманова. Комдив ткнулся носом в эту трагических раскрасок

тряпочку и далеко не командирским голосом просипел:

– Митька, пора завязывать, иначе дело труба, так можно и до

коммунизма не дотянуть.

Дмитрий Андреевич горестно промычал в ответ:

– Сам чую. Я уже и на том свете, кажется, немного побывал.

Пятки огнем горят, такое впечатление, что на раскаленной сковородке украинского гопака с какой-то меньшевичкой наяривал. Надо же

такой гадости с бодуна померещиться!

Все эти тягостные дни Кашкет сиротливо отирался в прямой

видимости отчаянно скорбящего командира и периодически принимался выводить на неразлучной балалайке исходящее тоской

«Сулико». Как только денщик обнаружил некоторые признаки шеве-ления оживающего предводителя, тут же ракетой метнулся к пеньку

с готовностью разделить любые страдания и услужливо поинтересовался, чем может пособить в годину печали.

В шалаше уже дожидался загодя припасенный бурдючок с кис-ленькой сывороткой, откинутой от сквашенного бараньего молока.

Запарена была и горная чудо-травка, которая среди понимающих

толк в похмельной ботанике знатоков называется «хвост аксакала» и

весьма помогает с устатку. Эти, не единожды испытанные в суровых

похмельях снадобья были срочно востребованы, и сразу же после

первых выпитых кружек в командирских мозгах наступило некоторое

прозрение. Не так чтобы вспыхнула радуга, как после летней грозы, однако же забрезжил в разрывах обоих полушарий спасительный

розовый свет.

– Ну что, Дмитрий Андреевич, – поинтересовался срывающим-ся голосом Чапай, – будем считать, что прощание с вождем мирового

157

пролетариата благополучно закончилось. Не приведи Господи что-нибудь с Троцким или Каменевым на днях приключится. Я хоть и полный

Георгиевский кавалер, но чую дам деру, не совладаю с собой. Как по

мне, теперь лучше в атаку на капелевцев сходить десять раз впереди

эскадрона, чем с одним вождем на всю жизнь расставаться.

Комиссар, несмотря на горящие в точке паровозного кипения

трубы, нашел в себе силы изобразить удивление и выразить партийное непонимание:

– Похоже, вы вчера не очень внимательны были, боевой мой товарищ. Я ведь поставил и вас, и Люсьену в известность, что прощание

с Владимиром Ильичом решительно отменяется. Из Центрального

комитета получена секретная директива с постановлением руководства партии зарезервировать и сохранить вождя всех народов для

вечного пребывания поблизости с нами. Большевики поднялись на

революцию во главе с Ильичом, вместе с ним и завершат это великое

дело. Да и сам рассуди: ну какой, к чертям, коммунизм без товарища

Ленина, это все одно как тачанка без пулемета.

Чапай с удивлением выслушал подозрительную речь полно-мочного представителя партии, отпил еще для страховки четверть

кружечки кислой бараньей сыворотки и закусил в раздумье зубами

усы. Через пару минут решительно сплюнул прокуренную щетину и

принципиально спросил комиссара:

– Это вы от себя сейчас выступаете или так в «Капитале» наказа-но? Может, накатите на всякий случай для бодрости соточку – слишком фантазия у вас разбушевалась, эдак можно совсем не в ту степь

закатиться. Иногда на поворотах попридержать не мешает коней, – и

уже как бы для себя самого, еле слышно добавил: – На глазах теряем

даже закаленных залпом Авроры людей, похоже, уже третьего комиссара белка накрыла.

Фурманов немедленно встрепенулся, подтянул портупеи, потрогал для чего-то притороченный к заду наган и по-партийному

четко отреагировал:

158

– Вы, товарищ комдив, со своими фантазиями не шибко балуйте.

Я вам про секретные партийные директивы, а вы мне про белку тол-куете, на горячку советскую власть с насмешкой размениваете. Если

так дальше дело пойдет, не сподручно нам будет в одной упряжке

до коммунизма корячиться. В последнее время в партком регулярно

поступают сигналы, что командир не твердо держится линии партии.

Я понимаю, что дружба обязывает, но ведь революция, согласитесь, обязывает вдвойне.

– Ну будя, Митяня, не кипятись, – примирительно включил заднюю скорость Чапай, – обговорим этот директивный вопрос с глазу

на глаз.

А чтобы мягко загладить образовавшуюся неловкость, комдив

обратился с расспросом к стоявшему рядом Кашкету:

– Как дела в нашей славной дивизии, что с Петькой, где Анка и

какие вести с фронтов, не шалят ли сволочи капелевцы?

Денщик тотчас же выстроился под караул, мысленно подравнял

на буденовке по ветру козырек и четко доложился по всей форме:

– Анка, по вашему личному распоряжению, отбыла на тачанке

с траурной миссией. В качестве утешительного подарка для безвременно овдовевшей Надежды Константиновны прихватила лучший, закаленный в боях пулемет. Мне показалось, что и десяток трофейных гранат, по собственной инициативе, втихаря умыкнула. Похоже, не ударим в грязь лицом перед центральным комитетом, не опозо-рим знамя дивизии. Ординарец, должен честно признать, все эти

дни не покидает расположения, добросовестно следит за строевой

подготовкой, с честью замещает отсутствие командира. Я, понятное

дело, тоже был начеку, глаз не спускал с капелевских позиций.

Судя по донесению денщика, служба в дивизии протекала в

образцовом порядке, боевые соратники не подвели, подстраховали

в лихую годину. Однако комиссар и здесь воткнул свой пятак с идео-логическими подвохами:

– Вот это вы зря с пулеметом, Василий Иванович. Я же

159

предупреждал, что подарок может оказаться совсем и некстати.

Только представьте, человек в трауре, в скорбной печали, а здесь

наша отважная пулеметчица с грозным оружием, прямо ерунда какая-то получается. Это все одно что в разгар партийного собрания

какой-нибудь выскочка захватит трибуну и вместо «Интернационала»

заголосит в полную глотку «Шумел камыш». Товарищи в центре не

любят подобных сюрпризов, обязательно поставят на вид, а могут, чего доброго, и к ответу призвать.

– Хороший «Максим», чтобы вы понимали Дмитрий Андреевич, никогда еще никому не мешал, это я вам как боевой командир говорю. По мне, так и саблю турецкую подогнать не мешало бы. Мы же

не знаем, как дела теперь в руководстве партии сложатся. Я считаю, правильно поступили, в таких случаях всегда лучше передать, чем

недодать. И вообще, вы в военных раскладах мало, что смыслите. По

партийной части, спорить не стану, здесь ваше слово не знает преград, здесь вы на самом горячем коне. А вот по части пулеметов, со

мной советую никому не тягаться. Загодя сердце вещает, стрелять

еще столько придется, столько патронов перевести, что с одним пулеметом вдова Ильича едва ли управится.

После того как неукротимый вождь пролетариев для служения

революции переместился некоторым образом из кремлевского кабинета в околокремлевский, жизнь в ударной Чапаевской дивизии

начала заметно меняться. Из центрального комитета были спущены

победные реляции об успешном приближении зари коммунизма и

переходе к тотальной коллективизации. Все ранее нашитые красно-армейцами седла, хомуты и уздечки были свалены в большой общий

сарай, на фронтоне которого Фурманов собственноручно вывесил

развевающийся кумач и прикрепил на дверях здоровенную вывеску

с надписью «Правление колхоза».

Неунывающие бойцы вместе со своими голодными семьями

уселись рядком под накрытым крашеным железом правлением и

принялись во все глаза высматривать залетных пахарей, желающих

пройтись с сохой по бескрайним колхозным земелькам. Залетные хлеборобы с опаской шарахались от общественной нивы, и неугомонные

160

красноармейские женки дружно потянулись на объездную дорогу в

надежде на легкий заработок. Но и там фортуна упорно отворачи-валась от краснокосыночных, не пользующихся активным спросом

путан.

Комиссар с раннего утра до поздней ночи проводил то откры-тые, то закрытые партийные собрания, подкрепляя их идеологиче-скими семинарами и чрезвычайными сборами. Постоянно менял расположение бюстов коммунистических вождей на своем необъятном

рабочем столе величиной едва ли не с Красную площадь, делал энер-гичные кадровые перестановки. В дивизии никому не было покоя от

его неугомонной созидательной деятельности, но жрать ни лошадям

ни красноармейцам становилось практически нечего.

Уже давно загнали на Соловки отпрыска пугачевских смутья-нов, кузнеца Алексея Игнатьевича. Слопали под Рождество каурую

красавицу Настю, так и не дождавшись из-под нее длиннотуловищных боевых богатырей. Давно пораспродали в заморские страны

все церковные колокола, содрали и переплавили на трудовые рубли

серебряные ризы с чудотворных икон, но ожидаемого коммунистического изобилия, перещеголявшего евангельское насыщение пятью

нескончаемыми хлебами, почему-то не произошло. На дивизию зловеще надвигался повальный голод.

Вот ведь незадача. Делали все исключительно по Марксу и

Энгельсу. Буржуев смели подчистую поганой метлой, землю, всю

до последнего аршина, по-честному отвалили любимой бедноте, бесплатно учили, бесплатно лечили, деньги готовы были отменить

в любую минуту, кое-кто уже стоял практически одной ногой в коммунизме, а жрать, хоть ты тресни, становилось нечего. Делали даже

много больше, чем рекомендовали любимые Карл и Фридрих. Одного

только собственного народа перекосили в сто крат выше нормы, чем

полагалось по «Капиталу», и никто тебе ни хера, ни пол краюхи серого хлеба. И это притом что изваяли под девизом «Накось выкуси»

знаменитую скульптуру, демонстрирующую всему миру нерушимый

рабоче-крестьянский союз.

161

Василий Иванович между тем, благополучно оклемавшись от

траурных мероприятий, едва не окончившихся белой горячкой, и

памятуя настойчивые рекомендации Создателя – жить в тесном кон-такте с природой, решил как-то зорькой наведаться со снастями на

озеро, под ранний удачливый клев. Заодно перетереть по дружбе

с кем следует о последних печальных событиях, посоветоваться, на

что ориентироваться личному составу, как управляться дальше без

Ленина. Вернее, с Лениным, но в интересном, нестандартным присутствии Ильича.

Комдив приказал денщику с самого вечера наковырять полве-дра отборных, разжиревших червей и, вооружившись заморской

бамбуковой снастью, по росной траве бойко прискакал на берег

Разлива. Природа еще как бы прибывала в раздумьях, то ли понежить-ся ей в уютной ночной беззаботности, то ли уступить пробуждению и

со всей утренней свежестью ринуться в объятья наступающего дня.

Еще не развеянный ветром туман такой плотной вуалью стелился

над поверхностью озера, что нельзя было рассмотреть даже дальний

конец ольховой коряги и не было никакой возможности наблюдать

сигналы удильного поплавка.

Поэтому Чапай, примостившись на заветной коряге, заправил

короткую прогулочную трубку любимым табачком «Герцеговина

Флор» и, с наслаждением вкушая тончайшие ароматы, набрал по

мобильному телефону известный только ему одному девятизначный

номер. Абонент, по ранней поре, не вышел на связь, и комдиву ничего не оставалось, как только терпеливо дожидаться следующего

вызова.

Неожиданно, почти у самого хромового сапога, выплыла из

воды огромная зеленая жаба. Она, с вытаращенными глазами, дивясь

командирской наглости, а может, собственной смелости, квакнула с

такой пронзительной бессовестностью, что Василий Иванович едва

не свалился в студеную воду. И это еще полбеды, потому что трубка, бесценная прогулочная трубка Чапая, вывалилась из разинутого рта

и беспомощно шлепнулась в воду, даже не помахав хозяину на про-щанье рукой. И это была невосполнимая, воистину стратегическая

162

потеря.

Комдив осторожненько подтянул к себе бамбуковое удилище, изловчился и перепоясал мерзотину с обжигающей кавалерийской

оттяжкой. Что сделалось с несчастной земноводной рептилией, было

не разобрать, но крепчайшее пятиметровое удилище предательски

надломилось в нескольких местах и вместо надежной снасти обвисло

в руке беспомощной плетью. К превеликому огорчению, дальнейшее

ужение рыбы сорвалось нелепейшим образом.

Взбешенный жабьим паскудством, рыбак выскочил, не владея

собой, на песчаный берег и рассыпал весь джентельменский набор

известных любезностей, которые у всякого русского человека припасены на подобный непредвиденный случай. Немного пометавшись

по берегу озера, он брезгливо пнул сапогом изуродованную бам-буковую палку и хорошим напором замешал древние воды Разлива

излишками своей горячей стихии.

Тем временем, в глубоком кармане командирских галифе торжественно заиграл могучий «Интернационал». Заиграл, как обычно, не вовремя, фактически при последней капле, что тоже не прибавило

настроения. Чапай, тем не менее, молниеносно организовался. Он

ловко выхватил из штанов телефонную трубку, приставил ее к откры-тому уху и по-военному четко отрекомендовался:

– У аппарата, Отче наш, весь во внимании.

– Ты мотню-то застегни, прежде чем боевого генерала из себя

на потеху разыгрывать, – послышался насмешливый голос в трубке. – К сожалению, не могу поздравить тебя с великой победой, но

позволь проявить интерес: ты для чего это божью тварь понапрасну

обидел? Я свидетель, никаких неудобств она тебе не доставила, разве

что радостно поприветствовала на пороге собственного дома. И откуда у людей на Земле столько ярости? Откуда эта неуемная страсть

убивать бесконечно друг друга? Жрете все без разбору, падалью за

столом не гнушаетесь. Это все проделки бродяги Адама, я давненько

приметил: подозрительным ребром сорванец забавлялся.

163

– Так ведь квакнула, сволочь, в самый неподходящий момент. Я

же любимую трубку из-за нее загубил. Улетел Анкин подарок, плюхнулся на самое дно к головастикам. Даже представить противно, как

они там безмозглой толпой издеваются над драгоценной реликвией.

Теперь придется Кашкета под корягу голяком запускать, а он по утрам

процедуры с холодной водой пуще смерти боится. Денщику много

проще в атаку на капелевцев сходить, чем в озере на заре окунуться.

Опять же, словно в насмешку, у самого берега всплыли две зеленые жабы и начали, не обращая никакого внимания на командира, о чем-то между собой переквакиваться. И было полное впечатление, что они сплетничают прямо о нем и одна мерзость даже покрутила

лапой у виска, недвусмысленно давая понять подруге, что грех на дураков обижаться. Только прямая мобильная связь удержала Чапая от

желания выхватить шашку и продемонстрировать жабам, кто в доме

хозяин. Но мысленно он не отказал себе в удовольствии представить, как лихо наколол мерзотину на кончик клинка, подбросил в воздух и, уже на лету, раздвоил, как пушок одуванчика.

– Вот ты утверждаешь, Василий, что денщик холодной воды

пуще смерти боится, а я никак не возьму в толк, отчего это люди

смерти боятся, если сами повсеместно с такой щедростью насажда-ют ее. И потом, если смерти бояться, то зачем же детишек рожать?

Ловок, надо прямо сказать, оказался Владимир Ульянов, развалился

посреди улицы, будто король на именинах, и трава ему не расти. Ты, часом, не собираешься к нему присоседиться, ведь дурной пример

заразителен? А может, зря вокруг смерти вождя революции дуру ва-ляете, схоронили бы его на погосте, как природа-матушка требует.

Закопаете среди улицы что ни попадя, внукам стыдно показывать

будет. Ты, никак, собираешься поинтересоваться моим отношениям

ко всем вашим игрищам? Что ж, изволь, по дружбе отвечу.

И Всевышний выдал на сей раз что-то совсем несуразное. Такое, что без пол-литры никогда не понять. Сами судите, собеседник спокойно поведал:

– Впервые на Красной площади стольного града закопали

164

юродивого в одна тысяча каком-то далеком году, если память не

изменяет, в царствование Ванюшки-беспредельщика, он у вас еще

Грозным зовется. Тогда с великим благоговением было предано земле

бездыханное тело почившего в бозе мученика Василия Блаженного.

Святой жизни был тот человек, и над могилой праведника признатель-ные соотечественники возвели алтарный придел при Покровском

соборе. Ты хорошенько запомни, дружище: бывают, юродивые Христа

ради, а бывают, и сатаны ради. Но главное, времена наступают такие, что между ними не сразу проявится, не враз обнаружится разница.

Я и сам иногда попадаю впросак, допускаю оплошности. Тут важно

бывает, с какой стороны посмотреть, в какие глядеть времена и в

каком настроении. Иной раз кинешь взор – и глаз слепит от ореола

сияния святости. Но пройдет какой-нибудь десяток годков, и на месте

нимба святого такие рога прорастут, обалдеешь, словно бивни у мамонта. А это самый верный признак того, что пройдет еще недолгое

время и на месте здоровенных лобных наростов великолепный нимб

обнаружите, еще большей, еще лучезарнейшей святости. Поэтому, как только вымахают над ленинским мавзолеем рога здоровенные, не пугайтесь и ни в коем случае не торопитесь со скорыми выводами.

Неровен час, еще такое сияние под кирпичной стеною Кремля отворится, что и Моисею на Синайской горе у пылающего терновника не

привиделось.

Василий Иванович и без лишнего трепа ясно понимал отношение Создателя к вождю мирового пролетариата и ничего нового для

себя в этом историческом словоблудии не обнаружил. Он давно уже

логически вычислил, что на небесах откровенно завидуют бессмер-тию Ильича, видят в нем серьезного соперника и всякими дешевыми

приемами пытаются подмочить репутацию гения. Тем не менее, пользуясь удобным моментом, комдив поинтересовался:

– И все-таки если без Ваших обычных закидонов, в чем разница

между египетскими фараонами и нашим Владимиром Ильичом?

– Да никакой значительной разницы между ними не вижу, – без

тени сомнения заявил Создатель. – В Египте одуревшие от владычества

деспоты вознамерились с помощью подневольных людей сгоношить

165

себе вожделенное бессмертие. А у вас кучка прохвостов, нафарао-нив бренное тело смутьяна, дерзнула учинить победу над смертью.

Методы до смешного похожие, а цель одинаково глупа и бессмыс-ленна, бездарней, чем строительство Вавилонской башни, по-моему.

Египтянам простительно, им неведомо было воскресение Христа, а вот ваши фигляры вознамерились превозмочь Самого Иисуса. Ты

вот как представляешь себе возвращение дорогого вождя? Вдруг

очухался парень, пришел в кабинет, а какой дурак вместо здрасте

уступит по собственной воле тронное кресло в Кремле. Начнет бедолага без толку шастать среди увлеченных делами людей, как нечто в

замерзающей проруби, пока за ненадобностью не загремит по ступе-ням парадного крыльца, да еще чего доброго, и ледоруба отведает.

Лучше ему уже не высовываться, лежи себе, наслаждайся величием.

Так что не теряй даром времени, добивайся заветного пропуска на

выход из подлунного мира, победа над дьяволом никому не заказана.

Правда, за победу над жабами ни медали, ни ордена у нас пока еще

не придумали, не возьмусь обещать триумфальную встречу. Засим

желаю удачного поиска затонувшей курительной трубки. Не забывай

про Меня, нет-нет да и позванивай.

Служба в дивизии по всем направлениям опять не заладилась.

Рыбалка сорвалась из-за подлой жабьей провокации, да еще с потерей бамбукового удилища и любимой прогулочной трубки. Анку

унесли черти со станковым пулеметом на траурное мероприятие.

Может, и впрямь не следовало снаряжать ее в рисковую экспедицию, наверняка пристреливает по ночам боевой агрегат с какой-нибудь

рванью столичной. Опять же и с Лениным толком ничего не понятно; Создатель вертит хвостом, точно залетка на шоссейном тракте.

Одним словом, полная потеря стратегической инициативы, не хватает только прохлопать красное знамя дивизии.

Василий Иванович выхватил с досады неразлучную командирскую шашку и спустил распирающую его злость в растущий на склоне

орешник. Искромсав изрядный куст до состояния курительной ма-хорки, он смачно выматерился и махом загородил в притороченные

ножны клинок. Несколько успокоившись и сделав тройку глубоких

166

приседаний под согревающий душу скрип хромовых сапог, Чапаев

бравой, победоносной походкой направился к командирскому

шалашу.

Несмотря на воскресный день и откровенно ранний час, возле

центрального пенька сгрудилась возбужденная толпа красноармейцев. Петька в окружении однополчан, широко жестикулируя плет-кой-нагайкой, о чем-то отчаянно спорил, может даже с применением

непечатной, специальной кавалерийской лексики. Но лишь только на

тропе появился наступательно шествующий командир, группа распо-ясавшихся бойцов, словно в стоп-кадре, приняла неподвижную стойку, напоминая запорожских казаков на знаменитой картине дедушки

Репина. Василий Иванович мрачной тучей приблизился к стихийному

сборищу и, глядя себе под ноги, сквозь зубы скомандовал:

– Всем оставаться на местах, ординарцу выдвинуться ко мне.

Доложить по всей форме: что за базар? Какие заботы не дают бойцам

зоревать с любимыми женками?

Петька вихрем подмелся к Чапаю и, переминаясь с ноги на ногу, все еще пребывая в азарте жаркого спора, отрапортовал срываю-щимся голосом:

– Да вот, товарищ комдив, здесь красноармейцы какого-то

Чумайса словили и захотели революционный суд над ним от себя

учинить. Я, понятное дело, препятствую беззаконию, требую действовать согласно устава и дожидаться ваших личных распоряжений.

– Коня, что ли, Анкиного заарканили? – удивленно вскинув

брови, переспросил в сомнении командир. – Так он вроде бы с тачанкой в траурную экспедицию к Надежде Константиновне отбыл.

Неужели пулеметчица на капелевскую засаду нарвалась?

– Вы не расслышали, Василий Иванович, – торопливо поправил-ся ординарец, – не Чумаза словили, а Чумайса, я вам доложил. Наши

бойцы беляка полонили, лазутчика с вражеской стороны. Несколько

дней и ночей неустанную слежку вели, хитрющая сволочь, все в руки

никак не давался. Сейчас он в кустах возле помойной ямы лежит, 167

вожжами для страховки попутанный. Я не шибко рассматривал контру, запах тяжелый идет, не слишком-то свежий.

Чапай из-под нахмуренных бровей окинул красноармейцев

испытующим взглядом, снял с головы каракулевую папаху, почесал

затылок и заключил рассудительно:

– То, что бдительность не теряете, молодцы. Время нынче военное, глаз да глаз нужен, ну и без порядка на фронте службу нести никому не позволено. Базар прекратить немедленно, всем вернуться в

расположение по своим боевым расчетам. Ординарцу, как полагается, подготовить письменный рапорт, пленному обеспечить на замену

портки и конвоировать ко мне на первый допрос. Тем, кто особенно

отличился в операции по задержанию контры, от всего штаба выражаю командирскую благодарность и позволяю сегодня принять на

грудь грамм по двести, но без перебора, лично обязуюсь проверить.

Красноармейцы, не сговариваясь, подорвали в расположение

добросовестно выполнять командирский наказ, потому что каждый

видел себя настоящим героем в операции по обезвреживанию капе-левского лазутчика. Героев могло оказаться так много, что в каптер-ке на всех недостанет спиртного, и тогда прощай недопитые двести.

Один только вислоусый боец по кличке Макытра немного замешкался у центрального пенька, справедливо полагая, что Чапай поступил

на сей раз не по совести. Справедливо было позволить отличившим-ся красноармейцам присутствовать хотябы при первом допросе, получить удовольствие от предварительных Петькиных зуботычин.

Выходило, что за зря три ночи караулили контру среди лопухов, в

огороде известной всем стервы, молочницы Клавдии. Макытра хотел

было набраться геройства и обратиться с просьбой к комдиву, чтобы

тот позволил присутствовать на первом дознании, но, передумав, безнадежно махнул рукой и уныло поплелся за однополчанами.

Ординарец, не теряя времени, переложил на Кашкета деликат-ную процедуру по замене порток обмаравшегося пленника, а сам

расположился с подветренной стороны, в безопасной близости. При

этом не поленился снять с предохранителя безотказный свой маузер, 168

для надежного контроля за поведением контры.

Денщик грубо стащил с головы перепуганной детины дырявый

мешок, сразу же взял на заметку блеснувший в разинутом рте золотой зубок и брезгливо бросил в рыжую физиономию трофейные за-пасные штаны. Потом нагнулся, полосонул тесаком между щиколоток

ременные путы и подошел к ординарцу на подветренную сторону.

Вся операция по приведению лазутчика в строевое состояние прошла без каких-либо осложнений, и Петька, взяв пленного на мушку, лично конвоировал его к центральному пеньку на первое командирское дознание.

– Вот полюбуйтесь, Василий Иванович, эта скотина собиралась

тайком все наши планы военные выведать и за пару царских червонцев толкануть белякам. Все улики налицо, у него за пазухой карту

шпионскую обнаружили, очень похожую на штабную секретную, что

в нашем сейфе под замками хранится. Прямо как с аэроплана всю

дивизию сфотографировал, каждую речку, каждый мосток, ничего не

упущено. Бери хоть сейчас все наше расположение на прямую навод-ку и круши неприятельской артиллерией. Воля ваша, но мне на такую

погань и патрон неохота переводить. Может, обратно контру в мешок

и с песней на озеро раков подкармливать?

Чумайс, державшийся и до этого не совсем уверенно, поник

окончательно, вплотную приблизился к той опасной черте, за которой следовала очередная замена порток. Предательский душок недвусмысленно потянулся от пленного.

– Напраслину возводят на меня, товарищ комдив, – залепетал

рыжий лазутчик, обнажая в плаксивой гримасе дорогие коронки

червонного золота. – У меня аллергия на богатства врожденная, как

только увижу царский червонец – сразу в обморок падаю. Можете

хоть сейчас провести следственный эксперимент. Я же свой, Василий

Иванович, самого что ни на есть балтийского рабочего разлива.

Во время штурма Зимнего, рискуя жизнью, снаряды на крейсер

«Аврора» подносил. За этот геройский подвиг от товарища Троцкого

письменную благодарность имею, даже серебряным портсигаром в

169

своем кабинете наградил. Смею заметить: именной портсигар только

что ваш денщик потянул, пускай возвернет, на нем и дарственная

надпись имеется. Да я, чтоб вы знали, с самим Владимиром Ильичом

вот эту стратегическую карту, которую ординарец из-за пазухи вытащил, весь этот план электрификации под коммунизм разрабатывал.

Во все электростанции молодой Советской Республики душу свою

без остатка вложил, руки мозолистые к каждому кирпичику лично

прикладывал.

Что тут скрывать, хитер был, конечно, Чумайс, но у легендарного комдива и не такие гуси мимо кипящей кастрюли порожняком

не летали. При виде только блеснувшего ряда коронок червонного

золота, Чапай весь напрягся в пролетарском праведном гневе и покатил на рыжего раскочегаренным бронепоездом:

– Какой я тебе товарищ, белая шкура! Может, ты и мою революционную руку собираешься к народным электростанциям приложить?

Шлепнем мы тебя, подлеца, чтоб на общественное добро больше не

зарился. От такой гадости, Петька, боюсь и раков стошнит. Может, повесим его на плотине какой-нибудь электростанции, вкрутим лам-почку Ильича куда следует и пускай вместо фонаря болтается? Или

для полезного дела вместо пугала приспособим, воронье отгонять.

Все трансформаторы на электростанциях обгадили, уже несколько

раз замыкание было. Ты только представь, в штабе две ночи без света

сидели, хорошо хоть капелевцы засаду не сделали. Главное дело к

Ленину, сволочь, примазывается, заслуги себе по электрификации

коммунизма приписывает. Одним словом, пустим в расход, от нас

еще ни одна контра не ускользала. Ты погляди пока за ним, Петруша, а я до ветру схожу и дела кой-какие с Кашкетом по службе обстряпаю.

Василий Иванович, лениво потягиваясь, подошел к шалашу, заглянул в его теплое чрево и обнаружил притворившегося спящим

денщика, который только что с любопытством рассматривал трофейный, литого серебра портсигар. Так же, не торопясь, комдив заложил

себе в рот пару прокуренных пальцев и что есть мочи пронзительно

свистнул. Кашкет вскочил с топчана как ошпаренный и так саданулся

скворечником об центральную стойку берлоги, что едва не разрушил

170

крепкое камышовое жилище. Метнулся к дверям, чудом не протара-нил лоб в лоб командира и замер в ожидании подзатыльника.

– Чего, лоботряс, заметался, – беззлобно спросил денщика командир. – Тебе не кажется, что после недавнего боевого задания не

мешает с мылом на озеро прогуляться, привести себя в надлежащий

порядок. Если ты в ароматах не очень разборчив, то после переоде-вания пленного в шалаше не духами французскими стало попахивать.

Немедленно бери полотенце и следуй за мной, сообща окунемся

маленько.

И, не пускаясь в дальнейшие разъяснения, Чапай, ускоряя шаг, направился к озеру, будучи твердо уверен, что Кашкет не замедлит

помчаться за ним по тропе.

Над Разливом уже в полную силу господствовала разогревшая-ся солнечная глава, и природа с вожделением потянулась к её щедро-му теплу. Бесчисленное множество бабочек, кузнечиков и стрекоз, вперемежку с мелкой и средней пичугой, начали заполнять, озвучи-вать лесное пространство пестрым живым пением. В такие минуты с

восторгом и благоговением проникаешься таинственной мистерией

жизни на матушке нашей Земле. Не своего личного прозябания, но

всеобъемлющей жизни огромной планеты, неутомимо бороздящей

просторы вселенной. Просто дух захватывает, когда начинаешь заду-мываться, что идущие к озеру Чапай с денщиком тоже ведь стремительно мчатся вместе с Землей по космическим звездным орбитам.

Еще на подходе к древнему озеру комдив поведал Кашкету

захватывающую историю, как при первом забросе, на заправленный

смачным червем рыбацкий крючок, подцепился гигантских размеров

судак. Как почти полтора часа жаркого боя он доблестно сражался

с озверевшей рыбиной. И как, фактически у самого берега, эта сволочь рванула из последних мочей натуженное удилище, и бамбу-ковая палка не сдюжила, разломилась на несколько непотребных

частей. Но самое досадное заключалось именно в том, что в ходе

жесточайшей схватки любимая подарочная трубка Чапая неожиданно шлепнулась в озеро. Теперь любой ценой требовалось выловить

171

её, сиротливо лежащую на дне, скорее всего, под ольховой корягой.

Учитывая, что намедни комдива прострелило радикулитом в левую

поясницу, то как не верти, но Кашкету придется нынче же укрощать

водяную стихию. В самом деле, разве могут они допустить, чтобы над

любимой прогулочной трубкой Чапая глумились в сплетениях водо-рослей озерные пиявки и головастики.

Прибыв на место недавней морской баталии, безутешный денщик оголил свое обреченное на истязание тело, с загорелыми, будто

одетыми в коричневые перчатки руками и такой же загорелой, по

самые костлявые ключицы, физиономией. Осторожно прикоснув-шись дрожащими пальцами левой ноги к ненавистной холодной воде, он пережил потрясение, сопоставимое разве что с эффектом разо-рвавшейся гранаты. Тем не менее Кашкет отрешенно перекрестился, как перед смертельной схваткой, сверкнул глазами на командира и

сломя голову ринулся в этот огнедышащий осколок Ледовитого оке-ана. Буквально после первого отчаянного нырка, ошалевший подводник с победным криком «нашел, но что-то очень мягкое» выбросил

на песчаный берег здоровенную зеленую жабу.

– Ты что это, падло, издеваться задумал, – осатанело взревел

легендарный комдив. И тут же, не раздеваясь, не отстегивая шашки, кавалерийской штурмовой атакой ринулся в студеную воду.

Враз закоченевший Кашкет, гонимый лютой стужей и животным

страхом, выскочил трассирующим снарядом на спасительную сушу и

про всякий случай отбежал по берегу на почтительное расстояние, даже не задумываясь о дальнейших последствиях. А ведь бегство с

поля боя в глазах командира приравнивалось к измене отечества.

Чапай бурлил бегемотом под самой корягой, подымая волнение, ничем не уступающее тому, которое наблюдается при спуске атомно-го ледокола со стапеля на воду. И вот, среди этих бушующих стихий, словно посреди океанских цунами, раздалась победная виктория.

– Нашел! – взревел ликующий подводник. И торпедой выбро-сился в россыпях пены и сверкании брызг на песчаный берег. При

этом едва не споткнулся о выброшенную денщиком перебитую жабу.

172

Кашкет тотчас метнулся в зону десантирования комдива и

принялся стаскивать с Нептуна именную саблю, мокрый мундир и

бесценные хромовые сапоги. При этом не преминул несколько раз

напомнить Чапаю, что отбежал исключительно для разгона, чтобы

как можно дальше и глубже забуриться для поиска в воду.

После победоносного завершения не просто морской, а фактически подводной войсковой операции, командирская амуниция была

прилежно развешена денщиком на прибрежных кустах. Принявший

непосредственное участие в подводной баталии телефонный агрегат

и спасенная курительная трубка, по инициативе Чапая, были временно выставлены на солнцепеке в растопыренных руках денщика, изображавшего огородное пугало. Сам Василий Иванович, одетый в

одну только саблю, задумчиво прохаживался по берегу на босую ногу, мучительно соображая, чем может закончиться подводное испытание для мобильного телефона. Не хватало, чтобы из-за этой зеленой

жабы нарушилась таинственная связь. Ведь еще так много невыяс-ненного, еще много о чем необходимо обязательно посоветоваться.

«Если восстановится мобильная связь, – размышлял про себя

комдив, – приставлю Кашкета к награде. Если нет, отправлю на передовую. Сколько можно валять дурака, пускай в окопах на своей

балалайке потренькает».

Спустя положенный срок, мужественно преодолевший стояние на летнем солнцепеке денщик помог командиру облачиться в

просохший мундир и напялить заметно скукоженные генеральские

сапоги. Но все любопытство, все нетерпеливое внимание Кашкета

было сосредоточено на таинственном мобильнике, сверкающем

серебряными кнопками в его вытянутой руке. Более всего эта непо-нятная штуковина напоминала дамскую табакерку или шкатулку для

очень изысканных ценностей. Однако комдив, собака, бесцеремонно

наложил железную лапу на загадочное изделие и демонстративно

опустил в бездонный карман своих галифе. После чего сделал очередное командирское распоряжение:

– Сейчас дуй наверх, поможешь Петьке покараулить пленного, 173

но прежде доложись командиру: что за портсигар у беляка затрофеил? Стоящая ли вещица, и надпись именная действительно на

портсигаре имеется? Все-таки лазутчик странный какой-то, золотых

зубов полон рот и вождями мировой революции прикрывается. Как

бы в засаду не вляпаться, шлепнем второпях не по делу скотину, на

собственную задницу приключений накликаем. Ты что думаешь по

этому поводу?

Когда вопросы ставились о золоте и серебре, думанье Кашкета

отличалось своеобразной логикой и ответ, разумеется, последовал

нестандартный:

– Это же я, Василий Иванович, исключительно вам на день

рождения портсигар хотел подогнать, неплохой подарок мог получиться. И надпись подходит, там же ясно написано: «Герою революции лично от товарища Троцкого». На золотые коронки я сразу глазок

положил, в случае чего – у меня под матрасом плоскогубцы имеются.

Могу прямо сейчас золотые прииски в Разливе устроить, но правильно будет лучше потом. Знаете, как мудрая пословица учит: «Сделай

дело, гуляй смело».

– Ты про свои плоскогубцы и думать не смей, – категорически

отрезал Чапай, – дуй наверх и без меня никаких экзекуций, я еще ничего не решил. Для надежности, посоветоваться кое с кем не мешало

бы.

Денщик кивком головы выразил согласие с грамотной позици-ей командира, на всякий случай заметил, что всегда стремится делать

как лучше, и принялся выбрасывать в озеро бесполезных червей. Он

проворно ополоснул ведро и, прихватив для ремонта бамбуковое

удилище, с показным рвением поспешил нести караул у золотозу-бого пленника.

Василий Иванович тем временем, выждав минутку, расположился на заветной коряге. Внимательно огляделся по сторонам и бережно достал из кармана прожаренный на солнце мобильник, чтобы

набрать в нетерпении секретный девятизначный номер. Несмотря

на водные процедуры, телефон, к несказанной радости комдива, 174

сработал исправно и в агрегате обыкновенным образом ответили:

– Слушаю тебя, Василий. Поздравляю с благополучным возвра-щением любимой прогулочной трубки. Может, ты напрасно посвятил

свою жизнь кавалерии, может, знаменитый российский флот в твоем

лице потерял великого покорителя морских стихий? Подумай, дружище, адмиральский мундир красит не хуже каракулевой бурки.

– Благодарствую за живое участие, Отче наш, и за мундир адмиральский спасибо, но звоню я вовсе не поэтому поводу. Проблема

у меня гораздо серьезней возникла, боюсь, без Вашей помощи ни за

что самому не управиться. Сегодня ни свет ни заря бойцы пленили

и доставили в Разлив отъявленного фармазона и контру по кличке

Чумайс. Рыжий, что таракан, долговязый и больно уж жаден, зенками

так и шарит кругом. Доложу, как на исповеди, руки до того у бойцов

моих чешутся, хоть револьвером, хоть саблей в кипящую смолу по

ранней дорожке этого красавца пустить. Мне немалых усилий стоило

обуздать своих горячих соколиков, задержись хоть ненадолго, разо-рвали бы подлеца на куски, кое-кто уже в нетерпении плоскогубцами

цокает. Зубы у контр с коронками высшей пробы, что царские червонцы горят. Вы без конца упрекаете нас в излишней жестокости, вот

прошу Ваш совет: как поступить с этой гадостью? Дальше позволить

ему безнаказанно грабить дивизию или все-таки взять хорошенечко

за ухо и по военному времени под трибунал? Должна же когда-то и в

нашей жизни наступить справедливость.

Создатель, не перебивая, выслушал гневную речь несгибаемого

рыцаря мировой революции, на какое-то время задумался и попросил кое-что уточнить для ясности:

– Ты какого Чумайса имеешь в виду, уж не того ли, что не так

давно гвоздиками по весне торговал? Если память не изменяет, он

шустрился с цветами в подземных городских переходах. Вот сейчас

окончательно вспомнил: он морду постоянно оранжевым теплым

шарфом укутывал – может, от холода, а может, от знакомых скрывал.

В питерских переходах вечная сырость и лютый сквозняк, нахлебал-ся соплей бедолага. Впрочем, нельзя не признать, ловким дельцом

175

оказался рыженький ленинец из полуночной пальмиры. У двоюрод-ной тетки на даче теплицу краденым электричеством приноровился

отапливать, однако для обожаемых женщин к восьмому марта пре-лестные незабудки растил. Это у него с тех тепличных времен любовь

к электричеству навсегда сохранилась. Признаться, не стал бы строго

судить комсомольца от бизнеса – все-таки к женскому дню цветочные

радости вашим нежным красавицам поставлял.

Василий Иванович даже головой замотал в знак несогласия, в

душе у него еще теплилась живая надежда на солидарное отношение

к своему благородному гневу. Дураку ведь понятно, что речь идет о

недобитом буржуе.

– Да этот же, конечно, Чумайс, какой же еще. Только он, сволочь, после цветов мазуриком крупным заделался, народными электростанциями стал без зазрения совести торговать. А о теплицах, земле

и навозе даже вспоминать не желает, морду воротит, респектабель-ность, сволочь, блюдет. По моим разведданным, он богатствами не-померными завладел. За одни только зубы червонного золота можно

три многодетных семьи на колбасе и медовых пряниках содержать. А

ведь получая комсомольский билет, на «сыкуху» божился, что готов

за дело товарища Ленина жизнь свою до последнего вздоха отдать.

– А скажи мне, пожалуйста, любезный Василий, – с подчеркну-той вежливостью поинтересовался Создатель, – он своими или чужими электростанциями приторговывать стал? По-моему, в данном

случае это самое главное. Если продавал собственное имущество, опять-таки ничего дурного в твоем Чумайсе не вижу. Сам рассуди: чего здесь плохого, когда человек, приложив немало усилий, построил настоящую электростанцию? Может, упорным трудом средства

заработал и большое строительство организовал. Потом взял да и

продал тому, кто имеет нужду в электричестве.

Василий Иванович от волнения взвился костром на ольховой

коряге, как в седле необъезженного скакуна, даже бородой о бинокль саданулся. Едва сдержался, чтобы не прогуляться по матушке:

– Да откуда же у него своим электростанциям взяться? Эта

176

контра за всю свою долговязую жизнь ничего полезного в дивизии не

сотворила, ведь и цветы продавал, подлец, по цене непомерной. Он

в эти электростанции и двух гвоздей не забил, бочки воды питьевой

телегой не подвез на нужды рабочих. В том-то и дело, что торговал

народным добром, которое красноармейцам тяжким трудом доста-валось. Вы-то верно уж знаете, сколько надежд и стараний было вло-жено личным составом в эти приводные ремни коммунизма. И вот

рыжий пройдоха за здорово живешь прикарманил принадлежащие

народу богатства. Главное дело, никак не насытится. Нынче, подлец, в очередную авантюру подался. С торговли электростанциями пе-реметнулся на фарцовку выдумками разных ученых. Поговаривают, снова лампочками Ильича принялся фокусничать. Стало быть, снова

немалые барыши под себя загребет.

– Уж и не знаю, Василий, что за бардак у вас там в дивизии происходит, – искренне засокрушался Создатель. – Почему взрослые

люди позволяют беспечно грабить себя? А может, все ваши электростанции никогда красноармейцам и не принадлежали? Начинаю

подозревать, что руководство дивизией просто дурачило, пустой

болтовней забавляло личный состав. Попробуй портянку забрать у

бойца, он такого зверюгу на обидчика спустит, вплоть до того, что саблей вонючую тряпку начнет защищать. А здесь отбирают богатства

несметные – и нет ни малейшего сопротивления. Согласись, не очень

понятно. Я всегда утверждал, что пролетарская чехарда окончится

для народа величайшим разбоем. В любом случае, пленного Чумайса

ни судить, ни оправдывать я не стал бы. И тебе не советую брать

лишний грех на душу. Справедливо будет собрать на совет самых

лучших людей, хорошо бы из тех, кто геройствовал в общественном

тяжком труде и кто больше всех потерпел от афер проходимца. Пусть

эти люди сами решат, пусть огласят свое отношение к плененному

бизнесмену. Кто знает, быть может, пролетариям как-то по-особен-ному очень приятно, может, испытывают марксистский экстаз, когда

их обирают до нитки. Зачем же препятствовать товарищам получать

удовольствие. Добавить к этому больше ничего не могу. А теперь не

серчай, вынужден срочно откланяться, одолевают дела неотложные.

В другой раз потолкуем подольше и повод, быть может, представится

177

поинтересней.

Василий Иванович заметно приободрился, с удовольствием

пригладил лихие усы и даже подмигнул сам себе правым глазом.

Общее удовлетворение комдива выразилось в оброненной вслух

поощрительной фразе: «Вот голова, видно не зря называется Богом, на такую должность кого ни попадя не назначат».

– Ты поболтай у меня, – неожиданно послышалось из телефонной трубки. – Бог, Он и есть Бог, а название здесь совсем ни при чем.

К тому же это вовсе не должность, но кое-что гораздо поинтересней

любых ваших домыслов и потешных церковных твердынь.

178

ГлАВА ВОСЬМАя

Василий Иванович не без внутренней иронии выслушал неожиданное замечание Создателя, после чего легким прыжком соскочил

с ольховой коряги и аккуратненько опустил разогретый мобильный

телефон в глубокий карман галифе. Он оголил до половины навостренную денщиком накануне командирскую шашку, но отчего-то

передумал и кистевым броском возвернул в ножны клинок. Впереди

предстояла серьезная, ничуть не уступающая войсковой операция по

разоблачению и вынесению приговора проворовавшейся контре. Но

для этого необходимо привлечь на совет безукоризненно честных, толковых людей, которых, откровенно говоря, в дивизии было не так

уж и много. Не просто разыскать отважных пролетариев, которые

побороли в себе острое желание приложиться к чужому добру, когда

сама революция начиналась с невиданного грабежа. Личный состав

группировки подобрался такой, что стоит на миг зазеваться – седло

из-под задницы уведут. И кто же в таком разе имеет моральное право

выдвигать обвинения против рыжей канальи?

Можно будет, конечно, по такому пожарному случаю запросить

в Разлив Алешку Стаханова, неизбывную гордость дивизии, который

уголек для строек коммунизма героически колупал. Можно заодно

подключить и знаменитую Пашу Ангелину, которая не щадя своих

девичьих сил растила пшеничку для отважных рабочих, возводивших из бетона и стали неприступные силуэты плотин наших великих

электростанций. Тех самых, которыми нынче без зазрения совести

торгует барыга Чумайс. Правда, злые языки утверждают, что Стаханов

с Ангелиной не столько для дивизии антрацита и харчей раздобыли, сколько с Фурманова потом большевистских пособий востребовали.

Однако люди они знаменитые, с ног до головы орденами увешаны, на

экранах кино и в центральных газетах прославлены, на кого, как не

на них, опереться в годину больших испытаний.

Погруженный в глубокие размышления относительно суровых путей строительства коммунизма, относительно беспримерной

179

доблести героев труда, Василий Иванович наполеоновским ходом

устремился наверх, к командирскому шалашу, имея твердое намерение посчитаться с заклятым врагом пролетариев. Неожиданно, вне всякой связи с предстоящей во имя торжества справедливости

операцией, Чапаю припомнились теплые Анкины груди, их бархат-ная мягкость и трепет сосцов. Возникло огромное желание не просто

припасть к ним в жарком чувственном поцелуе, но по-детски окунуться в их материнское уютное безмятежье.

В который раз уже необузданная фантазия стала предлагать

интимные сцены любовных страстей в объятиях длинноногого щеголя из верховной ставки или личной охраны товарища Крупской.

Картины возникали одна смелее другой; наконец, обуреваемый

ревностью, легендарный рубака выхватил сверкнувшую шашку и

полоснул под самый корень подвернувшийся прибрежный ивняк.

Чапай выматерился для сердечного облегчения и едва ли не галопом

рванул к шалашу.

За центральным пеньком, уронив рыжую голову на дубовою столешницу, с туго перевязанными за спиной руками, обреченно ожидал

своей участи притаившийся пленник. Конские ременные вожжи от

спутанных рук были предусмотрительно протянуты и захлестнуты на

забитый в землю обрубок оглобли. Кашкет с регулярной периодич-ностью отвлекался от служебных обязанностей, наведывался к плен-нику и выделял по рыжей башке то шалобон, то подзатыльник, при

этом для чего-то цокал плоскогубцами и приговаривал: «У меня, брат, все как в кремлевской больнице». Еще издали заприметив приближающегося Чапая, денщик шустрее веника подскочил к командиру и

радостно продемонстрировал свой бойцовский инструментарий.

Василий Иванович, не обращая никакого внимания на выпля-сывающего вокруг него денщика и даже не взглянув на плоскогубцы, стремительно подошел к центральному пеньку и по-деловому спросил у ординарца:

– Как он здесь без меня, не балует?

– Еще как балует, товарищ комдив, ровно три минуты назад

180

сделал попытку акциями какими-то буржуйскими подкупить. Я ему

преподнес пару неразменных казначейских билетов, похоже, даже

зубок один золотой проглотил, теперь благополучно сидит и не

хрюкает.

– С пленником, Петька, сурово поступать без суда, пожалуй, не

следует. Хотя поменяйся местами, попадись к нему на расправу, уж

он без стеснения все зубы подчистую прикладом тебе провалил. Вот

так-то, боевой мой товарищ. Если хочешь уважить комдива, по-братски поделись табачком. Трубку давненько уже не курил, она у меня

недавно вернулась из дальнего плавания.

Комдив с благодарностью принял из рук ординарца бисером

расшитый кисет, плотно заправил самосадом спасенную в водной

баталии трубку, часто попыхивая, распалил комелек и без всяких

предисловий предложил плененному супостату:

– Выбирай на свой вкус, как сам пожелаешь. Хочешь, мы тебя

сейчас же, без суда и свидетелей, аккуратненько шлепнем из маузера

или, как новогоднюю игрушку, подвесим на приглянувшейся Кашкету

сосне. Он у нас лучшие в мире удавки плетет, зашморгиваются под

собственным весом. А хочешь, соберем малый сход из самых известных людей, которые своим беззаветным трудом умножали богатство

дивизии и которых ты без зазрения совести обобрал под орех. Пусть

увидят своими глазами ненасытную харю, пусть на свой лад судьбу

твоей шкуры решат. Может, на радостях, герои труда подарят тебе почетные свои ордена. Даю верный шанс напоследок еще отличиться, сам выбирай на свой вкус справедливый исход.

Пришедший в волнение пленник оторвал от столешницы по-никшую голову. В этот самый момент, над центральным пеньком, в

бреющем полете пилотировала стая залетных грачей. И один из них, видимо не на очень тощий желудок, умудрился-таки послать из глубин птичьей души свой сердечный, большевистский привет. Привет

смачно шлепнулся в аккурат перед носом плененной контры и, понятное дело, был воспринят тем как самое доброе предзнаменова-ние, указывающее на вполне благополучный исход. Воодушевленный

181

доброй вестью, Чумайс задрал конопатую морду, с благодарностью

посмотрел в бездонное небо, поворочал в разные стороны шеей и

неожиданно смело заявил Чапаю:

– Выбор какой-то не очень заманчивый вы мне предлагаете.

Это все одно что выбирать между прыганьем вниз головой с девятого или десятого этажа. Между тем весьма любопытно взглянуть, что

же это за известные люди такие, у которых я вот так взял и отобрал

все их электростанции. Вы, простите, которых именно героев труда

желаете пригласить на это странное действо? Уж не тех ли, которые

в азарте большевистских свершений изуродовали великие русские

реки, загадили землю, моря? В довершение наклепали горы бесполезных танков, ракет, а потом вместо «здрасте» взяли все эти гадости

да сами и уничтожили. Я, Василий Иванович, может, и не замечен в

грандиозных пролетарских свершениях, однако в расход никого не

пускал и над матушкой-природой нашей никогда не глумился. А это, по нынешним революционным временам, чего-то да стоит.

У комдива не было ни нужды, ни желания заниматься пустым словоблудием и уводить простую ситуацию в трущобы Ивана

Сусанина. В самом деле, при чем здесь ракеты, при чем изуродован-ные русские реки, леса, когда вопрос поставлен предельно понятно: с какой это стати рыжая сволочь прикарманила богатства народа, утащила результаты долгого, часто и густо бескорыстного труда? Его

послушать, так он единственный покровитель природы, и именно

потому, что всю жизнь только грабил да чесал языком.

Чапаю опять навязчиво припомнились теплые Анкины груди, опять захотелось укрыться в них от всех беспокойных революционных хлопот. Василий Иванович, очарованный прелестью былых интимных воспоминаний, на короткое время расслабился, даже трубкой перестал пыхтеть. Потом резко оборвал наваждение, поскольку

снова некстати привиделся рядом с обнаженной пулеметчицей

незнакомый штабной офицер, и, словно читая написанное, сообщил

свое непреклонное решение:

– Слушай мою команду, к выполнению приступать без

182

промедлений. Контра поступает в распоряжение Кашкета, под его

революционную ответственность. Глаз не спускать, в случае любых

провокаций – стрелять на поражение, желательно сразу в башку. Ты, Петька, прыгай верхом на коня и дуй без оглядки в расположение.

Отыщи и доставь на тачанке славу и гордость Донбасса, Алешку

Стаханова, понятное дело, что при всех орденах и прочих шахтерских

регалиях. Человек он заметный, ростом повыше плененного будет, может, лично захочет золотые коронки ему посчитать. Если знатный

шахтер молоточком отбойным с душою приложится, то и плоскогубцы

окажутся здесь ни к чему. Еще доставишь в Разлив знаменитую нашу

колхозницу, Пашу Ангелину. Не забудь наказать, чтобы серп навостренный обязательно захватила, сердце вещает, работенка с серпом

впереди намечается. Пока ограничимся парой только этих героев, будет мало – подключим еще. Как порешат почетные труженики, к

какому придут соглашению, тому так и быть. Проявят любезность, об-наружат сочувствие к барыге Чумайсу, честью полного Георгиевского

кавалера клянусь, враз отпущу на все стороны. А коли нет, от имени

всего трудового народа пустим в расход. И это мое твердое, окончательное решение.

Петька даже взвизгнул от радости, потому что с утра комбинировал, искал подходящего повода наведаться в расположение.

На то имелись личные, очень уважительные причины. Не случайно

обыкновенно владеющему собой ординарцу не получилось скрыть

восторг от представившейся оказии покинуть Разлив и осуществить

свои тайные замыслы.

Еще с вечера Петьке стуканули, что известный в дивизии куцепалый разведчик потянул у кого-то из штабных ротозеев хрустящий

английской кожи планшет. Трудно найти более подходящий товар для

выкройки модной дамской обувки, чем такой вожделенный трофей.

Ординарец и мерки давно уже заготовил из ловко точеных Аниных

цыпочек, чтобы при случае справить заказ у лучшего в дивизии ко-жевенного мастера. Не всякому сапожнику можно доверить такие

деликатные формы. Сегодня в обед с коричневым глянцем планшет

выставлялся на банк в конюшне четвертой сотни, куда приглашались

183

охочие к фарту ребята, можно сказать без сомнения – элита всей революции. Петька загодя обзавелся нераскрытой картежной колодой, не забыл посидеть над ней перед трудной игрой и оставалось только

улизнуть от беспокойных поручений комдива. А здесь прямо с утра, что называется, карты в руки поперли.

– Ты чему так обрадовался? – заподозрил неладное ушлый

Чапай. – Я тебя не болтаться в войска посылаю, задание командирское

выполнить поручил. Если разведка опять донесет, что в пивнушке со

всякой шпаной прохлаждался, строго, без всяких скидок на дружбу

спрошу. Давно уже собираюсь в ближайшем своем окружении кадровую чистку серьезно устроить. Тебя это тоже касается, никто ведь не

знает за командира, кто у него первый на личном, худом, счету. Так

что, готовься, навряд ли пройдешь это трудное испытание.

– Василий Иванович, ну как вы себе представляете меня в

пивнушке со всякой шпаной? – с показушной обидой развел руками

далеко не простак ординарец. – Самых верных соратников по чем

зря обижаете, если на то уж пошло, пускай Кашкет за героями труда

отправляется, а я лучше долговязую контру постерегу. Не исключено, что рапорт в отставку вечерком настрочу, – зачем же мне ожидать, пока вы кадровую чистку устроите.

– Ты, Петька, на слабо меня не бери, не первый день повстре-чались. Пулей садись на коня и чтобы к обеду был здесь. А рапортом

никого не пугай, сам бумагу тебе вечерком поднесу и чернильную

ручку с вечным пером обязательно предоставлю.

По тому, как Чапай поднес к глазу перевернутый бинокль и

принялся в отдаленной перспективе рассматривать пленного, стало

понятно, что никаких новых распоряжений уже не последует.

Ординарец опрометью стартанул из Разлива. В одно касание

взлетел на своего рысака, гонявшего хвостом у коновязи назойливых

мух, всадил ему шпоры, только пыль куревой завилась над аллюро-вым следом. У самой опушки метнул радостный взгляд на обожаемого командира, махнул на прощание рукой и полоснул нагайкой по

мускулистому крупу огневого коня.

184

Рыжая шельма между тем, дождавшись когда Кашкет отлучится

по хозяйским делам, предпринял попытку привлечь на свою сторону

хранившего суровое молчание Чапая. Оставшись наедине с легендарным комдивом, крайне легкомысленно было терять понапрасну

драгоценное время. «Попытка не пытка», – решил про себя Чумайс и

тут же начал выписывать вологодские кружева.

– Пить очень сильно мне хочется, чаю бы заварить приказали

своему денщику, ведь я же еще не осужденный, – жалостливо залепетал плененный. – Зачем же подвергать страданиям человека раньше

положенного срока, как-то не совсем по-христиански у вас получается. Я бы советовал не торопиться делать поспешные выводы, еще неизвестно чем вся эта свистопляска закончится. Согласитесь, не очень-то умно устраивать скандал и комедию, когда вопрос касается такой

деликатной материи, как свой интерес. Никто ведь толком не знает, в

какую сторону развернут орудия на крейсере новые предводители.

После этих не очень двусмысленных слов Чумайс кинул кон-трольный взгляд на сидящего супротив командира, чтобы цепким

глазком оценить ответную реакцию.

Непроницаемо, как неприступный хоккейный вратарь, сидел

на скамейке Василий Иванович. Ни единой эмоции не читалось на

медальном портрете великого воина. Тем не менее проходимца не

смутила безответная гримаса Чапая, и он как ни в чем не бывало продолжил заплетать хитроумные кружева.

– Будет вам, Василий Иванович, – заворковал заметно оживив-шийся пленник и подмигнул обеими щетинками рыжих ресниц. –

Хотите, по дружбе, Саяно-Шушенскую красавицу как с пенька отвалю.

Места дивные, там сам Владимир Ильич на зайца ходил. А жерех, а

судак такой зимой на мормышку берет, что хоть лебедкой из лунок

вываживай. Между прочим, подобной грандиозной плотины во всем

мире не строили, насмерть стоять будет. Питерские рабочие со знаком качества силовые агрегаты для станции соорудили, делать уже

ничего до конца жизни никому не придется, успевай только показа-ния с приборов снимать да денежки за бугор на счета выписывать.

185

Хорошая фабрика по добыче электричества, лучше чем печатный

станок по выпуску ассигнаций работает. Не надо тебе ни бумаги, ни

краски, никаких посторонних расходов – все просто как, в армии: солдат спит, а служба идет. Я, еще когда гвоздиками в подземных переходах промышлял, окончательно убедился, что денег всегда больше там, где результатов труда простым глазом не видно. Толи еще

будет, скоро начнем нанатехнологией заниматься – вот где размах, вот где раздолье, там даже в микроскоп при солнечном свете ни хера

не рассмотришь.

Василий Иванович сурово выслушал ловко состряпанную за-мануху отпетого проходимца и не враз определился с ответом. Он, кряхтя, лениво нагнулся, поднял с земли березовую суховатую ве-точку и принялся ковырять ею в курительной трубке. Долго не спеша

ковырял, о чем-то своем размышлял, ухмылялся и вот заключил

хладнокровно:

– Знаю я ваши саяно-шушенские заморочки. Поди, растащили, разграбили все подчистую, не сегодня-завтра валиться начнут.

Дурилка цветочная, обвести вокруг пальца боевого командира

решил, мои героические заслуги в одной упряжке со своим крохо-борством повязать вознамерился? Должен тебя огорчить: на этот раз

увильнуть от ответа ни за что не получится. Сам мараться не стану, но под суд пролетариев обязательно подведу. К тому же комарье в

Саянах уж больно кусачее. Если понадобится, я и здесь, на Урале, какую-нибудь мельницу на старость себе потихонечку сгоношу.

В конюшне четвертой сотни, тем временем, чапаевский ординарец отчаянно резался картами в модную у красноармейцев «буру».

Против предназначенного на выкройку туфель планшета Петька

поставил серебряные с гравированной крышкой часы, на которые

куцепалый разведчик положил глаз еще в прошлой игре. Сражаться

условились до пяти партий – кто первым наберет пять заготовленных

спичек, тот и забирает с кона призы.

Куцепалый картежник заметно нервничал, снова и снова

требовал от ординарца месить карточную колоду, ведь уже три

186

ненавистные спички лежали на Петькиной стороне. Еще две прои-гранные партии – и прощай английского хрома скрипучий планшет

вместе с надеждой завладеть старинной серебряной луковицей.

– Пара немазаных, – озлобленно предложил сопернику зажав-ший куцыми пальцами три карты разведчик.

– Не пойдет, – по-турецки подобрав под себя на походной койке

сильные ноги, отклонил рискованный выход знающий толк в карточной игре ординарец.

– Тогда козырный марьяжик лови, – и куцепалый вывалил на

засвет даму червей с королем.

Петька невозмутимо накрыл их козырными десяткой с тузом и

едва ли не как приговор твердо объявил: «Партия!»

Четвертая ненавистная спичка неумолимо легла на Петькиной

стороне, и еще больше занервничал куцепалый соперник. Оставался, быть может, последний замес, и поэтому перед сдачей разведчик для

фарта потребовал: «Вскрой».

Петька по правилам вскрыл перед сдачей козырную масть и

ловко разбросал для игры по три карты. Очень медленно, потрясы-вая руками, ординарец начал раздвигать выпавшую ему сдачу. Три

трефовые масти поочередно засветились на вскрытых углах, и счаст-ливчик с криком «бура!», вывалил на засветку картишки. Вывалил и

накрыл своей железной рукой лежащий на кровати заветный планшет. Разведчик накрыл кобуру револьвера. Долго сидели, пристально

смотря друг другу в глаза, два известных в дивизии головореза, никто

не хотел уступать. Однако игра есть игра, и куцепалый предложил

ординарцу: «Согласен, давай разойдемся, но только до следующего

раза».

Удачно и, главное дело, ловко управившись с карточным выходом в конюшне четвертой сотни, Петька бойко шагал через торговую

площадь города Лбищенска. Притороченный к поясу английской

кожи хрустящий планшет сопровождал пеший ход ординарца при-ятным похлопыванием по играющей мускулом правой ляжке. Прямо

187

на выходе из базара он дружески поприветствовал Фурмановскую

секретаршу Люсьену, которая по случаю воскресного дня сидела на

низенькой табуреточке и торговала калеными семечками. Барышня

предусмотрительно сменила красную косынку на оренбургский

бабий платок, который еще резче подчеркивал нестерпимо яркие

Люськины губы, успешно соперничающие с цветом алой зари коммунизма. Покупателей возле заядлой торговки не было ни души, потому что в прошлый базар она явно перебрала с хитрым донышком

мерного стакана, и полная революционного гнева Люсьена щелкала

масленичные семечки, брезгливо плюхая лузгой прямо на мостовую.

Не пойму, чего этим сволочам не хватает, – шипело вне себя от

злости лучезарное приложение замполита, провожая презритель-ным взглядом каждого проходящего мимо несостоявшегося покупателя. – Следующий раз на сковородку обязательно подолью конской

мочи, пускай засранцы подавятся. Еще для этих придурков я обязана

с Фурмановым за коммунизм хлопотать.

– Приветствую тружеников идеологического фронта, – геройски

козырнул боевой подруге светящийся радостью Петька и зачерпнул

прямо из ведерца горсть еще теплых семечек. Тут же взял на зубок

одно ядрышко, щелкнул его и участливо заметил:

– Я давно уже размышляю, если бы с красными бубушками на-учиться подсолнух выращивать, наверняка бойчее торговля пошла

бы. Тебе надо срочно с Ванькой Мичуриным состыковаться, тот только и рыскает по дивизии, сутками на пролет высматривает, где бы

натворить в природе чудес. А ну как получится вырастить семечки в

форме пятиконечной звезды, да чтобы величиной с лошадиное копыто. Сколько можно по старинке мелким зерном промышлять.

– Ты давай проваливай, нечего умничать, – взъерепенилась

Люська, – сегодня ни единого стакана не продала, и без тебе волки под

сердцем клыками скребут. Фурманов с Чапаем твоим чешут языком

по чем зря, будто бесплатно жратву в коммунизме начнут раздавать, вот и замерла в голодухе дивизия, как в гипнозе, все ожидают манны

небесной. Дмитрий Андреевич, между прочим, очень не рекомендует

188

Гоголя на ночь читать. Потому что у писателя галушки сами в рот ве-реницей запрыгивают, не надо даже трудиться жевать. Будь моя воля, я бы быстренько всех накормила. Тачку в зубы и поехали на Колыму

ананасы выращивать. Анке не забудь на ушко шепнуть, пусть ко мне

в гости вечерком забегает, я для нее к свадьбе заграничные духи по

случаю прикупила. Запах такой, что лаской за всю ночь не насытишь-ся, будешь тянуться к любимой как завороженный.

– Мне и без заморских духов родная невеста мила, – небрежно отреагировал Петька, – однако просьбу передам обязательно. А

теперь, извини, Чапай и минуты не оставляет в резерве, грузит под

самые ноздри. Для меня проще трех языков в плен привести, нежели

с командирскими поручениями по дивизии шастать.

Ординарец по-офицерски прищелкнул хромовым сапогом

и, набирая ход, прямиком направился в сапожную мастерскую.

Выигранный в картишки пахнущий дорогущей кожей планшет при

внимательном рассмотрении материалом оказался отменным, поэтому подвенечные туфли обещались получиться на славу.

Между прочим, красным директором и непревзойденным соз-дателем обувных шедевров в центральной сапожной мастерской нес

почетную службу, получивший заметное должностное повышение, шахтерский забойщик Алеша Стаханов, а его-то как раз и полагалось

доставить в Разлив по просьбе комдива. Таким образом, все складывалось одно к одному - и котлеты «что надо», и мухи целехоньки.

Возглавляемое знаменитым горняком обувное производство

располагалась в подвальном помещении бывшей духовной семинарии, приспособленной по нынешним революционным временам

под дом пионеров. На верхних этажах с утра до ночи упражнялись в

медных сигналах молодые горнисты, соперничая с барабанной дро-бью, торжественными клятвами и огневыми речевками. При таком

патриотическом сопровождении, склонившимся над стальными сапожными лапами мастерам и подмастерьям работать приходилось с

заткнутыми ватой ушами и переговариваться, в случае необходимости, на заметно повышенной громкости.

189

– Приветствую ударников обувного фронта, – нарисовался полным ростом в низких сводах подвального помещения, до тошноты

пропахшего резиновым клеем и товарной кожей, лихой ординарец.

Отгороженные от внешнего мира спасительной ватой, артель-щики продолжали не отрываясь колдовать над сапожными лапами.

Мало того что никто не ответил на приветствие, никто даже головы

не поднял, не удостоил взглядом вошедшего. Поэтому Петька с некоторым недоумением, однако же довольно решительно проследовал

в отдельную комнатушку красного директора. При этом выразил в

душе солидарность с Люськиным деловым настроением: «Будь моя

воля, я бы всю эту артель загнал куда-нибудь на Колыму ананасы

выращивать».

Бывший герой антрацита, застигнутый врасплох без стука

ввалившимся в дверь ординарцем, суетливо принялся сгребать в

консервную банку рассыпанную на закройном столе серебряную мелочь. Несколько мелких монеток предательски прошмыгнули мимо

жестянки и звякнули о каменный пол с издевательской громкостью.

«Вот принесло, скотину, – подумал про себя Алеша Стаханов, –

теперь разнесет по всей дивизии сплетни про мои сбережения, чего

доброго – до контрразведки слухи дойдут». Тем не менее шахтерский

забойщик выдавил из себя счастливую физиономию, поприветствовал командирского фаворита и учтиво поинтересовался:

– С чем пожаловали, дорогой наш Петро Елисеевич?

– Дельце у меня к вам имеется, товарищ Стаханов, – диплома-тично повел разговор ординарец. – Туфли для Аннушки свадебные

желаю соорудить. В связи с этим личным подарком самого командарма, скрепя сердце, приходится жертвовать. – И Петька отстегнул от

пояса новенький, с глянцевым отливом английской кожи планшет.

Вопреки ожиданиям Петьки, предъявленный им для прямого

ознакомления английский товар не произвел на сведущего в коже-венных тонкостях специалиста подобающего эффекта. Дело в том, что

именно эту кожаную штуковину уже трижды приносили в сапожную

190

мастерскую на предмет выкройки модельной обувки. Последним

захаживал доктор из центрального госпиталя, по прозвищу Халиф, и

тоже душевно рассказывал, что получил дорогущий планшет в награду от товарища Фрунзе. Вот только запамятовал, награду получил за

микстуру от затяжного поноса или за удачно подобранную мозольную

мазь. То, что вещица была с биографией, ничуть не смутило генерального закройщика фасонных туфлей, напротив, сердечно порадовало

за возможность ломануть неслабую цену. Заказ автоматом включал

поправку за эксклюзивность происхождения щегольского товара и

нежелательность широкой огласки.

– Матерьялец, доложу вам, что надо, – принялся мять в руках

скрипучий планшет по самое не хочу любезный Стаханов, – сразу

видно заморских кровей. Я, Петро Елисеевич, планшетик этот своими

руками вечерком на лекала аккуратненько покрою, от любопытных

глазенок подальше. Подарки, они ведь всякие бывают, а мы люди

друг для друга совсем не чужие. Где-то я чего-то не досмотрю, не замечу, где-то вы, так, глядишь, рядышком до коммунизма благополучно и дошкандыбаем. Пожалуйте мерочки от Анкиных ножечек; слово

партейца даю, через пару деньков про планшетик этот никто и не

вспомнит. А туфли стачаем такие, что еще не одну свадьбу пропляшут, не одну годовщину революции переживут.

– До чего же приятно иметь дело с понимающим в жизни толк

человеком, – удовлетворенно заметил ординарец и бережно извлек

из кармана штанов сложенную осьмушкой газету, на которой лома-ной линией был отмечен Аннушкин след. – Мне бы хотелось туфельки

справить на тонких шнурочках и с маленьким кованым каблучком, чтобы невеста, плясунья моя, искры из мостовой вышибала. За ценой

не гонюсь, выполняйте заказ по самому высокому классу, для свадьбы ничего не жалею. Надеюсь, и вы не откажете гостем почетным

пожаловать к нам. А визит мой к вам не только с заказом туфлей для

невесты повязан. Велено мне, сами понимаете, лично Чапаем прямо

сейчас доставить в Разлив самых почетных героев труда, для участия

в особом мероприятии. А кто же, как не Паша Ангелина и Алеша

Стаханов, на весь мир отличились геройским трудом, кто может с

191

вами по выездке тракторов и по добыче угля состязаться. Одним словом, все прочие хлопоты побоку и немедля выступаем в поход, нам в

конюшне уже снаряжают тачанку из лучших штабных рысаков.

По счастью, и знаменитая Паша Ангелина несла почетную вахту

здесь же поблизости. Соборную церковь, которая сиротливо торчала

во главе опустевшей базарной площади, находчивые революционеры ловко приспособили под «машинно-тракторную станцию», что на

суконном партийном языке означает МТС. А красным директором в

ней торжественно назначили прославленную трактористку.

Первым делом, по распоряжению знатного директора, в помещении навели армейский порядок. Бочки с керосином накатили

штабелями в алтаре, прямо под стеной, где живописно восседает на

небесном троне Спас Вседержитель, и прорубали в стене небольшое

окно, разумеется, прямо напротив дырки в заборе. Ответственность

за сохранность дефицитного топлива единогласно возложили на

партийного активиста и свекра Паши Ангелиной, который отличался

редкой смекалкой красиво увязывать в единую технологическую це-почку керосин, оконце в стене и дырку в заборе.

Война, как говорится, оставалась войной, но жизнь в дивизии

протекала своим чередом, и бойцы регулярно запаливали по вечерам керогазы и упрямо стряпали в ведерных кастрюлях похожую на

клейстер семейную похлебку. В связи с чем регулярно, под ночным

покровом, подкрадывались с пустыми бутылями через дырку в заборе к алтарному оконцу горюче-смазочного хранилища. Порожняя

склянка, вместе с рублевыми купюрами, молча опускалась в приветливое оконце и, заметно прибавившая в весе, словно по волшебству, выныривала обратно с плотно закупоренной пробкой.

Соседи не без оснований шептались, что Паша периодически

устраивает для свекра домашнюю профилактическую порку, но про-сторный свой дом, не торопясь, перекрыла листовой оцинкованной

жестью и поставила кирпичный забор, в безветренную погоду предательски попахивающий моторным горючим. Таким образом, ди-ректорство на МТС частично компенсировало потери драгоценного

192

здоровья в прошедших битвах за рекордные урожаи.

Прокатиться на тачанке в Разлив долго уговаривать трактористку никому не пришлось. Она, как баба-яга на метлу, в один прыжок

залетела в тачанку, прикрыла соломкой навостренный как бритва

лунообразный крестьянский серпок и собственноручно полоснула

вожжами коней. По мощенной брусчаткой базарной площади дро-бью сыпанули копыта.

На полном скаку экипаж залетел в известный всякому красноармейцу командирский Разлив, и ординарец, в крутом вираже, осадил завалившихся на крупы коней, едва не вывалив к центральному

пеньку долгожданных героев труда.

Василий Иванович неподдельно обрадовался приезду почетных гостей. Он выскочил, бряцая саблей, из-за стола и принялся

лично приветствовать крепким рукопожатием каждого из прибывших ударников трудового фронта.

– До чего же рад видеть вас, дорогой наш кормилец, Паша

Ангелина, как поживают керосиновые самоходные кони? Всякий раз, лишь только сажусь обедать к столу, с благодарностью вспоминаю

Ваши мозолистые руки. Вот уж воистину «Хлеб наш насущный», – рас-сыпаясь в любезностях встретил комдив легендарную трактористку.

Плененный Чумайс, как только заметил сверкнувший на сол-нышке серп, непроизвольно наложил распутанные перед приездом

ударников руки на свои детородные прелести, хорошо памятуя на-родную присказку, что с крестьянским серпом шутки действительно

плохи.

– А вам как рад, дорогой товарищ Стаханов, – переключился

в сердечном приветствии командир на добытчика антрацитового

уголька. – Как делишки с любимым в дивизии антрацитом, Донбасс

ведь не погонит на гора порожняк? Мы с комиссаром почти каждый

день напоминаем бойцам, как вы социалистическую норму в четырнадцать раз по геройски превысили. Не зря сам Владимир Ильич не

слабее Карла Маркса сказал, что уголь является настоящим хлебом

193

промышленности. Выходит, что это вы с Ангелиной Пашей на свои

плечи взвалили заботы по дислокации личного состава у дверей

коммунизма.

Сразу же обратив внимание, что знатный шахтер приперся в

Разлив с отбойным молотком на плече, Чумайс окончательно за-грустил, у него даже слегка засвербело в промежности. Шансовый

инструментарий приезжих гостей показался плененному не очень

приветливым. Неровен час, встреча закончится натуральным чле-новредительством, и фармазонщик, не дожидаясь беды, отчаянно

двинул в атаку.

– Извините, что вмешиваюсь, – подал на удивление уверенный

голос Чумайс, – но какая-то нелепая постановка вопроса у вас получается. Что означает превысить установленную норму? Норма, она

потому и называется нормой, что ее строго придерживаться следует. Мы же не одеваем сапоги семьдесят пятого размера, когда наша

норма размер сорок третий. Если горняк утверждает, что перевыпол-нил норму в четырнадцать раз, он или шутит, или сознательно вводит

руководство дивизии в заблуждение. Не мне вас учить, что любое

нарушение принятых норм приводит только к хаосу в народном хозяйстве, а то и прямо к падению власти трудящихся.

Нос у Алексея Стаханова, постоянно красный от систематиче-ского недопивания, налился вдруг таким багрянцем, что с ним спокойно можно было опускаться в забой заместо керосиновой шахтерской лампады.

– Да что ж это за контра такая, – заревел в бешенстве чемпион

угольного фронта, – да я же лично на глазах всей шахты, собственными руками сто две тонны чистейшего антрацита наколупал. Да я

сейчас же отбойным молотком в муку эту рыжую падлу передолбаю!

– Об вашем отбойном молотке мы потом как-нибудь потолкуем, но все же хочу я понять, – невозмутимо отреагировал Чумайс. – У вас

что же молоток в четырнадцать раз тяжелее был или лопата в четырнадцать раз длиннее, чем у других забойщиков на шахтах Донбасса?

Прямо Гулливерия какая-то получается. Представьте на минуту, что

194

у вас все вдруг сделается в четырнадцать раз большим, чем у других

нормальных людей. Да с вами, уверяю, родная жена перестанет дело

иметь. Вы как-то остепенитесь, перейдите на нормальные человеческие мерки.

Здесь уже не выдержал сам Василий Иванович, весь затрясся от

гнева, подскочил к распоясавшемуся Чумайсу и заорал клокочущим

голосом:

– Ты это брось, сволочь, перестань перед заслуженными людьми дуру ломать. У тебя денег в миллион раз больше, чем у любого из

нас, и ничего, поди не дюже страдаешь, не торопишься переходить

к нормальным человеческим меркам. Только запомни: одно дело –

украсть много больше и совсем иное дело – быть первым в бою или

ударником в тяжком труде. Люди, не щадя своих сил, геройски иша-чили на благо дивизии, ты же, подлец, паразитом прожил всю жизнь и

теперь позволяешь нагло издеваться над знаменитым шахтером. На

какое же снисхождение ты можешь рассчитывать от приглашенных

почетных людей?

У Алексея Стаханова после жарких перебранок прямо на глазах

у всех присутствующих конвульсивно задергались щеки. Неожиданно

он начал торопливо хватать губами воздух, как выброшенный на

берег карась, и принялся, теряя равновесие, бессильно клониться

набок. Петька с командиром вовремя подхватили его и на руках

оттащили в тенек под сосну. Распахнули ворот холщевой рубахи, прыснули в лицо холодной водой и, убедившись, что дышит, что жив

знаменитый шахтер, передали на попечение подоспевшему денщику, а сами вернулись обратно к пеньку. Командир грозно посмотрел на

рыжего, доживающего последние минуты проходимца и молча уселся на лавку, положив руку на плечи Паши Ангелиной.

– А я вам вот что без обиды скажу, Василий Иванович, – не уни-мался Чумайс, – такому передовику, как ваш орденоносный Стаханов, пусть хоть он и приморился немного, известный автопромышленник

Форд и к воротам завода на сто верст не позволит приблизиться. На

хорошо отлаженном производстве нет места шустрилам и выскочкам, 195

они только делу вредят, сбивают работу большого конвейера. Вы же, когда поднимаете эскадроны в атаку, строго караете, если какой-нибудь всадник нарушит порядок в строю. Так же и нарушителей дис-циплины труда, не признающих принятых норм, не в красные директора, а на каторжные работы отправлять полагается, там свою дурь

пусть выказывают.

– Может, и меня на каторгу отправить положено за то, что я дни и

ночи из трактора не вылезала? – размахивая серпом, покатила бочку

Паша Ангелина. – Я же из-за таких вот сволочей бабьего счастья не

ведала, насквозь солярой пропитана, до сей поры соседская детво-ра в спину керосинкой вонючей с издевкой зовут. Вот и дождалась

благодарности за весь мой бессонный героический труд. Интересно, а что бы ты жрал без меня, рыжая сволочь, чем требуху набивал ненасытную? По твоей гладкой роже безошибочно видно, что пожрать

ты совсем не дурак. Думаю, Алешка Стаханов меньше в забое угля

нарубал, чем ты черной икорки да с хлебушком беленьким слопал.

Мы без тебя, как без сраных штанов, до коммунизма дотопаем, ты же, скотина, с голоду подохнешь без нас.

Чумайс, однако, со спокойной невозмутимостью высказал

предположение, что для приличной женщины гораздо полезней не

по пашне на тракторе гонки устраивать, а дома детворой заниматься да за мужем с любовью смотреть. И вообще выразил убеждение, что в иных благополучных дивизиях прекрасно и без трактористок

обходятся, доверяют это дело в мужские надежные руки. Все же приятней, когда от собственной женушки пахнет домашним борщом и

печеными булками, нежели дизельным топливом. Последним заявле-нием рыжая каналья окончательно вывела из себя непревзойденную

укротительницу керосиновых коней. Чапай на всякий случай даже

присмотрел местечко для нее в тени под сосной.

– Вы что же хотите сказать, что все наши героические пятилетки

мы напрасно трудились, зря не щадили намозоленных рук? – едва

владея собой, спотыкающимся голосом, при выпадающих из стацио-нарных орбит ошалевших очах, поинтересовалась Паша Ангелина. –

Может, я и на свет народилась напрасно, разве только для того, чтобы

196

такая мерзость, как ты, надругалась над моим честным трудом? И

сколько еще должно продолжаться это неслыханное издевательство?

– Да почему же напрасно родились и что вы такое городите, –

искренне засокрушался Чумайс. – Все, что вы героически наработали

своим бескорыстным трудом, теперь в самый раз для хороших людей

пригодилось и служит довольно исправно. Сами судите, ребята

яхтами свежими обзавелись, пляжи песчаные на Лазурном берегу

прикупили. Мы всегда с большой благодарностью вспоминаем про

вас. Но, как я понимаю, вы свое получили сполна. Вспомните восторг

пятилеток, вспомните счастье осмысленно прожитых лет, когда не

грозит сжечь позор за бесцельно потраченные годы. Вы же все за-калились, как сталь, вам не очень с руки, должно быть, рядиться в

золотые оковы капитализма? Каждый должен уметь делать в жизни

свой выбор. Вот вы забавлялись игрой в строительство коммунизма, дозвольте теперь и нам игрой в капитализм самую малость, хоть

чуток поразвлечься.

Тут взбесился не на шутку Чапай, выскочил из-за стола, левой

рукой вцепился в бинокль, правой ухватился за шашку и, играя жел-ваками, огласил свой непреклонный вердикт:

– Вот подлец. Я для чего пригласил вас, товарищи? Не тебе, Паша, объяснять, какою ценой достались народу богатства дивизии.

А вот эта белогвардейская контра растащила заводы и фабрики по

своим безразмерным карманам и оставила весь личный состав в

дураках. От вас хотел получить добрый совет, как поступить с этой

гадостью. Может, заключить по чести какое-нибудь справедливое

соглашение, чтобы поделился, ворюга, с бойцами своими доходами.

Теперь убедился решительно: с пленной сволочью негоже заключать

никаких мировых соглашений, шлепну мерзавца из собственного на-гана и шашку поганить не стану. Свисни, Петруха, сейчас же Кашкета, пускай яму возле помойки копает.

Под занавес командирского негодования в глубоком кармане его габардиновых галифе прозвучала музыкальная заставка

«Смело товарищи в ногу». Никаких сомнений быть не могло – звонил

197

командарм, лично Михаил Васильевич Фрунзе. Резвым аллюром про-бежав по всему списку незакрытых проблем, Чапай сфокусировался

на самом узком, воистину предательском месте.

Дело в том, что дивизия хронически недопоставляла поредев-ших числом православных священников в почетную группу паломников, на зимнюю заготовку дровишек. О чем неоднократно ставилось

на вид не только товарищу Фурманову, но и самому комдиву Чапаю.

Все паломники каким-то непостижимым образом исчезали на широких сибирских просторах, как капли дождя в пустынях Синая, не

подавая, хотя бы в молитвах, малейших признаков жизни. Фурманов

заверял любопытного протоиерея Наума, что православным священникам больно уж нравится на сибирском раздолье и никто не изъ-являет желания возвращаться обратно домой. Дело дошло до того, что благочинный то ли по недомыслию, то ли от зависти притащил

комиссару список, в котором под первым номером поставил себя

самого. Дмитрий Андреевич посмотрел на одуревшего протоиерея

таким уничтожающим взглядом, что тот со скоростью скачущего от

Святого Духа сатаны вычеркнул свою фамилию из привилегирован-ных чемпионских рядов.

Между тем звонок от командарма Фрунзе вполне мог иметь и

секретное содержание – на фронте всегда могут развернуться нео-жиданные военные действия. Поэтому Василий Иванович предусмотрительно дистанцировался от центрального пенька, отошел на

известное расстояние и по всей форме доложился:

– Слушаю вас, товарищ командарм, всегда готов к выполнению

любого задания!

За столом слышны были только скупые обрывки ответов Чапая.

Можно было примерно догадываться, что речь идет о наличии бое-припасов, о заготовке фуража и рытье паутины окопов. Потом разговор перешел в житейскую плоскость, похоже, не забыли про баб и еще

про какие-то вызвавшие здоровый смех милые глупости. Но как это

часто бывает, даже у самых важных людей за праздниками наступают

серые будни, и по тому, как Чапай подтянулся, нахлобучил папаху, 198

ощетинил усы, не трудно было догадаться, что беседа перешла в

деловое, серьезное русло. После короткого прослушивания Василий

Иванович четко отрапортовал: «Здесь, у меня, товарищ командарм».

Следом подтянулся как-то очень уж строго, еще глубже нахлобучил папаху, еще жестче ощетинил усы и четко доложился: «Так точно, сидим здесь, чаек попиваем, по-партийному ведем товарищескую

беседу».

Опять через паузу, Чапай начал нервически теребить свой бинокль, с чем-то хаотически соглашаться, благодарить за звонок и в

конце сообщил: «Хорошо, сейчас с удовольствием передам».

Комдив, глядя куда-то в сторону, где над дальней кромкой

леса в вольном полете кружил соколок, отнюдь не командирской

поступью приковылял к центральному пеньку. И со словами «Это вас, уважаемый Анатолий Варфоломеевич», уронив не единожды смо-тревшие смерти в лицо глаза, передал трубку Чумайсу.

Рыжий чертяка, не изображая никаких человеческих эмоций

на своей конопатой физиономии, ловко подхватил услужливо подан-ный мобильный телефон и как ни в чем ни бывало, практически на

равных, сообщил командарму: «Все в порядке, Михаил Васильевич.

Скоро буду, обождите немного. Без меня, пожалуйста, не начинайте».

Никогда еще, сколько существует под звездным небом Разлив, не было такой тишины и конфуза, как после состоявшегося разговора между Чумайсом и командармом Фрунзе. Даже когда уходили в

небытие динозавры, даже в то беспощадно суровое время, весело

чирикали воробьи и квакали в мутной воде зеленые жабы. Здесь же

ощущение было такое, что наступил полный Армагеддон, оконча-тельный конец света.

– Чего приуныли, друзья? – нарушил гробовое молчание пу-стившийся в бесстыжий кураж преобразившийся фармазонщик.

– Может, и вправду чайку хлебанем на дорожку, душевно завершим

нашу теплую встречу? Скоро вам ваучеры подвезут, заживете на

полную катушку, еще благодарить меня будете. Надо же делать хоть

199

маленькие перекуры в погоне за коммунизмом, подметки в дороге

чинить и сверяться по розе ветров с марксистской теорией.

– На полную катушку – это как? – зашевелила разинутым в долгом оцепенении ртом, словно выпадая из трактора, знаменитая Паша

Ангелина. – Это когда нас всех намотают, а потом станут веревки

сучить?

– Все наоборот, все наоборот, дорогая Керосина Ангелиевна,

– успокоил с любезной улыбкой трактористку Чумайс. – Это когда

мы вас сначала хорошенько засучим, чтобы вы потом легко на ка-тушки наматывались. Серпок ведь крестьянский не случайно с собой

прихватили. Может, прошлись бы в тенек под сосенку, укоротили гор-няку хозяйство его беспокойное, чтобы не мешало в забое по нормам

уголек для дивизии колупать.

– Это что же такое творится, – истерически завизжала, не совладав с собою, насмерть оскорбленная королева пшеничных полей.

Щеки ее затряслись, как совсем недавно у Алексея Стаханова. Так же

начала хватать ртом свежий воздух, будто выброшенный на песчаный

берег карась, и, теряя равновесие, стала валиться набок. Вовремя

подхваченную сильными мужскими руками Ангелину поволокли в

тенек под сосну отпаивать холодной водицей и, при необходимости, мостить на загривок голодных пиявок.

Благополучно разобравшись с ударниками трудового фронта, Чапай, как будто кидаясь в кавалерийскую сечу, скомандовал Петьке:

– Лучших коней! Без заминки! И смотри у меня! Анатолия

Варфоломеевича доставишь по месту назначения быстрее, чем на

четырехмоторном аэроплане. На дорогу, за шалашом в погребке, баночку с черной икоркой возьмешь – от комдива почетные гости

не убывают без добрых гостинцев. Пускай в главном штабе наперед

знают, что Чапаевская дивизия не подкачает, не только в смертельном бою, но и в подарках для лучших товарищей.

Петька во мгновение ока рванул к коновязи снаряжать для

скоростного броска экипаж. Сам пересмотрел, потянул на разрыв

200

конскую упряжь, проверил подковы у бьющих копытом землю коней.

Для надежности попробовал на люфт колеса тачанки и, убедившись, что все ступицы под завязку заправлены дегтем, удовлетворенный, одним толчком левой ноги по-щегольски вознесся на скамью

ездового.

Оставшись с глазу на глаз, Василий Иванович не преминул подбросить Чумайсу заманчивое предложение:

– Может, выберемся как-нибудь на рыбалочку, в Шушенское

больно уж хочется, очень тянет наведаться к памятным революционерам местам. Сам Владимир Ильич завещал, что там жереха бой на

заре изумительный.

– Напоминаю, комарье там уж больно кусачее, – ехидно заметил

Чумайс.

И ни с кем не попрощавшись, прямо-таки на английский манер, рыжим дьяволом заскочил в разворачиваемую Петькой экипирован-ную тачанку.

201

ГлАВА дЕВяТАя

Небо над Разливом заволокло угрюмыми, наполненными до

самых краев проливными тучами. Все явственней давал знать о себе

предгрозовой свежий ветер, с запахом грядущего дождя, с привкусом поднятой пыли и чащобной прелости. Забеспокоился потревоженный лес, заволновался таинственными скрипучими звуками, словно приготавливаясь со всеми своими обитателями к принятию

живительной небесной влаги. Чапаевские гости, рекордсмены труда, отпоенные холодной водицей и расслабленные сеансом спаситель-ных пиявок, всегда про запас хранящихся у Кашкета в стеклянной

банке на голодном пайке, понурив головы, сидели за центральным

пеньком.

– Однако дождичек совсем проливной на нас надвигается, – суетливо обратил внимание на предстоящий разгул стихии Чапаев. –

Комиссар наш не устает перед грозой повторять, что пару дождичков

в маю – и агрономы как в раю. Чаем, как всегда, хотел вас попотчевать, но, видно, не судьба, и дождичек, и настроение, по правде говоря, не очень теперь компанейское. Не все у нас в дивизии на большевистский лад пока получается, был бы жив Владимир Ильич, многое в

жизни личного состава сложилось бы совсем по-другому. Но не сметь

сомневаться, товарищи, ведь рабоче-крестьянская власть рано или

поздно одержит свой верх. Пролетарская революция еще не закончилась, мы еще не озвучили свое последнее слово. Мы еще организуем

круизы на советских баржах по ленинским местам. Сибирь большая, места для всех хватит. Жалко, что Петька умчался с тачанкой, а то с

ветерком доставил бы вас в расположение. Но вы по тропинке, прямиком через лес, по скорой дорожке и сами не заметите, как дома

окажетесь.

Гости, неумело скрывающие душевное разочарование по

результатам несостоявшегося судилища, без лишних слов и неу-местного энтузиазма уныло поднялись из-за стола. Поочередно

поручкались с легендарным комдивом, по традиции обменялись

202

интернациональным победительным жестом с зажатым у плеча кулаком и потопали восвояси по лесной извилистой дорожке.

Ни раскаты зловещего грома, ни первые крупные капли дождя

не могли разогнать безнадегу, что волчьей хваткой вцепилась

им в горло и не давала надежды на продых, хоть на малый глоток

торжества коммунизма. Не знали, не понимали, конечно, они, что

коммунизмом как раз и был их исступленный нечеловеческий труд.

Этот дурман оголтелой работы, как способ проживания мелькающих

дней, без должной награды за труд, может, и был, и являлся ярчайшей

вершиной их советского житья-бытья. И это тоже извечная драма, никогда не решенный вопрос: что дороже для благодушного человека, что способно приносить наибольшее удовлетворение – давать или

брать? Казалось бы, проще всего единовременно давая и брать, но

тогда не получится испытать величайший восторг, полное к жизни

презрение.

Долго сидел за омытым грозою пеньком насквозь промокший

Василий Иванович. Он даже не обратил внимания, как из небесного

корыта окатило Разлив шрапнельной россыпью града, как остервенело хлестали его по щекам тугие ветви холодных дождевых струй. И

все сидел, прямо смотрел перед собой ничего не видящим внутренним взором, пробираемый мелкой дрожью от внезапного ненастья

и невыразимой внутренней стужи. Бесполезной оказалась серая ка-ракулевая бурка, которую предусмотрительно доставил денщик еще

при начале потопа и которая теперь оплывшим мокрым квачом рас-пласталась на залитой дождевою водою скамейке. Едва ли и Анкины

теплые груди способны были в эту годину глубокой печали отогнать

от сердца лютую сердечную стынь.

– Командир, – в который раз уже из сухого шалаша голосом

заботливой няньки тоскливо отозвался Кашкет, – ведь наверняка

заболеете, неровен час чахотку прихватите, было бы из-за чего над

собой измываться. На кой черт сдались вам все эти электростанции

и ленинский план, чтобы осчастливить ими неблагодарное человечество. Давайте лучше на балалайке для вас что-нибудь для души

поиграю.

203

Когда озноб перешел в состояние зубодробильной трясучки, Василий Иванович тяжело стащил с себя доверху залитые дождем

сапоги, поочередно вытрусил из них вездесущую воду и, не оборачиваясь, побросал в сторону шалаша, предвидя наперед, что стерегу-щий Кашкет тотчас подхватит и начнет приводить их в порядок. Такая

же участь постигла и габардиновые галифе, из которых еще в начале

дождя был предусмотрительно эвакуирован мобильный телефон.

Неожиданно Чапай, в мокрых семейных трусах и прилипшей к

груди гимнастерке, выскочил одним прыжком на центральный пенек, резко выхватил из чехла кавалерийскую шашку, сделал пару отчаян-ных с просвистом махов и стремительно загородил в ножны клинок.

Буйную его, открытую всяким ветрам шишковатую голову, в который

раз за последнее время, пронзила гнетущая мысль о невозможности

принципиально изменить что-либо в окружающем мире. Что лишало

положительного смысла и его собственную жизнь, и суровую до безобразия революционную борьбу. Однако в закаленном бесконечными

боями командирском сердце оставались непоколебимая ответственность, долг перед близкими, перед однополчанами, перед памятью

погибших товарищей, наконец. И Чапаев, будто после отобравшей

все силы безжалостной сечи, трудно держась на босых с синеватыми

прожилками ногах, направился к командирскому шалашу.

В незамысловатом лесном жилище примирительно пахло нежностью сена, благоуханием сушеного разнотравья, пестрыми пучка-ми развешанного Кашкетом под камышовой кровлей. Не только на

случай нечаянных хворей, но и просто для заварочных ароматов.

Молча разделся легендарный комдив донага, укутался в запасную, Анкой пошитую теплую бурку, и также ни слова не обронив, погрузился в сладкое, врачующее тревожную душу забытьё.

В ушах послышался далекий перезвон колокольчиков хрусталя – верный спутник несущейся в неизвестность дороги. Замелькали

верстовые столбы, полустанки, и вот прямо перед собой он увидел

добродушное лицо убиенного Николая Романова, который мягко

трепал его за плечо и ласково говорил: «Василий, вставай, пора на

работу».

204

Чапаев со всей ясностью осознавал, что подобная встреча могла

состояться где угодно, но только не на Земле. Стало быть, Господь, не

предупредив, принял решение отозвать его навеки к себе. «Все-таки

поступил он не совсем по-приятельски, – подумал Чапай, – мог бы, конечно, заранее подсказать, чтобы и по службе, и в семье сделать

последние распоряжения». Но не было страха, не было ни капли печали, не было положенной в таком случае жалости об оставленных

людях. Почему-то не возникло естественного любопытства, не появилось желания прикинуть в уме, разобраться, что ожидает теперь

впереди, какими сюрпризами встретит Создатель. То, что жизнь пока

не закончилась, вселяло некоторый оптимизм, но зачем, почему она

не закончилась, абсолютно не интересовало комдива.

– На работу, так на работу, – покорно согласился Василий

Иванович и так же, как все находящиеся в просторной военной мужской казарме, стал обряжаться в новую зеленую робу, услужливо

поданную Николаем Вторым в протянутой руке. И покрой комбинезона, и размер мягких тапочек – все на удивление ладно совпадало

со статью комдива, и даже маленькая гребеночка для прически усов

обнаружилась в потаенном нагрудном кармане. Более того, драгоценный мобильный телефон, подарок товарища Фрунзе, тоже благополучно оказался при нем. Внутренний голос настойчиво шептал

на ушко Чапаю, что с телефоном ни в коем случае не стоит на людях

светиться, хотя бы до той поры, пока не опробует связь с заветным

девятизначным абонентом.

Где-то вдали, сквозь долготу расстояний и толщу переборок, по-корабельному ударила вахтенная рында, и одетые в зеленые

комбинезоны товарищи, молча толпясь у выходных дверей, стали

скоренько выталкиваться на дежурное построение. Вместе со всеми, увлекаемый потоком людей, комдив пробирался по сложным переходам и лабиринтам со ступенчатыми маршами и скользящими спу-сками, пока наконец не оказался на геометрическом плацу верхней

палубы огромного космического скорохода, очертания носовой и

кормовой части которого едва улавливались в синеве фосфориче-ского неба. Два носовых мощных прожектора прорезали для лайнера

205

космический путь, небольшой третий фонарь на самом кончике верхней мачты сварочным светом сигналил морзянку для идущих на

встречных курсах кораблей.

Экипаж скорохода по-военному быстро справился с построением, и даже Василий Иванович с бывшим царем нашли себе место

в расчетном строю. «Сейчас, наверное, заставят присягу принять,

– подумал Чапай. – Интересно, как у них здесь относятся к новобранцам, дедовщиной не травят? Клятв никаких даже под смертельной

угрозой не собираюсь давать, пока сам не пойму, чем они на корабле

занимаются».

И вот откуда-то с верхней рубки послышалась усиленная ре-продуктором команда: «Романов, доставьте новичка к капитану, всему личному составу приказываю организованно разойтись по

служебным постам. В добрый путь, дорогие товарищи».

– Не дрейфь, Василий, – участливо ободрил комдива торопливо идущий впереди Николай Александрович. – Вспомни, на сопках

Маньчжурии и не такое случалось. Капитаном на нашем космическом

лайнере несет почетную вахту прославленный адмирал Нельсон, прекрасный флотоводец и герой бесчисленных морских баталий.

Человек он, как я уже убедился, безупречно справедливый, настоящей матросской закалки, ты обязательно найдешь с ним общий язык.

Наверняка, он вполне осведомлен о твоих боевых заслугах и, быть

может, как знаменитого командира, сразу назначит баранов пасти.

– Скажешь тоже, каких еще на хер баранов, – вылупив глаза, заерепенился уязвленный по самолюбию комдив, – я терпеть издевательств даже от адмирала не стану, не для того полным Георгиевским

кавалером закончил империалистическую войну и в гражданскую

капелевцам скучать не давал. И что это за корабль непутевый у вас?

На нем, выходит, и поля есть, и реки, раз баранов разводите, может

даже и жабы зеленые есть? То-то комбинезоны у всей команды мне

сразу показались подозрительно знакомого цвета.

– Нет на нашем корабле, Василий, ни рек, ни озер, и жаб тобой

презираемых тоже здесь нет. Неужели ты еще не прозрел – это же

206

командирский диспетчерский лайнер. За нами закреплена пара десятков звездных галактик, вот мы и дрейфуем, помаленьку присма-триваем, если честно сказать, обслуживаем их. Я, до визита в благо-словенный Разлив, проживал на одной из планет созвездия Спелых

Бамбуков. Теперь повышение вышло, переселили сюда, мою гальюны

на двенадцатой палубе, где располагаются астрономы и скрипичных

дел мастера из славного итальянского местечка Кремона. Честно

признаюсь, служба на Спелых Бамбуках была мрачноватой. В нашем

краснознаменном колхозе «Тихие Заводи» занимались зачисткой

грехов у вновь прибывшей публики. Постоянное кипячение вонючей

смолы, каленье жаровен – все это входило в мои непосредственные

обязанности. Но более всего досаждали крики и вопли обрабаты-ваемых грешников. Такого насмотрелся против собственной воли, такого наслушался, что случись заново оказаться на родимой Земле, ни секунды не медля, заточил бы себя в жесточайшую схиму.

– А подолгу хоть жарить или в смоле кипятить приходилось? – с

нескрываемым интересом полюбопытствовал Чапай. – Я не думаю, что подобная процедура могла занимать много времени. Сколько

адских мучений может выдержать тленная плоть?

– Да уж не менее четырех-пяти дней, пока до нужной кондиции

не доводили. Хорошую кашу в русской печи часами томить полагается, а здесь грехи человеческие выжигать, крепкая работенка для

кочегара, уйму дровишек пропалишь, до седьмого пота намаешься.

– Я все понял, – радостно воспрянул духом комдив, – жарят

не просто, чтобы издохли, но обязательно в угли превратились, как

сушеные кизяки, которые у кашеваров под эскадронными казанами

горят. По правде говоря, для белогвардейской сволочи это вполне

подходящая обработка, никаких дров не надо жалеть.

– Почему же обязательно, чтобы издохли или в угли обра-тились, – искренне выразил недоумение благородный Николай

Александрович. Мы ведь на страже жизни стоим, ничего созданного

Творцом не истребляем. Кому же придет в голову преступная мысль

посягать на истребление нетленных душ. Спустя положенный срок

207

вилами перекладываем грешников из раскаленных жаровен в котлы

с кипящей смолой и терпеливо варить начинаем. Опять же не меньше

пяти-шести дней добросовестного кипячения.

– И все же, что потом, до каких пор эта канитель продолжается?

Чем заканчивается кипячение в бурлящей смоле, какие следом пред-лагаются радости, что еще может оказаться страшнее пройденных

испытаний?

– А ничем не заканчивается, – ответил царь, – снова жарить

приходится, и так до тех пор, пока очищающийся грешник не скуко-жится, не усохнет до размеров обыкновенного таракана. Ты думаешь, почему тараканы такие коричневые, как запеченные груши? А вот

когда рыжих зверюг наберется достаточная гвардия, запаковываем

их в фанерные ящики и благополучно спроваживаем на Землю, совести да ума набираться. Я полагаю, любой таракан был в свое время

таким же, как и мы, человеком, но не оправдал высоких надежд и

получил в «Тихих Заводях» заслуженное оформление. Конечно, жестокое наказание, но ведь силком никто за уши в жаровню не тащит, каждому предоставляется возможность строить светлую, с наградой

ко спасению жизнь.

– Так выходит, что наша рыжая сволочь, Чумайс, снова возвернется в дивизию и будет паскудить на Анкиной кухне. Я бы все-таки

предпочел распрощаться с ним навсегда, без напоминаний о прошлом. Не вижу смысла продолжать эту гадость воспитывать, проще

новенького мальчонку молодым супругам склепать.

– Ты же знаешь, Василий, надежда умирает последней. Милость

Создателя не знает границ. Он терпелив и заботлив, неустанно на-деется, что какое-нибудь полезное дело совершит на Земле даже

презираемый тобой таракан и поднимется на очередную ступень

совершенства. Может, сделается городским воробьем или все той же

озерной жабой - путь наверх никому не заказан.

– Не очень-то я понимаю ваши порядки, – пряча насмешку, отреагировал по-военному быстро соображавший Чапай, – однако

скажи, где могут предложить мне баранов пасти, я что-то не вижу

208

здесь подходящего места.

– Во-первых, не предложат, Василий, а просто пошлют. Конечно, не так, как у тебя это в прошлой жизни легко получалось. И заметь, такая удача может случиться только при очень фартовом раскладе. А

насчет рек и полей не стоит печалиться, здесь такие планеты, такие

красавицы среди них попадаются, что ваши альпийские луга скучнейшей тундрой покажутся. У всех передвижников вместе взятых недостанет холстов и фантазий запечатлеть щедроты Творца.

Поднявшись по крутым маршевым сходням к дверям капитанской рубки, Николай Александрович украдкой трижды сплюнул

через левое плечо, торопливо наложил на себя крестное знамение

и негромко постучал костяшками аристократической царской руки.

Дверь медленно, без скрипа отворилась, и едва переступив порог, Василий Иванович вместе со своим проводником очутился на рулевом капитанском мостике.

Прямо по центру командирской рубки, на небольшом возвы-шении, за сверкающим медью в розе ветров компасом, сидел знаменитый адмирал Нельсон. Сидел в золоченом наподобие царского

седалища кресле, с подзорной трубой на коленях и начатой бутылкой

пепси-колы в старческой руке. Неподалеку от капитанского кресла

вахту нес рулевой за внушительных размеров лакированным штурва-лом – как полагается, с одной деревянной ногой и черешневой курительной трубкой в щербатых зубах. Удивительно, что на капитанском

мостике такой огромной космической субмарины не было никаких

сложных навигационных приборов, полностью отсутствовала вспо-могательная электронная техника, только морской компас и рогатый

штурвал старинного образца из красного дерева. Панорамный обзор

с верхней рубки открывался фантастический. Корабль дрейфовал в

межзвездной тиши с поразительной поступательной скоростью. Все

космическое население мироздания: пылающие светила, планеты, астероиды, болиды – проплывало мимо окон капитанской рубки, вращаясь и оставляя за собой траверсный след.

– Обратите внимание, – сказал надтреснутым голосом, не

209

оборачиваясь к вошедшим, адмирал Нельсон, – сейчас по правому

борту мы проходим мимо любопытной планеты, на которой прячется

бедолага Адам. Уважаемый дружище Джон Сильвер, – дал указание

адмирал рулевому, – просигнализируйте стапельным прожектором

любезному праотцу сообщение, что хватит ему валять дурака – первородные грехи его давно уже прощены. При желании, он давно уже

может подобрать на свой вкус название для этой планеты и теперь

уже не из ребра, а из чего-нибудь более существенного вылепить по

сердцу спутницу жизни и клепать всем на радость здоровых детишек. На обратном курсе обязательно будем делать у этой твердыни

швартовку, поговорим с праотцом по душам и отведаем знаменитых

антоновских яблочек. – В довершение Нельсон приставил к глазу

окуляр подзорной трубы, на которой золотыми латинскими буквами

было начертано имя «Galileo», и внимательно рассмотрел плывущую

мимо, обжитую Адамом планету.

– Что же вы незваными гостями стоите у порога, господа, про-ходите смелее, будем знакомиться, – сказал, поднимаясь из кресла, пожилой адмирал. По-стариковски прямо торча в пояснице и волоча

одетые в шерстяные валенки ноги, он подошел к дорогому резному

буфету. Отворил инкрустированную с хрустальным оконцем барную

дверку и достал начатую склянку ямайского рома. Также неспешно

поставил на серебряный поднос три золоченые чарки и наполнил их

благородной рукой.

– Выпьем, друзья, за наше знакомство, – предложил адмирал

и первым пригубил крепкий флибустьерский напиток. – Пейте без

смущения, господа. Воистину, глоток чистого ямайского рома не

принесет вам вреда. Многие годы эта бутылка пролежала на дне

Средиземного моря, в глубокой безмолвной тиши. Злые духи в ней

давно уже упокоились, только нежность сахарного тростника и запах

южных ветров да еще тепло заботливых рук виноделов чудесным букетом окрасят вам настроение.

Василий Иванович хотел было для форса чуть-чуть повыпен-дриваться и заявить, что на дух не переносит спиртного, но увидев, как лихо расправился со своей чаркой царь Николай, тоже опрокинул

210

рюмашку. Ром и в самом деле оказался хорош, достаточно крепок, с

волнующим ароматом пиратских сокровищ. Этот ни с чем не срав-нимый аромат фантастическим образом вызвал из залежей памяти

командира напоминание о тяжелых боях в Августовских лесах неприятельской Пруссии. Дело было в Первую мировую войну, когда он с

десятком промышлявших казаков отбил генеральский обоз и в нем

обнаружилась дюжина бутылок старинной купорки. Казаки тогда по

достоинству оценили трофейный напиток – похоже, то был настоящий ямайский ром.

– С вами, Николай Александрович, мы достаточно тесно знакомы, – заметил с доброй улыбкой адмирал, – боцман постоянно

отмечает ваше безупречное прилежание на ответственной службе.

До чего же все рады, что вы наконец обрели достойное приложение

своих недюжинных сил. И про вас, дорогой Василий Иванович, я

премного наслышан, давненько уже на наш космический скороход не

направлялись толковые боевые командиры. Не густо, во все времена, появлялись на просторах матушки нашей Земли заслуживающие

внимания полководцы. Мне уже дважды звонили про вас, ходатай-ствовали, рекомендовали учесть боевые заслуги и определить на

приметное место. Нам в женскую баню истопник из ответственных

людей до зарезу нужен, вот руководство предлагает вашу кандида-туру. Вы человек военный, организованный, кому, как не вам, следить

за порядком в женской купальне. Очень рассчитываю на ваш бесцен-ный опыт и способность управлять азартным коллективом.

Василий Иванович по-шустренькому прикинул для себя, что

нечего Бога напрасно гневить, удача и на сей раз улыбнулась ему, поэтому без долгих раздумий с благодарностью принял заманчивое

предложение. Выразил уверенность, что не подведет, использует

весь свой боевой опыт и справится с любым, самым рискованным

заданием.

– Вот и славненько, – заключил, потирая руки, удовлетворенный

адмирал. – Осваивайтесь на новеньком месте, присматривайтесь, у

руководства по поводу вас далеко идущие планы. Мне уже на покой

по-стариковскому хочется, очень требуется на капитанский мостик

211

выдающийся полководец. Может быть, через десяток веков займете

это почетное кресло, примите из моих рук и подзорную трубу, при-надлежавшую некогда самому Галилею. А пока не смею задерживать

вас, господа. Сопроводите, Николай Александрович, героического

комдива к нашему корабельному фельдшеру, пускай проведет необходимые профилактические мероприятия.

На том адмирал развернулся и плюхнулся в свое капитанское

кресло, давая знать посетителям, что аудиенция завершена. А при-ставленная к единственному глазу Нельсона смотровая труба как бы

положила незримый барьер.

– Я что-то не совсем понимаю, – признался по выходу из рулевой рубки Василий Иванович, – на кой черт мне понадобился ваш

корабельный фельдшер? Со здоровьем у меня все в порядке, после

последнего ранения прошло уже не менее года, рога могу быку своротить. Давай не пойдем в лазарет, лучше рванем прямиком на рабочее место. Мне, если честно признаться, ни разу еще не приходилось

бывать в женской бане. Не скажу, что самое для меня подходящее

место, но все же лучше, чем чистить гальюны из-под всякой обожрав-шейся задницы. Почему бы и Вам не похлопотать о более серьезной

работе, негоже, хоть и бывшему императору, в чужом дерьме ковыряться, не царское это дело.

И вот кто бы чего не выдумывал, но место все же красит, обла-гораживает человека. Превосходство смотрителя бани над чистиль-щиком общественного туалета враз обнаружилось по осанке, по учи-тельному тону Чапая. Тем не менее Николай, не теряя достоинства, объявил:

– Здесь, Василий, все как в армии и приказы командования не

обсуждаются. К фельдшеру явиться придется обязательно, в про-тивном случае можно и на губу залететь. Ты уж поверь, это окажется

гораздо неприятней моей непыльной работы, даже не хочу огорчать

тебя мыслями о такой перспективе. Однако меня другое тревожит: сердцем чую, кастрировать тебя могут в больничных покоях. Служба

такая выпала, техника безопасности требует. Чикнут с наркозом, 212

даже глазом моргнуть не успеешь, специалисты по этой части у нас

будь здоров. Но голос командирский немного просядет, а он душу

мне греет больше всего, до слез напоминает смотровые парады в

Царицыне.

– То есть как это кастрировать, – вполоборота начал заводиться

Чапай, – я им что, кролик ушастый подопытный? На кой хер мне их

баня сдалась и вся эта бабская тряхомудия. Скорей жаровни в аду

соглашусь дни и ночи топить, чем в евнухи по доброй воле отправиться. Ни в какой лазарет не пойду, поворачиваем к одноглазому

недотепе, пускай отменяет свой дурацкий приказ. Это ему мужское

хозяйство уже ни к чему, а я не собираюсь на дембель идти, далеко не

до конца еще отстрелялся.

Василий Иванович натурально включил заднюю и потащил

Романова за руку в обратный ход. Император с неожиданной твердостью застопорил движение и со всей убедительностью заявил:

– Ты напрасно ерепенишься, дружище, на корабле своих решений командование никогда не меняет, да и яйца тебе здесь совсем

ни к чему. На космическом лайнере много чего делать умеют, но раз-множаться не просто запрещено, здесь любой член экипажа навсегда

лишен способности выполнять подобное предназначение. Это удел

землян, воистину их неизбывное превосходство, может потому они и

вызывают зависть богов. Заниматься кроличьей любовью в качестве

приятного развлечения в наших условиях, ты запомни, не придет

тебе в голову. Так что не стоит жалеть по-пустому за яйцами, тебе же

самому спокойнее будет.

У Чапая на сердце сделалось нестерпимо тоскливо. Выворачивая

душу, помянулись Анкины статуарные телесные прелести, роскош-ное ее женское лоно и минуты победного торжества, особенно остро

ощущаемого после бурных любовных экстазов. Это сладостное состояние сопоставимо разве что с легкостью гарцевания на взмылен-ном скакуне впереди боевых порядков лихих эскадронов. И теперь в

одночасье ему предстояло навсегда лишиться возможности ощущать

свое первородное мужское лидерство. Забавно, нет слов, потереться

213

среди баб в теплой купальне, но какой в этом смысл, если фельдшер

положит кранты его боевым резервам. Это все равно что наган без патронов или ржавеющий бронепоезд на невозвратно запасном пути.

Оставалась, быть может, последняя надежда, последний на удачу

шанс. Следовало каким-нибудь хитроумным способом избавиться от

докучливого Николая Романова и позвонить кому следует. Все-таки

есть обязательства приятельской дружбы, Создатель не должен оказаться скотиной, Ему-то проще всего отменить экзекуцию.

– Знаешь, Николашенька, – принялся хитрить Василий Иванович,

– мне бы по нужде куда-нибудь сбегать. Я вчера огурцов с молоком

не по делу натрескался, не шутейно, гляжу, подпирает, помоги уеди-ниться где-нибудь в положенном месте. Люблю посидеть в тишине, заодно и поразмышлять о своей предстоящей незавидной доле.

– Нет ничего проще, – с готовностью подставить другу надежное

плечо отозвался Николай, – давай махнем на двенадцатую палубу, где мое рабочее место, и там преспокойненько справимся со своими

проблемами. Мне, кстати, и самому наведаться туда не мешало бы, приглянуть хозяйским глазком, все ли в порядке на службе. Я, знаете

ли, привык держать доверенный пост под личным контролем.

С юношеской легкостью проскакав по крутым переходам и

трапам, приятели оказались на двенадцатой палубе космического

скорохода. Перед изумленным взором Чапая, во всю длину субмарины, раскинулась раздольная улица, по обеим сторонам которой

располагались уютные мастерские ремесленного люда. На каждом

фронтоне отдельной мастерской красовалась рекламная вывеска

с изображением какого-нибудь музыкального инструмента. Здесь

можно было увидеть всевозможные цитры, гитары, гармоники, но

более всего впечатляло обилие представителей семейства смыч-ковых инструментов – от самых маленьких детских скрипочек до

необъятных лакированных контрабасов.

На вывеске, всегда большими буквами, сообщалось имя мастера, сосредоточенно работающего за светлым в переплетах окном.

Здесь продолжали творить великие итальянские корифеи Сториони

214

или Бергонци. Они мирно соседствовали с полузабытыми тульскими

и вологодскими умельцами музыкального цеха. Отовсюду доноси-лись мелодические переборы настраиваемых инструментов, как

перед выступлением большого симфонического оркестра, и явственно пахло отделочными политурами и свежей древесной стружкой.

Некоторые мастера по-дружески приветствовали бывшего императора, торопливо влекущего за собой несколько растерявшегося

Василия Ивановича. Иногда Николай останавливался и сам подходил

к отворенному окну, участливо интересовался настроением, успеха-ми в творчестве и желал всего самого лучшего. Одному гитарному

мастеру по фамилии Соколовский передал запечатанное в почтовом

конверте письмо.

Между прочим, ремесленная улица называлась Шоссе

Энтузиастов – об этом уведомляли небольшие адресные таблички, симметрично прикрепленные на углах обитых сосновой шалевкой

стен. Приятно для глаза было видеть патрульные группы матросов, несколько раз уже повстречавшихся им на пути. Одетые в широкие

клеша и черные бушлаты, с красной повязкой на левой руке, эти

стражи порядка надежно вписывались в общий корабельный пейзаж. У Василия Ивановича даже сердце от тоски защемило, до того

захотелось вернуться обратно в дивизию, которая в сравнении с

безупречной стерильностью Шоссе Энтузиастов вспоминалась как

нескончаемое гуляй-поле.

Так пройдя примерно километра полтора под несмолкающие

обрывки настроечных мелодий и дружеские приветствия приятелей

Николая Романова, они оказались возле до боли знакомого дощатого

сооружения. От традиционного летнего сортира эта деревянная кон-струкция отличалась значительно большими размерами, внутри нее

приветливо располагалась череда круглых, видавших всякие виды

отверстий. Невозможно было даже предположить, что на такой уникальной субмарине могут оказаться самые захолустные подсобные

удобства практически времен динозавров.

– Вот и добрались, Василий, располагайся на выбор, любое

отверстие тебе уступлю, – с жестом щедрого сеятеля предложил

215

комдиву радостный царь, – и я с тобой за компанию малость присяду, вместе оно всегда веселей.

– Честно говоря, я надеялся, что у вас здесь, как в штабе у Фрунзе, кабины отдельные, рукомойники, сушки, масса всяких удобств для

ухода за телом. У нас даже деревенские мужики постепенно начинают

переходить на фаянсовые ватерклозеты. Все-таки не очень понятны

многие ваши причуды, по-моему, вы ерундой занимаетесь.

– Это ты зря, дорогой друг Василий, – отклонил возражение

император, – вы в дивизии привыкли обращаться с природой по-хам-ски, все только жуете, глотаете, ничего приличного не возвращая взамен. Ты должен помнить, что у нас автономное плавание, замкнутый

цикл, следовательно, на учете любая капля полезных отходов. Все это

добро я аккуратненько собираю внизу, внимательно раскладываю по

разным сортам и отношу на четвертую женскую палубу. Там сырье

подвергается специальной обработке и поступает на камбуз для

приготовления пищи. Сегодня на обед обещали пельмени подать, ты

даже не представляешь, из чего они слеплены. Но пальчики обли-жешь, бьюсь об заклад, станешь даже добавку просить.

Деваться было некуда. Василий Иванович расстегнул фирмен-ный комбинезон, откинул задний клапан, и как только присел на

корточки, драгоценный мобильный телефон предательски юркнул в

сортирное очко и шлепнулся внизу обо что-то подозрительно мягкое. В жизни комдива были не только героические победы, не раз

приходилось отступать в боях, терпеть поражения, но никогда, даже

во времена самых сокрушительных неудач, душа его не испытывала

такую горечь и муку, как в эту роковую минуту, сидя на очке в сортире грандиозного космического скорохода.

Дальнейшее пребывание в позе нераспустившегося лотоса

потеряло всякий практический смысл, но Чапаев все сидел с поник-шей головой, обдумывая горькую свою не испитую чашу. Николай

Александрович несколько раз уже выходил на улицу, снова загляды-вал в нужник и никак не мог взять в толк, чего его приятель высижи-вает, медлит зачем.

216

Обыкновенно все военные аналитики единогласно отмечают

недюжинные способности Василия Ивановича находить выходы из

самых тупиковых ситуаций. Вот и теперь, спустя пару часов упрямо-го сидения на корточках, в его мозгах созрела смелая спасительная

комбинация. Комдив со счастливой физиономией вихрем выскочил

на улицу, заключил в объятия опешившего царя и сделал более чем

неожиданное предложение:

– Больно служба понравилась мне твоя, Николаша. Не мог бы ты

договориться на сегодняшний день с адмиралом, чтобы я подсобил

маленько тебе. А уж завтра, как договаривались, отправлюсь сам в

лазарет, не стану перечить, пускай чикают.

– На денек оно можно попробовать, – согласился царь Николай,

– но только работать под моим руководством – боюсь, пересортицу

сделаешь. Учиться никому никогда не заказано, тем более что долгая

жизнь впереди. Не исключено, что когда-нибудь выйдешь на повышение и тебе доверят мое почетное место, вот и пригодятся полезные

навыки.

Николай Александрович, поразмыслив самую малость, подошел

к одному из ближайших дежурных телефонов, которые в изобилии

были развешаны на стенах домов вдоль всей перспективы улицы.

Он достал из внутреннего кармана спецовки голубенькую записную

книжечку, открыл ее на искомой странице и словно на мясорубке

вертанул боковую телефонную ручку. Коммутатор ответил незамедлительно, и Романов попросил соединить его с нужным абонентом.

Разговор поначалу складывался непросто – по всей видимости, порядки на субмарине соблюдались действительно строго. Но все-таки

по результатам беседы лицо Николая осенила улыбка удовлетворения, и он радостно сообщил Чапаю, что с большим сопротивлением

получил разрешение поработать сегодня вдвоем над сортировкой

полуфабрикатов из-под двенадцатой палубы.

Василий Иванович настоял не терять понапрасну времени и

немедленно приступить к исполнению служебных обязанностей.

Рабочее место Николая Романова по техническим причинам

217

располагалось на палубу ниже, и они в приподнятом настроении, буквально взявшись за руки, помчались туда без оглядки. Судя по

оформлению служебного поста, императора следовало отнести к

категории людей исключительно обстоятельных. Повсюду на стенах

висели графики с производственными показателями. Некоторые

графики походили на зубастые пасти акул, некоторые напоминали

«девятый вал» Айвазовского. Сырья в помещении накопилось достаточно. Пересчитав по порядку наваленные кучи, комдив без труда

взял на заметку самую для него драгоценную и тотчас же схватился

за лопату.

– Не стоит горячку пороть, Василий – урезонил азартного со-ртировщика Николай, – давай для начала чайку с леденцами отведаем, а потом, помолившись, возьмемся и за работу. Видишь, у меня

в уголке маленький столик стоит, присаживайся, сейчас подключу

кипятильник.

Император с придворной изысканностью сервировал чайный

прибор, заварил липовый цвет, тонко пробивающийся сквозь общий

производственный запах, и лично поворочал серебряной ложечкой в

расписной фарфоровой чашке комдива. Как обыкновенно случается

за русским чаепитием, приятели расслабились и незаметно погрузи-лись в душеспасительную беседу.

– Ты для чего это, Николаша, от престола отрекся? – задал

императору давно уже мучавший его вопрос полный Георгиевский

кавалер. – Это же надо, по собственной воле подобную дурость

сморозить. Наверное, вот здесь, на служебном посту, не раз и не два

вспоминал про былую роскошь царских палат. Вот уж, воистину, «из

князей в грязи» по самые уши угодил. Я тебе доложу на такое стремительное преображение не у каждого Гоголя хватит фантазии.

– А что же, по-твоему, оставалось мне делать, как следовало

поступать после позорно проигранной Мировой, а до этого еще

и Японской войны. Победоносная Россия таких поражений даже

своим императорам не прощает. Это только ваши комиссары считают, что революцию совершили большевики, тогда как она сделалась

218

неизбежной расплатой за поражение власти в великой войне. Сказать

по правде, Василий, вот здесь на сортировке сырья мне живется гораздо покойней, нежели на престоле Российской империи. Детишек

жалко до слез, но о себе я ничуть не тужу. Мне адмирал обещал

встречу устроить с убиенным Алешей. Цесаревич, оказывается, на

секретной субмарине вахту несет, которая базируется на созвездии

Альфа Центавра. Может через несколько парсеков и свидимся, я по

случаю разжился коробкой шоколадных конфеток «Мишка на севе-ре», сыночек любил их до самозабвения.

После двух часов не очень обременительного труда, именно

в тот момент, когда Николай Александрович поволок на четвертую

женскую палубу первые ведра тщательно отсортированного полу-фабриката, у Чапая в кармане форменного комбинезона призывно

заиграл «Интернационал». Василий Иванович не был человеком

сентиментальным, но в эту минуту натурально подкатил к горлу

ком. Все-таки настоящая дружба проверяется поступками, и сегодня

Создатель показал себя с самой что ни есть положительной стороны.

Комдив, словно шашку из ножен, выхватил из кармана комбинезона мобильный телефон и, едва не переходя на истерический

крик, отозвался:

– Слушаю Вас, Отче наш. Вы даже не представляете, как я соску-чился за Вашим отеческим голосом, как ожидаю дружеского звонка.

Вот так живешь и не всегда понимаешь, кто на свете тебе всех дороже, за кого ты готов без раздумья собственную голову сложить.

– Обыкновенное дело, Василий, – как ни в чем не бывало ответил Создатель, – вы всегда начинаете вспоминать про Меня, когда

жареный гусь хорошенько прицелит и клюнет. Ты бы похвалился по

дружбе, как устроился на новом месте. Много неожиданного, наверное, открыл для себя. Сам теперь убедился, ничего здесь особенного, нормальная жизнь, только порядка, пожалуй, побольше, чем в твоей

непутевой дивизии. Честно скажи, немного серчаешь, что самовольно переселил тебя в наши пределы? Но ведь жизнь тогда и прекрасна, когда балует нас всякими неожиданностями.

219

– Не стану сочинять, что обрадовался нечаянному перемеще-нию, – признался Чапай, – однако ничего не поделаешь, придется

терпеть, начну приспосабливаться и к этой космической экзотике.

Я человек военный, с хорошей закалкой боевыми походами, найду

свое место в строю. С детства мечтал посвятить себя мореплаванию.

Конечно, не так это все представлялось, больше мечталось под пару-сом ходить, а здесь сплошные галактики и нагромождения тысячелетий. Правда, со службой не все пока ладится. Адмирал распорядился

вахту нести в женской бане, кочегаркой заведовать, и не предупредил, старый плут, что для этого с карманным бильярдом расстаться

положено. Может, в хозяйстве кочегару бубенчики и не пригодятся, но все одно почему-то обидно. Дело даже не в этом, все-таки хочется как-то поближе к моей главной профессии определиться. Лихой

кавалерии наверняка у вас нет, а вот пехота какая-никакая, полагаю, имеется. Согласен хоть рядовым с трехлинейкой наперевес, хоть

подразделением небольшим покомандовать

– Видишь ли, Василий, профессия твоя больно уж здесь бес-полезная, никто в наших пределах воевать не готовится. В отделе

кадров постоянно висят на доске объявления с предложением для

специалистов мирных профессий, спрос на них очень велик. Был бы

ты, скажем, хорошим сапожником или краснодеревцем оказался, с

трудоустройством не возникло бы ни малейших проблем. Даже не

представляю, куда можно определить на космическом скороходе

специалиста по истреблению полных жизни людей. Так и быть, если

невмоготу отказаться от детородных своих принадлежностей, попро-бую выхлопотать медицинскую должность, сам будешь новобранцам

яички оттяпывать.

– Отче наш, да на кой мне сдались чьи-то яйца, – в отчаянии

запротестовал комдив, – что Вы все время меня к ним пристегиваете.

Мне о них даже подумать противно. Лучше назначьте баранов пасти, к сельским работам я с детства привык, приложу все старания, не

подкачаю. За год увеличу поголовье в три раза.

– Такое впечатление, Василий, что ты только вчера на свет народился. Ведь баранов тоже охолащивать в кошаре придется. Какая

220

разница, кому ножичком яйца приходится чикать – баранам или

вновь прибывшим рекрутам. По-моему, ты просто капризничаешь, сам не знаешь, чего добиваешься. Мой тебе добрый совет: держись, как в бою – шашку долой и где «ваша не пропадала».

– Ради всего святого, умоляю, Отче наш, оставьте меня при

Николае Романове, буду прилежно сортировкой сырья заниматься.

Не скажу, что дело очень приятное, зато ни с чьими яйцами не придется возиться. Видно, свое я уже отвоевал, дайте спокойно пожить

напоследок.

– Не печалься, дружище, открою секрет: это я по-приятельски

переместил тебя в наши края в порядке экскурсии, на один лишь

денек, – неожиданно обрадовал комдива Создатель. – Надо же было

как-то продемонстрировать, что за приятные встречи ожидают вас

всех впереди, и, как знать, может, сам сделаешь полезные выводы.

Хотя я не очень рассчитываю на человеческое благоразумие и подозреваю, что оно на Земле совсем ни к чему. Хорошо, когда есть возможность проживать интересную жизнь по своему усмотрению, для

нас это важнее всего. Сейчас возвернешься обратно в дивизию, обо

всем, что случилось с тобой, ни гу-гу. Командир ты толковый, опера-тивную обстановку сам хорошо понимаешь. Отправляйся в прошлою

жизнь.

Очнулся Василий Иванович в жутком поту, в напрочь вымок-шей бурке, едва ли не такой, что сушилась на бельевой веревке поблизости от шалаша. На дворе вечерело, закатное солнце окрасило

горизонт и небо над ним широкой палитрой полыхающих зорь. В

эту минуту настолько желанным, родным и прекрасным показался

Разлив, что легендарный рубака, не стесняясь, уронил скупую слезу.

«Что же это было со мной, – подумал Чапай, – сон ли, какое-то

наваждение или в самом деле пришлось наведаться на другую сторону света и лично познакомиться с тем, что ожидает людей впереди?

И как теперь жить с этим свалившимся на голову знанием? Может, в

самом деле перестать валять дурака и по совету Николая Романова за-точиться в жесточайшую схиму? Еще не поздно неустанной молитвой

221

заслужить себе будущее в каком-нибудь милом местечке, чтобы не

сделаться потом тараканом или до скончания веков не ковыряться в

дерьме».

Долго еще лежал в шалаше притихший комдив, обуреваемый

напором неподдающихся простому решению человеческих дум.

222

ГлАВА дЕСяТАя

Уже денщик тихонечко занес и подвесил под потолком запален-ный керосиновый фонарь, неизвестно по какой причуде называемый

в народе «летучая мышь». Уже из леса начали доноситься первые звуки

ночной таинственной жизни, а Чапай все не поднимался, мучительно

соображал, какие выводы полагается сделать, как распорядиться

собой после недавней феерической экскурсии. Ведь удалось же как-то адмиралу Нельсону сохранить армейское положение и заступить

на почетную капитанскую должность в рулевой рубке космической

субмарины. Или тем же скрипичным и прочим музыкальным мастерам предоставили возможность продолжать заниматься любимым

своим ремеслом. Стало быть, существует нормальная возможность

совмещения земной человеческой деятельности с грядущей предвечностью. Наконец, не придя ни к какому положительному заключению, комдив вздохнул полной грудью, расправил усы и негромко

окликнул Кашкета.

Денщик, преданно отиравшийся неподалеку, тотчас подал свой

голос и тихонько, бочком пробрался в шалаш.

– Настроение нынче что-то паршивое, – пряча улыбку, заметил

Чапай, – сыграл бы что-нибудь для своего командира, давненько не

слышал твоей балалаечки.

– Уж и не знаю, как развеять вашу тоску, Василий Иванович.

Судя по всему, любимая наша рапсодия «С одесского кичмана» едва

ли придется ко времени, тут надо исполнить что-либо очень щемя-щее, тонко берущее за душу. К вам в последнее время трудно бывает

приладиться. Раньше я наперед узнавал любые желания своего командира, а теперь не могу, все мечтаете о чем-то никому непонят-ном. Такое впечатление, что каждый день к самому Карлу Марксу на

доклад собираетесь.

Кашкет бережно снял с камышовой стены шалаша подвешенную

за головку концертную балалайку и тщательно протер ее висевшим

223

рядышком полотенчиком. Поудобней уселся на своем топчане и принялся сосредоточенно подстраивать сердобольную трехструночку.

Пробные прикосновения, как одинокие капли дождя, украдкой впле-лись в звуковую палитру вечернего Разлива. Даже отдаленный жабий

переквак начал приобретать какую-то художественную осмыслен-ность в нарождающемся музыкальном калейдоскопе.

– Ты у меня все-таки однажды доболтаешься, определю я тебя

в передовые окопы на доклад к Карлу Марксу, вот там и сбацаешь «С

одесского кичмана», будут тебе и пряники с повидлом, и кофе с молоком. Много чего еще ожидает тебя, дурака, впереди, ты уж поверь

своему командиру. Наш Разлив еще таким раем покажется, белугой

завоешь при любом воспоминании о нем. А послушать сегодня мне

хочется романс из булгаковской «Белой гвардии», сколько можно

разную дрянь на своей балалайке наяривать. Есть что-то в белогвар-дейских грезах про белые акации и гроздья душистые от весны моей

юности. У нас под южным солнцем до одури в начале лета акации

цвели. А еще в семинарии поп, приехавший из Украины Закон Божий

читать, необыкновенно вкусно из цвета акаций варенье варил. Быть

может, он в Андреевской церкви служил, что неподалеку от дома

Турбиных расположена. Чудаковатый был поп, без поросячьего сала

даже в Великий пост не умел обходиться, трескал втихую, запираясь в

семинарском сортире. Мы, не будь дураками, пробуравили ножиком

дырку в доске и подловили его на горячем. Застигнутый в расплох

салоед, не торгуясь, пятерки нам по успеваемости ставил, боялся, чтобы архиерею про его шалости не доложили.

– Вы никак батюшкой, по младости лет, имели намерение сделаться, Василий Иванович? – изображая недоумение, будто впервые

слышит, поинтересовался Кашкет. – Представляю вас в бурке на лихом

скакуне и, как вы по алтарю, вокруг Святого престола, размахивая

кадилом, гарцуете. Видит Бог, православие в вашем лице потеряло

новоявленного Победоносца. Может, добьем капелевцев и вместе

махнем на приход? Я при вас хоть пономарем, хоть регентом готов

службу исправно нести, глядишь, и для себя, горемыки, постами с

молитвам отпущение грехов заслужу. Больно уж в раю повидаться с

224

брательником Ленина хочется.

Из разрозненных звуков, как из осколков драгоценного сосуда, сосредоточенный денщик начал лепить волшебный силуэт

прекрасной музыки. И вот уже в шалаше, заполняя Разлив мелодией

тончайшего рисунка, расцвел непревзойденный белогвардейский

романс. Все-таки непостижимое существо человек. Сколько раз в

своей фронтовой жизни легендарный комдив кромсал и крушил капелевских офицеров, а вот сейчас, так же самозабвенно и неистово, наслаждался благородством хрустальных их душ.

Выслушав до конца белогвардейский романс, Чапай выразил

глубокую признательность таланту исполнителя и как бы продолжил

прерванный разговор.

– Болтаешь, дуралей, что ни попадя, как бы жалеть потом не пришлось, – по-отечески предостерег исполнителя Василий Иванович. –

Времена такие приходят, что каждому бойцу хорошенько задуматься

следует, чем заниматься он станет после победы над капелевцами. Я

бы на твоем месте в артисты подался, здесь не может быть никакого

сомнения. Говорят, в Москве режиссер один замечательный объявился, по фамилии Станиславский, к вешалкам очень неравнодушный.

Вот бы тебя главным распорядителем вешалок взять и назначить, поди ни один крючок без дела не пустовал бы. Ну а если без шуток, скажи мне, что у нас в целом с искусством в дивизии происходит. Как

оно служит великому народному делу, как оправдывает надежды

революции.

– Ничего такого особенного с искусством в нашей дивизии не

происходит, – невозмутимо сообщил денщик, – все идет по заведенному распорядку. Композиторы сочиняют музыку, поэты, как им

полагается, пишут стихи, артисты играют на сценах спектакли. Те, которые революцию славят, в президиумах на собраниях сидят, а те, которые истину добывают, тоже, похоже, сидят, но писем любимым

не пишут. Попадаются отдельные умники, большей частью из тех, которые белокостной болезнью страдают, так они лыжи тихонько в

сторону капелевцев навострили, мечтают при их благородиях звезды

225

с неба хватать. Скатертью дорожка, как говорится. Фурманов, не будь

идиотом, распорядился в армейском клубе трехактный балет «Семен

Буденный» всем на зависть поставить. Может, и меня на заглавную

роль пригласит, я уже на всякий случай не бреюсь, усы для сходства

пушистые отпускаю.

При этом денщик зажмурил от предвкушаемого удовольствия

левый свой глаз и провел большим пальцем по едва наметившейся

щетинке будущих роскошных усов. Быть может, в эту минуту он увидел себя на мавзолейном подиуме, может даже, принимающим военный парад из чеканящих по брусчатке кованых армейских сапог.

– Правильно мыслишь, Кашкет, последнее время стал замечать, что в тебе прибавляется революционной закваски. Мы ведь почему

с беляками боремся, мы какую жизнь в дивизии наладить хотим? По

Марксу и по моему разумению, люди искусства призваны служить

своему народу. Именно служение рабочим и крестьянам должно сделаться при коммунизме главной задачей для творческого человека.

Василий Иванович с удовлетворением отметил про себя, что

уже полностью готов не хуже Фурманова заведовать политучебой не

только среди рядового, но и среди командного состава. Возникло приятное ощущение, будто он и сам причастен к написанию «Капитала».

– Удивительное дело, – своим чередом не сдавался своенрав-ный денщик, – хорошо помню, как убеленные сединами профессора

страстно призывали, заклинали студентов служить одному только

вечному искусству. Делали это, доложу вам, весьма убедительно, и, признаться, многие охотно верили им. Согласитесь, в призывах почтенных наставников был здравый смысл. Зачем же служить тому, кто

в твоих услугах, быть может, и не очень нуждается.

– Эх ты, недотепа, неправильно вас учили, совсем не по-революционному, – категорически запротестовал Чапай. – У тебя же есть голова на плечах, сам рассуди. Личный состав не покладая мозолистых

рук содержит служителей муз: кормит их, одевает, строит больницы, жилье. Вот за все это благодарное искусство и должно не оставаться

перед щедрым народом в долгу. Всегда справедливо ожидать, чтобы

226

на добро отвечали добром. Если я проявляю ежедневно заботу и

снабжаю ездовую кобылу неплохим фуражом, должна же и она отвечать благодарностью.

– Может, вы и правы, Василий Иванович, но сравнивать

Шекспира с вашей кобылой мне до сегодняшнего дня просто в голову не приходило. Мне кажется, что этого гениального человека

специально никто ничем не задабривал, не брал на свое попечение.

Он, как и все великие люди, щедрой душой расточал немеркнущие

плоды дарованного небом таланта. Может, оставить в покое и наших

пролетарских служителей муз, пускай порхают на воле, как птицы

небесные. Все-таки хорошо, когда никто никому ничем не обязан и не

требует друг от друга наград.

Василий Иванович, разумеется, не лишен был своих пред-ставлений о Вильяме Шекспире. И насчет перед сном помолиться с

Дездемоной, и по поводу «Убить или не убить» имел свои, опытом

Георгиевского кавалера выстраданные убеждения. Однако какое отношение имеют все эти гамлеты и датские короли к революционной

обстановке в дивизии, понимал с трудом. Поэтому деликатно подвел

разговор о проблемах искусства поближе к местным, доморощенным

повелителям муз.

– Дался тебе этот Шекспир, зачем нам нужны чужие кумиры, давай лучше о своих писателях поговорим. Наша дивизия талантами

не обделена, русские люди башкою крепки и изобретательны. Что

ты можешь сказать, например, про писателя Михаила Булгакова, он

талантливый сочинитель или же нет? Его романы добавят могущества

русскому слову, принесут литературные лавры нашему дорогому

Отечеству?

– Мне бы гораздо проще было ответить на этот вопрос, если бы

я знал ваше мудрое мнение, товарищ комдив, – предусмотрительно

заметил Кашкет. – Все-таки партия – наш рулевой, опасаюсь, как бы

самому не в ту степь забуриться. Иногда мне кажется, что в делах

революции я еще не настолько силен, чтобы на свое беспартийное

мнение целиком положиться.

227

– А мне тогда зачем твой ответ? Ты давай, дураком не прики-дывайся, правду скажи: нравится роман «Мастер и Маргарита» или

вызывает сомнение? Это гениальное произведение или собачья бе-либерда? Фурманов на сто процентов уверен, что писатель Булгаков, на самом деле, сбежавший из сумасшедшего дома белогвардейский

поручик. И что нам давно уже пора определиться с ним по назна-чению – то ли обратно в дурдом, то ли обеспечить под стенкой по

заслугам исход.

– Я, Василий Иванович, сам все время ломаю голову, нравится

мне писатель Булгаков или нет, вроде бы роман «Мастер и Маргарита»

неплохо написан, но бесовщиной от него несомненно попахивает.

Так что, ей-богу, не знаю.

– Вот, проходимец, таки отправлю на передовую, чтобы мозги

тебе на место поставили. Так всю жизнь дурачком не прокатишь, башку свернешь обязательно. Колобок, он только сначала от деда с

бабкой ушел, а потом все одно к рыжей лисице на зуб закатился.

– И что это вы, Василий Иванович, передовой меня постоянно

пугаете. Будьте уверены, не хуже Петьки вражеского языка голыми

руками возьму. Ни про какую уху сопли разводить не стану. Это у него

то чей-то брат занемог, то у кума кобыла издохла. Я сразу шашку наголо и любого противника, как кочан капусты, в солому перекрошу.

– Это с балалайкой-то своей наголо? Не боишься, что кони в

дивизии все обхохочутся? Я тебе так скажу: хорошо, когда каждый

своим делом норовит заниматься. Вот тебя, дуралея, в консерваториях искусству учили, значит, в искусствах и находи себе применение.

Почему бы тебе в нашем армейском клубе не поставить спектакль

по роману «Мастер и Маргарита». Главным консультантом пригласим самого Михаила Афанасьевича, пускай сочинитель воплощает

на революционных подмостках своих фантастических персонажей.

Талантливая молодежь среди бойцов в дивизии есть, подберем

достойных исполнителей на всякую роль, пора красноармейцам в

большое искусство подаваться. И вешалку, между прочим, не хуже, чем в московских театрах, соорудим. Не знаю, как с неприятельским

228

языком, а с вешалкой у тебя, убежден, неплохо должно получиться.

Тем временем в Разлив, на полном скаку, нарушая вечернее

умиротворение глухим стуком конских копыт и звоном трясущейся

сбруи, залетела штабная тачанка. И вот уже в дверном проеме командирского шалаша замаячила крепкая стать потирающего руки

ординарца.

Петька был из тех редких и счастливых людей, присутствие которых в любой ситуации сообщает окружающим веселый оптимизм

и ощущение вкуса здоровой жизни. По всему видно было, что день у

Петрухи, как и положено, сложился на славу. Об этом свидетельствовало светлое сияние ликующих глаз и заплечный увесистый сидор, который он по ходу сбросил в руки Кашкету.

Ординарец, источая запах свеженькой водочки вперемешку

с конским и собственным потом, с прищелком офицерских сапог

сделал под козырек и доложился Чапаю о выполненном поручении, особенно отметив доставленный в полной сохранности гостиничный

сидор.

Василий Иванович, несомненно, обрадовался возвращению

ординарца но, согласно субординации, не выразил личного восторга

и, не обращая внимания на пухлый сидор, недовольно пробурчал:

– Где тебя нелегкая носит? Уже можно было двадцать раз возвернуться не только из штаба Фрунзе, но на тот свет и обратно смо-таться. Не иначе как с бабами где-то возжался, знаю тебя, кобеля.

– Так я же Чумайса в штаб армии по вашему распоряжению

сопровождал, – начал торопливо объясняться Петруха, поправляя

пристегнутую шашку и деревянную кобуру немецкого маузера. –

Нормальным дружбаном, между прочим, рыжий кренделек оказался.

Часики карманные в золотой оправе по братски мне подогнал, теперь

на службу в Разлив без опоздания буду являться. Свежих банок с ту-шенкой полный сидор наклал, в знак уважения к вашим геройским

заслугам. И еще акциями с электростанций обрадовать обещал, того

и гляди жизнь потихоньку наладится.

229

– Я тебя, контра, обрадую акциями с народных электростанций, не хватало только в штабе дивизии собственных буржуев иметь. Уж

больно торопится на свой лад похозяйничать этот рыжий барбос, последнего слова большевики еще не сказали. Запомни и ты – мы еще

устроим кое-кому прогулку без яхты, по ленинским, милым сердцу

местам. Сибирь необъятная, места для всех хватит. Между прочим, пока ты водяру с буржуем хлебал, мы с Кашкетом времени зря не

теряли, вместе ломали голову, что бы такого приятного для молодежи в дивизии сделать, как приобщить ее к сокровищам мирового

искусства. И вот решили в армейском клубе поставить спектакль по

знаменитому роману Михаила Булгакова. Давай и ты подключайся к

пролетарской культуре, будем вместе советоваться, как бы получше

все это депо обстряпать. Я предлагаю репетировать сразу в автор-ском присутствии, чтобы было, как говорится, из первых рук. Нечего

нам тень на плетень наводить, поэтому сочинителя Булгакова следует

немедленно доставить сюда. Пока лошади еще не охолонули, дуй на

тачанке в расположение и к утру хоть разбейся, но доставь его целым

и невредимым в Разлив.

– Управлюсь ли за ночь, Василий Иванович? Неровен час, коней

загоню. Целый день не выпрягал рысаков из тачанки, сорок верст

в один конец и примерно столько же было обратно. Может, завтра

с утра, на свежих копытах рвану за писателем? Никуда он не денет-ся, доставлю в полной сохранности, получите как из швейцарского

банка. Закажете – и пару балерин вместе с ним прихвачу, для настоящего театра они в самый раз пригодятся. Прикидывайте сразу, чтобы

тачанку по чем зря не гонять.

– Откладывать ничего мы не будем,– категорически заявил

Чапай, – некогда ждать, молод еще, не знаешь настоящую цену времени. Мне в твои годы тоже казалось, что его и девать вроде бы некуда. А вот ныне такое привиделось, после чего каждый день, минута, прожитая на нашей Земле, начинает казаться таким драгоценным

даром, что любые богатства мира с готовностью отвалишь за них. Так

что не медли, малость перекури и трогайся в путь. С писателем будь

повнимательней, революции нужны толковые головы. А то ведь тебе

230

только словечко против шерсти скажи, шашку небось навострил, что

косу перед жатвою.

Петька был одним из тех редких и решительных людей, которые

любое поручение принимались выполнять немедленно. Поэтому еще

не остывшие кони с места рванули в карьер, и тачанка умчалась на

поиски знаменитого писателя. Только дробное постукивание скорых

копыт утонуло в лесной чащобе.

Последнее время распоряжения комдива, его поступки и зага-дочные ухмылки порядком осточертели ординарцу. Теперь эта идиотская свистопляска с никому не нужным спектаклем. А тут еще Анка

не на шутку запропастилась, молодость уходит, но никакой личной

жизни не складывается. Может, пора бросить все к чертовой матери

и махнуть с ней хотя бы в Актюбинск, поближе к городской, человеческой жизни. Петька сплюнул в сердцах и полосонул нагайкой при-стяжного коня.

Оставшись в Разливе вдвоем, комдив распорядился организовать Кашкету традиционный вечерний чай. Денщик немедленно приступил к исполнению, подвесил над очагом походный медный чайник

и занялся необходимыми приготовлениями.

Василий Иванович, тем временем, расположился за центральным пеньком, разложил на столешнице вышитый бисером кисет с

табаком и оправленную в серебро черешневую трубку. Привычным

ловким движение он отделил от горелки мундштук, поднял с земли

подходящий пруток и начал прочищать курительный инструментарий. Несколько раз собирал трубку, продувал ее с легким шипением, чем-то оставался опять недоволен и снова прочищал тонким березо-вым прутиком.

– Может, помочь? – поинтересовался незаметно подошедший

к командиру денщик. И не дожидаясь ответа, добавил: – Не нравится

мне эта театральная затея, Василий Иванович. Поговаривают, будто

Булгаков с нечистой силой знается, как бы порчу какую на нас не

навел. Писатель он, может быть, и неплохой, но белогвардейщиной

от него за версту попахивает. Если уж так приспичило приобщать

231

красноармейцев к большому искусству, предлагаю поставить спектакль «Буденный и Маргарита». Оно и Маргарите приятно, до самого

сердца проймет, и бойцам хороший пример для подражания. Все

эти черные кошки и разборки с Понтием Пилатом до добра дивизию

не доведут. Фактически, это же наглый подкоп под самого Карла

Маркса. Фурманов только вчера рассказывал на курсах ликбеза про

прибавочную стоимость, а мы начнем в армейском клубе без счета

червонцы на головы бойцам высыпать. Какой же дурак после этого

революцию пойдет защищать, все немедленно колдовством или

ведьмованьем черным займутся. И опять-таки, Анка у нас на сносях, рискованно запускать в Разлив нечистую силу, того и гляди уродцем

разродится.

– Не боись, не принесет нам уродца, – самоуверенно заявил

комдив. – А червонцы бросать на бойцов с балкона никто и не будет, мы им блестящих значков и грамот почетных подбросим, пускай забавляются. С виду, быть может, раскрасим почти как червонцы, но в

буфете они не пройдут. А вообще-то давай отправимся спать, чего-то

ни чаю, ни курить мне сегодня не хочется.

Долго кряхтел и ворочался в шалаше удрученный комдив.

После круиза на космической субмарине в голове заварился непро-глядный сумбур. Не находилось ответа на самый главный вопрос: что теперь должно быть критически важным для героя революции –

борьба за мировое пролетарское счастье или спасение бессмертной

души? В какой-то момент, перед тем как окунуться в целительный

сон, ему вдруг привиделось приветливое лицо Николая Романова, ну явно же призывающее на рабочее место блаженного императора.

Невероятным усилием воли Чапай отогнал наваждение и окончательно принял решение оставаться рыцарем мировой революции.

Утром, проснувшись против обыкновения довольно поздно, комдив разглядел сквозь дверной проем шалаша сидящих за центральным пеньком ординарца, денщика и, по всей видимости, до-ставленного в полном здравии живого писателя. На столе отдувался

парами большой самовар, и компания, разливая по кружкам крутой

кипяток, о чем-то увлеченно беседовала, не забывая черпать из

232

эмалевой миски свежее кизиловое варенье.

На плече у писателя Булгакова, словно охотничий сокол, сидел

внушительных размеров черный котяра, не обращавший никакого

внимания на хозяйничающую в Разливе вертлявую шавку, которая

подвизгивая и вращая хвостом шныряла между обувкой сидящих

мужчин. Особо заметное внимание она уделяла дорогим штиблетам

приезжего франта. Собачонка несколько раз обнюхала, облизала их, потом, изловчившись, сыканула пару раз на лакированный глянец, но не успокоилась и стала высматривать новые возможности для совершения мелких собачьих гадостей.

Василий Иванович, сообразив, что в глазах заезжего писателя

следует выглядеть подобающим образом, начал облачаться в парадную форму, с кавалерийским задним разрезом и прорезными карма-нами. Управившись с облачением, он не спеша пристегнул именную

шашку и командирский, с секретными картами неразлучный планшет. С удовлетворением осмотрел себя в походном зеркале и для

пущей важности надел через голову полевой бинокль, потом еще раз

посмотрелся в зеркало и все-таки приторочил кобуру с увесистым

револьвером.

Из шалаша комдив вывалился разряженным как новогодняя

елка, поэтому все, включая щеголеватого литератора, невольно поднялись со своих мест. Один только кот на плече Михаила Булгакова

не выразил никакого восторга в связи с долгожданным явлением

легендарного воина.

Свежим голосом хорошо отоспавшегося человека Чапай пожелал всем присутствующим доброго здравия и зачем-то иронично

добавил, что тому, кто рано встает, Бог и кроме чая чего-то дает.

– Вот вам Михаил Афанасьевич Булгаков, как и заказывали, собственной персоной пожаловал, – отрапортовал сияющий ординарец.

– Первым делом хочу доложить, что с таким попутчиком хоть в бой, хоть в разведку без страха отправлюсь. Половину дороги без меня

коней погонял, можно командиром тачанки, минуя испытательный

срок молодого бойца, назначать.

233

– Рад, очень рад видеть вас, – искренне, от души пожал про-тянутую руку писателя Чапаев, – кота пока не приветствую, если

шкодить не будет, у нас в Разливе найдет для себя на любой вкус

развлечение. Может статься, что денщик ему «Мурку» на балалайке

исполнит, главное, чтобы зверь с головою дружил. Как добрались?

Не шибко потрусил вас в тачанке мой сорвиголова? Вот так в пути вся

боевая наша жизнь и проходит. Молодежь в суровых буднях совсем

одичала, отбилась, так сказать, от высокой культуры. В связи с этим

дело имеется к вам исключительной важности, не терпящее никаких

отлагательств. Вы еще немного почаевничаете здесь без меня, пока я

к водице спущусь, освежусь после крепкого сна в нашем озере. А уж

потом посидим, обо всем неспеша побеседуем.

При упоминании озера котяра на плече у Булгакова заметно насторожился, загорелся глазом и показал для чего-то клыки. Писатель

мягко потрепал его по взъерошенной холке, и тот сделал вид, что

угомонился, но сквозь щелку левого глаза внимательно сопроводил

режущим зрачком удалявшегося командира.

Прибывший мастер художественного слова произвел на Чапая

должное впечатление. Благородные линии мужского лица, с глазами, наполненными глубоким внутренним светом, белоснежная рубашка

под строгим концертным пиджаком на красном подбое – ничто не

ускользнуло от наблюдательного глаза внимательного комдива.

Но, разумеется, все это только красивая внешность. Необходимо

было, прежде всего, пообщаться через мобильник с кем следует, получить надежную информацию сверху, только тогда можно определиться, что это за Мастер и где его ненаглядная Маргарита. И вообще, стоит ли подпускать бойцов к творчеству Михаила Булгакова –

это пока еще далеко не решенный вопрос. Кашкет хотя и баламут, но

про то, что писатель знается с дьявольской силой, слухи по дивизии

ходят упорные. Поэтому обязан провести массированную тыловую

разведку и самому во всем разобраться.

Еще на подходе к заветной коряге Чапаев заметил, как с наси-женного им топляка попрыгали в воду загорающие на солнечном

234

припеке озерные жабы. Но одна, особенно наглая, примостилась на

тонком дальнем конце, раздула дрожащие щеки и скорчила такую

гримасу, будто страдает немыслимым запором и готова пройтись от

натуги по нижним ярусам вульгарного жабьего лексикона.

Насчет вульгарного лексикона Василий Иванович безусловно

превозмог зеленую жабу и по ярусам прошелся без единой запиночки, к тому же успел подхватить с земли сучковатую палку и прямой

наводкой атаковать противника. Снаряд на сей раз не достиг желае-мых азимутов и просвистал мимо цели, отчего у негодующего Чапая

приключилось небольшое умопомрачение. Ему почему-то вдруг показалось, что жаба строит ехидную рожу, обнажая два хищных клыка, точь-в-точь такие же, как у писательского попутчика в обличье подо-зрительного кота. В это не хочется верить, но сволочь таки квакнула обидное слово «дурак» и плюхнулась в студеные воды Разлива.

Комдиву стоило немалых усилий, чтобы сдержать себя и не кинуться

в воду на расправу с намылившей ласты рептилией.

Погуляв еще для порядка по нижним ярусам все того же мно-гострадального русского слова и потискав рукоять притороченной

шашки, Василий Иванович понемногу угомонился. Он, как был – в

парадном облачении, при бинокле и всем боевом снаряжении, – с

облегчением расположился на заветной коряге, предусмотрительно

протерев сухим песком оскверненное рептилией место. Присутствие

жабьего духа конечно омрачало предстоящий разговор с верховным

распорядителем, однако комдив извлек из кармана галифе мобильный свой телефон и набрал сакраментальный девятизначный номер.

На том конце связи немедленно отреагировали: «У аппарата, внимательно слушаю вас».

– Я, быть может, не очень и вовремя, Отче наш, поэтому заранее

извиняюсь, но у нас в дивизии ситуация возникла несуразная, можно

даже сказать, непредсказуемо тревожная. Беспокою Вас исключительно потому, что дело касается не только меня одного. О себе-то я

меньше всего хлопочу, с утра до ночи только и делаю, что занимаюсь

благоустройством личного состава.

235

В эту минуту прямо перед комдивом из озера выплыла только

что покинувшая поле брани зеленая жаба. Обнажила два кошачьих

клыка и как ни в чем не бывало проквакала все то же обидное слово

«дурак». Прятаться мерзость не стала, бессовестно распластала по

воде четыре когтистые лапы и вывалила стеклянные фары.

Глаза у Чапая вылупились едва ли не больше, чем у дрейфующей

жабы, – не всякая помидорина даже в августе месяце могла получить

такой спелый окрас, которым налилась его негодующая физиономия.

Однако устраивать морскую баталию в присутствии самого Создателя

не мог позволить себе даже такой матерый рубака. Разговор приходилось вести, что называется, под «колпаком у Мюллера», то есть

под издевательским наблюдением заклятого противника. Поэтому

Василий Иванович демонстративно отвернулся в противоположную

сторону, невероятным усилием воли подавил в себе гнев и весьма

любезным голосом продолжил:

– Я, Отче наш, справочку желаю навести про одного незау-рядного человека. Сегодня ко мне в Разлив пожаловал писатель

Булгаков. Имя этого борзописца наверняка Вам знакомо. Ходят слухи, что писатель с нечистою силою знается. Не в моих правилах совать

свой нос в чужие дела, но, если возможно, просветите немного, кем, по Вашим меркам, приходится этот горделивый, пишущий странные

опусы господин?

– Это ты прав, Михаил Афанасьевич действительно гордый, непростой человек. Вместо того чтобы развлекательные романы

строчить, принялся биографии посланникам небес сочинять. Все, что

положено знать человеку про Божьего Сына, сполна преподано в

текстах Писания и не должно становиться предметом литературных

мечтаний. Это наше безраздельное право, кому следует, персональ-ные биографии составлять, и в помощниках мы до сих пор не нужда-лись. По опасной тропинке балансирует писатель Булгаков, не там, где положено, он ищет свой душевный покой.

– Я в таких сложных разборках не хотел бы участвовать, Отче

наш, – предусмотрительно дистанцировался Василий Иванович, – но

236

мне необходимо сегодня же знать: может ли творчество Михаила

Булгакова оказаться полезным для нашей дивизии? Мы ведь твердо

решили поставить в армейском клубе спектакль по мотивам романа

«Мастер и Маргарита». Но о писателе по дивизии слухи зловещие

бродят, как бы ненароком не спутаться нам с бесовщиной. Дайте

по-дружески дельный совет, ставить на нашей сцене Булгакова или

повременить. А быть может, подключить Михалкова Сережу, больно

уж ловок подставить верное слово в строку.

– Что касается Михалкова Сергея, судить не берусь, эта фигура

по другому ведомству числится, а что до Булгакова, могу подсказать.

Искусство ведь дело достаточно тонкое, многое зависит от того, как

ставить спектакль, – рассудительно заметил Создатель. – Маргариту

на шабаше можно и голой, а можно и в галифе показать. Лысая гора

тем и сильна, что ни для кого не ставит преград, можно и Понтия

Пилата без порток на сцене по-театральному выставить. Все зависит

от того, что вы собираетесь бойцам своим преподать. «Мастер и

Маргарита» произведение сложное, оно, как жизнь людей на Земле, предполагает различные драматургии. Ты вот негодуешь на клыкастую жабу, а она, может быть, совсем ни при чем. Рекомендую тебе за

булгаковским котярой нет-нет да и присматривать.

– Да что же мы, по-Вашему, совсем сумасшедшие, чтобы бойцам Понтия Пилатовы яйца со сцены показывать? Нам, прежде всего, побольше справедливости из романа Булгакова на сцену вытащить

хочется. У меня такое впечатление, что ребята из бригады Воланда

большевистскую закалку прошли, можно сразу к Фурманову в команду

записывать. Кабы в дивизию с десяток таких специалистов привлечь, через пару недель без всяких соплей в коммунизме окажемся. Много

чего интересного открылось мне из текстов Михаила Булгакова, немало хороших примеров для наших бойцов там преподано.

– А тогда зачем морочишь мне голову? Ставьте спектакль, как

написал Михаил Афанасьевич, тем более что сам автор приглашен

консультировать театральную труппу. Вот только Иешуа Га-Ноцри и

Понтия Пилата я посоветовал бы вам не очень на сцене выпячивать.

Критикуйте бездарных писателей, нечистых на руку торгашей, в пух

237

и прах разнесите советскую бюрократию, только не следует ломить-ся со своим уставом в чужой монастырь. У себя наводите порядок, а

наших коллег не цепляйте, не вынуждайте их нервничать.

– Мне и самому история с Иешуа и Понтием прокуратором не

очень-то нравится, – согласился Василий Иванович. – Мы с комиссаром личный состав по Марксу муштруем, в строгом атеизме стоим.

Но сердце вещает, что без этих ключевых фигур привередливый

писака не согласится сотрудничать. Он по своей бестолковщине отчего-то решил, что это в романе и есть самые главные персонажи.

Представляю, какие претензии возникнут к этим героям у товарища

Фурманова. Конфликт между Булгаковым и Фурмановым практически неизбежен. У меня, если честно, просто крыша дымится, даже не

представляю, как поступить с этой театральной бедой, хотя и от затеи

поставить спектакль не готов отказаться. Очень много полезного в

нем, способного хорошо послужить революции.

– Ты знаешь, Василий, мне пришла в голову неплохая идея: вот

возьми и предложи Фурманову сыграть роль всемогущего Воланда, у него это неплохо должно получиться, не напрасно он в тужурке

из чертовой кожи по дивизии носится. Я полагаю, ценного опыта он

выше крыши набрался, того и гляди рога прорастут. Ты его в баньку

хоть разок пригласи, подозреваю, у него давно уже в сапогах копыта

лохматые цокают.

– Вот это идея, вот это совет! – аж заёрзал на коряге от восторга Василий Иванович. – Комиссар, как пить дать согласится играть

повелителя тьмы, особенно если узнает, что с ним на сцене в роли

Маргариты будет голая Анка скакать. Все-таки голова у Вас крепко

работает. А скажите по правде, как, на Ваш взгляд, к роли Мастера я

подхожу?

– К роли мастера чего? – поинтересовался Создатель.

– К роли писателя, конечно, – немного обидевшись на недогад-ливость Всевышнего, ответил комдив. – Я, между прочим, имею твердое намерение написать на склоне лет мемуары. Во-первых, если

сам о себе не напишешь, ни одна сволочь потом и не вспомнит. И

238

во-вторых, кому, как не мне, поведать будущим поколениям про

боевые походы, про погибших товарищей, про весь наш революционный героический путь.

Неожиданно, прямо напротив комдива, из воды снова

вынырнула все та же клыкастая жаба. Рептилия скорчила отвратительно мерзкую рожу и нагло проквакакала обидное слово

«дурак». Василий Иванович проявил незаурядную стойкость и

проигнорировал эту подлейшую вылазку. Хотя в мыслях не отказал себе в удовольствии врезаться с шашкой наголо в фалангу

из зеленых атакующих жаб, искромсать их в лапшу, а клыкастую

мерзость подцепить на кончик клинка и проскакать с ней на горячем коне в развевающейся каракулевой бурке.

Представьте себе, из телефонной трубки немедленно последовал комментарий Всевышнего. Складывалось впечатление, что он лично присутствует при этом бородинском, с жабьим

уклоном сражении.

– Ну что ты с ней, дуралей, по полю без толку носишься.

Взял бы, как умные люди, супец заварил с задними филейными

лапками. Какой же из тебя, скажи мне на милость, писатель, если

ты с французской кухней не очень в ладу. Доля писателя совсем

не из легких, прежде чем сделаться хорошим Бальзаком, не одну

жабу придется сожрать. И учти, самая главная книга без устали

пишется на небесах. Крайне желательно, чтобы написанная кем-то словесная книга хотя бы местами совпала с большой главной

летописью, иначе усилия автора окажутся пустой авантюрой, а за это могут и в угол на колени поставить. Заставят потом до

скончания веков читать перед зеркалом собственный бред с выражением. Не возрадуешься, что с кириллицей подружился. Так

что желаю успеха в твоем литературном и театральном теперь

уже творчестве. Не забывай мне позванивать изредка.

Разговор хотя и оборвался довольно неожиданно, но в

целом Василий Иванович остался удовлетворенным его резуль-татом. Он лихо соскочил с ольховой коряги, подошел к кромке

239

плескавшегося озера, поколдовал над пуговицами парадных штанов

и шумно, с хорошим напором облагодетельствовал студеные воды

Разлива излишками своей мятежной стихии. И опять же не отказал

себе в удовольствии живо представить, как бы кстати в этот момент

вынырнуть под тугую струю ненавистной клыкастой жабе. Чуда на

сей раз не случилось, и комдив без должного энтузиазма приступил

к выполнению обязательных после сна физкультурных нагрузок.

Против обыкновения, за отсутствием душевного энтузиазма, он

лениво подрыгал ногами, как это делают конвульсирующие под электричеством жабы. Потом совершил череду не очень добросовестных

по глубине приседаний, под утешительный скрип генеральских сапог, и, передумав оголять для джигитовки разящую шашку, направился

вверх по откосу к командирскому шалашу.

За центральным пеньком наблюдалось заметное оживление.

Прежде всего, в Разливе появилась долгожданная пулеметчица

Анка, которая столичной штучкой порхала вокруг очарованных ее

волнующими формами здоровых мужщин. Она хлопотливо раскла-дывала закуски, расставляла графины и прочую столовую утварь для

празднования долгожданной встречи. Здесь как нельзя более кстати

оказался привезенный ординарцем чумайсовский сидор. Петька, словно фокусник в цирке, опускал руку в защитного цвета волшебный вещмешок и поочередно извлекал, удивляя публику, то банку с

консервами, то пузырь с настоящей смирновской водочкой.

Обыкновенно Чапай не склонен был поощрять, когда без его

командирского распоряжения начинали организовывать веселье.

Однако на сей раз, в связи с присутствием высокого гостя да еще

ввиду благополучного прибытия Анки, комдив отнесся к самодея-тельности своих подчиненных на редкость снисходительно. Он благосклонно выслушал рапорт пулеметчицы о героически выполненном секретном задании и принял в сургучных печатях пакет от самой

Надежды Константиновны, в котором якобы содержались последние

заветы самого Ильича и еще кое-какие чрезвычайные документы. За

что командир объявил отличившейся боевой подруге персональную

благодарность и пообещал сделать представление к награде, может

240

даже с вручением именного бинокля.

– Ну что же, делу время, а потехе час, – на правах хозяина положения напомнил присутствующим известную мудрость Чапай и

предложил всем товарищам располагаться поудобнее за почти что

семейным столом. Что, вообще говоря, происходило само собой, без

всяких дополнительных распоряжений. Даже Кашкет давно уже примостился на краешке тесовой скамейки, потирал от нетерпения руки

и едва сдерживал распирающее желание принять на грудь грамм

двести смирновочки.

– Вот и наступил, Михаил Афанасьевич, долгожданный звездный час, – со старта обрадовал автора знаменитого романа комдив.

– Нынче же примемся ставить на сцене армейского клуба Вашего

Мастера заодно с Маргаритой. Все складывается на редкость удачно, как хорошая партия в домино, даже Аннушка наша, украшение, гордость дивизии, к первому акту пожаловала. За все вместе и предлагаю выпить безотлагательно.

Компания в полном согласии сдвинула налитые доверху чарки.

Последовав примеру своего командира, все общество дружно наки-нулось отведывать извлеченные из щедрого чумайсовского сидора

закуски. Беседа завязалась без всякого принуждения, выпившие

люди на удивление легко стали азартно обсуждать предстоящий

спектакль. Самый живой интерес вызвало выдвижение соискателей

на предстоящие роли. Более всех горячился Кашкет, непрестанно

напоминая присутствующим о своем неоконченном консерватор-ском образовании и, как следствие, о законной претензии на одну

из заглавных ролей. Может быть, только один ординарец не выражал

явным образом горячей привязанности к лицедейскому жанру.

– Полюбуйтесь, Михаил Афанасьевич, красавицей нашей

Аннушкой, – мурлыкал на ухо писателю слегка повеселевший комдив.

– Разве подберешь на роль Маргариты более привлекательную ак-трису драматического жанра? Она тебе хоть Джульетту, хоть Тристана

вместе с Изольдой, без всяких репетиций и грима, не хуже самого

Шекспира преподнесет. Вы случайно, когда роман свой писали, не

241

заезжали тайком в четвертую пулеметную роту?

– К вам в пулеметную роту, признаться, я не наведывался, – с

демонстративным сожалением заявил сочинитель, – но только сце-нарий спектакля будет таков, что Маргарите придется неоднократно

голой на публике появляться. Это довольно непростая для актрисы

задача. Ей ведь необходимо при этом и свое достоинство, и нату-ральность ситуации полностью сохранить. Не представляю, как ваши

красноармейцы будут реагировать на подобные сцены. С другой

стороны, переделать что-либо в произведении нет никакой возможности, сразу развалится вся драматическая ткань.

– Вы, товарищ Булгаков, по-моему, недооцениваете нашу революционную молодежь, – заявил Чапай. И тут же задал пулеметчице

прямо в лоб судьбоносный вопрос:

– Скажи мне и писателю, Аннушка, сможешь перед всеми бойцами на сцене без порток и обувки пройтись?

– Если чтоб жеребцам нашим поглазеть – конечно не стану. А

если для дела революции потребуется, все смогу, – как на военной

присяге отчебучила захмелевшая Анка и начала немедленно стягивать с себя гимнастерку.

– Да погоди ты, не враз, – принялся осаживать ее командир и

подмигнул Михаилу Булгакову. – Это потом, по ходу спектакля, когда

все артисты войдут в свою роль и публика поймет, что наступил

самый подходящий момент.

И уже обращаясь непосредственно к писателю, комдив не без

гордости поинтересовался:

– Ну как вам она, Михаил Афанасьевич?

– Да что сдесь сказать, – выразил свое не совсем определенное

мнение автор, – мне почему-то Маргарита немного скромнее, суб-тильней чуток представляется.

– Вы на что намекаете, уважаемый приезжий писатель, – начал

с полуоборота заводиться Петруха, а физиономия его стала набирать

242

по окрасу спелость астраханского арбуза. – Анка не просто трижды

раненый орденоносец, не только лучшая пулеметчица в целой дивизии, она ведь еще и невеста моя. Советую повнимательней относиться к словам.

– Ни на что я, собственно говоря, не намекаю, – развел руками Булгаков, – просто смелость для меня несколько непривычная, не очень соответствует персонажу. Если вы обратили внимание, Маргарита является женщиной довольно тонкой организации. Чтобы

так сразу пуговицы на себе приниматься расстегивать, согласитесь, не совсем вяжется с фабулой произведения. А так ничего, Аннушка

у вас девушка весьма даже славная. – Булгаков для верности продемонстрировал перед ординарцем поднятый большой палец правой

руки, а черный кот, вторя ему, закивал головой.

После череды произнесенных и закрепленных смирновочкой

тостов, отдельно за здравие гостя и отдельно за здравие командира, за победу революции и даже стоя за благоухание присутствующих

дам, общий градус восторга по поводу предстоящего спектакля стал

понемногу затухать. Чтобы поддать куражу, взбодрить как-то тонус

застолья, Чапай велел денщику принести балалайку и сыграть что-нибудь задушевное, хорошо бы про белые акации и гроздья душистые.

Кашкет с готовностью метнулся в шалаш и вывалился оттуда с

неразлучной трехструночкой. Пока музыкант подстраивал инструмент, прохаживаясь возле шалаша и сосредоточенно глядя куда-то

под макушки сосен, комдив неожиданно поинтересовался у писателя:

– А зачем это вы, Михаил Афанасьевич, биографии богам от

себя сочиняете? Ведь в Писании ни про какого Крысобоя, ни про

какую собаку, стерегущую Понтия Пилата, ничего не написано. Воля

ваша, но на мой взгляд, сомнительные тексты слагаете. Хорошо, если пролетарская революция окончательно во всем мире победит, а неровен час зашатается. Вдруг на поверку окажется, что Бог действительно есть, пребывает в полном комфорте и ваши фантазии не

придутся Ему по душе. Простите, но ведь могут и к ответу спокойно

призвать. И охота вам почем зря судьбину испытывать? Пожалеете, 243

когда специалисты примутся на сковородке, словно семечки, жарить

да в бурлящей смоле кипятить, пока не усохнете до размеров кухон-ного таракана. Вот не позавидую, самый лютый недруг не придумает

более жалкой участи вам.

– Вы, Василий Иванович, не очень-то доверяйте поповской

ереси, – порекомендовал комдиву ничуть не смутившийся сочинитель оригинальных биографий для Библейских персонажей. И кот

на плече у писателя принял воинственную стойку. – В Библии прямо

указано, что человек отмечен подобием Божием. Стало быть, волен

возвышаться на степень Творца. Не вижу смысла стесняться худож-нику изображать небожителей литературными красками. Вы же не

дрейфите впереди эскадронов в атаку идти, почему же я должен в

своем ремесле чего-то бояться?

– Я бы на вашем месте не торопился тягаться со мною заслугами,

– предостерег борзописца Чапай. – Одно дело с беляками за народное счастье сражаться – и совсем иное дело, порядки среди богов

на свой лад заводить. Любому боевому красноармейцу абсолютно

понятно, что прежде всего в нашей дивизии следует справедливость

восстановить, а уже потом, коли так невтерпеж, за богов приниматься.

– Я полагаю, про счастье народное – это вы для красного словца

завернули, – немедленно отреагировал гость. – Счастье не бывает народным, оно касается только отдельного человека. – И кот на плече, вторя писателю, опять закивал головой. – Если вас всерьез смущает

религиозная сторона моего романа, можно отказаться от «Мастера и

Маргариты» и поставить на сцене войскового театра другой мой шедевр. Между прочим «Собачьим сердцем» он называется. Неплохой

может получиться спектакль, и главное – для личного состава весьма

поучительный. В Разливе, я смотрю, и балалайка имеется, все рекви-зиты у вас налицо.

Тут уж Кашкет, по собственной инициативе, выдал на полную

катушку знаменитую «Барыню». Так завернул, так пробежался по

медным ладам, что, казалось, близлежащие деревья не совладают

с собой и пустятся в пляс. Даже если бы на балалайке можно было

244

играть только одну эту озорную мелодию, все равно трехструночка

была бы великим музыкальным инструментом. Если скрипка существует исключительно для того, чтобы изливать трагическую долю

библейского народа, то без балалайки невозможно объять и осмыслить великую Русь.

– Можно, конечно, и «Собачье сердце» поставить, – покладисто

согласился Чапай, – только Фурманов это произведение не шибко

приветствует. Да и я, признаться, не совсем понимаю его. Странная

выдумка, что-то там не по делу против крестьянства и пролетариев

наших нафантазировано. Вам бы не мешало иногда с «Капиталом»

хоть маленько по тексту сверяться.

– Ничего странного как раз в «Собачьем сердце» и нет, – возразил писатель. – У нас ведь иные всерьез полагают, что если Шарикова

посадить в рессорную тачанку, запряженную шестериком, и снаб-дить акциями «Промнавоза», то из него может получиться порядочный человек. И, как всегда, ошибаются. Потому что именно акции

«Промнавоза» и являются визитной карточкой господина Шарикова.

Случайному человеку они ни в жизнь не достанутся. Волга ведь почему впадает в Каспийское море? Ей просто некуда больше деваться.

Вот так и акциям «Промнавоза» некуда больше деваться, кроме как

только идти на откорм жеребячьего племени.

Кот на плече у писателя противно мяукнул несколько раз, в

знак согласия со своим знаменитым хозяином, и нежно погладил его

правой лапой по голове. Странное складывалось впечатление, что

это вовсе не кот при писателе, но знаменитый сочинитель прибыл в

Разлив при черном коте.

– А я вот что скажу вам, товарищ Булгаков, – перешел на офици-альный тон Василий Иванович, – у нас здесь хотя и не дискуссионный

писательский клуб, но советовал бы не увлекаться сверх меры своими фантазиями. К тому же, для соблюдения справедливости, вам следовало бы написать и вторую часть своей вызывающей книжки. Было

бы честно пересадить гипофиз белогвардейца какой-нибудь бездо-мной дворняге и продемонстрировать, как из нее может получиться

245

полководец Суворов. Помяните слово мое, из этой затеи возникнет

такое ничтожество – не то что кошек бездомных, даже комнатных

мышей не заставишь ловить. Будет только ананасы с утра до ночи

трескать и о судьбах человечества, ковыряясь полированным ногтем

в носу, рассуждать.

Писательский кот обнажил в недовольстве злые клыки, при

этом морда его преобразилась почти что в жабью гримасу. Чапаю

даже послышалось со стороны озера мерзкое кваканье, отдаленно напоминающее обидное слово «дурак». До чего же захотелось

выхватить командирскую шашку и поквитаться с ненавистным котом, чтобы до последнего дыхания помнил, как полагается вести себя в

присутствии полного Георгиевского кавалера.

Еле справившись с волнами наступающего гнева, комдив настоятельно посоветовал Булгакову:

– Вы, пожалуйста, возвращайтесь потихоньку домой, а надума-ем ставить спектакль – обязательно вспомним про автора.

И уже обращаясь непосредственно к денщику, добавил:

– Выведи гостя на лесную тропу, вместе с его чудесным котом.

Оставшись в тесном кругу, комдив, ординарец и Анка не стали

строго судить несмышленого господина Булгакова. В самом деле, чего путного можно было ожидать от штатского шелкопера? Поэтому

зарядили по полной, веселящей душу смирновочке и заголосили любимую песню Чапая, «Черный ворон». Следом зарядили, разумеется, еще и еще.

Неожиданно, без всяких видимых причин, в бессильной злобе

исказилось лицо командира. Никогда, даже в самой жестокой сечи, оно не приобретало такой бледный окрас. Петька по опыту знал, что

в этих приступах безумного гнева Чапай был действительно страшен

и мог в одиночку подавить неприятельский эскадрон.

Не сказав никому ни слова, комдив раненым вепрем поднялся

из-за стола и потянулся к древнему озеру, поившему своими целящими водами еще динозавров. Он разделся донага, грохнулся на

246

колени и в раздирающей душу молитве обратился к Всевышнему:

«Господи! Помоги Ты наладить счастливую жизнь в нашем разлюбезном Отечестве!». Потом поднялся с колен, перекрестился и в хищном, дерзком прыжке послал свое тело в студеные воды Разлива. Только

парящий высоко в небесах соколок внимательно наблюдал за россыпью шуганутых ныряльщиком жаб. И озеро накрыло сосредоточен-ное молчание, нарушаемое только тяжелым сопением легендарного

командира.


Романов – 2012 год.

247

СОдЕРжАниЕ:

СТР.

Глава первая

4

Глава вторая

30

Глава третья

59

Глава четвертая

84

Глава пятая

108

Глава шестая

132

Глава седьмая

156

Глава восьмая

179

Глава девятая

202

Глава десятая

223

248

Борис Дмитриев

нА МАРшЕ ПяТилЕТОК

Киев – 2007 год.

249

1952 ГОд

Хорошо, когда в ночные улицы ворвется одуревший ветер.

Лёгкий, стремительный, единым потоком несется вдоль мостовой.

Молоденькие деревца, скорчившись под упрямым напором, из последней мочи соперничают с ним. Стройные тополя, уверенные в

своей силе, лениво перебирают мускулами, сетуя на докучливую

стихию. И даже старый клен, разбуженный от горьких дум внезапной

свежестью, по-молодецки пересыплет кроной. На дворе ни души, но

сколько жизни бушует в необузданных страстях меж стихиями и бог

весть как хочется ринуться в этот кавардак!

Я стою у окна. С пятого этажа моего добротного, сталинского

покроя помпезного дома видно все. Внизу, на ветру, вижу площадь –

большую, роскошную, забранную в красный гранит, и может поэтому, а может еще почему названную «Красной». В строгом смысле это и

не площадь вовсе, скорее парковый ансамбль, разбитый у подножия

великолепного архитектурного сооружения, именуемого «Домом

техники».

В былые времена с восторгом, а ныне все чаще в раздумье

взираю я на это удивительное творение рук человеческих, на это

художественное откровение, запечатленное в камне. Прекрасное

штучное здание с колоннадами и портиками утвердилось на мощ-ном, из красного блочного гранита цоколе, очень высоком, с колотой

фактурой на лицевой стороне. По существу, это настоящий дворец, как по внешнему, так и по внутреннему убранству. При всей своей

насыщенности архитектурными изысками самого решительного гра-достроительного сталинского стиля: скульптурными группами, сим-волической лепниной, беседками и шпилями, – всему зданию зодчие

сумели придать необычайную эстетическую легкость и элегантность.

Доминируя, оно как бы парит над парковой площадью, очерченное

стройностью своих монументальных силуэтов.

Дом техники, подлинный символ индустриального Донбасса, построили военнопленные немцы и начертали на его могучих стенах

250

крылатое напоминание Владимира Ильича о том, что «Уголь – это настоящий хлеб промышленности». Немцы трудились добросовестно, строили на века, невзирая на голод, неволю и тоску по поруганной

родине.

Однако что означает «на века» в нашем разлюбезном отечестве ? Когда-то во главе Красной площади, что в городе Луганске, красовалась старинная каменная церковь с престолом от святителя

Николая Мирликийского. Недолго, конечно, красовалась, ибо что там

ни говори, но красота – штука весьма и весьма неустойчивая. Вот

стоял себе храм Божий. При храме за долгие годы образовалось про-сторное, густо поросшее зеленью кладбище. Там, под сенью южных

акаций и кустов персидской сирени, тихо покоились мощи бывших

священнослужителей и прочих почтенных горожан, удостоенных

заслуженной чести быть погребенными на церковном погосте, с надеждой на долгую молитвенную память.

Старые замшелые надгробные плиты своим печальным безмолвием едва ли кому доставляли хлопот. Но вот церковь, как живое

напоминание о вечности, о суде Божием, постоянно нервировала советскую власть, бесила упрямством храмовых куполов, не желавших

склониться перед величием большевистских идей. До чего же пор-тили, как смущали революционный пейзаж нелепо торчащие сквозь

громадье пятилеток кресты колоколен. Тащить за собой в коммунизм

эту фабрику «опиума для народа», этот духовный бедлам было верхом легкомыслия. Зачем дурачить прогрессивные массы сомнитель-ными упованиями на Царствие Небесное, когда и здесь, на земле, вот-вот грядет рукотворная райская жизнь? Поэтому самая гуманная

и сердобольная в мире власть, со всей пролетарской прямотой, методически применяла антирелигиозные санкции. Имея целью полностью искоренить у советских людей дремучее подозрение о своем

божественном предназначении. Пуще того, на корню истребить саму

надежду на возможность бессмертия человеческой души.

Никольскую церковь взорвали до войны, в развеселые тридцатые. Вот уж славные, решительные были времена! Столько извели

собственного народа, столько сожгли, разрушили и осквернили

251

творений рук человеческих, что храмом больше, храмом меньше – это

уже не имело никакого принципиального значения. Большевистская

идеология беспардонно исказила общественное сознание, изуродо-вала критерии здоровой морали. Люди утратили способность трезво

осмысливать происходящее, разучились соизмерять цену приобре-тений и переживать горечь потерь.

Храм на поверку оказался хлипким, рухнул в одночасье, как

поверженный всадник. После взрыва враз покрылся трещинами, завис на мгновение между небом и землей, как бы в растерянности, и пал на потеху сынам дьявола. Вздрогнула матушка-земля, глубже

просели могилы наших соотечественников – то был плохой, очень

недобрый знак.

В дни прошедшей войны, по освобождении Луганска, на за-брошенном церковном погосте расчистили небольшую площадку

и совершили братское захоронение советских воинов, сложивших

головы в боях за город. Благодарные жители проводили героев в последний путь со всей подобающей, скорбной торжественностью. Над

погребением возвели убранную боевыми орденами бетонную стелу.

Устремленная ввысь, героическая стела монолитно крепилась на широком плоском портале со ступенчатой окантовкой, что придавало

памятнику классическую стройность и монументальность. Был в его

силуэте, прочно стоявшем на вольной луганской земле, запечатлен-ный порыв в поднебесье.

Так случилось, что братская могила не вписывалась в смелые

проектные задумки прогрессивно настроенных, с позволения сказать, советских зодчих. Просто никак не совмещалась с предпола-гаемым оптимизмом грядущего паркового ансамбля, выпячивалась, как прыщ на седалищном месте. У нас ведь всегда так: стоит затеять

что-либо выдающееся, сразу же будто из-под земли вырастают пре-пятствия, наваливаются непредвиденные сложности, только и выру-чает мужество партийных решений.

Высокие обкомовские придурки, верные своей революционной

закваске, не моргнув глазом круто поставили вопрос об исполнении

252

санкций. В самом деле, какие могут быть недомолвки в преддверии

небывалого в стране благоденствия. Мог ли какой-нибудь другой

народ, окромя нашего, сформулировать сакраментальное «раз пошла

такая пьянка, режь последний огурец»? Памятник уничтожили ночью, тайком, стерли с лица земли совершенно неожиданным образом.

Никому в голову не могло прийти, что в начале пятидесятых, фактически по свежей памяти, посмеют пройтись большевистским накатом.

Кто же мог так быстро догадаться, что конечная, благородная цель не

нуждается в беспокойном подборе и оправдании средств?

Жизнь человеческая – субстанция неожиданная, подчас жесто-кая, тут уж ничего не поделаешь. Один из первых уроков жестокости

был преподан мне, несомненно, в те далекие дни. Дело в том, что

наши ребячьи забавы в большинстве своем проходили на одичавшем

церковном погосте. Там мы устраивали «войнушки», водили «казаков-разбойников». Мальчишки постарше рубали свинчаткой монету.

А те, кто совсем постарше, и не только мальчишки, находили укрытие

для недетских забав. Но никогда, даже в запале самых азартных игр, шалости живых не посягали на покой павших воинов. Об этом специально никто не договаривался, но территория памятника была для

всех неприкасаемой. Разве только очень маленькие детки да еще голуби любили ранней весной потопать на теплом бетонном помосте, радостно давая знать усопшим, что все в порядке – жизнь в городе

продолжается.

Помню, отлично помню странное волнение, когда с соседским

дружком Володей Милявским отправился на разведку к предполага-емым руинам. Детская фантазия, возбужденная зловещими слухами

о гибели памятника, тщетно силилась извлечь из собственного ми-зерного опыта возможную картину разгрома. Однако надо знать виртуозность исполнителей! Вандалы сработали молниеносно, словно

под взмахом крыла бесноватого иллюзиониста. К нашему приходу на

месте братской могилы не было ничего, не было и в помине никаких

живописных развалин. А было ровное, стыдливо присыпанное песком, пустое место. И вот это, парализующее воображение «ничего», на месте, как представлялось, таинственном и героическом, сразило

253

наповал наши неокрепшие души.

Тогда, после страшной войны, мы исключительно остро ощуща-ли цену Победы. В полях еще ржавело не поднятое оружие, в городе

стояли обожженные каркасы разбомбленных кирпичных домов.

Еще не отгоревали вдовы и матери, еще не переставали надеяться

и ждать, не принимая, не соглашаясь со списком потерь. Еще близким эхом слышится, как на этом именно месте наши отцы клянутся

боевой верностью и обещают погибшим вечную память. Весь ужас

детского потрясения происходил от того, что проступивший обман

не находил объяснения в нашем непорочном сознании. Акцию

провели настолько нагло и бесцеремонно, что мозги отказывались

верить в случившееся. Впрочем, удовлетворительного объяснения

этому безумству нет в моей голове и поныне, если такое объяснение

в принципе возможно, без привлечения специальных, очень патоло-гических диагнозов.

Каждому понятно, что время лукаво. Скоротечен, неудержим

образ мира сего. По прошествии жизни почти любого человека остается пустое место. Но какая-то разумная память, пусть не на века, пусть в пределах благодарности одного поколения, должна же быть.

Иначе любые разговоры о нравственности и гуманизме превращают-ся в обыкновенный, ничего не значащий фарс.

Особенно если учесть, что каждая человеческая судьба, любая

доля есть испытание жесточайшее, достойное всяческого уважения

и сострадания. Можно только надеяться, что Господь с поклоном

самолично принимает в объятия преставившиеся души, чередой

отходящие в мир иной. У Бога с людьми свои, конечно, счеты, мне

же всегда хотелось попросить прощения у тех безымянных солдат, отдавших собственную жизнь за мой неблагодарный город. Что и

делаю, серьезно, с глубочайшим почтением и раскаянием.

На месте братской могилы, что имела неосторожность возникнуть на Красной площади в городе Луганске, как ни в чем не

бывало поставили роскошный гранитный фонтан. Живоструйный

такой, брызгообильный, щедро источающий спасительную прохладу

254

знойными южными вечерами. В строительстве фонтана принимал

участие и мой родной дядя. На своем неуклюжем автокране он уста-навливал верхнюю чугунную чашу и центральное массивное жерло

фонтана.

Дядя Павел – фронтовик, орденоносец, кавалер солдатской

«Славы», в самом высоком, героическом смысле. Собственное боевое крещение он принял под Прохоровкой, в броневой машине, там

же отведал для почина первое ранение. Последнее ранение настиг-ло его в Чехословакии, с чем и закончил Отечественную войну.

Для тех, кто очень интересуется военной проблематикой, могу

засвидетельствовать, что самым ярким фронтовым воспоминанием

моего дяди были рассказы о том, как после взятия Праги он со своим

экипажем двое суток очищал гусеничные траки от человеческих

кишок. Вот это и есть единственно честный, подлинный итог любой

войны, в том числе и последней Мировой. Но вовсе не какие-то

бредовые свершения наших великих гоп-маршалов, умудрившихся

притащить фашистские орды едва ли не под стены Кремля.

Справедливости ради следует заметить, что дядя Павел не

испытывал отвращения к войне. Вспоминая ратные дела, глаза его

наполнялись весьма азартным блеском, как будто речь шла не об

убийстве людей, а о потешных баталиях. Наблюдение жестокое, но

оно относится не только к моему дяде, и в этом правда. Я знавал

многих, отведавших ужас сражений фронтовиков, которые навсегда

сохранили в себе память о прошедшей войне как самое дорогое и

вожделенное напоминание, с тайным желанием заново прожить, вторично прокрутить это жуткое кино. В целом же, потрясения от

тех страшных событий оказались настолько глубокими и непреодо-лимыми, что никто из всамделишных фронтовиков, до конца своих

дней, не разучился видеть мир иначе как через призму военных

воспоминаний.

Еще один родной мой дядя, Виктор, погиб за освобождение

Прибалтики, под Ригой. Не берусь судить, что думают сегодня о моем

близком родственнике потомки латышских стрелков, но мне грустно

255

от мысли, что его кости покоятся в далекой, не русской земле. Что

может быть горше смерти на чужбине? Вот такая невеселая судьба. В

Риге давно уже живет моя старшая сестрица Любаша. Она разыскала

братскую могилу, принявшую останки нашего дяди, и добросовестно

посещает ее.

Третий родной мой дядя, Саша, был летчиком, понятно, что и

коммунистом. Читающий да разумеет. Дядя Саша сделался во время

войны инструктором. Где-то под Ташкентом готовил по ускоренной

программе молодых пилотов – большей частью, в качестве живых

мишеней для геринговских молодчиков. Это только шалунишка

Суворов с чего-то вдруг возомнил, что воевать следует не числом, а

умением. Красная армия потому и горделиво величалась «красной», что основным, непобедимым ее оружием являлась алая людская

кровушка.

Трое дядьев – это все родные братья. Четвертым и самым

старшим из которых был мой отец – Дмитриев Михаил Алексеевич.

Папа не воевал, но он не был трусом. В предвоенном сороковом мою

бабушку Ульяну, как ловко констатировали недремлющие стражи

мировой революции, жену заклятого врага народа, приговорили

Уральским областным судом к восьми годам лишения свободы. Мать

четверых детей отправили для профилактики в пермские лагеря, так сказать, проветриться по морозцу. Папа не раздумывая подался

вслед за бабушкой, чтобы быть рядом и оказывать матери посильную

помощь.

Он устроился работать литейщиком на Березниковском магни-евом заводе. Получал по вредной сетке неплохую зарплату, и фактически благодаря сыновьей верности бабушка осталась в живых.

Завод выпускал стратегический материал для самолетостроения; и

как только началась война, на папу наложили бронь. Это обстоятельство перекрыло ему дорогу на поля сражений, вопреки бесконечным

хождениям в военный комиссариат.

Вот отрекомендовал родного деда заклятым врагом народа

и в который раз задумался. Дед был потомственный, нет, не граф и

256

не барон, он был потомственный кузнец. Мой прапрадедушка Игнат

много лет трудился кузнецом в имении Аксаковых, в Бугуруслане.

Если кто помнит книгу «Детские годы Багрова-внука», то это и про

него, вернее, про ту далекую ушедшую жизнь, в которой мой пращур

принимал участие.

Игнат слыл знатным кузнецом, известным по всей округе. Нрав

имел крутой, силой отличался неимоверной, играючи, голыми руками

укрощал самого бедового жеребца. В середине девятнадцатого века

он был приглашен уральскими казаками на вольные хлеба. Хороший

кузнец в казачьем быту – персона первостепенная. Подковать коня, отладить крестьянскую утварь, привести в порядок оружие – все

умел дед мой Игнат. По труду, как водилось, и честь. Дедушка получил солидный земляной надел и пользовался всеми привилегиями

казачьего сословия. Ему дозволялось беспрепятственно промышлять на Урале красную рыбу, охотиться на дикого зверя, запасаться

из леса ягодой, грибами, дровишками.

Сын Игната – а мой прадед Илья – сызмальства был приставлен к кузнечному ремеслу. Мастером он сделался необыкновенным, лучшим по всему батюшке-Уралу. Большой удачей считалось для

яицкого казака заполучить шашку, сработанную в кузнице моих

предков. Сына своего я назвал именем этого славного человека, вот только с ремеслом кузнечным случилась незадача. Илья прожил

девяносто лет. До семидесяти пяти стоял у наковальни, без очков и

без единого выпавшего зуба. Уйдя за штат по причине больных ног, Илья каждое утро загодя являлся в кузню и самостоятельно разводил

горно – такова была непреодолимая тяга к ремеслу. Молодые мастера безупречно почитали хранителя вековых кузнечных секретов. В

знак особого расположения, дедушке ежедневно подносили к обеду

стакан житной водки. Вот так в валенках, махнув очередной стакан, старик вышел на порог кузни, вздохнул полной грудью и представил

Богу душу. Чего еще желать христианину?

Сын Ильи Игнатьевича – он же мой родной дедушка Алексей –

разумеется, тоже встал к наковальне и сделался кузнечным мастером

высочайшего класса. По достижении срока зрелости молодого парня

257

женили на дочери бондаря, девушке по имени Ульяна, из Саратовской

губернии. Кузнецы и бондари традиционно водили между собой

крепкую дружбу, потому что настоящая дубовая бочка стягивалась

набором ловко выкованных обручей.

Сплоченная трудом и церковью, супружеская чета сложилась

на зависть крепко и жизнетворно, как союз бондарей с кузнецами.

Отменное усердие, любовь к жизни, к родной земле позволили молодой семье за короткий срок обустроить надежный крестьянский

достаток. К тому же Господь благоволил Ульяне разрешиться рожде-нием четырех как на подбор молодцеватых парней. Рожала в поле, прямо по ходу страдных работ, без повитух и врачебных радений. И

вот спрашиваю: если потомственный кузнец и дочь бондаря, ода-рившие отечество четырьмя сыновьями, объявляются врагами народа, то кто же тогда есть мой народ и кто его любимые, самые верные

друзья? Вопрос этот, как мне представляется, до сей поры не утратил

своей актуальности.

Первый раз Алексея и Ульяну брали в начале тридцатых, по до-носу. Взяли на зорьке, внезапно, с револьверами наголо. Ворвались

в хрустящих кожанах, изнемогали от пролетарского гнева и очень то-ропились. Имущество экспроприировали незамедлительно, буквально за считаные минуты опустошили зажиточный крестьянский дом. А

четверых несмышленых пацанят увезли в областной центр и, вместе

с другими отпрысками таких же врагов народа, заперли в Уральском

кафедральном соборе. Ночью моему отцу удалось сделать под церковными дверями подкоп, и он вытащил через лаз своих из заточе-ния. О судьбе остальных детей никто ничего не знает. Разумеется, кроме тех, кому по революционному долгу знать и исполнять очень

положено.

Деда отправили строить из костей, бетона и проклятий знаменитый канал имени «Москвы». Бабушку держали в уральской тюрьме, видимо ломали голову над формулировкой пристойного обвинения, а может, гораздо проще – держали из удовольствия. Мой четырнад-цатилетний папа с меньшими тремя братишками несколько месяцев

прятался в балке, под Уральском. Жили тайком, в норе, как волчата, 258

без тепла и одежды. По ночам отец промышлял, делал набеги на по-садские огороды, добывал пропитание. Несколько раз приходил ночным гостем к ближайшим родственникам, но двери ему не отворяли.

Страх, животный ужас держал страну за горло. Тут уж не до жалости, не до состраданий. Через полгода бабушку неожиданно выпустили, выручила болезнь – брюшной тиф, и она отыскала своих беспризор-ных мальчишек.

А потом завертелись все круги энкаведешного ада. Голод, бесприютные скитания, – дом ведь никто не вернул, – и отчаянная

надежда на встречу с отцом. Наивные были люди. Деда, как того требовала священная пролетарская воля, всенепременно расстреляли.

В самом деле, где ж это видано, чтобы с кузнечным рылом и прямиком в коммунизм? Чуть погодя, как нетрудно догадаться, за бабушку

принялись снова и таки пристроили валить тайгу на целых восемь

лет, дабы никто не сомневался, что большевики взяли власть всерьез

и надолго. Вот в таком интересном положении батяня мой, светлой

памяти Михаил Алексеевич, девятнадцатого года рождения, встретил Великую Отечественную.

По молодости лет, по простоте душевной, я долго не мог подобрать разумного объяснения: для чего понадобилось советской

власти убивать моего дедушку, деревенского кузнеца? Не просто без-вредного для страны мужика, но представителя общественного слоя, который являлся становым хребтом Российской империи. Иначе как

безумием подобное отношение к собственному народу не назовешь, к тому же оно с неизбежностью вело к катастрофе бесноватого режима. Теперь-то я хорошо понимаю, что фундаментальная, корневая

суть любой революции покоится на бесконечно разнообразных формах и методах унижения, оскорбления и уничтожения людей.

Всякой революции предшествует оригинальное разделение

общества на людей хороших и не очень. Далее, в соответствии со

здравым рассуждением, выстраивается замечательных логический

ряд: если избавиться от плохих людей, то останутся только хорошие, самые любезные экземпляры и общественная жизнь чудесным образом приобретет благостное и приветливое оформление. По какому

259

признаку разделять людей на плохих и хороших – не имеет принципиальной разницы. Можно делить по цветам, на голубых и апельси-новых, можно делить на тех, кто при серпе и молоте, против тех, кто

при шпаге и фермуарах. Поддержка массовки и народный энтузиазм

всегда обеспечены, поскольку обретает положительное разрешение

сакраментальный вопрос: «Кто виноват?». Результат же, тем не менее, оказывается одинаково разрушительным и подлым.

Самым большим заблуждением всевозможных революционеров во все времена была и остается их наивная уверенность, будто они в состоянии чем-то управлять, придавать общественным

процессам разумное целеполагание. Когда большевики запускали

в действие механизм по наведению порядка на предмет плохих и

хороших людей, они свято верили в полную подконтрольность этого

благородного начинания. Разумеется, на первых парах, моего родного деда, деревенского кузнеца, верные ленинцы причисляли к категории хороших, самых лучших людей в стране Советов. От князей

и графинюшек следовало избавляться срочным порядком – это же

ясно как небесная синь. И за дело принялись рьяно, исключительно

добросовестно.

Процесс начал набирать обороты, люди освоились с нужными

профессиями, вошли во вкус, ощутили важность, значимость подобной экстравагантной работы, но как на грех князей и графинюшек

критическим образом стало недоставать. Однако процесс есть процесс, он своенравен, его за здорово живешь не заглушить. Поэтому

в дело пошел с неизбежностью разночинный люд. За графьями потянулось купечество, потом вшивая интеллигенция, пока, наконец, не

заработал во всю мощь, во весь охват принцип домино. Он захлест-нул страну Советов, докатился до ребят при серпе и молоте, которые, собственно говоря, и затеяли всю эту кутерьму.

На поверку оказалось, что, когда азартный революционный ма-ховик набирает полный ход, первичное разделение людей на плохих

и хороших приобретает абсолютно непредсказуемую конфигурацию.

Закономерным остается лишь то, что революция обязательно возвращается к своим истокам и спрашивает с застрельщиков по полной

260

программе. Не случайно последний автограф многих выдающихся

революционеров запечатлен кровавым росчерком на глянцевых

ножах отвесной гильотины.

Я, как говорится, свечку не держал, но нутром чую, что больше

всего мечталось заполучить от большевиков дармовой землицы тем

работящим крестьянам, которых впоследствии объявили кулаками, то есть наиболее крепким, способным к самостоятельному труду

хлеборобам. К таковым относился и мой родной дед Алексей. Косой

трепаться не станет, землю от Ильича стриженные в скобку несмыш-леныши, безусловно, получили. Но, как требуют законы революционного жанра, исключительно для того, чтобы своим неистовым трудо-любием возродить экономику страны, укрепить Советскую власть, а

затем торжественно отчитаться перед товарищем маузером. А кабы

мой наивный дедуся не разевал варежку на чужое добро, но пребывал в твердом стоянии, что только честный труд на собственной

землице способен обеспечить счастье и благополучие добропоря-дочному человеку, то жил бы себе припеваючи до скончания Богом

отпущенных дней.

Будущие мои родители впервые увидели друг друга в

Березниках, в барачной умывальной комнате. Папа был необычайно

музыкален и элегантен. Он имел прекрасный голос, великолепно танцевал и всю жизнь бредил театром. Некоторое время даже служил

Мельпомене. В Актюбинске, скрываясь от «доброжелателей», работал в областном драматическом театре монтером-осветителем. Пару

раз оказывался на сцене, на подхвате, взамен не в меру выпивших

артистов. Вспоминал об этом в шутливом тоне, но забыть ведь не мог.

Когда моя мама, субтильная, задорная, с полотенцем наперевес

и бруском солдатского мыла в руках, вошла в умывальню барачных

апартаментов, папа самозабвенно распевал неаполитанскую песню:

«Скажите, девушки, подружке вашей».

«Ну что тут за соловей объявился?» – были первые слова моей

матушки. Соловей, не прервав своей сладостной песни, влюбился.

Однажды и навсегда, как полагается благородному человеку.

261

В Березниках мама оказалась в эвакуации. Моя вторая бабушка, Ксения, родом из-под старинного русского города Ельца, гонимая накатом войны, со своей молоденькой дочерью Тамарой (моей будущей

мамой) и меньшим сынком Валентином, коротала лихолетье в пред-горьях Урала. Дедушки не было. В свое время, окончив Воронежский

сельскохозяйственный институт, дедушка Георгий служил крупным

специалистом на бескрайних просторах Поволжья. Много ездил, занимался подъемом сельского хозяйства после страшного голода, унесшего миллионы крестьянских жизней. В одной из поездок крепко застудился, заболел воспалением легких и сгорел за считаные дни.

Бабушка овдовела, навсегда сохранив верность единственному из-браннику. До конца своих дней оставалась жить с моей мамой и сделалась ангелом-хранителем уже нашего семейного очага. Неотлучно

держала при себе свадебный образ «Знамение Божией Матери» и

пару венчальных свечей, с которыми отправилась на исповедание к

прародителям.

Жизнь людей устроена таким образом, что, что бы ни происходило во внешнем мире, какие бы страсти ни полыхали вокруг, всегда

остается нечто личное и часто самое важное, позволяющее превоз-могать любые трудности и испытания. Война, понятное дело, занятие

не из легких, и сталинские экзекуции вовсе не праздник прилета

скворцов, но люди, тем не менее, и в этих жесточайших условиях хранили залог будущей жизни. Они влюблялись, назначали свидания, строили планы на грядущее и создавали новые, радующиеся своему

голубиному счастью семьи.

В сорок четвертом мои родители справили свадьбу. По военному времени: с ведром вареной картошки на весь промерзший барак.

Удобства, питание, одежда – все было на уровне военных лет, поэтому

очень скоро оба заболели туберкулезом. Болезнь протекала тяжело, врачи рекомендовали немедленно покинуть Урал. Бабушка Ульяна к

тому времени применилась выживать в условиях Гулага. Она стала

работать в швейной бригаде по изготовлению лагерной же верхней

и нижней одежды. Шить ватные штаны и бушлаты было несравненно

комфортней, нежели валить вековую тайгу.

262

Тогда отец принял волевое решение и уехал с семьей в теплые

края, на восстановление Донбасса. Народ там к концу войны подобрался пестрый, прямо по Ною – всякой твари по паре. Что могло

быть желанней для уцелевшего отпрыска врага народа, только и

ищущего возможности затеряться в трудовых массовках, ухлыстнуть

подальше от бдительного ока вождей? К тому же степной сухой климат Донбасса сулил надежду на скорое исцеление.

Есть на луганщине небольшой шахтерский город с веселым

названием Красный Луч, вот туда и занесла нелегкая моих молодых

родителей. Все в этом мире существует как связь времен и явлений,

– наверное, были и какие-то тайные причины оказаться им на самом

востоке Украины, где тесно переплелись судьбы украинского и русского народа да еще десятков разношерстных национальных мастей.

Здесь, на далеко просматривающейся, открытой многим ветрам

земле и назначило провидение увидеть мне свет Божий. Аскетически

суровым, скупым и сдержанным был тот кряжистый, со степным

покрытием край, хранивший в своих недрах солнечный шахтерский

камень.

Мое первое воспоминание о себе запечатлелось и отложилось

необычайно рано. Как сейчас вижу осенний приусадебный сад, маму, гуляющую с подружкой по саду, и отчаянный детский крик. Это мама

отлучает меня от груди, обмазав ее перцем. Мама, милая моя мама, сыну твоему уготована такая нелегкая стезя, и зачем ты торопишься

познакомить меня с болью, с обманом? Конечно, не со зла, конечно, по недомыслию, но такие вот серьезные нравы бытовали у нашего

добродушного народа.

Еще помню себя стоящим на околице, маленьким, очень маленьким, года в полтора, не более. И даль, бесконечно нарастающий

донецкий ландшафт. В памяти крепко засело неутолимое желание

понять, объять эту даль и меня в ней, на земле и в небесах. По пронзительности и эмоциональности, по контрасту пробуждающегося

сознания, это самое яркое воспоминание из всего калейдоскопа

прожитых дней. Знаю, предвижу наперед, что именно в эту широкую

панорамную даль и отлетит в конце пути освобожденное сознание.

263

Тогда отец принял волевое решение и уехал с семьей в теплые

края, на восстановление Донбасса. Народ там к концу войны подобрался пестрый, прямо по Ною – всякой твари по паре. Что могло

быть желанней для уцелевшего отпрыска врага народа, только и

ищущего возможности затеряться в трудовых массовках, ухлыстнуть

подальше от бдительного ока вождей? К тому же степной сухой климат Донбасса сулил надежду на скорое исцеление.

Есть на луганщине небольшой шахтерский город с веселым

названием Красный Луч, вот туда и занесла нелегкая моих молодых

родителей. Все в этом мире существует как связь времен и явлений,

– наверное, были и какие-то тайные причины оказаться им на самом

востоке Украины, где тесно переплелись судьбы украинского и русского народа да еще десятков разношерстных национальных мастей.

Здесь, на далеко просматривающейся, открытой многим ветрам

земле и назначило провидение увидеть мне свет Божий. Аскетически

суровым, скупым и сдержанным был тот кряжистый, со степным

покрытием край, хранивший в своих недрах солнечный шахтерский

камень.

Мое первое воспоминание о себе запечатлелось и отложилось

необычайно рано. Как сейчас вижу осенний приусадебный сад, маму, гуляющую с подружкой по саду, и отчаянный детский крик. Это мама

отлучает меня от груди, обмазав ее перцем. Мама, милая моя мама, сыну твоему уготована такая нелегкая стезя, и зачем ты торопишься

познакомить меня с болью, с обманом? Конечно, не со зла, конечно, по недомыслию, но такие вот серьезные нравы бытовали у нашего

добродушного народа.

Еще помню себя стоящим на околице, маленьким, очень маленьким, года в полтора, не более. И даль, бесконечно нарастающий

донецкий ландшафт. В памяти крепко засело неутолимое желание

понять, объять эту даль и меня в ней, на земле и в небесах. По пронзительности и эмоциональности, по контрасту пробуждающегося

сознания, это самое яркое воспоминание из всего калейдоскопа

прожитых дней. Знаю, предвижу наперед, что именно в эту широкую

панорамную даль и отлетит в конце пути освобожденное сознание.

264

Когда вернулась из заключения бабушка Ульяна, мне было

всего лишь два годика. Она приехала высокая, прямая, в коричневой

фуфайке и коричневых же чулках, с большим деревянным чемоданом

в руке. Коричневая фуфайка, да будет вам известно, совсем не пустяк, это особый лагерный шик – ведь все ходили в обезличенных серых.

Тут же, снимите-ка шляпу, персона!

У всякого, даже малоприметного человека живет острое осознание своей неповторимости, своей персональной исключительности.

Ни за что не соглашусь, будто Чайковский слышал, а Сезанн видел

мир точно таким же, как я, как все остальные люди. Это, конечно, высочайшие индивидуальности, но ведь и каждый человек воспринимает внешний мир по-своему, наблюдает собственную картинку на

волшебном экране вселенского синематографа. Хотя бы потому, что

себя-то видит в заглавной роли этого грандиозного сериала, во имя

которого вроде бы и вертится все цветное кино.

Блажен, мучительно счастлив человек, которому Господь положил заявить о своей индивидуальности через какой-либо небесный

дар, будь то талант художника, мыслителя или поэта. Но если ничего

подобного не случилось, не наделило провидение ярким дарованием, изыскиваются более прозаические средства для отстаивания своей

исключительности, своей претензии на заглавную роль. Коричневые

фуфайки, деньги, власть – это все из одного ряда, от неистребимого

желания выделиться из сонма себе подобных, не затеряться в пре-зренных массовках. Но тщетны упования, зыбка надежда. Пара тактов

из Лунной сонаты Бетховена навеки решают проблему его узнавае-мости. Сонату никому не присвоить, не купить, не отнять, и ничего

нельзя изменить, вот где собака зарыта. А потому фуфайку хочется

все коричневее, денег все больше и власти без конца и края, до тошноты, до умопомрачения.

В сорок восьмом году все большое семейство Дмитриевых полным составом обосновалось в Красном Луче. Жили тремя дворами, на частных квартирах. Бывший танкист дядя Павел, по-холостяцки, жил вместе с бабушкой Ульяной, то есть со своей матерью. Это и его

имели в виду, сочиняя шахтерский шлягер, как «в забой отправился

265

парень молодой». Из Ташкента, с женой и двумя дочерями, приехал

дядя Саша. Летательные устремления моего дядюшки-икара почему-то родину перестали интересовать, и он срочным порядком пе-реквалифицировался в дорожно-строительные мастера. А мой батя

не раз еще помянет «не злым, тихим словом» среднего брата, раз-бивая собственный автомобиль на бесконечных ухабах по-советски

исполненного асфальтного бездорожья Ворошиловград – Красный

Луч.

Наша семья разрослась до шести человек. Папа, мама, бабушка

Ксения, старшая сестра Любовь, младшая сестрица Людмила и я. В

стране лютовала послевоенная разруха, голодно и холодно жили победители. Бабушка Ульяна зорко осмотрелась кругом, оценила обстановку и велела каждой невестке купить по зингеровской швейной машине, с тем чтобы обучить их шить на продажу всевозможные трусы, бюстгальтеры, школьные воротнички и манжетки. Обескровленная

страна испытывала нужду во всем. Железная бабушкина воля, ее

неисчерпаемое трудолюбие взбодрили и организовали сложный

семейный ансамбль. Кто-то шил, кто-то ходил на базар торговать, появились оборотные средства, и жизнь, как в исправном часовом

механизме, начала приобретать предсказуемость и надежность.

Не прошло много времени, и Красный Луч признал дружное семейство уральцев Дмитриевых. Бабушка Ульяна, своей царственной

поступью, с запахом здорового женского тела, ходила по воскресной

толкучке, встречалась с перекупщиками, снабжала людей товаром, сама запасалась мануфактурой. В то время базары буквально кишели

человеческими обрубками. Десятки никому не нужных, покалечен-ных войной людей отирались на городских вокзалах и воскресных

толкучках. У бабушки всегда был припасен особый денежный фонд

на подаяние милостыней. Не припомню случая, чтобы она прошла

мимо убогого, обделив своим состраданием. Происходило это, скорее всего, от собственной боли и горечи личных потерь. Дочь свою я

назвал именем этой славной бабушки, в надежде, что она проживет

достойную жизнь, верную памяти своих предков, которые с упованием взирают на нас из своего чудного далека.

266

По воскресеньям, после торгов, непременным образом зате-вались пельмени. Бабушка решала в чьем доме устраивать большой

семейный обед. Пельмени лепили все вместе, в белых передниках и

белых косынках, в таких же свежих, как мясо, мука и руки стряпчих.

Пельменей делали много, обильно, вкусно необыкновенно и всегда

с сюрпризом. В один из пельменей заворачивали соль или пуговицу, для потехи. Застолье продолжалось долго, ели и пили не торопясь, шутили, вспоминали былое и, конечно, как все здоровые счастливые

люди, мечтали о будущем. А потом пели под баян песни. Дядя Саша

виртуозно владел что гитарой, что баяном. У всех братьев были фантастические голоса. Пели до того заразительно, что у калитки собирались толпы зевак, – мощно, с полной отдачей, как будто последний в

жизни раз, и все больше про Байкал, про Россию, про батюшку-Урал.

Другая моя бабушка, по материнской линии, которую величали Ксения Афанасьевна, была прямой противоположностью Ульяне

Исааковне. Она вела внешне неприметную, но полную забот и трудов

праведных жизнь. На ней держался весь дом. Семья была большая, но бабушка Ксения незаметно умудрялась всех обстирывать, окарм-ливать, за всеми прибирать, и все строчила до глубокой ночи бесконечные трусы, воротнички, бюстгальтеры. Хотите верьте, хотите нет, но почти за полвека совместной жизни я ни разу не видел бабушку в

гневе, наверное за это Господь даровал ей долгую, покойную жизнь.

Отец, на первых порах, шоферил. Был такой, испытанный на

фронтовых распутьях чудо-грузовик «пятый Урал-ЗИС», с квадрат-ным деревянным кузовом и такой же ящикоподобной кабиной. Все

машины той поры вид имели угрюмый. Ездили с противным транс-миссионным подвыванием и очень неохотно. Обыкновенно водитель

стоял раскорякой перед радиатором своего упрямца и остервенело

ворочал заводную рукоять. Потом внезапно заскакивал в кабину и

чего-то там смыкал, понукая крепкими словами бензинового коня.

Денежный достаток мало-помалу начал сказываться на положении отца в обществе. Каким-то замысловатым образом он сделался

сотрудником комбината «Краснолучуголь». Работал в отделе техсна-ба и был ключевой фигурой, с семиклассным своим образованием.

267

Папе предоставили казенную квартиру рядом с комбинатом, по улице Водопроводной, ведь до этого мы жили на частной, возле

базара. Это был двухэтажный, в два подъезда, отштукатуренный дом.

Нас поселили на первом этаже. Дом стоял на возвышенности, с которой хорошо просматривался весь Красный Луч. Внизу, под нами, располагалась действующая шахта. Мне доставляло несказанное

удовольствие наблюдать по вечерам ползущие по откосу террикона

груженые вагонетки, помеченные электрическими огнями. Возникало

ощущение пульса трудовой страны, ибо я уже понимал, что эти

медленно двигающиеся вагонетки всего лишь малая часть сложной

работы, которую делают мужественные люди глубоко под землей. И

больше всего на свете хотелось стать большим, чтобы явиться к маме

в шахтерской робе и обязательно с таким же черным лицом и руками, как у настоящих забойщиков, и со светящейся лампой во лбу.

Если папа не был в командировке, обязательно приходил на

обед домой. Любил горячий борщ, с добрым куском говядины и

непременно свежайшей мозговой костью. Всегда выкраивал пару

минут для текущих домашних забот. Успевал починить табуретку или

отладить оранжевый абажур, если на вечер намечалось лото.

За большой овальный стол садились все вместе, взрослые и

дети. Играли азартно, невзирая на лица. Любимые карты, личные

накрывашки, жаргон «кричащего», у каждого свои, особенные. Когда

цифра семь, то обязательно «армянский нос», если одиннадцать –

«барабанные палочки», двадцать два – «уточки», девяносто – «дед», потому что восемьдесят – это «баба», и так почти по любому поводу.

С каким восторгом, полным торжества и надежды, объявлялось партнерам: «квартира». Это означало, что на одной карточной строке выстроился неполный ряд и судьбу кона могло решить заветное число.

Поэтому доставать из мешочка следовало очень осторожно, тщательно перемешивая и только по одному бочонку. Господи, до чего же

было все это уютно и мило, как, наверное, повторяется только в раю.

Незабываемо приятные хлопоты наполняли дом в предно-вогодние дни. На самом деле, все начиналось с осени, когда папа

вырезал из плотного листа фанеры большущую звезду, настоящую

268

копию ордена Победы. Приходя домой на обед, он успевал выпи-ливать несколько двухкопеечных дырочек, в которые позже будут

вставляться электрические лампочки. Их много, по всему периметру

звезды. Внутри надпись, также из дырочек: «1952 год». Папа покрасит

лампочки в нарядные цвета, перепаяет их. Соберет из разноцветных

огней гирлянды для освещения новогодней елки. И по вечерам, задолго до праздника, будет включать в розетку всю эту замысловатую

иллюминацию, заново перепаивать, перекрашивать, подбирать оптимальные сочетания.

Ближе к первому января настанет и наш черед. Мама достанет

из шкафа цветную бумагу, канцелярский клей, и мы примемся ма-стерить елочные украшения. Любаша знает толк в зверушках, моя

задача изготовить длинные, на весь обхват широкой елки красивые

цепи, а меньшая сестренка нарежет и соберет гирлянды из маленьких

разноцветных флажков. Знаем заранее, что в Деда Мороза облачится

дядя Павел, – он самый веселый и добрый, а еще он мой крестный.

Догадываемся о содержании подарков, доставленных будто из за-снеженного соснового леса. Но ничего не делается понарошку, все

от мала до велика настроены серьезно, без лукавства. Удивительно

вспомнить, как послевоенный народ наш был открыт для вкушения

любых, даже самых наивных, радостей.

И вот наступил, в звезду оправленный, пятьдесят второй год.

Год выжидательный, полный тревог. Страна нутром чуяла закатные

дни великого кормчего. Чуял и вождь настигающее в затылок дыхание старухи с косой, стремительно дряхлел, понимал всю беспомощность медицины и за это мстил врачам – жестоко, беспощадно.

На дальних подступах он сделался уже не опасен, за отсутствием

широкого энтузиазма, но кремлевская, да и обкомовская верховная

сволочь переживала тревожные, душененавистные дни.

Непредсказуемо мрачным появлялся в этот год Сталин, никто

не мог знать, что творится в его угасающей топке дьявольских интриг и затей. Как распознать, чья физиономия вдруг подвернется

некстати и вызовет нечаянный гнев, с неминуемо разрешенными последствиями. Соратники, под всякими предлогами, избегали встреч, 269

сторонились хереющего на глазах гения. Все чаще сказывались больными, искали повода для неотложных командировок, с головой на-крывались видимостью не терпящих отлагательств государственных

дел, и все труднее делалось заманить кого-либо хоть на ближнюю, хоть на загородную дачу. Он видел все, запоминал каждое предательство, каждую подлость, в надежде подобраться с силенками и в

который раз продемонстрировать мерзавцам, кто в доме хозяин.

Но самое тревожное – никто не боролся за власть. От вождя

шарахались как от зачумленного. Все понимали, что человек, принявший власть непосредственно из окровавленных рук товарища

Сталина, обречен. Уже становилось понятным, что страна обязательно спросит, потребует ответа от верных и не очень завзятых

ленинцев. Вопрос заключался лишь в том, спросит действительно

или сделает вид, в мягком режиме прокатится на тормозах. С другой

стороны, вся околосталинская псарня изготовилась к предстоящему

смертельному гону. Потому что сначала сухой щелчок арапника, за

ним долгожданное «Ату его!» – и тогда уж пощады не жди, тут тебе ни

понятых, ни свидетелей.

В пятьдесят втором меня, с неполными шестью годами, отправили в школу. К тому времени я свободно читал, писал, арифметничал, и дожидаться исполнения необходимых семи лет не имело видимого

смысла. Специально моим ранним развитием, конечно, никто не занимался. Разве только бабушка Ксения, постоянно читавшая по вечерам

для детей хорошие книжки. Но училась старшая сестра Любаша, и я, между делом, подучивался вместе с ней, заглядывая в букварь через

плечо. Школьная учительница жила по соседству и, что называется, не чаяла во мне души. Под влиянием ее активных уговоров родители

согласились отвести меня в первый класс. Однако возраст был мал, школа отапливалась печью из рук вон плохо, и я в зиму крепко захво-рал, застудил уши. Папа прекратил эксперимент с вундеркиндом до

следующего года.

270

У матросов есть вопросы

нАшА СЕМЬя В 1951 ГОдУ

271

У матросов есть вопросы

У матросов есть вопросы

ФОнТАн нА КРАСнОЙ ПлОЩАди

дОМ ТЕХниКи

272

1953 ГОд

Право же, одному небу известно, как оно было на самом деле.

То ли пятьдесят третий пришел, чтобы окочурился Сталин. То ли

вождь дал дуба, чтобы грянул пятьдесят третий. Но он наступил, мар-том припечатал страну к роковому пределу. Голос Левитана в черных

репродукторных тарелках предвещал конец света. Ощущение всеобщего горя грозило разрастись до масштабов вселенской катастрофы.

Папа явился на обед очень сосредоточенным, снял со стены

картонный портрет генералиссимуса и стал наводить под линейку

цветными карандашами красно-черную рамочку. Несколько раз под-правлял печальный антураж, никак не находил ни себе, ни портрету

подходящего места, все метался с ним по квартире, примеряясь к

наиболее значительным ракурсам. У меня было такое впечатление, что он горевал неподдельно. Как, почему, после всех своих мытарств

и лишений? До сих пор не возьму в толк.

Но пришла бабушка Ульяна и спокойно сказала: «Кончилась, сволочь». С мамой чуть было не приключился удар. Бабушка ненавидела Советскую власть, со всеми ее вождями, большими и малыми, такой душераздирающей злобой, что для внешнего проявления уже

не оставалось никаких человеческих сил. Ненавидела молча, непоколебимо, насмерть, как статуя Свободы. Можно только догадываться, сколько горя, какую боль и обиду пронесла через жизнь моя незабвенная бабушка, если даже смерть главаря не принесла облегчения.

Обида проистекала не только от ужаса страданий и невосполнимо-сти потерь, но, прежде всего, от вопиющей несправедливости, от

абсолютной несоразмерности невообразимо диких обвинений и

наказаний.

Дело было ранней весной. Возле комбината кучковались се-рыми призраками потерявшиеся соотечественники. По всему видно

было, что произошло нечто непоправимое и вот-вот отверзнутся

хляби небесные. Никто не знал, как следует вести себя перед концом

света, что можно и нужно делать с этим несчастьем, ведь и не делать

273

ничего было смерти подобно. Многие боялись идти домой, чтобы

там в одиночку не сотворить чего непотребного. И не было никакой

надежды, и помощи ждать неоткуда. Полнейшая растерянность пара-лизовала, накрыла оцепеневшую страну.

Обыкновенно, мы лукаво персонифицируем историю, особенно

в части ее кровавых, постыдных страниц. Народ ведь не располагает

коллективным мужеством, позволяющим во всеуслышание заявить: это мы, советское падло, своими собственными зубами растерзали

лучших сынов и дочерей, на этом настаиваю категорически, нашего бесноватого отечества. Подобного мужества недостает, поэтому

возникает потребность назначить подходящего козла отпущения, то бишь тирана, который за все в ответе. Удобно чрезвычайно, без

лишних вопросов и ненужных затей по разборке полетов. Кто стрелял? А никто не стрелял. Кто издевался, допрашивал, грабил? А никто

никого не допрашивал. Сталин – козырь неубиенный, джокер на все

времена. Мы ведь народ подневольный – серенький, маленький.

Положим, и хищненький, положим – зубастенький, но нас не видать, не слыхать и не сметь ворошить потаенного.

Образ Сталина-тирана более всего устраивает затихарившихся

палачей, у которых руки по уши в крови. Всякие разглагольствования

о культе, о порочной идеологии – чушь собачья. Конкретные убийства совершали не во имя великих идей, и почти никогда – по личной

указке товарища Сталина. Мудрый Коба просто не мешал другим активно заниматься самовыражением. Несказанное наслаждение испытывает безбожный человек от насилия над себе подобным, пуще

того, когда сам становится причиной чужих страданий. Попранный

стыд – вот настоящий мотив любых преступлений. Совесть, мораль

– это все от Бога. Это непереносимое для животного человеческого

естества насилие свыше всегда подспудно манит освобождением.

И потом, какое дело мне лично до товарища Сталина, если я

точно знаю кто донес на моих. Фамилия их Витюковы. Бог шельму

метит, нехорошее занятие предаваться злорадству, но сын этих

мерзавцев пришел с фронта слепым. А ведь были и те, кто по ночам

арестовывал, кто-то допрашивал бабушку с дедушкой, да с какой

274

фантазией, с каким пристрастием. Не простое это дело – раздуть

скромную персону деревенского кузнеца до масштабов врага народа, пособника агрессивных вражеских разведок. А кто-то еще и

собственноручно стрелял в моего беззащитного деда. Причем знал

наверняка, что перед ним никакой не шпион, не белогвардеец, не

диверсант, а обыкновенный сельский мужик, так и не верящий до

последнего дыхания, что все эти дикие обвинения предъявляются

всерьез и последствия возымеют самые грозные.

Не могу без возмущения наблюдать демагогию нынешних

властей относительно фигурантов тех жутких событий. Что толку

посыпать голову пеплом над памятью усопших? Истинное покаяние

состоит не в том, чтобы вспоминать миллионы безвинно погибших.

Гораздо важнее для здоровья общества поименно перечислить всех

надзирателей, палачей, стукачей, чьими стараниями совершались

людоедские злодеяния. Чтобы жег позор до седьмого колена.

И не надо рассказывать, что дети не отвечают за своих родителей. Отвечают, да еще и как, только вот все больше с нашей стороны.

Могу привести длиннющий список престижных учебных и служебных

заведений, не самых элитарных, дорога в которые нам была заказана

по факту самого рождения и где неплохо устраивались и благополучно пребывают и поныне отпрыски палачей, без устали тыкающие в

усатую морду расшалившегося семинариста.

Если дети имеют моральное право наследовать материальное

достояние своих родителей, то они просто обязаны наследовать ответственность за совершенные преступления своих распоясавших-ся предков. Конечно, для этого нужна порядочная власть, которой

стыдно будет кривляться, стыдно лицемерить и манипулировать

общественным сознанием. Правда, и ничего кроме правды, – вот

единственно возможная мера вещей, все остальное – от лукавого.

Как заметил один наш умнейший писатель, «Правду говорить легко и

приятно». Хотя подозреваю, что на предмет слушанья правды могут

быть и другие мнения.

В дни моей младости, был в большой чести забавный такой

275

суперидеологический групповой портрет, с четырьмя смотрящими

вдаль священными идолами – от Карла Маркса до Сталина. Гривы, лысины, усы, бороды – все в ряд, единым порывом устремлены в

светлое будущее. Эту портретную галерею свободно можно разворачивать, как тульскую гармонь, в любую сторону. Хотите от Карла

Маркса? Извольте: Фурье, Сен-Симон, Жан-Жак Руссо, Кампанелла,

– и так без конца и края, насколько достанет эрудиции. Желаете в

другую сторону, будьте уверены: свято место пусто не бывает. Иосиф

Джугашвили, временно конечно, оказался в этом ряду крайним. Ему и

шишки все. Но дайте срок, хамская, сумасбродная идея осчастливить

всех скопом, по точно выверенному плану, непременно возобладает, да с такой еще яростью, что дух перехватит.

А все оттого, что у нормального человека может быть в жизни

только одна серьезная задача – это спасение собственной души, то

есть приведение ее к состоянию горнего безмятежья. К тому единственно прекрасному и блаженному состоянию, которое дарует

ощущение счастья вечного. Как только человек начинает заниматься

устроением чьего-либо счастья, а то и вовсе организацией счастья

всего человечества, он неминуемо оказывается в сетях дьявола.

Дьявольщина – это порождение порочного общественного

сознания. Ветхий наш человек Адам благополучно пребывал в раю, доколе оставался сам. В Библии до обидного скупо написано – Ева

ли виновата в том, что поддалась искушению змия, Бог ли сыграл

нехорошую шутку, насадив в эдемском саду запретное древо, и

был ли то всамделишный рай, когда в нем существовали запреты?

Складывается впечатление, что бедолага Адам, войдя в общественные отношения, что называется, связался на свою голову.

Иногда на свет Божий появляются люди, наделенные исключи-тельными дарованиями. Из них вырастают выдающиеся мыслители, музыканты, поэты. Яркий композиторский талант позволяет худож-нику улавливать и воспроизводить никому неведанную доселе му-зыкальную ткань. Неизвестно, существовала ли шестая симфония

Чайковского в сокровенных глубинах Вселенной задолго до того, как

Петр Ильич извлек и озвучил ее. Подобно тому, как закон Архимеда

276

всегда существовал в природе вещей. Или шестая симфония является

исключительно выражением собственной фантазии художника, продуктом его творческого самовыражения? Но в любом случае, носитель такого удивительного таланта абсолютно богоподобен, потому

что реально участвует в сотворении мира, являя на белый свет нечто

доселе неслыханное, людям неведанное.

Когда мы читаем в Библии, что Человек сотворен по образу и

подобию Божию, надо хорошо разуметь – это говорится об избранни-ках Божиих, способных сделаться сопричастными к трудам на поприще сотворения мира. Кстати сказать, в первоисточниках первый стих

книги Бытие, по смысловой нагрузке, принципиально отличается от

современных текстов. Сейчас пишут: «В начале Бог сотворил небо и

землю». Между тем на древнееврейском сообщали много мудрее: «В

начале Бог сотворяет небо и землю». Понятие «сотворяет» имеет непреходящее значение, оно четко указывает, что процесс сотворения

мира никогда не оканчивается, это постоянно действующий, живой

божественный акт. Люди, принимающие участие в таинстве преобразования мироздания, действительно отмечены знаками образа и по-добия Божия, ибо и они, вместе с Отцом своим небесным, постоянно

сотворяют, созидают мир Божий, преображают его.

Иногда рождаются люди, наделенные исключительным даром

ощущать потаенную суть мироздания, его богоодухотворенность. Из

таких людей вырастают великие пророки, святители, праведники.

Они сияют в веках призывом к благочестию для людей, томящихся

горением вышнего духа, и стоят живым укором для тех, кто не способен улавливать божественную гармонию мироздания. Виноват ли

человек в том, что не воспринимает музыку Баха, плохо рисует, не

пишет стихов, не испытывает религиозных восторгов? Нет, наверное, не виноват. Почему так бывает, не знает никто, и это все тайны проведения Божия.

Остается совсем немного времени, когда все наши великие

предшественники будут вызваны из небытия, чтобы вместе с Мессией

подытожить сей утомленный лунным сиянием мир. И тогда обнаружится ошибка фараонов, которые легкомысленно рассчитывали, с

277

помощью сохранения плоти и с использованием труда сотен тысяч

подневольных людей обрести желанное бессмертие. Залог вечности, счастье горнее, несомненно, даны человеку, но они вовсе не в при-митивном сбережении тварного естества – они в делах, в результатах

прожитых наших дней.

Большим заблуждением является упование моих современ-ников, будто развивающиеся биотехнологии в скором времени помогут воссоздавать ушедшие персонажи по их бренным останкам.

Подлинный генетический код человека не имеет никакого отношения к говядине. Одухотворенный Пушкинский стих, палитра Ван Гога, пируэт Улановой – вот настоящий живой ключ к воссозданию бес-смертных людей, и они обязательно явятся еще раз в этом мире, во

всем своем могуществе и великолепии. Вспомните заветное игольное ушко, о котором поведал Христос и в которое с черного хода

пытаются продраться толпы никчемных людей. Никому не удастся

протащить сквозь волшебное ушко свое сытое брюхо. Только слава

подвижников духа беспрепятственно минует заветный рубеж и будет

порукой их бессмертного воплощения.

Все талантливые люди ведут сосредоточенную, с большим внутренним содержанием жизнь. Действительный дар Божий требует

огромных усилий по его обслуживанию, когда практически не остается ни времени, ни сил для каких-то побочных интересов. Но иногда

выпадают на наши головы беспокойные ребята, которым вдруг начинает казаться, что они пришли в этот мир, чтобы улучшить, сделать

его идеально совершенным. Правильно устроить течение рек, течение жизней, наполнить их правильным содержанием в соответствии

с некоторым очень мудрым учением. На таких людей в обществе не

бывает спроса, их никто не ищет, не ждет, не заказывает; они размно-жаются самосевом, как чертополох, и важно величают себя высокими

государственными или политическими деятелями.

Человечество в целом не становится со временем лучше или

хуже. Люди были всегда такими, как есть, какими их сотворил Господь, поэтому живут и действуют по законам, отвечающим их натуральной

природе. Из этого, прежде всего, следует, что цивилизация, несмотря

278

ни на какие сумасбродства бесконечных вождей, реформаторов и

прочих государственных деятелей, упрямо продвигается к месту своего назначения.

Хорошо, когда выдающийся общественный муж в меру придурковат и не очень настойчив, – тогда дело обходится кукурузой, иконостасом из подметных наград, перестройкой. А когда возникают

личности масштабов Гитлера или Сталина, с огромным умом, амби-циями, волей, да еще с темпераментом каких-нибудь кавказских

кондиций, тогда держись, ну просто хоть святых заноси, тогда неми-нуема перековка людей, со всеми тяжкими, ведь дело это горячее.

Такие экземпляры опасны своей последовательностью; они знают, что, не изменив, не переиначив природу людей, ничего в этом мире

изменить невозможно. Но ведь не то чтобы переделать, а и волосы на

голове все сочтены, как утверждает Священное писание.

Есть в биографии товарища Сталина одна общеизвестная, но

по- настоящему недооцененная, непрочитанная страничка. Я имею в

виду годы его семинарской учебы. Это только простакам чудится, что

между священниками и большевиками нет ничего общего, будто они

огонь и вода. На самом деле, между ними существует железная связь, прочная, принципиальная. Священники, так же как и большевики, знают ответы на все вопросы. У этих людей не бывает сомнений, им

известно все, по любому поводу, на любой случай жизни.

Не стоит заблуждаться, будто священниками становятся симпатичные парни, которые сильно, до невтерпеж, поверили в Бога.

Батюшками, как правило, становятся интересные ребята, которые

умеют картинно изображать веру в Иисуса Христа. Ничего удивительного, бывают люди, которые любуясь собой умеют достоверно

изображать страуса, пингвина и даже «цыпленка табака». Я никогда

не понимал, для чего человеку, действительно верящему в Бога, кликушествовать об этом на весь белый свет. Настоящая вера – это

настолько сокровенное сердечное переживание, что публичное вы-сказывание о нем только подтверждает пророческое предостереже-ние: «Слово изреченное есть ложь».

279

Вообще в жизни людей бывает много чего, что предполагает

интимность. Например, если человек начинает публично, то бишь

профессионально, заниматься любовью, то это занятие приобретает

несколько иное наименование. Не случайно дома, в которых рекомендовано открыто заниматься любовью, называются публичными.

Невозможно профессионально любить родную мать, свою родину.

Невозможно представить, чтобы выражение этих благородных чувств

сделалось ежедневным публичным вашим занятием, конечно если

судьбина не вознесла вас в секретари обкома комсомола. Уверен, что

и вера, и любовь к Богу – это настолько интимная субстанция, что при

переходе в профессиональную деятельность она должна называться

все-таки немного иначе. Не возьмусь судить как, это обязаны сделать

сами фигуранты подобных деликатных занятий.

Для того чтобы перекинуться от священника к коммунисту, не

требуется больших усилий; достаточно только чуть-чуть, самую малость подправить на перископе резкость, и ты узришь, зачаруешься

дивной картинкой буколического счастья. Универсального, всеобъ-емлющего, всеобщего счастья, в теоретическом воплощении сегодня

и в практическом решении совсем скоро, в прекрасном светлом

будущем. При этом всегда хочется масштабов, большого поля деятельности. В полном соответствии с шариковским правилом: «Чтобы

все». Разве завернешь в какой-нибудь Грузии настоящий голодомор, с хорошим результативным выхлопом, где народу всего миллио-нишко, так, паршивенький голодоморчик. Ты подавай Поволжье, ты

предоставь украинский чернозем – вот тогда пригубишь, отведаешь

семинарской заквасочки.

Страна устала от Сталина – это было ясно по тому, как скоро

забыла о нем. Буквально на следующий день после грандиозного

прощания закипела новая жизнь. Уход отца народов удивительно

органично совпал с пробуждением природы. Не припомню другой

такой дружной, оглушительно животворной весны на Донбассе.

Солнце куражилось, все ликовало кругом. Люди, птицы, любая живая

истота неожиданно обнаружили на себе Божие попечение. Ведь

до этого даже мухам казалось, что они пребывают в послушании у

280

кремлевского горца.

Но не только восторг, ведь и явная растерянность царила в

стране. Одним чуялось время надежд, другими овладело беспокой-ство возможных разоблачений. А ну как возьмутся ворошить: кто в

кого стрелял, кто на кого стучал, предавал, подличал? А то вдруг примутся пуще прежнего стучать, стрелять и подличать. Поди разберись

в одночасье. Ясно, что кругом одна сволочь недобитая, после такого

небывалого светопреставления почти все – потенциальные враги

народа, только знать бы, кто в первую, а кто во вторую голову.

Как всегда случается в мутном безвременье, на высоких подмостках закружилась мышиная возня. Стали выдвигаться скороспелые

вожди-однодневки – некоторым образом Булганины и Маленковы.

Шелкоперы, им еще невдомек, что суетливым нищим мало подают.

Или, как говаривала одна шикарная дама, проводя инструктаж перед

вечерним выходом своих девочек, – главное, не суетитесь под клиентом. Потому что уже затаился, приготовился к решающему выходу

настоящий маэстро. Лысый, пучеглазый, как сатана из мельничного

омута, такой же вертлявый и вездесущий.

Но это там, в столице. А на местах новые веяния были заметны по всякого рода административным перетасовкам. Так, наш

Краснолучский угольный комбинат для чего-то переименовали в

«Ленинуголь», как будто Ильич был самым шустрым шахтерским за-бойщиком, и переместили в областной центр, по тем временам, дай

бог памяти, наверное, в Ворошиловград. Потому что вскоре будет

несколько раз то Луганск, то Ворошиловград. В зависимости от того, сукой был Клим Ворошилов или доблестным красным конником. В

действительности он был и тем и другим, единовременно, нераздельно, в полном соответствии с кремлевским уставом для торжественного стояния на мавзолейном подиуме.

В первую очередь на новое место жительства перемещался

комбинатовский канцелярский арсенал. Рабочие вытаскивали и

укладывали на грузовики двухтумбовые столы, шкафы, телефоны, гроссбухи и прочую кабинетную утварь. Доверху заставленные

281

машины запускали двигатели и мчались по шоссейной дороге в

волнующую меня даль. Я все время старательно пытался вообразить

большой, по рассказам отца, город и красивый многоэтажный наш будущий дом. Не все, конечно, сотрудники комбината были переведены

в областной центр, да еще с предоставлением казенной квартиры.

Папа, не исключаю, изловчился дать кому следует в лапу, и Родина

выделила ему прекрасную новую квартиру на Красной площади, в

лучшей части города.

Я абсолютно уверен, что отец мой был очень полезным, по-настоящему ценным работником. Его отличала необыкновенная ор-ганизованность, он никогда ничего не делал на авось. Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь англичанин или немец мог бы соперничать с

моим папой в аккуратности, трудолюбии и обязательности. У папы

не было высшего образования, к тому же он не был коммунистом, и

даже в этой, по советским меркам абсолютно безнадежной, ситуации

он умудрился продвинуться по служебной лестнице до весьма солид-ных чинов, до уровня руководителя областного масштаба. Прекрасно

помню уговоры сослуживцев на предмет плюнуть на все и положить

в нагрудный карман заветный партийный билет, открывающий перспективу дальнейшего роста. Но для моего отца плюнуть на все означало, прежде всего, плюнуть на себя самого, а это было недопустимо

ни при каких обстоятельствах.

Вот так и оказался я в мае пятьдесят третьего в роскошной

четырехкомнатной квартире на пятом этаже архитектурного сталинского дива. После краснолучских шахтерских пристанищ в новых

апартаментах возникало ощущение стадиона. Недосягаемых высот

потолки, гостиная в тридцать квадратных метров, огромная при-хожая, необъятная кухня, удобства, кладовые – все для житейского

благополучия, в самом лучшем виде, было скомпоновано в нашем

новоявленном царстве. О чем говорить, если даже люстры, самые настоящие, бронзовые с хрусталем, были предусмотрительно развешены и подключены строителями в каждой жилой комнате. Балконами

и окнами квартира выходила на обе стороны украшенного карниза-ми и лепными консолями здания. На первых порах мы были просто

282

не в состоянии заполнить квартиру. В одной из комнат, с выходом на

балкон, устраивали на зиму хранилище антоновских яблок, капусты

и картофеля. Хотя, конечно, во дворе имелся капитальный коллек-тивный погреб, для бочек с солениями и залитых сургучом бутылей с

томатным морсом – тогда еще не освоили умение закатывать крыш-ками консервацию.

Для меня является вершиной русского литературного слога то

место у Юрия Михайловича Лермонтова, где он описывает жилище

Печорина и панораму Пятигорска. Помните ли? «Вид с трех сторон у

меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту, синеет, как «последняя

туча рассеянной бури»; на север подымается Машук, как мохнатая

персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток

смотреть веселее…» .

Увы, увы. Открывавшаяся из наших окон панорама на фасад-ную сторону оказалась не столь живописной. Очень смущали взор

заборы из многорядной колючей проволоки, сторожевые псы и

вышки с автоматчиками под прожекторами. Прямо через дорогу, напротив нашего дома, ощетинилась колючкой лагерная зона, где

жили и возводили «Дом техники» заключенные. Пронзительно удру-чающей проступала картина в ночи, когда по всему периметру зоны

включали осветительную иллюминацию. Сырость, бесконечные

ряды электропроводов, взрыхленная земля, шарящие лучи прожекторов и нескончаемый собачий лай. Сам вид лагеря, люди в серых

бушлатах, вперебежку снующие между кучами делового материала

и строительного мусора, постоянно напоминали жителям дома, что

дорога в тюрьму никому не заказана. Что расстояние от их зыбкого

благополучия до лагерного беспредела, как говорится, в два плевка, в прямом и переносном смысле.

Все граждане страны в то беспокойное время пребывали в

некотором промежуточном состоянии между волей и тюрьмой. Ни

один человек, ложась на ночь в свою теплую постель, не мог быть

уверен, что досматривать сновидения ему не придется на казенных

нарах, даже пусть он трижды энкаведешник, супер – Павлик Морозов, экстра-стукач. Потому что сначала сажали тех, на кого стучали, потом

283

тех, кто стучал, потом стучавших на стучащих, и так по кругу без

конца и края.

Есть одна характерная черта, особая примета сталинской эпохи.

Когда в затравленной стране десятки миллионов людей томятся за

решеткой, это вовсе не означает, что оставшиеся на свободе счаст-ливцы наблюдают эту экзотику со стороны. На самом деле, оказывается, что сидим дружной компанией, все вместе.

Общество функционирует как система сообщающихся сосудов.

Лагеря, пропустившие через свое ненасытное чрево массу унижен-ных и поруганных людей, вываливали на просторы Родины несметное количество бывших зэков, носителей тюремной «культуры», тюремной же «этики». Был преступлен некий критический рубеж, за

которым общество оказалось не в состоянии переваривать весь этот

гулаговский продукт и само начало неуклонно сползать в джунгли

лагерного этноса. Вследствие чего вся большущая страна Советов

превратилась в грандиозный «кичман». Не случайно любимой песней

вождя оказалась уголовщина из лирики Утесова : «С одесского кичмана сбежали два уркана».

Первое, что я увидел, выйдя на балкон внутреннего двора нашего великолепного дома, оказалась стайка подростков, отчаянно

бившихся у шлакоблочного забора. Они играли на деньги в «присте-нок». Наверное, кто-то сжульничал, а может, обидно проиграл, и в ход

пустили самые убедительные аргументы. Дрались раньше много и

часто, по всякому поводу. Дрались большие и малые, с энтузиазмом, до кровищи, не вызывая живого интереса у случайных прохожих.

Игры на деньги, в начале пятидесятых, приобрели настолько

массовый характер, что вся денежная мелочь, бывшая в обращении, оказалась настолько изуродованной, что определять достоинство

монет приходилось только по цвету и наружному их диаметру.

Чаще всего денежные игры имели «битьевое» происхождение.

Обыкновенно приходилось что-то швырять или ударять в стенку, монету ли, специальный биток, а потом приниматься вышибать стоящую на кону мелочь, колотить по ней, пока она не опрокинется с

284

«орла» на «решку». Находились ловкачи, умудрявшиеся с одного

битка опрокидывать целую стопку монет. Металлические деньги па-совали перед игровым азартом, они плющились, корежились, теряли

привлекательный вид.

Стуканьем мелочи занималась по преимуществу голоштанная

дворовая шпана; серьезные парни тоже играли на деньги, но делали

это с толком, с достоинством. Если играли монетами, ставили заклады

под «орла» или «решку». Здесь надо было держать ухо востро. В ход

пускали особым образом заготовленные фортели. Брали две одина-кового достоинства монеты, спиливали идентичные стороны и потом

прочно склеивали. В результате получалась интересная денежка с

двухсторонним «орлом» или двухсторонней «решкой». Шулера запускали в дело такие штучки в самый ответственный момент, когда

игра выходила на заключительные ставки.

Хорошей известностью славилась игра в «чик или лишку». Это

когда зажимается в ладони горстка мелочи и желающему предлагает-ся отгадать, делится ли оказавшаяся сумма на двое, тогда будет «чик», если нет – будет «лишка». Но опять-таки, в самый ответственный

момент могла возникнуть волшебная копеечка, привязанная через

рукав на тонкой леске. Она-то и могла решить исход всей игры.

По-настоящему солидные люди играли в «шмен». Здесь фигу-рировали бумажные банкноты, ставки делались на казначейских

номерах. Закладывалась в руку купюра, и охотник выбирал половину порядковых цифр на банковском денежном номере. Названные

цифры складывались, также складывались и оставшиеся. Выигрывал

тот, чья сумма оказывалась большей. Знатные шулера обзаводились

двухсторонними, поддельными купюрами, с различными банков-скими номерами, когда при любом раскладе возникал необходимый

перевес на той или иной стороне бумажной банкноты. Разумеется, если обнаруживался обман, зубы летели в разные стороны.

Еще в пятидесятых у дворовой шпаны пользовалась широкой

популярностью игра в «жосточку». Это аккуратно изготовленный

воланчик из кусочка длинноворсового меха и свинцовой пяточки.

285

Играющий, или, как его называли, «маящийся», стремился максимально долго жонглировать ногой эту летающую штучку. У каждого

был свой любимый, тщательно разглаживаемый, завернутый в тряпочку воланчик. Если дело происходило весной или осенью, никто

не снимал с себя верхней одежды, ведь могли и упереть. Надо было

приспособиться каким-то замысловатым образом перекосить на

себе пальто, чтобы высвободить одну ногу и руку, дабы не путаться

в полах и свободно подбрасывать щечкой стопы летающую жосточку. Жонглирование могло продолжаться довольно долго, на счет, со

всевозможными канканами, аллюрами и переворотами. Успешней

оказывался тот, кто был ловчее и выносливее.

Вся эта играющая в подворотнях на деньги молодежь была

насквозь пропитана уголовной «героикой». Жесты, повадки, жаргон, песни, ужимки, наконец, манера носить одежду, способы курить, плевать, свистать – все было «фирменное», оттуда – с Печоры и

Колымы. С другой стороны, в каждом сидела героика прошедшей

войны, несомненно патриотическая ее составляющая, обусловлен-ная психологией победителей, но во многом и сопутствующая любой

войне жестокость. Людям, прошедшим неслыханную кровавую баню, оказалось совсем непросто вернуться к нормальной, мирной жизни.

Многие фронтовики ностальгировали по жажде острых ощущений, искали самоутверждения в риске, с избытком поставляемом войной.

Это желание пройтись по лезвию ножа передавалось молодежи и, в

сочетании с лагерной «героикой», подталкивало к криминальному

самовыражению. Вот в таких непростых нравственно-этических общественных кондициях подрастало и утверждалось будущее нашей

страны.

В это трудно поверить, но наиболее популярной, прямо-таки

кумирообразной персоной моего детства оказывался не физик или

лирик (это будет потом, в шестидесятых), а обыкновенный уголовный

предводитель, хотя бы и удачливый карманный вор. Из этого никто

не собирался делать большой тайны. Если карманник, то об этом

знала вся улица, вся округа. Ему улыбались, перед ним заискивали, почти как перед нынешним банкиром. Солидные, уважаемые люди не

286

гнушались знакомством с подобными ребятами.

Ничего, ничего не меняется в этом мире. Хотя и меняется.

Тщательно вымытый, выбритый, стриженный под «бокс», в шелковой

тенниске, в хромовых гармошкой сапогах, с финкой за голенищем

при голубом кожаном отвороте, такой красавец не идет ни в какое

сравнение с нынешним подловатым киллером, трусливо затихарив-шимся с оптическим карабином где-нибудь у чердачного окна. Тот

мог спокойно, глядя противнику в глаза, засадить в бочину финский

нож, обтереть его батистовым носовым платком, сплюнуть на поверженного со словами «душа с тебя вон» и не торопясь отправиться

восвояси.

Для меня категорически необъяснима избирательность человеческой памяти. До сих пор еще как наяву слышу уроки необыкновенного музицирования той послевоенной поры. По ночам, сквозь

парадную арку нашего роскошного дома, проходила толпа молодых

оболтусов и упражнялась в хоровом искусстве. Подвыпившая молодежь дружно выкрикивала «упа, упа, упа …», задавая ритмическую

основу будущего шедевра, а самый голосистый парняга, октавой

выше, что есть мочи выкрикивал «тиливилинадцать румба ква а

шарла пупа, пупа, пупа». И далее следовало абсолютно скабрезное

четверостишие, от которого просто уши вяли. Все это происходило в

ночной тишине, с прекрасным арочным резонансом. Одним словом –

кошмар. Иногда, конечно, звонили в милицию. Были пронзительные

милицейские свистки, был топот копыт, но пару дней спустя хоровые

упражнения благополучно возобновлялись.

Выскажу мысль парадоксальную, но, по м