Book: Жизнь, которую мы потеряли



Жизнь, которую мы потеряли

Аллен Эскенс

Жизнь, которую мы потеряли

© О. Э. Александрова, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Я посвящаю этот роман своей жене Джоли, моей верной помощнице и лучшему другу.

Я также посвящаю этот роман своей дочери Микайле, которая всегда дарит мне вдохновение, и своим родителям Пэт и Биллу Эскенс, научившим меня жизни


Глава 1

Помню гнетущее ощущение страха в тот день, когда я шел к своей машине, пришибленный обрушившимися на меня дурными предчувствиями, которые витали над моей головой и мелкой рябью расходились в вечернем воздухе. Некоторые люди наверняка назвали бы это шестым чувством, предупреждением от внутреннего третьего глаза, способного заглянуть за изгиб кривой времени. Лично я никогда не покупался на подобные вещи. Хотя должен признаться, что иногда вспоминаю тот день и невольно задаюсь вопросом: если парки действительно нашептывали мне тогда в уши, если бы я знал, как круто эта дорога изменит мою жизнь, то выбрал бы тогда более безопасный путь или нет? Свернул бы налево еще до того, как свернул направо? Или упрямо продолжил бы ехать по трассе, приведшей меня к Карлу Айверсону?

В тот холодный сентябрьский вечер «Миннесота твинс» должна была играть с «Кливленд индианс» в завершающем матче чемпионата Центрального дивизиона. Очень скоро огни стадиона «Таргет филд» озарят западный горизонт Миннеаполиса, пронзив ночь лучами славы, но я этого не увижу, поскольку меня там не будет. Еще одна вещь, которую я не мог позволить себе на свои скудные накопления. Вместо этого я буду стоять на входе в пабе «У Молли» и, бросая украдкой взгляды на телевизор над барной стойкой, проверять водительские права и отмахиваться от пьяных аргументов. Прямо скажем, не карьера моей мечты, но она помогала оплачивать жилье.

Как ни странно, но мой консультант в средней школе ни на одной из наших встреч не произносила слова «колледж». Возможно, она сумела унюхать тоскливый запах безнадежности, исходивший от моих поношенных шмоток. Возможно, она узнала, что, как только мне стукнуло восемнадцать, я устроился на работу в питейное заведение под названием «Пьемонт клаб». Или – зуб даю, что все было именно так, – она знала, кем была моя мать, и справедливо решила, что от осинки не родятся апельсинки. Так или иначе, я не осуждал эту даму за то, что она не нашла у меня данных для колледжа. По правде говоря, мне было куда комфортнее в вонючем баре, чем в мраморных холлах академии, через которые я уныло пробирался бочком, будто надел ботинки не на ту ногу.

Итак, в тот день я вскочил в машину – двадцатилетнюю ржавую «хонду-аккорд», – нажал на газ, свернул на юг от кампуса, влился в плотный, как всегда в час пик, поток транспорта и поехал по шоссе I-35, слушая через пыхтящие японские динамики Алишу Киз. Проскочив бульвар Кросстаун, я порылся в рюкзаке, чтобы достать бумажку с адресом дома для престарелых.

– Только не вздумай называть это домом для престарелых, – пробормотал я себе под нос. – Пусть лучше будет поселок пенсионеров, или центр для людей пожилого возраста, или типа того.

Поплутав по незнакомым улицам пригородов Ричфилда, я наконец увидел табличку над входом в «Хиллвью манор» – место моего назначения. Название, присвоенное заведению, смахивало на чью-то задорную шутку. Отсюда не открывалось никаких горных видов, и здесь не было даже малейшего намека на печать величия, которое подразумевает слово «манор». Фасад здания выходил на проспект с четырьмя полосами для транспорта, а задняя часть смотрела на старый обшарпанный жилой комплекс. Впрочем, неудачное название можно было считать самым милым из недостатков «Хиллвью манор», с его серыми стенами, испещренными зеленым мхом, буйно разросшимися неопрятными кустами и заплесневелыми оконными рамами цвета окисленной меди. Здание скрючилось на фундаменте, словно квотербек в американском футболе, да и выглядело не менее устрашающе.

В вестибюле буквально с порога мне в нос шибануло волной затхлого воздуха с примесью антисептика и мочи, причем настолько едкой, что заслезились глаза. Сидевшая в инвалидном кресле старуха в кособоком парике смотрела куда-то мимо меня, будто в ожидании того, что на парковке вот-вот появится давний поклонник и умчит ее прочь. Когда я проходил мимо, она улыбнулась, но явно не мне. Я не существовал в ее мире, впрочем, так же как и призраки ее прошлого – в моем.

Я не решился сразу подойти к стойке администратора, в последний раз прислушавшись к настойчиво нашептывающему мне на ухо внутреннему голосу бросить, пока не поздно, класс английского и заменить его чем-то более разумным типа геологии или истории. За месяц до того я уехал из дома в Остине, штат Миннесота, ускользнув оттуда, точно мальчишка, сбежавший с бродячим цирком. Никаких разборок с матерью, а значит, у нее ни единого шанса переубедить меня. Я просто упаковал сумку, сказал младшему брату, что уезжаю, и оставил записку матери. К тому времени, когда я появился в офисе секретаря университета, во всех приличных классах английского уже не осталось мест, и мне пришлось подписаться на биографический класс, тот самый, где меня впоследствии заставят взять интервью у совершенно незнакомого человека. Где-то глубоко внутри я твердо знал, что липкие бисеринки пота, выступившие на висках, как только я очутился в вестибюле «Хиллвью манор», появились именно из-за домашнего задания, к которому я слишком долго не решался приступить, поскольку твердо знал: с этим заданием я еще нахлебаюсь дерьма. Администраторша в «Хиллвью», смахивавшая квадратным лицом, крепкими скулами, гладко зачесанными волосами и глубоко посаженными глазами на надзирательницу из ГУЛАГа, спросила, перегнувшись через стойку:

– Я могу вам помочь?

– Да, – ответил я. – То есть надеюсь, что сможете. Мне хотелось бы поговорить с менеджером.

– Торговым агентам вход запрещен. – Ее лицо сразу стало жестким, глаза превратились в две щелочки.

– Торговым агентам? – Я выдавил неловкий смешок и умоляющим жестом поднял руки. – Мэм, я не смог бы продать огонь пещерному человеку.

– Ну, вы не здешний обитатель, вы не посетитель, и вы определенно тут не работаете. И что тогда остается?

– Меня зовут Джо Талберт. Я студент Миннесотского университета.

– И?..

Я взглянул на бейджик с ее именем:

– Видите ли… Джанет… я бы хотел поговорить с вашим менеджером по поводу проекта, который мне нужно сделать.

– У нас нет менеджера, – все с тем же прищуром сказала она. – Но есть директор. Миссис Лорнгрен.

– Простите, – я усиленно пытался сохранить хорошую мину при плохой игре, – могу я поговорить с вашим директором?

– Миссис Лорнгрен очень занята. И вообще, сейчас у нее время ужина…

– Я всего на одну минутку.

– Почему бы вам не передать материалы проекта мне, а уж я потом решу, стоит ли ради этого беспокоить миссис Лорнгрен.

– Это задание, которое мне нужно выполнить для колледжа. Для класса английского. Я должен взять интервью у старого человека, то есть у пожилого человека, и написать его автобиографию. Ну, вы понимаете, рассказать об их усилиях и жизненных перепутьях, которые сделали их такими, какие они есть.

– Вы что, писатель? – Джанет оглядела меня с головы до ног, как будто мой внешний вид мог позволить ей ответить на вопрос.

Я вытянулся во весь свой невеликий рост: пять футов десять дюймов. Мне стукнул двадцать один год, и я смирился с тем фактом, что больше уже не вырасту. Спасибо тебе, Джо Талберт Старший, где бы тебя сейчас ни носили черти! Хотя я и работал вышибалой, но по своим физическим параметрам даже рядом не стоял с теми бугаями, которых все привыкли видеть в дверях бара; на самом деле для вышибалы я был явно мелковат.

– Нет, я не писатель, – ответил я. – Просто студент.

– И вас в колледже заставляют писать целую книгу?

– Нет. Это и сочинение, и общий обзор, – улыбнулся я. – Да, некоторые главы придется написать от начала до конца, с освещением главных поворотных моментов. Однако в основном это будет краткое изложение. А вообще довольно большой проект.

Джанет наморщила курносый нос и покачала головой. Затем, очевидно, поверив, что я действительно не собираюсь им ничего втюхивать, она подняла телефонную трубку и что-то произнесла приглушенным голосом. И очень скоро из коридора за стойкой администратора появилась женщина в зеленом костюме и остановилась возле Джанет:

– Я директор Лорнгрен. – Женщина так высоко держала голову, словно балансировала с чашкой чая на макушке. – Я могу вам помочь?

– Надеюсь, что так. – Сделав глубокий вдох, я изложил все с самого начала.

Миссис Лорнгрен с озадаченным выражением лица пыталась вникнуть в мое объяснение.

– Но почему вы приехали именно сюда? – спросила она. – Неужели у вас нет кого-то из родителей или дедушек и бабушек, у которых можно было бы взять интервью?

– У меня здесь вообще нет никаких родственников.

Что было неправдой. Моя мать и мой брат жили в двух часах езды от «городов-близнецов»[1], но даже короткий визит в родное гнездо напоминал прогулку по участку, заросшему чертополохом. Я никогда не видел своего отца и понятия не имею, топчет ли он до сих пор нашу грешную землю. Хотя я знал, как его зовут. Маме пришла в голову блестящая идея назвать меня в честь моего родителя в надежде, что чувство вины заставит Джо Талберта Старшего немного задержаться, а может, даже связать себя узами брака и оказать материальную поддержку ей и маленькому Джои Младшему. Но не сработало. Мама попыталась проделать тот же фокус, когда родился мой братишка Джереми, – с тем же успехом. И мне всю жизнь приходилось объяснять, что мою мать зовут Кэти Нельсон, меня – Джо Талберт, а моего брата – Джереми Нейлор.

Что до дедушек и бабушек, то я знал лишь маминого отца, своего дедушку Билла, которого я действительно любил. Он был очень спокойным человеком, способным приковать внимание собеседника всего лишь взглядом или кивком. Сила в равной степени сочеталась в нем с мягкостью, причем все это не ложилось слоями, а перемешивалось, как хорошо выделанная кожа. Бывали дни, когда мне особенно не хватало деда, когда я нуждался в его мудрости, чтобы справиться с приливными волнами своей жизни. Однако бывали ночи, когда звук стучащих по подоконнику капель дождя проникал в мое подсознание и дедушка являлся мне во сне, который неизменно заканчивался тем, что я как ошпаренный подскакивал на кровати, с трясущимися руками, в холодном поту от воспоминаний об обстоятельствах его смерти.

– Но вы отдаете себе отчет, что это дом для престарелых? – спросила миссис Лорнгрен.

– Именно поэтому я сюда и приехал. Ваши постояльцы жили в удивительное время.

– Это правда. – Миссис Лорнгрен перегнулась через разделяющую нас стойку. Теперь я увидел вокруг уголков глаз разветвляющиеся бороздки морщин, которые спускались к губам, делая их похожими на дно высохшего озера. И пока она говорила, я унюхал в потоке ее слов едва уловимый запах скотча. Тем временем она продолжила, понизив голос: – Наши постояльцы живут здесь, потому что не могут о себе позаботиться. Большинство из них страдает от болезни Альцгеймера, или от старческой деменции, или от других неврологических недугов. Они собственных детей-то не помнят, не говоря уже о жизненных событиях.

Об этом я как-то не подумал. Мой план явно начал давать сбой. Как написать биографию героя войны, если он не помнил, в чем заключался его подвиг?

– А у вас есть хоть кто-нибудь в здравом уме и твердой памяти? – Мой голос звучал чуть более жалостливо, чем мне хотелось бы.

– Почему бы не разрешить ему побеседовать с Карлом? – встряла в разговор Джанет.

Миссис Лорнгрен кинула на нее уничтожающий взгляд наподобие того, каким вы награждаете приятеля, обломавшего вас с идеальной отмазкой.

– С Карлом? – переспросил я, и миссис Лорнгрен, скрестив руки на груди, слегка попятилась. – А кто такой Карл? – продолжал наседать я.

Джанет заискивающе посмотрела на миссис Лорнгрен. И когда та наконец кивнула, настал черед Джанет перегибаться через стойку.

– Его зовут Карл Айверсон. Он осужден за убийство. – Джанет прошептала это совсем как школьница, которую вне очереди вызвали к доске. – Департамент исполнения наказаний прислал его сюда примерно три месяца назад. Его выпустили из тюрьмы Стиллуотер, потому что он умирает от рака.

– Совершенно очевидно, что рак поджелудочной железы – вполне разумная замена пенитенциарного исправления заключенных, – сердито пропыхтела миссис Лорнгрен.

– Он что, убийца? – удивился я.

Джанет опасливо оглянулась по сторонам убедиться, что нас не подслушивают.

– Тридцать лет назад он изнасиловал и убил четырнадцатилетнюю девочку, – прошептала она. – Я прочла это в его личном деле. Он убил ее и, чтобы спрятать концы в воду, попытался сжечь тело в сарае для инструментов.

Насильник и убийца. Я приехал в «Хиллвью» в надежде найти героя, а вместо этого нашел преступника. Ему определенно было что мне рассказать, но хотел ли я писать об этом?! И пока мои однокурсники будут сочинять сказки, как бабушка рожала на земляном полу или дедушка встречал в холле отеля Джона Диллинджера, я буду писать о человеке, который изнасиловал и убил какую-то девушку, а потом сжег ее тело в сарае. Мысль взять интервью у убийцы поначалу меня не вдохновила, но чем больше я думал, тем сильнее проникался этой идеей. Я слишком долго тянул резину с проектом. Сентябрь подходит к концу, и через пару недель мне нужно представить заметки по интервью. Мои товарищи уже выпустили лошадей из стартовых боксов, а моя кляча все еще жевала в конюшне сено. Выходит, Карл Айверсон должен стать темой моего проекта, если, конечно, согласится.

– Думаю, мне было бы интересно взять интервью у мистера Айверсона, – сказал я.

– Этот человек – монстр, – возразила миссис Лорнгрен. – Лично я не стала бы давать ему повода для радости. Да, я понимаю, что это не по-христиански, но для всех было бы лучше, если бы он просто тихо скончался в своей комнате. – Миссис Лорнгрен содрогнулась от собственных слов, которые можно сколько угодно произносить мысленно, но никогда вслух, особенно при посторонних.

– Послушайте, – начал я, – если я напишу его историю… ну, я не знаю… может, мне удастся заставить его признать всю порочность своих действий. – Как ни крути, а я все-таки был торговцем, подумал я. – Ну а кроме того, у него ведь есть право принимать посетителей. Ведь так?

Вид у миссис Лорнгрен стал озабоченным. У нее явно не было выбора. В «Хиллвью» Карл был не заключенным, а постояльцем с полным правом принимать посетителей, как и у всех остальных. Убрав руки с груди, миссис Лорнгрен положила их на разделяющую нас стойку администратора:

– Тогда я должна спросить его, захочет ли он принять посетителя. За те несколько месяцев, что он находится в нашем заведении, его посещали только один раз.

– А можно мне самому поговорить с Карлом? Вдруг мне удастся…

– С мистером Айверсоном, – поправила меня миссис Лорнгрен, чтобы напомнить, кто здесь главный.

– Конечно. – Я виновато пожал плечами. – Тогда я смог бы объяснить мистеру Айверсону суть своего задания, и, возможно… – (В этот самый момент мою речь прервала электронная трель моего сотового.) – Извините, – произнес я, – мне казалось, я его выключил. – У меня покраснели уши, когда, вытащив из кармана телефон, я увидел мамин номер. – Прошу прощения. – Я повернулся к Джанет и миссис Лорнгрен спиной для создания видимости некоей приватности. – Мама, я сейчас не могу говорить, я…

– Джои, ты должен приехать и забрать меня. – У мамы заплетался язык, слова сливались воедино, отчего ее пьяную речь было весьма трудно разобрать.

– Мама, я должен…

– Они надели на меня чертовы наручники!

– Что? Кто…

– Джои, меня, на хрен, арестовали… эти… говнюки! Я собираюсь подать на них в суд. Мне дали самого дерьмового адвоката, мать его так! – Потом она принялась кричать на кого-то стоящего рядом: – Ты слышишь меня, говнюк! Мне нужен номер твоего жетона! Я оставлю тебя без работы!

– Мама, ты где? – Я говорил громко и разборчиво, стараясь привлечь мамино внимание.

– Джои, на меня надели наручники!

– А там есть офицер? Я могу с ним поговорить? – спросил я.

Проигнорировав мой вопрос, она принялась перескакивать с одной нечетко оформленной мысли на другую:

– Если бы ты меня любил, то приехал бы и забрал меня отсюда. Ё-моё, я как-никак твоя мать, черт подери! Они надели наручники… Оторви свою задницу… Ты никогда меня не любил. Я не… я не… Лучше бы я перерезала себе вены. Меня никто не любит. Я ведь уже была почти дома… Я их засужу.

– Хорошо, мама, – сдался я. – Я приеду и тебя заберу, но сперва мне нужно поговорить с копом.

– Ты имеешь в виду мистера Говнюка?

– Да, мама, мистера Говнюка. Мне нужно поговорить с мистером Говнюком. Просто дай ему на секундочку телефон, а потом я приеду и тебя заберу.



– Отлично, – согласилась она. – Вот, Говнюк, Джои хочет с тобой потолковать.

– Мисс Нельсон, – вмешался в разговор полицейский. – Вам дали возможность связаться с адвокатом, а вовсе не с сыном.

– Эй, офицер Говнюк, Джои хочет с тобой потолковать.

Полицейский тяжело вздохнул:

– Вы сказали, что хотите поговорить с адвокатом. Вам положен только звонок адвокату.

– Офицер Говнюк не хочет с тобой говорить! – взвыла мама.

– Мама, передай ему, я сказал «пожалуйста».

– Джои, ты должен…

– Черт побери, мама! – Я сорвался на крик. – Передай ему, я сказал «пожалуйста».

Затянувшееся молчание, а потом, воскликнув «отлично!», мама повернула телефон в другую сторону, так что я уже почти не слышал.

– Джои говорит: «пожалуйста».

Последовала длинная пауза, но потом полицейский все же взял трубку:

– Алло.

Я говорил быстро, но спокойно:

– Офицер, я очень сожалею по поводу случившегося, но мой брат – аутист. Он живет с нашей мамой. И я должен знать, отпустят ли ее сегодня. Потому что в противном случае мне придется позаботиться о брате.

– Ну, дело вот в чем. Вашу мать арестовали за вождение в нетрезвом виде. – Пока он говорил, я слышал, как мать чертыхается и завывает. – Я отвез ее в полицейский участок округа Моуэр, чтобы она сдала тест на алкоголь. Она заявила о своем праве на звонок адвокату перед сдачей теста, и, по идее, ей следовало использовать отведенное время на то, чтобы связаться с адвокатом, а не звонить вам с просьбой вытащить ее отсюда.

– Понимаю, – сказал я. – Мне только нужно знать, отпустят ли ее сегодня вечером.

– Скорее всего, нет. – Ответ офицера полиции был максимально лаконичным, чтобы мать не услышала, что они для нее припасли.

Я ему подыграл:

– Ей предстоит детоксикация, так?

– Да.

– И сколько дней?

– Два-три.

– А потом ее отпустят? – спросил я.

– Нет.

Я задумался:

– После детоксикации сразу в тюрьму?

– Все верно. Пока она не предстанет перед судом.

Услышав слово «суд», мама снова завопила дурным голосом. Ее бессвязные слова, прорывавшиеся сквозь алкогольный дурман, качались и расползались в разные стороны, как ветхий веревочный мост.

– Черт побери, Джои!.. Приезжай сюда. Ты меня совсем не любишь… Ты неблагодарный… Я ведь твоя мать. Джои, они… они… Срочно приезжай! Вытащи меня отсюда!

– Спасибо, – сказал я полицейскому. – Я ценю вашу помощь. Удачи вам. Желаю вам справиться с моей матерью.

– И вам тоже удачи, – ответил полицейский.

Выключив телефон, я повернулся и увидел, что Джанет с миссис Лорнгрен смотрят на меня так, будто я несмышленый малыш, который только сейчас узнал, что собаки кусаются.

– Прошу прощения, – сказал я, – моя мать… она… не совсем здорова. Я сегодня не смогу встретиться с Карлом… э-э-э… мистером Айверсоном. Мне нужно кое-что утрясти.

Взгляд миссис Лорнгрен смягчился, выражение лица сменилось с сурового на сочувственное.

– Ничего страшного. Я поговорю насчет вас с мистером Айверсоном. Оставьте Джанет вашу фамилию и номер телефона, и я вам сообщу, согласен ли он с вами встретиться.

– Что ж, буду вам чрезвычайно признателен. – Я записал свои данные на листке бумаги. – Возможно, мне на время придется выключить телефон, поэтому, если я не отвечу, просто оставьте сообщение и дайте мне знать, что решил мистер Айверсон.

– Непременно, – кивнула миссис Лорнгрен.


Заехав на парковку в квартале от «Хиллвью», я ухватился обеими руками за руль и начал яростно его трясти.

– К чертям собачьим! – кричал я. – К черту! К черту! К черту! Почему вы просто не можете оставить меня в покое?!

У меня побелели костяшки пальцев, я буквально дрожал от злости. Затем я перевел дух и подождал, пока не пройдет спазм в горле. Успокоившись, я позвонил Молли и сообщил, что сегодня не выйду на работу. Она, само собой, не слишком обрадовалась, но вошла в мое положение. Выключив телефон, я бросил его на пассажирское сиденье и поехал на юг забирать брата.

Глава 2

Большинство людей в жизни не слышали об Остине, штат Миннесота, а те, кто слышал, знают о нем благодаря «Спаму», консервам из соленой свинины, которыми кормят солдат и беженцев по всему миру. «Спам» – это драгоценность короны корпорации «Хормел фудс», а также прозвище моего родного города – Спамтаун. В Остине даже есть музей, посвященный величию «Спама». И если это еще не ставит на Остине неизгладимую печать наподобие тюремной татуировки, то была еще и забастовка.

Забастовка произошла за четыре года до моего рождения, но местные ребятишки с детства знали о ней, как другие дети знают об экспедиции Льюиса и Кларка или о Декларации независимости США. Рецессия в начале 1980-х годов отъела здоровенный кусок у индустрии упаковки мяса, и «Хормел» предупредила профсоюз о существенном снижении заработной платы. Само собой, для рабочих это стало ударом ниже пояса, и началась забастовка. Медленно, но верно пикеты переросли в стихийные мятежи. Вспышки насилия привлекли внимание массмедиа, и в результате одна из телевизионных бригад закончила рабочую смену на кукурузном поле неподалеку от Эллендейла, куда упал их вертолет. В конце концов губернатор призвал на помощь Национальную гвардию, однако насилие и вражда оставили в городе неизгладимый след, обусловивший, по мнению многих, его характер. Лично мне этот след казался уродливым шрамом.

Как и любому другому городу, Остину были присущи и положительные черты, хотя большинство людей обычно под прыщами уже не видят кожи. В Остине имелись парки, бассейн, приличная больница, монастырь кармелиток, местный аэропорт, и отсюда было буквально рукой подать до известной клиники Мэйо в Рочестере. Здесь также находился местный колледж, где я учился, одновременно работая на двух работах. За три года мне удалось скопить достаточно денег и набрать достаточно кредитов, чтобы перевестись в Миннесотский университет.

А кроме того, в Остине было тринадцать баров, не считая баров при отелях и клубах, и при общей численности жителей плюс-минус двадцать три тысячи человек Остин имел самое большое количество питейных заведений на душу населения в Миннесоте. Я знал все эти бары как свои пять пальцев, поскольку по той или иной причине успел побывать в каждом из них. В первый бар я попал еще совсем ребенком, лет десяти, не больше. Мама оставила меня дома присматривать за Джереми, ну а сама отправилась пропустить стаканчик-другой. Поскольку я был на два года старше брата, а он со своим аутизмом рос очень тихим малышом и все такое, мама сочла, что я достаточно взрослый, чтобы поработать нянькой.

В тот вечер Джереми сидел в гостиной в кресле и смотрел свое любимое видео «Король Лев». А меня ждало задание по географии, и я заперся в крошечной спальне, которую мы делили с братом. Мне уже и не упомнить все комнаты, которые мы делили с ним за долгие годы нашего детства, но именно эту я помню, как сейчас: тонкие, точно крекеры, стены были выкрашены той самой ярко-синей краской, какой во всем мире покрывают дно общественных бассейнов. Из спальни я мог слышать буквально все, что происходило в соседней комнате, включая песенки Короля Льва, которые Джереми проигрывал снова и снова. Я сидел на нашей двухъярусной кровати – этом купленном в комиссионке бесполезном куске дерьма с выскочившими пружинами, из-за чего наши матрасы лежали прямо на листах фанеры, – закрыв уши руками, чтобы избавиться от шума. Но мне никак не удавалось заглушить назойливую музыку, упорно проникавшую в пористую стену моей концентрации. Не знаю, было ли дальнейшее правдой или странной причудой моей памяти, отягощенной чувством вины, но я попросил Джереми убавить звук и могу поклясться, что он, наоборот, его прибавил. И это стало последней каплей.

Вбежав в комнату, я спихнул Джереми с кресла, отчего он с размаху врезался в стенку. От удара покачнулась висевшая на стене фотография – фотография, на которой я, трехлетний малыш, держу на руках новорожденного Джереми. Фотография соскочила с гвоздя и упала со стены, разбившись о белокурую макушку Джереми. Стекло разлетелось сотней острых осколков.

Стряхнув с рук и ног обломки, Джереми поднял на меня глаза. Осколок стекла торчал у него из макушки, точно огромная монета, застрявшая в слишком маленькой прорези на спине свиньи-копилки. Джереми сощурился, но не злобно, а скорее как-то растерянно. Он редко смотрел мне прямо в глаза, но в тот день он уставился на меня так, будто ему почти удалось разгадать какую-то очень сложную загадку. А затем внезапно, словно он уже нашел ответ, его глаза потеплели и он перевел взгляд на скопившуюся у него на руке лужицу крови.

Я схватил из ванной полотенце, осторожно вынул из макушки брата осколок, который, вопреки моим опасениям, вошел не так глубоко, после чего обмотал голову Джереми полотенцем, соорудив нечто вроде тюрбана. Мягкой мочалкой я смыл кровь с его руки и стал ждать, когда остановится кровотечение. Прошло десять минут, а из раны по-прежнему капала кровь, и белое полотенце покрылось огромными ярко-красными заплатками. Тогда я перевязал полотенце вокруг головы Джереми, вложил ему в руку свободный конец, чтобы полотенце не сползало, и выбежал на улицу искать маму.

Маме не нужно было оставлять за собой дорожку из хлебных крошек, чтобы я мог ее найти. Ее машина стояла перед нашим дуплексом с двумя спущенными шинами, а значит, мама была в пределах пешей доступности. Это сужало круг моих поисков до парочки баров. В то время мне не казалось странным, что мама оставила меня присматривать за страдающим аутизмом братом, не удосужившись сообщить, куда она направляется, или то, что я автоматически начал поиски с местных баров. И опять же многое из того, что в детстве казалось мне совершенно нормальным, теперь, когда я оглядывался на прошлое, виделось совершенно в другом свете. Маму я нашел с первой же попытки в баре «Одиссей».

Меня удивила унылая пустота этого места. Я всегда представлял, что мама убегает из дому, чтобы присоединиться к толпе красивых людей, которые шутят, смеются и танцуют, совсем как в телерекламе. Но в этом заведении, где из хрипящих дешевых динамиков звучала плохая музыка в стиле кантри, явно пахло мерзостью запустения. Маму я увидел сразу. Она болтала с барменом. Поначалу я даже толком не разобрал, что было написано на ее лице: злость или тревога. Но мама с ходу разрешила мои сомнения. Вонзив в мою руку ногти, она выволокла меня из бара. Мы дошли бодрым шагом до квартиры. Джереми смотрел свой мультик, по-прежнему придерживая рукой край полотенца, который я, уходя, вложил в его ладонь. Когда мама увидела окровавленное полотенце, она точно с цепи сорвалась:

– Что, черт возьми, ты наделал?! Господь всемогущий! Нет, вы только посмотрите на этот бардак!

Сдернув полотенце с головы Джереми, она за руку оторвала его от пола, запихнула в ванную комнату и посадила в пустую ванну. Тонкие белокурые волосы брата слиплись от крови. Мама швырнула полотенце в раковину, после чего вернулась в гостиную оттирать три крошечных пятнышка крови с бурого коврового покрытия.

– Тебе обязательно нужно было брать мое лучшее полотенце?! – орала она. – Нельзя, что ли, было взять тряпку? Полюбуйся на эти пятна на ковре! Теперь мы можем потерять залог за ущерб имуществу! Ты об этом подумал? Нет. Ты никогда не думаешь. Ты только гадишь, а я должна за тобой убирать!

Я ретировался в ванную комнату. Чтобы спрятаться от мамы, ну и побыть с Джереми на случай, если он вдруг испугался. Правда, он не испугался. Он никогда не пугался. А если и пугался, то никогда этого не показывал. Он обратил ко мне лицо, которое всем остальным наверняка показалось бы ничего не выражающим, но я увидел в его глазах тень своего предательства. И сколько бы я ни старался забыть эту ночь, пытаясь похоронить ее в недрах своей души, воспоминания о том, как Джереми поднимает на меня глаза, продолжают бередить мне душу.

Теперь Джереми уже исполнилось восемнадцать и он достаточно взрослый, чтобы его можно было на пару часов оставить в квартире одного, но само собой не на несколько дней. Когда в тот вечер я свернул на подъездную дорожку к маминой квартире, «Твинс» и «Индианс» получили по очку в третьем иннинге. Я открыл дверь своим ключом, вошел внутрь и обнаружил, что Джереми смотрит «Пиратов Карибского моря», свой новый любимый фильм. На секунду в глазах брата мелькнуло удивление, но он тотчас же уставился в пол между нами.

– Привет, дружище, – сказал я. – Как поживает мой маленький братишка?

– Привет, Джо, – ответил он.

Когда Джереми начал учиться в средней школе, округ прикрепил к нему учительницу, которую звали Хелен Болинджер. Она знала все об аутизме, понимала потребность Джереми в ограниченных и повторяющихся действиях, его любовь к одиночеству, острое неприятие прикосновений и неспособность постигать что-то новое, помимо основных навыков и черно-белых инструкций. И если миссис Болинджер отчаянно пыталась вытащить Джереми из темноты, наша мать всячески старалась сделать так, чтобы его было видно, но не слышно. Борцовский поединок между двумя дамами продолжался без малого семь лет, причем чаще всего и с наименьшими потерями побеждала миссис Болинджер. И когда Джереми окончил среднюю школу, я получил брата, способного поддерживать некое подобие разговора, хотя ему не всегда удавалось смотреть собеседнику прямо в глаза.

– Может, я думал, что ты в колледже, – произнес Джереми в ритме стаккато, будто укладывая каждое слово на конвейерную ленту.

– Я вернулся повидаться с тобой, – ответил я.

– О… ладно. – Джереми повернулся обратно к экрану досматривать фильм.

– Мне звонила мама, – сказал я. – У нее встреча, и она какое-то время будет отсутствовать.

Врать Джереми было легко, его доверчивая натура была неспособна распознать обман. Я никогда не врал ему из вредности. Нет, это был мой способ объяснить ему какие-то вещи, избегая сложностей или некоторых нюансов, выплывающих вместе с правдой. Когда маму впервые отправили на детоксикацию, я сказал Джереми, что у нее встреча. После этого я говорил брату, что у мамы встреча, всякий раз, как она сбегала в одно из этих индейских казино или зависала на целую ночь в доме очередного парня. Джереми никогда не спрашивал, что это за встреча, не задавался вопросом, почему одни встречи продолжались всего несколько часов, а другие затягивались на несколько дней, не удивлялся, почему встречи возникали так неожиданно.

– Эта встреча будет длинной, – сообщил я брату. – Тебе придется пару дней пожить у меня.

Джереми отвернулся от экрана и принялся разглядывать пол, на лбу у него залегла тонкая морщинка. Брат явно пытался заставить себя посмотреть мне в глаза, что требовало от него определенных усилий.

– Может, я останусь здесь и подожду маму? – предложил Джереми.

– Ты не можешь остаться здесь. У меня завтра занятия. Мне придется взять тебя с собой к себе домой.

– Может, ты сумеешь переночевать здесь и утром пойти на занятия?

– У меня занятия в колледже. А это в нескольких часах езды отсюда. Я не могу здесь остаться, дружище. – Я держался спокойно, но твердо.

– Может, я останусь один?

– Джереми, ты не можешь здесь остаться. Мама велела забрать тебя. Ты можешь пожить в моей квартире в кампусе.

Джереми принялся тереть большой палец левой руки о костяшки правой. Он всегда так делал, когда рушился его мир.

– Может, я подожду здесь?

Я сел на диван возле Джереми:

– Это будет весело. Только я и ты. Я возьму DVD-плеер, и ты будешь смотреть любой фильм, какой пожелаешь. Можешь уложить в сумку только DVD с фильмами.

Джереми напряженно думал минуту-другую, а потом сказал:

– Может, я возьму «Пиратов Карибского моря»?

– Не вопрос, – ответил я. – Это будет весело. Устроим небольшое приключение. Ты станешь Капитаном Джеком Воробьем, а я – Уиллом Тернером. Ну, что скажешь?

Джереми посмотрел на меня и произнес свою любимую фразу, подражая Капитану Джеку Воробью:

– Друзья, запомните этот день, когда вами чуть не был пойман Капитан Джек Воробей.

Брат расхохотался и хохотал до тех пор, пока у него не покраснели щеки, а я смеялся вместе с ним, как делал всегда, когда Джереми отмачивал какую-нибудь шутку. Схватив пару мешков для мусора, я вручил один Джереми под DVD и одежду, а затем проверил, что брат упаковал достаточно вещей, чтобы продержаться на случай, если маме не удастся выйти под залог.

Отъезжая от дома, я обдумывал расписание работы и учебных занятий в поисках «окна», чтобы присмотреть за Джереми. А еще мой мозг назойливо сверлили вопросы, на которые у меня пока не было ответа. Приспособится ли Джереми к незнакомому миру моей квартиры? Где найти время или деньги на залог, чтобы вытащить мать из тюрьмы? И как, черт возьми, вышло так, что я стал родителем в этом жалком подобии семьи?!

Глава 3

На обратном пути в «города-близнецы» я видел, как беспокойство бродит туда-сюда в мозгу брата и по мере осознания происходящего его лоб то озабоченно хмурился, то снова разглаживался. И пока колеса моего автомобиля наматывали милю за милей, Джереми мало-помалу свыкался с нашим приключением. Наконец он расслабился и глубоко вдохнул, совсем как сторожевой пес, бдительность которого пала в неравной борьбе со сном. Джереми, мой младший братишка, на протяжении восемнадцати лет спавший на нижнем уровне нашей двухъярусной кровати, деливший со мной комнату, платяной шкаф и ящики комода, был снова со мной. Ведь раньше мы никогда с ним не разлучались больше чем на пару ночей. Но месяц назад я переехал в кампус, оставив его женщине, барахтавшейся в хаосе жизненных обстоятельств.



Сколько я себя помню, мама всегда была подвержена резким перепадам настроения. Она могла в какой-то момент смеяться и танцевать в гостиной, а через минуту уже швырять на кухне посуду – классический пример биполярного расстройства, с моей дилетантской точки зрения. Впрочем, этот диагноз не был поставлен ей официально, поскольку мама категорически отказывалась от помощи специалистов. Мама жила, точно заткнув уши пальцами, искренне считая, что если она не услышит произнесенных вслух слов, то можно отмахнуться от правды. А если добавить в этот котел кипящих страстей море дешевой водки – ее излюбленный способ самолечения, чтобы заглушить душевную боль, но усилить внешние проявления безумия, – то можно получить портрет матери, которую я оставил.

Хотя она не всегда была такой. В ранние годы она умела держать свое настроение в определенных рамках, не допускавших в нашу жизнь ни соседей, ни Службу защиты детей. У нас даже были хорошие времена. Помню, как наша троица ходила в Музей науки, на фестиваль Ренессанса и в парк развлечений Вэллифейр. Помню, как мама помогала мне с домашней работой по математике, когда я мучился с умножением двузначных чисел. Иногда мне удавалось отыскать трещину в выросшей между нами стене и вспомнить, как мама вместе с нами смеялась и даже любила нас. Очень постаравшись, я мог вспомнить мать, которая умела быть сердечной и мягкой, когда враждебный мир переставал на нее давить.

Но все изменилось в тот день, когда умер дедушка Билл. В тот день нашу троицу закрутило жестоким бурным потоком, словно смерть дедушки оборвала последнюю нить, дававшую маме ощущение стабильности. После его смерти она окончательно забила на все сдерживающие центры и пустилась в плавание по волнам своего настроения. Она стала больше плакать, больше орать и набрасываться на нас каждый раз, когда ее доставала жизнь. Похоже, она задалась целью дойти до опасного края и принять это как новую нормальность.

Первым изменением правил игры стала ее манера чуть что распускать руки. Мало-помалу у мамы вошло в привычку бить меня по лицу всякий раз, как у нее закипали мозги. Когда я подрос и стал менее чувствительным к пощечинам, она приноровилась бить меня в ухо. Это было ужасно. Иногда она пользовалась подручными средствами типа деревянных ложек или проволочных ручек от мухобойки. Как-то в седьмом классе я пропустил соревнование по борьбе, поскольку спортивная форма не закрывала рубцов на бедрах и мама заставила меня остаться дома. Первые годы она не втягивала Джереми в наши домашние баталии, предпочитая вымещать на мне свои фрустрации. Но со временем мама перестала себя контролировать и с ним тоже, и тогда она орала на него, используя обширный запас ненормативной лексики.

Но однажды мама зашла слишком далеко.

Мне тогда стукнуло восемнадцать, и я уже окончил среднюю школу. В тот день, вернувшись домой, я увидел, как мама, пьяная в хлам, колошматит Джереми теннисной туфлей по голове. Я отволок маму в спальню и бросил на кровать. Мама вскочила и попыталась меня ударить. Я схватил ее за запястья, развернул и снова бросил на кровать. Мама предприняла еще две попытки дать сдачи, но оба раза она оказывалась лицом вниз на матрасе. Наконец она остановилась перевести дух и тут же отрубилась. На следующее утро она вела себя так, словно ничего не случилось, словно не было никакого приступа безумия, словно наша маленькая ячейка общества не оказалась на грани распада. В тот раз я подыграл ей, но я знал: мама достигла той точки невозврата, когда легко сможет найти оправдание любому рукоприкладству по отношению к Джереми. Я также знал, что, как только я уеду в колледж, все пойдет вразнос. И от этих мыслей у меня щемило и ныло в груди. Но поскольку мама делала вид, будто после того затмения с ней все в порядке, я похоронил свои мысли глубоко внутри, спрятав их там, где они могли мирно покрываться пылью.

Однако в тот вечер, когда мы ехали ко мне домой, жизнь вдруг показалась мне хорошей штукой. Мы с Джереми слушали репортаж об игре «Твинс», по крайней мере, лично я точно слушал, поскольку Джереми, конечно, было трудно поминутно следить за ходом игры. Я всю дорогу болтал с ним, объясняя основные моменты матча, но он практически не отвечал. А когда отвечал, то вступал в разговор так, будто только что вышел из соседней комнаты. И к тому времени, как мы свернули возле кампуса с шоссе I-35, «Твинс» уже почти положили Кливленд на обе лопатки, получив четыре очка и ведя со счетом 6:4. Я азартно улюлюкал после каждого очка, а Джереми передразнивал меня и, заражаясь моим энтузиазмом, тоже улюлюкал.

Когда мы наконец приехали, я взял в руки мешки для мусора с барахлом Джереми и провел его по лестнице на второй этаж до своей квартиры. Мы вошли внутрь как раз вовремя, чтобы успеть включить телевизор и увидеть, как «Твинс» финальным аутом выигрывает матч. Я поднял руку, чтобы стукнуться ладонями с Джереми, но он уже отвернулся, пытаясь постичь крошечные размеры моей квартиры. Кухня и гостиная располагались на противоположных сторонах одного жилого пространства; спальня была чуть больше стоявшей там двуспальной кровати; и в квартире вообще не было ванной комнаты, по крайней мере в пределах этих стен. Я смотрел, как Джереми обследует мое жилье снова и снова, точно надеясь в следующий заход обнаружить спрятанную дверь в ванную комнату.

– Может, мне нужно в ванную, – сказал Джереми.

– Пошли, – махнул я рукой брату. – Я тебя провожу.

Ванная находилась напротив моей входной двери, в холле. Наш старый дом, построенный в 1920-х годах, изначально был рассчитан на одну из тех существовавших на рубеже веков больших семей, где детей рожали темпами, явно опережавшими детскую смертность. В 1970-х дом перестроили, выгородив квартиру с тремя спальнями на первом этаже и две однокомнатные – на втором, причем только одна из этих верхних квартир оказалась достаточно просторной, чтобы получить собственную ванную комнату. Итак, если подняться по крутой узкой лестнице, то дверь справа вела в мою квартиру, слева – в мою ванную комнату, а прямо в глубине – во вторую однокомнатную квартиру.

Вытащив из мешка для мусора зубную щетку Джереми и ароматизированную зубную пасту, я направился через холл в сторону ванной комнаты. Джереми осторожно шел сзади, держась чуть поодаль.

– Ванная здесь. Если тебе вдруг понадобится, просто запри дверь. – Я показал, как поднимать засов.

Джереми не рискнул заходить в ванную. Он принялся изучать ее, оставаясь в относительной безопасности холла.

– Может, нам стоит вернуться домой, – сказал он.

– Никак нельзя, дружище. У мамы встреча. Помнишь?

– Может, она уже дома.

– Ее сейчас нет дома. И не будет дома несколько дней.

– Может, нам стоит позвонить ей и проверить. – Джереми снова принялся тереть большим пальцем одной руки костяшки пальцев другой.

Я увидел, что волнение уже вызвало у него легкий тремор. Мне хотелось положить руку ему на плечо, чтобы успокоить, но это только усилило бы болезненную реакцию. Еще одно проявление его аутизма.

Джереми повернулся лицом к лестнице, пристально разглядывая крутые ступени; его большой палец, с силой вдавившись в тыльную сторону ладони, месил костяшки, словно тесто. Я подошел поближе, чтобы отрезать ему путь к лестнице. Он был на два дюйма выше меня и весил на добрых двадцать фунтов больше. К четырнадцати годам он превзошел меня по всем параметрам: по росту, по весу и внешнему виду. Его золотистые волосы лежали ровными завитками, тогда как мои темно-русые патлы без геля для укладки торчали во все стороны, точно солома. У Джереми была квадратная челюсть с мальчишеской ямочкой внизу, мой же подбородок особой выразительностью не отличался. Когда Джереми улыбался, в его глазах плескалась океанская синева, ну а мои глаза были цвета жидкого кофе. Несмотря на столь явное физическое превосходство, Джереми всегда оставался моим «маленьким» братиком и я по-прежнему имел на него влияние. Спустившись на одну ступеньку, я схватил брата за плечи и принялся подталкивать назад, чтобы отвлечь его внимание от лестницы и заманить обратно в квартиру.

И тут за моей спиной внизу хлопнула парадная дверь, и до меня донесся звук ритмичных женских шагов. Я сразу узнал ее по походке, ведь последний месяц я каждый день слышал, как она проходит мимо моей двери. Л. Нэш – эта фамилия была написана на куске скотча на ее почтовом ящике. Ростом пять футов два дюйма, с короткими черными волосами, которые развевались вокруг лица, точно вода, танцующая вокруг камней. Карие глаза, курносый нос и холодная неприступность человека, предпочитающего одиночество. Сотни раз мы сталкивались с ней в холле или на лестнице. На мои попытки завязать непринужденную беседу она отвечала вежливой улыбкой и уместной репликой, чтобы не показаться грубой, но никогда не останавливалась, стараясь побыстрее пройти мимо меня.

Она замерла посреди лестницы, глядя, как я удерживаю Джереми за руки, не давая ему уйти. Увидев Л. Нэш, Джереми застыл как вкопанный и уставился в пол. Я посторонился, чтобы дать ей пройти. Когда она протискивалась мимо меня, стены лестничной клетки словно сжались, мои ноздри защекотал запах ее геля для душа и детской присыпки.

– Привет, – сказал я.

– Привет. – Удивленно приподняв бровь, она сделала оставшиеся несколько шагов до двери своей квартиры.

Я хотел сказать что-то еще, но выпалил первое, что пришло на ум:

– Это не то, что ты думаешь. Мы братья.

– Ага, – повернув ключ в замке, сказала она. – Джеффри Дамер[2] наверняка тоже так говорил. – Она вошла в квартиру и закрыла за собой дверь.

Я буквально онемел от ее сарказма. Мне очень хотелось парировать изящной остротой, но мозги заклинило, точно ржавый засов. В отличие от меня, Джереми не смотрел на Л. Нэш. Он смирно стоял на лестничной площадке и больше не тер большим пальцем костяшки. Похоже, его отпустило. Упрямство в глазах брата сменилось усталостью, ведь ему уже давным-давно пора было быть в постели. Я провел его в ванную почистить зубы, а потом – в спальню, куда вкатил старый телевизор, чтобы Джереми мог посмотреть свой любимый фильм на DVD-плеере, ну а сам, взяв одеяло, устроился на диване.

Мне было слышно, как Джереми смотрит фильм, знакомые диалоги и музыка убаюкивали его, отвлекая от нового враждебного окружения. Несмотря на инцидент на лестничной площадке, меня не мог не восхищать тот факт, что Джереми так легко приспособился. Ведь малейшее отклонение от привычного порядка вещей, будь то новая зубная щетка или другой сорт кукурузных хлопьев на завтрак, выбивало его из колеи. И тем не менее он был здесь, в незнакомой квартире – в квартире вдвое меньше той, что он называл своим домом, в квартире без собственной ванной комнаты, – впервые в жизни заснув не на нижней полке двухъярусной кровати.

Еще в начале вечера я выключил мобильник, чтобы избежать шквала звонков от матери, но сейчас вынул телефон из кармана, включил и проверил пропущенные звонки. Двадцать один вызов с номера с кодом города 507 – наверняка это мама названивала мне из центра детоксикации. Я буквально слышал, как она визгливо поносит меня за то, что я выключил телефон, а еще за то, что оставил ее в центре детоксикации, хотя я вообще был здесь ни при чем.

Первые девять голосовых сообщений были от мамы:

«Джои, поверить не могу, что ты способен так обращаться с родной матерью…» Стерто.

«Джои, не знаю, чем я заслужила такое…» Стерто.

«Ну, я понимаю, что не могу на тебя рассчитывать…» Стерто.

«Джои, если ты не ответишь на мой звонок, я за себя…» Стерто.

«Ты меня совсем не любишь…» Стерто.

«Прости, Джои. Жаль, что я не умерла. Может быть, тогда…» Стерто.

«Ты считаешь себя крутым студентом колледжа…» Стерто.

«Возьми наконец свою сраную трубку…» Стерто.

«Джо, это Мэри Лорнгрен из „Хиллвью манор“. Я звоню сказать, что поговорила с мистером Айверсоном о вашем проекте… И он готов с вами встретиться и все обсудить. Но имейте в виду, мистер Айверсон просил довести до вашего сведения, что он еще не дал окончательного согласия. Он хочет сперва с вами познакомиться. Вы можете завтра позвонить Джанет, и она скажет, в какое время удобнее всего сюда приехать. Мы не любим тревожить наших гостей в часы приема пищи. Итак, позвоните Джанет. До свидания».

Я выключил телефон и закрыл глаза, слегка растянув губы в улыбке. Какая странная ирония судьбы! Очень скоро, возможно, я буду брать интервью у жестокого убийцы, у человека, который недрогнувшей рукой оборвал жизнь молодой девушки, у преступника, более тридцати лет проведшего в аду самой жуткой тюрьмы штата Миннесота, однако встреча с родной матерью страшила меня гораздо больше, чем разговор с закоренелым преступником. Тем не менее я чувствовал, как меня подхватило попутным ветром – что, наверное, было добрым знаком, – который принесет мне хорошую оценку на занятиях по английскому. С надутыми парусами я смогу наконец перестать откладывать проект в долгий ящик. Устраиваясь поудобнее на диване, я не думал о том, что ветер этот может оказаться разрушительным ураганом. И когда в ту ночь я в конце концов заснул, меня приятно согревала вера в то, что моя встреча с Карлом Айверсоном не будет иметь оборотной стороны, что наше знакомство каким-то образом сделает мою жизнь лучше – вроде как проще. И вот теперь, оглядываясь назад, я понимаю, каким же я тогда был наивным.

Глава 4

Когда Карла Айверсона арестовали, на нем не было обуви. Я видел фотографию, где Айверсона, босого, вели мимо сожженного сарая к патрульной машине. Руки у него были закованы в наручники за спиной, опущенные плечи выдвинулись вперед, детектив в штатском держал его за одну руку, полицейский в форме – за другую. Айверсон был одет в простую белую футболку и синие джинсы. Темные волнистые волосы с одного бока примялись, будто его только что вытащили из постели.

Фотографию я нашел в недрах Библиотеки Уилсона Миннесотского университета, а именно в стеклянных стенах ее архива, где хранились в виде микрофильмов тысячи газет, некоторые из них датировались еще временами Американской революции. В отличие от основной части библиотеки, где на полках стояли книги о героях и знаменитостях, в архиве хранились статьи, написанные парнями с карандашами за ухом и язвой в желудке, статьи о простых людях – незаметных людях, которые даже и помыслить не могли, что их истории выдержат испытание временем и останутся на десятилетия, а возможно, на века, чтобы потом их мог прочитать какой-нибудь студент-первокурсник вроде меня. Архивный зал чем-то напоминал святилище с миллионами душ, запечатанных в микрофильмы, словно фимиам в крошечные бутылочки, в ожидании того часа, когда кто-нибудь освободит их, чтобы познать их сущность, попробовать ее на вкус и вдохнуть, пусть только на секунду.

Я попробовал поискать Карла Айверсона в Интернете. И нашел тысячу запросов, а на одном сайте – выдержку из какого-то официального документа, касающегося решения апелляционного суда относительно этого дела. Юридическая терминология была для меня темным лесом, однако я узнал дату совершения убийства – 29 октября 1980 года, – а также инициалы убитой девушки: К. М. Х. Информации оказалось достаточно, чтобы отыскать газетные статьи, посвященные этой истории.

Я оперативно переходил от одного задания к другому: неожиданное появление в моей жизни Джереми заставляло работать ускоренными темпами, и я не мог не испытывать некоторого беспокойства из-за того, что теперь у меня прибавилась лишняя головная боль. Я поймал себя на том, что думаю о Джереми и о том, как он там без меня в моей квартире. Интересно, назначат ли до пятницы заседание суда по поводу освобождения мамы под залог? В пятницу я работал у Молли, и мне не хотелось оставлять брата одного. Нужно было во что бы то ни стало отвезти его до выходных в Остин. Если я в очередной раз не выйду на работу, Молли почти наверняка выставит меня за дверь.

Этим утром перед началом занятий я разбудил Джереми, насыпал ему немного кукурузных хлопьев, прикатил телевизор обратно в гостиную и в очередной раз показал, как пользоваться пультом дистанционного управления. Джереми было восемнадцать, он вполне мог и сам насыпать себе кукурузных хлопьев. Однако непривычная обстановка моей квартиры наверняка окажет на него деморализующее воздействие. Джереми скорее останется голодным, нежели откроет дверцу незнакомого кухонного шкафа, чтобы взять еды. Можно было, конечно, пропустить занятия, но я уже и так потерял кучу времени, откладывая проект в долгий ящик. Выложив перед Джереми несколько его любимых DVD, я сказал, что вернусь через пару часов. Мне очень хотелось верить, что за столь короткое время с ним ничего страшного не произойдет, и тем не менее с каждой минутой мое беспокойство только усиливалось.

Я отправился в хранилище микрофильмов, нашел пленку с «Миннеаполис трибьюн» от 29 октября 1980 года, вставил ее в аппарат для проецирования и принялся изучать первую страницу в поисках нужной статьи. На первой полосе ее не было. Я перешел к следующим страницам, но не нашел никаких упоминаний об убийстве, по крайней мере ничего, связанного с убийством четырнадцатилетней девушки с инициалами К. М. Х. Тогда я прочел газету целиком. Ничего. Я откинулся на спинку кресла, взъерошил волосы. Похоже, в дату в решении суда закралась ошибка. И тут меня осенило. Эта история не могла попасть в газету раньше утра следующего дня. Прокрутив пленку вперед, я нашел газету от 30 октября 1980 года. Передовица была посвящена мирному договору между Гондурасом и Сальвадором. А под ней оказалась нужная мне статья: рассказ о девушке, которую убили и сожгли в Северо-Восточном Миннеаполисе. Статья была оформлена в виде боковой колонки возле снимка пожара. Фотограф запечатлел пожарных, поливающих из брандспойтов сарайчик размером с гараж на одну машину. Языки пламени взмывали в небо на пятнадцать футов выше крыши, из чего я заключил, что фотограф сделал снимок, когда пожарные только-только начали сбивать пламя. В статье было написано:


ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ОСТАНКИ ОБНАРУЖЕНЫ В АДСКОМ ПЛАМЕНИ НА ПИРС-СТРИТ

Полиция Миннеаполиса начала расследование после того, как среди обгоревших развалин сарая для инструментов в Уиндом-Парке в окрестностях Северо-Западного Миннеаполиса были найдены обугленные человеческие останки. Пожарные, принявшие в 16:18 вызов на пожар в доме № 1900 по Пирс-стрит, прибыв на место происшествия, обнаружили объятый пламенем сарай для инструментов. И пока пожарные боролись с огнем, полицейские эвакуировали жильцов соседних домов. Начальник пожарной охраны Врайс сообщил, что пожарные дознаватели обнаружили среди камней обугленное тело. Тело пока не опознано. Полиция не исключает умышленного убийства.

В статье имелось еще несколько абзацев с малоинтересными подробностями о предположительном ущербе и реакции соседей.


Сделав копию статьи, я вставил в аппарат микрофильм с выпуском газеты за следующее число. В продолжение вчерашней статьи полиция уже подтвердила, что тело, найденное накануне, идентифицировано как принадлежащее четырнадцатилетней Кристал Мэри Хаген. Тело сильно пострадало от огня, и полиция подозревает, что девушка была мертва еще до начала пожара. Сгоревший сарай находился возле дома, где Кристал жила со своей матерью Дэниэллой Хаген, отчимом Дугласом Локвудом и сводным братом Дэном Локвудом. Дэниэлла, мать Кристал, сообщила репортерам, что они обнаружили исчезновение Кристал вскоре после того, как стало известно о найденном на пепелище теле. Кристал опознали по снимкам зубов. Статья заканчивалась комментарием по поводу того, что тридцатидвухлетнего Карла Айверсона увезли в участок для допроса. Айверсон жил по соседству с Кристал Хаген, и именно ему принадлежал сарай, где нашли тело девушки.

Рядом со статьей я увидел фотографию двух офицеров полиции, арестовавших босого Карла Айверсона. С помощью кнопок на аппарате для микрофильмов я увеличил фотографию. В отличие от Айверсона, которого конвоировали в одной футболке и джинсах, полицейские были в куртках и перчатках. Полицейский в форме устремил взгляд на кого-то позади фотографа. Судя по печальному выражению его глаз, я предположил, что он смотрит на родственников Кристал Хаген, наблюдавших за арестом монстра, который убил их дочь и сжег ее тело. Полицейский в штатском приоткрыл рот, слегка искривив губы, словно он кричал на Карла Айверсона.

Из всей этой троицы только Карл Айверсон смотрел в объектив камеры. Не знаю, что я рассчитывал прочесть на его лице. Как должен держаться человек, совершивший убийство? Гордо вышагивать мимо обгоревшего остова сарая с телом жертвы? Идти мимо руин с невозмутимым видом, будто он вышел в угловой магазин за молоком? Или дергаться, как свинья на веревке, от страха, зная, что его поймали, что он наслаждается последним глотком свободы, поскольку остаток жизни проведет за решеткой? Когда я вывел крупным планом лицо Карла Айверсона, в частности его устремленные на фотографа глаза, то не заметил ни гордости, ни напускного спокойствия, ни страха. Я увидел лишь замешательство.

Глава 5

Старые многоквартирные дома пропитаны особым запахом. Еще совсем маленьким я заметил, как он воздействует на людей, приходивших в квартиру моей мамы: они на секунду менялись в лице, когда гнилостный запах разложения ударял им прямо в лицо, морщили нос, моргали и вздергивали подбородок. В детстве я считал, что затхлостью пахнут все дома. Не ароматическими свечами или свежевыпеченным хлебом, а грязными кроссовками и немытой посудой. Однако, уже учась в школе, я начал смущенно отворачиваться всякий раз, когда кто-нибудь подходил к нашей двери. И тогда я поклялся себе, что, когда вырасту и обзаведусь собственной квартирой, там будет пахнуть старым деревом, а не старыми кошками.

Но с моим скромным бюджетом это оказалось очень непросто. В доме на три квартиры, где я жил, был старинный подвал, который дышал сыростью даже через половые доски, наполняя здание едким запахом влажной земли, смешанным с вонью гниющего дерева. Вонь эта шибала в нос уже в холле, там, где были прикручены к стене наши почтовые ящики. По правую руку находилась лестница на второй этаж, по левую – дверь в квартиру на первом, где жила греческая семья Костас. Иногда из-под их двери просачивались густые ароматы щедро приправленной специями стряпни, которые, смешиваясь с амбре подвала, буквально валили с ног.

Я старался содержать квартиру в порядке: раз в неделю пылесосил, мыл посуду после каждой еды и даже один раз вытер пыль. При этом я отнюдь не был помешанным на чистоте фриком. Просто я не хотел допустить, чтобы моя квартира пала жертвой присущего ей состояния энтропии. Более того, я зашел так далеко, что вставил в электрические розетки освежители воздуха, выбрасывавшие струи яблочных или коричных отдушек, чтобы радостно приветствовать меня по возвращении домой. Но в тот день, когда я переступил порог своей квартиры, мое внимание привлек вовсе не искусственный аромат освежителя воздуха, а мой брат Джереми. Он сидел на диване рядом с девушкой, которую я знал как Л. Нэш, и оба они весело хихикали.

– Этот абсурд меня доконал, – сказала Л. Нэш.

– Этот абсурд меня доконал, – повторил Джереми, и они с Л. Нэш дружно рассмеялись.

Я узнал реплику из фильма «Пираты Карибского моря». Еще одна любимая реплика Джереми. Оказывается, они с Л. Нэш вместе смотрели фильм. Джереми, как всегда, сидел в центре дивана, прямо перед телевизором, вытянув ноги и прижавшись спиной к диванной подушке, сцепленные ладони лежали на колене, чтобы можно было в случае необходимости перебирать пальцами.

Л. Нэш, в джинсах и голубом свитере, устроилась на краю дивана. Она хохотала вместе с Джереми, взгляд ее темных глаз беспечно порхал туда-сюда. Я не помнил, чтобы она когда-нибудь улыбалась, разве что небрежно приподнимала уголки губ, если мы сталкивались в коридоре. Но теперь улыбка полностью ее преобразила, как будто она стала выше ростом, или перекрасила волосы в другой цвет, или типа того. На ее щеках расцвели ямочки, губы на фоне белых зубов казались краснее и мягче. Черт, она была прехорошенькой!

Джереми и Л. Нэш посмотрели на меня так, словно я родитель, вторгшийся на детскую вечеринку.

– Привет? – произнес я, выдав замешательство своим тоном.

На самом деле я хотел сказать: «Джереми, как, черт возьми, тебе удалось затащить Л. Нэш в мою квартиру и усадить на мой диван?!»

Л. Нэш, похоже, заметив мое смущение, решила дать объяснение:

– У Джереми возникла небольшая проблема с телевизором. Вот я и пришла помочь.

– Проблема с телевизором? – удивился я.

– Может, телевизор плохо работал? – Лицо Джереми приняло обычное для него замкнутое выражение.

– Джереми нажал не на ту кнопку, – улыбнулась Л. Нэш. – Он по ошибке нажал кнопку входа.

– Может, я просто нажал не на ту кнопку, – произнес Джереми.

– Извини, дружище. – Я и сам несколько раз делал ту же ошибку, случайно переключая внутренний вход с DVD на видеорекордер, отчего на экране появлялись шумовые помехи, что наверняка было персональным адом для Джереми. – Итак, как он… Я хочу сказать, кто…

– Может, Лайла починила его, – сказал Джереми.

– Лайла, – произнес я, позволив этому имени на секунду задержаться на кончике языка. Так вот что, оказывается, означает это «Л» на почтовом ящике. – Я Джо. Ну а с моим братом Джереми ты, очевидно, уже познакомилась.

– Да, – кивнула Лайла. – Мы с Джереми даже успели подружиться.

Джереми снова уткнулся в телевизор, обращая на Лайлу не больше внимания, чем на стену у себя за спиной. И я как последний идиот – состояние, нередко возникающее у меня в присутствии женщины, – решил, что мой следующий шаг – это спасти Лайлу от Джереми, показать ей ее место за столом для взрослых, потрясти шармом и остроумием, короче, сразить ее наповал. По крайней мере, именно таков был мой план.

– Ты удивлена, что я не серийный убийца? – спросил я.

– Серийный убийца? – Лайла удивленно подняла на меня глаза.

– Прошлым вечером… ты… э-э-э… назвала меня Джеффри Дамером.

– Ой, совсем забыла. – Она сдержанно улыбнулась, и я начал судорожно искать новую тему для разговора, явно попав впросак со своими жалкими потугами на остроумие.

– Итак, а чем ты еще занимаешься, когда не чинишь телевизоры?

– Я студентка. Учусь в университете.

Лайла неторопливо роняла слова, явно желая намекнуть, что нечего задавать глупые вопросы, если я и так прекрасно знаю, что она студентка. Ведь, сталкиваясь на лестнице, мы всегда видели учебники друг у друга в руках. И все же, несмотря на несколько топорную прелюдию, я не мог не отметить определенный прогресс в наших отношениях. Как-никак это был наш первый настоящий разговор. Я нередко подгадывал уход и возвращение домой так, чтобы лишний раз встретиться с Лайлой, правда стараясь не отпугнуть ее излишней назойливостью, но шансов разговорить ее у меня было не больше, чем достать луну с неба. И вот теперь мы сидели и мило болтали, а все потому, что Джереми нажал не на ту кнопку.

– Спасибо, что выручила его, – сказал я. – Я тебе крайне признателен.

– Я это сделала чисто по-соседски, – ответила Лайла, вставая с дивана.

Она явно собиралась уходить. Я не хотел, чтобы она уходила.

– Позволь мне отблагодарить тебя, – не сдавался я. – Может, разрешишь пригласить тебя на обед или куда-нибудь еще? – Мои слова, едва успев вылететь изо рта, камнем упали на землю.

Лайла сложила на груди руки, пожала плечами, после чего произнесла:

– Слова «спасибо» вполне достаточно.

Ее доброжелательность увяла, точно детская игрушка, скукожившаяся из-за севшей батарейки; взгляд стал тяжелым, ямочки на щеках исчезли. Как будто мои слова набросили на нее темный покров.

– Ты не можешь уйти. – (Лайла решительно направилась к двери.) – То есть я хочу сказать, что ты не должна уходить. Долг чести обязывает меня отплатить тебе за доброту. – Я встал возле двери, наполовину преградив Лайле дорогу. – По крайней мере, ты должна остаться на ланч.

– Мне нужно на занятия. – Она протиснулась мимо меня, слегка задев мою руку плечом.

На пороге она слегка замешкалась, или, по крайней мере, мне показалось, что она замешкалась. Возможно, она все же решила обдумать мое предложение. Возможно, она меня дразнила. А возможно – и это скорее всего, – мое воображение сыграло со мной злую шутку, и она вовсе не замешкалась. Но я уже пошел по неверной дорожке безрассудства, а потому продолжал наседать:

– Позволь хотя бы проводить тебя домой.

– До моей квартиры восемь футов.

– Нет, думаю, десять. – Я вышел за ней в холл и закрыл дверь. Мои жалкие уловки явно не помогли, и тогда я сменил тактику, пустив в ход искренность: – Я действительно очень благодарен тебе за то, что ты помогла Джереми. Иногда он бывает… Ну, я не знаю… большим ребенком. Видишь ли, он…

– Аутист? – уточнила Лайла. – Да, знаю. У меня двоюродный брат страдает аутизмом. И он очень похож на Джереми. – Она положила ладонь на дверную ручку.

– Почему бы тебе не пообедать сегодня вместе с нами? – спросил я, отбросив в сторону свои жалкие ухищрения. – Это просто мой способ сказать «спасибо». Я приготовлю спагетти.

Она переступила порог своей квартиры, затем повернулась, посмотрела мне в глаза, и лицо ее вдруг стало очень серьезным.

– Послушай, Джо. Ты вроде бы милый парень и все такое, но мне не нужны приглашения на обед. По крайней мере, не сейчас. Мне сейчас вообще никто не нужен. Я просто хочу…

– Нет-нет, я понимаю, – перебил я Лайлу. – Я думал, когда просил. Это не для меня. Это для Джереми. Ему очень тяжело вдали от дома, а ты ему, похоже, понравилась.

– Неужели? – улыбнулась Лайла. – Значит, ты прикрываешься своим братом, чтобы затащить меня на обед?

– Чисто по-соседски, – улыбнулся я.

Лайла уже начала закрывать дверь, но остановилась, пару раз прокрутив в голове мое предложение.

– Хорошо, – сказала она. – Один обед. И только… ради Джереми.

Глава 6

Когда я открыл входную дверь «Хиллвью манор», Джанет, администратор заведения, на сей раз приветствовала меня милой улыбкой. Конечно, в мою пользу говорил тот факт, что я предварительно позвонил, чтобы узнать часы приема пищи и отдыха мистера Айверсона. Джанет велела мне приехать в районе двух часов дня, что я послушно и сделал, заранее предвидя, что прямо с порога придется преодолеть вонючий барьер «Ментолатума». Старуха в кособоком парике по-прежнему несла стражу у дверей, но на меня даже не обратила внимания. Перед уходом из дому я усадил Джереми на диван, включил его фильм и в очередной раз показал, на какую кнопку нажимать для перемотки, а какую лучше не трогать. Если все пойдет хорошо и Айверсон согласится стать объектом моего исследования, тогда у меня еще останется время на сбор исходных данных для проекта.

– Привет, Джо. – Джанет встала со стула и вышла из-за стойки администратора.

– Я удачно рассчитал время? – поинтересовался я.

– Удачно, насколько это возможно при таких обстоятельствах. У мистера Айверсона выдалась тяжелая ночь. Рак поджелудочной железы – жуткая штука.

– А он в состоянии…

– Сейчас он в порядке. Ну, может, немного устал. У него периодически вспыхивает боль в животе, и тогда мы даем ему седативные препараты, чтобы он мог пару часов отдохнуть.

– А разве он не проходит курс облучения, или химиотерапии, или типа того?

– Думаю, на данной стадии это ему уже не поможет. Вся эта химия лишь дает временную отсрочку неизбежного. А он говорит, что не хочет. И кто ж его за это осудит?! – Джанет провела меня в зону отдыха и показала на какого-то мужчину, одиноко сидящего в кресле-каталке перед одним из больших окон, прорезанных в задней части фасада. – Он каждый день сидит перед этим окном и на что-то смотрит – Бог его знает на что, так как глядеть здесь абсолютно не на что. Просто сидит и смотрит. Миссис Лорнгрен говорит, его завораживает вид из окна без металлических решеток на нем.

Где-то в глубине души я ожидал увидеть перед собой монстра, пристегнутого кожаными ремнями к креслу-каталке для безопасности других обитателей; я ожидал увидеть холодный пронизывающий взгляд психопата, способного на жуткие злодеяния; возможно, я ожидал увидеть бесславного ублюдка, но ничего подобного не увидел. Карлу Айверсону, вероятно, было лет шестьдесят пять, если я, конечно, ничего не перепутал. И когда я посмотрел на этого человека, то решил, что Джанет, наверное, ошиблась и показала мне не того мужчину. С его макушки свисали тонкие пряди длинных седых волос, на впалых щеках выделялись костлявые скулы; шея, обтянутая тонкой желтушной кожей, казалась настолько тощей, что я вполне мог обхватить ее одной рукой. Сонную артерию пересекал жуткий шрам, а синюшные предплечья с выступающими сухожилиями были напрочь лишены мышц и подкожного жира. И я вдруг подумал: если поднять его руку вверх, подобно тому как ребенок подносит к свету кленовый лист, то можно будет увидеть абсолютно все вены и капилляры. Если бы я не знал его возраста, то дал бы ему лет восемьдесят, не меньше.

– Четвертая стадия, – сказала Джанет. – Хуже не бывает. Мы, конечно, пытаемся облегчить его страдания. Но тут уж ничего не поделаешь. Он может получать морфий, но от морфия он отказывается. Говорит, лучше потерпеть и сохранить ясный ум.

– Сколько ему осталось?

– Если он протянет до Рождества, значит я проспорила. Иногда мне становится его жалко, но потом я вспоминаю, кто он такой и что совершил. Я думаю о девочке, которую он убил, обо всем том, чего он ее лишил: парней, любви, замужества и собственной семьи. Если бы не он, у нее уже были бы дети твоего возраста. Я вспоминаю обо всех этих вещах всякий раз, как начинаю его жалеть.

Но тут зазвонил телефон, и Джанет вернулась к стойке администратора. Я подождал минуту-другую в надежде, что она вернется и меня представит. Но когда этого не случилось, я осторожно подошел к жалкой развалине, в которую превратился убийца Карл Айверсон.

– Мистер Айверсон? – окликнул его я.

– Да? – Он отвлекся от созерцания поползня, сидящего на стволе засохшей сосны Банкса за окном.

– Я Джо Талберт. Полагаю, миссис Лорнгрен сообщила вам о моем приезде.

– А-а… Мой посетитель… прибыл. – Карл произнес это полушепотом, разделив свистящим вдохом предложение на две части, кивнул на стоявшее рядом кресло, и я сел. – Значит, ты ученый.

– Не-а. Не ученый. Просто студент.

– Лорнгрен говорит… – Он закрыл глаза, чтобы переждать приступ боли. – Она говорит… ты хочешь написать историю моей жизни.

– Мне нужно написать чью-нибудь биографию для занятий по английскому.

– Итак… – Он приподнял бровь, наклонившись ко мне, его лицо было на редкость серьезным. – И тут у меня, естественно, возникает вопрос: почему именно я? С чего это вдруг… я удостоился такой чести?

– Меня покорила ваша история, – брякнул я первое, что пришло в голову; неискренность этих слов повисла в воздухе между нами.

– Покорила? Интересно чем?

– Ведь не каждый день встречаешь… – Я осекся, пытаясь придумать, как бы поделикатнее закончить фразу. Не мог же я сказать: убийцу и педофила! – Человека, сидевшего в тюрьме.

– Джо, нечего ходить вокруг да около, – произнес Карл, медленно и аккуратно выговаривая слова, чтобы хватило дыхания.

– Простите?

– Я тебя заинтересовал вовсе не потому, что сидел в тюрьме. А из-за убийства той самой Хаген. Именно поэтому мы сейчас и беседуем. Не стесняйся, выкладывай. Ведь это поможет тебе получить зачет, да?

– У меня действительно была такая мысль, – согласился я. – Такая вещь… как убийство, я хочу сказать, ведь каждый день с этим точно не сталкиваешься…

– Возможно, гораздо чаще, чем ты думаешь, – ответил он. – Возможно, в каждом доме найдется десять-пятнадцать процентов людей, которые убивали.

– Вы хотите сказать, что в этом здании, кроме вас, найдется еще десять убийц?

– Ты имеешь в виду просто убийство или предумышленное убийство?

– А что, есть какая-то разница?

Мистер Айверсон посмотрел в окно, явно взвешивая в уме мой вопрос, но не для того, чтобы найти ответ, а скорее чтобы решить, стоит ли мне его говорить.

– Да, – проронил он. – Разница есть. Я делал и то и другое. Я убивал и совершал предумышленные убийства.

– Так в чем же разница?

– А разница в том, что ты или надеешься, что солнце взойдет, или надеешься, что оно никогда не взойдет.

– Ничего не понимаю. А что это значит?

– Конечно не понимаешь. Куда тебе это понять? Ты ведь еще просто сопляк, университетский молокосос, который тратит отцовские денежки на пиво и девиц и пытается получить зачет, чтобы в ближайшие несколько лет иметь возможность отлынивать от работы. И самая главная твоя забота в этой жизни – успеть до субботы пригласить какую-нибудь цыпочку на свидание.

Страстность обличительной речи этого изможденного человека застала меня врасплох и, честно говоря, вывела из себя. Я вспомнил о Джереми в своей квартире, которого отделял от кризиса всего один щелчок пульта телевизора. Я вспомнил о матери в пенитенциарном учреждении, на вдохе взывающей ко мне о помощи, а на выдохе проклинающей тот час, когда она меня родила. Я вспомнил, как буквально проскочил между струйками, балансируя на грани возможности оплатить колледж, и мне вдруг захотелось вломить этому категоричному старому хрену, да так, чтобы он вылетел из своего инвалидного кресла. Я чувствовал, как внутри закипает злость, но я набрал в грудь побольше воздуха, как делал всегда, когда меня расстраивал Джереми, и меня отпустило.

– Вы ничего обо мне не знаете, – сказал я. – Вы не знаете, где я до этого был или что пережил. И вы даже не представляете, какого дерьма мне пришлось нахлебаться, чтобы сюда добраться. Расскажете вы мне свою историю или нет, решать вам. Это ваша прерогатива. Но вы не имеете права меня судить. – Я с трудом сдержал желание встать и уйти, вцепившись в ручки кресла.

Айверсон посмотрел на мои побелевшие костяшки пальцев, потом заглянул мне в глаза. На его лице вдруг появился слабый намек на улыбку, не более заметный, чем одна-единственная снежинка в зимнем небе, а в глазах проскользнуло явное одобрение.

– Это хорошо, – сказал он.

– Что хорошо?

– Что ты понимаешь, что нельзя судить человека, не узнав всей истории.

Я понял, какой урок он хотел мне преподать, но кипевшая в груди злость мешала ответить.

Тем временем он продолжил:

– Я мог бы рассказать свою историю очень многим людям. В тюрьме я получал письма от тех, кто хотел превратить мою биографию в нечто такое, на чем они могли бы неплохо заработать. Но я никогда им не отвечал, так как знал, что могу дать одну и ту же информацию сотне писак и они напишут сотню разных рассказов. И если уж я собираюсь рассказать тебе свою историю, если я собираюсь выложить тебе все как на духу, то я должен знать, кто ты такой. Я должен знать, что ты не просто сопляк, который хочет на халяву получить зачет, а еще, что ты будешь со мной честен и правдиво расскажешь мою историю.

– Понимаете, это просто домашнее задание. И никто не прочтет этого, кроме моего преподавателя.

– А ты знаешь, сколько часов в месяце? – спросил Карл ни с того ни с сего.

– Уверен, что смогу подсчитать.

– В ноябре семьсот двадцать часов. В октябре и декабре семьсот сорок четыре.

– Ну ладно, – сказал я в надежде, что Карл объяснит, к чему он клонит.

– Видишь ли, Джо, я могу сосчитать свою жизнь в часах. И если уж я собираюсь потратить некоторое количество этих часов на тебя, то должен знать, что ты стоишь потраченного времени.

Об этом я как-то не подумал. Джанет сказала, что Карл должен умереть к Рождеству. С учетом оставшейся недели сентября Карлу было отпущено всего три месяца. Я произвел в уме нехитрые подсчеты и сразу все понял. Если Джанет права, значит жить Карлу Айверсону оставалось меньше трех тысяч часов.

– Думаю, это не лишено смысла, – согласился я.

– Так вот, я хочу тебе сказать: я буду с тобой правдивым. И отвечу на любой вопрос, который ты задашь. Я буду для тебя пресловутой открытой книгой, но я должен знать, что не трачу впустую свое драгоценное время. Ты тоже должен быть честен со мной. Это все, о чем я тебя прошу. Ну что, согласен?

Я на секунду задумался:

– А вы будете абсолютно честным? Без утайки?

– Абсолютно честным. – Карл протянул для рукопожатия руку, желая закрепить наш договор, и я взял ее, почувствовав, как под тонкой кожей руки Карла Айверсона стучат кости, словно у меня в ладони был мешок с твердыми шариками; затем Карл спросил: – Итак, почему ты не хочешь написать о матери или об отце?

– Скажем так, моя мать не слишком надежный источник информации.

Карл уставился на меня, ожидая продолжения:

– Только честно. Помнишь наш уговор?

– Ладно. Значит, честно? Прямо сейчас моя мать находится в центре детоксикации в Остине. По идее, завтра она выходит, но потом ей придется посидеть в тюрьме до начала судебных слушаний по обвинению в управлении автомобилем в состоянии алкогольного опьянения.

– Судя по всему, ей есть что рассказать.

– Но я не буду это рассказывать! – отрезал я.

Мистер Айверсон понимающе кивнул:

– Как насчет твоего отца?

– Никогда его не видел.

– А дедушки и бабушки?

– Бабушка со стороны мамы умерла, когда мама была еще подростком. А дедушка погиб, когда мне было одиннадцать.

– А как он погиб? – недолго думая, спросил Карл.

Своим вопросом он расковырял мою самую больную рану, невольно затронув тему, на которую я отказывался говорить даже с самим с собой.

– Речь сейчас не обо мне. – Мой резкий тон с ходу проложил межу, разделившую мистера Айверсона и меня. – И речь не о моем дедушке. Речь о вас. Я здесь, чтобы услышать вашу историю. Помните?

Карл откинулся на спинку кресла и впился в меня глазами, ну а я тем временем попытался придать лицу бесстрастное выражение. Мне не хотелось, чтобы он увидел тень вины в моих глазах или признаки скрытой злости в моих стиснутых зубах.

– Ладно, – произнес он. – Я не хотел бередить твои раны.

– Да нет никаких ран. Никаких ран вы не бередили. – Я постарался сделать вид, что моя неадекватная реакция – не что иное, как легкое нетерпение. И, чтобы сменить тему, я решил перехватить инициативу. – Итак, мистер Айверсон, вы позволите задать вам вопрос?

– Валяй.

– Учитывая, что вам осталось жить всего несколько месяцев, чего ради вы согласились потратить время на разговор со мной?

Устроившись поудобнее в инвалидном кресле, Карл посмотрел в окно на сохнущие полотенца и грили для барбекю, захламляющие балконы квартир через дорогу. Я заметил, как он поглаживает указательным пальцем ручку своего кресла, что невольно напомнило мне манеру Джереми мять костяшки пальцев в минуты волнения.

– Джо, – наконец произнес мистер Айверсон, – ты знаешь, что такое предсмертное заявление?

Я не знал, но попробовал угадать:

– Заявление, сделанное кем-то, кто умирает?

– Это юридический термин, – объяснил Карл. – Если человек прошепчет имя убийцы, а потом сразу умрет, это считается веским доказательством, потому что существует стойкое убеждение – понимание того, что умирающий человек не захочет брать грех на душу, отяготив ее ложью. Нет более страшного греха, чем тот, от которого ты не сможешь очиститься на исповеди. Считай, что наш… наш с тобой разговор… это мое предсмертное заявление. Мне наплевать, если кто-нибудь прочтет то, что ты написал. Мне наплевать, запишешь ты мой рассказ или нет. – Карл поджал губы, его взгляд настойчиво искал нечто, находящееся за пределами декораций данной сцены, его голос слегка дрожал. – Я должен произнести эти слова вслух. Я должен рассказать кому-нибудь всю правду о том, что на самом деле случилось много лет назад. Я должен рассказать правду о том, что я совершил.

Глава 7

В тот вечер моя голова пульсировала от волнения. Я выбрал слишком трагическую тему для своего задания, а в довершение всего вечером у меня было свидание за обедом с Лайлой Нэш. Ладно, пусть не свидание. И все же ко мне домой должна была прийти девушка, чтобы разделить со мной трапезу. Такого раньше еще не случалось. Когда дело доходило до свидания с девушкой, моя фантазия не шла дальше ресторана. Я еще ни разу не готовил еду для девушки у себя дома. Как-то раз у меня это почти получилось, но, как и большинство моих планов в школьные годы, и этот тоже провалился.

Еще в подростковом возрасте я обнаружил, что я не урод, но и не красавец. Я оказался в безбрежном океане середнячков, которые на коллективных фотографиях всегда выполняют роль фона. Короче, я был одним из тех парней, к кому вы соглашаетесь прийти в гости лишь тогда, когда парень, который вам реально нравился, пригласил другую девушку. Но я с этим уже смирился. По правде говоря, я искренне считал, что привлекательная внешность мне не особо и помогла бы. Не поймите меня неправильно, в старших классах я, как и все, ходил на свидания, но, следуя своему плану, дольше пары месяцев ни с кем не встречался. За исключением Филлис.

Филлис была моей первой девушкой. У нее были вьющиеся каштановые волосы, торчащие во все стороны, словно щупальца актинии. Я считал ее своеобразной, но лишь до нашего первого поцелуя. После этого ее прическа стала казаться сексуальной и авангардной. Мы уже перешли в девятый класс и теперь шли протоптанной дорожкой юношеских ухаживаний, пробуя границы дозволенного: украдкой целовались по углам и держались за руки под столом в кафетерии. Все это казалось мне волшебным сном. Но вот в один прекрасный день Филлис настояла на том, чтобы я представил ее своей маме.

«Ты что, меня стыдишься? – спросила Филлис. – Или со мной можно лишь втихаря обжиматься, когда это удобно?» И как я ни старался, мне никак не удавалось убедить Филлис в своих благородных намерениях. Так что пришлось пригласить ее домой, чтобы официально представить маме. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало порвать с Филлис, дав ей возможность считать меня сопляком и ничтожеством.

В тот день я сообщил маме, что после школы приведу в гости Филлис. Утром я то и дело напоминал маме о визите Филлис в надежде, что мама постарается хотя бы один-единственный день, один-единственный час вести себя наилучшим образом. Все, что от нее требовалось, – быть сердечной, трезвой и нормальной в течение этого часа. Но иногда я прошу слишком многого.

Уже на подходе к дому я почувствовал запах еды, а точнее, остатков еды, подгоравших на кухне. Всю дорогу от школы Филлис улыбалась, но по мере приближения к входной двери начала нервно ломать пальцы. Я замер на крыльце, услышав, как мама орет на какого-то парня по имени Кевин. Никакого Кевина я не знал.

«Черт возьми, Кевин! Я сейчас не могу тебе заплатить!» – Мамин язык слегка заплетался.

«Вот это да! – ответил ей незнакомый мужской голос. – Я на пупе извертелся, чтобы тебя выручить, а теперь, когда мне срочно нужны деньги, ты решила меня напарить!»

«Я не виновата, что ты не можешь удержаться на работе! – проорала в ответ мама. – И нечего на меня наезжать!»

«Я и не наезжаю, но это ты виновата, что я не получил денег! В отличие от тебя, у меня нет умственно отсталого ребенка, чтобы оплачивать счета. Ты должна мне стольник. Я ведь знаю, ты получаешь пособие или, блин, что-то там еще за этого пацана. Просто заплати мне из этих денег».

«Накося выкуси! Ты, кусок дерьма, убирайся из моего дома!»

«Где мои деньги?»

«Да получишь ты свои сраные деньги! А теперь выметайся!»

«Когда? Когда я получу деньги?»

«Убирайся! Мой малыш вот-вот вернется домой с какой-то сикильдявкой, и мне нужно подготовиться к их приходу».

«Так когда я получу свои деньги?»

«Пошел вон, а не то я позвоню копам и скажу, что ты снова водишь машину без прав».

«Сука поганая!»

Кевин хлопнул задней дверью примерно в тот самый момент, когда датчик дыма, подпитавшись горевшей на кухне едой, пронзительно заверещал. Я посмотрел на Филлис и увидел, что она постаралась опустить заслонки в мозгу, но, увы, слишком поздно, чтобы забыть о новом жизненном опыте, который наверняка в будущем станет предметом нескольких психотерапевтических сеансов. Мне хотелось извиниться, все объяснить, а еще лучше – провалиться сквозь землю, проскользнуть через трещины в досках крыльца. Но вместо этого я взял Филлис за плечи, развернул и проводил до угла, сказав последнее «прости». На следующий день в школе Филлис старательно избегала меня в коридорах, что было даже к лучшему, так как я тоже ее избегал. После этого я никогда не встречался с девушками больше двух месяцев, потому что во второй раз точно не пережил бы подобного унижения.

Я думал о Филлис, когда готовил спагетти для обеда с Лайлой. Впервые в жизни я мог пригласить девушку к себе домой и не волноваться, что ждет меня за порогом. Хотя опять же я не приглашал девушку к себе домой. Это не было свиданием, несмотря на кучу времени, которое я потратил на наведение красоты: я тщательно причесал волосы, использовал чуть больше дезодоранта, чем обычно, и капельку одеколона, специально подобрал одежду, которая словно говорила: «Посмотри на меня!» – и одновременно: «Мне наплевать». Я даже заставил Джереми принять душ в моей ванной комнате в холле. И все это ради девушки, отталкивающей меня с силой миддл лайнбекера[3]. Но, черт, она была просто прелесть!

Лайла пришла в семь, в тех же самых джинсах и свитере, в которых утром ходила на занятия. Она сказала «привет», обвела глазами кухню проверить, что я уже поставил кипятить воду, после чего направилась к сидевшему на диване Джереми.

– Какой фильм сегодня смотрим, красавчик? – спросила она.

Джереми слегка зарделся:

– Может, «Пираты Карибского моря»?

– Отлично! – улыбнулась Лайла. – Мне нравится этот фильм.

Ответив ей своей фирменной глуповатой улыбкой, Джереми направил пульт дистанционного управления на телевизор, а Лайла нажала на кнопку воспроизведения.

Глядя на Джереми и Лайлу, сидевших рядышком на моем диване, я вдруг почувствовал укол ревности, но ведь именно этого я и хотел. Я использовал Джереми, чтобы заманить Лайлу к себе домой, и она пришла к нему, не ко мне. Вернувшись к спагетти, я то и дело поглядывал на Лайлу, внимание которой было разделено поровну между телевизором и стопкой бумаг на тему моего домашнего задания на кофейном столике.

– Ты что, изучаешь войну в Сальвадоре? – поинтересовалась Лайла.

– Войну в Сальвадоре? – переспросил я, бросив на нее взгляд через плечо.

Она читала передовицу на газетной полосе, которую я скопировал в библиотеке.

– У тебя тут статья о подписании мирного договора между Сальвадором и Гондурасом.

– Ах, это… Нет. Посмотри на колонку чуть ниже.

– Об этой девушке? – спросила Лайла.

– Ага. Я беру интервью у парня, который ее убил.

Лайла, на секунду притихнув, принялась читать скопированные статьи. Я заметил, как подергивалось ее лицо, когда она читала те отрывки, где описывались самые ужасающие подробности смерти Кристал Хаген. Помешивая спагетти, я терпеливо ждал ответа. Помолчав, Лайла спросила:

– Ты меня разыгрываешь?

– Что?

Она еще раз пробежала глазами статью:

– Ты что, интервьюируешь психопата?

– Ну и что здесь плохого?

– Все, – ответила Лайла. – Нет, я удивляюсь, как эти тюремные подонки умеют привлекать к себе внимание простаков! Я знала девушку, которая обручилась в тюрьме с каким-то мерзавцем. Она клялась, что он невиновен – осужден по ошибке, два года ждала его освобождения. Шесть месяцев спустя он снова оказался в тюрьме, избив ее до полусмерти.

– Карл не в тюрьме, – робко пожал я плечами.

– Он не в тюрьме?! Почему он не в тюрьме после всего того, что сотворил с этой девушкой?

– Он умирает от рака в доме для престарелых. Ему осталось жить несколько месяцев.

– И ты берешь у него интервью, потому что…

– Я пишу его биографию.

– Пишешь его историю? – спросила Лайла с плохо скрытым неодобрением в голосе.

– Это для занятий по английскому, – объяснил я почти извиняющимся тоном.

– Ты сделаешь его скандально известным.

– Это для занятий по английскому, – не сдавался я. – Один преподаватель, ну и самое большее двадцать пять студентов. Это вряд ли можно назвать скандальной известностью.

Лайла положила бумаги обратно на столик, посмотрела на Джереми и, понизив голос, сказала:

– Не важно, что это всего лишь домашнее задание. Тебе следует написать о девушке, которую он убил, или о девушках, которых мог бы убить, не окажись он в тюрьме. Это они, а не он заслуживают внимания. Его нужно тихо предать земле, никакого надгробного камня, никаких речей, никакой памяти об этом человеке. Описывая историю его жизни, ты как бы создаешь ему памятный камень, которого не должно быть.

– Продолжай, не стесняйся, – произнес я. – Скажи, что ты на самом деле обо всем этом думаешь.

Вытащив из кипящей воды длинную макаронину, я метнул ее в сторону холодильника. Макаронина отскочила от дверцы холодильника и упала на пол.

– На черта ты это делаешь? – Лайла круглыми глазами посмотрела на лежащую на полу макаронину.

– Проверяю спагетти, – ответил я, радуясь возможности сменить тему.

– Разбрасывая их по всей кухне?

– Если спагетти прилипнут к холодильнику, значит они готовы. – Наклонившись, я поднял с пола макаронину и кинул в мусорное ведро. – А эти спагетти пока еще не готовы.

Покидая сегодня «Хиллвью», я чувствовал, что у меня все получится. Айверсон обещал рассказать правду о смерти Кристал Хаген. Я стану его исповедником. И я уже не мог дождаться обеда с Лайлой. Мне не терпелось рассказать ей о Карле. Воображение рисовало мне, как Лайла заинтересуется тем, что я делаю, порадуется за меня и захочет побольше узнать о Карле. Однако сейчас, увидев ее реакцию, я понял, что лучше до конца вечера обходить эту тему стороной.

– А он признался тебе в том, что сделал, или уверяет, будто он жертва судебной ошибки? – поинтересовалась Лайла.

– Об этом он еще не говорил.

Я достал из кухонного шкафа три тарелки и отнес их на кофейный столик в гостиной. Лайла встала с дивана, взяла из того же кухонного шкафчика два бокала и присоединилась ко мне. Я убрал с кофейного столика свой рюкзак, записи и газетные статьи.

– Мы пока еще не дошли до этого пункта, – сказал я. – Он только рассказал мне, что вырос в южной части Сент-Пола и был единственным ребенком в семье. Хм… давай посмотрим… Его отец управлял магазином скобяных товаров, а мать… – я порылся в памяти, – работала в кулинарии в деловом центре Сент-Пола.

– Неужели ты веришь ему на слово и будешь записывать все, что он пожелает тебе рассказать? – Лайла поставила бокалы на стол рядом с тарелками.

– Мне также придется найти парочку дополнительных источников информации, – заявил я, возвращаясь на кухню. – Но когда речь зайдет о том, что он совершил…

– А под «тем, что он совершил» ты подразумеваешь изнасилование и убийство четырнадцатилетней девушки с последующим сожжением ее тела, – добавила Лайла.

– Ага… оно самое. Тут у меня нет других источников. Придется написать то, что он скажет.

– Значит, он может навешать тебе лапши на уши и ты все это запишешь?

– Его время практически вышло. С чего бы ему врать?

– С чего бы ему врать? – В голосе Лайлы я услышал откровенный скепсис; она стояла у кухонного прилавка, упершись растопыренными пальцами в пластиковую столешницу. – Поставь себя на его место. Он насилует несчастную девушку, убивает ее, потом сидит какое-то время в тюрьме, уверяя сокамерников, тюремных надзирателей, адвоката – короче, любого, кто готов его выслушать, что он невиновен. А теперь он уже одной ногой в могиле. Неужели ты действительно думаешь, будто он признается, что убил эту девушку?

– Но он умирает. – Я метнул очередную макаронину в сторону дверцы холодильника, и она прилипла.

– Что подтверждает мою точку зрения. Не твою, – произнесла Лайла с видом опытного участника дебатов. – Он подталкивает тебя к написанию этой статейки…

– Биографии.

– Без разницы. И в университете появится письменный доклад, где он будет представлен как жертва.

– Он хочет сделать предсмертное заявление. – Я переложил спагетти в дуршлаг, чтобы промыть.

– Не поняла. Что он хочет сделать?

– Предсмертное заявление… Он так это называет. Это заявление, содержащее чистую правду, потому что человек не хочет умирать с ложью на устах.

– А умирать с таким грузом, как убийство, за плечами? Ты разве не видишь в этом своеобразную иронию?

– Это разные вещи, – ответил я.

Хотя прямо сейчас я не мог объяснить, почему это разные вещи. Мне было не пробиться сквозь ее логику. Каждый поворот кончался заблокированной дорогой, поэтому в знак признания своего поражения я принес на кофейный столик спагетти и разложил их по тарелкам. Захватив сковородку с соусом маринара, Лайла присоединилась ко мне. Она начала выкладывать соус, но внезапно остановилась, ухмыльнувшись, как Гринч – похититель Рождества.

– Ой, у меня идея, – сказала она.

– Я даже боюсь спросить какая.

– Его осудило жюри присяжных, да?

– Угу.

– А значит, был судебный процесс.

– Полагаю, что так.

– Ты можешь изучить материалы его дела на процессе и тогда будешь точно знать, что там произошло. У тебя будут свидетельские показания, а не только его версия.

– Его дело? А разве такое возможно?

– Моя тетя – помощник юриста в юридической фирме в Сент-Клауде. Она должна знать.

Лайла вытащила из кармана сотовый телефон и, прокрутив список контактов, нашла номер своей тети. Я протянул Джереми бумажное полотенце вместо салфетки, чтобы он мог начинать есть, после чего прислушался к окончанию разговора Лайлы с ее тетей.

– Итак, дело принадлежит клиенту, а не адвокату, да?.. И как мне это выяснить?.. А они что, до сих пор это хранят?.. Можешь скинуть мне это на электронную почту?.. Отлично. Спасибо большое. Ладно, мне нужно бежать. Непременно. Пока-пока. – Лайла выключила телефон и повернулась ко мне. – Все очень просто. У бывшего адвоката Айверсона должно быть его дело.

– Но ведь прошло тридцать лет, – удивился я.

– Здесь дело об убийстве. Тетя сказала, дело должно до сих пор храниться у них.

Я взял копию газетных статей и стал пролистывать, пока не нашел фамилию адвоката.

– Его зовут Джон Петерсон. Он был государственным защитником от Миннеаполиса.

– Ну, это уже кое-что, – отозвалась Лайла.

– Но как нам получить у адвоката дело?

– А вот тут начинается самое приятное. Дело не принадлежит адвокату. Оно принадлежит Карлу Айверсону. Это дело Карла, и адвокат обязан его отдать. Моя тетя пошлет по электронной почте форму заявления, которую ему необходимо подписать для того, чтобы запросить дело, и они обязаны его отдать или лично ему, или его представителю.

– То есть все, что мне нужно сделать, – это уговорить Карла подписать заявление, да?

– Ему придется его подписать. Если он не подпишет, значит все, что он говорил, – полное фуфло. Либо он подписывает заявление, либо остается лживым ублюдком, который играет с тобой втемную, отказываясь признаваться в содеянном.

Глава 8

Я видел, как мама просыпалась по утрам со следами вчерашней попойки в свалявшихся волосах. Я видел, как она, шатаясь, входила в квартиру, пьяная в дымину, с туфлями в одной руке и скомканным нижним бельем в другой. Но я никогда не видел ее такой жалкой, как тогда, когда она прошаркала в зал судебных заседаний округа Моуэр в оранжевом тюремном комбинезоне, в наручниках и с кандалами на ногах. После трех дней без макияжа и душа кожа на лице припухла и стала похожа на старую мешковину. Белокурые волосы с темно-коричневыми корнями свисали покрытыми перхотью жирными прядями. Опущенные плечи выдавались вперед, словно наручники на запястьях тянули маму к земле.

К слову сказать, перед тем как поехать в суд, где должно было разбираться мамино дело, я завез Джереми к ней на квартиру.

Маму привели с еще какими-то тремя заключенными, тоже в оранжевых комбинезонах. Встретившись со мной глазами, мама жестом попросила меня подойти к деревянному ограждению. Она стояла возле стола адвоката с удобными стульями по одну сторону барьера, а я – по другую, в галерее с деревянными церковными скамьями. Увидев, что я направляюсь к барьеру, судебный пристав остановил меня взмахом руки: сигнал не подходить слишком близко во избежание передачи оружия или другой контрабанды людям в оранжевом.

– Ты должен внести за меня залог! – яростным шепотом произнесла мама.

Вблизи я увидел, что стресс тюремного заключения оставил полукружья черных мешков под ее налитыми кровью глазами. У мамы был такой вид, будто она не спала много-много дней.

– О какой сумме идет речь? – спросил я.

– Тюремный надзиратель говорит, мне, наверное, потребуется три тысячи, чтобы выйти под залог. А иначе я останусь в тюрьме.

– Три тысячи! Эти деньги нужны мне для школы.

– Джои, я не могу остаться в тюрьме! – разрыдалась мама. – Там полно психов. Они орут всю ночь напролет. Я не могу спать. Еще немного – и я тоже свихнусь. Не заставляй меня возвращаться туда. Джои, пожалуйста!

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но все слова застряли в горле. Мне было ее жалко, ведь как-никак это была моя мать, женщина, которая подарила мне жизнь. Но если я отдам ей три тысячи долларов, то уже в следующем семестре окажусь без денег. Мои мысли о том, как остаться в колледже, разбивались о стоящий перед глазами образ матери в часы отчаяния. Я не мог говорить. Что бы я ни сказал, все было бы неправильно. От решения дилеммы меня спасло появление двух женщин, которые вошли в зал заседаний через дверь, расположенную за креслом судьи. Судебный пристав приказал всем встать. Я облегченно вздохнул, благодаря судьбу за передышку. Появившийся судья велел всем занять свои места, и судебный пристав отвел мою мать на скамью для присяжных заседателей, где уже сидели другие люди в оранжевом.

Пока секретарь суда по очереди поднимала со скамьи тех, кого она называла находящимися под стражей, я прислушивался к диалогу судьи и адвокатессы, государственного защитника всех четырех обвиняемых. Это чем-то напоминало мне католическую погребальную службу, на которой я случайно оказался, когда умер один из моих школьных тренеров. Священник и скорбящие столько раз прочли литанию, что все это механическое повторение показалось нам, посторонним, монотонным, чисто механическим действом.

Судья сказал:

– Ваше имя?.. Вы живете?.. Вам известны ваши права?.. Советник, ваш клиент понимает предъявленные ему обвинения?

– Да, ваша честь, и мы отказываемся от оспаривания обвинения.

– Как вы желаете продолжать судебное разбирательство?

– Ваша честь, мы отказываемся от слушаний по правилу восемь и просим отпустить нашего клиента под личное поручительство.

После этого судья назначал залог, предоставляя каждому заключенному возможность или выплатить большой залог без всяких условий, или выплатить небольшой залог, или вообще не выплачивать залога – при условии, что он согласится выполнить ряд наложенных судьей ограничений.

Когда пришла мамина очередь предстать перед судьей, судья и защитник снова обменялись привычными репликами, судья установил залог в три тысячи долларов, после чего предложил другой вариант:

– Мисс Нельсон, вы можете заплатить три тысячи долларов или можете быть освобождены под личное обещание появляться на всех дальнейших слушаниях, а также соблюдать следующие условия: находиться на связи с вашим адвокатом, не пропускать слушания в суде, не нарушать закон, отказаться от употребления алкоголя и носить браслет для мониторинга алкоголя в крови. Если вы хоть раз употребите алкоголь, то снова окажетесь за решеткой. Вам понятны условия?

– Да, ваша честь. – Мама целиком и полностью вошла в роль пропащей души из романа Диккенса.

– На этом все, – подвел итог судья.

Мама вернулась в строй людей в оранжевом, которые уже встали с места и, словно каторжники, скованные одной цепью, потянулись к двери, ведущей их обратно в тюрьму. Поравнявшись со мной, мама обожгла меня яростным взглядом, которому позавидовала бы горгона Медуза:

– Поезжай в тюрьму и внеси за меня залог, – прошептала мама.

– Но ведь судья только что сказал…

– Не спорь со мной! – злобно прошипела она и вышла из зала суда.

– Ну вот, снова-здорово, – едва слышно пробормотал я.

Я покинул здание суда и замешкался на тротуаре не в силах решить, куда лучше свернуть: налево, к тюрьме, где сидит моя мать, или прямо к машине. Судья сказал, что она может выйти на свободу, я слышал это собственными ушами. Все, что для этого ей нужно было сделать, – это бросить пить. Нехорошее чувство проникло в мои вены, словно яд от укуса змеи. В душе шла отчаянная борьба, но в результате я повернул налево, преодолев отчаянное желание бежать без оглядки.

В тюрьме я протянул водительские права даме за пуленепробиваемым стеклом, которая направила меня в небольшое помещение, где еще одно пуленепробиваемое стекло отделяло меня от кабинки, куда должны были привести мою мать. Спустя пару минут в кабинку привели маму, уже без наручников и ножных кандалов. Сев на стул по другую сторону стекла, она сняла со стены черный телефон. Я сделал то же самое, невольно поморщившись, когда поднес трубку к лицу, представив, сколько неудачников дышали в эту трубку до меня. На ощупь трубка была липкой.

– Ты внес залог?

– Я не должен вносить за тебя залог. Ты можешь выйти отсюда и без моей помощи. По крайней мере, так сказал судья.

– Он сказал, что я смогу выйти, если повешу на себя этот монитор. Я не собираюсь вешать на себя чертовы мониторы!

– Зато ты сможешь выйти отсюда совершенно бесплатно. Ты просто не сможешь пить.

– Я не собираюсь вешать на себя чертовы мониторы! – отрезала мама. – У тебя достаточно денег. И ты вполне способен хоть раз в жизни меня выручить. Я не выдержу здесь ни одной лишней минуты.

– Мама, у меня едва хватает денег дотянуть до конца семестра. Нет, я не могу…

– Да отдам я тебе эти деньги, боже ты мой!

Теперь мы с мамой затянули собственную литанию. В шестнадцать лет я получил свою первую работу: менять масло в гараже в городе. И когда я истратил первую зарплату на одежду и скейтборд, мама закатила такую жуткую истерику, что соседи сверху вызвали арендодателя и копов. Немного утихомирившись, она заставила меня открыть сберегательный счет, а так как шестнадцатилетний подросток не мог открыть счет без согласия родителя, в банке внесли и ее имя тоже. Следующие два года мама снимала деньги с этого счета всякий раз, когда ей нечем было платить за квартиру или нужно было чинить машину, причем каждый раз с клятвенными заверениями вернуть деньги, чего, естественно, никогда не делала.

И в тот день, когда мне исполнилось восемнадцать, я открыл счет уже на свое имя. Лишившись непосредственного доступа к моим деньгам, мама сменила тактику, переходя от прямого воровства к неприкрытому шантажу, поскольку тот факт, что я жил в ее доме и ел ее еду, давал ей право обескровливать мой счет на сотни долларов. В результате я начал в конце каждой недели отначивать немного денег и прятать их в жестянку под слоем теплоизоляции на чердаке – мой фонд для колледжа в банке из-под кофе. Мама подозревала, что я прячу деньги, но не смогла это доказать и в результате так и не сумела их найти. В мамином больном воображении те несколько штук, что я утаил от нее, увеличились на порядок величины по сравнению с реальной суммой, лежащей под изоляцией. Ну а если брать в расчет студенческий заем и те жалкие гроши, которые я получил в качестве гранта, то мои скромные запасы превращались в мамином воображении в целое состояние.

– А что, если найти залогового поручителя? – спросил я. – Тогда нам не придется платить все три тысячи.

– По-твоему, я об этом уже не думала?! Неужто ты считаешь меня настолько тупой? У меня нет никаких родственников по боковой линии. А без этого они со мной даже разговаривать не станут.

Ее слова прозвучали с хорошо знакомым мне надрывом, ее низкая сущность проглядывала так же ясно, как темные корни волос у пробора. Я решил проявить твердость.

– Мама, я не могу внести за тебя залог. Не могу, и все. Если я отдам тебе три тысячи, то не смогу позволить себе следующий семестр в колледже. Нет, это решительно невозможно.

– Ну тогда… – она откинулась на спинку пластикового стула, – тебе придется позаботиться о Джереми, пока я здесь. Потому что я не собираюсь вешать на себя чертов монитор.

И вот он, момент истины: последняя карта у нее в руке, доказывающая, что у нее флеш-рояль, а значит, она меня обыграла. Я, конечно, мог бы попробовать блефовать и сказать, что оставлю Джереми в Остине, но это был бы пустой блеф, о чем мама прекрасно знала. В ее взгляде чувствовалась неотвратимость падающего с обрыва камня, глаза совершенно спокойные, незамутненные, тогда как мои глаза уже дергались от ярости. Как я мог позаботиться о Джереми? Когда я на пару часов оставил Джереми одного, Лайле пришлось срочно его выручать. Я поступил в колледж, чтобы быть подальше от всего этого дерьма. И вот теперь мама тянет меня назад, заставляя выбирать между университетским образованием и братом. Мне хотелось пробить стеклянную перегородку и задушить маму голыми руками.

– Просто не верится, какой же ты эгоист! Я же сказала тебе, что верну деньги.

Я достал из заднего кармана чековую книжку и начал выписывать чек. И тут на меня накатила удушливая волна черной ярости. Я представил, как, заполнив чек, поднесу его к разделявшему нас толстому стеклу и сладострастно порву на мелкие кусочки. Однако, положа руку на сердце, я отлично знал горькую правду: мама была мне нужна, но не так, как мать нужна сыну, а как дьявол нужен грешнику. Я нуждался в козле отпущения, в ком-то, в кого я мог ткнуть пальцем и заявить: «Это ты виновата, не я». Мне необходимо было подпитывать ложную иллюзию, что я не отвечаю за своего брата, что исполнение этой обязанности выпало на долю моей матери. Мне необходимо было место, где я мог спрятать жизнь Джереми, заботу о нем; шкатулку, которую я мог плотно закрыть, убедив себя, будто его место тут, хотя в глубине души знал, что все это ложь. Мне нужен был этот шаткий аргумент, чтобы усыпить свою больную совесть. Потому что только так я мог уехать из Остина.

Я вырвал чек и показал маме. Она равнодушно улыбнулась:

– Спасибо, мой сладкий. Ты ангел.

Глава 9

На обратном пути из Остина я заехал в «Хиллвью» в надежде немного продвинуть свой проект и уговорить Карла подписать форму, дающую мне право получить его дело в офисе государственного защитника. Я рассчитывал, что встреча с Карлом поможет забыть об оставленном мамой ожоге в груди. В «Хиллвью» я вошел на негнущихся ногах, пришибленный грузом вины. Мне казалось, будто какой-то вакуум, непонятная гравитация тянет меня назад на юг, в Остин. Я думал, что если сбегу в колледж, то окажусь вне пределов досягаемости, но я все еще находился слишком близко от мамы и меня легко можно было сдернуть с нижней ветки, на которой я устроился. И какую цену мне придется заплатить, чтобы умыть руки и забыть о маме… и о брате? Какую цену придется заплатить, чтобы их покинуть? Что ж, по крайней мере, на сегодняшний день, сказал я себе, эта цена составила три тысячи долларов, внесенных в качестве залога.

Джанет приветствовала меня теплой улыбкой со своего места за стойкой администратора, когда я прошел мимо нее в комнату отдыха, где постояльцы, большинство в инвалидных креслах, кучковались небольшими группами, словно шахматы в неоконченной шахматной партии. Карла я нашел на его обычном месте. Его инвалидное кресло было развернуто лицом к картине в окне. Он смотрел на белье, развешанное на перилах балконов дома напротив. Я остановился на полпути, обнаружив, что к Карлу пришел посетитель: мужчина лет шестидесяти пяти с волосами цвета соли с перцем, которые топорщились и падали на затылок, точно согнутый ветром камыш на пруду. Рука мужчины лежала на предплечье Карла, и он тоже, пока они разговаривали, смотрел в окно.

Вернувшись к стойке администратора, я окликнул Джанет, склонившуюся над бумагами, и осведомился у нее насчет неожиданного посетителя.

– Ой, да это же Вирджил, – ответила Джанет. – Вот только фамилию я запамятовала. Единственный посетитель, который бывает у Карла… кроме тебя.

– Они что, родственники?

– Сомневаюсь. Думаю, они просто друзья. Возможно, познакомились в тюрьме. Возможно, они были… ну ты понимаешь… специфическими друзьями.

– У меня как-то не создалось впечатления, что у Карла имеются подобные отклонения, – возразил я.

– Он тридцать лет просидел в тюрьме. Это единственное отклонение, которое он мог себе позволить. – Джанет приложила руки к губам, хихикнув над сорвавшимися с них греховными мыслями.

Я улыбнулся в ответ, скорее чтобы завоевать ее симпатию, нежели разделить ее шутку.

– Как думаете, мне можно вернуться? Не хочется им мешать, если они… – Я замялся, не зная, как закончить фразу.

– Что ж, попробуй. Если ты им помешаешь, он тебе скажет. Возможно, Карл и худеет, как снеговик на сковороде, но не стоит его недооценивать.

Я снова направился к Карлу, который в данный момент сдержанно хмыкнул в ответ на слова собеседника. Карл никогда не улыбался в моем присутствии. От улыбки его лицо неожиданно подтянулось, и он будто сразу скинул с десяток лет. Затем он заметил меня, и его улыбка мгновенно увяла, словно у ребенка, которого оторвали от игры.

– А вот и наш сопляк, – вздохнул он.

Собеседник Карла с неожиданным безразличием поднял на меня глаза, затем протянул мне руку для рукопожатия:

– Привет, Сопляк.

– Некоторые люди зовут меня Джо, – поправил его я.

– Все верно, – произнес Карл. – Джо – писатель.

– На самом деле Джо – студент колледжа. И я не писатель, это просто домашнее задание.

– А я Вирджил… художник, – представился собеседник Карла.

– Вроде голландского мастера или «Голландского мальчика»?[4]

– Скорее, «Голландского мальчика», – сказал Вирджил. – Я крашу дома и все такое. Правда, немного малюю по холсту для собственного удовольствия.

– Джо, не дай ему себя одурачить, – вмешался в разговор Карл. – Наш Вирджил – самый настоящий Джексон Поллок. Что, правда, не слишком помогает ему красить дома.

Карл с Вирджилом засмеялись только им понятной шутке, но я не врубился.

Уже позже я нашел Джексона Поллока в Интернете, чтобы посмотреть его картины, которые напомнили мне то, что может сотворить карапуз с тарелкой спагетти и вспышкой истерики. Я понял шутку.

– Мистер Айверсон… – начал я.

– Зови меня Карл, – сказал он.

– Карл, я надеялся, вы подпишете это для меня.

– А что это такое?

– Это доверенность. Она позволит получить ваше судебное дело, – неуверенно произнес я. – Для написания биографии мне необходимы еще два независимых источника.

– Ага, наш молокосос не верит, что я был честен с ним. – Карл повернулся к Вирджилу. – Он думает, я прячу монстра, который затаился внутри меня.

Вирджил неодобрительно покачал головой.

– Я не хотел проявить неуважение, – сказал я. – Просто моя подруга… ну, даже не подруга, а просто соседка подумала, что я смогу лучше понять вас, если взгляну на материалы судебных заседаний.

– Твоя подруга глубоко заблуждается, – произнес Вирджил. – Если ты действительно хочешь узнать всю правду о Карле, то материалы судебного процесса помогут тебе меньше всего.

– Все в порядке, Вирдж, – сказал Карл. – В принципе, я не против. Черт, это старое дело уже тридцать лет как пылится на полке! Возможно, его больше и не существует.

Вирджил тяжело наклонился вперед и медленно встал с кресла, помогая себе руками, словно дряхлый старик. Разгладив складки на слаксах, он взялся за потертую ручку ореховой трости, стоявшей у стены возле него.

– Пожалуй, пойду налью себе кофе. Тебе принести?

Я не ответил, прикинув, что он обращается не ко мне. Карл поджал губы и помотал головой, и Вирджил медленно пошел прочь хорошо отработанной, но неестественной походкой, его правая нога сгибалась и распрямлялась, как на шарнирах. Я прислушался к шуршанию его брючины чуть повыше ботинка и увидел предательский блеск металла там, где должна была быть щиколотка.

Затем я повернулся к Карлу. Мне казалось, что я должен перед ним извиниться, словно я обвинил его во лжи, захотев порыться в материалах процесса, что, впрочем, было истинной правдой.

– Простите, мистер Айвер… то есть Карл. Я не хотел вас оскорбить.

– Все нормально, Джо, – успокоил меня Карл. – Вирджил слишком старательно меня опекает. Мы знакомы уже тысячу лет.

– Вы что, родственники?

Карл на секунду задумался и произнес:

– Мы братья… крещенные огнем, но не кровью. – Он снова отвернулся к окну, погрузившись в воспоминания, обескровившие его щеки. Секунду помолчав, он сказал: – Ручка есть?

– Ручка?

– Подписать бумагу, которую ты принес.

Вручив Карлу форму и ручку, я следил за тем, как он подписывал доверенность; костяшки пальцев, казалось, вот-вот проткнут кожу, его рука была настолько прозрачной, что я практически видел сокращение каждой мышцы, когда он подписывал бумагу. Карл протянул мне подписанную форму, и я, аккуратно сложив ее, убрал в карман.

– И еще одно… – Карл говорил, не поднимая глаз и глядя на свои пальцы, которые теперь лежали у него на колене. – Когда будешь читать эти материалы, ты найдешь там очень много вещей, ужасных вещей, после которых ты можешь меня возненавидеть. По крайней мере, жюри присяжных меня точно возненавидело. Просто имей в виду, что это далеко не вся история.

– Знаю, – ответил я.

– Нет, не знаешь, – мягко поправил меня Карл, снова устремив взгляд на цветные полотенца, хлопающие на балконе дома напротив. – Ты меня не знаешь. Пока не знаешь.

Я ждал, когда Карл закончит свою мысль, но он просто смотрел в окно.

Тогда я оставил Карла с его воспоминаниями и поспешил к выходу, где меня уже поджидал Вирджил. Он протянул мне визитную карточку. Я взял ее. «Малярные работы Вирджила Грея – коммерческие и бытовые».

– Если хочешь узнать о Карле Айверсоне, – сказал он, – тебе нужно поговорить со мной.

– Вы сидели с ним в тюрьме?

Похоже, Вирджил пришел в крайнюю степень раздражения и заговорил со мной тем тоном, что я слышал в баре, когда парни разговаривали о надоевшей работе или опостылевших женах: сердито, но уступая силе обстоятельств:

– Он не убивал эту девушку. И ты занимаешься ерундой.

– Что? – переспросил я.

– Я знаю, что ты делаешь, – сказал он.

– Что я такого делаю?

– Послушай меня: он не убивал эту девушку.

– Вы что, там были?

– Нет, меня там не было. И нечего строить из себя умника.

Теперь пришла моя очередь злиться. Я только что познакомился с этим человеком, а он вел себя так, будто имеет полное право меня оскорблять.

– Насколько я понимаю, – произнес я, – только два человека знают, что на самом деле случилось: Кристал Хаген и тот, кто ее убил. Все остальные говорят лишь то, во что хотят верить.

– Меня там не было, но я и так знаю, что он не убивал эту девушку.

– Некоторые люди даже Теду Банди верили. – Я не знал, так это или не так, но звучало, по крайней мере, неплохо.

– Он не делал этого. – Вирджил ткнул пальцем в номер телефона на визитке. – Позвони мне. И мы поговорим.

Глава 10

Я потратил бо́льшую часть недели и восемь телефонных звонков на то, чтобы заглянуть в материалы судебного дела Карла Айверсона в офисе государственного защитника. Поначалу секретарша вообще не поняла, чего я от нее хочу, а когда до нее все-таки дошло, она высказала предположение, что дело давным-давно уничтожено.

– В любом случае, – заявила она, – у меня нет полномочий выдавать материалы дела об убийстве каждому встречному и поперечному, который об этом попросит.

После этого она перевела мои звонки на голосовую почту Бертела Коллинза, главного государственного защитника, где мои сообщения, похоже, проваливались в черную дыру. На пятый день, так и не дождавшись ответного звонка от Коллинза, я пропустил дневные занятия и сел на автобус, идущий в деловую часть Миннеаполиса.

Когда секретарша сказала мне, что шеф занят, я ответил, что подожду, и сел рядом с ее письменным столом, достаточно близко для того, чтобы слышать, что она шепчет в телефонную трубку. Я пытался убить время, перелистывая журналы, и наконец услышал, как она шепотом доложила кому-то, что я устроился здесь всерьез и надолго. Через пятнадцать минут она наконец сломалась и провела меня в кабинет шефа. Бертел Коллинз, немолодой мужчина с очень бледной кожей, копной нечесаных волос и огромным носом величиной с перезревшую хурму, широко улыбнулся и пожал мне руку так, будто хотел продать мне автомобиль.

– Значит, ты и есть тот самый мальчуган, который меня донимает, – произнес он.

– Похоже, вы получили мои голосовые сообщения, – ответил я.

Справившись с секундным замешательством, он кивнул мне на стул.

– Ты наверняка понимаешь, – сказал он, – что нам не так уж часто звонят с просьбой раскопать дело тридцатилетней давности. Подобные вещи мы храним в другом месте.

– Но у вас все же есть это дело?

– О да, – вздохнул он. – Оно у нас есть. Нас обязали хранить дела об убийствах без срока давности. Вчера я попросил курьера доставить его сюда. Оно вон тут. – Он показал на коробку для хранения документов, стоявшую у стены за моей спиной. Бумаг оказалось неожиданно много. Я рассчитывал на папку с документами, но никак не на коробку. Я прикинул, сколько часов уйдет на то, чтобы прочесть материалы процесса, после чего попытался уложить полученные цифры в голове. Затем разложил на множители время, необходимое для выполнения этого домашнего задания, и время, отпущенное мне на домашние работы по другим предметам, на подготовку к тестам и лабораторным. И мне сразу стало дурно. Как перелопатить такую гору документов? Я даже пожалел о том, что затеял всю эту историю с материалами процесса. Ведь, по идее, это было всего-навсего простое задание по английскому.

Порывшись в кармане, я достал доверенность и протянул ее мистеру Коллинзу:

– Итак, я могу это забрать?

– Не все, – ответил он. – И не сейчас. Некоторые документы уже готовы, а некоторые мы еще должны сверить с нашими записями и обработать, прежде чем отдавать на сторону.

– А сколько времени это займет? – Я поерзал на стуле, пытаясь сесть поудобнее, чтобы пружины сиденья не так сильно врезались в ягодицы.

– Как я уже говорил, несколько папок с делами готовы уже сегодня. – Он улыбнулся. – Нам пришлось поручить работу с ними стажеру. Остальные дела будут готовы очень скоро, может, через неделю-другую. – Коллинз, положив ногу на ногу, откинулся на спинку легкого кресла в георгианском стиле, которое, как я заметил, было на добрых четыре дюйма выше остальных кресел в комнате и с виду гораздо удобнее. Я снова поерзал на сиденье, пытаясь восстановить циркуляцию крови в ногах. – Но так или иначе, в чем тут твой интерес?

– Скажем так, меня интересует жизнь Карла Айверсона.

– Но почему? – искренне удивился Коллинз. – В этом деле не было ничего интересного.

– Вы знакомы с делом Айверсона? – спросил я.

– Да, знаком. В тот год я работал здесь клерком. Я тогда был на третьем курсе юридической школы. Адвокат Карла Джон Петерсон попросил меня провести изучение законодательства и правоприменительной практики. – Коллинз задумчиво уставился на выцветшее пятно на стене, вспоминая подробности дела Карла. – Я несколько раз встречался с Карлом в тюрьме, а во время процесса сидел на галерее для зрителей. Это было мое первое дело об убийстве. Да, я помню его. Я также помню и девушку. Кристал как-то там.

– Хаген.

– Верно. Кристал Хаген. – Лицо Коллинза окаменело. – Как сейчас помню фотографии – те, что были представлены на суде. До этого мне не приходилось видеть снимки с места преступления. Это было впервые. На фото все выглядело не так мирно, как обычно показывают по телевизору, когда жертвы словно закрыли глаза и уснули. Нет, ничего подобного. Фото убитой девушки были жуткими, от них буквально выворачивало наизнанку. Они до сих пор стоят у меня перед глазами. – Его слегка передернуло, затем он продолжил: – Ты в курсе, что он мог пойти на сделку с правосудием?

– На сделку?

– Сделку о признании вины. Они предложили ему инкриминировать убийство второй степени. Тогда через восемь лет он имел бы право на условно-досрочное освобождение. Но он наотрез отказался. Этому человеку грозило пожизненное заключение, если его обвинят в убийстве первой степени, а он отказался от сделки о признании вины в убийстве второй степени.

– Вот тут возникает вопрос, который меня мучает, – сказал я. – Если ему дали пожизненное заключение, каким образом он мог получить условно-досрочное?

Коллинз наклонился вперед и задумчиво поскреб отросшую за день щетину под подбородком:

– Жизнь совершенно не обязательно обходится с тобой жестоко, пока ты не умер. Тогда, в тысяча девятьсот восьмидесятом году, после семнадцати лет тюремного заключения можно было ходатайствовать об условно-досрочном освобождении. Но потом этот срок увеличили до тридцати лет. А потом закон снова изменили так, что осужденные за киднеппинг или изнасилование лишались права на условно-досрочное. Формально Айверсона судили еще в рамках прежнего законодательного акта, так что он имел право на условно-досрочное после семнадцати лет отсидки, но об этом можно было забыть. Раз уж законодательные органы штата дали понять, что насильников следует навсегда изолировать от общества, шансы Айверсона на условно-досрочное растаяли как дым. По правде говоря, получив твой звонок, я проверил информацию об Айверсоне на сайте Управления исполнения наказаний и едва не свалился со стула, увидев, что его освободили.

– Он умирает от рака, – сказал я.

– Ну тогда это все объясняет. Тюремный хоспис – это проблематично. – Коллинз понимающе кивнул, углы его губ уныло поникли.

– А что, по словам Карла, он делал в ту ночь, когда убили Кристал Хаген?

– Ничего. Он сказал, что не делал этого. Сказал, что в тот день пил, пока не вырубился, и больше ничего не помнит. Если честно, он не слишком-то помог нам с защитой, тупо сидел и наблюдал за тем, как идет судебный процесс, словно смотрел телевизор.

– А вы поверили ему, когда он сказал, что невиновен?

– Во что я тогда верил, не имело никакого значения. Я был просто судебным клерком. Мы сражались за него как могли. Сказали, что это сделал бойфренд Кристал. Такова была наша теория. У него имелись для этого все возможности. Преступление страсти. Он хотел ее трахнуть, она сказала «нет», и события вышли из-под контроля. Вполне разумная теория. Можно было, так сказать, сделать из дерьма конфетку. Но в результате присяжные нам не поверили, и это единственное, что тогда имело значение.

– Но некоторые все же считают его невиновным, – сказал я, вспомнив о Вирджиле.

Коллинз опустил глаза и решительно покачал головой, отвергая мое заявление, словно я был легковерным ребенком:

– Если он этого не делал, значит он просто невезучий сукин сын. Ее тело обнаружили в его сарае. А еще они нашли ее ноготь на ступеньке его заднего крыльца.

– Он что, вырвал ей ноготь? – Я мысленно содрогнулся.

– Нет, то был накладной ноготь, одна из этих акриловых штуковин. Она сделала себе такие ногти за несколько недель до того для своего первого выпускного вечера. Прокурор утверждал, что ноготь сломался, когда он тащил ее труп в сарай.

– А вы верите, что ее убил Карл?

– Больше никого рядом не было, – ответил Коллинз. – Айверсон просто заявил, что не делал этого, но, с другой стороны, он сам сказал, что напился в стельку и вообще ничего не помнил. Бритва Оккама.

– Бритва Оккама?

– Это принцип, согласно которому при прочих равных условиях простейшее объяснение обычно самое правильное. Преступления вроде убийства редко бывают чересчур сложными, а большинство убийц не блещет умом. Ты с ним уже познакомился?

– С кем? С Карлом? Конечно, он же подписал доверенность.

– Ну да. – Коллинз нахмурился, недовольный тем фактом, что упустил столь очевидный вывод. – А что он тебе сказал? Сказал, что невиновен?

– Мы еще не говорили о его деле. Я пока так далеко не продвинулся.

– Полагаю, он непременно так скажет. – Коллинз поскреб толстыми пальцами в голове, посыпая плечи перхотью. – А когда он это сделает, тебе захочется ему поверить.

– Но вы ему не верите.

– Возможно, верил. Тогда. Я и сам толком не знаю. С парнями вроде Карла всегда непонятно.

– С парнями вроде Карла?

– Он педофил, а все педофилы – искусные лжецы. Непревзойденные. Еще не родился тот аферист, способный врать так, как педофил. – Заметив мое растерянное лицо, Коллинз счел нужным дать разъяснение: – Педофилы – это монстры, которые живут среди нас. Убийцы, домушники, воры, наркодилеры, они всегда могут оправдать свои поступки. Большинство преступлений мотивируется самыми простыми эмоциями типа алчности, или ярости, или ревности. Конечно, мы этого не прощаем, но в принципе можем понять. Все люди время от времени испытывают подобные эмоции. Черт, большинство людей, положа руку на сердце, могут признаться, что мысленно планировали преступление, идеальное убийство, которое сошло бы им с рук! Каждый член жюри присяжных испытывал ревность или ярость. Они понимают, какие основные инстинкты стоят за преступлением вроде убийства, и непременно накажут этого парня за то, что не смог контролировать свои эмоции.

– Полагаю, что так, – ответил я.

– А теперь представь себе педофила. У него непреодолимая тяга к сексу с детьми. Кто сможет такое понять? Ты никогда не сможешь оправдать то, что они совершили. Для их поступков нет объяснения; они монстры, и они это знают. Однако они не могут в этом признаться даже самим себе. И они скрывают правду, похоронив ее так глубоко внутри, что сами начинают верить собственной лжи.

– Но некоторые из них могут быть невиновны, ведь так?

– Да, был у меня однажды один клиент… – Коллинз наклонился вперед, положив локти на стол. – Его обвиняли в растлении своего десятилетнего сына. Так вот, мой клиент убедил меня, будто его бывшая жена внушила все это их сыну. Короче, я полностью поверил своему клиенту. И даже подготовил перекрестный допрос, чтобы расколоть мальчика. Ну а примерно за месяц до начала процесса я получаю результаты компьютерно-криминалистической экспертизы. Прокурор приглашает меня к себе в офис и показывает видео, которое сделал этот придурок, причем все было точь-в-точь, как говорил его сын. Когда я показал видео своему клиенту, он выплакал все глаза, разревевшись, точно треклятый ребенок, и не потому, что изнасиловал своего малыша и его на этом застукали, а потому, что он клялся, что он не такой. У прокурора было видео этого сукина сына, там были его лицо, его голос, его татуировки, а он пытался меня убедить, что это просто кто-то, похожий на него.

– Итак, вы пришли к выводу, что все ваши клиенты, обвиняемые в педофилии, отъявленные лжецы, да?

– Нет, не все.

– И как по-вашему, Карл лгал?

Коллинз замолчал, обдумывая ответ.

– Поначалу мне очень хотелось верить Айверсону. Полагаю, тогда я еще не был таким искушенным, как сейчас. Хотя все свидетельствовало в пользу того, что он убил девчонку. По крайней мере, жюри присяжных в это поверило. И поэтому Айверсон отправился в тюрьму.

– А правду говорят, что в тюрьме педофилов избивают до полусмерти и все такое?

Коллинз кивнул, поджав губы:

– Да, чистая правда. В тюрьме имеется собственная пищевая пирамида. Мои клиенты, которых посадили за вождение в пьяном виде, обычно спрашивают: «И чего они ко мне прикопались? Я ведь никого не ограбил!» А карманники и домушники любят говорить: «Мы же никого не убили». Ну а убийцы вечно твердят: «По крайней мере, я не педофил. Я ведь не изнасиловал ребенка!» Парням вроде Айверсона некуда деваться. Нет никого хуже их, и это ставит их в самый низ пищевой пирамиды. Более того, он сидел в тюрьме Стиллуотер. Такие вот невеселые дела.

Я оставил надежды устроиться на этом дерьмовом стуле, поняв, что, возможно, неудобный стул – гениальная задумка хозяина кабинета: чтобы посетители особо не засиживались. Тогда я встал и потер заднюю часть бедер. Коллинз тоже встал и обошел письменный стол кругом. После чего взял из коробки две папки и вручил мне. Одна была помечена как «Отбор жюри присяжных», а вторая – как «Вынесение приговора».

– Вот эти уже готовы. Полагаю, я могу отдать тебе и стенограммы процесса.

– Стенограммы процесса?

– Ну да. Дела об убийствах первой степени автоматически получают право на апелляцию. Судебный стенографист готовит стенограмму процесса, все, что там говорилось, слово в слово. Копию обычно отправляют в Верховный суд, а свою копию ты можешь получить прямо сейчас. – Коллинз подошел к коробке, вытащил оттуда шесть томов в мягком переплете и один за другим вручил мне прямо в руки, соорудив кипу бумаг толщиной более фута. – Это займет тебя на какое-то время.

Я посмотрел на толстые тома и папки в своих руках, чувствуя их немалый вес. Мистер Коллинз между тем начал меня неназойливо выпроваживать.

– А что я смогу найти в этих книгах? – спросил я.

Коллинз вздохнул, снова задумчиво потер подбородок и пожал плечами:

– Скорее всего, ничего такого, чего ты уже не знаешь.

Глава 11

Возвращаясь на автобусе домой, я пролистал все шесть томов стенограммы процесса и едва слышно чертыхнулся. Для одного-единственного задания придется прочитать больше материала, чем для всех остальных классов, вместе взятых. А бросить этот класс, не испортив средний балл, я уже не мог. Мне нужно было успеть подготовить в ближайшее время запись интервью и вступительную главу биографии Айверсона – помимо всех остальных домашних заданий, – и я не имел ни малейшего представления, как мне уложиться в срок.

Пока я тащился от автобусной остановки до дома, тома стенограмм в моем рюкзаке уже давили на спину каменными плитами. Я достал ключи и начал отпирать дверь, но застыл на месте, услышав шелковые звуки испанской гитары, доносившиеся из квартиры Лайлы. Стенограммы были отличным предлогом остановиться и сказать «привет». Как-никак стенограммы были ее вкладом в эту идеалистическую хрень. Ну а кроме того, я очень хотел увидеть ее снова. Было нечто такое в ее «отвалите все, на фиг, от меня» манере поведения, что меня здорово цепляло.

Лайла появилась на пороге босиком, в футболке «Твинс» и шортах, практически скрытых низом футболки. Не удержавшись, я остановил взгляд на ее ногах, буквально на секунду, но она заметила. И вопросительно подняла бровь. Никакого тебе «привет». Никакого тебе «что случилось?». Лишь приподнятая бровь. Что чертовски нервировало.

– Я… э-э-э… ходил сегодня в адвокатскую контору, – заикаясь, промямлил я. – И получил стенограммы суда. – Расстегнув рюкзак, я продемонстрировал ей доказательство своих свершений.

Лайла, казалось, приросла к порогу: она смотрела на меня, подняв брови, не приглашая войти и не говоря ни слова, будто пыталась оценить степень моей наглости. Затем она пожала плечами и вернулась к себе, оставив дверь чуть-чуть приоткрытой. Я несмело вошел следом в квартиру, где неуловимо пахло детской присыпкой и ванилью.

– Ты уже успел прочесть стенограммы? – спросила Лайла.

– Нет, я только сейчас их получил. – Я швырнул первый том на стол, желая продемонстрировать, какой он тяжелый. – Правда, я вообще без понятия, с чего нужно начинать читать подобные вещи.

– Начни со вступительного слова, – посоветовала Лайла.

– С чего?

– Со вступительного слова.

– Это, должно быть, где-то в самом начале, да? – Я с улыбкой посмотрел на Лайлу; она подняла один из томов и начала перелистывать страницы. – Откуда тебе известно о вступительном слове и прочих вещах? Ты что, собираешься поступать на юридический факультет?

– Возможно, – сухо ответила она. – В старших классах я участвовала в постановочном судебном процессе. Адвокат, который нас натаскивал, сказал, что во вступительном слове следует изложить суть дела, но так, будто вы сидите в гостиной в кругу друзей.

– Ты участвовала в постановочном судебном процессе?!

– Да. – Лайла, послюнив палец, перевернула еще несколько страниц. – Если все пойдет хорошо, я не откажусь в один прекрасный день поступить на юридический факультет.

– А я еще даже не выбрал себе специальность. Но подумываю о журналистике. Просто…

– Вот и оно. – Лайла встала и загнула страницы, чтобы держать стенограмму в одной руке. – Ты будешь жюри присяжных. Садись на диван. Ну а я буду прокурором.

Я откинулся на диванные подушки, раскинув руки на спинке. Остановившись прямо передо мной, Лайла прочла про себя несколько строк, чтобы войти в образ. После чего выпятила грудь, распрямила плечи и начала говорить. И пока она говорила, я заметил, как из тени девочки-эльфа выступает уверенная в себе взрослая женщина, решительно настроенная завоевать внимание жюри присяжных.

– Дамы и господа присяжные заседатели, доказательства по этому делу, которые мы вам представим, свидетельствуют о том, что двадцать девятого октября тысяча девятьсот восьмидесятого года обвиняемый… – Лайла с грацией ведущей телевикторины взмахнула рукой, показав на пустой стул в углу, – Карл Айверсон изнасиловал и убил четырнадцатилетнюю девушку по имени Кристал Мэри Хаген.

Лайла неторопливо расхаживала передо мной, стараясь как можно чаще отрывать глаза от текста, чтобы установить со мной зрительный контакт, словно я был настоящим членом жюри.

– В прошлом году Кристал Хаген была счастливой, жизнерадостной четырнадцатилетней девушкой, прелестным ребенком, любимицей семьи и членом команды чирлидеров в средней школе имени Томаса Эдисона. – Лайла сделала паузу и для пущего эффекта понизила голос. – Но, дамы и господа, вы очень скоро узнаете, что в жизни Кристал Хаген не все было таким уж безоблачным. Вы увидите отрывки из ее дневника, где она пишет о мужчине по имени Карл Айверсон, о мужчине, который жил в соседнем доме. В своем дневнике Кристал Хаген называет его извращенцем по соседству. Она писала, что Карл Айверсон имел обыкновение глазеть на нее из окна и наблюдать за тем, как она на заднем дворе отрабатывает чирлидерские движения.

Из ее дневника вы узнаете об инциденте, имевшем место, когда она была со своим бойфрендом, мальчиком по имени Энди Фишер, с которым она познакомилась на уроке машинописи. Как-то вечером они с Энди припарковались в переулке за домами Кристал Хаген и Карла Айверсона. Они припарковались в конце переулка, вдали от любопытных глаз, чтобы заняться тем, чем обычно занимаются все подростки. Именно тогда обвиняемый, Карл Айверсон, подкрался к машине, словно монстр в фильме ужасов, и заглянул в окно машины. Он увидел Кристал и Энди, которые… скажем так, экспериментировали… в области секса. Просто валявшая дурака юная парочка. Одним словом, Карл Айверсон увидел их. И стал за ними наблюдать. Сейчас, возможно, все может показаться не таким и страшным, но для Кристал Хаген это стало почти что концом света.

Видите ли, у Кристал был отчим, крайне набожный человек по имени Дуглас Локвуд. Он еще будет свидетельствовать на нашем процессе. Мистер Локвуд не одобрял участия Кристал в команде чирлидеров. А кроме того, он считал, что четырнадцатилетней девочке не пристало встречаться с мальчиками. Поэтому он установил для Кристал ряд правил – правил, необходимых для защиты репутации семьи и невинности Кристал. Он сказал ей, что, если она не будет следовать установленным им правилам, он не разрешит ей быть чирлидером. И угрожал в случае серьезных нарушений отослать ее в частную католическую школу.

Дамы и господа, то, чем она занималась той ночью в машине Энди Фишера, было нарушением установленных правил. Итак, судя по имеющимся у нас свидетельствам, Карл Айверсон шантажировал Кристал, обещая рассказать всем о том, что он видел тогда в темном переулке, чтобы заставить ее… ну… заплатить ему за молчание свою цену. Кристал писала в своем дневнике, что этот человек вынуждал ее делать то, чего она не желала делать… в сексуальном плане. Тогда он сказал ей, что если она будет противиться, то он откроет всем ее секрет. И хотя Кристал прямо не пишет, что ей угрожал именно Карл Айверсон, когда вы прочтете ее дневниковые записи, у вас не останется и тени сомнения в том, кого она имела в виду.

Лайла слегка замедлила темп своей речи, для большего драматизма понизив голос почти до шепота. Я даже убрал руки со спинки дивана и наклонился вперед, чтобы лучше слышать.

– В день убийства Кристал Хаген Энди Фишер привез ее после школы домой. Они поцеловались на прощание, и Энди уехал. Кристал осталась совершенно одна в своем доме, расположенном по соседству с домом Карла Айверсона.

Итак, после того как Эндрю уехал, Кристал, насколько нам известно, оказалась в доме Карла Айверсона. Быть может, она пошла туда, чтобы наконец дать ему отпор. Видите ли, в тот день Кристал консультировалась со школьным психологом и узнала, что за развратные действия по отношению к малолетней Карлу Айверсону грозит тюрьма. А быть может, она пошла в дом Айверсона под дулом пистолета, поскольку мы знаем, что утром того же дня Карл Айверсон приобрел на распродаже военного имущества огнестрельное оружие. Мы не можем точно сказать, как именно Кристал очутилась в доме Айверсона, но у нас имеется свидетельство, которое я представлю вам буквально через минуту, что она там была. А когда она там оказалась, то, насколько нам известно, все это закончилось для нее самым трагическим образом. У Кристал был план поменяться с Карлом Айверсоном ролями, а именно отправить его в тюрьму, если он не прекратит шантаж и домогательства. Ну а у Карла Айверсона, конечно, были другие планы.

Лайла прекратила расхаживать взад-вперед, больше не изображая из себя прокурора. Она села рядом со мной на диван, уставившись в стенограмму. И когда продолжила, то говорила медленно и с трудом, будто сломленная глубоким горем:

– Карл Айверсон изнасиловал Кристал Хаген. А когда он с ней закончил… когда он забрал у нее единственное, что она еще могла ему дать, то забрал и ее жизнь. Он задушил Кристал электропроводом. Дамы и господа, убить человека путем удушения требует времени. Это медленная, мучительная смерть. Карл Айверсон набросил провод на шею Кристал Хаген, потом затянул его и держал так по крайней мере две минуты. А ведь Карл Айверсон мог в любую секунду изменить свое решение, но вместо этого он продолжал затягивать провод до тех пор, пока не убедился, что Кристал Хаген не просто потеряла сознание, а действительно умерла.

Лайла перестала читать и посмотрела на меня с болью в глазах, будто я был неким продолжением Карла, который заронил в меня семена своего жуткого преступления.

Я покачал головой. И Лайла продолжила чтение:

– Кристал отчаянно боролась за жизнь. Мы это знаем, потому что один из ее накладных ногтей сломался во время борьбы. Этот ноготь был найден на ступеньках заднего крыльца дома Карла Айверсона. Ноготь упал, когда Карл Айверсон тащил тело в сарай для инструментов. Затем Карл Айверсон швырнул тело Кристал Хаген на пол сарая, словно мешок с мусором. И чтобы скрыть следы своего преступления, он поджег сарай в надежде, что огонь и языки пламени уничтожат все свидетельства содеянного.

Совершив поджог старого сарая, Карл Айверсон вернулся к себе домой и пил виски до тех пор, пока не напился до беспамятства. К тому времени, как к месту происшествия подъехали пожарные машины, сарай уже вовсю полыхал. Когда полицейские обнаружили среди раскаленных камней тело Кристал Хаген, они постучались в дверь мистера Айверсона, но он не отозвался. И они решили, что хозяина нет дома. Детектив Трейсер вернулся утром с ордером на обыск и обнаружил Айверсона, по-прежнему валявшегося в бесчувственном состоянии на диване. В одной руке у Айверсона была бутылка виски, возле другой лежал пистолет сорок пятого калибра.

Дамы и господа, вы увидите фотографии, от которых вам станет дурно. Заранее приношу свои извинения за то, что подвергну ваши нервы подобному испытанию, но все это необходимо для того, чтобы вы поняли, что именно произошло с Кристал Хаген. Огонь изуродовал нижнюю часть ее тела практически до неузнаваемости. Упавшее с крыши сарая листовое железо накрыло верхнюю часть тела Кристал, отчасти защитив его от пламени. Вы увидите лежащую под грудью левую руку – не тронутую огнем. И на этой левой руке вы увидите акриловые ногти, которыми Кристал так гордилась, ногти, которые она специально сделала перед первым в ее жизни выпускным, где собиралась танцевать с Энди Фишером. Вы увидите, что у нее на руке не хватает одного ногтя, ногтя, который она сломала, когда боролась с Карлом Айверсоном.

Дамы и господа, теперь, когда вы собственными глазами видели все свидетельства по данному делу, в своем заключительном слове я буду просить вас вынести по делу Карла Айверсона вердикт: «виновен в убийстве первой степени».

Лайла положила стенограмму на колено, ее слова эхом разнеслись в тишине комнаты:

– Ненормальный ублюдок. Поверить не могу, что ты можешь сидеть рядом с этим парнем и у тебя не возникает желания его убить. Не стоило выпускать его из тюрьмы. Пусть бы себе гнил в самой темной и сырой камере, какая только у них есть.

Я слегка наклонился вперед и положил руку на диванную подушку рядом с ногой Лайлы. Если бы я растопырил пальцы, то легко смог бы дотронуться до нее. Эта мысль вытеснила из моей головы все остальные, но Лайла, похоже, не обратила внимания.

– Каково это… разговаривать с ним? – спросила она.

– Он старик, – ответил я. – Больной, слабый и худой как щепка. Очень трудно представить, что он совершил все то, о чем здесь говорится.

– Когда будешь о нем писать, постарайся изложить всю историю. Чтобы это не было рассказом об умирающем от рака немощном старике. Расскажи всем о пьяном дегенерате, сжегшем тело четырнадцатилетней девочки.

– Я обещал писать только правду, – произнес я. – И я сдержу свое обещание.

Глава 12

Октябрь пролетел стремительно, с шумом и грохотом, точно бурная горная река. Одной из барменш в заведении Молли пришлось уволиться: муж застукал ее за флиртом с посетителями ради чаевых. И Молли попросила меня выручить ее, пока она не найдет замены. Отказаться я не мог, потому что мне нужно было срочно восполнить те три тысячи долларов, которые я отдал за мамин залог. Итак, почти весь месяц по вечерам со вторника по четверг я стоял за барной стойкой, а по выходным работал на входе. И в довершение всего на носу были промежуточные экзамены по экономике и социологии. У меня уже вошло в привычку читать только подчеркнутые строчки подержанных учебников, прежние обладатели которых, на мое счастье, имели наметанный глаз на то, что именно нужно для тестов.

В досье, касающемся приговора суда, я нашел документ, который, как оказалось, был послан мне свыше. Это был отчет, дававший краткий синопсис жизни Карла Айверсона, родившегося и выросшего в Южном Сент-Поле: данные о семье, о мелких правонарушениях, о хобби и об образовании. Там нашлась также информация о его службе в армии, согласно которой Карл получил во Вьетнаме два «Пурпурных сердца» и Серебряную звезду, а затем был с почетом уволен из рядов вооруженных сил. После этого я отметил для себя, что нужно побольше узнать о службе Карла в армии. В октябре, перед тем как закончить написание заметок и вступительной главы, я дважды навещал Карла. Я умудрился закончить первую главу, перемешав информацию из официального отчета с некоторыми деталями заметок, разбросав последние по всей главе в меру своей креативности.

Вручив сделанную часть домашнего задания преподавателю, я забыл о поездках в «Хиллвью» до самого Хеллоуина, праздника, который я всегда презирал. Надев для Хеллоуина костюм вышибалы, что я делал каждый Хеллоуин с тех пор, как мне стукнуло восемнадцать, я встал на входе в заведении Молли. В ту ночь мне пришлось разнимать только одну потасовку, когда Супермен схватил за задницу Тряпичную Энн, словно Тряпичная Энн была, так сказать, стриптизершей, что заставило ее парня, Тряпичного Энди[5], со всей дури врезать Железному человеку, повалив его на пол. Тряпичная Энн вышла с нами на улицу, мимоходом одарив меня кокетливой улыбкой, как будто драка с самого начала входила в ее планы в качестве признания ее сексапильности, на которое она рассчитывала, втискивая свои обильные мясистые прелести в тесный костюм. Я ненавидел Хеллоуин.

Настоящие холода пришли в первый день ноября, день, когда я снова поехал в «Хиллвью». Температура воздуха едва-едва превышала тридцать градусов по Фаренгейту; ветер кружил опавшие листья, ложившиеся небольшими горками возле углов зданий и вокруг мусорных контейнеров. В то утро я позвонил в «Хиллвью», чтобы удостовериться, что Карл способен принимать посетителей, поскольку точно не знал, с какой скоростью прогрессирует рак поджелудочной железы. Карла я нашел на его обычном месте, возле окна. На коленях у Карла лежал вязаный шерстяной плед, на ногах в хлопчатобумажных тапках были толстые шерстяные носки, из-под синего халата торчали длинные кальсоны. Карл явно меня ждал, он даже попросил одну из медсестер придвинуть к его инвалидному креслу удобный стул. Я рефлекторно, а может, по привычке, перед тем как сесть, пожал ему руку; его худые пальцы, холодные, вялые, как отмершие морские водоросли, выскользнули из моей ладони.

– Думал, ты про меня забыл, – сказал он.

– У меня был очень напряженный семестр, – ответил я, доставая маленький цифровой рекордер. – Надеюсь, вы не возражаете? Так получится быстрее, чем делать записи.

– Это твое шоу. А я просто убиваю время. – Он усмехнулся своей шутке из серии черного юмора.

Я включил рекордер и попросил Карла начать с того места, на котором мы закончили в нашу последнюю встречу. И пока Карл рассказывал свои истории, я невольно разбивал их на более мелкую информацию, раскладывая ее точно кусочки пазла на столе. Затем я попытался соединить все эти кусочки, с тем чтобы понять, как такой монстр мог вообще появиться на свет. Какие события детства и отрочества заронили в его душу отравленные семена, которые в один прекрасный день взошли, сделав из него Карла-убийцу? Наверняка тут крылась какая-то тайна. Наверняка с Карлом Айверсоном случилось нечто такое, что сделало его непохожим на других людей, непохожим на меня. В первый день нашего знакомства Карл прочел мне проповедь о честности, и вот теперь он травил байки в духе «Предоставьте это Биверу»[6] о том, как его воспитывали, при этом явно скрывая страшный поворотный момент, который сдвинул его мир со своей оси и которого всем остальным было не дано понять. Мне захотелось крикнуть: «Брехня!» Но вместо этого я кивал, и подбадривал, и слушал, как он раскрашивает свою жизнь белыми, как яичная скорлупа, красками.

И вот, когда пошел уже второй час нашего интервью, Карл вдруг произнес:

– Именно тогда правительство Соединенных Штатов и пригласило меня во Вьетнам.

Ну наконец-то, подумал я, событие, которое может объяснить, как он стал таким монстром. Однако Карла явно утомили наши разговоры. Он положил руки на колени, откинулся на спинку инвалидного кресла и закрыл глаза. Я видел, как пульсирует шрам у него на шее, когда кровь проходила через сонную артерию.

– Вы получили этот шрам во Вьетнаме? – полюбопытствовал я.

Он задумчиво провел пальцами по шее:

– Нет, я заработал его в тюрьме. Один психопат из «Арийского братства» пытался отрезать мне голову.

– «Арийское братство»? А разве это не белые парни?

– Они самые, – кивнул Карл.

– А мне казалось, что в тюрьме представители одной расы стараются держаться вместе.

– Но только не тогда, когда ты осужден за растление малолетних, как я. Члены бандитских группировок вообще не держат за людей сексуальных преступников вроде меня.

– Не держат за людей?

– Сексуальные преступники – это самые слабые щенки в тюремном помете. Если тебе нужно посрать, ты срешь на этого щенка. Если тебе нужно заработать тату в виде слезы, чтобы показать, какой ты крутой, почему бы не убить щенка? Если тебе нужна сучка… ну, в общем, ты понимаешь. – (Меня внутри всего передернуло, но я даже виду не показал, чтобы Карл не заметил моего отвращения.) – Так вот, однажды, на четвертый месяц моего пребывания в Стиллуотере, я шел на обед. Это самое опасное время суток. Так как две сотни парней разом отправляются в столовую. И в этой толпе то и дело пускают в ход заточки. Поскольку никто не отслеживает, кто кого порезал.

– А разве там нет места, где тебя могут отделить от основной массы заключенных. Ой, как же это называется… Содержание под стражей в целях обеспечения безопасности или типа того?

– Это называется изоляцией. Да, я мог попросить изолировать меня, но не стал.

– Но почему?

– Потому что на тот момент я не слишком дорожил жизнью.

– И как вы заработали этот шрам?

– Там был один здоровенный бугай по имени Слаттери, который пытался склонить меня к… короче, он искал кого-нибудь, чтобы скрасить одиночество. Сказал, что перережет мне горло, если я не дам ему то, чего он от меня хочет. Я ответил, что он сделает мне величайшее одолжение.

– Значит, это он перерезал вам горло?

– Нет. У них все устроено по-другому. Он был босс, не исполнитель. Он велел пришить меня какому-то панку, парнишке, которому хотелось сделать себе имя. Я даже не видел, как это произошло. Просто почувствовал, как теплая жидкость течет у меня по плечу. Потом я поднес руку к горлу – рука покраснела от крови. Я тогда едва не умер. Меня заштопали и заставили согласиться на изоляцию. И я оставался в одиночной камере бо́льшую часть своей тридцатилетней отсидки: среди бетонных стен с утра до вечера. Так и свихнуться было недолго.

– Вы встретили своего «брата» в тюрьме? – поинтересовался я.

– Моего брата?

– Вирджила? Ведь его так зовут?

– Ах, ты о Вирджиле… – Карл сделал глубокий вдох, словно собирался тяжело вздохнуть, но от внезапной боли схватился побелевшими пальцами за поручни инвалидного кресла. Его дыхание стало частым и отрывистым, совсем как у рожениц во время родов. Потом, когда боль немного отступила, он сказал: – Я думаю… эту историю… мы отложим… на другой день. – Он помахал рукой медсестре, попросив дать ему лекарство. – Боюсь, я скоро засну… прямо сейчас.

Я поблагодарил Карла за то, что уделил мне время, взял рюкзак, рекордер и направился к выходу. У стойки администратора я ненадолго остановился, чтобы выудить из кармана бумажник и найти визитку Вирджила Грея. Настало время узнать версию единственного человека в мире, который верил в невиновность Карла Айверсона, услышать одинокий голос, пытающийся поколебать мою уверенность в том, что Карл Айверсон получил по заслугам. Когда я вытащил визитку, Джанет перегнулась через стойку и прошептала:

– Он сегодня не стал принимать обезболивающее. Хотел встретить тебя с ясной головой. А вот завтра он, скорее всего, будет целый день не в себе.

Я ничего не ответил Джанет, так как просто не знал, что сказать.

Глава 13

Прошла уже пара недель с тех пор, как мне сообщили из офиса общественного защитника, что я могу забрать оставшиеся материалы по процессу над Карлом Айверсоном. Я чувствовал себя виноватым. Я чувствовал себя виноватым, потому что так и не забрал эти материалы. И если бы Вирджил Грей не предложил мне встретиться в деловой части города, коробка с делами так и осталась бы стоять в офисе государственного защитника. Мое домашнее задание буквально пожирало время. Где уж там было читать стопку папок высотой по колено! Но когда я позвонил Вирджилу, он предложил встретиться в маленьком дворике за правительственным центром в деловой части Миннеаполиса. Именно там я и нашел Вирджила. Он сидел на гранитной скамье в дальнем углу двора, прислонив трость к здоровой ноге.

– Мистер Грей. – Я пожал ему руку, и он ответил на рукопожатие примерно с таким же энтузиазмом, как если бы ему предложили оставшуюся от обеда брокколи. – Я ценю вашу готовность встретиться со мной.

– Почему ты пишешь историю его жизни? – спросил Вирджил, устремив взгляд на фонтан в центре двора.

– Простите? – удивился я.

– Почему ты пишешь историю его жизни? Зачем тебе это нужно?

Я присел на скамью рядом с мистером Греем:

– Но я ведь уже говорил. Это задание для английского класса.

– Да, но почему именно он? Почему Карл? Ты ведь мог написать о ком угодно. Черт, ты вполне мог придумать историю! Твой преподаватель наверняка не догадался бы.

– А чем плох Карл? – парировал я. – Его история весьма интересная.

– Ты просто используешь его, – заявил Вирджил. – Карла имели все, кому не лень. Ни один человек такого не заслуживает. По-моему, то, что ты делаешь, неправильно.

– Ну, если, как вы говорите, Карла всю дорогу имели, чем плохо, если кто-то расскажет людям его историю?

– Ах, вот, значит, что ты собираешься делать? – Голос Вирджила сочился неприкрытым сарказмом. – Вот, значит, какую историю собираешься рассказать? Ты напишешь, как Карла поимели, осудив за то, чего он не совершал, да?

– Я пока вообще ничего не написал, так как пытаюсь понять, о чем будет мой рассказ. Вот потому-то я и хотел с вами встретиться. Вы сказали, что он невиновен.

– Он невиновен.

– Ну, пока вы единственный, кто так считает. Жюри присяжных, прокурор, черт, даже его адвокат считали, что он виновен.

– Это еще ни о чем не говорит.

– Но вы почему-то не выступили в защиту Карла на процессе. И не давали свидетельские показания в его пользу.

– Мне не позволили давать свидетельские показания. Я хотел дать показания, но мне не позволили.

– А кто вам мог это запретить?

Вирджил устремил глаза к небу цвета пепла в камине. Окаймлявшие двор деревья, сбросив осенний наряд, стояли беззащитными и голыми, холодный ветер, проносясь над булыжной мостовой, забирался за шиворот.

– Его адвокаты, – ответил Вирджил. – Они не разрешили мне рассказать жюри о Карле. Типа это будет характеристика обвиняемого как доказательство. Я ответил, что никакое это, на хрен, не доказательство. Они должны знать настоящего Карла, а не ту кучу дерьма, которую перелопачивает прокурор. А они сказали, что, если я попробую охарактеризовать Карла, прокурор тоже захочет его охарактеризовать. И станет говорить о том, как Карл пил с утра до вечера, не мог удержаться ни на одной работе и прочую чушь собачью.

– Ну и что бы вы сказали, если бы вам разрешили дать показания?

Вирджил повернулся ко мне, заглянул в глаза, пытаясь еще раз меня оценить, его холодные серые зрачки отражали сгущающиеся тучи.

– Я познакомился с Карлом Айверсоном в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году во Вьетнаме. Мы тогда были глупыми мальчишками, только что покинувшими лагерь для новобранцев. Вместе с ним я совершил турне по джунглям и видел такое, делал такое, чего просто-напросто не объяснишь тому, кто там не был.

– И во время того турне вы узнали его настолько хорошо, что можете с уверенностью утверждать, будто он не убивал Кристал Хаген. Он что, был пацифистом?

У Вирджила глаза превратились в щелочки, точно он собирался смазать мне по морде.

– Нет. Карл Айверсон не был пацифистом.

– Значит, он убивал во Вьетнаме людей?

– Да, он убивал людей. Он убил много людей.

– Теперь я понимаю, почему адвокат обвиняемого не хотел, чтобы вы давали свидетельские показания.

– Шла война. А на войне убивают людей.

– Но я все равно не понимаю, как ваши слова, что Карл убивал на войне людей, помогли бы облегчить его участь. На месте присяжных я бы точно подумал: если человек побывал на войне, где убивал людей – как вы сами сказали, много людей, – то убить человека – ему раз плюнуть.

– Ты еще многого в этой жизни не понимаешь.

– Тогда помогите мне понять. – Я уже начал терять терпение. – Именно поэтому я здесь.

Вирджил на секунду задумался, затем взялся за правую штанину своих брюк цвета хаки в районе колена и закатал ее, продемонстрировав блестящий металлический протез, который я уже видел в день нашего знакомства. Искусственная нога начиналась от середины бедра, белая пластиковая коленная чашечка прикрывала пружинный шарнир размером с кулак. Вирджил постучал по своей металлической голени:

– Вот видишь. Это все Карл.

– Вы из-за Карла потеряли ногу?

– Нет, – улыбнулся Вирджил. – Благодаря Карлу я здесь, чтобы рассказать тебе о своей оторванной ноге. Благодаря Карлу я смог дожить до сегодняшнего дня. – Вирджил опустил штанину и наклонился вперед, положив руки на колени. – Шел май тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Мы закрепились на небольшом опорном пункте на хребте к северо-западу от долины Куешон. Мы получили приказ прочесать деревню, какое-то безымянное скопление хижин. Разведка засекла активность вьетконговцев в этом районе, и поэтому они решили послать наш взвод разведать, что к чему. Я шел рядом с этим пацаном… – Вирджил улыбнулся своим воспоминаниям. – Тэйтером Дэвисом. Этот глупый мальчишка ходил за мной хвостом, словно бассет-хаунд. – На секунду задумавшись, Вирджил продолжил: – Итак, мы с Тэйтером шли в головном дозоре…

– В головном дозоре? – переспросил я. – Как на фронте?

– Да. Обычно посылали одного-двух человек идти впереди колонны. Вот так-то. Чертовски умно. Если дела примут плохой оборот, то армия потеряет лишь двоих, а не весь взвод.

Я посмотрел на ногу Вирджила:

– Насколько я понимаю, дела приняли плохой оборот?

– Ага, – ответил он. – Впереди нас ждал небольшой подъем, где дорога шла через каменистый холм. По другую строну холма джунгли чуть-чуть расступались, и деревушка была как на ладони. Увидев деревню, Тэйтер ускорил шаг, но там явно было что-то нечисто. Не могу сказать, будто я увидел что-то конкретное, возможно, это была интуиция, возможно, сработало подсознание, но я сразу понял: здесь явно нечисто. Я подал сигнал взводу остановиться. Заметив это, Тэйтер взял винтовку на изготовку. Я пошел вперед один, сделав, может, двадцать или тридцать шагов. И уже собрался было дать сигнал «противник не обнаружен», как вдруг джунгли взорвались залповым огнем. Это было что-то с чем-то, скажу я тебе. Стреляли впереди меня, рядом со мной, черт, джунгли буквально озарились вспышками выстрелов со всех сторон! Первая пуля пробила мне лопатку. И одновременно еще две попали в ногу. Одна раздробила колено, другая – разнесла в клочья бедро. Я упал как подкошенный, не сделав ни единого выстрела. Я услышал, как этот хрен моржовый, сержант Гиббс, этот кусок дерьма, приказал взводу отступить за холм и занять оборону. Я открыл глаза и увидел, как мои кореша отступают, прячась за камнями и деревьями. Тэйтер, бросив меня, помчался во весь опор, чтобы поскорее присоединиться к взводу. Именно тогда я увидел Карла, который бежал прямо ко мне.

Вирджил замолчал, всматриваясь в свое прошлое, проносившееся мимо его затуманенных слезами глаз. Пошарив в кармане, он достал носовой платок, дрожащей рукой вытер слезы. Я отвернулся, чтобы не смущать Вирджила. Мужчины в отлично отутюженных костюмах шли через дворик, они входили в правительственный центр и выходили оттуда, не обращая внимания на сидевшего возле меня одноногого старика. Я терпеливо ждал, когда Вирджил придет в себя, и он, наконец взяв себя в руки, продолжил:

– Карл бежал вверх по холму и, крича как сумасшедший, палил налево и направо в сторону деревьев, откуда шла стрельба. Я слышал, как сержант Гиббс орал на Карла, приказывая ему ложиться. Увидев Карла, Тэйтер остановился и прыгнул за дерево. Карл добрался до меня, упал на одно колено, своим телом закрыв меня от АК-47, которых вокруг было не меньше сорока. Оставаясь в таком положении, он стрелял из винтовки, пока не понял, что патроны на исходе. – Вирджил тяжело вдохнул, давясь слезами. – Ты бы его видел. Он взял в левую руку мою М-16 и какое-то время стрелял сразу из двух стволов. Затем уронил свою винтовку мне на грудь и уже продолжил палить из моей. Я вставил в его винтовку новую обойму и отдал Карлу, у которого снова кончались патроны.

– А Карла тогда не задели?

– Он поймал пулю в левое плечо, вторая по касательной задела его шлем, а третья попала в каблук ботинка. Но Карл даже глазом не моргнул. Вот это было зрелище!

– Могу себе представить, – сказал я.

Впервые с того момента, как он начал вести свой рассказ, Вирджил посмотрел прямо на меня:

– Ты когда-нибудь видел старые фильмы, где раненый друг главного героя говорит ему, чтобы он уходил, спасал себя.

– Ага, – ответил я.

– Так вот, я оказался на месте того самого друга. Я был не жилец и знал это. И я уже собрался было сказать Карлу, чтобы бросил меня и спасался, но вместо этого простонал: «Не оставляй меня здесь». – Вирджил посмотрел на кончики пальцев, сжимавшие колено. – Мне было страшно. Так страшно, как никогда. Карл все сделал неправильно, если смотреть с военной точки зрения, вот так-то. Он спасал мне жизнь. Он был готов умереть за меня, а все, что я мог ему сказать, – это «не оставляй меня здесь». Боже, как стыдно! – (Мне хотелось успокоить Вирджила, похлопать по плечу, дать понять, что все хорошо, но я наверняка оскорбил бы его этим жестом, ведь меня тогда с ними не было. И я не имел права судить, что хорошо, а что – нет.) – Когда бой был в самом разгаре, весь наш взвод уже палил не переставая. Вьетконговцы отвечали нам тем же, а Тэйтер, Карл и я оказались между ними и нашими, в самом пекле. Листья деревьев и щепки падали с неба, как конфетти, над головой туда-сюда проносились пули: красные из наших винтовок, зеленые – из их автоматов. Шум, грязь и дым. Это было удивительно: словно я наблюдал за происходившим со стороны. Боль ушла, страх ушел. Я был готов умереть. Оглянувшись, я увидел Тэйтера, скрючившегося под деревом: он поливал огнем вьетконговцев что было сил. Он уже опустошил один магазин и потянулся за новым. И в этот момент он поймал пулю в лицо и упал замертво. Это последнее, что я запомнил, прежде чем потерять сознание.

– Так вы не знаете, что случилось потом? – спросил я.

– Мне сказали, что мы получили поддержку с воздуха. Наши сбросили напалм на позиции противника. Карл накрыл меня своим телом, как одеялом. Если ты приглядишься повнимательнее, то наверняка увидишь шрамы на внутренней стороне его рук и на шее. Следы от ожогов.

– Значит, на этом война для вас обоих закончилась? – поинтересовался я.

– Для меня – да. – Вирджил проглотил ком в горле. – Сперва нас заштопали прямо в опорном пункте, а затем еще был Дананг. Меня отправили в Сеул, но Карл остался в Дананге. Какое-то время ушло у него на выздоровление, после чего он вернулся в строй.

– И жюри присяжных так и не услышало вашего рассказа?!

– Ни слова.

– Потрясающая история, – сказал я.

– Карл Айверсон – герой. Настоящий герой, будь я проклят! Он был готов отдать за меня жизнь. Он не насильник. Он не убивал эту девочку.

Слегка поколебавшись, я озвучил свою мысль:

– Но… ваш рассказ никак не подтверждает невиновность Карла.

Вирджил наградил меня холодным взглядом, пробиравшим до печенок, и еще сильнее сжал ручку трости, словно собираясь хорошенько отделать нахального сосунка. Я заткнулся и стал ждать, когда гнев в его глазах немного уляжется.

– Тебе тепло, уютно, и ты чувствуешь себя в безопасности, – презрительно фыркнул Вирджил. – Ты и понятия не имеешь, что значит смотреть смерти в лицо.

Он ошибался. Мне вовсе не было тепло, а глядя на побелевшие костяшки пальцев, которыми он сжимал рукоять трости, я отнюдь не чувствовал себя в безопасности, хотя у Вирджила и был пунктик по поводу того, как смотреть смерти в лицо.

– Люди меняются, – осторожно сказал я.

– Человек, который сегодня под градом пуль спасает другого, завтра не будет ни с того ни с сего убивать маленькую девочку.

– Но вы же не были с ним до конца его вьетнамского похода, ведь так? Вы улетели домой, а он остался там. Может, с ним что-то случилось, что-то такое, отчего он свихнулся и стал другим человеком – человеком, способным убить эту девушку. Вы же сами сказали, что Карл во Вьетнаме был убийцей.

– Да, во Вьетнаме он был убийцей, но убить девушку – это совсем из другой оперы.

Слова Вирджила напомнили мне о разговоре, состоявшемся при нашем первом знакомстве с Карлом. О его загадочном высказывании по поводу разницы между убийством и предумышленным убийством. И я подумал, что Вирджил, быть может, сумеет помочь мне разобраться.

– Карл говорил, что есть разница между убийством и предумышленным убийством. Что он имел в виду? – Мне казалось, я знаю ответ, но, прежде чем говорить с Карлом, хотелось сперва выслушать версию Вирджила.

– Все очень просто, – сказал он. – Ты убиваешь солдата в джунглях, но война есть война. Это не предумышленное убийство. Существует вроде негласного договора между воюющими армиями, что убивать на войне – это нормально. Это разрешено. Это твоя работа. Да, Карл убивал мужчин во Вьетнаме, но он не убивал ту девушку. Понимаешь, о чем я говорю?

– Я понимаю, что вы обязаны Карлу Айверсону жизнью и вы в любом случае всегда будете его прикрывать. Но Карл говорил мне, что делал и то и другое. Убивал и совершал предумышленные убийства. Он сказал, что виновен и в том и в другом.

– Ну, это совсем другая история, – вздохнул Вирджил.

– Я весь внимание, – сказал я.

– Эта история, которой я не могу с тобой поделиться. Я поклялся Карлу, что никому ее не расскажу. Я держу свое слово и не собираюсь его нарушать.

– Но если это поможет прояснить вопрос…

– Это история Карла, не моя. И принимать решение только ему. Он не рассказывал о ней ни одной живой душе, ни своему адвокату, ни присяжным. Я умолял его поговорить об этом на суде, но он наотрез отказался.

– Это случилось во Вьетнаме?

– Да, там.

– Ну и что это может доказать? – спросил я.

Вирджил тотчас же ощетинился:

– По какой-то причине Карл заинтересован в беседах с тобой. Мне этого не понять, но он, похоже, хочет пустить тебя к себе в душу. Быть может, он расскажет тебе, что случилось с ним во Вьетнаме. Если действительно заговорит, ты сразу все поймешь. Карл Айверсон, даже если бы ему грозили все муки ада, не стал бы убивать эту девушку.

Глава 14

После встречи с Вирджилом я заскочил в офис государственного защитника, чтобы забрать оставшиеся материалы дела, взвалил их на плечо и поехал домой, по дороге жонглируя всеми «за» и «против» Карла Айверсона с учетом полученной противоречивой информации. С одной стороны, Карл Айверсон полез в джунглях под пули, грудью закрыв товарища. А с другой – оказался больным на всю голову ублюдком, способным оборвать жизнь невинной девушки ради удовлетворения извращенных половых потребностей, – короче, два разных человека в одном. И в коробке на моем плече наверняка должно было найтись объяснение, как доктор Джекилл превратился в мистера Хайда. Коробка показалась мне еще тяжелее, пока я тащился по лестнице на второй этаж.

Я был уже на верхней ступеньке, когда Лайла открыла дверь своей квартиры, увидела меня и, ткнув пальцем в коробку на моем плече, спросила:

– А это что такое?

– Оставшиеся материалы по делу Карла. Я только что их забрал.

У Лайлы загорелись глаза.

– А можно мне посмотреть?

С тех пор как Лайла прочла стенограмму вступительного слова прокурора, дело Карла стало моей приманкой, ключом к сердцу Лайлы, способом заманить ее в свою квартиру и провести время в ее обществе. Я явно покривлю душой, если скажу, что мои усилия раскопать дело Карла Айверсона никак не связаны с нежными чувствами к Лайле.

Мы прошли в мою квартиру и принялись рыться в коробке, в которой лежало несколько десятков папок разной толщины, на каждой или стояло имя свидетеля, или была сделана пометка типа «судебная экспертиза», «фотографии», «расследование». Лайла вытащила папку с пометкой «дневник», а я ту, на клапане которой значилось «фотографии судебно-медицинского вскрытия». Я вспомнил, как прокурор в своей вступительной речи предупреждал о негативном воздействии снимков на психику нормального человека. Я также вспомнил рассказ Бертела Коллинза, государственного защитника Карла, о том, какую реакцию вызвали у него эти фото, когда он впервые их увидел. Мне нужно было посмотреть на снимки – и не потому, что их созерцание было так уж необходимо для проекта. Нет, мне хотелось понять, что именно произошло с Кристал Хаген. Ее имя из некой абстракции должно было наконец обрести лицо, а кости – обрасти плотью. Я должен был проверить себя на стойкость и силу духа.

Папка со снимками судебно-медицинского вскрытия оказалась самой тонкой – всего пара десятков фотографий восемь на десять. Я сделал глубокий вдох и закрыл глаза, приготовившись к худшему. Затем резко открыл папку, словно сорвав пластырь, и, открыв глаза, увидел улыбающуюся красивую юную девушку. Это было школьное фото Кристал Хаген в девятом классе. Ее причесанные на прямой пробор длинные золотистые волосы обрамляли лицо мягкими кудрями а-ля Фэрра Фосетт, которой тогда подражали все девушки. Кристал улыбалась идеальной улыбкой: пухлые губы приоткрывали белые зубы, глаза лучились едва заметным озорством. Она была очень красивой девушкой – одной из тех девушек, которые нравятся юношам и вызывают отеческие чувства у стариков. Прокурор наверняка демонстрировал фотографию жюри присяжных, чтобы заставить их проникнуться состраданием к жертве. В папке должны были найтись и другие фото, которые прокурор использовал, чтобы вызвать отвращение к обвиняемому.

Несколько минут я разглядывал фото Кристал Хаген. Пытался представить ее живой, представить ее учебу в школе, ее переживания из-за отметок и мальчиков или миллион других терзаний, которые заставляют страдать подростка и которых не дано понять взрослому человеку. Я пытался представить ее взрослой женщиной, когда она из чирлидера с длинными разлетающимися волосами превратится в степенную мать семейства с практичной прической и минивэном. И мне стало безумно грустно, что она умерла.

Затем я увидел следующее фото, и у меня все похолодело внутри. Я поспешно захлопнул папку, чтобы прийти в себя. Лайла тем временем изучала свою папку – дневниковые записи, – причем настолько сосредоточенно, что даже не заметила моей болезненной реакции на фото. Я смотрел на снимок буквально секунду, но и этого оказалось достаточно, чтобы теперь он стоял у меня перед глазами. Я снова открыл папку.

Да, я ожидал, что у нее не останется волос, ведь для того, чтобы сгорели волосы, много огня не требуется. Но вот чего я совсем не ожидал, так это того, что у нее сгорят губы. Ее зубы, белоснежные на школьной фотографии, теперь торчали, все в желтых пятнах от жаркого пламени, из челюстной кости. Она лежала на правом боку, демонстрируя расползшиеся ткани на месте того, что некогда было левым ухом, щекой и носом. Лицо превратилось в застывшую в немом крике черную маску обуглившейся кожи, голова из-за сокращения мышц шеи была вывернута назад, к левому плечу. Ноги прижаты к животу, как у эмбриона; мясо на бедрах и икрах расплавилось до кости, обгорело и сморщилось, точно вяленая говядина. Обе ступни превратились в культи. Пальцы правой руки загнулись к запястью, уткнувшемуся в грудь. Все суставы были скручены узлом, поскольку хрящи и сухожилия съежились от нестерпимого жара.

Я увидел, куда именно упал на нее лист кровельного железа, защитив часть торса от пламени. Подавив рвотный позыв, я перешел к следующему снимку, где Кристал уже лежала на спине, свернувшись застывшим клубком. Судебный медик держал левое запястье Кристал затянутой в латексную перчатку рукой. Кожа на левой ладони Кристал сохранилась чуть лучше, поскольку ладонь эта оказалась под лежащим на земле теле. В другой руке, между большим и указательным пальцем, судебный медик держал сломанный ноготь, позволяя сравнить его с ногтями на левой руке жертвы. Это был тот самый накладной ноготь, который впоследствии был обнаружен на ступенях заднего крыльца дома Карла.

Я закрыл папку.

Интересно, видели ли эти фото родственники Кристал? Наверняка видели. Они ведь присутствовали на процессе. Фотографии были представлены на суде в качестве вещественных доказательств, возможно, их даже увеличили до такого размера, чтобы было видно со всех мест зала суда. Каково это – сидеть в этом зале и смотреть на обезображенные останки красавицы-дочки? Как им удалось удержаться от желания перемахнуть через барьер, отделяющий галерею для зрителей от обвиняемого, и задушить его голыми руками? Будь Кристал моей сестрой, то один дряхлый судебный пристав с полицейской дубинкой мне бы точно не смог помешать.

Сделав глубокий вдох, я снова открыл папку на том месте, где была школьная фотография Кристал. И сразу почувствовал, как пульс становится реже, а дыхание приходит в норму. Вот это да, подумал я. До сих пор у меня еще ни разу не было подобной физиологической реакции на фотографию. Сравнение хорошенькой, полной жизни девушки из команды чирлидеров с обугленным трупом пробудило в моей души нехорошие чувства. Карл получил по заслугам, когда десятилетиями гнил в тюрьме. Жаль только, что в Миннесоте отменили смертную казнь для преступников. Если эти снимки произвели на меня столь сильное впечатление, значит и на жюри присяжных они подействовали точно так же. У Карла не было ни единого шанса выйти из зала суда свободным человеком. Самое меньшее, что могло сделать жюри присяжных, чтобы расквитаться с ним за смерть Кристал.

Ход моих мыслей прервал звонок мобильника. Я узнал код Остина – 507. Хотя номер явно незнакомый.

– Алло! – сказал я.

– Джо? – послышался мужской голос.

– Джо слушает.

– Это Терри Бремер.

– Привет, мистер Бремер. – Я улыбнулся, услышав знакомое имя. Терри Бремер был хозяином дуплекса, где жили мама с Джереми, где я и сам когда-то жил. При этой мысли моя улыбка сразу увяла. – Что-то случилось?

– У нас здесь небольшое происшествие, – ответил он. – Твой брат пытался разогреть кусочек пиццы в тостере.

– Он в порядке?

– Думаю, с ним все отлично. Но включились детекторы дыма. Миссис Алберс из соседней квартиры зашла проверить, в чем дело, так как сигнал пожарной тревоги не прекращался. Она нашла твоего брата в его комнате. Он лежал, свернувшись клубком. У него явно шарики за ролики заехали. Он раскачивается взад-вперед и трет руки.

– А где моя мать?

– Ее тут нет, – ответил Бремер. – Твой брат сказал, что она вроде бы еще вчера ушла на какую-то встречу. И до сих пор не вернулась.

Мне хотелось что-нибудь расколошматить. Я сжал руку в кулак и отвел назад, мой взгляд был прикован к гладкому куску стены, по которой меня так и подмывало треснуть кулаком. Но я прекрасно знал, что в результате получу лишь разбитые костяшки пальцев и штраф за порчу имущества. Что определенно не заставит маму повзрослеть. И не поможет Джереми справиться с панической атакой. Я выдохнул, опустил голову и разжал кулак.

Я повернулся к Лайле, которая смотрела на меня с плохо скрытым беспокойством. Она услышала достаточно, чтобы понять, что произошло.

– Поезжай, – сказала Лайла.

Я кивнул, схватил куртку, ключи и направился к двери.

Глава 15

Терри Бремер ходил на полусогнутых ногах, в заднем кармане носил жестянку с жвачкой. Славный малый, которому принадлежали боулинг, два бара и пара десятков квартир в Остине. Он был одним из тех парней, которые вполне могли бы стоять у штурвала транснациональной корпорации, если бы его стену украшал не аттестат средней школы Остина, а диплом Гарвардской школы бизнеса. В роли домохозяина он тоже был славным малым, приветливым и надежным. Это он дал мне первую работу вышибалой в грязной дыре, которой владел, под названием «Пьемонт клаб». Это случилось через пару недель после того, как мне стукнуло восемнадцать. Он пришел за квартплатой – квартплатой, которую моя мама спустила во время поездки в индийское казино еще в прошлый уик-энд. Терри не стал орать и угрожать, что вышвырнет нас вон, вместо этого он нанял меня стоять на входе, убирать со столов и приносить из подвала бутылки. Для меня это оказалось выгодной сделкой, потому что в кармане наконец завелись деньги и я научился обращаться с сердитыми алкашами и идиотами. Для Терри это тоже было выгодной сделкой, потому что, если мама профукивала деньги на оплату квартиры, он просто вычитал их из моей зарплаты.

– А что, мама еще не вернулась? – спросил я прямо с порога.

Мистер Бремер стоял в дверях, словно часовой в ожидании смены караула.

– Нет, – ответил он. – И судя по всему, она отсутствует со вчерашнего дня. – Он снял кепку и провел рукой по гладкой коже лысой головы. – Должен сказать тебе, Джо, миссис Алберс уже была готова вызвать социальные службы. Джереми мог спалить весь дом.

– Понимаю, мистер Бремер. Такого больше не…

– Джо, я не могу допустить, чтобы мне предъявили иск… за то, что твоя мама оставила его здесь одного. Но если он спалит это место дотла, мне точно предъявят иск. Твоя мать не имеет права оставлять умственно отсталого вот так одного.

– Он не умственно отсталый, – окрысился я. – Он аутист.

– Джо, я ничего плохого не имел в виду. В общем, ты понял, о чем я. Теперь, когда ты уехал в колледж, тут некому следить за порядком.

– Я с ней поговорю, – пообещал я.

– Джо, я не могу допустить, чтобы это повторилось. Еще раз такое случится – и я вышвырну их вон.

– Я с ней поговорю, – ответил я, уже более настойчиво.

Мистер Бремер надел куртку, потоптался на пороге, явно собираясь продолжить разговор, чтобы убедиться, что донес до меня свою позицию, но затем передумал и закрыл за собой дверь.

Джереми я нашел в его комнате.

– Привет, дружище. – (Джереми поднял голову и начал улыбаться, но затем сник и перевел взгляд в угол комнаты, и у него на лице снова появилось озабоченное выражение, когда жизнь подкидывала ему очередную задачку.) – Я слышал, тебе пришлось сегодня немного поволноваться.

– Привет, Джо.

– Ты что, попробовал сам приготовить себе ужин?

– Может, я попробовал приготовить себе пиццу.

– Но ты ведь знаешь, что пиццу нельзя готовить в тостере, да?

– Может, мне нельзя пользоваться духовкой, когда мамы нет дома.

– Кстати сказать, а где мама?

– Может, у нее встреча.

– Она так и сказала? Она сказала, что ушла на встречу, да?

– Может, она сказала, что ей нужно уйти на встречу с Ларри.

– С Ларри? А кто такой Ларри?

Джереми снова устремил взгляд в угол комнаты. Сигнал о том, что я задал вопрос, на который у него не было ответа. И я перестал задавать вопросы. На часах было около десяти вечера. Джереми в это время уже ложился спать. Поэтому я заставил его почистить зубы и приготовиться к отходу ко сну. Я терпеливо ждал в дверях ванной, пока он переоденется в ночную одежду. И когда Джереми снял фуфайку, я увидел пожелтевший синяк у него на спине.

– Постой-ка, дружище. – Я подошел поближе, чтобы проверить, не обманывает ли меня зрение; синяк длиной почти шесть дюймов и шириной с ручку швабры начинался под лопаткой и тянулся вдоль позвоночника. – А что это такое?

Джереми уставился в угол ванной комнаты и не ответил. Кровь бросилась мне в голову. Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, поскольку знал, что Джереми непременно замкнется, если я разозлюсь. Я улыбнулся брату, давая ему понять, что все в порядке.

– Откуда у тебя этот синяк? – спросил я.

Джереми продолжал молча смотреть в угол комнаты.

Я присел возле него на край кровати, локти поставил на колени и, немножко помедлив, чтобы взять себя в руки, сказал:

– Джереми, между нами не должно быть никаких секретов. Это очень важно. Я твой брат. Я здесь, чтобы тебе помочь. Тебе ничего не угрожает. Но ты не должен ничего от меня скрывать. Ты должен рассказать мне, что случилось.

– Может… – Взгляд Джереми метался из стороны в сторону; брат явно не знал, как ему поступить. – Может, меня ударил Ларри.

Я инстинктивно сжал кулаки, но мое лицо оставалось спокойным.

– Вот видишь? Ты не сделал ничего дурного. Тебе ничего не угрожает. А как он тебя ударил?

– Может, он ударил меня пультом.

– Он ударил тебя пультом? Пультом от телевизора? Но почему?

Но Джереми снова отвел глаза. Я задал слишком много вопросов.

Мне хотелось положить руки брату на плечи, дать ему понять, что все в порядке, но с Джереми это было невозможно. Я улыбнулся ему, пожелал спокойной ночи. Включил его фильм, погасил свет и закрыл дверь. Кем бы ни был этот загадочный Ларри, нам с ним придется серьезно потолковать.

Глава 16

На следующий день, в воскресенье, я проснулся раньше Джереми и приготовил блины. Позавтракав, мы поехали в город купить Джереми сотовый телефон, самый дешевый вариант, где можно при необходимости добавлять минуты. Вернувшись домой, я вбил номер своего телефона в список контактов на сотовом Джереми. Один-единственный номер в списке его контактов. Я показал Джереми, как мне звонить, как выключать телефон, как находить мой номер и как нажимать на кнопку «отправить». У него еще никогда не было своего телефона, поэтому ему требовалась практика. Я велел брату спрятать телефон за комодом. Затем я два раза подряд поддался ему в шашки, чтобы немного отвлечь от нового телефона. После чего заставил найти телефон и позвонить мне. Я хотел проверить, запомнил ли он, как это делается.

– Если кто-нибудь попробует тебя обидеть… – сказал я. – Если Ларри тебя обидит или сделает еще что-нибудь, сразу же звони мне. Теперь у тебя есть собственный телефон. Звони мне. Договорились?

– Может, я позвоню тебе по своему новому телефону, – сияя от гордости, ответил Джереми.

После ланча мы еще немного поиграли в шашки, а потом включили кино: его кино. И пока Джереми смотрел фильм, я следил за дорогой, ожидая, когда подъедет мама. А еще я смотрел на часы: в семь часов мне нужно было заступать на работу у Молли. В последний раз, когда я кинул Молли, она заявила, что больше не потерпит никаких прогулов и, если я еще раз не появлюсь на работе, она меня уволит. Мама оставила свой сотовый в ящике комода; я это понял, услышав его трезвон, после того как попытался ей дозвониться.

С учетом дороги до «городов-близнецов», мне нужно было выехать из Остина не позже половины пятого вечера. И когда стрелка часов переползла через цифру три, я спросил Джереми:

– А мама, случайно, не говорила, когда она вернется с этой своей встречи?

Джереми оторвался от телевизора и попытался сосредоточиться, его глаза медленно двигались слева направо, словно он читал строчки на книжной странице.

– Может, она ничего не говорила, – ответил он.

Я нашел колоду карт и принялся раскладывать на кофейном столике пасьянс. Но в результате потерял три карты подряд не в силах сосредоточиться на чем-то ином, кроме подъездной дорожки. Стрелки на часах неумолимо приближались к четырем, и я принялся лихорадочно прокручивать в голове различные варианты. Конечно, можно было снова забрать Джереми к себе домой, но, когда я буду уходить на работу или на занятия, он сумеет накликать неприятности на мою голову с таким же успехом, как и здесь. Я мог бы попросить Лайлу присмотреть за ним, но она не отвечала за Джереми, впрочем, так же как и я. Если уж на то пошло, я не нес за Джереми никакой ответственности. Можно, конечно, оставить его здесь одного, но еще один прокол – и Бремер выполнит свою угрозу и вышвырнет их вон. Наконец, я мог в очередной раз кинуть Молли и потерять работу. Я перетасовал карты и начал раскладывать пасьянс по новой.

И вот без пяти четыре моя мама подъехала к дому. Я прибавил звук телевизора, чтобы заглушить вопли, которые вот-вот должны были раздаться на улице, и вышел из дому.

– Где ты была? – спросил я сквозь стиснутые зубы.

Уж не знаю, что ее так смутило: то ли мой тон, то ли мое присутствие в ее квартире, то ли двойная порция водки, принятая за ланчем, но мама уставилась на меня так, будто очнулась от глубокого сна.

– Джои, – сказала она, – а я и не заметила твою машину.

Рядом с ней стоял высокий мужик с тонкими седыми патлами, с фигурой, похожей на кеглю для боулинга, и мерзко ухмылялся. Я сразу узнал этого Ларри. Как-то раз мне пришлось вышвырнуть его из «Пьемонта», потому что он нажрался и ударил женщину.

– Ты оставила его одного, – сказал я. – Он чуть было не спалил весь дом. Где тебя черти носят?

– Эй, попридержи язык! – Ларри вышел вперед, протиснувшись мимо мамы. – Не смей разговаривать с матерью, будто… – Ларри поднял правую руку, вроде как собираясь пихнуть меня в грудь.

Тут он явно погорячился. Прежде чем Ларри успел дотронуться до меня хоть пальцем, я выбросил правую руку вперед, схватил его за тыльную сторону ладони и сжал розовую мясистую часть. После чего молниеносным движением оторвал от своей груди его руку и вывернул ее по часовой стрелке, заставив Ларри упасть на колени. Это называлось «болевым приемом на кисть». Прием этот – мой самый любимый – показал мне один из завсегдатаев «Пьемонта», коп, которого мы все звали Смайли.

Не прикладывая особых усилий, я вполне мог свернуть Ларри в бараний рог. Его лицо было всего в нескольких дюймах от земли, вторая рука, заломленная за спину, устремлена вверх, а запястье в моей руке – вывернуто вперед. Только громадным усилием воли я удержался от искушения дать Ларри ногой в зубы. Наклонившись, я схватил его за волосы. У него сразу покраснели уши, а лицо исказилось от боли. За моей спиной пронзительно верещала мама, неся какой-то бред, что это был несчастный случай, а в глубине души Ларри отличный парень. Ее мольбы таяли в воздухе, оказывая на меня примерно такое же воздействие, как шум городского транспорта вдали.

Вдавив Ларри мордой в асфальт, я сказал:

– Блин, я знаю, что ты сделал моему брату. – (Ларри не ответил, тогда я пережал ему вену на запястье, и он застонал от боли.) – Давай расставим точки над «i». Если еще хоть раз тронешь Джереми, я тебя уделаю так, что родная мать не узнает. Никто не смеет трогать моего брата. Тебе понятно?

– Да пошел ты! – сплюнул он.

– Ответ неправильный. – Я оторвал его голову от подъездной дорожки и снова вдавил его лицо в асфальт, причем достаточно сильно, чтобы остались отметины и выступила кровь. – Спрашиваю еще раз: тебе понятно?

– Да, – ответил он.

Я рывком поставил Ларри на ноги и подпихнул его в сторону улицы. Он направился к обочине, держась за разбитое лицо и что-то тихо бормоча себе под нос – что-то такое, чего я не расслышал. Разделавшись с Ларри, я повернулся к маме:

– Мне звонил мистер Бремер.

– Мы просто съездили в казино, – ответила она. – Нас не было всего пару дней.

– О чем ты только думала? Ты не можешь оставлять его одного на пару дней.

– Ему уже восемнадцать лет, – ощетинилась мама.

– Ему не восемнадцать, – возразил я. – И никогда не будет. И в этом все дело. Даже когда ему стукнет сорок, он останется семилетним малышом. И ты это прекрасно знаешь.

– Но я ведь тоже человек и имею право немного развлечься. Да или нет?

– Ради всего святого, в первую очередь ты его мать. – Я не мог скрыть своего презрения. – И ты не можешь вот так просто сбегать, когда тебе заблагорассудится.

– А ты его брат, – ответила мама, отчаянно пытаясь найти контраргументы. – Но это же не помешало тебе сбежать от нас. Разве нет, наш взрослый студент?

Я замолчал, поскольку внутри у меня все кипело и нужно было немного остыть. Я смерил маму тяжелым взглядом – холодным, как металл зимой.

– Бремер сказал, еще раз такое повторится – и он вышвырнет вас вон.

Я повернулся и направился к своей машине. При этом краем глаза я наблюдал за Ларри, ожидая лишь малейшего предлога, чтобы снова ему врезать.

Уже сворачивая с подъездной дорожки, я увидел в окне Джереми. Я помахал ему рукой, но он мне не ответил. Он просто стоял и смотрел на меня. Всем остальным его лицо могло показаться ничего не выражающим, но я знал Джереми как никто другой. Я был его братом. И только я один мог заметить грусть, притаившуюся за его безмятежными голубыми глазами.

Глава 17

На следующее утро стук в дверь стряхнул с меня дурной сон.

Мне приснилось, что я снова в средней школе, участвую в соревнованиях по рестлингу и пытаюсь уклониться с помощью простого приема. Когда я вырвался из хватки соперника, обхватившего меня за пояс, чья-то рука схватила меня за грудь, а еще одна продолжала тянуть за руку. И стоило мне освободиться от одной новой руки, как возникали еще две, совсем как у лернейской гидры, у которой отрастали все новые головы. И очень скоро мне оставалось лишь извиваться и кричать, пытаясь отбить атаку множества рук, тянувших и рвавших меня. Но потом я услышал шум и проснулся. Не сразу сумев сбросить с себя ядовитый дурман сна, я сел в постели, не уверенный, что все это мне не причудилось. Я прислушался – стук повторился. Поспешно натянув шорты и фуфайку, я пошел открывать и обнаружил за дверью Лайлу с двумя чашками кофе в руках и канцелярской папкой под мышкой.

– Я прочла дневник. – Лайла прошла мимо меня в квартиру и протянула чашку кофе. – Ты ведь пьешь кофе, да?

– Да, я пью кофе. – Я снял с крючка бейсболку, чтобы прикрыть всклокоченные после сна волосы, и прошел вслед за Лайлой к дивану.

Два дня назад, когда мне пришлось срочно рвануть в Остин, я оставил Лайле коробку с материалами процесса у себя в квартире. Она унесла кое-какие папки к себе, включая ту, на которой стояла пометка «дневник», чтобы прочесать их в мое отсутствие.

– Я прочла ее дневник вчера ночью, – сказала она.

– Дневник Кристал?

Лайла посмотрела на меня как на идиота. Хотя я просто еще не совсем очнулся от сна. Пожав плечами, Лайла начала излагать мне ход своих мыслей:

– Она начала вести дневник в мае тысяча девятьсот восьмидесятого. – Лайла разложила свои записи на кофейном столике передо мной. – Первые несколько месяцев это была обычная подростковая чушь. На одной странице она была в восторге, что переходит в девятый класс, а на другой – уже боялась до мокрых штанов. Короче, обычная счастливая малышка. Между июнем и сентябрем она пятнадцать раз упоминала Карла, чаще всего называя его извращенцем по соседству или Мерзким Карлом.

– И что она о нем пишет? – заинтересовался я.

Лайла пометила некоторые страницы желтыми стикерами. Она открыла первую заложенную страницу с записью от 15 июня:


15 июня. Я тренировалась на заднем дворе и увидела Мерзкого Карла, который следил за мной из своего окна. Извращенец поганый.


– Как и говорил прокурор, – прокомментировала Лайла, переходя к следующей закладке. – «Он снова за мной подглядывает. Он пялился на меня, когда я делала упражнения». – Перелистав дневник Лайла, нашла следующую закладку. – Вот тут.


8 сент. Мерзкий Карл снова пялился на меня из окна. Он был без рубашки. Уверена, штанов на нем тоже не было.


Лайла вопросительно посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

– Понимаю, почему прокурору так понравился этот дневник. – Похоже, Лайла ждала от меня более эмоциональной реакции, но я только спросил: – А что еще ты нашла?

– В августе все было тихо-мирно. А когда начались занятия в школе, она встретила того парня, Эндрю Фишера, на уроке машинописи. Она пишет о своих планах уговорить Энди пригласить ее на школьный бал. Что он и сделал. Затем, ближе к середине сентября, записи становятся все более мрачными. Прочти вот эту.


19 сентября. Припарковалась в переулке вместе с Энди. И когда дело дошло до самого интересного, Мерзкий Карл подошел к машине и заглянул в окно, совсем как Ларч из «Семейки Аддамс» или типа того. Мне хотелось умереть.


– Ну да, все как и говорил прокурор, – заметил я. – Карл застукал их, когда они обжимались в машине.

– Но спустя два дня она начинает писать о том, что с ней происходит нечто очень плохое, но записи зашифрованы.

– Зашифрованы?

– Да. Несколько абзацев написаны с использованием шифра подстановки. Ну ты понимаешь, с использованием цифр вместо букв. – Лайла вытащила из папки стопку страниц из дневника; зашифрованные записи были отмечены зелеными стикерами. – Вот, посмотри.


21 сентября. Сегодня ужасный день. 3,29,20,4,12,16,3,14,11,27,7,4,15,10,7. У меня крыша едет. Все очень, очень плохо.


– Что это значит? – удивился я.

– Я ведь сказала, что это шифр. Может, таким образом Кристал пыталась обезопасить себя. Чтобы приемный отец не отправил ее в частную школу в том случае, если бы нашел дневник.

– Да, но это шифр четырнадцатилетней девочки, – сказал я. – А ты не пробовала подставить вместо цифр буквы?

– То есть ты имеешь в виду: если «А» равно одному, то «Б» равно двум, так? – Лайла закатила глаза и вытащила блокнот, где уже подобрала к цифрам соответствующие буквы. – Я попробовала прямой алфавитный порядок. Я попробовала обратный порядок. Я пробовала двигать буквы, чтобы «А» начиналась с цифры 2, потом с 3 и так далее. Я попыталась сопоставить самую часто встречающуюся цифру с буквой «Е» или «Т», потому что это наиболее употребляемые буквы алфавита. Я искала в ее дневнике ключ к расшифровке. Пусто. Сплошная тарабарщина.

– А Интернет ты не пробовала? Мне казалось, там есть сайты, которые взламывают коды.

– Об этом я тоже подумала, – сказала Лайла. – Кристал не оставляла пробелов между словами. Просто ряд цифр. Нет, ничего похожего я в Интернете не нашла. Существует восемь миллиардов возможных комбинаций букв и цифр.

– Восемь миллиардов? – удивился я. – Блин!

– Вот именно. Возможно, она где-то спрятала ключ или запомнила шаблон соответствия определенной буквы конкретному числу. А иначе я просто не представляю, что там еще может быть. – Лайла разложила странички на столе. – Здесь только семь зашифрованных записей, причем последняя сделана в день убийства. Я выписала их отдельно. – Лайла положила лист со своими записями на страницы дневника.


21 сентября. Сегодня ужасный день. 3,29,20,4,12,16,3,14,11,27,7,4,15,10,7. У меня крыша едет. Все очень, очень плохо.


28 сентября. 30,30,2,3,14,22,29,19,20,4,7,4,15,10,7. Если я не сделаю того, что он хочет, он всем расскажет. Он разрушит мою жизнь.


30 сентября. 31,4,27,30,13,4,15,7,19,14,29,20,16,13,16,10,4,11. Я его ненавижу. Меня тошнит.


8 октября. 30,30,2,3,29,4,27,30,14,29,27,4,15,10,7. Он продолжает мне угрожать. 4,3,25,4,15,29,27,15,27,4,26,21,31,9,30,29,19,14,19,14,29,20,16,20,7,3,29,27.


9 октября. 31,30,14,19,14,30,30,2,27,4,15,27,4,4,3,8,13,4,9,7,19. Он меня заставил. Я хочу себя убить. Я хочу его убить.


17 октября. 31,30,2,9,30,29,19,14,19,5,27,4,9,3,4,17,14,4,3,26,21,19,4,15,29,3,23,12,13,16,26,21,20,20,3,29,26,21,19,4,26,4,19,23,3,4.


29 октября. 5,27,4,7,24,3,14,9,7,19,4,17,14,3,7,29,4,3,20,29,3,31,7,24,3,14,9,7,19,4,17,14,19. Миссис Тейт так сказала. Она сказала: разница в возрасте означает, что его определенно посадят. Сегодня все закончится. Я так счастлива.


– Двадцать девятое октября – день, когда ее убили, – сказала Лайла.

– С чего ты взяла, что она имела в виду Карла?

– Здесь десяток страниц, где она пишет, что Карл извращенец, который пялится на нее из окна, – заявила Лайла. – Он шпионил за ней, когда она занималась сексом с Энди. Вряд ли это простое совпадение, что угрозы начались сразу после того случая.

– Ключ к шифру мог бы все изменить.

– Но ведь есть и другие записи, которые не зашифрованы, – сказала Лайла. – Посмотри на запись от двадцать второго сентября, сделанную на следующий день после того «ужасного дня», когда ее застукали с Энди Фишером.


22 сентября. Если они узнают, мне конец. Они отправят меня в католическую школу. Прощай, чирлидинг; прощай, жизнь.


– Тебе не кажется, что она уж слишком все драматизирует? – спросил я. – Я хочу сказать, что в католических школах ведь тоже есть команда чирлидеров. Разве нет?

Лайла бросила на меня скептический взгляд:

– Нет, ты определенно не понимаешь, как устроены мозги у девочки-подростка. Для нее абсолютно все – конец света. Они эмоциональны на грани суицида. – Лайла замолчала, словно о чем-то задумавшись, а затем продолжила: – Некоторые вещи могут реально казаться концом света.

– А кто такая миссис Тейт? – спросил я, перечитав последнюю запись.

– Ты что, не прочел стенограммы? – В голосе Лайлы слышалось явное раздражение.

– Да вроде бы прочел. Но что-то не припомню никакой миссис Тейт.

– Это школьный психолог. – Лайла выудила из коробки папку со стенограммами и начала быстро пролистывать их в поисках свидетельских показаний миссис Тейт. – Ага, нашла.

Она протянула мне стенограмму, и я начал читать.


Вопрос: В тот день, когда вы встречались с Кристал Хаген, что именно ее беспокоило? О чем она говорила?

Ответ: Она была очень уклончивой. Хотела знать, считается ли оральный секс сексом. Я имею в виду, она хотела знать, является ли изнасилованием принуждение к оральному сексу.

В.: А она сказала, зачем ей это нужно было знать?

О.: Нет. Она не захотела. Твердила, что ее попросила узнать подруга. Такое часто случается в моей практике. Я пыталась ее разговорить. Спросила, не принуждает ли ее кто-нибудь к оральному сексу. Она не ответила. Потом она спросила, является ли насилием, если человек заставляет тебя это делать, угрожая открыть твой секрет.

В.: И что вы ей ответили?

О.: Я сказала, что это может считаться принуждением. А потом она спросила: «А что, если парень старше?»

В.: И каков был ваш ответ?

О.: Как школьный психолог, я прошла специальный тренинг по знанию законов, касающихся подобных вещей. Я сказала ей, что, учитывая ее возраст, если мужчина более чем на два года старше, в принципе не имеет значения, имело место принуждение или нет. Вопрос о согласии также не стоит. Если совершеннолетний мужчина занимается сексом с четырнадцатилетней девушкой, это считается изнасилованием. Я сказала, что, если с ней происходит нечто подобное, она непременно должна признаться или мне, или полиции, или родителям. Сказала, что если с ней произошло нечто подобное, то мужчину ждет тюремное заключение.

В.: И что она вам на это ответила?

О.: Она просто широко улыбнулась. Поблагодарила меня и вышла из моего кабинета.

В.: Вы абсолютно уверены, что разговор имел место двадцать девятого октября прошлого года?

О.: Разговор имел место в тот день, когда убили Кристал. В этом я абсолютно уверена.


Я закрыл стенограмму:

– Значит, Кристал вернулась домой, сделала запись в дневнике, после чего отправилась к Карлу домой, чтобы с ним разобраться. Так, что ли?

– Или она в тот день взяла дневник с собой в школу, – нахмурилась Лайла. – Вроде бы не лишено смысла? Кристал знала, что у нее все козыри на руках. Будет разрушена не ее жизнь, а его.

– Итак, именно в тот день, когда она собиралась положить этому конец, Карл поехал покупать пистолет?

– Может, он тоже планировал положить этому конец? – предположила Лайла. – Может, он с самого начала планировал убить ее?

Я уставился на зашифрованные страницы: содержащаяся там тайная информация словно насмехалась надо мной.

– Жаль, что не удалось подобрать ключ к шифру, – сказал я. – Поверить не могу, что его адвокат ничего не предпринял, чтобы взломать код.

– Нет, он сделал все, что мог. – Лайла достала из папки страницу и протянула мне.

Это была копия письма в министерство обороны. Судя по дате на письме, оно было отправлено за два месяца до начала процесса. Подписано Джоном Петерсоном, адвокатом Карла. В письме Петерсон просил министерство обороны помочь ему найти ключ к шифру дневника.

– Интересно, а он получил ответ из министерства обороны? – спросил я.

– Нет. По крайней мере, я его не нашла, – ответила Лайла. – Здесь нигде не упоминается о том, что записи вообще были расшифрованы.

– По идее, они должны были землю носом рыть, чтобы найти ключ к шифру до начала процесса.

– Если только… – Лайла подняла на меня глаза и пожала плечами.

– Если только – что?

– Если только Карл заранее не знал, что там написано. Быть может, он вовсе не хотел, чтобы записи были расшифрованы, понимая, что это будет последним гвоздем в крышку его гроба.

Глава 18

На следующий день я позвонил Джанет, договорился вечером встретиться с Карлом. Мне хотелось спросить его насчет дневника и шифра. Хотелось узнать, почему не нашлось контраргументов для такой важной части обвинительного заключения. Мне нужно было увидеть его лицо, когда он скажет, знал он или не знал, что имела в виду Кристал Хаген, когда писала в своем дневнике, что «сегодня все закончится». Мне хотелось проверить Карла на вшивость. Но сперва нужно было поговорить с Бертелом Коллинзом. Я несколько раз пытался до него дозвониться, каждый раз оставляя сообщения, но, когда Бертел наконец перезвонил, я уже был на пути в «Хиллвью манор».

– Джо, чем могу быть полезен? – спросил Бертел.

– Спасибо, что перезвонили, мистер Коллинз. Я наткнулся на нечто интересное в материалах процесса и хотел кое-что уточнить у вас.

– Это дела давно минувших дней, но я сделаю все возможное, чтобы ответить на твой вопрос.

– Там был дневник. Дневник Кристал Хаген. Но некоторые записи зашифрованы. Вы помните?

Коллинз замолчал, после чего, понизив голос, мрачно произнес:

– Да, я помню.

– Я нашел письмо в министерство обороны, где мистер Петерсон просит помочь ему найти ключ к шифру. Так чем все это закончилось?

После очередной длинной паузы Коллинз произнес:

– Под письмом стоит подпись Петерсона, но на самом деле письмо написал я. Так сказать, мой вклад в это дело. Тогда, в тысяча девятьсот восьмидесятом, у нас еще не было персональных компьютеров, по крайней мере всех тех средств, что есть сейчас. Поэтому мы прикинули, что в министерстве обороны могут найтись технические возможности подобрать ключ к шифру. Поэтому Петерсон поручил мне связаться с министерством обороны. Я потратил кучу времени, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто откликнется на мою просьбу. И вот после парочки недель безуспешных попыток я нашел парня, который сказал, что посмотрит, чем можно помочь.

– Итак, что случилось? Вы получили от них ответ?

– Нет. У нас события начали развиваться со скоростью света, а иметь дело с министерством обороны было все равно что плавать в желе. Не знаю, нашел ли ты это в деле, но Айверсон потребовал ускоренного рассмотрения дела.

– Ускоренного рассмотрения дела? А что это значит?

– Подсудимый может попросить, чтобы его дело было рассмотрено в суде в течение шестидесяти дней. Как правило, мы этого не делаем, потому что чем дольше длится процесс, тем больше шансов у защиты. Мы раскапываем много нового, у нас остается больше времени на собственное расследование, свидетельские показания становятся менее правдоподобными. У Айверсона не было никаких оснований требовать ускоренного рассмотрения дела, но он это сделал. Я присутствовал при том, как Петерсон уговаривал его отозвать свое требование. Нам необходимо было время для подготовки. Нам нужно было дождаться ответа из министерства обороны. Но Айверсона это не волновало. Помнишь, я говорил тебе, что он совсем не помогал нам с защитой, да? Он вел себя так, словно смотрел телевизор. Именно это я и пытаюсь тебе объяснить.

– А что у вас там вышло с министерством обороны? Почему им не удалось расшифровать записи?

– Наш запрос не был для них в числе приоритетных. Все это случилось еще до твоего рождения, но тогда, в тысяча девятьсот восьмидесятом году, иранцы захватили пятьдесят двух американских заложников. А еще это был год выборов. Все сосредоточились на кризисе с заложниками, и я не мог найти никого, кто согласился бы поговорить со мной или хотя бы перезвонить мне. Письма, которые я им послал, будто провалились в черную дыру. После процесса я позвонил сказать им, что больше нет необходимости работать над дешифровкой. А они и понятия не имели, о какой дешифровке идет речь.

– А прокурор пытался расшифровать дневник?

– Сомневаюсь. Я хочу сказать, чего ради ему это делать? Все свидетельствовало против Айверсона. Прокурору не было нужды расшифровывать записи в дневнике. Он знал: жюри присяжных прочтет там то, что он скажет им прочесть.

Я въехал на парковку «Хиллвью», остановил машину и откинул голову на подголовник. У меня оставался последний вопрос, но я не решался его задать. Где-то в глубине души мне хотелось верить, что Карл не был тем монстром, о котором говорил прокурор. Но я хотел знать правду.

– Мистер Коллинз, по мнению моей подруги, Карл не хотел, чтобы дневник расшифровали. По ее мнению, он знал, что дневник будет свидетельствовать против него.

– Твоя подруга очень проницательна, – задумчиво произнес Коллинз. – Тридцать лет назад у нас возник аналогичный вопрос. Думаю, Джон Петерсон придерживался того же мнения, что и твоя подруга. Похоже, Джон не особо жаждал, чтобы я нашел ключ к шифру, вот потому-то и дал мне это задание. В то время я был самым незначительным клерком в их конторе. Полагаю, Джон хотел задокументировать факт, что мы попытались, но на самом деле не хотел получить результаты, потому что… ну… – Коллинз тяжело вздохнул. – По правде говоря, иногда очень трудно самоотверженно защищать человека, который, как вы знаете, убил свою жертву.

– А вы когда-нибудь спрашивали Карла о ключе к шифру?

– Конечно. Как я уже говорил, Джон пытался убедить Карла отозвать прошение об ускоренном судопроизводстве, поскольку после дешифровки дневника мы смогли бы получить веские доказательства в пользу ответчика.

– А что сказал Карл?

– Это невозможно объяснить. Большинство парней, которые виновны, идут на сделку о признании вины. Но он отказался от второй степени. Ну и еще одно. Большинство парней, которые действительно невиновны, будут стараться оттягивать процесс, чтобы дать возможность лучше подготовить их дело. Но Карл потребовал ускоренного процесса. Мы пытались расшифровать записи, но у нас было такое чувство, будто Карл работает против нас. Должен сказать тебе, Джо, по-моему, Карл Айверсон хотел, чтобы его посадили в тюрьму.

Глава 19

Я направился к Карлу и сел в шезлонг возле него, его скользнувший по мне взгляд был единственным свидетельством того, что он в курсе моего появления. Секунду спустя он нарушил молчание:

– Чудесный день.

– Да, так и есть. – Я не решался приступить к интервью, поскольку не собирался начать с того, на чем мы остановились в прошлый раз, когда говорили о днях его призыва на военную службу. Нет, мне не терпелось узнать, почему он стремился ускорить судебный процесс и почему не был заинтересован в расшифровке дневниковых записей. Но я опасался, что выбранный предмет разговора испортит Карлу остаток дня, поэтому я сперва попытался ненавязчиво втянуть его в разговор.

– Сегодня я разговаривал с Бертелом Коллинзом, – произнес я.

– С кем?

– С Бертелом Коллинзом. Он был одним из ваших адвокатов.

– Моим адвокатом был Джон Петерсон, – возразил Карл. – И он давным-давно умер. По крайней мере, я так слышал.

– Коллинз работал помощником адвоката по вашему делу.

Карл на секунду задумался, явно пытаясь вспомнить Коллинза, после чего сказал:

– Похоже, припоминаю какого-то мальчонку, который сидел в конторе. Но это было очень давно. Он что, стал адвокатом?

– Он теперь главный общественный защитник Миннеаполиса, – ответил я.

– Что ж, очень рад за него. А с какой стати ты разговаривал с мистером Коллинзом?

– Пытался понять, что означали зашифрованные записи в дневнике Кристал Хаген.

Карл продолжал смотреть на балкон дома напротив. Похоже, в его душе ничего не всколыхнула затронутая мной тема дневника. Он встретил мои слова так равнодушно, будто я просто рыгнул.

– Итак, – задумчиво произнес Карл, – значит, ты у нас теперь заделался детективом, да?

– Нет. Но я люблю хорошие головоломки. А эта, похоже, реально не для среднего ума.

– Ты хочешь разгадать головоломку? Тогда посмотри на те фото.

Разговор явно начинал принимать нежелательное направление.

– Я видел фото. – У меня в памяти тотчас же всплыли жуткие картины обезображенного трупа Кристал Хаген. – Меня чуть не стошнило. И у меня нет ни малейшего желания смотреть на них еще раз.

– Ох… нет. Не эти фото. – Впервые за все время нашего разговора Карл повернулся ко мне; его лицо заливала смертельная бледность. – Я сожалею, что тебе пришлось увидеть эти фото. – Похоже, представленные на процессе фотографии навсегда врезались в память Карла, черты его лица исказились под тяжестью воспоминаний тридцатилетней давности. – Эти фото были ужасными. Никто не должен на такое смотреть. Нет, я имею в виду фотографии пожара, сделанные до приезда полиции. Ты их видел?

– Нет. А что с ними не так?

– В детстве ты когда-нибудь читал журнал «Хайлайтс»?

– «Хайлайтс»?

– Да, этот журнал всегда лежал в кабинетах дантистов и в приемных у докторов. Короче, журнал для детей.

– Нет, никогда такого не видел.

Карл улыбнулся и кивнул:

– Так вот, там есть такие картинки. Две картинки, которые на первый взгляд кажутся одинаковыми, но все же незначительно различаются. Задача состоит в том, чтобы найти эти отличия.

– Ну да, – кивнул я. – Я делал нечто подобное в начальной школе.

– Если ты любишь разгадывать головоломки и ребусы, найди фотографии, которые были сделаны до и после того, как приехали пожарные, и взгляни на них. Сыграй в эту игру. Попробуй обнаружить несоответствие. Его очень трудно заметить. У меня ушли годы на то, чтобы обнаружить нелогичность. Однако повторяю еще раз: у меня не было того преимущества, которое будет у тебя. Я дам тебе подсказку. То, что ты ищешь, возможно, смотрит прямо на тебя.

– У вас в тюрьме были эти снимки, да?

– Мой адвокат прислал мне копии большей части материалов по делу. После приговора у меня была уйма времени, чтобы прочесть их.

– Но почему вы не проявляли особого интереса к вашему делу до того, как вас осудили? – поинтересовался я.

Карл посмотрел на меня, словно рассматривал сложный шахматный ход. Возможно, он уже понял, куда я клоню, ведь мой подход не отличался особой тонкостью.

– Что ты имеешь в виду?

– Коллинз сказал, что вы потребовали ускоренного рассмотрения дела.

После некоторого раздумья Карл произнес:

– Все верно.

– Но почему?

– Длинная история.

– Коллинз сказал, что им нужно было больше времени, но вам не терпелось поскорее начать процесс.

– Чистая правда.

– Он думает, вы стремились попасть в тюрьму. – Карл не ответил, снова уставившись в окно, а я продолжил его дожимать: – Я хочу знать, почему вы отказались бороться за свободу.

После некоторой заминки Карл ответил:

– Я думал, это поможет избавиться от кошмарного сна.

Ну вот, уже теплее, подумал я и переспросил:

– Кошмарного сна?

Карл задержал дыхание и тяжело сглотнул. Затем произнес низким спокойным голосом, голосом, казалось, идущим из глубины души:

– Я делал такие вещи… вещи, с которыми со временем надеялся примириться… но не вышло.

– Это ваше предсмертное признание. – Я попытался проникнуть в мысли Карла в надежде смазать рельсы, приближающие его к катарсису. – Вот потому-то вы и рассказываете мне историю вашей жизни. Снять груз с души. – Я увидел в его глазах готовность капитулировать, желание рассказать мне свою историю. Мне хотелось наорать на Карла, требуя признания, однако, чтобы его не вспугнуть, я прошептал: – Я вас выслушаю. И не буду вас осуждать. Обещаю.

– Приехал сюда для отпущения грехов, да? – едва слышно произнес Карл.

– Кто я такой, чтобы отпускать вам грехи? Но если вы расскажете мне правду, вам, быть может, станет легче. Говорят, исповедь очищает душу.

– Значит, говорят, да? – Карл повернулся ко мне. – А ты сам-то согласен с теми, кто так говорит?

– Конечно. Мне кажется, если вас что-то тревожит… то самое лучшее с кем-нибудь поделиться.

– Так ты считаешь, что нам стоит попытаться? Проверить твою идею на практике, так?

– Думаю, стоит, – ответил я.

– Тогда расскажи о своем дедушке.

Я вдруг почувствовал тупой удар в грудь, который меня оглушил, и поспешно отвернулся от Карла, пытаясь собраться с мыслями.

– А что именно вы хотите узнать о моем дедушке?

Карл наклонился ко мне поближе и произнес все тем же тихим, спокойным голосом:

– В твой первый приезд сюда я упомянул твоего деда. Мимоходом спросил, как он умер. И ты оцепенел. Тебя явно что-то гложет. По твоим глазам вижу. Расскажи, что с ним случилось.

– Он умер, когда мне было одиннадцать. Вот и все.

Карл очень долго молчал, дав мне возможность сполна почувствовать всю тяжесть бремени собственного лицемерия, потом вздохнул и пожал плечами:

– Я понимаю. Всего лишь проект для колледжа.

Внезапно у меня в голове зазвучал тревожный голос; подпитываемый чувством вины, голос этот нашептывал мне, уговаривая открыть Карлу свой секрет. Почему бы не рассказать ему правду, твердил этот голос, ведь через несколько недель Карл унесет твою тайну с собой в могилу. И кроме того, это будет честная плата за признание, которое он уже почти готов сделать. Но затем другой голос, более спокойный и рассудительный, сказал, что честность здесь ни при чем и я вовсе не потому собирался открыть Карлу свою тайну. Я хотел ему рассказать.

Карл перевел глаза на свои руки и тихо добавил:

– Ты не обязан мне ничего рассказывать. Это не входило в наш уговор…

– Я видел, как умирает мой дедушка. – Слова, сбежав из головы, сами слетели у меня с языка, прежде чем я успел захлопнуть рот. Карл, не ожидавший, что я прерву его своим признанием, посмотрел на меня с неприкрытым удивлением.

Ну а я, подобно человеку, решившему прыгнуть в воду с отвесной скалы, уже не мог повернуть время вспять, остановив безумный порыв смелости или безрассудства. И теперь уже я, совсем как Карл много раз до того, уставился в окно, собирая по крупицам воспоминания. А когда в голове окончательно прояснилось, я сказал:

– Я никому этого не говорил. Но дедушка умер из-за меня.

Глава 20

Больше всего мне запомнились руки дедушки Билла, мощные бульдожьи лапы с короткими пальцами толщиной с зажимную гайку, проворно разбиравшие небольшие двигатели, починкой которых он занимался. Помню, как он держал меня маленького за руку, и это дарило мне ощущение, что все будет хорошо. Помню, с каким абсолютным терпением он шел по жизни, уделяя максимум внимания любой стоящей перед ним задаче, даже когда нужно было всего-навсего протереть очки или, наоборот, помочь моей маме пережить очередной трудный день. В моих ранних воспоминаниях он всегда был рядом с ней, его шепот заглушал ее крики, его рука, лежащая у нее на плече, помогала усмирить любую бурю. Мама всегда страдала биполярным расстройством, а это совсем не та болезнь, которую можно случайно подцепить, точно грипп, но пока мой дедушка Билл был жив, волны ее настроения никогда не превращались в пенистые валы.

Дедушка частенько рассказывал мне истории о том, как он ловил сомов и судаков на реке Миннесота, неподалеку от города Манкейто, где он вырос, и я всегда мечтал в один прекрасный день поехать с дедушкой на рыбалку. И вот, когда мне уже было одиннадцать лет, этот день наконец наступил. Дедушка одолжил у друга лодку, и мы, отчалив от пристани в Джадсоне, поплыли вниз по реке, с ее медленным, но сильным течением, запланировав закончить наше путешествие еще до захода солнца в парке Манкейто.

В ту весну река вышла из берегов из-за талых вод, но уже к июлю, когда мы отправились на рыбалку, вода ушла. Наводнение оставило за собой усеявшие дно реки тополя, которые торчали кверху, их ветви пронизывали поверхность воды, словно скелетообразные пальцы. Дедушка Билл переключил мотор нашей маленькой рыбацкой лодки на холостой ход, чтобы мы могли при необходимости маневрировать вокруг деревьев. Время от времени я слышал, как дерево скребет по алюминию: это спрятавшаяся под поверхностью ветка царапала обшивку лодки. Я поначалу пугался, но дедушка Билл вел себя так, будто это просто листва вокруг нас шелестит от дуновения легкого ветерка. И я сразу почувствовал себя в безопасности.

Свою первую рыбу я поймал за первый же час рыбалки. Я сиял так, будто наступило Рождество. Прежде мне еще ни разу не доводилось рыбачить, и я был счастлив видеть, как на моей удочке бьется рыба, как она поднимается в воздух и дергается из стороны в сторону. Я стал рыбаком. День шел своим чередом под ясным голубым небом: дедушка поймал немного рыбы, я поймал намного больше. Думаю, он какое-то время просто ловил без наживки, чтобы дать мне возможность вырваться вперед.

К полудню у нас уже был приличный улов. Дедушка велел мне бросить якорь, чтобы можно было оставить лески в воде и спокойно съесть ланч. Якорь, который был прикреплен к носу лодки, где я сидел, протащившись по дну, наконец зацепился, и лодка остановилась прямо на середине реки. Мы вымыли руки водой из фляжки, и дедушка Билл достал из пластикового пакета сэндвичи с ветчиной и сыром. Мы ели лучшие сэндвичи, какие мне только доводилось пробовать, запивая их холодным рутбиром. Роскошный ланч, который мы ели на середине реки в разгар идеального дня.

Закончив есть, дедушка тщательно свернул пакет из-под бутербродов и аккуратно положил в пакет, который стал теперь мешком для мусора. Допив свой рутбир, он так же аккуратно сунул пустую бутылку в пластиковый мешок. Затем он протянул мешок мне, чтобы я последовал его примеру. «Всегда держи лодку в чистоте, – сказал он. – Не разбрасывай кругом мусор и не оставляй ящик для рыболовной снасти открытым». Я слушал его вполуха, попивая рутбир.

Когда я осушил свою бутылку, дедушка Билл велел мне поднять якорь – это еще одна вещь, которой я никогда раньше не делал. Дедушка занялся мотором, подкачивая маленькой грушей бензин, чтобы завести мотор. Он не увидел, что я положил пустую бутылку на дно лодки. Выброшу позже, сказал я себе. Я схватил нейлоновый трос, привязанный к якорю, и начал тянуть. Якорь не поддавался. Тогда я потянул сильнее и почувствовал, как лодка медленно поворачивается против течения, а якорь так и не двигается с места. Лодка имела плоский форштевень, поэтому я уперся в него ногами и тянул за трос, перебирая его руками, подтягивая лодку к якорю до тех пор, пока она не остановилась. Дедушка Билл, наблюдая за моей борьбой с якорем, советовал тянуть влево и вправо, чтобы освободить якорь, но он упорно отказывался подниматься.

Я услышал, как за моей спиной дедушка Билл заерзал на сиденье. И почувствовал, как лодка начинает раскачиваться. Оглянувшись, я увидел, что дедушка пробирается на нос лодки, чтобы помочь мне. Перешагивая через разделяющую нас банку, он наступил на валявшуюся на дне лодки пустую бутылку. У него подвернулась лодыжка, ногу повело в сторону. Он опрокинулся и упал на спину, врезавшись бедром в борт лодки и беспомощно взмахнув руками. Верхняя часть его тела как-то неестественно вывернулась, он полетел лицом в воду. Меня обдало фонтаном брызг, и река поглотила моего дедушку.

Я отчаянно звал дедушку, но он исчез в мутной воде. Я успел крикнуть два раза, когда дедушка вынырнул на поверхность и попытался ухватиться за борт лодки, но не дотянулся буквально на ширину одного пенни. Вторая попытка тоже не удалась. И тут течение подхватило его и отнесло от лодки, а я сидел и держался за трос от якоря, не понимая своей дурацкой башкой, что если бы я отпустил трос, то лодка проплыла бы вниз по течению рядом с дедушкой по крайней мере футов двадцать или около того. Но к тому моменту, как он справился с течением, до лодки уже было не дотянуться, даже если бы я и отпустил трос.

Я кричал, и молился, и уговаривал его плыть. Но все произошло так быстро.

А потом дела приняли совсем плохой оборот. Дедушка Билл начал судорожно дергаться, молотить руками, хвататься за воду, его нога намертво застряла в чем-то скрытом под водой. Уже позже шериф скажет моей маме, что дедушкин ботинок зацепился за ветку поваленного тополя прямо под поверхностью воды.

Я смотрел, как дедушка отчаянно старается держать лицо над водой, а течение утаскивает его вниз. Дедушка не застегнул на молнию спасательный жилет. Жилет слез на верхнюю часть рук, и они поднялись над головой, словно пытаясь вытащить из воды плечи и торс, но мешал застрявший ботинок. И только тогда меня осенило, что нужно ослабить трос. Я отпустил его и принялся грести рукой, пока трос окончательно не натянулся в тридцати футах выше по течению от дедушки. Я видел, как он пытается содрать с себя спасательный жилет. Но не мог сдвинуться с места. И уже не мог соображать. Я просто стоял в лодке, и смотрел, и кричал до тех пор, пока дедушка не перестал сопротивляться и течение не закружило его обмякшее тело.

Я рассказывал Карлу свою историю, давясь слезами и периодически останавливаясь перевести дух. А закончив, обнаружил, что Карл положил руку мне на плечо, чтобы успокоить. И к своему удивлению, я не стал стряхивать его руку.

– Знаешь, тут не было твоей вины, – сказал Карл.

– Ничего я не знаю, – ответил я. – Это та самая большая ложь, которой я успокаиваю себя последние десять лет. Я мог положить бутылку в мешок для мусора, мог отпустить трос, когда дедушка упал в воду. У меня ведь был нож в ящике со снастью. Я мог перерезать трос и спасти дедушку. Можете мне поверить, я прокручивал это в голове миллион раз. Я мог много всего сделать по-другому. Но я не сделал вообще ничего.

– Ты был всего лишь ребенком, – произнес Карл.

– Я мог его спасти, – возразил я. – У меня был выбор: попытаться что-то предпринять или просто наблюдать. И я выбрал второе. Со всеми вытекающими последствиями.

– Но…

– Я не желаю больше говорить на эту тему, – оборвал я Карла.

Джанет похлопала меня по плечу, я резко обернулся.

– Прости, Джо, – сказала она. – Но часы приема посетителей закончились.

Я взглянул на часы на стене и обнаружил, что уже десять минут девятого. Оказывается, я проговорил все время, отпущенное мне на посещение, и теперь чувствовал себя опустошенным. У меня путались мысли, сорванные с привязи Карлом Айверсоном воспоминания о том страшном дне, вырвавшись на свободу, кружились и вертелись в голове. Я чувствовал себя обманутым, потому что мы так и не поговорили о самом Карле. И в то же время я испытал огромное облегчение, открыв свой секрет другому человеку.

Я встал и извинился перед Джанет за то, что так сильно задержался. Кивнул Карлу и, не сказав «до свидания», направился к выходу. На пороге комнаты отдыха я остановился, чтобы оглянуться на Карла. Он сидел неподвижно, его лицо отражалось в темном стекле. Карл прикрыл глаза, словно от невыносимой боли, и у меня невольно возник вопрос: был это очередной приступ болезни или нечто совсем другое?

Глава 21

Чтобы немного успокоиться, по дороге домой я слушал через свои раздолбанные динамики классический рок. И подпевал звездам одного хита до тех пор, пока мне не удалось отогнать от себя черные мысли прочь и сосредоточиться на головоломке, которую подкинул Карл. Сама идея разгадать эту головоломку, несомненно, интриговала, но, положа руку на сердце, меня куда больше вдохновляла мысль, что это весьма удобный предлог провести время с Лайлой. Вернувшись домой, я порылся в коробке и нашел две папки с фотографиями горящего сарая. Затем я потратил два часа, чтобы удостовериться, что это те самые фотографии, после чего, сунув папки под мышку, направился к двери квартиры Лайлы.

– Ты любишь игры? – спросил я Лайлу.

– Смотря какие, – ответила она. – А что у тебя на уме?

Ее ответ застал меня врасплох. На секунду-другую мне показалось, будто я увидел у нее на губах кокетливую улыбку. И я сразу забыл, зачем пришел. Просто улыбнулся в ответ и, пересилив себя, произнес:

– Я тут принес кое-какие фотографии.

Лайла немного опешила, но затем кивком головы пригласила меня подойти к обеденному столу.

– Большинство парней приносят цветы, – сказала она.

– Я не отношусь к большинству, – ответил я. – Я особенный.

– Кто бы спорил, – согласилась Лайла.

Я выложил на стол две подборки фотографий, всего семь штук. На трех фотографиях из первой подборки было заснято бушующее пламя еще до прибытия пожарных. Фотографии были плохо центрированы, свет никуда не годился, а одно фото оказалось вообще не в фокусе. Фотографии из второго набора оказались более профессиональными. На первом фото были запечатлены пожарные, вытаскивающие из машины шланг, на заднем плане – полыхающий сарай. На втором фото – струя воды, направленная на сарай. Еще на двух, с двух разных ракурсов, – пожарные, заливающие огонь водой. Одну из этих фотографий я уже видел в газете из хранилища библиотеки.

– Итак, в чем прикол? – поинтересовалась Лайла.

– Вот эти фото… – я показал на первые три снимка, – были приложены к показаниям свидетеля по имени Оскар Рейд. Он жил в доме через дорогу от Карла и Локвудов. Рейд увидел пламя и вызвал «911». И пока ждал пожарную машину, схватил свой старенький кодак и отщелкал несколько снимков.

– Вместо того, чтобы – ну я не знаю – схватить шланг с водой?

– Он сказал детективу, что надеялся продать фотографию в газету.

– Настоящий гуманист, – заметила Лайла, после чего показала на четыре других фото: – Ну а эти?

– Эти были сделаны профессиональным фотографом из газеты Олденом Кейном. Он услышал о пожарной тревоге и примчался сделать несколько снимков.

– Ладно, – кивнула Лайла. – Так что нужно искать?

– Помнишь, в начальной школе учителя показывали нам картинки, которые выглядели совершенно одинаково, но имели ряд отличий? И ты должна была эти отличия найти.

– Это что, игра такая? – удивилась Лайла.

– Вот именно. – Я разложил фотографии в ряд. – Ты что-нибудь видишь?

Мы внимательно изучили фотографии. На более ранних снимках языки пламени вырываются из окна сарая, выходящего в переулок и смотрящего в окно дома напротив, где находился фотограф. Крыша сарая оставалась нетронутой, плотные клубы черного дыма выбивались из пустот там, где на стенах лежали толстые балки. На фотографиях, сделанных чуть позднее, огненный столб уже тянется к небу, точно смерч, из дыры в крыше. Прибывшие пожарные еще только начинают заливать пламя водой. Похоже, Кейн снимал примерно с той же точки, что и Рейд, поскольку ракурсы и задний план на обеих фотографиях совпадают.

– Не вижу никакой разницы, – сказал я. – Разве что пожарные все время перемещаются.

– Я тоже, – согласилась Лайла.

– Карл велел искать то, что совпадает на обоих снимках. Поэтому не смотри на пламя, так как оно меняется по мере увеличения площади пожара.

Мы вгляделись в снимки более внимательно, изучив задний план на предмет различий. Если не считать усиления яркости света от разгорающегося огня, дом Карла на обеих фотографиях выглядел совершенно одинаково. Потом я посмотрел на дом Локвудов на снимках, сделанных Рейдом: стандартный двухэтажный дом рабочего человека, с маленьким задним крыльцом, с тремя окнами в ряд на втором этаже, с окнами по обе стороны задней двери. Я вгляделся в дом Локвудов на фотографиях Кейна. И опять же фотографии были светлее из-за яркого пламени, но в остальном все то же самое. Я переводил взгляд с одной фотографии на другую, невольно задаваясь вопросом, а не решил ли Карл надо мной подшутить.

И тут Лайла увидела это. Она взяла со стола две фотографии: одну – сделанную Рейдом, а другую – Кейном – и внимательно их изучила.

– Вон там, – сказала она. – В окне справа от задней двери Локвудов.

Я забрал у нее фотографии и напряженно всмотрелся в окно, переводя взгляд с одной фотографии на другую, пока не увидел то, что заметила Лайла. Окно справа от задней двери Локвудов полностью закрывали горизонтальные жалюзи. На фотографии Рейда жалюзи спускались до нижнего края окна. А на фотографии, сделанной чуть позже Кейном, жалюзи были подняты на несколько дюймов. Я поднес снимок к глазам и увидел нечто, похожее на очертание головы, а возможно, и лица человека, вглядывающегося в щелку.

– Какого черта?! – воскликнул я. – А это что еще за хрен?

– Хороший вопрос, – сказала Лайла. – Похоже, кто-то подглядывает в щелку у нижнего края окна.

– Значит, в доме кто-то был? – удивился я. – Наблюдал за пожаром?

– Мне именно это и кажется.

– Но кто?

Я увидел, как Лайла усиленно роется в памяти, пытаясь воскресить свидетельские показания Локвудов.

– Есть ограниченное число возможностей. Можно по пальцам пересчитать.

– Скорее по пальцам трудовика, – заметил я.

– По пальцам трудовика? – озадаченно переспросила Лайла.

– Ну, ты… понимаешь… у трудовиков всегда не хватает каких-то пальцев… так что вариантов раз, два и обчелся! – Я натужно ухмыльнулся.

Лайла выразительно закатила глаза и вернулась к разбору свидетельских показаний:

– Дуглас Локвуд, отчим Кристал, сказал, что в тот вечер они с сыном были в их салоне по продаже автомобилей. Дуглас занимался бумагами, а Дэнни – сервисным обслуживанием машины. Дуглас сказал, что они вернулись домой уже тогда, когда пожар был потушен.

Я поспешил добавить запомнившуюся мне информацию:

– А мама Кристал работала в вечернюю смену в кафе «У Дилларда».

– Все верно, – кивнула Лайла. – Это подтвердил ее босс Вуди.

– Ее босс Вуди? Ты все это выдумала.

– Нет, посмотрела в материалах дела, – улыбнулась Лайла.

– Остается только ее парень. Как там его звали?

– Эндрю Фишер. Он показал, что после школы завез Кристал домой, проехал по их переулку, высадил ее и уехал.

– Ну и что мы имеем? – спросил я.

На секунду задумавшись, Лайла принялась загибать пальцы:

– Что ж, я вижу четыре возможности. Первая: на самом деле никто не подсматривает из окна, но я привыкла верить своим глазам, так что этот вариант отпадает.

– Я тоже вижу соглядатая, – подтвердил я.

– Вторая: это Карл Айверсон.

– Чего ради Айверсону убивать ее в своем доме, а потом смотреть на пожар из дома Локвудов?

– Я же не говорила, что имеется большая вероятность. Нет, я рассматриваю просто как вариант. Вполне возможно, что Айверсон отправился в дом Локвудов после того, как поджег сарай. Может, он знал о дневнике и хотел его найти. Но, с другой стороны, какой смысл сперва поджигать сарай, а потом искать дневник?

– Абсолютно никакого, – согласился я.

– Третья: есть некий таинственный человек, о котором полиция даже не знает. Кто-то такой, чьего имени нет в материалах дела.

– Ну а четвертая?

– И наконец, четвертая: кто-то солгал полиции.

– Кто-то… вроде Энди Фишера?

– Это всего лишь одна из возможностей. – Лайла выразительно вздохнула.

Судя по всему, Лайла отчаянно цеплялась за версию о том, что Кристал Хаген убил именно Карл Айверсон, но в то же время я заметил, что она уже примеряется к новому варианту, не исключая возможность, что тридцать лет назад была совершена чудовищная ошибка. Мы немножко помолчали, толком не зная, какие выводы сделать из нашего открытия. Никто из нас не упомянул, что внезапно почувствовал, как земля пульсирует и дрожит под ногами. Мы оба словно увидели в плотине трещину, начинающую принимать реальные очертания, хотя ни Лайла, ни я сам так до конца и не поняли последствий этого события. Но ничего, пройдет совсем немного времени, и края трещины разойдутся, выпустив наружу бурлящий поток.

Глава 22

К тому времени, как я набрался мужества снова приехать в «Хиллвью», я уже успел полностью оправиться от психологического шока, испытанного после исповеди об обстоятельствах смерти моего дедушки. Более того, загадка, таившаяся в фотографиях с места пожара, в каком-то смысле дала мне новый прилив сил. Карл был моим должником. Настала его очередь исповедоваться, по крайней мере мне так казалось. Я растравил душу, рассказав ему свою историю, и теперь он должен был ответить на целый ряд серьезных вопросов.

Карл выглядел поздоровевшим, я еще никогда его таким не видел. Он сменил унылый синий халат на красную фланелевую рубашку, а его впалые щеки были свежевыбриты. Он улыбнулся мне холодноватой улыбкой типа той, что парни обычно надевают на лицо, случайно встретившись на вечеринке с бывшей подружкой. Полагаю, он знал, к чему идет дело. Настала его очередь исповедоваться. Мне уже было пора представить промежуточный вариант своей работы: написать о поворотном моменте в жизни Карла и через неделю отдать эту главу профессору. Короче, настало время раскопать старые могилы, и Карл это знал.

– Привет, Джо. – Махнув рукой в сторону стоявшего рядом кресла, Карл ткнул пальцем в окно. – Ты только посмотри на это.

Я обвел взглядом балконы дома напротив, но никаких изменений не обнаружил.

– Ну и что?

– Снег, – сказал Карл. – Снег идет.

По дороге сюда я заметил редкие снежинки, но не обратил на это особого внимания, разве что невольно задался вопросом, переживет ли мой старенький автомобиль еще одну зиму в Миннесоте. Кузов моего автомобиля уже настолько прохудился, что ковровое покрытие багажника промокало насквозь после каждого дождя, отчего в салоне стоял затхлый запах прокисшего белья. Но, к счастью для меня, снегопад был еще недостаточно сильный, чтобы промочить багажник.

– Вы радуетесь первому снегу? – спросил я.

– Я тридцать лет провел в тюрьме, причем бо́льшую часть времени в одиночной камере. Мне не часто доводилось видеть снегопад. Я люблю снег. – Он проводил глазами кружившиеся за окном одинокие снежинки. Ветер подхватывал их, поднимая ввысь, а они снова падали, исчезая в траве. В результате именно Карл начал разговор на волновавшую меня тему. – Сегодня утром заезжал Вирджил. Сказал, что вы с ним серьезно поговорили.

– Да, поговорили.

– И что тебе сообщил Вирджил?

Я вытащил из рюкзака маленький рекордер и положил на ручку кресла, чтобы он мог записать голос Карла.

– Он утверждает, что вы невиновны. Что вы не убивали Кристал Хаген.

Карл секунду-другую взвешивал в уме это заявление, затем спросил:

– Ну а ты ему веришь?

– Я изучил материалы вашего судебного процесса. Прочел стенограмму суда и дневник Кристал Хаген.

– Понимаю, – проронил Карл; отвернувшись от окна, он принялся изучать выцветший ковер на полу перед ним. – А Вирджил объяснил тебе, почему он так искренне верит в мою невиновность?

– Он рассказал мне о том, как вы спасли ему жизнь во Вьетнаме. Сказал, что вы, не раздумывая, ринулись под град вражеских пуль и закрыли его своим телом. Сказал, что вы оставались там, пока вьетконговцев не отбросили назад.

– Тебе непременно понравится наш Вирджил.

– С чего вы взяли? – спросил я.

– Из-за того случая на войне он будет до конца держаться за эту свою святую уверенность в моей невиновности, хотя он все неправильно понял.

– Значит, вы не спасли ему жизнь?

– Нет, полагаю, что я действительно спас ему жизнь, но отнюдь не потому, что занял эту позицию.

– Ничего не понимаю.

При воспоминании о том дне во Вьетнаме улыбка Карла стала чуть более грустной.

– В то время я был католиком. И считал самоубийство грехом. Смертным грехом, который не прощается. Священник говорил, что если ты убьешь себя, то прямиком отправишься в ад. А еще в Библии сказано, что нет более святой жертвы, чем отдать жизнь за брата. А Вирджил был моим братом.

– Значит, когда в тот день вы увидели, что Вирджил упал…

– Я понял, что это мой шанс. Я заслоню Вирджила своей грудью и получу пулю, которая предназначалась ему. Вроде как одним махом убью двух зайцев. Спасу жизнь Вирджилу и одновременно покончу со своей.

– Но ваш план не сработал, да?

– Что самое поганое в этом деле. Я не получил пулю в голову, а был, наоборот, награжден «Пурпурным сердцем» и Серебряной звездой. Все считали меня храбрецом. А я просто искал смерти. Вот и выходит, что вера Вирджила в мою невиновность и его преданность основаны на лжи.

– Значит, единственный человек, который считает вас невиновным, ошибается? – спросил я, незаметно переводя разговор в нужное мне русло.

Легкий снежок за окном незаметно перешел в реальный снегопад – хоть снеговика лепи, – крупные влажные хлопья снега размером с зерна воздушной кукурузы кружились в воздухе. Я задал вопрос, который хотел задать, но ответом мне было молчание. Поэтому я смотрел на снег, решив помолчать, чтобы дать Карлу достаточно времени думать свою думу и найти ответ на мой вопрос.

– Ты спрашиваешь меня, действительно ли я убил Кристал Хаген, – наконец произнес он.

– Я спрашиваю, действительно ли вы ее убили, или умертвили, или как-то еще оборвали ее жизнь. Да, именно это я и спрашиваю.

Мне было слышно, как тикали часы где-то за моей спиной, отсчитывая секунды, пока тянулось молчание.

– Нет, – почти шепотом произнес Карл. – Я не убивал ее.

Я даже сник от разочарования:

– В тот день, когда мы познакомились, в тот день, когда вы навешали мне лапши на уши о том, что нужно быть откровенным, вы сказали, что и убивали, и совершали предумышленные убийства. Помните? Вы сказали, что убивать людей совсем не то, что совершать предумышленные убийства, а вы делали и то и другое. Я считал, что это ваше предсмертное заявление, ваш шанс очистить совесть. А теперь вы утверждаете, что в любом случае не причастны к смерти Кристал Хаген, так, что ли?

– Я и не жду, что ты поверишь. Черт, мне никто не верил, даже мой собственный адвокат!

– Карл, я читал материалы дела. Я читал дневник. В тот день вы купили ствол. Она называла вас извращенцем, потому что вы вечно подглядывали за ней.

– Джо, я отлично знаю все доказательства. – Карл сохранял спокойствие горного ледника. – Я знаю, что было использовано против меня в суде. Я каждый день вот уже тридцать лет воскрешаю в памяти прошлое, но это не меняет того факта, что я не убивал Кристал Хаген. У меня нет возможности доказать это тебе или кому бы то ни было. И я даже не буду пытаться. Я собираюсь рассказать тебе правду. Можешь верить, можешь не верить. Мне все равно.

– А как насчет той другой истории, произошедшей во Вьетнаме? – спросил я.

Карл посмотрел на меня с легким удивлением, а затем, словно желая разоблачить мой блеф, произнес:

– Какую историю ты хочешь услышать?

– Вирджил сказал, что это ваша история и рассказать ее можете только вы. Говорит, она доказывает, что вы не убивали Кристал Хаген.

Карл откинулся на спинку кресла-каталки. Поднес слегка дрожащие пальцы к губам. Выходит, все-таки была и другая история. Теперь я это окончательно понял, а значит, нужно было дожимать Карла.

– Карл, вы обещали мне говорить правду, и только правду. Поэтому вы должны рассказать вашу историю от начала до конца. Я хочу все знать.

Карл снова устремил отсутствующий взгляд куда-то вдаль, мимо снежной пелены за окном, мимо балконов дома напротив.

– Я расскажу тебе о Вьетнаме, – сказал он. – А ты уж сам решишь, доказывает это что-то или нет. Но я клянусь, что все это чистая правда.

Следующие несколько часов я не говорил и почти не дышал. Я слушал, как Карл Айверсон ворошит воспоминания, возвращаясь обратно во Вьетнам. Когда он закончил, я встал, пожал ему руку и поблагодарил. После чего вернулся домой и написал ту часть истории жизни Карла Айверсона, которая стала поворотным моментом в его судьбе.

Глава 23

Джо Талберт

Английский, 317

Биография: Поворотный момент


23 сентября 1967 года рядовой первого класса Карл Айверсон впервые в жизни ступил на чужую землю, высадившись в Дананге, Республика Вьетнам, из военно-транспортного самолета «Локхид С-141». Во временном бараке, где размещались прибывшие на замену воинские подразделения, Айверсон познакомился с еще одним ГНБ – гребаным новобранцем – Вирджилом Греем из города Бодетт, штат Миннесота. Учитывая, что Карл приехал из Южного Сент-Пола, они считались практически соседями, хотя, чтобы добраться из Бодетта в Южный Сент-Пол, нужно было проделать путь, эквивалентный по времени поездке через шесть штатов Восточного побережья. Можно было считать большой удачей, что их зачислили в один взвод и отправили на один опорный пункт, расположенный на голом, как задница бабуина, пыльном холме на северо-западной оконечности долины Куешон.

Командир отделения Карла, старший сержант Гиббс, плюгавый матерщинник, под маской жестокости скрывал серьезные психологические травмы. Он презирал как офицеров, так и рядовых, критиковал приказы, а с ГНБ обращался как с чумными крысами. Но настоящие зверства он приберегал для вьетнамцев – гуков. В мире Гиббса гуки были источником всех бед, и Гиббса жутко злила половинчатая позиция старших офицеров относительно их уничтожения.

Когда Карл с Вирджилом прибыли в свой новый дом, Гиббс отвел их в сторонку и объяснил, что война президента Джонсона на изнурение противника означала, что «мы должны убить больше гуков, чем они убьют наших». Это была стратегия, основанная на числе убитых. Генералы подмигивали полковникам, те пихали в бок майоров и капитанов, которые шептали лейтенантам, ну а лейтенанты, в свою очередь, кивали сержантам, отдававшим приказ рядовым. «Если увидите драпающего гука, – говорил Гиббс, – это либо вьетконговец, либо сочувствующий вьетконговцам. В любом случае вы должны прекратить заниматься суходрочкой и пристрелить мелкого ублюдка».

За четыре месяца во Вьетнаме Карл нахлебался войны так, что хватило бы на целую жизнь.

Он устраивал засады и смотрел, как вьетконговцы испарялись в облаке крови, когда он переключал детонатор противопехотной мины; он держал за руку незнакомого парня с оторванными «прыгающей Бетти» ногами, когда тот делал предсмертный вдох. Карл привык к назойливому писку комаров, но не к минометным обстрелам, которые чарли[7] любили устраивать посреди ночи. Свое первое бесснежное Рождество он отпраздновал, заползая в «паучье гнездо».

Первая трещина в целостной картине мира Карла Айверсона, из-за чего он впоследствии и захотел умереть во Вьетнаме, появилась тихим зимним утром в феврале 1968 года. Легкие облачка затянули горизонт, предвещая восход солнца, спокойствие раскинувшейся кругом долины вступало в противоречие с мерзостью предстоящих событий. Яркая голубизна неба напомнила Карлу утро, которое он провел в дедушкиной хижине в северных лесах. То утро словно было в прошлой жизни, когда Карл еще понятия не имел, что такое убивать или быть убитым.

Война тяжелым грузом давила на плечи, Карл чувствовал себя стариком. Он откинулся на мешки с песком, бросил окурок в гильзу от снаряда размером с термос, прикурил очередную сигарету и стал смотреть на восходящее солнце.

– Привет, старина.

– Привет, Вирдж. – Карл не сводил взгляда с горизонта, где янтарный свет пробивался сквозь серую пелену неба.

– На что ты таращишься?

– На озеро Ада.

– На тебя опять накатило?

– Когда мне было шестнадцать, я видел такой же восход солнца над озером Ада. Я сидел на заднем крыльце дедушкиной хижины. Клянусь, тогда было точно такое же красное небо.

– Далеко же ты забрался от озера Ада, старина.

– Так точно. В жизни и не такое бывает.

Вирджил присел рядом с Карлом:

– Не принимай это близко к сердцу, старина. Через восемь месяцев мы сваливаем. А время летит быстро. Нас здесь уже не будет. Мы отсюда драпанем.

Карл снова откинулся на мешки с песком и затянулся сигаретой:

– Вирдж, неужели ты не чувствуешь? Неужели ты не чувствуешь, что все катится в тартарары.

– Что катится в тартарары, старина?

– Не знаю, как объяснить, – начал Карл. – Но всякий раз, когда я отправляюсь в джунгли, у меня возникает такое ощущение, будто я стою у черты, которую не могу пересечь. И я слышу вопли в голове, словно вокруг меня кружит банши, которая тянет меня за собой, искушая переступить черту. И я знаю, что если переступлю черту, то превращусь в Гиббса. И буду говорить: «Да и хрен с ними, это всего-навсего гуки, да и хрен с ними!»

– Угу, – кивнул Вирджил. – Понимаю. Я тоже это чувствую. В тот день, когда погиб Левиц, мне захотелось уничтожить всех этих гадов.

– Левиц!

– Тот парень, которого разорвало пополам «прыгающей Бетти».

– Ох… Выходит, так его звали… Я и не знал.

– Послушай, старина, это дорога в один конец, – сказал Вирджил. – Тот шестнадцатилетний пацан на дедушкином крыльце, что любовался восходом солнца, уже никогда туда не вернется.

– Но иногда я задаю себе вопрос: а что, если он и сейчас там?

Вирджил повернулся к Карлу, и тот увидел, что лицо друга вдруг стало непривычно серьезным.

– Не нам было решать, приезжать сюда или нет. И от нас не всегда зависит, как мы уйдем. Однако мы можем попытаться не потерять в этой мясорубке свою душу. Никогда не забывай об этом. Так что какой-никакой, но выбор у нас все-таки есть.

Карл протянул руку, Вирджил ее крепко сжал.

– Я с тобой полностью солидарен, – сказал Карл. – Нам нужно выбраться отсюда, и желательно жидко не обосравшись.

– Да, это единственное, что нам остается делать, – согласился Вирджил.

Появившаяся на тропинке в сортир еще одна пара ног в тяжелых ботинках протопала в сторону мешков с песком.

– Эй, ребята! – заорал Тэйтер Дэвис.

Дэвис, доброволец из Теннесси, присоединился к военной кампании вскоре после Рождества и сразу прилепился к Вирджилу, как осиротевший утенок. У малыша Тэйтера была персиковая кожа вся в веснушках и лопоухие уши, торчащие, как у детской игрушки Мистер Картофельная Голова. Родители окрестили его Рики, но Вирджил называл его просто Картофельной Головой. Это прозвище намертво прилепилось к Рики, но лишь до того дня, как Рики под шквальным огнем противника удержал занимаемую им позицию, после чего он стал просто Тэйтером.

– Капитан говорит, мы скоро отсюда сваливаем, – сообщил Тэйтер.

– Не волнуйся, Тэйтер, без тебя не уедут, – сказал Карл.

– Угу, – поддакнул Вирджил. – Капитан знает, что без тебя им точно не выиграть войну.

Тэйтер расплылся в глупой ухмылке от уха до уха.

– Капитан говорит, сегодня мы идем в страну индейцев. А что это значит? – спросил Тэйтер.

Карл с Вирджилом обменялись понимающими взглядами.

– А ты что, не учил историю в школе? – удивился Вирджил.

– Я бросил школу. Чего такого они могли мне рассказать, чего я раньше не знал?

– А ты когда-нибудь слышал о генерале Шеридане или реке Маккензи? – спросил Карл.

Тэйтер посмотрел на него пустыми глазами.

– А как насчет Джорджа Кастера до того неприятного происшествия в Литтл-Бигхорне? – поинтересовался Вирджил.

Никакой реакции.

– Скажем так, – начал Карл. – Прежде чем Запад был завоеван, там жили другие люди, целая группа людей, и мы заставили их оттуда убраться.

– Ну слышал, но при чем здесь Вьетнам? – спросил Тэйтер.

– Полковник решил, нам нужно расширить зону свободного огня, – объяснил Вирджил. – Но есть одна проблема. Эта деревушка, которую мы называем Оксбоу[8]. Так вот, нам нужно передвинуть эту деревню из зоны свободного огня. Короче, мы не можем оставить деревню в зоне свободного огня. Ведь смысл зоны свободного огня – иметь возможность стрелять по всему, что движется.

– Значит, мы делаем так, чтобы они оттуда убрались?

– Нет, мы уговариваем их найти более удобное местоположение для своей деревни, – ответил Карл.

– Типа того, как мы вели себя с индейцами, – добавил Вирджил.

Карл сделал последнюю затяжку, кинул хабарик в гильзу от снаряда и поднялся с места:

– Пожалуй, не стоит заставлять больших собак себя ждать.

Вся троица закинула на спину вещмешки, повесила на плечи автоматические винтовки М-16 и двинулась на звук вертолетных винтов, нарушивших утреннюю тишину.

«Хьюи» оперативно доставили солдат в зону высадки и, стремительно снизившись, приземлились на краю поля, где азиатские водяные буйволы паслись плечом к плечу с желтыми коровами. Примерно в сотне ярдов вверх по течению реки стояла крытая сухими пальмовыми листьями хижина c навесом. А еще в ста ярдах от нее находилось скопление лачуг, образующих деревушку под кодовым названием Оксбоу.

– Вы двое, со мной! – Гиббс указал на Карла и Вирджила. – Оставшиеся бойцы первого отряда направляйтесь к дороге. Расчистить все на своем пути. Собрать гуков в центре Оксбоу и ждать лейтенанта Мааса.

Гиббс повел Карла с Вирджилом к хижине на краю поля, той самой с навесом, тогда как основная часть отряда направилась вниз по пыльной дороге, ведущей в Оксбоу. А когда они прошли уже полпути от зоны высадки к хижине, полоска слоновой травы на краю поля неожиданно ожила. Карл прижал приклад винтовки к плечу и направил ствол на колышущуюся траву.

– Айверсон, огонь! – скомандовал Гиббс.

Карл уже положил палец на спусковой крючок, но затем разжал руку. Маленькая черноволосая головка подпрыгивала в высокой траве в сторону хижины.

– Он уходит! – орал Гиббс. – Огонь, твою мать!

Карл снова положил палец на спусковой крючок и снова разжал руку, увидев выскочившую из травы девочку-подростка, которая опрометью кинулась к дому.

– Это всего-навсего девчонка, сержант. – Карл опустил винтовку.

– Выполняй приказ!

– Она мирный житель.

– Девчонка пытается ускользнуть, а значит, она вьетконговка.

– Сержант, она бежит к себе домой.

Гиббс набросился на Карла:

– Айверсон, я отдал тебе приказ, твою мать! Если еще хоть раз посмеешь меня ослушаться, я засажу тебе пулю прямо в лоб. Ты меня слышишь? – Он выплевывал на Карла свою ярость, брызжа табачным соком.

Девчонка, лет пятнадцати, не больше, добралась до хижины, и Карл услышал, как она говорит по-вьетнамски с кем-то, находящимся внутри. Карл много раз слышал эту странную ломаную речь, которая уже стала для него точно знакомой песней с неразборчивыми словами. Тем временем Гиббс переключил свое внимание на хижину и секунду-другую внимательно ее разглядывал.

– Вы двое, ступайте пристрелите этих коров! – пролаял он. – Потом сожгите амбар. Я возьму на себя хижину.

Вирджил с Карлом переглянулись. В боевом уставе имелось несколько страниц, которые в боевых условиях были совершенно бесполезны и годились разве на то, чтобы подтереть задницу. Однако там были правила, к которым следовало относиться с уважением. И согласно одному из этих правил, требующих уважительного отношения, нельзя было прочесывать хижину в одиночку.

– Сержант! – окликнул сержанта Вирджил.

– Исполняй приказ, твою мать! – набросился на Вирджила Гиббс. – Надеюсь, у меня и с тобой тоже не будет проблем, да? Я отдал тебе приказ. Иди и пристрели этих коров!

– Есть, сэр!

Карл с Вирджилом отправились в поле, подняли винтовки и принялись стрелять в головы ничего не подозревающих животных. Меньше чем через минуту с коровами было покончено, и Карл бросил взгляд в сторону хижины. Бойцы его отряда уже очистили хижины от их обитателей и начали сгонять их по пыльной дороге в центр деревушки. Но Гиббса нигде не было видно.

– Тут что-то не так, – сказал Карл.

– А где сержант? – спросил Вирджил.

– Я об этом и говорю. Он что-то задерживается.

Карл с Вирджилом направились к одиноко стоявшей хижине, взяв на изготовку свои М-16. Вирджил прикрывал Карла, который осторожно подполз к двери по мягкой траве, стараясь избегать утрамбованной грязной дороги с хрустящим песком. Задерживая дыхание, Карл прислушивался к приглушенному сопению, доносящемуся через плетеную из соломы стену. Досчитав до трех, Карл кивнул себе и ринулся в дверь.

– Господи Исусе! – Остановившись как вкопанный, Карл поднял вверх дуло винтовки, а затем даже слегка попятился. – Сержант! Какого черта?!

Гиббс прижимал верхнюю часть тела стоявшей на коленях девочки к шаткой бамбуковой кровати. Одежда с девочки была сорвана, а Гиббс пристроился на коленях за ее спиной, спустив с бедер форменные штаны, его бледные волосатые ягодицы напрягались при каждой фрикции.

– Я веду допрос пособницы вьетконговцев, – бросил через плечо Гиббс.

Гиббс заломил руки девушки за спину, одной рукой он держал девушку за запястья, буквально пригвоздив ее всем своим весом к кровати. Девочка задыхалась под тяжестью его тела, придавившего ее легкие. В углу хижины лежало на боку бездыханное тело старика, глубокая рана размером с длину приклада рассекала его нос и левую скулу, из пустой глазницы капала кровь.

Гиббс, словно росчерком пера, закончил свое грязное дело яростным толчком, после чего натянул обратно штаны. Девочка оставалась лежать неподвижно.

– Твоя очередь. – Гиббс повернулся к Карлу.

Карл не мог говорить. Не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Гиббс сделал шаг к нему:

– Айверсон, приказываю тебе допросить эту пособницу вьетконговцев. Это приказ.

Карл с трудом сдерживал рвотные позывы. Девочка чуть-чуть приподняла голову и посмотрела на него, ее губы дрожали от страха, или гнева, или того и другого, вместе взятого.

– Ты меня слышал?! – Гиббс вытащил из кобуры револьвер и прокрутил барабан. – Я сказал, это приказ!

Карл заглянул девушке в лицо, в глаза, полные безнадежности. Он слышал, как Гиббс крутит барабан своего револьвера 45-го калибра, но не обратил на это никакого внимания. Он прогонит прочь банши. Он или уедет из Вьетнама, не запятнав свою совесть, или умрет, но сохранит свою душу.

– Нет, сэр, – ответил Карл.

У Гиббса налились кровью глаза. Он приставил дуло к виску Карла:

– Ты отказался выполнить приказ. Все, считай, ты покойник.

– Сержант, что вы творите? – крикнул с порога Вирджил. Гиббс посмотрел на Вирджила, потом – снова на Карла, а Вирджил продолжил: – Сержант, так дела не делаются. Советую хорошенько подумать.

Гиббс продолжал вжимать ствол в висок Карла, ноздри сержанта раздувались, точно у загнанной лошади. Затем он сделал шаг назад, продолжая целиться в Карла.

– Ты прав, – сказал он. – Такие дела делаются по-другому. – Вложив револьвер в кобуру, он вытащил из ножен на бедре финку. Повернулся к девушке. Обнаженная, она по-прежнему лежала ничком на кровати, ноги сползли на пол. Зажав пучок волос девушки в кулак, сержант рывком поставил ее на колени. – Следующий раз, когда я прикажу тебе пристрелить гука… – Отрывистым движением сержант провел ножом по горлу жертвы, врезаясь в хрящи и ткани, брызнувшая фонтаном кровь попала на ботинки Карла. – Следующий раз будешь меня слушаться, твою мать!

Девушка задергалась в предсмертных судорогах, когда кровь стала наполнять легкие. Ее глаза закатились, и Гиббс бросил обмякшее тело на пол.

– А теперь сожгите хижину. – Перешагнув через безжизненное тело девушки, Гиббс вплотную приблизил лицо к лицу Карла. – Это приказ.

Гиббс покинул хижину, но Карл словно прирос к месту.

– Пошли, старина. – Вирджил потянул Карла за собой на улицу. – Это не твоя битва за Аламо. Нам нельзя жидко обосраться. Помнишь?

Карл вытер глаза рукавом рубашки. Вирджил с зажигалкой в руках направился к навесу.

Деревня к северу от них уже вовсю полыхала; толпа жителей, теперь уже беженцев, брела, точно колонна осужденных на смертную казнь, по пыльной дороге, которая должна была вывести их из зоны свободного огня. Вытащив из кармана зажигалку, Карл поднес ее к сухим пальмовым листьям и слоновьей траве навеса. За считаные секунды огонь охватил крышу из пальмовых листьев, к небу поднялся толстый столб дыма.

Карл торопливо попятился, когда жадные языки пламени начали лизать стены хижины, захватывая два бездыханных тела на полу. И вот тогда-то Карл и увидел такое, отчего у него вмиг похолодело сердце. Ладонь девушки вдруг раскрылась, она пошевелила пальцами, маня к себе Карла. Пальцы девушки затрепетали, словно она пыталась дотянуться до него. Затем пальцы вновь сжались в кулак, мертвое тело накрыло полыхающей крышей.

Глава 24

Я наблюдал за тем, как Лайла читает мое сочинение. Ее лицо нервно дернулось, когда она дошла до того места, где Гиббс насиловал девушку. И прочитав наконец о тянущейся из огня руке, когда рухнула горящая крыша, Лайла обратила на меня ошеломленный взгляд.

– Теперь ты понимаешь, почему Вирджил так свято верит в невиновность Карла? – спросил я Лайлу.

– Неужели это правда? – Лайла помахала листками с моим сочинением.

– Каждое слово. Вирджил все подтвердил. Он там был. Сказал, после того дня Карл стал другим.

– Ух ты! – прошептала Лайла. – А ты обратил внимание, что вьетнамская девушка была сожжена в своей хижине совсем как Кристал в том сарае?

– И это единственное, что ты вынесла из этого рассказа?

– А тебе не кажется, что это больше, чем просто совпадение?

– Сержант приставил Карлу ствол к виску. Но Карл скорее умер бы, чем изнасиловал бы ту девушку. Мой рассказ именно об этом. Человек, рисковавший во Вьетнаме жизнью ради незнакомой девушки, не мог убить Кристал Хаген. Если Карл действительно насильник и убийца, во Вьетнаме он наверняка перешел бы на службу зла.

– Так, по-твоему, он невиновен? – В голосе Лайлы слышалось скорее любопытство, нежели осуждение.

– Не знаю, – честно признался я. – Но начинаю сомневаться. Я хочу сказать, это ведь не лишено вероятности, да?

Лайла долго обдумывала ответ, перечитала последнюю часть моего сочинения, а именно ту часть, где Карл отказался выполнить приказ Гиббса. После чего отложила листочки в сторону.

– Допустим на секунду, в целях дискуссии, что Карл не убийца. И что это значит?

– А то, что ее убил кто-то другой, – не раздумывая ответил я.

– Вот именно. Но кто?

– Да кто угодно. Любой посторонний парень, который проходил мимо и увидел, что она дома одна.

– Нет, я так не думаю, – покачала головой Лайла.

– Почему бы и нет?

– Дневник. Я могу допустить, что ее убил какой-то посторонний парень. Но если верить дневнику, Кристал кто-то запугивал. Кто-то явно заставлял ее делать определенные вещи. А это означает, что Кристал знала того, кто на нее напал.

– Если это не Карл, если это какой-то посторонний парень, тогда… – начал я.

– Ну если это не Карл, а это еще большой вопрос, тогда остаются Дуг, приемный отец, Дэнни, сводный брат, и Энди, ее бойфренд, – перечислила по пальцам Лайла. – Это вполне мог быть кто-то, кого мы не знаем, но кого знала Кристал, но не упомянула в своем дневнике. Ну разве только в зашифрованной части.

– Чисто гипотетически… – неуверенно произнес я. – Если попытаться раскрыть убийство Кристал, то с чего лучше начать?

– Лично я начала бы с бойфренда, – сказала Лайла.

– С Энди Фишера?

– Он был последним, кто видел ее живой.

– И о чем мы бы его спросили?

– Почему ты все время говоришь «мы»? – Лайла скептически улыбнулась. – Нет никаких «нас». Это твоя расстрельная команда.

– Ну не знаю, насколько эта история тебя зацепила, но ты у нас самая умная, – пошутил я.

– Выходит, ты у нас самый красивый, да? – парировала Лайла.

– Нет, самая красивая у нас тоже ты, – ответил я, наблюдая за ее реакцией.

Я ожидал, что Лайла улыбнется, может, подмигнет, короче, даст знак, что она услышала мой комплимент. Ничего.

Итак, я ходил кругами вокруг Лайлы с той самой минуты, как увидел ее в нашем коридоре, пытаясь пробить стенку, которую она между нами воздвигла; стенку, помогавшую Лайле держать меня на расстоянии вытянутой руки; стенку, калитку в которой Лайла приоткрыла для Джереми в тот день, когда они встретились. Мне хотелось, чтобы она смеялась и веселилась со мной, совсем как тогда с Джереми. Но все мои тонкие комплименты и неловкие попытки пошутить терпели фиаско, как намокший фейерверк. Поэтому я уже начал обдумывать более лобовой подход, такой, который потребует однозначного ответа: такого или иного. Одним словом, я собирался пригласить Лайлу на свидание. И когда я пошутил по поводу ее красоты, меня неожиданно осенило, что нужно ловить момент. Я встал и пошел на кухню, причем без особой надобности: просто трусливо тянул время. И вот, отойдя на приличное расстояние, я начал, запинаясь, говорить:

– Знаешь… я вот тут думал… короче… я думаю, нам стоит с тобой куда-нибудь сходить.

Я выпалил это одним залпом, застав Лайлу врасплох. Она приоткрыла рот, словно собираясь что-то произнести, но замялась, явно не зная, что сказать.

– Типа на свидание? – спросила она.

– Совершенно не обязательно называть это свиданием.

– Джо, я не собираюсь… – Она перевела взгляд на кофейный столик, ее плечи слегка выдались вперед, пальцы растерянно теребили ткань спортивных штанов. – Помнишь, мы тогда договорились лишь пообедать спагетти? И ни о чем больше.

– Можно сходить в итальянский ресторан. И тогда у нас будет обед со спагетти.

В комнате повисла напряженная тишина. В ожидании ответа я непроизвольно задержал дыхание. Наконец Лайла подняла на меня глаза:

– Я получу дополнительный зачет по американской литературе, если схожу на спектакль. Он идет в выходные в честь Дня благодарения. Я могу взять два билета на эту пятницу. Но это не будет считаться свиданием. Всего лишь дополнительный зачет. Таковы условия сделки. Ну как, согласен?

– Я люблю спектакли. – По правде говоря, я в жизни не видел ни одного спектакля, если не считать скетчи и сценки, которые в свое время ставили в театральном кружке для мотивационных собраний в старших классах. – А как называется пьеса?

– «Стеклянный зверинец».

– Отлично! Значит, у нас свидание… Я хотел сказать… Это не будет считаться свиданием.

Глава 25

Мы нашли Энди Фишера на странице «Фейсбука» в списке выпускников его средней школы. Энди, который значился под более взрослым именем Эндрю, унаследовал от отца страховое агентство. И теперь руководил офисом, расположенным в одноэтажном торговом центре на восточной окраине Голден-Валли, Миннесота.

Возраст отнюдь не украсил Эндрю Фишера. Юношеские кудри сменились лысиной на всю макушку наподобие монашеской тонзуры, протянувшейся с затылка к лицу; уцелела лишь жидкая прядь волос впереди, которая извивалась надо лбом, словно старый штакетник. Жировые складки на талии нависали над поношенным кожаным ремнем, под глазами виднелись глубокие темные морщины. Эндрю сидел в отделанном дешевыми панелями офисе, стены которого украшали миниатюрные охотничьи и рыболовные трофеи.

Когда мы вошли, Эндрю, встречавший нас в пустой приемной, протянул мне руку для рукопожатия.

– Чем могу быть вам полезен? – спросил он с видом заправского продавца. – Нет, погодите, дайте-ка я сам догадаюсь. – Он посмотрел в окно с зеркальным стеклом на мою ржавую «хонду аккорд» и довольно улыбнулся. – Вы собираетесь купить новую машину, и вам нужен договор автострахования.

– На самом деле мы надеялись, что вы согласитесь поговорить с нами о Кристал Хаген.

– О Кристал Хаген? – Улыбка моментально исчезла с его лица. – А кто вы, собственно, такие?

– Джо Талберт. Учусь в универе, а это… моя…

– А я Лайла. Его однокурсница, – пришла мне на помощь Лайла.

– Мы готовим рассказ о смерти Кристал, – продолжил я.

– Но зачем? – удивился Эндрю. – Это ведь было давным-давно. – Буквально на секунду на его лицо легла тень печали, но он поспешно прогнал воспоминания. – Я оставил эту историю в прошлом. И не желаю ее обсуждать.

– Но это очень важно, – произнес я.

– Что тут может быть важного? Древняя история. И они поймали убийцу. Карла Айверсона. Он жил по соседству с Кристал. А сейчас, полагаю, вам лучше уйти. – Повернувшись к нам спиной, он направился в свой кабинет.

– А если мы скажем вам, что у нас возникли сомнения в виновности Карла Айверсона? – выпалила Лайла, прежде чем успела подумать.

Мы переглянулись, и она передернула плечами. Фишер замер в дверях своего офиса, но к нам не повернулся.

– Пожалуйста, уделите нам немного времени, – сказал я.

– Этот кошмар когда-нибудь закончится? – прошептал себе под нос Эндрю, пройдя в кабинет.

Мы остались в приемной. Он, не глядя на нас, сел за письменный стол в окружении голов убитых животных. Мы ждали. Тогда, по-прежнему не поднимая глаз, Эндрю поднял два пальца и пригласил нас войти. Мы вошли и сели на стулья для посетителей напротив письменного стола, не зная, с чего лучше начать. Эндрю заговорил первым:

– Иногда она по-прежнему является мне во сне. Такая, какой когда-то была прежде. Очаровательная… и совсем юная. А потом все кругом будто чернеет и мы оказываемся на кладбище. Она уходит под землю и выкрикивает мое имя. И тогда я просыпаюсь в холодном поту.

– Она выкрикивает ваше имя? – удивился я. – Но почему? Вы ведь ничего плохого не сделали. Да?

Фишер смерил меня холодным взглядом:

– Это дело разрушило мою жизнь.

Я понимал, что мне следовало проявить больше сочувствия, но слышать, как этот парень жалеет себя, причитая «бедный я, бедный», было для меня точно серпом по яйцам.

– Оно вроде как разрушило и жизнь Кристал Хаген тоже. Вы не находите?

– Сынок, – Эндрю свел большой и указательный пальцы, оставив между ними один дюйм, – еще вот столечко, и ты вылетишь отсюда, как пробка!

– Вам, должно быть, тогда пришлось ужасно тяжело, – поспешила вмешаться Лайла.

Она говорила ласковым тоном, понимая, что медведя нужно заманивать медом.

– Мне было шестнадцать лет, – сказал Эндрю. – И это не важно, что я не сделал ничего плохого. Люди шарахались от меня, как от прокаженного. И даже когда арестовали того парня, Айверсона, все равно ходили упорные слухи, будто это я убил Кристал. – От наплыва эмоций у Эндрю непроизвольно заходили желваки на скулах. – В день похорон Кристал я пришел на кладбище бросить горсть земли в ее могилу… после того, как туда опустили гроб. Но мать Кристал наградила меня таким ледяным взглядом, что я застыл на месте. Будто смерть Кристал была на моей совести. – Уголки рта Эндрю внезапно опустились. Казалось, он вот-вот разрыдается. Буквально через секунду он взял себя в руки и продолжил: – Я на всю жизнь запомнил этот осуждающий взгляд. И когда я думаю о дне похорон Кристал, мне на память чаще всего приходит именно это.

– Значит, люди считали, что именно вы убили Кристал Хаген? – спросил я.

– Люди – идиоты, – ответил Эндрю. – Ну а кроме того, если бы я и собрался кого-нибудь убить, то первым стал бы адвокат ответчика.

– Адвокат ответчика? – переспросил я.

– Ну да. Именно он распускал слухи, будто я убил Кристал. Он так и сказал присяжным. Сукин сын! Это попало в газеты. Боже правый, а мне ведь тогда было всего шестнадцать!

– Вы были последним, кто видел ее живой. – Эндрю недобро сощурился, и я уж было решил, что все испортил, а потому поспешно добавил: – Мы читали стенограмму свидетельских показаний на процессе.

– Тогда вы должны знать, что я высадил ее у дома и сразу уехал. Когда я уезжал, она была еще жива.

– Все верно, – кивнула Лайла, – вы ее высадили. И, если мне не изменяет память, на суде заявили, что она оставалась дома одна.

– Я не утверждал, что она была дома одна. Я говорил, что, по-моему, дома никого не было. А это большая разница. Дом казался пустым. Вот и все.

– А вы, случайно, не в курсе, где в это время находился ее отчим? – спросила Лайла. – Или ее сводный брат?

– Откуда мне это знать? – возмутился Фишер.

Лайла заглянула в записи, делая вид, будто пытается освежить память:

– Ну, согласно свидетельским показаниям Дуга Локвуда, отчима Кристал, в момент убийства они с Дэнни находились в их дилерском центре по продаже подержанных автомобилей.

– Похоже на правду, – согласился Фишер. – Старик держал стоянку подержанных автомобилей. И получил лицензии дилеров для матери Кристал и Дэнни, чтобы они могли брать любые машины со стоянки. А все, что им нужно было делать, – это ставить ценник в салон автомобиля.

– Выходит, Дэнни тоже был дилером?

– Лишь на бумаге. Как только ему стукнуло восемнадцать, ему выдали дилерскую лицензию. Он, как говорится, был ни два ни полтора. Его день рождения пришелся как раз на тот месяц, когда он мог пойти учиться на год раньше и стать самым маленьким учеником в классе или на год позже и стать самым великовозрастным учеником в классе. Они выбрали второй вариант. – Эндрю откинулся на спинку кресла. – Лично я всегда считал Дэнни кретином.

– А почему? – удивился я.

– Ну, начать с того, что в этой семье вечно собачились. Мамаша Кристал и ее отчим постоянно орали друг на друга, причем ругались они всегда из-за Дэнни. Дэнни был против того, чтобы отец женился на маме Кристал. Если верить Кристал, отчим обращался с ее матерью как с последним дерьмом – типа из кожи вон лез, чтобы устроить скандал. Ну а еще машины.

– Машины? – переспросила Лайла.

– Так как старик Дуг держал стоянку подержанных автомобилей, Дэнни мог брать оттуда любую машину, чтобы ездить в школу. Когда Дэнни перешел в девятый класс, его папаша с ходу подарил ему машину – вишневый «понтиак гран-при» – в качестве раннего подарка на Рождество. Шикарная тачка, но… я хочу сказать… одно дело – строить из себя крутого, когда ты сам купил и привел в порядок тачку. Ведь это сразу кое-что о тебе говорит. Это твоя машина – ты ее заработал. Но он разъезжал, весь из себя такой крутой, в машине, которую подарил ему папочка. Ну я не знаю. Короче, форменный придурок.

– А что представлял собой отчим Кристал?

– Настоящий религиозный фанатик. Фарисей. Строил из себя жутко набожного, но, сдается мне, он использовал Библию скорее как решающий аргумент в споре или отмазку лично для себя. Так, когда мама Кристал обнаружила, что старик посещает стрип-клуб, он заявил, что Иисус тоже водился с блудницами и мытарями. А значит, это вроде как нормально совать в трусы стриптизерш долларовые банкноты.

– А как они ладили с Кристал?

Эндрю деликатно скривился, словно только что откусил кусок недоваренной форели.

– Она его ненавидела. Старик любил унижать ее с помощью цитат из Библии. Ведь по большей части она вообще не понимала, о чем он говорил. Как-то раз он сказал ей, что она должна быть благодарна, что он не Иеффай. Мы посмотрели, кто это такой.

– Иеффай… Вроде бы какой-то библейский персонаж.

– Да, из Книги Судей. Иеффай пообещал Богу принести Ему в жертву свою единственную дочь, если выиграет битву. Я хочу сказать, разве можно морочить голову девочке-подростку подобными вещами?!

– А вы когда-нибудь говорили с Дэнни или с Дугом по поводу произошедшего?

– Я ни с кем об этом не говорил. Я дал показания копам, а потом старался вести себя так, будто ничего не было. И до суда я этой темы вообще не касался.

– Вы следили за ходом процесса? – спросил я.

– Нет. Я дал свидетельские показания и покинул зал суда. – Эндрю перевел взгляд на письменный стол, совсем как Джереми, который отворачивался от меня, когда не хотел отвечать на заданный ему вопрос.

– И вы больше туда не возвращались, чтобы посмотреть хоть какое-то заседание суда? – Я продолжал давить на Эндрю.

– Вообще-то, я присутствовал на заключительных прениях сторон, – ответил он. – Прогулял школу, чтобы посмотреть окончание процесса. Думал, жюри сразу вынесет вердикт, как это обычно показывают по телику.

Я попытался припомнить, читал ли я стенограмму выступлений в заключительных прениях сторон.

– Полагаю, прокурор говорил в своем заключительном слове о дневнике Кристал, да?

От лица Фишера внезапно отлила вся кровь, и оно стало цвета сантехнического герметика.

– Я помню дневник. – Эндрю понизил голос до шепота. – Но я впервые узнал, что Кристал вела дневник, когда прокурор зачитывал отрывки из него для жюри.

– Прокурор привел их в качестве аргумента, что мистер Айверсон вынуждал Кристал делать для него кое-какие вещи… сексуального характера, потому что поймал вас вдвоем… ну вы сами знаете.

– Да, я помню, – кивнул Эндрю.

– А Кристал когда-нибудь говорила с вами об этом? – поинтересовался я. – О том, что ее застукали? Или о том, что мистер Айверсон ей угрожал? По-моему, здесь какая-то неувязка. Но прокурор постоянно муссировал эту тему. Жюри, само собой, сразу купилось. Но ведь вы там были. Все так и произошло, как написано в дневнике?

Наклонившись вперед, Эндрю принялся тереть ладонями глаза и залысины, потом медленно провел пальцами вниз по лицу и, сложив домиком, прикрыл ими рот. Он переводил тревожный взгляд с Лайлы на меня и обратно, явно размышляя над тем, стоит ли облегчить душу, выложив нам правду.

– Помните, я сказал вам, что просыпаюсь в холодном поту? – спросил он.

– Да, – кивнул я.

– И все из-за этого дневника. Прокурор все неправильно понял. Абсолютно все.

Лайла подалась вперед.

– Так расскажите же нам, – произнесла она ласковым, успокаивающим голосом, словно уговаривая Эндрю снять камень с души.

– Я не думал, что это так важно. Одним словом, тогда я не придал тому событию особого значения. Да и вообще я ничего не знал, пока не пришел в суд на последние слушания, когда прокурор в заключительном слове высказался насчет того, как мистер Айверсон нас застукал… Кристал и меня. – Эндрю замолчал. Он смотрел в нашем направлении, но трусливо отводил глаза, словно стыдился своего секрета.

– А что с этим не так? – спросила Лайла.

– Все так. Чистая правда. Он действительно нас застукал. Кристал тогда жутко перетрусила. Но на суде прокурор уж больно раздул этот случай. Он заявил, что Кристал считала, будто это разрушит ее жизнь… Ну вы знаете. Прокурор сказал жюри присяжных, что двадцать первого сентября она написала в дневнике, что у нее очень плохой день. Он сказал, она психовала из-за того, что мистер Айверсон ее шантажировал или типа того. Но эта запись не имеет никакого отношения к тому факту, что он нас застукал, когда мы обжимались в машине.

– Откуда вы знаете? – удивился я.

– Двадцать первое сентября – день рождения моей мамы. Кристал позвонила мне в тот вечер. Хотела встретиться. Но мы не встретились. Я не смог. Потому что у нас дома была вечеринка по случаю маминого дня рождения. Кристал буквально с ума сходила.

– Кристал сама вам сказала, что жутко психует? – уточнил я.

– Да. – Эндрю замолчал, развернул кресло, достал из буфета за своей спиной стаканчик и маленькую бутылку скотча, налил себе на три пальца и выпил половину. Затем поставил бутылку и стакан на письменный стол, сложил руки и продолжил: – У отчима Кристал на его автостоянке было несколько реально шикарных тачек, в частности «Понтиак GTO» тысяча девятьсот семидесятого года выпуска. Бронзового цвета, со спойлером сзади. Красивый автомобиль. – Эндрю сделал очередной глоток скотча. – И вот как-то вечером, в середине сентября, мы с Кристал говорили об этой машине. Я сказал Кристал, что просто мечтаю сесть за руль такого автомобиля и как несправедливо устроена жизнь. В общем, вы понимаете, обычный треп старшеклассников. И она сказала, что мы должны взять «понтиак» прокатиться. Она знала, где ее отчим держит запасные ключи от офиса и где в офисе хранятся ключи от машин. Все, что нам нужно было сделать, – потом поставить тачку на место. Итак, мы оставили мой сраный «Форд гэлакси-500» на автостоянке отчима Кристал, а потом все сделали именно так, как сказала Кристал. Нашли ключи от «понтиака» и поехали прокатиться.

– Вы тогда учились в десятом классе, да? – спросила Лайла.

– Угу. Мне, как и Дэнни, пришлось пойти в школу на год позже. Я получил водительские права в августе, когда мне стукнуло шестнадцать.

– Угон машины? – удивился я. – Кристал из-за этого переживала?

– Нет, все обернулось гораздо хуже. – Фишер еще раз тяжело вздохнул. – Как я уже говорил, водительские права я получил только месяц назад, и мне еще не приходилось водить такую мощную машину. И я, само собой, гнал от светофора до светофора. Мы вовсю отрывались, пока… – Он допил скотч, слизав повисшие на губах капли. – Я летел по Сентрал-авеню со скоростью примерно семьдесят миль в час… Господи, каким же я был идиотом! Лопнула шина. Я попытался удержаться, но мы выехали на встречную полосу и врезались в другую машину – припаркованный перед гастрономом полицейский патрульный автомобиль, правда пустой. Уже позже я прочел в газетах, что полицейские находились в подсобке гастронома, где расследовали кражу со взломом, поэтому они понятия не имели, кто врезался в их автомобиль.

– А кто-нибудь из вас пострадал? – поинтересовалась Лайла.

– Мы ехали непристегнутые, – сказал Эндрю. – И здорово расшиблись. Я ударился грудью о руль, а Кристал врезалась лицом в панель управления. Она разбила очки…

– Очки? – переспросил я. – Разве Кристал носила очки? Я видел фотографии с процесса. На фото она была без очков.

– Обычно она носила контактные линзы. Но иногда у нее воспалялись глаза, и тогда вместо контактных линз она надевала очки. Именно из-за этого она и распсиховалась. Во время аварии из оправы выскочило стекло. Но мы обнаружили это только потом. Кристал подняла с пола очки, и мы кинулись бежать во весь опор. А когда обнаружили, что в оправе нет одного стекла, возвращаться назад было поздно. До моей машины мы добирались не меньше часа. У меня возникла идея разбить окно в офисе на автостоянке, чтобы создать впечатление, будто вломившийся в офис грабитель взял ключи от «понтиака». На следующий день об этой истории уже рассказывали по радио и телику. Дело оказалось серьезным, поскольку мы повредили полицейскую машину.

– Так, значит, вот почему Кристал была на взводе, – сказал я. – Кстати, а копы нашли стекло от ее очков?

– Не совсем так. Кристал спрятала сломанные очки. Мы собирались заказать ей новые. Оставалось только подобрать похожую оправу. Но в тот день, в день рождения моей мамы, Кристал позвонила мне, чтобы сказать, что очки пропали. По ее мнению, кто-то явно нашел доказательство того, что мы украли машину, повредили полицейский автомобиль и сдриснули. Вот почему она так психовала.

– А где она спрятала разбитые очки? Дома? В школе?

– Если честно, не знаю. Она не говорила. После этого случая она сильно изменилась. Стала другой. Отстраненной и очень печальной. И ей, похоже, больше не хотелось со мной общаться. – Он замолчал, ожидая, когда эмоции перестанут теснить грудь. – Но я все понял только тогда, когда услышал заключительное слово прокурора, услышал отрывки из ее дневника, где она писала, что была… была… ну вы сами знаете.

– И вы никому не сказали, что ее дневник был неверно истолкован? – спросила Лайла.

– Нет. – Эндрю стыдливо опустил глаза.

– Но почему вы не сообщили его адвокату? – удивился я.

– Этот хрен моржовый вывалял мое имя в грязи. Да я скорее плюнул бы в его наглую рожу, чем стал бы с ним хоть о чем-то говорить. Вам трудно представить, каково это – открывать газету и видеть, как адвокат со стороны защиты обвиняет вас в том, что вы изнасиловали и убили свою подружку. Мне пришлось пройти курс психотерапии из-за этого ублюдка. А кроме того, в старших классах я отличился в трех видах спорта. И в результате получил бейсбольную стипендию в Университете штата Миннесота в Манкейто. Если бы я рассказал о том, что мы угнали машину, меня бы арестовали, исключили из школы, выкинули из спорта. Я бы все потерял. Ведь эта история и так здорово мне нагадила.

– Значит, нагадила, да?! – Я больше не мог сдерживать гнев. – Давайте расставим точки над «i». Чтобы не лишиться фирменной бейсбольной куртки, вы позволили ввести в заблуждение жюри присяжных.

– Против того парня Айверсона была собрана целая гора доказательств, – ответил Фишер. – Ну и что с того, если они не так истолковали дневник? С какого перепугу я должен был ради него рисковать своей задницей?! Ведь он убил мою девушку… Разве нет?

Эндрю переводил взгляд с меня на Лайлу в ожидании ответа. Но ни один из нас не проронил ни слова. Мы смотрели, как он стоит, словно язык проглотив. Мы ждали, когда его слова эхом отразятся от стен и постучат ему по плечу, как сердце-обличитель в рассказе Эдгара По. Мы с Лайлой упрямо молчали и ждали до тех пор, пока наконец Эндрю Фишер не сказал, по-прежнему не поднимая на нас глаз:

– Мне следовало кому-нибудь сообщить. Я знаю. И всегда знал. Похоже, просто ждал подходящего момента, чтобы снять груз с души. Надеялся, что когда-нибудь забуду об этом, но не забыл. Не смог. Как я вам уже говорил, меня до сих пор мучают ночные кошмары.

Глава 26

Когда по телевизору показывали театр, то публика там всегда была очень красиво одета, но у меня не было красивой одежды. Я поехал в колледж со спортивной сумкой, набитой джинсами, трусами и майками, в основном без воротника. Поэтому на неделе я совершил паломничество в ближайший секонд-хенд, где подобрал себе штаны цвета хаки и рубашку на пуговицах. А еще топсайдеры, правда с разошедшимся швом над большим пальцем правой ноги. Но я вставил в дырочку канцелярскую скрепку и по-простому стянул шов.

К 18:30 я был уже полностью готов, хотя так и не сумел справиться со вспотевшими ладонями. Когда Лайла открыла мне дверь, я буквально отпал. Красный джемпер облегал верхнюю часть тела и талию, подчеркивая изгибы, о которых я даже и не подозревал; блестящая черная юбка обтягивала ягодицы, скользя вниз по бедрам, гладким, как растаявший шоколад. Лайла наложила макияж, чего не делала раньше, ее щеки, губы и глаза ненавязчиво требовали моего внимания. Это было как помыть окно, на котором ты раньше не замечал грязи. Я с трудом сдерживал глупую улыбку. Меня так и подмывало схватить Лайлу в охапку, прижать к себе и поцеловать. Мне не терпелось провести с ней вечер: идти бок о бок, мило болтать, сидеть рядышком в зрительном зале.

– Классно выглядишь, – сказала Лайла.

– И ты тоже, – улыбнулся я, довольный, что мои подержанные шмотки прошли проверку. – Ну что, пойдем?

Вечер для прогулки выдался прекрасным, по крайней мере для конца ноября в Миннесоте: температура на четыре-пять градусов выше нуля, небо ясное, никакого ветра, никакого дождя, никакого гололеда, никакого снега – что было на редкость удачно, так как до «Рариг-Центра», где шла пьеса, нам предстояло пройти десять кварталов. Наш путь пролегал через Нортроп-Молл, самую старую и величественную часть кампуса, а дальше – по пешеходному мосту через реку Миссисипи.

Большинство студентов уехали домой на выходные в честь Дня благодарения. Я тоже подумывал о том, чтобы съездить повидаться с Джереми, но доводов против оказалось гораздо больше, чем доводов за. Я спросил Лайлу, почему она не уехала домой на выходные. Но она лишь помотала головой и ничего не ответила. И я сразу понял, что нужно оставить ее в покое. В том, что все разъехались, имелись и свои плюсы: прогулка по пустому кампусу была более интимной и больше похожей на настоящее свидание. Я шел, засунув руки в карманы куртки, слегка отставив локоть вбок на случай, если вдруг Лайла захочет взять меня под руку. Но она не захотела.

До этого вечера я вообще ничего не знал о пьесе под названием «Стеклянный зверинец». А если бы знал, то, возможно, не пошел бы на этот спектакль, пусть даже ценой упущенного свидания с Лайлой.

В первом акте парень по имени Том вышел на сцену и начал говорить с нами. Мы с Лайлой сидели в середине зрительного зала, и парень, похоже, с самого начала выбрал меня в качестве центра своего внимания. Сперва я решил, что это круто, когда актер произносит свои реплики так, будто говорит персонально со мной. Но по ходу пьесы мы познакомились с его сестрой Лаурой, чья мучительная интровертность показалась мне до боли знакомой, и с его матерью Амандой, жившей в мире своих фантазий в ожидании рыцаря на белом коне – гостя мужского пола, – который явится и спасет их от самих себя. Я смотрел, как по сцене ходят члены моей собственной изломанной семьи, и струйки липкого пота текли по моей груди.

Когда первый акт подошел к концу, я услышал, как моя мать на сцене в роли Аманды распекает Тома и говорит: «Да перестань ты только о себе! Только и слышишь – „я“, „я“…» Я видел, как Том мечется, точно зверь в клетке, по квартире, где его удерживает лишь любовь к сестре. И с каждой новой репликой в зале становилось все жарче. В антракте мне срочно понадобилось выпить воды, и мы с Лайлой вышли в фойе.

– Ну и что ты думаешь об этой пьесе? – спросила Лайла.

У меня теснило грудь, но я вежливо улыбнулся:

– Великолепно. Уж не знаю, как они это делают, запоминая все эти реплики. Я бы никогда в жизни не смог стать актером.

– Дело не только в запоминании реплик, – покачала головой Лайла. – Ведь они втягивают тебя в происходящее на сцене, заставляя сопереживать. Разве нет?

– Потрясающе, – сказал я, сделав очередной глоток воды.

Я мог бы сказать гораздо больше, но предпочел держать свои мысли при себе.

Когда в зале погас свет и начался второй акт, я положил руку ладонью вверх на разделяющий нас с Лайлой подлокотник кресла в надежде, что ей захочется взять меня за руку, хорошо понимая, что это напрасные ожидания. Между тем в пьесе появилось новое действующее лицо – пришедший в гости джентльмен, и я уже начал рассчитывать на счастливый конец. Но, как всегда, ошибся. Все пошло прахом. Оказалось, что пришедший в гости джентльмен уже обручен с другой женщиной. Сцена взорвалась злобой и встречными обвинениями, а Лаура тем временем вернулась назад в свой мир крошечных стеклянных фигурок, в свой стеклянный зверинец.

Актер, игравший Тома, вышел на авансцену, поднял воротник горохового пальто, закурил сигарету и сообщил зрителями, что уезжает из Сент-Луиса, оставляя мать и сестру. Я вдруг почувствовал, как у меня сдавило грудь, перехватило дыхание, ком застрял в горле. На глаза навернулись слезы. Это просто актеры, сказал я себе. И просто парень, который произносит вслух заученные реплики. Вот и все. Том жаловался, что до сих пор слышит голос Лауры и видит ее лицо в цветном стекле флаконов духов. И пока он говорил, у меня перед глазами вставал Джереми, который смотрел на меня из окна в тот последний раз, когда я уезжал прочь: он не двигался, не махал рукой на прощание, его глаза обвиняли меня, умоляя не уезжать.

А потом этот сукин сын на сцене поглядел прямо на меня и сказал: «О Лаура, я хотел уйти от тебя и не могу! Я не знал, что так предан тебе, и потому не могу предать».

Я не мог остановить слезы, катившиеся у меня по щекам. Не решился поднять руку, чтобы вытереть их – это привлекло бы ко мне внимание. Поэтому я позволил им свободно струиться по лицу. И тут я почувствовал, как Лайла осторожно взяла меня за руку. Я не смотрел на Лайлу. Она тоже на меня не смотрела. Только сжимала мою руку до тех пор, пока парень на сцене не закончил говорить и боль в моей груди не улеглась.

Глава 27

После спектакля мы с Лайлой отправились к Семи углам – месту скопления различных баров и закусочных на западном берегу кампуса, названному так из-за реально сбивающего с толку пересечения в одном месте множества дорог. По пути туда я рассказал Лайле о своей поездке в Остин, о том, что оставил Джереми с мамой и Ларри, о синяках на спине у Джереми и о расквашенном носе Ларри. Ведь нужно было хоть как-то объяснить Лайле, почему пьеса вызвала у меня такое смятение чувств.

– А как по-твоему, Джереми ничего не угрожает? – спросила Лайла.

– Не знаю. – Хотя, если честно, я знал. В том-то и была вся проблема. И причина того, что последняя сцена пьесы разбередила мне душу. – Может, не стоило уезжать? Может, не стоило поступать в колледж? – (Лайла не ответила.) – Но, с другой стороны, я ведь не мог вечно оставаться дома. Никто меня об этом и не просил. Я имею право жить собственной жизнью, так?

– Он твой брат, – ответила Лайла. – Нравится тебе или не нравится, но это хоть что-нибудь, да значит.

Я хотел услышать нечто совсем другое.

– Выходит, я должен бросить колледж и поставить крест на всем, чего я собирался добиться в жизни?

– Мы все несем свой груз, – сказала Лайла. – Жизнь прожить – не поле перейти.

– Тебе легко говорить, – обиделся я.

Лайла резко остановилась и посмотрела на меня с такой яростью, какую обычно приберегают для любовных ссор.

– Мне нелегко говорить. Совсем нелегко.

Она повернулась и пошла вперед, ее щеки слегка раскраснелись от зябкого ноябрьского воздуха. Холодный фронт уже вовсю надвигался, предвещая зимние морозы. Какое-то время мы шли молча, но потом Лайла слегка сжала мой локоть. Похоже, так она давала понять, что хочет сменить тему. И это вполне меня устраивало.

Мы нашли бар, где было несколько свободных столиков, а громкость музыки не превышала максимальное число децибел, позволяющее нормально общаться. Я обшарил глазами зал в поисках укромного местечка и нашел кабинку подальше от стоявшего кругом шума. Мы сели, и я принялся усиленно искать тему для светской беседы.

– Значит, ты уже на третьем курсе? – спросил я.

– Нет, только на втором, – ответила Лайла.

– Но тебе ведь уже есть двадцать один год, так?

– После школы я пропустила один год. И только потом поступила в колледж.

К нам подошла официантка принять заказ. Я заказал «Джек Дэниэлс» с кока-колой, а Лайла – «Севен ап».

– Решила ударить по крепким напиткам? – пошутил я.

– Я не пью спиртного, – сказала Лайла. – Раньше пила, но сейчас уже нет.

– Мне как-то неловко пить в одиночку.

– Я отнюдь не поборница трезвости, – объяснила Лайла. – И ничего не имею против употребления алкоголя. Это просто мой выбор.

Когда официантка поставила напитки на стол, многоголосицу бара взорвал громкий рев, донесшийся из того угла, где за столом сидели поддатые мужики, соревновавшиеся, кто кого переорет в бессмысленном споре о футболе. Официантка закатила глаза. Я оглянулся через плечо на группу парней, устроивших нечто вроде дружеской потасовки, которая, как я из своего опыта знал, под влиянием алкогольных паров легко могла перерасти в пьяную драку. Однако вышибала в дверях, похоже, за ними приглядывал. Я расслабился и устроился поудобнее.

После того как официантка ушла, мы с Лайлой затеяли обсуждение пьесы, причем говорила в основном Лайла. Она оказалась большой поклонницей Теннесси Уильямса. Я потягивал свой напиток и прислушивался к тому, как Лайла говорит и смеется. Я еще ни разу не видел ее такой оживленной и такой увлеченной. Ее слова взмывали ввысь и падали вниз изящными арабесками, после чего делали энергичный рывок. И я понял, что, увлеченный разговором, напрочь забыл, где нахожусь, только тогда, когда Лайла внезапно остановилась на середине фразы, устремив глаза на что-то за моим левым плечом. Что бы там ни было, это явно лишило ее дара речи.

– Боже мой, – раздался за моей спиной мужской голос, – да это ж Грязная Нэш!

Повернувшись, я увидел парня из шумной компании за дальним столиком. Он стоял, пьяно покачиваясь, в нескольких футах от нашей кабинки с пивом в левой руке. Пиво переливалось через край, когда парня вело из стороны в сторону. Показав на Лайлу свободной рукой, он произнес раскатистым басом:

– Грязная Нэш! Что б мне провалиться! Помнишь меня?

Лайла побелела как полотно, ее дыхание стало прерывистым. Она уставилась на свой бокал, который держала дрожащими пальцами.

– А? Неужто не помнишь? Может, это тебе напомнит? – Он положил руку на ширинку, округлив ладонь с растопыренными пальцами, словно держал шар для боулинга. После чего начал непристойно двигать взад-вперед бедрами. Он сладострастно скривил лицо и, прикусив нижнюю губу, откинул голову. – О да! О да! Давай сделаем это по-быстрому! – (Лайлу вдруг всю затрясло – то ли от ярости, то ли от страха, трудно сказать.) – Как насчет того, чтобы совершить путешествие в прошлое? – Пьяный амбал посмотрел на меня с нехорошей ухмылкой. – Я не против групповичка. Она не станет кочевряжиться. Тебе только нужно ее попросить.

Лайла стремительно поднялась и выбежала из бара. Я не знал, то ли побежать за ней, то ли оставить ее в покое. И тут пьяный амбал заговорил снова, на сей раз обращаясь лично ко мне:

– Советую тебе догнать ее, чувак. Она и тебе не откажет.

Я почувствовал, как мой правый кулак непроизвольно сжался. Но я его разжал.

Когда я еще только начинал работать в клубе «Пьемонт», второй вышибала по имени Ронни Гант показал мне прием, названный им «обманный прием Ронни», который, как в номере иллюзиониста, был основан на принципе введения противника в заблуждение. Я встал с места, посмотрел на амбала, улыбнулся широкой сердечной улыбкой. Он был в трех шагах от меня. Я направился к нему, стараясь идти размеренной небрежной походкой, вроде как просто сказать «привет» новому знакомцу, руки я вытянул вперед в дружеском жесте. Он улыбнулся в ответ, словно желая разделить со мной только нам одним известную шутку. Усыпи его бдительность.

Сделав еще один шаг, я поднял вверх большие пальцы и рассмеялся вместе с ним, моя улыбка обезоруживала, отвлекала. Он был выше меня на три или четыре дюйма и тяжелее на сорок фунтов, отложившихся в основном в области объемистого живота. Я старался приковать взгляд парня к своему лицу, его одурманенные пивом мозги сконцентрировались на возникшей между нами связи. Он даже не заметил, как моя правая рука, согнутая в локте, прокралась к талии.

Я сделал третий шаг и, захватив личное пространство амбала, поставил правую ногу между его ног. После чего я врезал левой рукой по правой подмышке парня, а затем, схватив его за футболку в районе лопаток, отвел правую руку назад и со всей дури вмазал ему в живот. Я попал в мягкую, как моллюск, часть живота чуть пониже грудной клетки. Удар был такой силы, что я почувствовал, как ребра противника обернулись вокруг костяшек моих пальцев. Дыхание с шумом вылетело у него из груди, а легкие взорвались, точно воздушные шарики. Он собрался было скрючиться, но я, удерживая его левой рукой за футболку и лопатку, притянул к себе. Колени у него подогнулись, и я буквально услышал, как захрипели лишенные воздуха легкие.

В приеме Ронни весь фокус состоял в том, чтобы действовать исподтишка. Если бы я с ходу ударил противника в челюсть, он бы рухнул навзничь, наделав лишнего шуму. И его друзья из буйной компании за дальним столом в мгновение ока набросились бы на меня. Парочка его корешей уже и без того довольно пристально наблюдала за мной. Но со стороны я казался добрым самаритянином, который помогает пьяному человеку сесть. Я отвел амбала в нашу с Лайлой кабинку и опустил на стул, причем вовремя, так как его тут же вырвало.

Двое из буйной компании направились к своему корешу. Вышибала тоже обратил на меня внимание. Я показал международный знак, обозначающий перебравшего человека: соединил большой палец и мизинец, изобразив ручку пивной кружки, после чего провел большим пальцем вверх-вниз возле губ. Вышибала кивнул и пошел разбираться с очередным блюющим алкашом. Вытерев вспотевшие ладони о штаны, я вышел на улицу, чинно, благородно, словно утомленный длинным вечером.

Оказавшись на улице, я бросился бежать. Амбал наверняка скоро очухается и расскажет друзьям, что произошло. Ну а те наверняка решат со мной поквитаться, обеспечив себе явный численный перевес. Я направился в сторону пешеходного моста Вашингтон-авеню, соединявшего западный берег кампуса с восточным. Но не успел я завернуть за угол, как два парня, вышедшие из бара, сразу меня засекли. Правда, я уже успел вырваться вперед на целый квартал. Один из парней комплекцией походил на блокирующего полузащитника: крупный и мощный, но медлительный, как жидкая грязь. А вот у его приятеля, наоборот, были проворные ноги, возможно, в средней школе он играл на позиции тайт-энда или даже лайнбекера. Именно он как раз и мог представлять реальную угрозу. Он что-то крикнул, но из-за воя ветра и стука крови в висках я не расслышал.

Я сразу понял, что до пешеходного моста мне не добраться: тайт-энд легко догонит меня на длинном отрезке пути. Ну а кроме того, Лайла уже наверняка на мосту. Если они видели ее в баре, то, несомненно, узнают и привяжутся к ней. И я бросился наутек в сторону группы зданий вокруг Библиотеки Уилсона. Когда я достиг первого из них, Центра Хамфри, между мной и тайт-эндом была всего сотня футов. Я бежал, чуть-чуть сдерживая себя. Пусть думает, что это предел моих возможностей. Завернув за угол, я прибавил скорости, петляя вокруг каждого встречного здания: вокруг Хеллер-Холла, затем – Блиджен-Холла, Института социологии и, наконец, Библиотеки Уилсона. К тому времени, как я обогнул во второй раз Институт социологии, тайт-энд уже не маячил у меня за спиной и я не слышал его шагов.

Я нашел автомобильную парковку и на всякий пожарный спрятался за пикапом; мои легкие при каждом вдохе и выдохе горели огнем. Чтобы немного отдышаться и прийти в себя после побега, я лег на асфальт, из-под пикапа обшаривая взглядом пустую парковку в поисках преследователей. Минут через десять я увидел примерно в квартале от себя тайт-энда. Он шел по Девятнадцатой авеню обратно к Семи углам и тому бару. Когда тайт-энд наконец исчез из виду, я облегченно выдохнул, встал с асфальта, стряхнул грязь и гравий с одежды, после чего направился в сторону пешеходного моста и квартиры Лайлы, где, как я очень надеялся, она меня ждала.

Глава 28

Подойдя к своему дому, я увидел тусклый свет, падающий из окна квартиры на втором этаже. На переднем крыльце я на секунду задержался, чтобы собраться в кучку и отдышаться после пробежки до дома. Затем поднялся по узкой лестнице, прошел через холл и осторожно постучался к Лайле. Ответа не было.

– Лайла, это я, Джо, – сказал я, стоя за дверью.

И опять тишина.

Тогда я постучал снова и услышал характерный звук отодвигаемого дверного засова. Я ждал, когда дверь откроется, но напрасно. Тогда я приоткрыл ее на несколько дюймов и увидел Лайлу. Она сидела боком на диване, спиной ко мне, прижав коленки к груди. Лайла успела сменить джемпер и узкую юбку на серую толстовку и такие же спортивные штаны. Я вошел в квартиру и аккуратно закрыл за собой дверь.

– Ты в порядке? – спросил я.

Она не ответила. Я подошел поближе и сел возле нее, положив одну руку на спинку дивана, а другую, очень осторожно, – на плечо Лайлы. От моего прикосновения ее слегка передернуло.

– Помнишь, – начала она тихим дрожащим голосом, – я говорила тебе, что взяла тайм-аут на год и только потом поступила в колледж? – Она сделала глубокий вдох, чтобы собраться и продолжить свой рассказ. – У меня был трудный период. Кое-что произошло в средней школе, кое-что такое, чем я отнюдь не горжусь.

– Тебе вовсе не обязательно…

– В средней школе я была… настоящей оторвой. Напивалась на вечеринках и творила всякие глупости. Я могла бы сказать тебе, что я типа попала в плохую компанию, но это было бы неправдой. Поначалу все ограничивалось разными дурацкими выходками вроде танцев на столах и сидения у парней на коленях. Короче, легким флиртом. Похоже, мне нравилось, как мальчики смотрели на меня. – Она снова замолчала, чтобы собраться с духом. – А потом… это переросло в нечто большее, чем просто флирт. К тому времени, как я перешла в предпоследний класс, меня успел лишить девственности парень, который говорил мне, что я красивая. Ну а потом он говорил всем и каждому, что я легкодоступная. После этого были новые парни и новые неприятные истории.

Лайла уже не просто дрожала, а буквально тряслась всем телом. Я обнял ее и прижал к себе. Она не протестовала. И даже наоборот, уткнулась в мой рукав и горько заплакала. Я прижался щекой к волосам Лайлы и притянул к себе, дав возможность всласть выплакаться. Через какое-то время она перестала дрожать, сделав очередной глубокий вдох:

– Когда я перешла в выпускной класс, все стали называть меня Грязной Нэш. За глаза, конечно, но я это слышала. И что самое печальное… это меня не остановило. Я ходила на вечеринки, и напивалась, и оказывалась в постели какого-нибудь парня или на заднем сиденье дерьмового автомобиля. Ну а сделав свое дело, они просто выкидывали меня на обочину.

Лайла потерла плечо, разминая его, совсем как Джереми, который тер костяшки пальцев, когда расстраивался. Она снова замолчала, чтобы унять дрожь в голосе, прежде чем продолжить.

– Так вот, в день окончания школы я тусила на одной вечеринке. И кто-то что-то подсыпал в мой напиток. На следующее утро я проснулась на заднем сиденье своей машины посреди бобового поля. Я вообще ничего не помнила. Абсолютно ничего. Мне было больно. Я знала, что меня изнасиловали, но не знала, кто именно и сколько их было. Полиция нашла у меня в крови наркотик рогипнол. Его используют для изнасилования во время свиданий. Он оказывает такое действие на организм, что ты не можешь сопротивляться, а потом у тебя все стирается из памяти. Кстати, остальные тоже ничего не могли вспомнить. Никто не мог сказать, как я ушла с вечеринки и с кем. Не уверена, что мне поверили, когда я заявила об изнасиловании. Ну а неделю спустя я получила по имейлу фотографию с фальшивого электронного адреса. – Лайла снова начала трястись и задыхаться; она схватила меня за руку, чтобы успокоиться. – На фотографии была я с двумя парнями… их лица были размыты… и они… они… – Лайла снова разразилась безудержными рыданиями.

Мне хотелось что-нибудь сказать, облегчить ее боль, но я понимал, что это совершенно невыполнимая задача.

– Ты вовсе не обязана рассказывать дальше, – произнес я. – Для меня все это не имеет значения.

Лайла вытерла слезы рукавом:

– Я должна тебе кое-что показать. – Она отогнула дрожащей рукой широкий ворот толстовки и оттянула его вниз, продемонстрировав мне три тонких шрама – три прямые бороздки от лезвия бритвы, идущие через плечо. Лайла провела по шрамам пальцами, чтобы заострить мое внимание. Затем она положила голову на спинку дивана, пряча от меня лицо. – В тот свободный год, который я взяла перед колледжем, я лечилась у психиатра. Вот видишь, Джо, у меня тоже есть проблемы. – Ее губы слегка изогнулись в испуганной улыбке.

Я потерся щекой о мягкую прядь волос Лайлы, затем обнял ее одной рукой за талию, другой – подхватил под прижатыми к груди коленками и поднял с дивана. Отнес Лайлу в спальню, уложил на кровать, накрыл одеялом, наклонился и поцеловал в щеку, сморщившуюся от слабой улыбки.

– Я не боюсь проблем. – Я говорил медленно, стараясь донести до Лайлы каждое слово, прежде чем встать и уйти. Правда, уходить мне совсем не хотелось.

И в этот самый момент Лайла едва слышно произнесла:

– Джо, я боюсь оставаться одна.

Едва не подавившись от неожиданности, я после секундного колебания подошел к кровати с другого края. Сбросил туфли, лег на постель и осторожно обнял Лайлу. Она стиснула мою руку и, держа ее, словно плюшевого медвежонка, прижала к своей груди. Я лежал за спиной у Лайлы, вдыхая ее нежный аромат, наслаждаясь слабыми ударами сердца под моими пальцами, согревая ее своим телом. И хотя я оказался в постели Лайлы лишь потому, что ей было больно и одиноко, меня переполняло странное ощущение счастья, ощущение сопричастности – короче, чувство, которое мне еще не доводилось испытывать, причем настолько утонченное, что оно казалось почти мучительным. И я смаковал это чувство до тех пор, пока не уснул.

Глава 29

Утром меня разбудило жужжание фена для волос, доносившееся из ванной комнаты Лайлы. Я был по-прежнему в ее постели, по-прежнему в штанах хаки и рубашке, по-прежнему без понятия, на каком этапе находятся наши с Лайлой отношения. Я сел, проверил уголки рта на предмет слюней, потом встал с кровати и пошел на запах свежезаваренного кофе. Но, прежде чем войти на кухню, я остановился перед постером в рамке, чтобы посмотреть на свое отражение в стекле. Мои волосы торчали рожками во все стороны, словно меня всю ночь облизывала пьяная корова. Я побрызгал на голову водой из-под кухонного крана, стараясь хоть немного пригладить шевелюру, и в этот момент из ванны появилась Лайла.

– Прости, – сказала она. – Я, наверное, тебя разбудила, да?

Лайла переоделась в очередную мешковатую футболку и розовые шелковые пижамные штаны.

– Вовсе нет, – ответил я. – А ты хорошо спала?

– Отлично! – Лайла подошла ко мне, погладила меня по щеке и, встав на цыпочки, поцеловала в губы мягким, медленным, теплым поцелуем, до того нежным, что у меня защемило сердце, затем отошла назад на пару шагов, заглянула мне прямо в глаза и сказала: – Спасибо тебе.

И не успел я открыть рот, как она уже полезла в кухонный шкаф за двумя кофейными кружками. Вручив мне одну кружку, Лайла принялась задумчиво крутить свою за ручку в ожидании, когда кофеварка закончит творить чудеса. Интересно, догадалась ли Лайла, что вкус ее поцелуя до сих пор сохранился на моих губах, щеку пощипывало в том месте, до которого дотронулась Лайла, а запах ее кожи притягивал меня к ней, точно магнитом? Похоже, парализовавший меня удар электрическим током не задел Лайлу.

Кофеварка сделала победный рывок, и я налил кофе, сперва Лайле, затем себе.

– И что у нас на завтрак? – спросил я.

– Ах, завтрак… – протянула Лайла. – В нашем кафе «У Лайлы» обалденное меню. Блюдо дня – «Чириоуз». А еще я могу попросить шеф-повара приготовить специально для тебя «Спешл-кей».

– Что, и никаких блинчиков?! – возмутился я.

– А если ты хочешь добавить молока в «Чириоуз», тебе придется сбегать за ним в магазин.

– У тебя найдется одно яйцо? – спросил я.

– У меня найдутся даже два, но к ним нет ни колбасы, ни бекона.

– Тащи яйца в мою квартиру, – сказал я. – Я сварганю немного блинов.

Вынув из холодильника яйца, Лайла проследовала за мной в мое скромное жилище. Пока я доставал из кухонного шкафа миску и соответствующие ингредиенты, Лайла подошла к кофейному столику, где лежали рассортированные по стопкам материалы по делу Карла Айверсона.

– Итак, кто у нас следующий на очереди? Кого будем выслеживать? – спросила Лайла, небрежно перелистав бумаги.

– Полагаю, нам нужно выследить плохого парня, – ответил я.

– Ты это о ком?

– Я не знаю, – ответил я, насыпав в миску смесь для блинов. – Когда я вдумываюсь в это дело, у меня мозги закипают.

– Ну, мы знаем, что Кристал умерла в промежуток времени между тем, как она уехала с Энди Фишером из школы, и прибытием пожарного расчета. А еще мы знаем, что записи в дневнике касались угнанной машины, а вовсе не того факта, что Карл Айверсон застукал Кристал с Энди в темном переулке. Тот, кто шантажировал Кристал, наверняка должен был знать о том, что она разбила «понтиак».

– Ну, тогда мы имеем очень короткий список.

– Эндрю знал, само собой, – сказала Кристал.

– Да, но он бы ни за что не рассказал нам о происшествии, будь его имя в дневнике. Ну а кроме того, из дневника можно сделать вывод, что кто-то еще узнал о случившемся.

– Папаша Дуг держал автостоянку, – сказала Лайла. – А что, если он не купился на эту липовую кражу автомобиля?

– А еще не лишено вероятности, что Эндрю сболтнул лишнего или растрепал, что именно они с Кристал врезались в полицейскую машину. Короче, если бы я выкинул подобный финт, меня наверняка подмывало бы поделиться этим с дружками. В школе он наверняка стал бы героем.

– Не-а. Я не верю в случайное стечение обстоятельств.

– Ага, я тоже, – согласился я.

– В этих папках наверняка должно быть нечто такое, что выведет нас на верный путь.

– Уже есть, – сказал я.

– Уже есть? – От волнения Лайла даже подалась вперед.

– Конечно. Нам нужно только найти ключ к шифру.

– Очень смешно, – передернула плечами Лайла.

Наш разговор прервал стук в дверь, и я убавил огонь под сковородкой с блинами. Моей первой мыслью было то, что меня выследил вчерашний амбал или один из его друзей. На всякий случай я достал из кухонного ящика фонарик. Зажав фонарик в правой руке, я слегка прижал дверь ногой, чтобы она открылась не больше чем на шесть дюймов. Лайла посмотрела на меня, как на умалишенного. Я не стал рассказывать ей ни о том, что отметелил того парня в баре, ни о том, что его друзья кинулись за мной с целью отомстить. Я приоткрыл дверь, и обнаружил в холле Джереми.

– Привет, дружище, что… – Я распахнул дверь и увидел рядом с Джереми нашу мать. – Мама?

– Привет, Джои. – Она слегка подпихнула Джереми, протолкнув его в дверь. – Я хочу, чтобы ты пару дней приглядел за Джереми. – Она повернулась, вроде как собираясь уйти, но замерла на месте, увидев на моем диване Лайлу, одетую во что-то вроде пижамы.

– Мама! Ты не можешь вот так запросто заявляться ко мне…

– Теперь мне все понятно, – сказала мама. – Я прекрасно вижу, что происходит. – (Лайла встала, чтобы поздороваться с мамой.) – Ты тут сожительствуешь с этой маленькой мисс, оставив своего брата и меня на произвол судьбы.

Лайла рухнула обратно на диван. Ну а я схватил маму, которая уже была на полпути в квартиру, вытолкал обратно в коридор и захлопнул за нами дверь.

– Ты что творишь… – начал я.

– Я твоя мать.

– Это еще не дает тебе права оскорблять мою подругу.

– Значит, подругу?! Теперь это так называется?

– Она моя соседка… И вообще, я не обязан ничего тебе объяснять.

– Отлично! – передернула плечами мама. – Делай что хочешь, но мне нужно, чтобы ты присмотрел за Джереми.

– Ты не можешь вот так просто заявляться ко мне, когда тебе вздумается, и скидывать его на меня. Он не старый башмак, который можно швырнуть в угол.

– Вот что бывает, когда ты не отвечаешь на мои звонки, – заявила она, разворачиваясь на выход.

– А куда это ты собралась?

– Мы едем в казино «Остров сокровищ», – ответила мама.

– Мы?

Она замялась:

– Ларри и я. – Мама начала спускаться по лестнице, лишив меня возможности устроить ей нагоняй за то, что она до сих пор якшается с этим козлом. – Вернусь в воскресенье! – бросила она через плечо.

Я сделал глубокий вдох – успокоить расшалившиеся нервы – и вернулся к себе, надев на лицо улыбку исключительно ради Джереми.

Потом я испек блины уже на троих, и мы поели в гостиной. Лайла шутила с Джереми, а когда я подавал им завтрак, называла меня камердинером Дживсом. И хотя в моей душе по-прежнему кипела злоба на мать за то, что она без предупреждения скинула на меня Джереми, я не мог не признать, что очень приятно видеть его рядом со мной и Лайлой, особенно после острого приступа вины, который я испытал в театре. Я всегда делал большие глаза, когда кто-нибудь говорил мне, что скучает по дому. Мысль о том, что можно скучать по маминой темной, сырой квартире, была столь же невероятной, как идея загнать гвоздь в лодыжку просто шутки ради. Но в то утро, когда я смотрел на Джереми, который смеялся над шутками Лайлы, называл меня Дживсом и ел мои блины, я понял, что в глубине души тосковал по дому, но не по квартире, а по своему брату.

После завтрака Лайла отправилась к себе за ноутбуком. Ей нужно было сделать домашнее задание. У меня не было DVD и даже шахматной доски, поэтому мы с Джереми поиграли в «Сундучок» с помощью модифицированной колоды карт. Мы сидели на диване, а подушка между нами служила нам импровизированным столом.

Лайла стучала по клавиатуре компьютера со скоростью концертирующего пианиста. Джереми, забыв о картах, наблюдал за ней, завороженный звуком ударов по клавишам. Через несколько минут Лайла, оторвав взгляд от компьютера, сделала передышку.

– Может, я думаю, что ты, Лайла, хорошо печатаешь, – произнес Джереми.

– Спасибо большое, – улыбнулась Лайла Джереми. – Очень мило с твоей стороны. А ты сам-то умеешь печатать?

– Может, я ходил в класс работы с клавиатурой к мистеру Уорнеру, – ответил Джереми.

– А тебе нравится печатать? – спросила Лайла.

– Думаю, мистер Уорнер был смешным. – Джереми широко улыбнулся. – Может, мистер Уорнер заставлял меня печатать: «Южно-эфиопский грач увёл мышь за хобот на съезд ящериц». – Джереми рассмеялся, и Лайла рассмеялась, и я тоже рассмеялся.

– Все верно. Это то, что тебе нужно печатать. Южно-эфиопский грач увёл мышь за хобот на съезд ящериц, – сказала Лайла, и Джереми рассмеялся еще громче.

Лайла продолжила работать на компьютере, а Джереми вернулся к нашей игре «Сундучок»; он постоянно требовал одну и ту же карту до тех пор, пока я не вытаскивал ее из колоды. После чего он переходил к следующей карте, и все повторялось снова.

Внезапно Лайла перестала печатать и резко вскинула голову, словно ее укусил клоп или на нее внезапно снизошло озарение.

– Здесь есть все буквы алфавита, – сказала Лайла.

– Где и что есть? – не понял я.

– Южно-эфиопский грач увёл мышь за хобот на съезд ящериц. Это предложение используют в классе работы с клавиатурой, потому что здесь есть все буквы алфавита.

– Ну и что с того? – удивился я.

– Кристал Хаген начала шифровать записи в сентябре тысяча девятьсот восьмидесятого… когда перешла в старшие классы… когда начала посещать вместе с Энди Фишером уроки машинописи.

– Ты же не думаешь… – начал я.

Лайла вырвал листок из блокнота и написала это предложение, вычеркивая повторяющиеся буквы. Затем пронумеровала каждую букву.


Жизнь, которую мы потеряли

Я нашел дневник Кристал и вручил Лайле первую страницу с зашифрованной записью, которая попалась мне на глаза. Запись была сделана 28 сентября. Лайла начала заменять цифры буквами. Д – Дж – Н – О… Я пожал плечами. Еще один тупиковый вариант, подумал я… Н – А – Л… Ну и я сразу выпрямился, обнаружив по крайней мере одно полное слово… И-О-Ч-К-И.

– Д. Дж. нашел мои очки! – закричала Лайла, сунув мне свои записи. – Здесь говорится: «Д. Дж. нашел мои очки». Мы сделали это. Джереми сделал это. Джереми ты взломал код! – Лайла вскочила на ноги и схватила Джереми за руки, поднимая его с дивана. – Джереми, ты взломал код!

Она радостно подпрыгивала вверх-вниз, и Джереми подпрыгивал вместе с ней, громко смеясь и не понимая причину безудержного веселья.

– А кто такой Д. Дж.? – спросил я.

Лайла перестала подпрыгивать, и мы, не сговариваясь, полезли в коробку с материалами дела за стенограммами. Лайла достала стенограмму свидетельских показаний Дугласа Локвуда, а я – свидетельские показания Дэнни. Перед дачей показаний свидетелей попросили назвать фамилию, полное имя и дату рождения. Я лихорадочно перелистывал страницы, пока не дошел до стенограммы допроса Дэнни.

«Дэниел Уильям Локвуд», – прочел я, закрыл стенограмму и посмотрел на Лайлу:

– Его второе имя Уильям. Это не Дэнни.

– Дуглас Джозеф Локвуд, – торжественно произнесла Лайла.

Она сияла от гордости не в силах сдержать волнения. Мы переглянулись, пытаясь осознать всю значимость нашего открытия. Инициалы отчима Кристал были Д. Дж. Согласно дневнику, Д.Дж. был тем человеком, который нашел очки Кристал. Человек, который нашел очки Кристал, принуждал ее к сексу. А человек, который принуждал Кристал к сексу, ее и убил. Элементарная логика. Мы нашли убийцу.

Глава 30

Поскольку на наши плечи легла забота о Джереми, мы с Лайлой решили подождать и передать полиции полученную информацию в понедельник. Наша троица скромно отпраздновала свой собственный День благодарения картофельным пюре, клюквой, тыквенным пирогом и цыплятами-корнишонами. Джереми мы сказали, что это просто маленькие индейки. Наверное, то был лучший День благодарения в нашей жизни. В воскресенье вечером мама, просадив все деньги в казино, приехала забрать Джереми. Я видел, что ему не хотелось уезжать. Он сидел на диване, полностью игнорируя маму, и в результате ей пришлось чуть ли не силком его выволакивать. После того как они отбыли, мы с Лайлой собрали выписки из дневника и страницы со стенограммой процесса, чтобы после занятий отнести все это в полицию. Мы с трудом сдерживали волнение.

Офис убойного отдела полицейского управления Миннеаполиса находился в похожем на замок старинном здании мэрии, расположенном в самом центре города. Резные своды при входе в мэрию носили некоторые черты классического стиля Ричардсона, но весь эффект нивелировался многочисленными коридорами, скорее напоминавшими римские бани, нежели романское Возрождение. Стены были отделаны пятифутовыми мраморными плитами. А над ними кто-то выкрасил штукатурку ядреной краской – нечто среднее между цветом фуксии и томатного супа. Коридор тянулся по всей длине здания, поворачивал налево, и посетителям нужно было проделать еще примерно половину пройденного пути, чтобы добраться до комнаты номер 108, где находился офис убойного отдела.

Мы с Лайлой назвали наши имена и фамилии секретарю, сидевшему за пуленепробиваемым стеклом, и стали ждать, когда нас вызовут. Примерно через двадцать минут в приемной появился мужчина, на правом бедре у него висел девятимиллиметровый «глок», слева на ремне прикреплен полицейский значок. Мужчина был очень высоким, с широкой грудью и мощными бицепсами, словно он долго качал железо в тюремном дворе. Страстные глаза смягчали его брутальную внешность, а голос, вопреки моим ожиданиям, оказался мягким и тихим. Мы с Лайлой были единственными посетителями в приемной.

– Джо? Лайла? – Мужчина протянул нам руку, и мы с Лайлой обменялись с ним рукопожатием.

– Так точно, сэр, – ответил я.

– Я детектив Макс Руперт. Мне сказали, у вас имеется информация по делу об убийстве.

– Да, сэр, – кивнул я. – Мы насчет убийства Кристал Хаген.

Детектив Руперт отвернулся, словно перечитывая список фамилий в голове.

– Это имя мне ни о чем не говорит.

– Она была убита в тысяча девятьсот восьмидесятом году, – уточнила Лайла.

Детектив Руперт растерянно заморгал и склонил голову набок, точно пес, уловивший непривычный звук.

– Я не ослышался? Вы сказали в тысяча девятьсот восьмидесятом?

– Понимаю, мы можем показаться вам чокнутыми, но уделите нам всего две минуты. Если через две минуты вы решите, будто все это чушь собачья, мы уйдем. Но если наши доводы хоть отчасти покажутся вам разумными, значит сейчас где-то на свободе разгуливает убийца.

Руперт бросил взгляд на часы, вздохнул и щелкнул пальцами, приглашая нас следовать за ним. Мы прошли через комнату, разделенную перегородками, и оказались в небольшом помещении с простым металлическим столом и четырьмя деревянными стульями. Мы с Лайлой сели рядом с краю стола и открыли нашу папку с красной тесемкой.

– Итак, две минуты. – Макс Руперт показал на часы.

– Хм… э-э-э… – Если честно я не надеялся, что он воспримет мои слова настолько буквально и слегка растерялся, но затем собрался с мыслями и начал: – В октябре тысяча девятьсот восьмидесятого года четырнадцатилетняя девушка Кристал Хаген была изнасилована и убита. Ее тело было сожжено в сарае для инструментов, принадлежавшем жившему по соседству Карлу Айверсону, который получил пожизненный срок за убийство Кристал. Одним из основных вещественных доказательств на процессе был дневник Кристал. – Я ткнул пальцем в папку с красной тесемкой, и Лайла достала оттуда странички с дневниковыми записями.

– Это дневник Кристал, – сказала Лайла, положив руку на странички. – Прокурор использовал некоторые выдержки из дневника как довод в пользу своего предположения, что Карл Айверсон преследовал Кристал и принуждал ее к сексу. Короче, прокурор использовал дневниковые записи для вынесения обвинительного приговора. Но в дневнике имелось несколько зашифрованных строчек. – Лайла открыла первую зашифрованную запись.

– Где вы это достали? – Руперт взял со стола странички дневника и перелистал. – Видите эти цифры? – Он показал на цифру, проштампованную внизу каждой страницы. – Эти страницы имеют штамп с нумерацией Бейтса. Значит, они были вещественным доказательством на процессе.

– Именно об этом мы вам и говорим, – кивнул я. – Нам их дал адвокат Айверсона. Дневник был в материалах дела.

– Посмотрите на шифр, – сказала Лайла, показывая Руперту зашифрованные страницы. – В сентябре тысяча девятьсот восьмидесятого года Кристал начала зашифровывать записи. Не все, но некоторые строчки. Однако к моменту начала суда никто так и не смог подобрать ключ к шифру.

Руперт пробежал глазами дневник, останавливаясь на зашифрованных записях.

– Предположим… И?.. – спросил он.

– И… Мы нашли ключ к шифру. – Я показал на Лайлу.

Достав из папки страничку со всеми зашифрованными записями и расшифровкой внизу, Лайла протянула ее детективу Руперту.


21 сентября. Сегодня ужасный день. 3,29,20,4,12,16,3,14,11,27,7,4,15,10,7. У меня крыша едет. Все очень, очень плохо.


21 сентября. Сегодня ужасный день. Не могу найти очки. У меня крыша едет. Все очень, очень плохо.


28 сентября. 30,30,2,3,14,22,29,19,20,4,7,4,15,10,7. Если я не сделаю того, что он хочет, он всем расскажет. Он разрушит мою жизнь.


28 сентября. Д. Дж. нашел мои очки. Если я не сделаю того, что он хочет, он всем расскажет. Он разрушит мою жизнь.


30 сентября. 31,4,27,30,13,4,15,7,19,14,29,20,16,13,16,10,4,11. Я его ненавижу. Меня тошнит.


30 сентября. Я отдрочила ему рукой. Я его ненавижу. Меня тошнит.


8 октября. 30,30,2,3,29,4,27,30,14,29,27,4,15,10,7. Он продолжает мне угрожать. 4,3,25,4,15,29,27,15,27,4,26, 21,31,9,30,29,19,14,19,14,29,20,16,20,7,3,29,27.


8 октября. Д. Дж. не отдает мне очки. Он продолжает мне угрожать. Он хочет, чтобы я сделала ему минет.


9 октября. 31,30,14,19,14,30,30,2,27,4,15,27,4,4,3,8,13,4,9,7,19. Он меня заставил. Я хочу себя убить. Я хочу его убить.


9 октября. Я дала Д. Дж. то, что он просил. Он меня заставил. Я хочу себя убить. Я хочу его убить.


17 октября. 31,30,2,9,30,29,19,14,19,5,27,4,9,3,4,17,14,4,3,26,21,19,4,15,29,3,23,12,13,16,26,21,20,20,3,29,26,21, 19,4,26,4,19,23,3,4.


17 октября. Д. Дж. сделал это снова. Он был очень грубым. Мне было больно.


29 октября. 5,27,4,7,24,3,14,9,7,19,4,17,14,3,7,29,4, 3,20,29,3,31,7,24,3,14,9,7,19,4,17,14,19. Миссис Тейт так сказала. Она сказала: разница в возрасте означает, что его определенно посадят. Сегодня все закончится. Я так счастлива.


29 октября. Это изнасилование. Он меня изнасиловал. Миссис Тейт так сказала. Она сказала: разница в возрасте означает, что его определенно посадят. Сегодня все закончится. Я так счастлива.


– А что там за история с этими пропавшими очками? – спросил детектив Руперт.

Я рассказал ему о нашем разговоре с Эндрю Фишером, о том, как они с Кристал угнали машину, разбили ее и оставили на месте преступления стекло от очков Кристал.

– Вот видите, – сказал я. – Тот, кто нашел очки, наверняка знал и об украденной машине, и о выпавшем стекле. Он понимал, что теперь может манипулировать Кристал, так как у него появилось средство заставить ее… ну, вы понимаете, подчиниться.

Руперт откинулся на спинку стула и задумчиво уставился в потолок:

– Получается, этого парня Айверсона осудили в основном исходя из записей в дневнике, да?

– Да, – ответил я. – Прокурор сообщил жюри присяжных, что Айверсон застал Кристал при компрометирующих ее обстоятельствах и использовал это, чтобы заставить ее заниматься с ним сексом.

– Но, не расшифровав дневник, невозможно было точно узнать, кто именно ее насиловал, – добавила Лайла.

– А у вас имеются хоть какие-нибудь идеи, кто такой Д. Дж.? – спросил Руперт.

– Это отчим девушки, – сказала Лайла. – Его зовут Дуглас Джозеф Локвуд.

– И вы решили, что это он, потому что его зовут Дуглас Джозеф? – усмехнулся Руперт.

– Верно, – согласился я. – Ну а кроме того, он управлял автостоянкой, откуда Кристал угнала машину. Так что он должен был знать о выпавшем стекле. Копы, расследовавшие угон машины, наверняка упомянули об этом.

– А еще у нас есть фотографии. – Лайла достала первую фотографию с опущенными жалюзи, а затем вторую, где неизвестный выглядывает из окна в то самое время, когда, по идее, никого не должно было быть дома.

Руперт изучил фотографии, достал из ящика лупу и еще раз внимательно вгляделся в снимки. Затем положил фотографии на стол, сложил руки домиком и, постукивая кончиками пальцев друг о друга, спросил:

– А вы знаете, в какой тюрьме находится Айверсон?

– Он не в тюрьме, – сказал я. – Он умирает от рака. Его условно-досрочно освободили и поместили в дом престарелых в Ричфилде.

– А я-то думал, вы пытаетесь вытащить парня из тюрьмы.

– Мистер Руперт, – начал я, – ему осталось жить всего несколько недель, и я хочу смыть позорное пятно с его имени, пока он еще не умер.

– Так не пойдет, – сказал Руперт. – Я вас не знаю. Я не знаком с этим делом. Вы принесли мне историю с зашифрованным дневником и хотите, чтобы я оправдал этого вашего Айверсона. Но я не папа римский. Кто-то должен поднять материалы дела, изучить их и подтвердить, что ваше утверждение, по крайней мере, не слишком далеко от правды. Ну а затем, если это и правда, кто сказал, что вы не заблуждаетесь насчет вашего таинственного Д. Дж. Ведь я понятия не имею, какие еще доказательства могут найтись в деле. Возможно, дневник вообще не играет никакой роли. Возможно, существует объяснение расхождению в фотографиях. Вы просите меня открыть заново дело тридцатилетней давности, где парня осудило жюри присяжных при отсутствии разумных оснований для сомнения. Более того, парень уже не сидит в тюрьме, а спокойно живет в доме для престарелых.

– Но если мы правы, – возразил я, – убийца вот уже тридцать лет гуляет на свободе.

– А вы читаете газеты? – спросил Руперт. – Вы знаете, сколько убийств у нас произошло за этот год? – (Я покачал головой.) – В этом году у нас произошло уже тридцать семь убийств. А за весь прошлый год – только девятнадцать. У нас не хватает личного состава расследовать убийства, произошедшие не то что тридцать лет, а тридцать дней назад.

– Но мы уже раскрыли убийство, – возразил я. – Вам остается только подтвердить наши выводы.

– Это не так-то просто сделать. – Руперт принялся складывать бумаги, словно давая понять, что встреча окончена. – Доказательства должны быть достаточно весомыми, чтобы убедить моего босса заново открыть дело. А моему боссу, в свою очередь, придется убедить окружного прокурора, что они обосрались и тридцать лет назад осудили не того человека. После этого придется идти в суд и убедить судью отменить обвинительный приговор. А еще вы сказали, что Айверсону осталось жить несколько недель. И даже если я вам поверил, а я этого пока не говорил, приговор никак не удастся отменить за такой короткий срок.

Мне показалось, что я ослышался. Мы с Лайлой страшно воодушевились, подобрав ключ к шифру. Правда выпрыгнула со страниц дневника, громко заявив о себе. Мы поняли, что Карл невиновен. И я подозревал, что детектив Руперт тоже это понял, поэтому все его отмазки типа «мы очень заняты» было трудно проглотить. Я изучил материалы дела Карла достаточно хорошо, чтобы знать, какие силы были брошены на расследование, когда его считали виновным. И вот теперь, когда мы могли доказать его невиновность, вся система вдруг проржавела и сделалась неповоротливой. Что казалось ужасно несправедливым. Руперт вернул мне наши бумаги.

– Это неправильно. Я не какой-то там псих, который явился к вам заявить, что он невиновен, так как у меня было видение из миски с овсянкой или я разговаривал с собакой. Мы принесли доказательство. А вы хотите умыть руки, потому что у вас нехватка персонала. Чушь собачья!

– Эй, погоди…

– Нет, это вы погодите! – отрезал я. – Если бы вы решили, что я вешаю вам лапшу на уши и дали бы мне пинка под зад, я бы понял. Но вы ведь не собираетесь заниматься делом Айверсона только потому, что это для вас лишний геморрой, да?

– Я так не говорил…

– Значит, вы все-таки займетесь им?

Руперт остановил меня решительным жестом, задумчиво посмотрел на лежащую передо мной папку, положил на нее руку и наклонился ко мне:

– Сделаем так. У меня есть друг, который работает в рамках Проекта невиновности в Центре помощи невинно осужденным. – Руперт достал из кармана визитку и написал на обороте фамилию. – Его зовут Боуди Санден. Он профессор права на юридическом факультете Университета Хэмлайна. – Руперт вручил мне визитку. – Я раскопаю материалы дела, если, конечно, они сохранились, а вы свяжитесь с Боуди. Он вам поможет. Я же со своей стороны сделаю все, что в моих силах, но на многое не рассчитывайте. Если ваш парень невиновен, Боуди поможет представить новые доказательства в суде. – (Я посмотрел на визитку с телефонами детектива с одной стороны и профессора Сандена – с другой.) – Пусть Боуди мне позвонит. Я скажу ему, есть ли что-нибудь в нашем досье.

Мы с Лайлой поднялись, чтобы уходить.

– И последнее, Джо, – сказал Руперт. – Если это погоня за тенью, я до тебя доберусь. Не люблю, когда меня зазря напрягают. Все ясно?

– Ясно как день, – ответил я.

Глава 31

В тот день Карл меня явно не ждал.

После встречи с детективом Рупертом я высадил Лайлу у нашего дома и отправился в «Хиллвью» сообщить Карлу хорошие новости. Я рассчитывал найти Карла в инвалидном кресле у окна, но мои надежды не оправдались. Он весь день не вставал с постели. Потому что не мог. Его онкологическое заболевание было уже на той стадии, когда ему требовался кислород и питательные вещества, которые подавались ему через капельницу.

Миссис Лорнгрен поначалу не хотела пускать меня к Карлу, но смягчилась, когда я рассказал ей о нашем прорыве. Я даже показал ей страницы дневника с зашифрованными записями и их расшифровку. А когда я объяснил ей, что Карл невиновен, миссис Лорнгрен сразу помрачнела:

– Боюсь, я оказалась плохой христианкой.

Она отправила Джанет узнать, как себя чувствует Карл и готов ли он меня принять. И уже через минуту они отвели меня к нему. В комнате Карла, с крошечным слепым окном, я увидел кровать, приставной столик, деревянный стул и встроенный шкаф для одежды. Темно-зеленые голые стены украшал лишь плакат с инструкцией по соблюдению правил личной гигиены. Карл лежал в постели, в нос была вставлена трубочка, подающая кислород, а в вену – игла капельницы.

– Простите, что вламываюсь без предупреждения, – сказал я. – Но я обнаружил нечто такое, что вы непременно должны увидеть.

– Джо, я рад тебя видеть. Как по-твоему, сегодня выпадет снег?

– Нет, я так не думаю. – Я выглянул из окна на сухие ветки запущенного куста сирени, заслонявшие вид. – Сегодня я встречался с детективом.

– Ужасно хочется, чтобы пошел снег, – сказал Карл. – Всего лишь один большой снегопад, и я могу умереть спокойно.

– Я знаю, кто убил Кристал Хаген, – заявил я.

Карл посмотрел на меня так, будто пытался изменить ход своих мыслей:

– Ничего не понимаю.

– Помните дневник, который прокурор использовал в качестве главной улики для вынесения обвинительного приговора.

– Ох да, дневник. – Карл ответил мне меланхоличной улыбкой. – Она была такой милой девочкой. Отрабатывала свои чирлидерские движения на заднем дворе. Правда, она считала меня извращенцем – грязным педофилом. Да, я помню дневник.

– А вы помните строчки с цифрами вместо букв? Зашифрованные строчки? Я их расшифровал. Нет, мы их расшифровали: мой брат, я и девушка по имени Лайла.

– Ты даешь! – улыбнулся Карл. – Ну ты и голова! И что там сказано?

– Она писала, что ее принуждали к сексу, что ей угрожали, но о вас там вообще не было речи. Она говорила о ком-то с инициалами Д. Дж.

– Д. Дж.? – переспросил Карл.

– Дуглас Джозеф… Локвуд. Она имела в виду своего отчима, не вас.

– Значит, отчима. Бедная девочка.

– Если мне удастся заставить копов заново открыть дело, я смогу вас реабилитировать. А если они не захотят признать того, что именно тогда произошло… Что ж, тогда я возьму это на себя.

Карл вздохнул, его голова еще глубже утонула в подушке. Он снова переключил внимание на крошечное окошко и засохшую сирень за стеклом.

– Не нужно этого делать, – наконец сказал он. – Я не хочу, чтобы ты рисковал ради меня. И кроме того, я всегда знал, что не убивал ее. А теперь и ты знаешь. Для меня этого вполне достаточно.

Его ответ застал меня врасплох. Я не мог понять, как можно было быть таким спокойным. Лично я на его месте уже выпрыгивал бы из штанов от радости.

– Неужели вы не хотите, чтобы все узнали, что вы не убивали Кристал Хаген? Неужели вы не хотите восстановить свое честное имя? И во всеуслышание заявить, что прокурор совершил ошибку, посадив вас в тюрьму?

Карл ответил мне теплой улыбкой:

– Помнишь, я говорил тебе, что теперь измеряю свою жизнь в часах? Так неужели я буду тратить эти драгоценные часы на переживания по поводу того, что произошло тридцать лет назад?!

– Но ведь вы столько лет отсидели в тюрьме за преступление, которого не совершали! Это несправедливо.

Карл повернулся и, облизав бледным языком потрескавшиеся губы, пристально посмотрел на меня:

– Я не могу сожалеть об аресте, о тюремном заключении. Если бы не арест, меня бы здесь не было.

– Что вы хотите этим сказать? – удивился я.

– Ты ведь знаешь о пушке, которую я купил в тот день, когда убили Кристал? Так вот, я купил оружие, чтобы убить себя, а вовсе не бедную девочку.

– Убить себя?!

У него неожиданно сорвался голос, и Карлу пришлось откашляться, прежде чем продолжить:

– В тот день я не собирался напиваться до беспамятства. Это произошло совершенно случайно. Я пару раз приставил ствол к виску, но мне не хватило мужества нажать на курок. Тогда я достал из буфета бутылку виски. Собирался сделать пару глотков, прежде чем пустить в ход ствол. Так, просто для храбрости. Но, похоже, слегка перебрал. И в результате вырубился. А когда проснулся, двое здоровенных копов уже вытаскивали меня из дома. Если бы они меня не арестовали, то я наверняка довел бы до конца начатое дело.

– Но ведь во Вьетнаме вы не наложили на себя руки, потому что не хотели вечно гореть в аду. Помните, вы сами об этом говорили?

– К тому времени, как я купил ствол, у нас с Богом появились непреодолимые разногласия. Я уже горел в аду. И теперь мне было на все наплевать. Я не мог больше жить после того, что совершил. Я был настолько не в ладах с собой, что еще одного дня точно не выдержал бы.

– И все потому, что не смогли спасти ту девушку во Вьетнаме, да?

Карл отвел взгляд в сторону. Ему явно стало трудно дышать. Он снова облизал губы пересохшим языком, сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, и продолжил:

– Это только предыстория. Конечно, тогда все и началось, но на этом отнюдь не закончилось.

Я ничего не сказал. Только молча смотрел на Карла, ожидая объяснений. Карл попросил налить ему немного воды. Сделал глоток, чтобы смочить губы.

– Джо, я хочу кое-что тебе рассказать, – начал он тихим ровным голосом. – Я никому никогда об этом не говорил, даже Вирджилу. А тебе рассказываю, потому что обещал быть с тобой до конца честным. И ничего не утаивать.

Карл устроился поудобнее на подушках, устремив взгляд в потолок. Лицо его исказилось от воспоминаний, обрывочных и явно мучительных. Где-то в глубине души у меня шевельнулась жалость. И я едва не сказал, что не стоит ворошить прошлое, но не смог. Мне хотелось услышать эту историю. Мне нужно было ее услышать.

Карл собрался с силами и продолжил:

– После того боя с вьетконговцами, где нас с Вирджилом обоих подстрелили, Вирджила отправили домой, а я на месяц остался поправлять здоровье в Дананге, потом меня отправили обратно в свою часть. Я еще мог хоть как-то терпеть жизнь во Вьетнаме, когда рядом были Вирджил с Тэйтером, но без них… ну, мне даже не подобрать слов, чтобы описать, как низко я пал. Ну а затем, когда я уже решил, что хуже не бывает, все пошло вразнос.

Глаза Карла приняли отсутствующее выражение, будто мысленно он снова был во Вьетнаме.

– В июле шестьдесят восьмого мы были на обычном задании по прочесыванию территории и уничтожению живой силы противника, перетряхивая какую-то безымянную деревушку в поисках продовольствия и оружия, короче, все как обычно. Стояла дикая жара, настолько адская, что не было мочи терпеть, а еще комары размером со стрекозу высасывали всю кровь. Так что невольно возникал вопрос: как можно жить в этом богом забытом месте, да и вообще какого черта за него сражаться? И вот когда мы опустошали эту деревеньку, я увидел, как какая-то девушка несется стремглав по тропинке в свою хижину, а эта сволочь Гиббс идет за ней по пятам. Короче, дежавю. Повторение Оксбоу.

Карл дрожащими губами сделал глоток воды и продолжил:

– И тут я словно забыл о том, что идет война. Грязь, дерьмо, крики, жара, добро и зло – все это растаяло в кровавом тумане. Были только я и Гиббс. Единственное, что для меня в тот момент имело значение, – это остановить Гиббса. Я не мог допустить повторения Оксбоу. Когда я вошел в хижину, Гиббс уже спустил штаны. Он избил девушку до крови и приставил ей к горлу нож. Я наставил на него винтовку, прицелившись промеж глаз. А он зыркнул на меня, сплюнул табачную жвачку мне на ботинок и сказал, что я следующий на очереди. Я велел ему прекратить свое грязное дело. Но он не послушал. «А ну-ка, попробуй пристрели меня, трус поганый, – говорит он мне. – Пристрели меня, и тебя поставят к стенке».

Он оказался прав. Я был готов умереть во Вьетнаме – легко, – но не такой позорной смертью. Когда я опустил винтовку, Гиббс рассмеялся мне в рожу и продолжал смеяться до тех пор, пока не увидел, что я вытаскиваю нож. Глаза у него сделались размером с куриное яйцо. Затем я пырнул его ножом, пырнул прямо в сердце и смотрел, как он истекает кровью у меня на руках. Вид у него был растерянный, ошарашенный. – Голос Карла перестал дрожать, речь его текла гладко и ровно, точно самолет, покидающий зону турбулентности. – Вот видишь, Джо, я убил сержанта Гиббса. Убил хладнокровно, недрогнувшей рукой.

Я не знал, что сказать. Карл замолчал. Его история подошла к концу. Итак, он рассказал мне правду. Наступившая тишина давила на плечи и сжимала грудь так, что замирало сердце, но я ждал продолжение рассказа.

– Я помог девушке одеться, вытолкнул ее за порог и велел бежать – бежать во весь опор – в джунгли. Выждав несколько минут, я сделал пару выстрелов в воздух, чтобы вызвать подмогу. Я сказал им, что видел, как кто-то убегает в джунгли. – Карл сделал паузу и поднял на меня измученные глаза. – Вот видишь, Джо, я все-таки убийца.

– Но вы ведь спасли жизнь этой девушке, – сказал я.

– Я не имел права отнимать жизнь у Гиббса, – покачал головой Карл. – В Штатах у него остались жена и двое детишек… а я его убил. Я убил много народу во Вьетнаме… очень много, но они были солдатами. Они были врагами. Я делал свою работу. Я убил сержанта Гиббса и, насколько могу судить, убил и ту девушку в Оксбоу тоже. Нет, конечно, я не перерезал ей горло, и тем не менее я ее убил. И когда меня арестовали за убийство Кристал Хаген, где-то в глубине души я решил для себя, что пришло время платить по старым долгам. Перед тем как попасть в тюрьму, у меня каждую ночь стояло перед глазами лицо той вьетнамской девочки. Я видел ее дрожащие пальцы, которые звали меня, умоляя помочь ей. И сколько бы виски я не принимал на грудь, мне не удавалось стереть это из памяти. – Карл закрыл глаза и покачал головой, отгоняя воспоминания. – Господи, я тогда пил как сапожник! Просто хотел унять боль.

Я увидел, что лицо Карла вдруг стало безжизненным. Слова едва слышным шелестом слетали с его губ. Он сделал глоток воды и стал ждать, когда выровняется дыхание.

– Мне казалось, в тюрьме призраки прошлого наконец замолчат и я смогу похоронить ту часть своей жизни, а именно то, что делал во Вьетнаме. Но во всем мире не найти такой глубокой дыры, где можно было бы спрятаться. – Карл посмотрел прямо на меня. – И от себя не убежишь, как ни старайся.

Что-то в его глазах подсказало мне, что сейчас он видит мой собственный груз вины, который давил на сердце. И когда молчание Карла стало обволакивать меня плотной пеленой, я неловко заерзал на стуле. Карл закрыл глаза, положил руку на живот, скривившись от мучительной боли:

– Господи, этот поганый рак пожирает меня изнутри! Чертовски больно!

– Может, стоит позвать медсестру? – предложил я.

– Нет, – с трудом произнес он сквозь стиснутые зубы. – Сейчас пройдет. – Сжав руки в кулаки, Карл подождал, пока не нормализовалось дыхание, после чего сказал: – А хочешь узнать о самом неожиданном повороте событий?

– Конечно, – ответил я.

– Я кучу времени провел, думая о смерти, призывая ее к себе… И вот надо было такому случиться, чтобы только в тюрьме мне по-настоящему захотелось жить.

– Вам понравилась тюрьма? – удивился я.

– Нет, конечно, – хмыкнул Карл, морщась от боли. – Тюрьма никому не может нравиться. Но там я начал читать, и думать, и переосмысливать свои поступки и свою жизнь. И вот как-то раз я лежал на койке, размышляя о пари Паскаля.

– Пари Паскаля? – не понял я.

– Философ по имени Блез Паскаль сказал, что если у вас есть выбор: верить в Бога или не верить в Бога, то лучше сделать ставку на веру. Потому что если ты веришь в Бога и ошибаешься, то ничем не рискуешь. И просто умираешь в пустоте мироздания. Но если ты не веришь в Бога, ты проигрываешь, потому что тебя ждут вечные муки ада, по крайней мере, так считают некоторые люди.

– Не слишком веские причины, чтобы удариться в религию, – заметил я.

– Да, не слишком, – согласился Карл. – Меня окружали сотни мужчин, которые жили в ожидании конца своей земной жизни в надежде, что после смерти их ждет нечто лучшее. И я чувствовал то же самое. Мне хотелось верить, что по ту сторону меня ждет нечто более светлое. В тюрьме я просто-напросто убивал время, дожидаясь момента этого перехода. Вот тогда-то пари Паскаля и засело у меня в голове, хотя и в несколько измененном виде. А что, если я ошибался? Что, если нет никакой другой стороны? Что, если во всех периодах вечности есть только один-единственный период, во время которого я буду жить? И как бы я прожил свою жизнь, если бы в этом была суть дела? Понимаешь, о чем я? А что, если нам дана только одна жизнь и это все, что мы имеем? Вот такие дела, – хмыкнул Карл. – Но с другой стороны, получается, что это и есть наш рай. Мы видим каждый день чудеса жизни, о которых не задумываемся, принимая их как данность. В тот день я решил, что буду по-настоящему жить, а не просто существовать. А если умру и обнаружу, что по другую сторону меня ждет рай, что ж, это будет просто замечательно. Но если я не проживу остаток жизни так, словно я уже в раю, а потом умру и растворюсь в пустоте, ну… тогда, считай, я впустую растратил свою жизнь. Я впустую растратил свой шанс быть живым, который выпадает человеку только один раз.

Карл стал потихоньку отключаться, его взгляд сфокусировался на синице, сидевшей на голой ветке за окном. Мы оба пару минут следили за птичкой, но, когда она упорхнула, Карл снова переключился на меня.

– Прости, – сказал он. – Когда я думаю о прошлом, то ударяюсь в ненужное философствование.

Карл снова схватился за живот, едва слышно застонав от нестерпимой боли. Он крепко зажмурил глаза и стиснул зубы. Однако приступ не прошел, а, наоборот, усилился. У Карла и раньше случались острые приступы, но такого я еще не видел. Я выждал несколько секунд в надежде, что боль утихнет. Лицо Карла исказила мучительная гримаса, ноздри раздувались от затрудненного дыхания. Неужели на этом все будет кончено? Неужели он умирает? Я выбежал в коридор и позвал медсестру. Она опрометью вбежала в комнату со шприцем в руке. Вынув капельницу, сестра вколола Карлу морфий, и уже через пару секунд его мышцы расслабились, рот слегка приоткрылся, голова откинулась на подушку. Карл стал похож на бесплотную тень некогда сильного мужчины. Он казался едва живым. Он попытался бороться со сном, но не смог.

Я смотрел на него спящего и невольно задавался вопросом: сколько еще дней ему осталось жить, сколько еще часов? Я невольно задавался вопросом: сколько у меня осталось времени, чтобы сделать то, что я должен был сделать?

Глава 32

Вернувшись домой, я вытащил из бумажника визитку Руперта с телефоном профессора Боуди Сандена и тут же позвонил ему. Профессор Санден был очень любезен и назначил встречу на завтра в 16:00. Во вторник последней лекцией у меня была экономика, и раньше 15:30 мне было не освободиться. Если бы я знал, что на лекции в тот день нам будут просто зачитывать учебник, то прогулял бы занятия и приехал бы в Университет Хэмлайна пораньше. Но к тому моменту, как автобус высадил меня в Сент-Поле, мне предстояло пройти девять кварталов, а времени на все про все оставалось лишь шесть минут. Первые семь кварталов я пробежал рысцой, а последние два уже прошел медленным шагом, в куртке нараспашку, дав возможность холодному зимнему ветру остудить взопревшее тело. В кабинет профессора Сандена я вошел минута в минуту.

Я ожидал увидеть перед собой старенького профессора права, с редеющими седыми волосами, в галстуке-бабочке и в пиджаке из верблюжьей шерсти, но профессор Санден встретил меня в дверях своего кабинета в синих джинсах с накладными карманами, фланелевой рубашке и лоферах. Профессор носил тонкую бородку, его густые каштановые волосы были слегка тронуты сединой на висках. Рукопожатие у него было крепкое, почти как у работяги на стройке.

Я принес с собой папку с материалами дела – ту самую, которую показывал детективу Руперту. Расчистив место на своем заваленном бумагами письменном столе, профессор Санден предложил мне чашку кофе. Профессор мне сразу понравился. Тем не менее я не стал говорить, что Карл был условно-досрочно освобожден, памятуя о том, как этот факт с ходу умерил пыл Макса Руперта. Мне не хотелось, чтобы профессор с порога отмел мои аргументы лишь на том основании, что Карл уже не в тюрьме. Свою презентацию я начал с фотографий окон задней двери дома Локвудов.

– Интересно, – заметил Санден.

– А дальше будет еще интереснее.

Я достал из папки странички дневника, разложив их по датам сделанных записей, после чего объяснил, как именно прокурор использовал их, чтобы нарисовать превратную картину произошедшего и добиться, таким образом, обвинительного приговора для Карла Айверсона. Затем я показал профессору расшифрованные дневниковые записи, где были указаны инициалы убийцы. Профессор наклонил голову и улыбнулся, прочитав про Д. Дж.:

– Д. Дж. Дуглас Джозеф. Это не лишено смысла. Ну а как вам удалось подобрать ключ к шифру?

– С помощью моего брата-аутиста.

– Он что, у тебя специалист?

– Нет, – ответил я. – Просто повезло. Той осенью Кристал Хаген ходила на занятия по машинописи, и она взяла за основу своего шифра это самое предложение… Ну, вы знаете, то, где имеются все буквы алфавита.

Профессор Санден порылся в памяти:

– Что-то про южно-эфиопского грача, да?

– Оно самое, – подтвердил я. – Это был ее шифр. Ее «Энигма». И как только мы подобрали ключ к шифру, все стало ясно как дважды два. Насколько мы понимаем, Дуг заставил Дэнни подтвердить ложь, что они весь вечер находились в дилерском центре. Дэнни ненавидел свою мачеху, и мы знаем, что этот брак трещал по швам. Возможно, Дуг попросил Дэнни прикрыть его в чем-то другом.

– В чем именно? – поинтересовался Санден.

– Если верить Энди Фишеру, бойфренду Кристал Хаген, мистер Локвуд имел обыкновение втихаря от жены посещать стрип-клубы, – сказал я. – Возможно, Дэнни подтвердил фальшивое алиби отца, считая, что защищает его от неприятностей типа тех, о которых я уже вам говорил. Ну а кроме того, Дуг вообще оказался вне подозрений. Полиция с ходу вцепилась в Карла Айверсона. И все сразу поверили, что убийство – дело рук Карла.

– По-моему, версия, что убийство – дело рук отчима, звучит вполне разумно.

– Почему вы так решили?

– Он постоянно находился с девочкой рядом – в одном доме. Они не связаны кровными узами, поэтому он вполне может оправдать свое влечение к ней. Он использовал тайну, которую ему удалось узнать, чтобы обрести власть и контроль над жертвой. Основной прием успешного педофила – это обезоружить жертву, заставив ее держать рот на замке. Заставив ее поверить, что, если она хоть кому-нибудь пожалуется, это разрушит ее жизнь и она подвергнется всеобщему осуждению. Именно такой тактики он и придерживался. Начал с очков, используя проступок девочки для того, чтобы обрести над ней власть, заставить ее прикоснуться к нему. Затем он принуждает девочку пойти дальше, мало-помалу переходя все новые границы. Самое печальное во всей этой истории, что избавление Кристал, а именно полученная ею информация о возможности взять реванш и засудить отчима, стоило ей жизни. Ведь, само собой разумеется, он не мог допустить, чтобы девочка приобрела над ним подобную власть.

– Но как нам добраться до этого парня? – спросил я.

– А среди вещественных доказательств есть какие-нибудь биологические жидкости? Кровь, слюна, семенная жидкость?

– Судмедэксперт подтвердил, что Кристал была изнасилована. Они нашли у нее во влагалище следы спермы.

– Если у них сохранились образцы спермы, то тогда нам нужно найти возможность получить образцы ДНК. Единственная проблема – срок давности. Все произошло тридцать лет назад. Тогда образцы ДНК еще не использовались в качестве вещественных доказательств. Образцы спермы, возможно, не сохранились, а если и сохранились, то вполне могли стать непригодными для использования. Образцы жидкости часто портятся. А вот в высохшем пятне крови ДНК может сохраняться десятилетиями. – Профессор Санден нажал на кнопку громкой связи и набрал номер. – Давай-ка позвоним Максу и узнаем, что у него есть.

– Боуди! – послышался раскатистый голос Макса Руперта. – Как делишки?

– Макс, ты меня знаешь. Продолжаю воевать на стороне добра. Ну а как сам?

– Если мне придется вести еще одно дело об убийстве, я точно кого-нибудь пришью.

– Макс, я включил громкую связь. Со мной парнишка, которого зовут Джо Талберт.

– Привет, Джо, – произнес Руперт таким тоном, будто мы были с ним добрыми друзьями.

– Привет… детектив.

– Я здесь изучаю свидетельства, предоставленные Джо, – сказал профессор Санден. – По-моему, он явно нарыл нечто серьезное.

– Боуди, ты, как всегда, в своем репертуаре, – отозвался Руперт. – Я достал из подвала дело и уже успел его просмотреть.

– А там есть образцы жидкостей? – поинтересовался Санден.

– Тело девушки сожгли в сарае для инструментов, или в гараже, или где-то еще. Ноги сгорели практически полностью. Все жидкости в ее теле закипели. В лаборатории подтвердили наличие спермы, но только и всего, поскольку взятые пробы оказались очень низкого качества. Убийца был несекретором, поэтому в семени не нашли крови. Насколько мне известно, предметных стекол не сохранилось. Я позвонил в БУН, но и у них тоже ничего нет.

– БУН? – не понял я.

– Бюро по уголовному надзору штата Миннесота, – объяснил профессор Санден. – Полагаю, это наша местная версия криминалистической лаборатории. – Он снова повернулся к телефону. – Никаких пятен крови? Слюны?

– Вся ее одежда, до последней нитки, была уничтожена огнем, – сказал детектив Руперт.

– Ну а как насчет ногтя? – спросил я.

– Ногтя? – Профессор Санден буквально подпрыгнул на стуле. – Какого еще ногтя?

И я внезапно почувствовал себя участником их разговора.

– Речь идет о накладных ногтях девушки. Они нашли один на заднем крыльце Карла Айверсона. Дуг мог его туда положить, чтобы подставить Карла.

– Если жертва потеряла ноготь, отбиваясь от насильника, на ногте могут остаться клетки кожи, – сказал профессор Санден.

– Но в деле нет никакого ногтя, – заявил детектив Руперт.

– Он, должно быть, в хранилище вещдоков, – предположил профессор Санден.

– В хранилище вещдоков? – переспросил я.

– Камера хранения вещественных доказательств, представленных в ходе судебных процессов, – объяснил Санден. – Это дело об убийстве, так что они должны были сохранить ноготь. Мы пошлем специального человека взять мазок у Айверсона и сделаем судебный запрос на предмет анализа ногтя. Если на ногте имеются следы ДНК, это или подтвердит вину Айверсона, или даст нам козыри для пересмотра дела.

– Я пошлю по факсу опись вещдоков, чтобы ты мог начать действовать, – пообещал детектив Руперт.

– Макс, я ценю твою помощь, – произнес Санден.

– Не стоит благодарности, Боуди, – сказал детектив Руперт. – Я все подготовлю.

– Ну что, увидимся в пятницу за покером? – спросил Санден.

– Ага. Непременно увидимся.

Профессор Санден отключил громкую связь. Кажется, я понял, что будет дальше, но на всякий пожарный решил удостовериться:

– Итак, профессор Санден…

– Пожалуйста, зови меня просто Боуди.

– Ладно. Боуди, если на том ногте остались клетки кожи, они смогут взять образец ДНК?

– Непременно, а возможно, и образцы крови. Судя по всему, ноготь хранился в сухом виде. Но пока нет никакой гарантии, что они найдут ДНК, но, если все же найдут и она не совпадет с ДНК Айверсона, у нас будет достаточно оснований, с учетом дневника и того, что ты раскопал, просунуть ногу в дверь и, возможно, отменить приговор.

– А когда мы об этом узнаем?

– Результаты анализа ДНК обычно приходят через четыре месяца, ну и еще пара месяцев потребуется, чтобы передать дело в суд.

У меня буквально оборвалось сердце. Я понуро опустил голову:

– Послушайте, у него в запасе нет столько времени. Он умирает от рака. И может умереть через четыре недели. Какие уж там четыре месяца! Я должен добиться реабилитации, пока он жив.

– Он что, твой родственник?

– Нет. Просто случайный знакомый. Но я должен это сделать.

С того самого дня, как Лайла нашла ключ к шифру, воспоминания о страшной гибели дедушки в реке каждую ночь мешали мне уснуть, врываясь в мои мысли всякий раз, когда я давал им передышку. Да, я прекрасно понимал, что никакие мои усилия не могли изменить прошлое, но сейчас это уже не имело значения. Мне нужно было это сделать. Ради Карла? Ради дедушки? Ради себя? Я не знал. Мне просто нужно было это сделать.

– Ну, это может оказаться очень непросто. – Профессор Санден задумчиво побарабанил пальцами по письменному столу. – Конечно, мы можем воспользоваться услугами частной лаборатории, что будет быстрее, чем в БУН, но даже в этом случае нет никакой гарантии. – Он еще раз побарабанил по столу. – Конечно, я могу попробовать потянуть за кое-какие ниточки, чтобы мне пошли навстречу, но не буду тебя обнадеживать. – Он нахмурился и пожал плечами. – Похоже, единственное, что я могу тебе сказать: я приложу максимум усилий.

– А если забыть про анализ ДНК, что еще можно предпринять? Положим, лишь на основании дневника?

– Дневник – это великолепно, но его явно недостаточно. Вот если бы этот парень явился в суд и признался в своих грехах, то мы продвинулись бы гораздо быстрее. Ну а так остается только ждать результатов анализа ДНК.

– Признание… – У меня в голове начала зреть новая мысль, черная, отчаянная мысль, мысль, которая не оставит меня на обратном пути домой и будет доставать с настойчивостью избалованного ребенка. Я встал и пожал руку Боуди. – У меня нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность.

– Еще рано меня благодарить, – ответил он. – Уж не знаю, сколько звезд должно нам сопутствовать, чтобы все срослось.

Следующие несколько дней, когда я пытался сосредоточиться на домашнем задании по другим предметам, меня постоянно отвлекали две мысли, которые проворачивались в голове, прыгая туда-сюда, как брошенная монетка. С одной стороны, я мог бы и подождать. Профессор Санден убрал упоры из-под колесиков дела Карла, и оно сдвинулось с места. Накладной ноготь уже должны были отправить на анализ ДНК. Если Кристал оказывала сопротивление насильнику, ДНК должна была принадлежать Дугу Локвуду, и эта улика, а также дневник Кристал помогли бы оправдать Карла. Но путь этот требовал много времени – времени, которого у Карла уже практически не оставалось. Старания профессора Сандена в лучшем случае были броском через все поле на последней минуте матча. Если профессору не удастся вовремя получить результаты анализа ДНК, Карл умрет с клеймом убийцы, а я потерплю поражение.

А на обратной стороне этой брошенной монетки поселилась совершенно безумная идея. Я должен был знать, что сделал все возможное и невозможное, чтобы помочь Карлу Айверсону умереть честным человеком. Сделать его невиновным в глазах окружающих. Я не мог спокойно стоять в стороне и смотреть, как он умирает с клеймом убийцы, понимая при этом, что я мог бы все изменить. Причем дело уже было не в том, чтобы получить «отлично» за свой проект. И даже не в моей наивной вере, что добро в конце концов должно побеждать зло. Нет, дело было во мне самом, в том одиннадцатилетнем пацане, на глазах у которого утонул дедушка. Я мог тогда что-то предпринять, но не стал ничего делать. А ведь мне следовало хотя бы попытаться. И теперь, оказавшись перед дилеммой действовать или выжидать, я чувствовал, что у меня нет выбора. Я должен был действовать. И кроме того, а что, если на ногте не найдут следов ДНК? Тогда время, ушедшее на ожидание, будет потрачено впустую.

И у меня в голове начала зреть мысль, крошечная, как земляничное зернышко, случайно посеянное там профессором Санденом. А вдруг мне удастся заставить Локвуда признаться в содеянном?

Я включил ноутбук, пошарил в Интернете в поисках Дугласа Джозефа Локвуда и нашел запись в журнале регистрации приводов в полицейский участок, где значилось, что Локвуд был арестован за вождение в нетрезвом виде, а еще сайт с протоколом собрания Окружного совета, где Дугласу Джозефу Локвуду было вынесено предупреждение по поводу нарушения общественного порядка, выражавшегося в хранении на принадлежащем ему участке автохлама. Оба сайта давали один и тот же адрес в сельском округе Чисаго, расположенном к северу от Миннеаполиса. В журнале регистраций полицейского участка значился его возраст, который вполне подходил. Я записал адрес на бумажку и положил ее на кухонный прилавок. Три дня я смотрел, как бумажка с адресом пульсировала, точно бьющееся сердце, пока я решал, стоит или не стоит пускаться в эту авантюру, а именно искать Дуга Локвуда. В результате именно телевизионный метеоролог склонил чашу весов в пользу более смелого решения.

Я включил новости, просто для фона, пока делал домашнее задание, и услышал, как метеоролог объявил, что на нас движется небывалый снегопад, который заметет нас ко всем чертям – его слова не мои, – поскольку выпадет двадцать дюймов снега. Разговор о снеге напомнил мне о Карле, о его мечте увидеть перед смертью настоящий буран. Мне хотелось навестить Карла, запомнить радость в его глазах при виде снега. И я твердо решил, прежде чем ехать к Карлу, отыскать Дуга Локвуда и попытаться добиться он него признания.

Глава 33

Я приближался к реализации своего плана встретиться с Дугом Локвудом примерно так же, как приближаются к спящему быку. Короче, я мерил шагами комнату, снова и снова обсасывая эту идею и пытаясь собрать в кулак всю свою волю. Когда в тот день я сидел на занятиях, у меня дрожали поджилки, а мысли где-то блуждали, не давая возможности сосредоточиться на лекции.

После занятий я отправился на квартиру к Лайле рассказать ей о своем решении нагрянуть к Локвуду и, возможно, дать ей шанс отговорить меня от этой затеи. Лайлы не оказалось дома. Моим последним действием перед отъездом был звонок детективу Руперту. Звонок был переведен в голосовую почту, поэтому я выключил телефон и положил его в рюкзак. Я сказал себе, что просто проеду мимо дома Локвуда и посмотрю, живет ли он там до сих пор. После этого я мог бы доложить о поездке детективу Руперту, хотя у меня имелось сильное подозрение, что Руперт вряд ли возьмет себе за труд оперативно отреагировать на добытую мной информацию. Скорее всего, он решит дождаться результатов анализа ДНК. Он будет следовать инструкции и ждать у моря погоды, пока Карл Айверсон не умрет. Итак, вооружившись цифровым рекордером, но не имея даже намека на план, я двинулся на север.

По дороге я слушал энергичную музыку, чтобы заглушить свои сомнения громкими звуками, и старался не думать о том, что делаю. Между тем шестиполосное шоссе превратилось в четырехполосное, а затем – двухполосное, и я наконец свернул на гравийную дорогу, ведущую к дому Дугласа Локвуда. За тридцать минут, которые заняла вся поездка, я словно побывал в стране контрастов: на смену небоскребам и асфальту пришли сельскохозяйственные поля и деревья. Тонкие серые облака заволокли вечернее небо, слабое декабрьское солнце уже начало клониться к западу. Легкая морось превратилась в слякоть, а когда северный ветер возвестил о приближении снежной бури, температура воздуха резко понизилась.

Я медленно проехал мимо дома Локвуда – покосившегося от времени старого фермерского дома с начинающей гнить от земли деревянной обшивкой. Траву на переднем дворе не косили все лето, и теперь участок перед домом больше походил на невспаханное поле, чем на лужайку. На гравийной подъездной дорожке мирно ржавел древний «форд таурус» с куском пластика вместо заднего стекла.

Я развернулся у калитки в поле прямо за домом и поехал назад. А когда подъезжал к гравийной дорожке, то увидел в окне чью-то фигуру. Мне стало не по себе. Человек, убивший Кристал Хаген, спокойно расхаживал за окном. Я подумал о том, что преступление Локвуда оставило грязное пятно на честном имени Карла Айверсона, и у меня в душе вдруг закипела злость. И сколько я ни уговаривал себя, что это всего-навсего невинная поездка за город, разведывательная операция, чтобы отыскать дом, в глубине души я с самого начала понимал, что меня ожидает куда более серьезное дело.

На черепашьей скорости я вырулил на подъездную дорожку, под колесами хрустел гравий, мои руки, вцепившиеся в руль, были липкими от пота. Затем я припарковался за разбитым «таурусом» и заглушил мотор. Переднее крыльцо пряталось в темноте. В доме тоже было темно, только откуда-то из глубины струился слабый свет. Я включил цифровой рекордер, положил его в карман рубашки, поднялся на крыльцо и постучал в переднюю дверь.

Никакого движения, никаких звуков шагов. Тогда я постучал снова. Из освещенной комнаты в глубине дома появилась призрачная фигура. На крыльце загорелся свет, передняя дверь открылась.

– Дуглас Локвуд? – спросил я.

– Ну да, это я, – ответил он, смерив меня сверху вниз подозрительным взглядом, словно я перешагнул запретную черту.

Ростом он был примерно шесть футов два дюйма, шею, подбородок и щеки покрывала трехдневная щетина. От него воняло алкоголем, сигаретами и застарелым потом.

Я откашлялся:

– Меня зовут Джо Талберт. Я пишу статью о гибели вашей падчерицы Кристал. И если можно, мне хотелось бы с вами побеседовать.

Его глаза на долю секунды удивленно расширились, затем прищурились.

– Все это… дела давно минувших дней. К чему ворошить прошлое?

– Я пишу статью о Кристал Хаген, – повторил я. – И о Карле Айверсоне. В общем, о том, что случилось тогда, в тысяча девятьсот восьмидесятом.

– Ты что, журналист?

– А вы знали, что Карл Айверсон вышел по УДО? – Я попытался отвлечь его внимание, сместив акцент, на досрочное освобождение Карла.

– Чего-чего?

– Мне хотелось бы с вами об этом поговорить. Я отниму у вас только пару минут.

Оглянувшись, Дуглас обвел глазами обшарпанную мебель и обои в жирных пятнах.

– Я не ждал гостей, – сказал он.

– У меня лишь несколько вопросов.

Он что-то пробурчал себе под нос и ушел в дом, оставив дверь открытой.

Я переступил порог и увидел гостиную, по колено захламленную одеждой, пустыми контейнерами из-под еды и прочим дерьмом, которое можно найти на плохой гаражной распродаже. Когда мы сделали буквально два шага в дом, Дуг повернулся ко мне.

– Здесь тебе не сарай, – сказал он, посмотрев на мои мокрые кроссовки.

Оглядев кучу старого хлама под ногами, я хотел было оспорить его смелое заявление, но вместо этого снял кроссовки и проследовал за ним на кухню, к кухонному столу, заваленному старыми газетами, конвертами с уведомлениями о задолженностях и заскорузлыми обеденными тарелками, покрытыми слоем остатков пищи недельной давности. В центре стола, словно праздничное украшение, стояла полупустая бутылка «Джека Дэниэлса». Локвуд сел на стул в торце стола. Я снял куртку, стараясь, чтобы Дуг не заметил рекордера в кармане моей рубашки, и, прежде чем сесть, повесил куртку на спинку стула.

– А ваша жена здесь? – спросил я.

Он посмотрел на меня так, будто я плюнул ему в лицо:

– Дэниэлла? Эта сучка? Она уже двадцать пять лет мне не жена. Она со мной развелась.

– Мне жаль это слышать.

– А мне нет. «Лучше жить в земле пустынной, нежели с женою сварливою и сердитою». Притчи Соломона. Глава двадцать первая, стих девятнадцатый.

– Ладно… думаю, вы правы. – Я попытался перевести разговор на нужную мне тему. – Итак, насколько я помню, Дэниэлла показала в суде, что работала в тот вечер, когда убили Кристал. Это так?

– Угу… Интересно, а какое это имеет отношение к условно-досрочному освобождению Айверсона?

– А вы показали, что допоздна занимались делами в вашем дилерском центре. Все верно?

Он поджал губы, бросив на меня подозрительный взгляд.

– К чему это ты клонишь, а?

– Пытаюсь понять.

– Понять – что?

И вот тут-то отсутствие у меня конкретного плана дало о себе знать, подобно одной ненастроенной клавише фортепиано, которая выдает себя звучанием не в унисон. Я собирался действовать тонко. Я собирался действовать хитро. Я собирался расставить ловушку, чтобы вытянуть признание из Локвуда, не дав ему опомниться. Вместо этого я тяжело сглотнул и выпалил, словно метнув ядро:

– Я пытаюсь понять, почему вы солгали относительно того, что произошло с вашей падчерицей?

– Какого черта! Кем ты себя…

– Я знаю правду! – Мне хотелось остановить слова протеста, прежде чем они повиснут у него на языке. Мне хотелось дать ему понять, что игра окончена. – Я знаю правду о том, что случилось с Кристал.

– Почему ты… – Локвуд стиснул зубы и подался вперед. – То, что случилось с Кристал, было Божьей карой. Она сама ее на себя навлекла. – Он ударил кулаком по столу. – У нее на лбу было написано: «Вавилонская блудница, прародительница всех проституток и всех земных мерзостей».

Я собрался вступить с ним в перепалку, но обрушившийся на меня поток цитат из Библии сбивал с толку. Он выплевывал на меня то, что, возможно, годами твердил себе, то, что могло снять с него вину. И прежде чем я успел прийти в себя, он обратил на меня пылающий взгляд и спросил:

– Кто ты такой?

Я вынул из заднего кармана копию страниц из дневника Кристал и выложил перед Дугом Локвудом, зашифрованными страницами поверх расшифрованных:

– Присяжные сочли Карла Айверсона виновным, ошибочно полагая, что в дневнике речь шла о нем. Вы ведь помните этот шифр, те цифры, что были в дневнике Кристал?

Локвуд посмотрел на страничку дневника, перевел взгляд на меня, затем – снова на страничку дневника. После чего я показал ему расшифрованную версию, где прямо указывалось на него как на человека, принуждавшего Кристал к сексу. Когда он прочел расшифровку, у него затряслись руки, лицо побелело, глаза забегали и вылезли из орбит.

– Где ты это взял? – спросил он.

– Я подобрал ключ к шифру. И я знаю, что она пишет о вас. Вы тот самый человек, который заставлял ее делать ужасные вещи. Вы насиловали свою падчерицу. Я знаю, что это вы. Но прежде чем я пойду к копам, мне хочется дать вам возможность объяснить почему.

В его глазах появился проблеск какой-то мысли, он посмотрел на меня со страхом, смешанным с обреченностью:

– Нет… Ты не понимаешь…

Он потянулся к бутылке «Джека Дэниэлса». Я решил, что он сейчас на меня замахнется, и напрягся, приготовившись блокировать его руку и нанести ответный удар. Но вместо этого Локвуд отвинтил крышку и сделал большой глоток виски; его рука дрожала, когда он вытирал рукавом рот.

Выходит, я задел больной нерв. Мои слова отправили его прямиком в нокдаун, поэтому я решил закрепить успех.

– На ее ногте осталась ваша ДНК, – сказал я.

– Ты не понимаешь, – повторил Локвуд.

– Я хочу понять. Потому-то я и пришел к вам. Скажите почему.

Он еще раз приложился к бутылке, вытер мокрые дорожки в уголках рта и еще раз посмотрел на дневник. После чего начал говорить тихим дрожащим голосом, его речь была монотонной и механической, словно он озвучивал мысли, которые собирался держать при себе.

– Это библейское, – начал он. – Любовь родителя и ребенка. И вот ты пришел по мою душу, а ведь с тех пор прошло столько лет… – Он помассировал виски, с силой вжимая в них пальцы, будто пытаясь убрать сумятицу мыслей и голосов в мозгу.

– Пришло время все поправить. – Я ненавязчиво толкал его на откровение, совсем как в свое время Лайла – Эндрю Фишера. – Я все понимаю. Честное слово, понимаю. Вы не монстр. Просто ситуация вышла из-под контроля.

– Люди не понимают истинной любви, – произнес Локвуд с таким видом, будто он был один в комнате. – Они не понимают, что дети – это награда мужчине, посланная ему свыше. – Локвуд заглянул мне в глаза в поисках хотя бы искры сочувствия, но ничего не нашел. Тогда он еще раз глотнул из бутылки и тяжело задышал, водянистые глаза закатились под дрожащие веки. И я испугался, что он прямо сейчас отключится. Но Локвуд закрыл глаза и снова заговорил, вытягивая слова из темных глубин своего сознания. Слова эти, тягучие и вязкие, вытекали из его рта, точно застывающая магма. – Я сам не понимаю, что творю. Я не делаю того, что хочу… но делаю все, что ненавижу. – В его глазах заблестели слезы. Костяшки пальцев, сжимавших горлышко бутылки, точно спасательный круг, побелели.

Похоже, он вот-вот признается, я это чувствовал. Я осторожно покосился на карман рубашки – удостовериться, что ничто не закрывает крошечный микрофон. Мне необходимо было записать чистосердечное признание Локвуда, сделанное его собственным голосом.

Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть бутылку виски, разбившуюся о правую сторону моей головы. От удара я слетел со стула и врезался головой в стенку. Инстинкт подсказывал мне, что нужно бежать к входной двери, но пол дома Локвуда вдруг штопором завертелся перед глазами. Мое нарушенное чувство равновесия швырнуло меня влево, прямо на телевизор. Но я мог видеть входную дверь в конце длинного темного туннеля и попытался одолеть ходящую ходуном комнату, чтобы туда добраться.

Локвуд ударил меня по спине сковородкой или стулом – в общем, чем-то очень тяжелым, – повалив меня на пол практически у входной двери. Я сделал последний мучительный рывок. И, сжав пальцами дверную ручку, распахнул дверь. Но в этот самый момент меня настиг очередной удар по затылку. Я слетел с крыльца, приземлившись в траву высотой по колено. Меня поглотила тьма, будто я упал в глубокий колодец. Оставался лишь крошечный кружок света над головой. И я поплыл на свет, пытаясь выбраться из засасывающей меня бездны, пытаясь прийти в себя. Когда я выбрался на свет, холодный декабрьский воздух наполнил легкие, обледеневшая трава царапала щеку. Я дышал. Острая боль в затылке пробивала голову насквозь, до самых глазниц, по шее текла теплая струйка крови.

Куда подевался Локвуд?

Мои руки окаменели: бесполезные конечности были неестественно прижаты к бокам. Я направил остаток сил и энергии на то, чтобы пошевелить пальцами, заставляя их сгибаться и разгибаться, затем перешел к запястьям, локтям и плечам. Я подсунул руки под себя, упершись ладонями в мерзлую землю, чтобы приподнять голову и плечи над травой. Я слышал за спиной какое-то движение, шелест трущейся о джинсовую ткань травы, но не видел ничего сквозь стоявший перед глазами туман.

И тут я почувствовал удавку, вроде брезентового пояса, на горле; она затягивалась все туже, не позволяя дышать. Я попытался оттолкнуться от земли, встать на колени, но удары по голове нарушили какие-то важные соединения. Мое тело не слушалось команд. Я пошарил руками за спиной, ощущая, как напрягаются костяшки его пальцев, тянущих за концы ремня. И тот крошечный запас сил, что еще оставался в моем теле, внезапно иссяк. Я понял, что снова лечу в тот колодец, в бесконечную тьму.

И когда я совсем обмяк, на меня накатила горькая волна ненависти к себе, ненависти к своей наивности, ненависти к своей слепоте – разве можно было не заметить, как крепко Локвуд сжимал в руке горлышко бутылки?! – ненависти к тому, что я закончу свою жизнь тихо и незаметно, лежа лицом вниз на обледеневшей траве. Блин, я позволил этому старику, этому проспиртованному педофилу, победить меня!

Глава 34

К жизни я вернулся благодаря странному сну.

Я стоял один посреди невозделанного бобового поля, ледяной ветер стегал мое тело. Над головой неслись черные облака, клубившиеся от едва сдерживаемой ярости; они извивались, превращаясь в воронку, норовящую дотянуться до земли и унести меня прочь. И пока я стоял, готовый отразить угрозу, облака рассеялись и стали опускаться крошечными точками, которые плыли ко мне, постепенно увеличиваясь; у них появились крылья, клювы, глаза, и внезапно точки эти превратились в черных дроздов. Дрозды налетели на меня враждебной тучей и, приземлившись на мой левый бок, принялись клевать руку, бедро, ногу и левую половину лица. Отмахиваясь обеими руками, я побежал по полю, но так и не смог спрятаться от птиц, которые продолжали отрывать куски кожи с моего тела.

И в этот самый момент я почувствовал, как мир вокруг меня пошатнулся. Птицы исчезли, поле исчезло. Я попытался осознать свою новую реальность, но мои глаза видели лишь черноту, а мои уши слышали гул автомобильных моторов и шуршание шин по мостовой. Пульсирующая боль разрывала голову, вся левая сторона тела горела огнем, словно кто-то соскоблил с меня кожу, как чешую с рыбы. Горло болело так, будто его обработали тупым рашпилем.

Боль становилась все более острой, и ко мне начала возвращаться память. Я вспомнил бутылку, разбившуюся о мою голову, затянутый на шее ремень и гнилостный старческий запах в ноздрях. Меня скрутили в позе эмбриона и засунули в какое-то холодное, темное, шумное место. Моя левая рука была намертво зажата телом, однако я мог пошевелить пальцами правой и почувствовать, как они теребят ткань джинсов. Я потрогал бедро. Потом провел рукой по тонкой рубашке на груди в поисках рекордера. Рекордер исчез. Пошарив под собой по полу, я нащупал ворс сырого коврового покрытия, обледеневшего и впивавшегося в левую половину тела, совсем как черные дрозды из моего сна. Я узнал ковер. Он прикрывал дно багажника моей машины, вечно мокрое из-за воды, попадавшей в проеденные ржавчиной дыры между багажником и колесной нишей.

Господи Исусе! – подумал я. Оказывается, я был в багажнике собственной машины – без куртки, без кроссовок, правый бок намок от ледяных брызг с дорожного покрытия, – которая неслась на адской скорости. Что происходит? Меня начала бить неконтролируемая дрожь, челюсти сцепились так крепко, что еще немножко – и у меня раскрошились бы зубы. Я попытался перекатиться на спину, чтобы хоть чуть-чуть уменьшить нагрузку на левый бок, но не смог. Что-то держало мои колени. Я осторожно вытянул руку, мои трясущиеся ободранные пальцы нащупали шершавый шлакоблок, давивший на колено. Я вытянул руку еще дальше и обнаружил второй шлакоблок, соединенный с первым толстой цепью для транспортировки бревен. Я ощупал цепь по всей длине: она опутывала икры, спускалась к щиколоткам, делала два витка и замыкалась крюком.

Шлакоблоки, привязанные к щиколоткам. Я не мог найти этому объяснения, по крайней мере сперва. Руки у меня были свободны, рот не заклеен скотчем, однако к щиколоткам были цепью привязаны шлакоблоки. Должно быть, он решил, что я уже умер. По крайней мере, это было единственным более-менее разумным объяснением. А значит, он везет меня к воде, к озеру или реке, чтобы утопить там мое тело.

Меня охватил неподдельный ужас, сковывающий мои мысли в приступе внезапной паники. Я дрожал как осиновый лист от страха и холода. Он собирался меня убить. Он считал, что уже меня убил. Крохотная искра озарения помогла унять дрожь. Значит, он решил, что я умер. А покойник не станет сопротивляться, покойник не убежит, покойник не будет строить хитроумных планов мышей и людей[9]. Но машина была моя. Локвуд сделал ошибку, ступив на мою территорию: я знал багажник моей «хонды» как свои пять пальцев.

Я вспомнил о маленьких пластиковых панелях размером с книжку в бумажной обложке, закрывавших задние габаритки изнутри. В прошлом году я поменял обе габаритки. Повозившись в темноте секунду-другую, я нашел защелку и вытащил панель, прикрывавшую правую габаритку. Быстрым движением руки я вытащил патрон с лампочкой из держателя, и багажник озарился неземным светом.

Я обхватил лампочку обеими руками, чтобы дать возможность оттаять заледеневшим суставам пальцев. Затем, изогнувшись, дотянулся до левой габаритки; при этом я старался двигаться предельно осторожно и не наделать шуму, чтобы Локвуд не догадался, что покойник внезапно ожил. Я снял панель с левой габаритки и вытащил лампочку. В результате автомобиль лишился задних огней, но зато в багажнике стало светло как днем.

Цепь вокруг щиколоток была закреплена одним крюком. Локвуду наверняка пришлось здорово потрудиться, чтобы так крепко ее затянуть. Я попытался отцепить крюк, но окоченевшие пальцы не слушались, словно внезапно пораженные артритом, а от большого пальца проку было не больше, чем от лепестка ромашки. Я снова схватил лампочку и крепко зажал ее в ладони, чувствуя ее жар; от контакта с моей заледеневшей кожей раскаленная добела лампочка сразу задымилась. Я снова и снова пытался отцепить крюк, но тщетно. Мне требовался какой-нибудь инструмент.

Инструментов у меня было немного, но зато у меня была не машина, а ржавая развалюха, которая постоянно ломалась, поэтому свои инструменты я хранил в багажнике: две отвертки, разводной гаечный ключ, пассатижи, рулон клейкой ленты и баллончик с водоотталкивающим средством WD-40. Все это лежало завернутое в тряпку. Я схватил отвертку негнущейся правой рукой и, вставив наконечник между крюком и звеном цепи, начал расшатывать его, с силой давить на него, миллиметр за миллиметром продвигая отвертку вглубь. И вот наконечник зацепился за цепь, дав мне возможность действовать отверткой как рычагом, я дернул ручку вверх, снимая звено с крюка. Цепь с грохотом упала на пол, ее звон эхом разнесся по тесному багажнику. Я прикусил губу, чтобы не взвыть от боли, когда кровь прилила к онемевшим ногам. Затем на пару секунд задержал дыхание в ожидании реакции Локвуда. Но из салона машины по-прежнему доносилось лишь едва слышное мурлыканье музыки, транслируемой по радио. Локвуд как ни в чем не бывало продолжал вести машину.

С того времени как я вытащил габаритки, прошло не меньше десяти минут. Если поблизости был бы хоть один коп, он наверняка уже остановил бы мою «хонду». Повороты, которые делала машина, были более крутыми, чем на скоростной автомагистрали, а частые ухабы на дороге говорили о том, что мы едем по местным второстепенным дорогам, не слишком загруженным транспортом, особенно во время метели.

Я прокручивал в голове разные варианты. Можно было дождаться, когда нас остановит какой-нибудь коп, но процент вероятности был ничтожно мал. Можно было дождаться, когда Локвуд доедет до пункта назначения, откроет багажник, обнаружит, что я жив, и сдрейфит, но к этому времени я уже могу легко отдать концы от гипотермии. А еще можно вырваться на свободу. До меня вдруг дошло, что багажники предназначены для того, чтобы люди были снаружи, а не внутри. Обследовав крышку багажника, я обнаружил три маленькие гайки, на которых держался замок. И улыбнулся сквозь стиснутые зубы.

Порывшись в инструментах, я взял разводной гаечный ключ, замерзшая ручка обжигала ладонь, как сухой лед. Я обернул гаечный ключ тряпкой и попытался провернуть червяка. Но пальцы отказывались слушаться. Тогда я сунул большой палец правой руки в рот, чтобы согреть костяшку, а в левой продолжал держать габаритку, чтобы согреть и левую руку тоже.

Автомобиль замедлил ход и остановился. Зажав в правой руке гаечный ключ, я приготовился выпрыгнуть из багажника. Я воспользуюсь фактором внезапности и убью Локвуда. Но «хонда», снова продолжив движение, повернула направо и стала разгоняться до рискованной скорости.

Я еще раз попробовал прокрутить червяка. Он повернулся, сжимая губки гаечного ключа, пока те не сомкнулись на первой гайке. Я зажал ключ между ладонями, пальцы подгибались от холода и не слушались. Мне пришлось сконцентрировать усилия, словно я был малышом, пытающимся совершить невозможное, руки тряслись так сильно, что у меня ушла целая вечность на то, чтобы захватить гайку губками разводного ключа.

К тому времени как я отвернул гайку, мое тело уже перестало дрожать мелкой дрожью. Уж не знаю, чем это было обусловлено: то ли максимальной концентрацией на поставленной задаче, то ли следующей стадией гипотермии. Когда упала последняя гайка, багажник слегка приоткрылся. И теперь единственным препятствием на моем пути к свободе был тросик, соединявший защелку багажника с ручкой возле водительского сиденья, тросик, который можно было легко вытянуть пассатижами.

Я приоткрыл крышку на несколько дюймов, но тут же включилось освещение багажника. И я поспешно захлопнул крышку. Черт, совсем забыл про этот свет! Я выждал немного и прислушался, пытаясь понять, привлекла ли моя небрежность внимание Локвуда. Но он даже не снизил скорости. Тогда я выкрутил лампочку, замаскировал габаритки и снова открыл багажник. Шоссе неслось подо мной со скоростью примерно шестьдесят миль в час, исчезая в темноте, которую не прорезывали ни лучи фар других машин, ни свет в окнах домов, ни отблеск огней большого города. Мне хотелось поскорее выбраться из багажника, но не хотелось получить очередную порцию болезненных ощущений от удара об асфальт на такой скорости.

Меня снова начало всего колотить, дрожь буквально рвала на части мышцы икр, рук и спины. Нужно было срочно что-то предпринять, прежде чем я окоченею настолько, что не смогу действовать и умру. Я разорвал тряпку на три одинаковых куска, сложив их прямоугольниками размером примерно с мою ногу, после чего осторожно приложил эти прямоугольники к ступням и крепко-накрепко обмотал липкой лентой, смастерив некое подобие обуви. Третий кусок тряпки я намотал на рукоятку разводного гаечного ключа, соорудив нечто вроде тампона, достаточно большого, чтобы им можно было заткнуть выхлопную трубу. Затем, осторожно оторвав кусок липкой ленты длиной около трех футов, я привязал один конец к дырке в крышке багажника, где некогда был замок. И перенес габаритки на другое место так, чтобы при открывании крышки багажника оттуда не просачивался бы свет. С помощью пассатижей вытянул тросик и зафиксировал крышку багажника липкой лентой. После чего протестировал свой аварийный люк, одной рукой открывая его на несколько дюймов, а другой – притягивая его за липкую ленту обратно. Настала пора валить.

Для начала я ослабил липкую ленту, чтобы багажник мог приоткрыться примерно на фут. Этого вполне хватало, чтобы протиснуть плечи, не привлекая внимания Локвуда. Я высунул голову наружу, придерживая зажатой в правой руке липкой лентой крышку багажника над спиной, в левой руке я держал обернутый тряпкой разводной ключ. От холодного воздуха у меня перехватило дыхание.

Затем я что было сил засунул разводной ключ в глушитель, перекрыв выброс выхлопных газов: окись углерода пошла обратно по трубам глушителя в цилиндры. Я продолжал блокировать глушитель до тех пор, пока автомобиль не фыркнул и, дважды чихнув, не съехал на обочину. Когда машина начала замедлять ход, я выскочил из багажника и рванул в своих самопальных туфлях в сторону обступившего дорогу леса.

Я был почти у опушки леса, когда дверь машины громко хлопнула. Я продолжал бежать. Ветки обдирали мне руки. Я продолжал бежать. Еще пара шагов, и Локвуд что-то невнятно выкрикнул мне вслед. Слов я, естественно, не разобрал, но почувствовал накал его ярости. Я продолжал бежать. Еще несколько шагов, и до меня донесся треск выстрелов.

Глава 35

В меня еще никогда не стреляли. И при всем при том, что ночка выдалась еще та: меня душили до беспамятства, приковывали к шлакоблокам и я чуть было до смерти не замерз в багажнике, – мне как-то не приходило в голову, что это еще цветочки. Я бежал куда глаза глядят, петляя и сгибаясь в три погибели. Первая пуля содрала кору с сосны Банкса в десяти ярдах справа от меня, еще две со свистом разрезали холодный ночной воздух, пролетев прямо над головой. Оглянувшись, я увидел Дугласа Локвуда в свете фар, в правой руке он держал ружье, направленное в мою сторону. Я даже не успел толком испугаться, что поймаю пулю, как земля ушла из-под ног и я скатился в канаву. Сухие ветки деревьев и невысокий кустарник нещадно обдирали заледеневшую кожу. Я поднялся, ухватившись за ветку березы и прислушался к звуку выстрела, пославшего в мою сторону очередную пулю.

Затем наступила тишина.

Я выпрямился, чтобы края канавы не мешали обзору. Машина находилась в пятидесяти ярдах от меня, лучи фар отбрасывали конус света на шоссе. Локвуд направил ружье в ту сторону, откуда донесся шум падения. Он явно не знал, где я нахожусь. И ждал хруста сломанной ветки или шелеста сухих листьев, чтобы определить цель. Он прислушался, но я застыл на месте; мое тело, согревшееся после бега, снова дико дрожало от холода. Локвуд бросил взгляд на заднюю часть автомобиля, нагнулся и, вытащив разводной ключ из глушителя, швырнул его в кусты.

Затем он направился к двери со стороны водителя. Машина, с нормально работающим глушителем, снова завелась. Теперь Локвуд мог осветить местность передними фарами. Поэтому я выбрался на четвереньках из канавы и побежал дальше в лес, увертываясь от того, от чего мог увернуться, и обдирая кожу о ветки, которых не мог видеть. К тому времени как Локвуд развернул автомобиль, нас разделяла уже сотня ярдов густого леса.

По идее, он должен был обшарить лес. По крайней мере, на его месте я сделал бы именно так. Он не мог позволить себе оставить меня в живых. Он не мог позволить себе выпустить меня из леса, так как иначе я рассказал бы всем то, что знаю. Я продолжал двигаться, при каждом шаге меня пронзали острые шипы боли, от пальцев ног и дальше вверх, – правда, глаза уже привыкли к темноте, что помогало избегать упавших деревьев и веток. Я остановился перевести дух, прислушиваясь к шагам. Ничего. Но он наверняка находился где-то неподалеку. Пока я напрягал слух, у меня закружилась голова, мысли – густые и тягучие – начали путаться. Что-то явно было не так. Я попытался ухватиться за деревце, но рука отказывалась слушаться. Я упал.

Мне вдруг стало жарко. В свое время мы вроде проходили это в школе. Что это значило? Все верно. Людям, умирающим от гипотермии, неожиданно становится жарко, и они даже срывают с себя одежду. Неужели я умираю? Необходимо было двигаться, продолжать движение, чтобы циркулировала кровь. Необходимо было подняться. Оттолкнувшись локтями от земли, я встал на колени, которых я больше не чувствовал. Как и не чувствовал кожей мерзлой земли. Значит, я действительно умираю? Нет. Я этого не допущу.

Ноги подкашивались, точно у новорожденного жеребенка, но я все-таки встал. В каком направлении я бежал? Я не помнил. Любое направление казалось одинаково незнакомым, одинаково опасным. Я должен двигаться – или умереть. Ветер вроде дул в спину. Разве нет? Я выбрал направление и пошел, подгоняемый ледяным ветром. Не исключено, что я шел назад прямо в лапы Локвуда. Но это не имело значения. Лучше умереть от пули, чем от гипотермии.

Я не заметил очередного перепада высот и скатился вниз по крутому склону, подпрыгивая, словно мешок с картошкой. Приземлился я в середине лесной дороги, с двумя параллельными колеями от колес грузовиков. При виде дороги я почувствовал прилив решимости. Я поднялся и, спотыкаясь, пошел куда глаза глядят, у меня дрожали колени, ноги подкашивались, в любой момент угрожая меня подвести. И вот когда я уже было решил, что мое тело достигло предела возможности, когда единственное, что я мог сделать, – это упасть навзничь, в нескольких футах от меня что-то блеснуло. Я отчаянно заморгал, решив, что спутанное сознание напоследок сыграло со мной злую шутку. Но блеск не исчезал. Узкая полоска лунного света, подобно умело направленной стреле, пронзила облака, отразившись от грязного окна охотничьей хижины, вселявшей надежду на приют, возможно, на одеяло или – что еще лучше – на печурку.

Я обнаружил в себе запасы сил, о которых даже и не подозревал, последнюю каплю воли к жизни. И, с трудом волоча ноги, подошел поближе. Металлическая дверь в хижину оказалась заперта, однако окно возле двери можно было легко разбить. Я нашел камень, но пальцы стали просто бесполезными придатками рук – пришлось поднимать камень с помощью запястий и предплечий. Я бросил камень в окно, навалившись на него всем телом, и отбил небольшой уголок стекла. После чего просунул руку в дыру, пытаясь дотянуться до дверной защелки. Она не поддавалась. Моя рука безвольно повисла рядом с защелкой. Спасение было совсем близко, но если я не смогу попасть внутрь, какой в этом толк?!

У меня снова закружилась голова. Правая нога подогнулась, и я навалился на стену хижины, пытаясь упереться в землю левой ногой, чтобы не упасть. Я откинул назад голову, а затем врезался лбом в окно. Стекло разбилось вдребезги, осколки усыпали пол. Выдавив оставшиеся куски стекла из рамы локтями, я нырнул в образовавшуюся дыру и упал на пол, острые края осколков впились в живот.

Я пополз на карачках по полу, осматривая свою новую нору, насколько позволял бледный лунный свет: раковину, ломберный стол с четырьмя стульями, диван и… дровяную печь. Джекпот! Охотники оставили возле печки небольшую поленницу сосновых дров, а рядом – старую газету, канистру размером с пивную банку и две каминные спички. Я зажал спичку в заскорузлых, негнущихся пальцах и чиркнул о железный бок печки. Однако меня подвели трясущиеся руки. Я слишком сильно нажал на спичку, она расщепилась, головка исчезла в темноте.

– Блин! – Это было первое слово, которое я произнес с тех пор, как получил бутылкой от виски по голове. Вылетевший звук ожег болью саднящее горло.

Тогда я взял вторую спичку в левую руку, прижав запястье к животу, чтобы унять дрожь. Затем приложил головку спички к железному боку печки и резко дернул верхней частью тела, с силой чиркнув спичкой по металлу, и она наконец зажглась. Я повернул спичку боком и смотрел, как разгорается пламя. После чего поджег край газеты, огонь лизнул сухую бумагу, мгновенно подобравшись к моей руке, тепло вернуло мне жизненные силы, и я вбирал его в себя с такой же жадностью, как нищий глотает бесплатный суп.

Когда свет от горящей газеты озарил комнату, я заметил за сложенными дровами полоски сосновой коры. Тогда я положил кору на горящую газету и увидел, как кора занялась пламенем. И очень скоро c молчаливого одобрения имеющихся здесь деревяшек уже имел огонь. От коры я перешел к щепе, от щепы – к поленьям, и буквально через несколько минут я сидел на корточках перед ярким огнем, поворачиваясь к теплу то одним, то другим боком, пока кожа не начинала болеть.

Так я крутился на своем воображаемом вертеле, моя заледеневшая кожа потихоньку оттаивала, а многочисленные порезы начали давать о себе знать. Руки и ноги были сплошь покрыты ранами. Я вытащил осколки стекла из живота. В глубокой царапине на плече застряли сосновые иголки. Ободранная кожа на шее, там, где Локвуд ремнем перекрывал мне кислород, напоминала о том, что еще недавно я был в двух шагах от смерти. Я размотал липкую ленту вокруг ступней, кровь снова прилила к пальцам, которые теперь горели огнем. Я растер мышцы икр, груди и подбородка, сведенные судорогой от неконтролируемой дрожи.

Как только мои суставы оттаяли настолько, что можно было встать, я, зажав в руке кочергу, подошел к окну проверить, нет ли поблизости Дугласа Локвуда. Ветер, подгонявший меня в спину, когда я бежал по лесу, практически достиг ураганной силы. Он раздувал клетчатую занавеску и со свистом раскачивал верхушки сосен за окном. Ветер завывал довольно зловеще, но он был послан мне свыше, поскольку уносил запах дыма прочь от моего убежища. Я не услышал звука шагов. Да, у Локвуда было ружье, но он не мог подстрелить того, кого не мог найти. Я подоткнул занавеску за подоконник, проверив, что окно плотно закрыто и свет от горящего в печке огня не просачивается наружу. Я слушал и ждал. Если Локвуд заявится сюда, чтобы меня убить, я заманю его внутрь. Теперь, когда я был готов встретиться с ним лицом к лицу, ему придется вступить со мной в схватку.

Я просидел на корточках у окна не меньше часа, пытаясь услышать шаги или увидеть дуло ружья в разбитом окне, которое заткнул занавеской. По истечении часа я уже начал верить, что Локвуду вряд ли удастся меня найти в охотничьей хижине. Выглянув в очередной раз из окна, чтобы проверить, нет ли поблизости Локвуда, я обнаружил, что началась метель, предсказанная телевизионным метеорологом. Ветер кружил снежинки размером с ватные шарики, которые сразу ухудшили видимость практически до нуля. Теперь Локвуду меня точно не найти. Он, конечно, сумасшедший, но не настолько, чтобы блуждать по лесу в такую метель. Я заткнул дыру в стекле диванной подушкой и прекратил наблюдение.

Я оглядел хижину, теперь освещенную чудесным ярким огнем, и понял, что она представляет собой одну-единственную комнату размером с товарный вагон, без ванной, без электричества, без телефона. Рядом с раковиной на гвозде в стене висели вейдерсы – непромокаемый полукомбинезон. Я прошел по осколкам стекла на полу к раковине, снял джинсы, мокрые и обледеневшие, и натянул вейдерсы, а джинсы повесил на ручку швабры, стоявшей возле печки. В шкафу я нашел два полотенца и кухонный нож. Сняв рубашку, я повесил ее на джинсы, накинул на плечи полотенца наподобие шали. Я взял в руки нож, провел большим пальцем по острому как бритва лезвию и несколько раз ткнул им в темноту, мысленно снова и снова убивая Локвуда. Теперь, когда у меня были одежда, тепло, диван и крыша над головой, я чувствовал себя королем. Я верил, что спасся от сумасшедшего старика, который сперва засыпал меня цитатами из Библии, а потом попытался убить. И тем не менее, лежа на диване, я в одной руке сжимал кухонный нож, а в другой – кочергу, в ожидании еще одной схватки.

Глава 36

В ту ночь я спал, как человек на карнизе из фильма «На грани». Я спал беспокойным сном, подскакивал от малейшего потрескивания дров в печке и вихрем несся к окну сканировать лес в поисках Локвуда. С наступлением нового дня метель за окном не утихла, а продолжала бушевать. Ветер поднимал снег, стоявший сплошной белой стеной, настолько плотной, что даже ездовые собаки дважды подумали бы, прежде чем тянуть упряжку. На рассвете я вышел на заметенное снегом крыльцо в поисках водяного насоса. В хижине была раковина со стоком, но без водопроводного крана. Насоса я не нашел, а потому растопил снег в сковородке на печке. Запаса дров в хижине вполне хватало на пару дней, а раз у меня был огонь, смерть мне точно не грозила.

Я снова надел рубашку и джинсы, успевшие за ночь высохнуть, а затем, воспользовавшись утренним светом, обследовал хижину. У охотников практически не было запасов еды. Я нашел лишь банку просроченной тушенки, коробку спагетти и немного специй. Не густо, но достаточно, чтобы продержаться, пока не стихнет метель.

Чтобы выбраться из леса, мне нужна была куртка, поэтому я собрал все, что нашел, и принялся за решение задачи. Из имевшихся двух полотенец я соорудил рукава, скрутив их трубой и соединив края с помощью лески и расплющенного рыболовного крючка в качестве иголки. После чего я сшил на груди концы полотенец, оставив для головы дыру вроде воротника. Потом я снова натянул вейдерсы, прижав подтяжками полотенца на плечах. Я пару раз потянулся и прошелся по комнате опробовать свои портновские достижения. Итак, первая задача, а именно проблема куртки, была решена.

В районе полудня я сварил половину упаковки спагетти, которые съел с экзотической приправой из карри, паприки и соли, промыв их предварительно холодной водой. После ланча я продолжил мастерить оставшуюся часть куртки. Закрывавшая единственное окно хлопчатобумажная занавеска была в веселенькую ярко-красную клеточку вроде скатерти в ресторане. Я прорезал в центре занавески дыру, превратив ее в пончо. Затем я содрал поролон со спинки дивана, соорудив некое подобие шляпы. Когда придет время, я набью вейдерсы кусками поролонового наполнителя в качестве изоляционного материала и завяжу шляпу и пончо веревками от занавески. К вечеру у меня уже было пальто, которому позавидовал бы отряд Доннера.

На закате я снова проверил погоду. И хотя метель не утихла, снег ложился уже не такой плотной пеленой. Я вышел за порог, по колено провалившись в снег, и понял, что мне понадобятся снегоступы. Я ломал голову над проблемой, пока готовил на ужин тушенку. Консервную банку я открыл кухонным ножом, а ее содержимое проварил на печке.

После ужина, усевшись перед огнем, я принялся сооружать снегоступы из сосновых плинтусов, которые отодрал от стены. С помощью нейлоновых веревок из диванных внутренностей я привязал плинтусы к болотным сапогам вейдерсов. После чего с довольной улыбкой свернулся калачиком на раскуроченном диване, приготовившись ко второй ночевке в хижине.

Утром я доел остаток спагетти, нарезал диванные подушки на длинные полоски, набив ими вейдерсы, надел пончо из занавески и импровизированную поролоновую шляпу. Засыпал огонь в печи снегом и перед уходом написал обуглившейся деревяшкой послание хозяину ломберного столика.


Простите за беспорядок. Ваша хижина спасла мне жизнь. Я компенсирую ущерб. Джо Талберт.


Финальным шагом было привязать кухонный нож к бедру. Мне трудно было представить, что Локвуд до сих пор рыщет в лесу, но и на то, что меня долбанут бутылкой виски по голове, моей фантазии тоже не хватило. Локвуд хотел, чтобы я умер. Ему необходимо было, чтобы я умер. Я легко мог засадить его в тюрьму за покушение на мою жизнь, не говоря уже об убийстве Кристал Хаген. Если ход наших мыслей совпадал, он должен был сидеть с ружьем в руке в засаде в лесу и ждать, когда я попаду в перекрестье прицела.

Глава 37

Хотя я вырос в Миннесоте, где по снегу приходится ходить не меньше, чем по траве или асфальту, мне еще не доводилось передвигаться на снегоступах. А тем более на снегоступах, сооруженных из сосновых плинтусов. Прежде чем трогаться в путь, я надел снегоступы и немного потренировался, по щиколотку увязая в снегу, что, как ни крути, было намного приятнее, чем блуждать по лесу по колено в снегу при отсутствии снегоступов. Из двух веток, отломанных от засохшего дерева, я соорудил себе для равновесия лыжные палки. Каждый шаг требовал максимальной концентрации и координации переноса тяжести тела. За двадцать минут я преодолел лишь четверть мили, однако трудности при ходьбе меня не слишком беспокоили. Мне было тепло, метель улеглась, и Дугласа Локвуда, похоже, поблизости не наблюдалось. И хотя все мои мысли были заняты нависшей надо мной смертельной опасностью, я невольно залюбовался величественной красотой накрытого снежным одеялом леса.

Маленький ручеек непременно выведет тебя к реке, а просека в лесу – на большую дорогу. На которую я и вышел после часа ходьбы, преодолев куда более скромное расстояние, чем хотелось бы. Это был всего лишь узкий просвет между деревьями: скорее всего, еще не расчищенный участок извилистого гравийного проселка. Желтушное солнце, пробивавшееся сквозь облака над моим левым плечом, подсказывало, что дорога шла и на восток, и на запад. Поскольку, когда я удирал от Локвуда, мне в спину дул северо-западный ветер, я прикинул, что если идти строго на запад, то можно выйти на асфальтовое шоссе.

Лесная дорожка плавно поднималась на вершину холма. Я бросил взгляд в направлении вершины, мысленно напевая песенку солдат-винки, марширующих в замке Злой Волшебницы Запада: «О-ее-йя, ее-ой-ах». Я то и дело останавливался передохнуть, перевести дух, поискать следы пребывания человека и насладиться красотой сегодняшнего дня – дня, которого я, стараниями Дугласа Локвуда, мог никогда не увидеть. За моей спиной местность спускалась уступами к довольно широкой реке, хотя я понятия не имел, какой именно. Это могла быть и Миссисипи, и Сент-Круа, и Миннесота или Ред-Ривер. Все зависело от того, как долго я пролежал в багажнике и в каком направлении ехал Локвуд.

Забравшись на холм, я впервые за два дня увидел следы цивилизации: уходящее за горизонт расчищенное от снега асфальтовое шоссе. В трех-четырех милях вверх по шоссе виднелась ферма, серебристая крыша амбара сверкала между деревьями возле зернового элеватора. Если бы моим глазам сейчас предстал Изумрудный город, это зрелище оказалось бы для меня куда менее захватывающим, чем вид на скромную ферму. Правда, путь до нее был весьма неблизкий. Я знал, что дорога займет не менее часа. А еще я знал, что бег на голодный желудок меня вконец измотает. И несмотря на это, все-таки побежал.

В свое время я видел видео, снятое в режиме замедленной съемки, как альбатрос пытается взлететь с дюны, его перепончатые лапы скользят по песку, тело неуклюже поворачивается из стороны в сторону не в силах выпрямиться, крылья неуклюже раскинуты с целью уравновесить ныряющее то вбок, то вперед туловище. Я представил, что мой бег вниз по склону холма, по колено укрытого снегом, чем-то напоминал суетливые движения этой птицы. Мои ноги, с привязанными к ним деревяшками, двигались не прямо, а скорее зигзагом. Я делал выпады то вправо, то влево, руки с самопальными лыжными палками нелепо вытягивались и молотили по воздуху в попытке сохранить равновесие. Когда я наконец добрался до асфальта, то повалился навзничь на снег, измученный и счастливый. Я наслаждался прикосновениями холодного зимнего ветра, слизывающего пот с моего разгоряченного лица.

Сняв самодельные снегоступы, я направился по дороге в сторону фермы. Бо́льшую часть пути я проделал бегом, периодически переходя на шаг, чтобы дать себе передышку. До фермы я добрался, если судить по положению солнца, уже после полудня.

Когда я подошел к дому, меня отчаянно облаяла собака, высунувшая голову из дверцы для собак, но не сделала даже попытки приблизиться ко мне, что было весьма странно. Ведь со стороны я выглядел довольно дико: зеленые вейдерсы, поролоновая шляпа, как у огородного пугала, обернутые полотенцами руки и завязанная на талии красная клетчатая занавеска. На месте этой собаки я бы тоже облаял столь причудливо одетого незнакомца.

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился какой-то старик с дробовиком в руках.

– Вы что, серьезно?! – воскликнул я с плохо скрытым раздражением. – Вы издеваетесь надо мной?

– Ты кто такой? – Старик говорил очень спокойно, его голос звучал скорее вопросительно, нежели сердито. Ствол дробовика он направил вниз между нами.

– Меня зовут Джо Талберт. Меня похитили, но я сбежал. Не могли бы вы позвонить шерифу? Если хотите, я могу подождать во дворе.

Собака убежала обратно в дом, а на крыльце возле старика появилась старуха, необъятными бедрами заполнившая практически весь дверной проем. Она положила руку на плечо старика, приглашая его посторониться, что он и сделал.

– Тебя действительно похитили? – спросила она.

– Да, мэм. Я выпрыгнул из машины позапрошлой ночью, прямо перед тем, как разразилась снежная буря. Я прятался в маленькой хижине в лесу. – Я показал большим пальцем через плечо назад. – Не могли бы вы мне сказать, где я нахожусь?

– Ты в семи милях от Норт-Бранча, штат Миннесота, – ответила старуха.

– А река вон там… Как она называется?

– Сент-Круа.

Так вот почему Локвуд привязал мне к ногам шлакоблоки. Он собирался утопить мое тело в Сент-Круа. Меня невольно бросило в дрожь при мысли о том, как близко он подошел к выполнению своей миссии. Я плавал бы подо льдом, вода отделила бы от костей плоть, которую пожирали бы рыбы-падальщики, пока течение не освободило бы ноги от толстой цепи, вдавившейся в кость на лодыжках. Меня унесло бы течением, скалы и бревна окончательно расчленили бы мое тело, а река разнесла бы бренные останки между Норт-Бранчем и Новым Орлеаном.

– Ты голодный? – спросила старуха.

– Ужасно.

Старуха пихнула в бок старика, который поспешно посторонился, хотя и не убрал дробовик. Женщина провела меня в дом, где угостила кукурузным хлебом с молоком и сидела со мной до приезда шерифа.

Глава 38

Шериф оказался крупным мужиком с лысой головой и густой черной бородкой. Он вежливо попросил меня сесть на заднее сиденье полицейского автомобиля, но я понимал: его просьба была из числа тех, на которые не принято отказывать. Я рассказал ему свою историю от начала до конца. Когда я закончил, он запросил диспетчерскую проверить, не выдавались ли когда-нибудь ордера на мой арест. Не выдавались. Но и в списках пропавших я тоже не значился. Я не сообщил Лайле о том, куда собираюсь ехать. И она наверняка решила, что я отправился в Остин уладить дела с Джереми и матерью.

– А куда мы едем? – поинтересовался я, когда он включил зажигание и развернул автомобиль.

– Я везу тебя в город, в правоохранительный центр.

– Вы что, собираетесь посадить меня в тюрьму?

– Ну, я пока не знаю, как с тобой быть. Полагаю, я могу арестовать тебя за незаконное проникновение в охотничью хижину. Это кража со взломом третьей степени.

– Кража со взломом?! – возмутился я. – Локвуд пытался меня убить. Мне пришлось укрыться в той хижине.

– Это ты так говоришь. Но я тебя вообще не знаю. И никогда не слышал об этом самом Локвуде. В списке пропавших ты не значишься, и, пока не докопаюсь до истины, я буду держать тебя под своим надзором.

– Ой, я вас умоляю! – Я возмущенно скрестил на груди руки.

– Если твоя история подтвердится, я не собираюсь тебя задерживать, но не могу тебя отпустить до выяснения всех обстоятельств дела.

По крайней мере, он не надел на меня наручники, подумал я. В тесном пространстве заднего сиденья автомобиля я вдруг почувствовал едкий запах, исходящий от полотенец, поролона из диванных подушек и вейдерсов: запах, которого я до этого как-то не замечал. И пока я размышлял, откуда такая вонь, меня вдруг осенило. Я знал человека, способного подтвердить шерифу, что я говорю правду.

– Позвоните Максу Руперту, – сказал я.

– Кому?

– Детективу Максу Руперту. Он из убойного отдела полиции Миннеаполиса. Он все знает про меня и Локвуда. И наверняка за меня поручится.

Шериф взял рацию и попросил диспетчера связаться с детективом Максом Рупертом из Миннеаполиса. Какое-то время мы ехали молча, шериф беспечно посвистывал на переднем сиденье, а я напряженно ждал, когда диспетчер подтвердит ему, что я не сумасшедший и не взломщик. Когда шериф въехал в задние ворота городской тюрьмы, рация ожила и сквозь треск послышался голос женщины-диспетчера, которая сообщила шерифу, что Макса Руперта сегодня нет на работе, но они пытаются с ним связаться. Я уныло повесил голову.

– Прости, – сказал шериф. – Но придется тебя на время запереть.

Он припарковал автомобиль, открыл дверь с моей стороны и надел на меня наручники. После чего провел в приемник, где тюремщик выдал мне оранжевый комбинезон заключенного. Когда за мной закрылась дверь камеры, я, как ни странно, вдруг понял, что вполне доволен жизнью. Я был в тепле, я был в безопасности, и я остался в живых.

Примерно через час пришла медсестра обработать порезы, перевязать глубокие раны и нанести антибактериальную мазь на остальные. У меня пока не восстановилась чувствительность кончиков пальцев рук и ног после обморожения, но она сказала, что это пройдет. После ее ухода я прилег на койку отдохнуть. И моментально провалился в сон.

Разбудил меня звук приглушенных голосов.

– Он выглядит таким умиротворенным. Даже жалко его будить. – Голос показался мне смутно знакомым.

– Мы с превеликим удовольствием продержали бы его здесь еще парочку дней, – послышался другой голос, который, как я сразу понял, принадлежал шерифу.

Я сел на койке, протер заспанные глаза и увидел в дверях камеры детектива Макса Руперта.

– Эй ты, спящий красавец! – воскликнул он. – Мне сказали, что тебе это, возможно, пригодится. – Он швырнул мне фуфайку, куртку и пару зимних ботинок на три размера больше, чем нужно.

– Что вы здесь делаете? – удивился я.

– Да вот, решил подвезти тебя домой, – сказал он. – Нам еще нужно кое-кого поймать.

Он повернулся и ушел с шерифом обратно в диспетчерскую, а я, не теряя времени даром, поспешно переоделся. Десять минут спустя я уже сидел в неприметном патрульном автомобиле Макса Руперта, на сей раз на переднем сиденье. Мы направлялись в Миннеаполис. Солнце спряталось за горизонт, но его меркнущий свет по-прежнему озарял небо на западе. Я рассказал Руперту о том, что произошло. Он меня терпеливо выслушал, хотя шериф наверняка ввел его в курс дела.

– Думаю, он собирался утопить меня в реке, – сказал я.

– Что ж, с этим трудно поспорить, – отозвался Руперт. – Когда я услышал, что ты, словно какой-то сумасшедший горец, вышел из леса, заявив, будто тебя похитил Локвуд, я сразу навел кое-какие справки. Твой автомобиль вчера оштрафовали и отбуксировали. Он был припаркован в Миннеаполисе, на дороге, предназначенной для эвакуации при снежных заносах. Прежде чем направиться сюда, я заехал на штрафстоянку. – Пошарив на заднем сиденье, детектив протянул мне мой рюкзак с сотовым телефоном внутри и ключи от машины. – Вот, лежало в твоем автомобиле.

– А вы, случайно, не находили бумажника и цифрового рекордера?

Руперт покачал головой:

– Нет, но зато мы нашли на заднем сиденье ручной шнек для бурения льда и кувалду. Спорим, они не твои.

– Нет, – подтвердил я.

– Вероятно, он планировал скинуть твое тело в прорубь на реке Сент-Круа. И тогда мы тебя никогда бы не нашли.

– Думаю, он решил, что я умер.

– Скорее всего, – подтвердил Руперт. – При удушении человек теряет сознание из-за отсутствия притока крови к голове, но при этом умирает не сразу. А если учесть, что холодная погода способствовала резкому понижению температуры тела, Локвуд стопроцентно принял тебя за покойника.

– Что было недалеко от истины, – ответил я. – Вы вроде говорили, мою машину нашли на дороге, предназначенной для эвакуации?

– Угу. Припаркована в квартале от автобусной станции, – сообщил Руперт. – Локвуд наверняка уже катит куда-нибудь на автобусе.

– Он что, в бегах?

– Очень может быть. Впрочем, возможно, он хочет, чтобы мы решили, будто он ударился в бега. Мы проверили покупки по кредитной карте на его имя, но ничего не нашли. Хотя он вполне мог купить билет за наличные. Я попросил пару ребят проверить записи камер видеонаблюдения на автобусной станции. Но пока им не удалось обнаружить на пленках Локвуда. Мы дали на него ориентировку.

– Ориентировку?

– Поместили в список разыскиваемых.

– Значит, теперь вы мне верите? – спросил я. – Что это он убил Кристал Хаген?

– Похоже на то. У меня достаточно оснований, чтобы арестовать его за твое похищение, а значит, мы сможем получить образец ДНК… когда найдем его.

– А что, если отправиться к нему домой? – предложил я. – Он пил виски прямо из бутылки. На бутылке наверняка сохранилось его ДНК. Или, например, на его зубной щетке.

Руперт тяжело вздохнул:

– Я отправил наряд полиции в дом Локвуда. Когда они туда прибыли, пожарный расчет уже заканчивал работу. Дом сгорел дотла. Пожарный дознаватель почти на все сто уверен, что это поджог.

– Неужели Локвуд спалил собственный дом?

– Он пытался замести следы – спрятать концы в воду. Нам не удалось найти даже сигаретного окурка или пивной бутылки. Короче, ничего со следами ДНК.

– И что мы будем делать дальше? – спросил я.

– Больше никаких «мы»! – отрезал Руперт. – Ты выходишь из игры. Я не желаю, чтобы ты шлялся где ни попадя в поисках Локвуда. Тебе все понятно? Мы уже ведем расследование. Остальное – лишь вопрос времени.

– Но в этом-то и вся загвоздка. Времени практически не…

– Локвуд едва тебя не убил, – сказал Руперт. – Понимаю, тебе не терпится закончить дело, пока Айверсон еще жив. Чего мне тоже очень хотелось бы. Но тебе нужно перестать светиться и уйти в тень.

– Теперь, когда вы задействовали ваших ребят, он больше не явится по мою душу.

– Ты полагаешь, что Локвуд – разумный человек, не способный убить тебя просто так, чтобы свести счеты. Ты действительно считаешь его разумным?

– Что ж, давайте посмотрим, – произнес я с плохо скрытым сарказмом. – За то короткое время, что я провел с Локвудом, он успел сто раз процитировать Библию, разбить о мою голову бутылку из-под виски, затянуть на моей шее ремень, засунуть меня в багажник и попытаться подстрелить. Такого человека трудно назвать разумным.

– Я тоже так думаю, – согласился Руперт. – Нам нужно за тобой приглядывать. Если Локвуд ошивается где-нибудь поблизости, он, вероятно, попытается до тебя добраться. Поскольку считает тебя корнем зла и источником своих проблем. Не сомневаюсь, он знает твою фамилию и твой домашний адрес. Все это можно было узнать, порывшись в твоем бумажнике.

– Проклятье!

– У тебя есть какое-нибудь место, где можно было бы на время отсидеться? У родителей, например?

– Ну, я могу пожить у Лайлы. Вы с ней уже знакомы.

Я решил не упоминать о том, что Лайла жила со мной на одной лестничной площадке. Ведь о том, чтобы вернуться в Остин, не могло быть и речи.

Руперт порылся в бардачке и достал еще одну визитку:

– На случай, если он, не дай бог, объявится. Я написал здесь свой личный номер мобильного телефона. Если тебе вдруг понадобится со мной связаться. Можешь звонить в любое время дня и ночи.

К совету Руперта отойти в сторонку я отнесся довольно кисло. Ведь это был мой проект. Именно я нарыл эту историю. И принес ее Руперту на блюдечке с голубой каемочкой. И вот теперь, когда мы вплотную подошли к решению проблемы и Локвуд был практически у нас в руках, Руперт хотел выкинуть меня из игры. Он сказал: «Мы продолжаем вести расследование». Но я услышал совсем другое: «Мы добавим это дело к общей куче текущих дел и, если Локвуд объявится, арестуем его». В отчаянии я закрыл глаза, у меня в голове вдруг промелькнуло странное видение. Я увидел, как Карл барахтается в реке, уходя под воду, его руки запутались в спасательном жилете моего дедушки. В своем видении я держался за якорный канат и не хотел его отпускать, отказываясь спасти жизнь Карла. Нет, такого больше не повторится, сказал я себе. Я еще не закончил свой проект. Я найду способ совершить невозможное. И сделаю все, что в моих силах, чтобы ускорить расследование и посадить Локвуда за решетку до того, как Карл отойдет в мир иной.

Глава 39

Я позвонил Лайле и попросил забрать меня от здания мэрии. Полицейские оставили у себя мою машину в качестве вещественного доказательства, чтобы снять отпечатки пальцев и все такое. Я в общих чертах рассказал Лайле по телефону о том, что произошло. Конец истории я изложил уже в автомобиле, на обратном пути домой. Лайла погладила правую сторону моей головы, о которую разбилась бутылка «Джека Дэниэлса», а затем – оставленные ремнем ссадины на шее. Лайла попросила меня повторить слова, которые произнес Локвуд, прочитав дневник. Я напряг память:

– Вроде бы он называл Кристал вавилонской блудницей. Бормотал нечто невнятное, будто мне не понять его любовь к ней… будто это библейское, будто она… Он что-то говорил насчет того, что дети – это награда мужчине, ниспосланная ему свыше. А потом он сказал, что ему приходится делать вещи, которые ненавидит, и зафигачил мне бутылкой по голове.

– Похоже, он психопат, – заметила Лайла.

– Не стану спорить.

Всю обратную дорогу домой я старался быть начеку, вглядываясь в лица всех мужчин, мимо которых мы проезжали. Когда мы припарковались возле нашего дома, я огляделся по сторонам, всматриваясь в ветровые стекла машин в поисках тела, скрючившегося на сиденье водителя, или выглядывающего из-за приборной доски лица. Моргающий фонарь в конце квартала заставлял тени шевелиться и танцевать. На секунду мне показалось, будто я вижу поникшие плечи Дугласа Локвуда за мусорным контейнером, но оказалось, что это всего-навсего проколотая шина. Я не стал объяснять Лайле причину своей благоприобретенной паранойи, но, полагаю, она и сама догадалась.

Я понял, как сильно перенесенные испытания сказались на моем физическом состоянии, только тогда, когда начал подниматься по узкой крутой лестнице в свою квартиру. Все тело буквально горело огнем: икры, плечи, спина болели так, будто до сих пор были сведены судорогой после неукротимой дрожи. Порезы и ссадины покрывали грудь, руки и бедра, словно после единоборства с диким кабаном. Я остановился на повороте лестницы, чтобы, прежде чем подниматься дальше, мысленно отметить все свои больные места.

Мне не пришлось просить у Лайлы разрешения остаться у нее на ночь – она предложила это сама. Она также предложила сварить куриного супа с лапшой. И я с готовностью принял оба предложения. После этого Лайла провела меня в ванную комнату, включила душ и оставила одного. Вода восхитительно согревала кожу, расслабляя сведенные мышцы, смывая корки засохшей крови в волосах и промывая ссадины. Я простоял под душем дольше обычного и стоял бы так до бесконечности, если бы не знал, что Лайла специально варит для меня суп. Смыв грязь, я насухо вытерся, стараясь не потревожить порезы и ссадины. Выйдя из душа, я обнаружил свою чистую одежду, аккуратно сложенную на сиденье унитаза. Выудив у меня из кармана штанов ключ от моей квартиры, Лайла успела сходить туда за чистыми трусами, футболкой и банным халатом. Она также принесла бритву и зубную щетку, так что я смог побриться и почистить зубы – впервые за три дня.

Когда я открыл наконец дверь ванной, Лайла уже наливала суп из кастрюли в миску. Она успела переодеться в свою любимую безразмерную толстовку с эмблемой «Твинс», розовые пижамные штаны и тапочки в цвет. Мне нравилась ее толстовка «Твинс».

– Похоже, тебя прилично отделали, – заметила Лайла.

– Ага, немножко побаливает, – согласился я.

– Иди приляг. – Лайла показала на спальню. – Я принесу тебе суп в спальню.

– Мне будет гораздо спокойнее, если ты разрешишь мне спать на диване, – сказал я.

– Не спорь. – Лайла решительно махнула рукой в сторону спальни. – Тебе здорово досталось. И поэтому ты должен спать на кровати. И все, разговор закончен.

Я не стал спорить. Ведь я уже три дня мечтал поспать, как все нормальные люди, на подушке, на простыне, под теплым пуховым одеялом. Прислонив подушку к изголовью кровати, я забрался под одеяло и на пару секунд закрыл глаза, чтобы насладиться прикосновением мягкого белья к своему избитому телу. Лайла принесла суп с крекерами и стакан молока. После чего присела на край кровати, и мы еще немного поговорили о выпавших на мою долю испытаниях. Я рассказал, как разжигал огонь в хижине, о дизайнерских шмотках, которые надел перед выходом из леса, о пончо из клетчатой занавески и обо всем остальном. Наконец я доел суп, и Лайла унесла миску, тарелку и стакан; я услышал звяканье посуды, которую Лайла ставила в раковину. Потом на секунду все стихло, и Лайла вернулась в спальню.

Когда она вошла – когда я ее увидел, – у меня перехватило дыхание. Лайла расстегнула толстовку практически до пупка, аккуратные холмики груди выступали из мягкой ткани, длинные края толстовки скользили по шелку голых ног.

У меня так сильно колотилось сердце, что Лайла не могла этого не слышать. Я собрался было что-то сказать, но все слова застряли в горле. Я просто смотрел на Лайлу и любовался ее красотой.

Очень медленно и грациозно она спустила толстовку сперва с правого плеча, обнажив грудь, затем – с левого. Толстовка упала на пол, и Лайла осталась в одних черных кружевных трусиках.

Откинув одеяло, Лайла легла рядом со мной и поцеловала царапину на моей груди, порез на руке, ссадины на шее. Она медленно скользила вниз по моему телу, целуя раны, лаская сведенные мышцы, прикасаясь ко мне с нежностью, доселе мне не знакомой. Она прижалась губами к моему рту. И мы поцеловались, трепетно и ласково, мои пальцы перебирали ее короткие волосы, и она прильнула ко мне всем телом. Я пробежался свободной рукой по изгибам ее спины, шелковистого бедра, пальцами познавая великолепие пленительных женских форм.

В ту ночь мы занимались любовью, но не потным, неистовым, неуклюжим сексом, подогретым алкоголем и гормонами, но трепетной, томительной, сладостной любовью воскресного утра. Лайла двигалась подобно легкому ветерку, ее податливое, мускулистое тело в моих объятиях было легким как перышко. Мы обнимались, и прижимались друг к другу, и медленно покачивались, будто танцуя, пока наконец Лайла не оседлала меня, восхитительно извиваясь и выгибаясь. Лунный свет, проникший в щель между шторами, упал на обнаженное тело Лайлы: ее руки сжимали мои бедра, голова была откинута назад, глаза зажмурены. Я смотрел на Лайлу c благоговением, стараясь навсегда запечатлеть ее прекрасный образ в своей душе.

Глава 40

Я проснулся еще до рассвета. Лайла по-прежнему лежала в моих объятиях, прижавшись спиной к моей груди, ее атласные бедра переплелись с моими. Я поцеловал Лайлу в затылок, она беспокойно зашевелилась, но не проснулась. Потом я осторожно вдохнул запах ее тела и закрыл глаза, перебирая в памяти события прошлой ночи, позволяя дурманящим сладким грезам качать меня на волнах моей памяти, пока мне не удалось снова уснуть. Я проснулся от звонка своего мобильника. На часах было 8:30. Не сразу обнаружив лежавшие в ванной комнате штаны, я извлек из кармана телефон.

– Алло? – сказал я, возвращаясь в кровать.

– Джо Талберт?

– Да, это Джо, – ответил я, протирая глаза.

– Это Боуди Санден из Центра помощи невинно осужденным. Я тебя, случайно, не разбудил? – спросил он.

– Нет, – солгал я. – А в чем дело?

– Ты не поверишь, но нам улыбнулась удача.

– Что-что?

– Ты в курсе новостей о криминалистической лаборатории округа Рамси?

– Если честно, это мне ни о чем не говорит.

– В Сент-Поле есть своя криминалистическая лаборатория – криминалистическая лаборатория округа Рамси. Пару месяцев назад трое их ученых засвидетельствовали на суде, что у них не имелось оформленных в письменном виде протоколов многих процедур. Адвокаты со стороны защиты буквально слетели с катушек и жутко развонялись по этому поводу. Итак, лаборатория приостановила проведение тестов до решения проблемы с протоколами.

– Но при чем здесь улыбнувшаяся нам удача? – удивился я.

– Я решил, что они не будут проводить тесты ДНК, поскольку при отсутствии правильно оформленных протоколов любой самый паршивый адвокат ответчика разнесет результаты подобной экспертизы в пух и прах. Но в нашем случае результаты тестов требуются именно адвокатам ответчика. Прокуроры не станут оспаривать достоверность этих тестов, потому что в противном случае они поставят под сомнение все доказательства, которые в течение многих лет представляли в суде.

– Простите, но я что-то не догоняю.

– У нас имеется лаборатория, где полно ученых, которые в данный момент сидят без дела из-за административных препон. У меня там работает одна подруга, и я попросил ее провести побыстрее исследования нашего ногтя. Сперва она отказалась, но, когда я объяснил ей ситуацию с мистером Айверсоном, рассказав, что он уже лежит на смертном одре, она согласилась.

– Так они уже сделали анализ ДНК?

– Да, они сделали анализ ДНК. И у меня есть результаты.

Мне стало трудно дышать. Я решил, что Санден с ходу не сообщил мне результаты анализа, просто чтобы подогреть мое нетерпение. Наконец я не выдержал и спросил:

– Итак?

– Итак, они нашли на ногте и клетки крови, и клетки кожи. Мы можем сделать вывод, что женская ДНК принадлежит Кристал.

– А как насчет мужской ДНК?

– Мужская ДНК не принадлежит Карлу Айверсону. Это не его кожа и не его кровь.

– Я так и знал! Да, я знал, что Карл не мог этого сделать. – Я победно вскинул вверх сжатую в кулак руку.

– Теперь нам остается только взять мазок, чтобы получить образец ДНК Локвуда, – сказал Санден.

И вот тут-то воздушный шарик моей эйфории лопнул.

– А разве Макс Руперт вам ничего не говорил?

– Руперт? Нет. А в чем дело?

– Локвуд в бегах. Он сжег свой дом дотла и дал деру. Руперт сказал, Локвуд уничтожил все следы ДНК.

Я не стал рассказывать профессору Сандену, почему Локвуд ударился в бега. Не стал рассказывать о своем визите в дом Локвуда и о похищении. Ведь я понимал, что мои действия, пусть и совершенные с самыми благими намерениями, подтолкнули Локвуда к побегу. Меня затошнило.

Лайла, заинтересовавшись моим разговором с Санденом, села на кровати. Я включил громкую связь, чтобы она могла слышать.

– Что ж, у нас есть дневник, фотографии, факт бегства Локвуда от правосудия и поджог дома, – произнес Санден. – Этого может быть вполне достаточно, чтобы подать на пересмотр дела.

– А этого достаточно, чтобы оправдать Карла? – спросил я.

– Не знаю. – Профессор Санден произнес это так, будто говорил сам с собой, мысленно взвешивая все «за» и «против». – Ладно, допустим, что ДНК принадлежит Локвуду. Он может просто сказать, что в то утро повздорил с Кристал и она его поцарапала. Ведь как-никак они жили под одной крышей. И ему совершенно не обязательно было убивать Кристал, чтобы у нее под ногтем осталась его ДНК.

И тут в разговор вмешалась Лайла:

– Он утверждал, что вернулся домой уже после того, как Кристал была мертва. Секундочку! – Лайла вскочила с кровати и, натянув на себя толстовку «Твинс», выскочила из комнаты.

– А это кто еще? – удивился Санден.

– Моя девушка Лайла.

Черт, мне было приятно это говорить! Я слышал, как она шлепает босиком по квартире. Пару секунд спустя она вернулась со страницами стенограммы в руках, пристально вглядываясь в записи:

– Я помню, как Дэниэлла… мама Кристал показала… – Лайла перевернула страницу и провела пальцем по строчкам. – Ага, нашла. Мама Кристал подтвердила, что Кристал пребывала в подавленном состоянии, поэтому в то утро Дэниэлла разрешила дочери поспать подольше. Дэниэлла разбудила Кристал только после того, как Дуг и Дэнни уехали из дома. – Лайла прочла отрывок из показаний про себя, затем озвучила его: – «Я разбудила Кристал и велела ей пойти принять душ, поскольку она всегда копалась, собираясь в школу».

– Выходит, она приняла душ уже после того, как Дуг уехал из дому, – сказал я.

– Именно так. – Лайла сложила страницы стенограммы. – Так что ДНК Локвуда могла попасть под ноготь Кристал только в том случае, если он видел ее после школы.

– Если только это ДНК Локвуда, – заметил Санден.

– Ну а если бы вы делали ставку, то на что бы поставили?

Санден на секунду задумался, после чего произнес:

– Я бы поставил на то, что на ногте ДНК Локвуда.

– Итак, хочу вернуться к своему первому вопросу, – сказал я. – Имеется ли у нас достаточно доказательств, даже при отсутствии ДНК, чтобы добиться оправдания Карла Айверсона?

Боуди устало вздохнул:

– Возможно. По крайней мере, этого достаточно, чтобы назначить слушания. Если бы мы могли определить, кому принадлежит ДНК… Короче, она вполне могла поцарапать своего парня или любого другого мальчишку в школе. Без полного совпадения здесь остается слишком много места для сомнений.

– Значит, нам нужно получить ДНК Дугласа – или пиши пропало, – сказал я.

– Возможно, нам удастся разыскать его до начала слушаний, – неуверенно произнес Санден.

У меня внутри все опустилось.

– Ну да. Возможно.

Глава 41

В тот день мы с Лайлой навестили Карла. Мне нужно было рассказать ему о ДНК и о том, что Локвуд сбежал. Я предпочел умолчать о том, что Локвуд меня похитил и попытался убить. Я также умолчал о том, что Локвуд, возможно, по-прежнему собирается меня убить и что я теперь шарахаюсь от собственной тени. Мы вошли в «Хиллвью», кивнули, проходя мимо, Джанет и миссис Лорнгрен и направились по коридору к комнате Карла.

– Джо, погоди! – окликнула меня миссис Лорнгрен. – Его тут больше нет.

У меня оборвалось сердце:

– Что?! Что случилось?

– Ничего не случилось, – ответила миссис Лорнгрен. – Мы просто перевели его в другую комнату.

– Так и инфаркт недолго получить! – Я выразительно похлопал себя по груди.

– Прости. Я вовсе не собиралась тебя пугать.

Она провела нас дальше по коридору в угловую комнату, чудесную комнату, где Карл лежал на кровати, обращенной к огромному окну, которое обрамляло большую сосну, согнувшуюся под тяжестью снега. Комнату уже принарядили к Рождеству гирляндами из подвешенных к потолку сосновых веток и рождественскими украшениями на стенах и жалюзи. На столике возле кровати были расставлены четыре рождественские открытки. Из них одна была от Джанет, другая – от миссис Лорнгрен. И хотя до Рождества оставалось еще две недели, я крикнул прямо с порога:

– Счастливого Рождества!

– Джо… – Карл улыбнулся мне, говорить ему было явно нелегко. В носу у него была вставлена трубочка, подающая кислород. Грудь вздымалась и опадала при каждом вдохе и выдохе, легкие с трудом качали воздух. – Это Лайла? Очень приятно. – Он протянул Лайле трясущуюся руку, и Лайла нежно сжала ее ладонями.

– Я очень рада наконец-то познакомиться с вами, – произнесла она.

Карл посмотрел на меня и кивком головы показал на мое лицо:

– Что с тобой приключилось.

– Ах, это… – Я потрогал порез, оставленный бутылкой из-под виски. – Да так, пришлось позавчера вечером выпроваживать из паба «У Молли» крутого парня.

Карл недоверчиво прищурился. Похоже, он видел меня насквозь. И я поспешил сменить тему:

– Мы получили результаты анализа ДНК. Под ногтем у Кристал была вовсе не ваша ДНК.

– Я это знал… с самого начала, – подмигнул мне Карл. – А ты разве нет?

– Профессор Санден, который занимается реабилитацией невинно осужденных, сказал, что этого вполне достаточно для пересмотра дела.

Карл задумался. Мои слова явно не могли вот так сразу пробиться сквозь стену, которую он возвел вокруг себя за прошедшие тридцать лет. Затем Карл улыбнулся, закрыл глаза и откинулся на подушку:

– Они отменят… мой обвинительный приговор.

И я сразу понял, что, вопреки всем упорным уверениям в обратном, для него было очень важно восстановить свое доброе имя, пусть он и не желал в этом признаваться ни другим, ни самому себе. Невероятная тяжесть внезапно легла мне на плечи, я даже непроизвольно ссутулился.

– Они постараются, – произнес я, глядя на Лайлу. – Они назначат новые слушания. Теперь это лишь вопрос времени.

Как только слова эти сорвались с моих губ, я понял, что сморозил дикую глупость. Карл едва слышно хмыкнул и бросил на меня иронический взгляд:

– Это единственное… чего у меня нет. – Он посмотрел в окно. – Ты видел… снег?

– Ага, видел. – Для Карла снег был олицетворением спокойствия и красоты, а вот меня снегопад едва не убил. – Настоящая снежная буря.

– Великолепно, – проронил он.

Мы провели у постели Карла почти час. Говорили о снеге, птицах, согнувшейся сосне. Карл рассказал нам о принадлежащем его деду домике на озере Ада. В общем, мы говорили обо всем на свете, кроме его дела. С таким же успехом можно было говорить о Солнечной системе, не упоминая о Солнце. Все присутствующие в этой комнате отдавали себе отчет в том, что если Карла и реабилитируют, то уже после смерти. И я снова почувствовал себя одиннадцатилетним пацаном, который смотрит, как тонет в реке его дедушка.

Когда Карл окончательно выдохся, мы сказали «до свидания», будучи отнюдь не уверены, удастся ли нам еще раз свидеться при его жизни. Я пожал Карлу руку, изо всех сил стараясь скрыть от него свое подавленное состояние. Он улыбнулся в ответ, озадачив меня своей искренней улыбкой. И мне сразу захотелось научиться принимать жизненные обстоятельства такими, какие они есть.

Мы заглянули в кабинет миссис Лорнгрен поблагодарить ее за то, что Карла перевели в такую хорошую комнату. Она вручила нам по мятному леденцу из коробочки на письменном столе и пригласила присесть.

– Я случайно услышала, как ты что-то говорил насчет ДНК, – сказала она.

– Во время борьбы у той девушки сломался накладной ноготь, – объяснил я. – На нем все еще остались следы ДНК убийцы. Они провели анализ ДНК. И это не ДНК Карла.

– Просто чудесно! – отозвалась миссис Лорнгрен. – А им известно, чья это ДНК?

– ДНК принадлежит… то есть, вероятно, принадлежит отчиму девушки, хотя трудно сказать наверняка. Прямо сейчас нам известно, что это может быть любой другой мужчина, кроме Карла Айверсона.

– А он умер?

– Кто?

– Отчим девушки.

Я пожал плечами:

– Считайте, что умер. Он пропал, и мы не можем получить образец его ДНК.

– А у него есть сын? – спросила миссис Лорнгрен.

– Да. А почему вы спрашиваете?

– А ты разве не знаешь об Y-хромосоме?

– Я вроде бы слышал, что такая есть, но на этом, пожалуй, и все.

Она облокотилась на письменный стол, сцепив пальцы, совсем как директриса школы, собирающаяся прочесть лекцию тупому ученику.

– Y-хромосома есть только у мужчин. Именно через нее отец передает сыну свой генетический код. И эти гены практически идентичны. Разница между ДНК отца и ДНК сына весьма несущественная. Если вы достанете образец ДНК сына, это позволит исключить любого мужчину, который не является прямым родственником сына.

У меня челюсть отвисла от изумления.

– А вы что, типа специалист по ДНК?

– У меня диплом медицинской сестры. А чтобы получить диплом, нужно сдать экзамен по биологии. Но… – Она застенчиво улыбнулась. – Лично я узнала об Y-хромосоме из телесериала «Криминалисты». Поразительно, сколько всего можно узнать из этих шоу!

– Выходит, нам только нужно получить ДНК его родственника-мужчины? – обрадовался я.

– Все не так просто, – остудила мой пыл миссис Лорнгрен. – Нужно получить ДНК всех родственников мужского пола, которые были живы тридцать лет назад: сыновей, братьев, дядей и дедушек. Но и тогда вы лишь увеличите вероятность того, что убийцей является отчим девочки.

– Грандиозно! – воскликнул я. – Мы можем доказать, что это ДНК Дуга методом исключения.

– Мне казалось, детектив Руперт велел тебе держаться подальше и не лезть в расследование, – заметила Лайла.

– Чисто формально он велел мне держаться подальше от Дугласа Локвуда. Поэтому я займусь всеми, кроме него.

Когда я вышел из кабинета миссис Лорнгрен, то чувствовал себя точь-в-точь как малыш с новенькими кроссовками, которые ему не терпится примерить. И пока Лайла везла меня обратно, я с трудом справлялся с вихрем носившихся в голове идей. Добравшись до дома, мы дружно включили компьютеры. Лайла принялась проверять информацию насчет Y-хромосомы, а я начал шариться в Сети в поисках генеалогического древа Локвудов. Лайле удалось найти несколько отличных сайтов, подтверждающих справедливость слов миссис Лорнгрен. Лайла также выяснила, что в «Уолмарте» продаются наборы для взятия проб ДНК для определения отцовства. Наборы эти, куда входят ватные палочки и стерильная упаковка, можно использовать для взятия клеток кожи со слизистой щеки.

А вот я со своей стороны практически не нарыл информации о родственниках Локвуда. Я нашел мужчину по имени Дэн Локвуд с подходящей датой рождения, который проживал в Мейсон-Сити, Айова, и работал в охране в торговом центре. Должно быть, это и был Дэнни, сводный брат Кристал. Я обнаружил его страницу в «Фейсбуке» и в других известных мне социальных сетях, но не нашел ничего, что указывало бы на наличие у него родственников мужского пола, даже отца. Впрочем, это меня ничуть не удивило. На месте Дэнни я бы тоже скрывал существование этого цитирующего Библию психопата. В результате в моей душе затеплилась надежда, что нам не придется выслеживать слишком много Локвудов мужского пола, чтобы ткнуть пальцем в Дугласа.

– Итак, как же заставить Дэнни дать мне образец ДНК?

– Ты можешь попробовать попросить его об этом, – сказала Лайла.

– Просто взять и попросить? Извините, мистер Локвуд, нельзя ли соскрести несколько клеток кожи с вашей щеки, чтобы осудить вашего отца за убийство вашей сводной сестры?

– Если он откажется, ты ничего не теряешь, поскольку хуже, чем есть, уже не будет. И вообще, если ничего не получится… – Слова Лайлы повисли в воздухе. Она явно обдумывала новый план.

– Ну что? – нетерпеливо спросил я.

– Все, что нам нужно, – это немного его слюны. Типа той, что остается на кофейной чашке или на сигаретном окурке. Я тут нарыла историю, произошедшую в Калифорнии с одним парнем по имени Галлего. Копы ходили за ним хвостом, дожидаясь, когда он выкинет окурок сигареты. Они подняли окурок и получили образец ДНК. И парень отправился в тюрьму. Если ничего не сработает, мы будем незаметно следовать за Дэнни до тех пор, пока он не бросит окурок или стаканчик из-под кофе в урну.

– Мы? Что значит это твое «мы»? – спросил я.

– У тебя нет машины, – отрезала Лайла. – Она по-прежнему изъята как вещественное доказательство. Ты разве забыл? – Лайла перегнулась через стол и поцеловала меня. – И кроме того, я не позволю тебе закончить без меня это дело. Ведь хочешь не хочешь, но кто-то должен проследить, чтобы тебя не огрели по голове очередной бутылкой из-под виски!

Глава 42

Дэн Локвуд жил в старой рабочей части Мейсон-Сити, Айова, в квартале, расположенном к северу от железнодорожных путей, в безликом доме, сливавшемся с остальными домами на улице. Мы дважды проехали мимо, проверив номер и сравнив его с тем, что нашли в Интернете. После второго захода мы свернули в переулок за домом и, подпрыгивая на ухабах и объезжая сугробы, попытались отыскать хоть какие-нибудь признаки жизни. Мы обнаружили доверху набитый белыми пакетами мусорный бак, стоявший на страже возле задней двери. А еще мы обнаружили прокопанную в снежных завалах дорожку, которая соединяла дом с переулком. Взяв все это на заметку, мы остановились в нескольких кварталах от жилища Дэна Локвуда и в очередной раз прошлись по всем пунктам нашего плана.

Еще раньше мы заехали в «Уолмарт» купить набор для взятия проб ДНК, куда входили три ватные палочки, конверт для образцов и инструкция по отбору проб со слизистой щеки. Лайла спрятала набор в сумочку. Мы решили действовать прямолинейно. Короче, мы собирались войти в дом Дэна, задать ему вопрос о наличии родственников мужского пола, живших в тысяча девятьсот восьмидесятом году, и попросить разрешения взять мазок со слизистой. Если это не сработает, мы должны были перейти к плану Б – следовать за ним хвостом, пока он не выплюнет жевательную резинку или типа того.

– Ну как, готова? – спросил я Лайлу.

– Ладно, пора пойти познакомиться с Дэном Локвудом, – сказала Лайла, заводя машину.

Мы припарковались перед домом, прошли вдвоем по дорожке к входной двери и позвонили в звонок. Дверь нам открыла женщина средних лет. Лицо ее преждевременно состарилось от явного пристрастия к сигаретам, вонь от которых шибанула нам в нос прямо с порога. Женщина вырядилась в бирюзовый спортивный костюм и синие тапочки, ее волосы походили на спутанный моток обожженной медной проволоки.

– Простите за беспокойство, но мы хотели бы поговорить с Дэном Локвудом, – сказал я.

– Его сейчас нет в городе. – Голос женщины был низким и хриплым, словно она не успела прокашляться. – Я его жена. Могу я вам чем-то помочь?

– Нет, – ответил я. – Нам действительно очень нужно поговорить с мистером Локвудом. Но мы можем приехать попозже…

– Вы насчет его старика? – спросила она.

Мы с Лайлой уже повернулись, чтобы уходить, но при этих словах остановились как вкопанные.

– Вы имеете в виду Дугласа Локвуда? – Я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более официально.

– Ну да, его старика, который пропал.

– Собственно, – вступила в разговор Лайла, – именно поэтому мы и здесь. Мы надеялись побеседовать с мистером Локвудом о его отце. А когда ваш муж вернется?

– Он очень скоро должен быть дома, – ответила миссис Локвуд. – Когда мы говорили по телефону, он уже возвращался из Миннесоты. Если хотите, можете зайти в дом и подождать. – Она провела нас внутрь и показала на диван из коричневого винила: – Присаживайтесь.

В пепельнице на кофейном столике было полно хабариков, из них несколько «Мальборо», но в основном «Вирджиния слимс».

– А вы, оказывается, любительница «Мальборо», – бросил я пробный шар.

– Нет, их курит Дэн, – ответила она. – Лично я предпочитаю «Слимс».

Мы с Лайлой многозначительно переглянулись. Если миссис Локвуд хотя бы на секунду выйдет из комнаты, мы сможем легко взять нужный нам образец ДНК.

– Вы, кажется, сказали, мистер Локвуд был в Миннесоте? – спросил я.

– Что-то вы, ребята, больно молодые для копов, – заметила миссис Локвуд.

– Э-э-э… Мы не копы, – ответила Лайла. – Мы из другого ведомства.

– Вы имеете в виду социальную службу или типа того? – поинтересовалась миссис Локвуд.

Уклонившись от прямого ответа, я сменил тему:

– Скажите, Дэн отправился в Миннесоту на поиски отца, да?

– Ага. Рванул туда, когда узнал, что отец пропал. Уехал в тот день, когда началась та жуткая буря.

Несколько озадаченный словами миссис Локвуд, я покосился на Лайлу.

– А Дэн уехал в Миннесоту до или после той снежной бури? – уточнил я.

– В пятницу, в аккурат до начала бури. Ну а там его занесло снегом. Позвонил мне несколько часов назад. Сообщил, что уже едет домой.

Я мысленно сделал кое-какие математические выкладки. Дуг Локвуд похитил меня в пятницу. Пик снежной бури пришелся на ночь, которую я провел в охотничьей хижине. В субботу я еще был в хижине, пережидая метель, а в воскресенье вышел из леса и попал на ту ферму. Судя по информации, имеющейся в полиции Миннесоты, до воскресенья Дуг Локвуд еще не был объявлен в розыск.

– Давайте внесем ясность, – сказал я. – А перед отъездом из дому муж говорил вам, что его отец пропал?

– Нет, – простодушно покачала головой миссис Локвуд. – В пятницу ему позвонили по телефону насчет… Ой, во сколько же это было? Ближе к вечеру, но точно не помню. Он психанул и заявил, что ему срочно нужно поехать к старику. Вот и все, что он сказал. Повернулся и был таков.

– Тогда откуда вам известно, что Дуг Локвуд пропал? – вступила в разговор Лайла.

– В воскресенье сюда позвонил какой-то коп. Хотел поговорить с Дэном. Я сказала, что Дэна нет дома. Тогда он спросил, кто я такая и не видела ли недавно старика Дэна. Я ответила, что нет.

– А фамилия копа была, случайно, не Руперт? – поинтересовался я.

– Точно не знаю. Врать не буду. Хотя может быть. Ну а потом сюда позвонила эта сучка, его мачеха. – Миссис Локвуд брюзгливо поджала губы.

– Мачеха? Дэниэлла Хаген? – удивился я.

– Ага. Она уже много лет не разговаривала с Дэном. Она скорее плюнет ему в рожу, чем подаст стакан воды, если он будет умирать от жажды. А позвонила она, чтобы обосрать Дэна.

– И что именно она сказала? – заинтересовался я.

– Да я с ней и не разговаривала. Я решила, что это опять тот коп, и оставила включенным автоответчик.

– Ну и что она передала Дэну? – спросила Лайла.

– Ой, погодите-ка… дайте вспомнить… Она сказала что-то вроде… «Д. Дж., это Дэниэлла Хаген. Я только хотела тебе сообщить, что ко мне сегодня приходили копы. Ищут твоего отца, этот паршивый кусок дерьма. Я сказала им, да пусть бы он сдох. Я надеюсь…»

– Секундочку, – перебил я миссис Локвуд. – Вы явно что-то путаете. Вы наверняка имели в виду, что она позвонила сообщить вам об исчезновении Д. Дж.

– Д. Дж. не пропал. Это его старик пропал. Дуг пропал.

– Но… но… – Я даже начал слегка заикаться от волнения.

Мне на помощь пришла Лайла:

– Но ведь Дуг и есть Д. Дж. Дуглас Джозеф. Его инициалы Д. Дж.

– Нет, Д. Дж. – это Дэн. – Миссис Локвуд смерила нас уничтожающим взглядом, словно мы пытались убедить ее, что день – это ночь.

– Но ведь второе имя Дэна – Уильям, – удивился я.

– Да, но его отец женился на этой сучке, Дэниэлле, когда Дэн был еще совсем малышом. Ей нравилось, чтобы ее называли Дэнни. Небось, думала, что так она будет похожа на молоденькую. Ну а так как в одной семье не может быть двух Дэнни, она заставила всех звать себя Дэнни, а его – Дэнни Джуниор. И через какое-то время все начали звать его Д. Дж.

У меня закружилась голова. Выходит, я с самого начала ошибался. Лайла бросила на меня отчаянный взгляд. Лицо ее побледнело, а глаза будто говорили мне то, что я уже и так знал: мы сидели в гостиной убийцы Кристал Хаген.

– А вот и Дэн! – Миссис Локвуд показала на свернувший к дому пикап.

Глава 43

Я судорожно соображал, пытался срочно разработать новый план, но в результате лишь мысленно посыпал голову пеплом и проклинал себя. Пикап проехал мимо окна и остановился на подъездной дорожке у дома. Дверь водителя открылась, и я увидел в лучах заходящего солнца, как из машины вышел коротко стриженный мужчина, сложенный как лесоруб и соответственно одетый. Я посмотрел на Лайлу умоляющими глазами в надежде, что она придумает, как нам отсюда выбраться.

Внезапно Лайла вскочила с места, словно через подушки дивана, на котором она сидела, внезапно пропустили электрический ток.

– Бланки! – воскликнула она. – Мы ведь забыли захватить бланки!

– Бланки, – эхом отозвался я.

– Мы оставили бланки в машине, – сказала Лайла, кивнув на входную дверь.

Я встал рядом с Лайлой.

– Ну, конечно. – И я следом за Лайлой начал пятиться в сторону входной двери. – Вы нас простите? Нам… э-э-э… нужно сходить в машину за бланками.

Мужчина завернул за угол дома, направляясь к переднему крыльцу. Лайла выскочила из дома и спустилась на три ступеньки, едва не врезавшись в Дэна Локвуда. Локвуд остановился на нижней ступеньке, его лицо окаменело от удивления. Он явно ждал, чтобы кто-нибудь объяснил ему, почему мы выходим из его дома. Лайла ничего не сказала, ни «здрасьте», ни «до свидания». Она прошла мимо Дэна, избегая зрительного контакта. Я проследовал за ней, стараясь вести себя точно так же, но не удержался и осторожно покосился на Дэна. Внешне он был копией отца. Такое же длинное бледное лицо с грубыми чертами. Его змеиные глазки недоверчиво вперились в меня, мгновенно превратившись в щелочки при виде повязки на голове и ссадины на шее.

Прибавив шагу, мы пошли по тротуару к машине Лайлы.

– Эй! – окликнул он нас.

Мы продолжали идти.

– Эй, вы! – повторил он.

Лайла быстро села за руль, я запрыгнул на пассажирское сиденье. И только тогда я оглянулся на Локвуда, оторопело стоявшего на нижней ступеньке крыльца своего дома, однозначно не понимая, что это было. Интересно, Дуг рассказал ему о бутылке из-под виски? А о ремне? Может, Дэнни именно поэтому так внимательно меня разглядывал? Лайла на большой скорости удалялась от дома, а я следил в зеркало заднего вида, нет ли за нами хвоста.

– Дэнни убил свою сестру, – сказала Лайла. – Когда Дуг и Дэнни соврали насчет того, что весь день провели в дилерском центре, я решила, что Дэнни врет, прикрывая отца, но, как оказалось, это отец врал, прикрывая сына. А дневник…

– Той осенью Дэнни исполнилось восемнадцать, – сообщил я. – Так сказал Эндрю Фишер. Значит, по закону Дэнни уже считался совершеннолетним.

– Ему было восемнадцать, а Кристал – четырнадцать. Он ее изнасиловал. О чем и писала Кристал.

– Господи, вот, значит, о чем мне твердил Дуглас! – Я стукнул себя по лбу. – В ту ночь, когда он пытался меня убить, когда он цитировал все эти странные отрывки из Библии, я решил, что он просто грязный извращенец, который признавался в растлении Кристал. Но он говорил о том, что действовал так, пытаясь защитить своего сына. Он знал, что Дэнни убил Кристал. Но копам сказал, что Дэнни был с ним, когда ее убили. Он не стал бы врать насчет алиби, если бы не знал. Все эти годы он покрывал Дэнни. И когда я заявился к Дугу домой с расшифрованным дневником, он попытался меня убить, чтобы защитить Дэнни.

– Выходит, тот телефонный звонок… – начала Лайла. – В пятницу кто-то звонил Дэнни…

– Наверняка это Дуг звонил Дэнни предупредить, что я к нему приходил. Должно быть, Дуг ему позвонил после того, как решил, что я уже труп. Чтобы понять, что делать со мной и с моим телом.

– Значит, за всем этим с самого начала стоял Дэнни, – с содроганием произнесла Лайла. – Мне еще никогда не приходилось стоять рядом с убийцей. – У нее вдруг загорелись глаза, словно ее осенило. – Боже мой, я все поняла! Наверняка это он сжег дотла дом Дуга, чтобы уничтожить все следы его ДНК.

– Что? Но…

– Сам подумай, – сказала Лайла. – Ты отправляешься в дом Дуга, считая, что под сломанным ногтем Кристал следы ДНК Дуга. Когда ты сбегаешь, Дэнни понимает, что ты наведешь копов на след Дуга. И они найдут его ДНК на бутылке из-под виски или любом другом предмете в доме. Однако ДНК Дуга будет близко к имеющемуся у них образцу, хотя и не совпадет на все сто процентов. Это даст основания полагать, что ДНК принадлежит его родственнику мужского пола.

– Сукин сын! – воскликнул я. – Спалив дом своего отца, Дэнни уничтожает все следы ДНК Дуга, чтобы мы продолжали верить, что Дуг – убийца. – Я сложил вместе все кусочки головоломки, и тут меня ударило словно обухом по голове. – Но ему не избавиться от всех следов ДНК Дуга до тех пор, пока…

– Пока он не избавится от самого Дуга, – закончила за меня мою мысль Лайла.

– Убить собственного отца?! Так может поступить только отморозок!

– Или человек в отчаянном положении, который пойдет на все, лишь бы не гнить в тюрьме.

– Проклятье! – Я нервно забарабанил пальцами по бедру. – Нужно было перед уходом взять сигаретный окурок. Мы были так близко от цели. Стоило только руку протянуть!

– Но я тоже запаниковала, – попыталась успокоить меня Лайла. – Когда я увидела подъезжающий к дому пикап, у меня буквально крышу снесло от страха.

– Это у тебя-то крышу снесло? О чем ты говоришь? Благодаря тебе нам удалось оттуда выбраться. Ты была просто неподражаема. – Достав мобильник, я принялся рыться в карманах.

– В чем дело? – удивилась Лайла.

– Макс Руперт дал мне номер своего личного телефона. – Я засунул руки в оба кармана как можно глубже, словно визитка могла каким-то чудом скукожиться до размера почтовой марки. – Вот дерьмо!

– Что случилось?

– Я оставил визитку дома на кофейном столике.

Внезапно Лайла сбросила скорость, свернув на обочину.

– Мы возвращаемся, – сказала она.

– Ты что, совсем рехнулась?

Лайла припарковала машину и повернулась ко мне:

– Если мы правы, Дэнни спалил отцовский дом и, возможно, убил собственного отца, чтобы избежать тюрьмы. Значит, его следующим шагом будет сжечь свой дом и исчезнуть. Он сдриснет в Мексику, или Венесуэлу, или еще куда-нибудь. И нам придется искать его годами, если не вечно. Но если нам удастся получить образец его ДНК, он наверняка совпадет с тем, что сохранился под ногтем. Тогда все вопросы будут сняты. Черт с ним, Локвудом! Копы, возможно, рано или поздно его выследят. А вот мы сможем добиться оправдания Карла прямо сейчас. Нам нельзя сидеть сложа руки. Мы должны получить образец ДНК.

– Я туда не вернусь ни за какие коврижки. И тебя не пущу.

– А кто говорит, что так уж необходимо входить в дом? – Лайла улыбнулась и резко развернула автомобиль. – Все, что нам нужно, – это забрать немного мусора.

Глава 44

Солнце уже начало уходить за горизонт. И теперь проспекты и улочки Мейсон-Сити освещали лишь фонари и рождественские огни. Наш план был очень простой: мы проедем с выключенными фарами по переулку за домом Локвудов, чтобы разведать обстановку. Если мы увидим в доме хоть какое-то движение, то проедем мимо, вернемся в Миннесоту и доложим о нашем открытии Максу Руперту. Но если все будет тихо и мы не увидим в опасной близости Дэна Локвуда, Лайла припаркуется за соседним гаражом. А я проскользну по расчищенной дорожке и, действуя как настоящий ниндзя, стащу из переполненного мусорного контейнера самый верхний мешок с мусором.

Когда мы въехали в переулок, я тихонько открыл кнопку двери; маленькая машинка Лайлы, прыгая по ухабам и ныряя в рытвины, смело преодолевала снежные и ледяные засады. Мы свернули за соседский гараж, чтобы проверить задний двор Локвудов, темноту ночи прорезал лишь тонкий луч света из кухонного окна. Я напряженно вглядывался во тьму, пытаясь уловить хоть какое-то движение за тенями, которые отбрасывали украшавшие соседний дом рождественские огни.

Мы проехали мимо, и Лайла, не обнаружив ничего, что могло бы помешать осуществлению нашей безумной затеи, остановила автомобиль за следующим гаражом и прикрыла рукой верхний свет в салоне машины. Я открыл дверь, выскользнул наружу и прополз к дорожке, которую миссис Локвуд прокопала между домом и переулком. Остановился у начала дорожки и прислушался. Но, кроме слабого свиста ветра, ничего не услышал.

Я осторожно проник на территорию Локвудов, лежавший тонким слоем свежевыпавший снежок хрустел под ногами. Я шел медленно и осторожно, как по натянутой проволоке. Тридцать футов… двадцать футов… десять футов. Оставалось только руку протянуть. Внезапно пронзительный автомобильный гудок в нескольких кварталах отсюда прорезал холодный декабрьский воздух, и у меня на секунду-другую буквально остановилось сердце. Я не шевелился – я был не в силах пошевелиться. Я застыл как вкопанный, ожидая увидеть в окне лицо хозяина дома. И приготовился дать деру обратно к машине, уже рисуя в своем воображении бег наперегонки с убийцей. Но никто не вышел. Никто не выглянул из окна.

Тогда я собрал всю свою волю в кулак и сделал последний шаг. Съехавшая набок крышка мусорного контейнера накрывала мешок для мусора. Тихонько подняв крышку, я положил ее на снег. Струившегося из окна света над головой было достаточно, чтобы разглядеть горловину мешка с мусором. Я медленно поднял мешок, совсем как специализирующийся на краже драгоценностей вор, которому необходимо обойти датчики движения: все мои рефлексы обострены до предела, действия отточены, а зрение… ну, зрение, мягко сказать, было слабовато.

Я заметил лежавшую возле мешка с мусором пивную бутылку только тогда, когда она блеснула в тусклом свете и упала с самого верха мусорного контейнера. Бутылка покатилась по дорожке, стукнулась о деревянную ступеньку крыльца, отскочила, еще чуть-чуть покрутилась и оказалась на тротуаре, где и разбилась на тысячи мелких осколков, во всеуслышание объявив о моем присутствии.

Я повернулся и побежал по дорожке, мертвой хваткой зажав в правой руке мешок с мусором, бутылки и консервные банки позвякивали внутри мешка, словно металлические китайские колокольчики. Я добежал до пересечения дорожки с переулком как раз в том момент, когда свет на заднем крыльце внезапно ожил. Я с разбегу поскользнулся на льду, нога подвернулась и отъехала куда-то в сторону. В результате я растянулся во весь рост поперек переулка, бедро и локоть буквально взорвались от боли. Но я быстро поднялся и рысью рванул к машине, мешок с мусором был по-прежнему крепко зажат в руке.

И как только моя задница коснулась сиденья, Лайла нажала на газ, не дожидаясь, когда я захлопну дверь. И тут колеса заскользили по льду, машину занесло, так что мы едва не врезались в соседний гараж. Призрачная фигура, возникшая в круге света на заднем крыльце, ринулась по дорожке в нашу сторону. К счастью, колеса машины Лайлы зацепились за тонкую полоску гравия, прекратив бесконтрольно вращаться, и мы выехали из переулка на главную дорогу, оставив тень Дэна Локвуда далеко позади.

Мы не проронили ни слова, пока не покинули пределы города. Я настороженно смотрел назад, ожидая в любую минуту увидеть передние фары пикапа Локвуда. Но все было тихо. Когда мы выехали на федеральную автостраду и направились на север, я уже настолько расслабился, что смог заглянуть в мешок с мусором. На самом верху, рядом с бутылкой из-под кетчупа и промасленной коробкой из-под пиццы, лежало как минимум двадцать окурков сигарет «Мальборо».

– Мы его сделали, – сказал я.

Глава 45

Теперь у нас были окурки сигарет Дэна Локвуда: последний элемент нашей постоянно меняющейся головоломки. ДНК на одном из этих окурков должна совпасть с образцом ДНК под ногтем Кристал Хаген. Наконец-то все сошлось и мы сможем доказать, что Дэниел Локвуд – Дэнни Джуниор, или Д. Дж., был именно тем человеком, который убил Кристал Хаген тридцать лет назад.

И пока мы ехали по федеральной автостраде 35 в сторону границы штатов Айова и Миннесота, мы сохраняли бдительность, дважды съезжая с трассы, чтобы проверить, нет ли за нами погони. Мы терпеливо выжидали в сторонке, провожая глазами свет фар проезжающих мимо машин. После чего возвращались на автостраду. Мы пересекли границу Миннесоты и заехали в Альберт-Ли заправиться, ну и немного перекусить. Затем я сел за руль, чтобы дать Лайле немного передохнуть. И когда мы снова въехали на федеральную трассу, зазвонил мой сотовый. Я услышал знакомую мелодию из «Пиратов Карибского моря» – рингтон, который я установил для номера телефона Джереми. После того краткого курса обучения пользования сотовым это был первый звонок от брата. У меня внутри все похолодело.

– Привет, дружище, что случилось? – Ответа не последовало, но я слышал, как Джереми тяжело дышит в трубку, и тогда продолжил: – Джереми, ты в порядке?

– Может, ты помнишь, что велел мне делать? – Джереми говорил еще более неуверенно, чем обычно.

– Конечно помню, – ответил я упавшим голосом. – Я велел позвонить мне, если кто-нибудь попробует тебя обидеть. – Я почувствовал, как моя рука рефлекторно стиснула телефон. – Джереми, что случилось? – (Нет ответа.) – Тебя кто-то ударил? – (По-прежнему нет ответа.) – Это мама? – (Молчание.) – Это Ларри тебя ударил?

– Может… может, меня ударил Ларри.

– Черт побери! – Я опустил телефон и смачно выругался сквозь зубы: «Блин, я убью эту гниду!» После чего снова поднес телефон к уху. – Джереми, а теперь послушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты пошел к себе в комнату и запер дверь. Ты сумеешь сделать это для меня?

– Может, сумею, – ответил он.

– Скажи мне, когда запрешь дверь.

– Может, дверь уже заперта, – произнес Джереми.

– Ладно, ну а теперь сними с подушек наволочки и набей их одеждой. Сумеешь сделать это для меня?

– Может, сумею.

– Я уже еду. А ты жди меня в своей комнате. Договорились?

– Может, ты едешь из колледжа?

– Нет, – ответил я. – Считай, что я почти тут. Буду с минуты на минуту.

– Ладно.

– Собирай вещи.

– Ладно.

– Скоро увидимся.

Я выключил телефон и свернул с федеральной автострады 35 на автостраду 90. По идее, я должен был приехать в Остин через двадцать минут.

Глава 46

Я притормозил перед маминым домом, припарковался и стремглав выскочил из машины. За пять шагов преодолел расстояние в двадцать футов до переднего крыльца и вихрем ворвался в квартиру, застав маму и Ларри врасплох. Они сидели на диване с пивом в руках и смотрели телевизор.

– Что ты ему сделал?! – заорал я.

Ларри вскочил на ноги и кинул пивную банку мне в лицо. Я, не останавливаясь, отшвырнул банку в сторону. После чего толкнул Ларри обеими руками в грудь и, оторвав его ноги от пола, перекинул через спинку дивана. Мама начала верещать, но я прошел мимо нее прямо в комнату Джереми и осторожно постучал в дверь, словно просто хотел пожелать ему спокойной ночи.

– Джереми, это я, Джо, – сказал я.

Щелкнул замок. Джереми стоял возле своей кровати, его левый глаз расцвел красным, синим и черным и почти полностью заплыл. На кровати лежали наволочки, набитые одеждой. Ларри еще крупно повезло, что он не попался мне прямо сейчас под горячую руку.

– Привет, Джереми. Ты хорошо поработал. – Я поднял наволочки, чтобы оценить их вес, затем вернул наволочки Джереми. – Ты ведь помнишь Лайлу? – (Джереми кивнул.) – Она в автомобиле перед домом. – Я положил руку Джереми на плечо, подталкивая к двери спальни. – Отнеси это ей. Ты будешь жить со мной.

– Черта с два! – взвизгнула возникшая в дверях мама.

– Иди, Джереми, – сказал я. – Все в порядке.

Джереми, не глядя на маму, прошел мимо, поспешно пересек гостиную и вышел из дому.

– Эй, что ты себе позволяешь? – склочным тоном спросила мама.

– Мама, что случилось с его глазом?

– Да так… ничего страшного, – ответила она.

– Твой вонючий дружок избил его. И это очень страшно. Это называется физическим насилием.

– Ларри очень расстроился. Он…

– Значит, тебе просто нужно дать Ларри ногой под зад. Разве нет?

– Джереми достает Ларри. Играет у него на нервах.

– Джереми аутист! – не выдержал я. – Он никого не достает. Он этого не умеет.

– Ну и что, спрашивается, я должна делать? – подбоченилась мама.

– Ты должна защищать его. Ты должна быть ему матерью.

– Я что, уже не имею права на личную жизнь? Так, по-твоему?

– Ты свой выбор сделала. Ты выбрала Ларри. Тогда Джереми будет жить со мной.

– Ты не получишь его пособие по инвалидности, – прошипела мама.

Меня буквально затрясло от ярости. Я сжал кулаки, но постарался успокоиться, прежде чем продолжать дискуссию:

– Мне не нужны деньги. Он тебе не продовольственный талон. Он твой сын.

– А как же твой драгоценный колледж? – Ее голос сочился сарказмом.

На какую-то короткую секунду я увидел, как все мои планы рушатся. Я сделал глубокий вдох:

– Думаю, я свой выбор тоже сделал.

Я направился к выходу, но Ларри загородил мне дорогу, руки его были воинственно сжаты в кулаки.

– Давай-ка проверим, такой ли ты крутой, когда не нападаешь исподтишка.

Ларри замер в нелепой боксерской стойке, ноги в раскоряку, параллельно друг другу, левый кулак выставлен вперед, правый – прижат к груди. При всем желании он не мог стать для меня более удобной мишенью. Поскольку его левая нога была отставлена в сторону, левое колено так и просилось, чтобы по нему врезали. Вся штука с коленями в том, что они сгибаются назад. Если ударить по внутренней стороне колена, оно согнется, а если ударить по внешней, с ним ничего не случится. А вот с боковой стороной совсем другая история. Сбоку колени хрупкие, как сухие веточки.

– О’кей, Ларри, – ухмыльнулся я. – Давай попробуем.

Я подошел к нему, словно собираясь ответить ударом на его хук справа. Но резко остановился, развернулся и выкинул ногу назад, со всей силы лягнув его пяткой в боковую часть колена. Я услышал, как хрустнула кость. Ларри дико заорал, кулем повалившись на пол.

Бросив на маму прощальный взгляд, я закрыл за собой дверь.

Глава 47

Я сидел, прислонившись лбом к окну правой дверцы машины Лайлы, смотрел на огни бензоколонок и городов, мимо которых мы проезжали, и видел, как мое будущее растворяется и тает прямо на глазах, мое зрение затуманивали капли воды на стекле и слезы, стоявшие в глазах. Я больше никогда не вернусь в Остин, Миннесота. С этого момента я несу полную ответственность за Джереми. Что я наделал? Я произнес вслух слова, которые стучали у меня в мозгу с тех пор, как я покинул мамину квартиру.

– Мне придется бросить университет со следующего семестра. Я не смогу учиться и одновременно присматривать за Джереми. – Смахнув слезы, я повернулся к Лайле. – Мне придется устроиться на настоящую работу.

Лайла потянулась ко мне через сиденье. Она до тех пор гладила мой сжатый кулак, пока я не разжал ладонь.

– Все не так плохо, – сказала она, взяв меня за руку. – Я могу позаботиться о Джереми.

– Ты не обязана. Это было моим решением.

– Может, я и не обязана, но он мой друг. – Она обернулась на Джереми, который, свернувшись клубком, заснул на заднем сиденье с телефоном в руке. – Посмотри на него. Он спит без задних ног. Как будто не спал много дней. Он знает, что теперь ему ничего не грозит. И тебя это должно радовать. Ты хороший брат.

Я улыбнулся Лайле, поцеловал тыльную часть ее ладони и, задумчиво отвернувшись к окну, стал смотреть, как колеса наматывают милю за милей. И вот тут-то я вспомнил слова, которые сказал мне дедушка в последний день своей жизни, когда мы ели в лодке на реке сэндвичи, слова, которые я спрятал в самый дальний уголок своей памяти и все эти годы держал взаперти. «Ты старший брат Джереми, – сказал тогда дедушка. – И твоя обязанность – заботиться о нем. Придет день, когда меня не станет и я не смогу протянуть руку помощи, но Джереми будет в тебе нуждаться. Пообещай, что позаботишься о нем». Мне было одиннадцать. Я не понимал, о чем говорил дедушка. Но он знал. Он откуда-то знал, что такой день обязательно придет. И при этой мысли на меня сразу снизошло спокойствие, ласково разгладившее сведенные мышцы плеч.

Когда мы, свернув с автострады, поехали по улицам нашего города, шум колес незаметно сменил тональность и Джереми беспокойно заворочался. Джереми сел, но спросонья сразу не понял, где находится. Он разглядывал незнакомые здания, озабоченно хмурясь и часто-часто моргая.

– Мы уже почти дома, дружище. – Я повернулся к брату; он опустил глаза, напряженно думая. – Мы едем ко мне. Помнишь?

– Да, да, – неуверенно улыбнулся он.

– Через пару минут мы уложим тебя в постель, и ты сможешь досмотреть свои сны.

Джереми снова нахмурился:

– Э-э-э… Может, мне нужна зубная щетка.

– Ты что, не взял с собой зубную щетку? – спросил я.

– Если честно, ты ведь не сказал ему, что он переезжает. Только велел сложить вещи, – заметила Лайла.

Я устало потер виски. От всех этих дел у меня уже начала потихоньку раскалываться голова. Тем временем Лайла уже припарковалась на обочине перед домом.

– А ты можешь сегодня лечь спать, не почистив зубы? Всего один раз.

Джереми принялся тереть большим пальцем костяшки пальцев и стискивать зубы, отчего у него на щеках выскочили желваки, точно на горле у лягушки.

– Может, мне нужна зубная щетка, – повторил Джереми.

– Успокойся, дружище, – сказал я. – Мы что-нибудь придумаем.

– Джереми, а что, если я отведу тебя в квартиру Джо и помогу устроиться, а Джо пока раздобудет тебе новую зубную щетку? Ну как, согласен? – Голос Лайлы звучал мягко и очень проникновенно.

Джереми сразу перестал тереть руки. Опасность миновала.

– Согласен, – кивнул он.

В восьми кварталах отсюда был маленький магазинчик. Что ж, придется сделать очередной крюк. Не первый, но, надеюсь, последний за сегодняшний день. Мне нравилось, как Лайла общалась с Джереми, нравилась ее умиротворяющая манера поведения, ее искренняя симпатия к Джереми. И мне нравилось, как Джереми в меру своих ограниченных эмоциональных возможностей отвечает Лайле взаимностью. И если бы я не знал, что романтические чувства Джереми в принципе недоступны, то наверняка решил бы, будто он по уши влюблен в Лайлу. У меня немного отлегло от сердца. Я больше не был студентом университета Джо Талбертом, или вышибалой Джо Талбертом, иди даже беглецом Джо Талбертом. Отныне и впредь я буду Джо Талбертом, страшим братом Джереми. И теперь моя жизнь пройдет под знаком мелких и крупных чрезвычайных ситуаций в замкнутом мире моего брата вроде забытой зубной щетки.

Лайла отвела Джереми наверх помочь приготовиться к отходу ко сну, я запрыгнул в машину и отправился за зубной щеткой. Зубную щетку я нашел в ближайшем магазине. Я нашел зеленую зубную щетку: того же цвета, что и старая зубная щетка Джереми, которая была того же цвета, что и все его зубные щетки начиная с раннего детства. И если бы я не нашел зеленой зубной щетки в этом магазине, мне пришлось бы поехать в другой магазин. Я купил кое-какие дополнительные припасы, расплатился и поехал домой.

Когда я вернулся, в квартире было тихо и темно, горела лишь маленькая лампочка над кухонной раковиной. Из спальни доносилось приглушенное похрапывание Джереми, свидетельствующее о том, что усталость все-таки взяла верх над волнением по поводу зубной щетки. Я положил зубную щетку на прикроватный столик и тихонько вышел из спальни, чтобы не нарушать мирный сон Джереми. Потом я решил заглянуть к Лайле, пожелать ей спокойной ночи и поцеловать. Я осторожно постучал костяшками пальцев в дверь и стал ждать. Нет ответа. Я собрался было постучать снова, но передумал. День выдался длинным, Лайла заслужила право хорошенько выспаться.

Я вернулся к себе и сел на диван. На кофейном столике лежала визитка Макса Руперта, та самая с его личным номером сотового. Я задумчиво взял визитку, размышляя, стоит ли звонить Руперту. Стрелки часов уже приближались к полуночи. Конечно, доказательства, полученные мной и Лайлой, – информационная бомба о личности настоящего Д. Дж., – имеют первостепенное значение, что вполне оправдывает столь поздний звонок. Я уже положил палец на кнопку с первой цифрой номера Руперта, но сразу же убрал руку, решив все же посоветоваться с Лайлой. И кроме того, это было удобным предлогом разбудить Лайлу.

Захватив визитку Руперта и свой телефон, я отправился в соседнюю квартиру. И уже собрался снова постучать в дверь, как вдруг зазвонил мой сотовый. От неожиданности я подпрыгнул на месте. Затем посмотрел на номер: код 515 – штат Айова. Я поднес телефон к уху:

– Алло?

– У тебя есть кое-что мое, – послышался хриплый мужской шепот.

Господи Исусе! Этого не может быть!

– Кто это?

– Джо, не советую со мной шутки шутить! – пролаял мужчина, который был явно на взводе. – Ты отлично знаешь, кто это.

– Д. Дж.! – Я принялся барабанить в дверь квартиры Лайлы, прижав телефон к груди, чтобы он слышал настойчивый стук.

– Зови меня просто Дэн. Мне так больше нравится, – сказал он.

И тут до меня дошло.

– Откуда у тебя мой номер? – спросил я.

– Мне его сообщила твоя маленькая подружка.

На меня накатила сперва обжигающая, а потом ледяная волна паники. Я нажал на дверную ручку. Дверь была не заперта. Ворвавшись в квартиру, я увидел, что кухонный стол опрокинут, книги разбросаны, листки с домашней работой разлетелись по линолеуму. Я отчаянно пытался осмыслить увиденное.

– Как я уже сказал, Джо, у тебя есть кое-что мое… – Дэн сделал паузу, словно облизывая губы. – А у меня есть кое-что твое.

Глава 48

– Джо, вот что тебе нужно будет сделать, – произнес Дэн. – Ты сядешь в машину и поедешь на север по I-35. И не забудь прихватить с собой тот мешок с мусором, который ты у меня спер.

Я развернулся и вихрем спустился по лестнице, продолжая прижимать к уху сотовый:

– Если ты хоть пальцем тронешь Лайлу, я тебя…

– Ты меня – что, Джо? Скажи мне. Мне и вправду интересно знать. Что ты со мной сделаешь, Джо? Но прежде чем ты начнешь говорить, я хочу, чтобы ты кое-что послушал.

Я услышал сдавленный женский голос. Слов я не разобрал, лишь невнятное бормотание. Затем мне все же удалось кое-что разобрать.

– Джо! Джо, прости меня… – Лайла попыталась еще что-то сказать, но ее речь внезапно превратилась в надрывное мычание, как будто ей заткнули рот кляпом.

– Итак, скажи, Джо, что…

– Если ты ее хоть пальцем тронешь, Богом клянусь, я тебя убью! – крикнул я, садясь за руль машины Лайлы.

– Джо, ой, как страшно! – Он замолчал, и я услышал сдавленный крик. – Джо, ты это слышал? Я только что засветил твоей маленькой подружке в ее хорошенькую мордашку. Причем неслабо. Ты меня перебил. Ты вынудил меня ее ударить. Если еще раз меня перебьешь, если не будешь следовать моим инструкциям до мельчайших подробностей, если попытаешься привлечь внимание хоть какого-нибудь копа, за это будет расплачиваться твоя маленькая Лайла. Ну как, тебе все понятно?

– Все понятно. – К горлу подкатила тошнота.

– Вот и хорошо. Мне совсем не хочется ее бить. Видишь ли, Джо, она не хотела называть твое имя и давать номер твоего телефона. Пришлось объяснить ей, что это в ее же интересах. Она упрямая маленькая сучка.

У меня затряслись поджилки и скрутило живот, когда я представил, что он делал с Лайлой. Я чувствовал себя совершенно беспомощным.

– Как ты нас нашел?

Сам не знаю, почему я задал этот вопрос. Меня, собственно, мало волновало, как он нас нашел. Может, мне просто хотелось переключить внимание Дэна на себя. Пока он разбирается со мной, ему будет не до Лайлы.

– Ты ведь нашел меня, Джо. Помнишь? Значит, ты наверняка в курсе, что я работаю в охране торгового центра. И у меня есть знакомые копы. Я узнал номер ее автомобиля, еще когда вы ехали по переулку. Эта ниточка привела меня к маленькой мисс Лайле, а уж она привела меня к тебе. Или, точнее, она приводит тебя ко мне.

– Я уже еду, – сказал я, в очередной раз пытаясь переключить его внимание на себя. – Сворачиваю на I-35, как ты и велел.

– Постарайся не наделать глупостей типа звонка в полицию. Пока едешь, мы с тобой будем разговаривать. И хочу тебя серьезно предупредить, Джо: если ты повесишь трубку, если попадешь в мертвую зону, если у тебя сдохнет аккумулятор, короче, если связь прервется… ну, тогда, скажем так, ищи себе новую подружку.

Я переключил передачу и под скрип шестеренок съехал на автостраду; одна рука лежала на руле, другая прижимала к уху телефон. Трейлер с прицепом занял всю полосу, и мне пришлось нажать на газ. Тягач прибавил скорость, словно водитель решил помериться со мной, у кого яйца круче. Я так крепко вцепился в руль, что заболели пальцы. Полоса, по которой я ехал, стала сужаться, впереди замаячило ограждение виадука, колеса трейлера взвыли совсем рядом, буквально в нескольких дюймах от моего окна. Я вклинился в полосу основного движения в нескольких дюймах от переднего бампера трейлера, после чего рванул вперед по автостраде, едва не задев своим задним бампером передний бампер трейлера, неодобрительно погудевшего мне вслед.

– Джо, надеюсь, ты не нарушаешь правила дорожного движения, – сказал Дэн. – Ты же не хочешь, чтобы тебя остановили копы. Ведь это будет настоящей трагедией.

Он был прав. Я не мог допустить, чтобы меня притормозили копы. И о чем я только думал, дурак?! Я сбросил скорость, смешавшись с общим потоком: просто еще одни включенные фары.

– А куда я еду? – спросил я, когда мой пульс более-менее пришел в норму.

– Ты ведь помнишь, где дом моего старика, да?

Меня аж передернуло от жутких воспоминаний.

– Да, помню.

– Поезжай туда, – велел Дэн.

– Мне казалось, его дом сгорел.

– Ага, значит, ты уже слышал об этом. Жуткая история. – Голос Дэна был ровным и индифферентным, словно я был всего-навсего надоедливым ребенком, отрывающим его от чтения утренней газеты.

Я принялся обшаривать глазами салон автомобиля в поисках оружия, инструмента, кусочка чего угодно, чем можно было бы воспользоваться, чтобы ранить его… или убить. Но ничего подходящего не увидел. Разве что пластиковый скребок для очистки ветрового стекла. Я включил верхний свет и еще раз оглядел салон: упаковки от фастфуда, запасные зимние перчатки, конспекты лекций, мешок с мусором Дэна и никакого оружия. Хотя, когда я убегал от дома Локвудов, в мешке звякали бутылки. За неимением лучшего, можно пустить в ход и бутылку. И тут я увидел, как на заднем сиденье что-то блеснуло, что-то серебристое, застрявшее в щели между сиденьем и спинкой.

– Джо, что-то ты странно притих, – сказал Дэн. – Может, я тебе наскучил?

– Нет, не наскучил. Я просто думаю.

– Выходит, ты у нас мыслитель. Да, Джо?

Я нажал на кнопку громкой связи и, включив звук на максимум, положил телефон на консоль, разделяющую переднее сиденье.

– Не могу похвастаться, что это вошло у меня в привычку, но время от времени такое со мной случается. – Я осторожно отодвинул как можно дальше свое сиденье.

– А скажи-ка мне, Джо, что у тебя на уме?

– Да так, вспоминаю свой визит к твоему папаше. Он был немного не в себе, когда мы расстались. – Я откинул спинку сиденья и, держа руль кончиками пальцев, стал ждать прямого участка автострады. – Кстати, а как он поживает?

Я задал этот вопрос, отчасти чтобы услышать его реакцию, а отчасти чтобы он продолжал говорить, поскольку впереди показался прямой участок дороги.

– Скажем так, он знавал времена и получше, – ответил Дэн ледяным тоном.

Я отпустил руль и, стремительно развернувшись, ухватился за блестящий металлический предмет на заднем сиденье. Зажал между пальцами и потянул на себя. Но, увы, ничего не вышло: пальцы соскользнули. Тогда я сделал вторую попытку и потянул снова. Сотовый телефон Джереми, выскользнув из щели между подушками, покатился по сиденью и остановился на самом краю.

– Хотя, конечно, – продолжал Дэн, – нельзя было посылать старого алкаша делать мужскую работу.

Выпрямившись, я обнаружил, что автомобиль съезжает с дороги на обочину. Я схватил руль и под визг шин выровнял автомобиль. Будь рядом хоть какой-нибудь коп, меня наверняка бы затормозили. Я посмотрел в зеркало заднего вида, нет ли вдали проблесковых маячков. Ничего. Слава богу! Я облегченно выдохнул.

– Но у него были самые добрые намерения, – не унимался Дэн.

– Убить меня – это, по-твоему, добрые намерения? – спросил я, подталкивая его к продолжению разговора.

Я поднял спинку сиденья, поставив ее в вертикальное положение.

– Ой, Джо, я тебя умоляю! Ты ведь не хочешь казаться глупее, чем есть на самом деле?

Пока он говорил, я протянул руку и, схватив найденный телефон, включил его.

– А чья идея была меня убить? Его или твоя? – Я изогнулся всем телом, пытаясь достать из кармана визитку детектива Макса Руперта.

– Ну, разбить о твою голову бутылку была его идея.

Я положил палец на первую цифру номера Руперта, прижал телефон к ноге, чтобы заглушить звук, и нажал на кнопку.

– Можешь представить мое удивление, – не унимался Дэн, – когда старик мне позвонил сообщить о том, что ты раскопал в дневнике Кристал? – (Я продолжал нажимать на кнопки.) – Ты допёр спустя столько лет. Выходит, Джо, ты у нас и впрямь мыслитель, да?

Я проверил номер еще раз, нажал на вызов, поднес телефон к уху и даже мысленно помолился в ожидании ответа.

– Алло? – Услышав голос Руперта, я закрыл большим пальцем динамик, чтобы Дэн Локвуд не мог слышать Руперта, а Руперт, наоборот, слышал мой разговор с Дэном Локвудом.

– Ну, я отнюдь не такой умный, как тебе кажется. – Я поднес телефон Джереми к своему телефону. – Все это время я думал, что под Д. Дж. имеется в виду Дуглас Джозеф Локвуд. Можешь представить мое изумление, когда твоя жена сегодня рассказала мне, что Д. Дж. – это ты. Я был просто в шоке. Ведь твое полное имя Дэниел Уильям. Кому могло прийти в голову, что хоть кто-то будет звать тебя Д. Дж.?

Я пытался говорить достаточно ясно, чтобы Руперт догадался о моем бедственном положении, но при этом, само собой, не посвящать Дэна в свои замыслы. Надеюсь, Руперт догадался, что этот звонок посреди ночи – не чей-то розыгрыш и сейчас он слушает мой разговор с Локвудом, врубаясь в ситуацию.

Глава 49

Пока я сидел за рулем, двигаясь на север, чтобы лицом к лицу встретиться с Дэном Локвудом, у меня в голове зародилась некая мысль, пока еще не отчетливая, не успевшая толком сформироваться. Она неуверенно блуждала в потемках моего сознании, прячась за страхом. Я ощущал ее присутствие, но старательно отмахивался, пытаясь выработать план спасения Лайлы. И вот теперь, когда я дозвонился до Руперта, который, как я надеялся, слушал мой разговор с Дэном Локвудом, я немножко расслабился, предоставив этой случайной мысли право голоса и дав ей возможность оформиться, после чего она громогласно возопила: у Дэна Локвуда нет иного выхода, кроме как убить нас.

Тогда стоит ли так сильно паниковать? Я знал, что нас ждет впереди. Он заманит меня к себе, а затем убьет нас обоих. Он не мог позволить себе оставить нас в живых – мы слишком много знали. Меня вдруг захлестнуло чувство странного облегчения. Я разгадал его замысел, и нужно было дать ему понять, что я все знаю.

– Ты когда-нибудь играл в Техасский холдем? – спросил я.

– Что ж, отвечу, – сказал он. – Само собой. Я участвовал в паре турниров.

– Так вот, там есть такой момент, когда у тебя на руках твои две карты и у меня – мои две карты, а дилер открывает «флоп».

– Ага… Ну и что дальше?

– Я говорю: «Иду ва-банк». Итак, я открываю карты, и ты открываешь карты. Я знаю, что есть у тебя, а ты знаешь, что есть у меня, и мы ждем, чтобы дилер закончил игру, чтобы посмотреть, кто победил. Никаких секретов.

– Продолжай.

– Ну, я иду ва-банк, – сказал я.

– Чегой-то я не догоняю, – пробурчал Дэн.

– А что должно произойти, когда я доберусь до дома твоего папы? Спорим, ты уже все обдумал.

– У меня есть парочка идей. А теперь я задам тебе встречный вопрос: сдается мне, ты тоже все хорошо обдумал, да?

– Ты выманил меня из дому, чтобы убить. А Лайла тебе нужна, чтобы я не сорвался с крючка. После того как ты убьешь меня, ты убьешь Лайлу, – выдохнул я. – Ну как, у меня получается?

– И все-таки ты едешь сюда. Почему?

– Судя по всему, у меня есть два варианта. Я могу побежать в полицию, отдать образец твоей ДНК и рассказать им, что ты убил свою сестру…

– Сводную сестру!

– Сводную сестру, – согласился я.

– И в этом случае бедная маленькая Лайла умрет прямо сегодня. – Голос Дэна снова стал холодным. – Ну а какой твой второй вариант?

– Я приеду и убью тебя, – еще раз выдохнул я, но не дождался ответа. – Видишь ли, я все-таки еду к тебе, потому что ты похитил Лайлу. И если, когда я доберусь до места, не застану ее в живых, ты меня уже не остановишь. Ты повесишь на себя еще одно убийство, но я тебя достану. Копы будут преследовать тебя до скончания веков. Ты дорого заплатишь за смерть Лайлы. Ты сдохнешь в тюрьме, и я плюну на твою могилу.

– Значит, ты собираешься меня убить? – спросил Дэн.

– А разве ты собирался сделать со мной и Лайлой что-то другое? – (Он не ответил.) – Ну а что потом? Утопишь наши тела в реке или сожжешь в сарае?

– В амбаре, – буркнул Дэн.

– Ах, да, все верно. Ты ведь у нас поджигатель. Это ведь ты подпалил дом своего папаши? – (Он снова промолчал.) – Спорим, ты замочил старика, чтобы спасти свою задницу.

– Я с удовольствием убью и тебя тоже. Я убью тебя медленно.

– Твой старик хотел убрать за тобой грязь, попытавшись меня убить, но в результате стал идеальным козлом отпущения. Он рассказывает тебе о ДНК, о дневнике, об уликах, которые в результате привели меня к нему, а не к тебе. Идеально. Итак, ты его убиваешь, прячешь его тело так, что никто никогда его не найдет, и сжигаешь дом, чтобы помешать полиции сделать анализ его ДНК. Мои поздравления, Дэн! Это было умно. Чертовски запутанно, но умно!

– Ну вот, это уже совсем другой разговор, – отозвался Дэн. – Когда они найдут твое тело в том амбаре возле дома… – Он замолчал, позволив мне заполнить многоточие.

– Они обвинят его. – Я закончил предложение вместо него. – Если, конечно, я не убью тебя раньше.

– Думаю, мы сможем это проверить буквально через десять минут.

– Через десять минут?

– Я знаю, сколько времени занимает дорога сюда. Если тебя не окажется на месте через десять минут, я сделаю вывод, что ты совершил колоссальную ошибку и попытался привести на нашу маленькую вечеринку копов.

– Не волнуйся. Я уже еду. И если, оказавшись на месте, я не застану Лайлу в живых, то сделаю вывод, что это ты совершил колоссальную ошибку. Я тебя урою, и ты горько пожалеешь, что родился на свет.

– Ну тогда мы друг друга поняли, – сказал Дэн.

Глава 50

Имея в запасе десять минут на дорогу, которая занимает пять минут, я немного опережал график. И я пытался придумать, что еще можно сделать, чтобы подготовиться.

Я вел машину, держа большой палец на динамике сотового телефона Джереми, чтобы Локвуд не услышал голос Руперта. Когда проселочная дорога начала петлять по замерзшим болотам, я сбросил скорость, дав Руперту лишние пару секунд врубиться в происходящее. По-моему, я дал ему достаточно подсказок. Мы с Дэном говорили о сожженном доме его отца и о стоявшем рядом амбаре. Руперт знал, где находится дом, ведь именно он рассказал мне о пожаре. Как-никак Руперт был копом, детективом. Он должен был сообразить, что к чему.

Осторожно подняв телефон Джереми, я убрал большой палец, прижал динамик к уху и прислушался. Ничего. Ни звука голоса, ни звука дыхания. Ни белого шума от работающего двигателя автомобиля. Ничего. Я посмотрел на экран телефона, на высветившийся номер Макса Руперта. Затем снова прислушался. Тишина. Прикрыв рукой микрофон, я прошептал: «Руперт», отчетливо выговаривая согласные, выплевывая их, чтобы Руперт понял меня и ответил.

Он не ответил.

Мне стало трудно дышать. У меня затряслись руки. Неужели все это время я посылал лишь голосовое сообщение? «Руперт», – прошептал я снова. По-прежнему нет ответа. Я бросил телефон Джереми на пол, за пассажирским сиденьем. У меня внезапно пересохло во рту. Мой план не сработал. И я не знал, как спасти Лайлу.

Я чувствовал вонь из мусорного мешка Дэна Локвуда, где была его ДНК – свидетельство его преступления, которое разлагалось за моим сиденьем. Если мое сообщение попало в голосовую почту Руперта, Руперт его обязательно получит и узнает, что нас с Лайлой убил Дэн Локвуд. Я решил выбросить мешок с мусором в придорожную канаву. Если дело примет совсем плохой оборот, Руперт, возможно, найдет мешок и использует его содержимое, чтобы прижать к ногтю Локвуда. Конечно, мой запасной план оставлял желать лучшего, но выбирать не приходилось.

Пошарив за спинкой сиденья, я вытащил мешок и положил на колени. Загремели консервные банки, звякнули пустые бутылки. Нащупав горлышко пивной бутылки, упирающееся сбоку в мешок, я проделал ногтем дырку, вытащил из нее бутылку и положил рядом с собой на сиденье.

– Пять минут, Джо. – Мой сотовый снова ожил.

– Я хочу поговорить с Лайлой.

– Ты что, мне не доверяешь?

– А тебе какая разница? – В моем голосе звучало разочарование, а скорее даже покорность судьбе. – Считай это последним желанием умирающего.

Я услышал невнятное бормотание Лайлы. Похоже, Дэн снова вынул из ее рта кляп. Теперь, когда Дэн, скорее всего, убрал телефон от уха, мне наконец представилась возможность выкинуть мешок. Я сбросил скорость до черепашьего шага, чтобы уменьшить шум ветра, опустил стекло и, зажав руль коленями, выкинул из окна мешок с мусором, который приземлился в заснеженную канаву.

– Джо? – прошептала Лайла.

– Лайла, с тобой все в порядке?

– Хватит болтать! – прервал меня Дэн. – У тебя две минуты. И я сомневаюсь, что ты успеешь.

Я закрыл окно и, прибавив скорость, поднялся в гору, после чего свернул на гравийную дорогу, ведущую к бывшему дому Дугласа Локвуда.

– Если ты сейчас на ферме своего старика, то увидишь фары моего автомобиля. – Я несколько раз поморгал фарами.

– Ага, наш герой наконец-то прибыл. За бывшим домом есть тракторная дорога. Она ведет прямо к амбару. Там я и буду тебя ждать.

– Но Лайла должна стоять так, чтобы я видел ее.

– Конечно, конечно, – самодовольным тоном произнес Дэн.

Я свернул на гравийную дорогу, напряженно вглядываясь в темноту в поисках признаков движения. Печная труба сгоревшего дома одиноко возвышалась среди обуглившихся руин. Сосульки, образовавшиеся после потоков воды из пожарных шлангов, свисали с края трубы, точно замерзший плюмаж.

Я проехал мимо развалин и после некоторых сомнений свернул на тракторную дорогу, стараясь следовать по колее, оставленной полноприводным пикапом Локвуда. Дорога змеилась еще футов восемьдесят в сторону полуразвалившегося унылого амбара. Почерневшие доски стен сгнили и разошлись, точно зубы старой клячи. Я понимал, что непременно увязну в снегу уже на подъезде к амбару.

Я включил дальний свет и дал по газам, направив маленький автомобильчик Лайлы прямиком в снег. Белая стена взорвалась и взметнулась высоко в воздух, в свете фар таинственно замерцали заледеневшие снежные хлопья. Пропахав брюхом еще десять футов, машина встала: колеса беспомощно вращались, двигатель натужно ревел. Я снял ногу с акселератора и посмотрел, как ветер разгоняет снежную дымку. У меня в голове крутилась только одна мысль, гнетущая и тревожная: ну и что теперь?

Глава 51

Дальний свет лег яркой полосой на заснеженное пастбище, озарив стоявший вдалеке амбар. Перед развалившейся дверью я увидел Лайлу, ее поднятые вверх руки были связаны веревкой, прикрепленной к балке сеновала. Лайла, казавшаяся едва живой, держалась на ногах исключительно за счет натянутой веревки. Рядом стоял Дэн Локвуд, в одной руке у него был наставленный на Лайлу пистолет, другой он прижимал к уху сотовый телефон.

От амбара меня отделяли семьдесят футов снежной целины. Слева от меня по границе поля находилась опушка леса, справа – ручей. И лесная опушка, и ручей уходили вдаль за видневшуюся за сараем дорогу. И то и другое, в принципе, могло обеспечить укрытие. Более того, ручей поможет мне оказаться в тридцати футах от Локвуда.

Я опустил стекло автомобиля и, прихватив телефон и пивную бутылку, вылез через окно, чтобы не объявлять о своем присутствии стуком двери. Прижав телефон к щеке, чтобы приглушить свет экрана, я обошел машину сзади и направился к ручью.

– Думаю, тебе стоит отдать мне мой мусор, – сказал Дэн.

Я нуждался в передышке.

– Боюсь, не смогу. – Я попятился к ручью; свет фар светил Дэну прямо в глаза, оставляя мои маневры в тени. – Снег слишком глубокий.

– Мне уже, на хрен, осточертело здесь околачиваться! – завопил Дэн.

Когда я приблизился к сараю, под моими ногами вдруг хрустнул лед. Я замер и, вытянув шею, бросил взгляд в сторону Дэна. Дэн по-прежнему не сводил глаз с автомобиля. Поверхность снега была покрыта тоненькой корочкой льда, и каждый шаг сопровождался шумовыми эффектами, торжественно объявлявшими о моем приближении. Когда Дэн снова заговорил, я перешел на бег, рассчитывая, что скрип снега под ногами утонет в звуках его собственного голоса, отдающихся в голове.

– Вылезай из своего сраного автомобиля и тащи сюда свою задницу! – крикнул Дэн.

– А я думаю, тебе нужно самому забрать свой мусор.

– Эй ты, хорек вонючий! Неужто ты считаешь, будто у тебя есть право голоса? – Он приставил пистолет к голове Лайлы. – Все козыри у меня на руках. И все под контролем. – (Тем временем я рванул вперед, низко опустив голову и прижав телефон к уху.) – Или ты тащишь сюда свою задницу, или я прикончу ее прямо сейчас!

Я уже подобрался достаточно близко, чтобы он мог услышать мой голос не из трубки, а со стороны ручья. Я убавил звук телефона практически до шепота, изменение тональности придавало моему голосу зловещую окраску, которой я и сам не ожидал.

– Убьешь ее – и больше меня не увидишь. Ты и охнуть не успеешь, как по твою душу придут копы.

– Ладно, – отозвался он. – Я не стану ее убивать. – Дэн опустил дуло на уровень колена Лайлы. – Если через три секунды я тебя не увижу, то прострелю ее красивые коленки, сперва одно, потом другое. Ты можешь себе представить, каково это получить пулю в коленную чашечку? – (Пока он говорил, я успел отмахать приличное расстояние по руслу ручья.) – Ну а потом я перейду к другим частям тела.

Если я прямо сейчас на него нападу, то стану покойником, как только окажусь в свете фар. Но если продолжу прятаться в ручье, то он изуродует Лайлу. С такого расстояния я наверняка услышу ее крики, прорывающиеся сквозь кляп.

– Один!

Я огляделся по сторонам в поисках более подходящего оружия, чем пивная бутылка: камня, палки, чего угодно.

И тут я увидел на другом берегу упавшее дерево, его сухие ветви были в пределах досягаемости. Я бросил бутылку, схватился за ветку толщиной с перила и изо всех сил дернул на себя. Ветка с оглушительным хрустом обломилась. Я попятился.

Тишину ночи разорвали два выстрела. Одна пуля пролетела над тополем у меня над головой, вторая исчезла в темноте.

В отчаянии заскрежетав зубами, я метнул свой телефон, как фрисби, на заснеженный берег ручья в расчете на то, что светящийся экран будет виден со стороны амбара.

С палкой в руках, я подполз к ближайшему берегу и спрятался за тополем. Я надеялся, что Дэн пойдет на свет экрана моего сотового, лежавшего на другом берегу ручья.

– А ты, оказывается, настырный говнюк! – гаркнул Дэн. – Ну держись!

Я поднял палку и, по голосу оценив расстояние между нами, прислушался к его приближающимся шагам.

Дэн остановился там, где я не мог до него дотянуться. Он явно пытался дать возможность глазам адаптироваться после яркого света фар к темноте. Еще два шага, сказал я себе. Только два шага.

– Джо, это не сработает. – Дэн сделал шаг в сторону ручья. Ствол его пистолета был по-прежнему нацелен на экран моего сотового. Дэн понизил голос почти до шепота. – Все козыри у меня на руках. Помнишь?

Он сделал второй шаг.

Выпрыгнув из своего укрытия за деревом, я занес палку над его головой. Увернувшись от удара, он направил на меня пистолет и прицелился. У меня дрогнула рука. В результате палка пролетела мимо головы, врезавшись ему в плечо. Правда, у Дэна тоже дрогнула рука, и пуля попала не в грудь, а в бедро. Горячий свинец прошил насквозь кожу и мышцы, пробив кость и превратив мою ногу в бесполезный придаток.

Я повалился ничком в глубокий снег.

Глава 52

Если я сейчас сдамся и остановлюсь, то умру. Лайла умрет.

Я приподнялся на локтях, но только затем, чтобы опять рухнуть на снег. Дэн Локвуд навалился на меня всем телом. Прежде чем я успел среагировать, он завернул мою правую руку за спину, я почувствовал на запястье холодный металл наручников. Почему он сразу не выстрелил мне в голову? Почему оставил в живых? Я отчаянно боролся, пытаясь убрать подальше вторую руку, но немалый вес Локвуда, придавившего мне лопатки и шею, положил конец сопротивлению.

Локвуд поднялся, схватил меня за шиворот, поволок по снегу и наконец прислонил к столбу забора возле амбара. После чего со скрежетом выдернул из штанов ремень, затянул у меня на горле и пристегнул к столбу. Потом сделал несколько шагов назад полюбоваться своей работой и пнул меня в лицо обледеневшим ботинком.

– Из-за тебя умер мой отец, – сказал Дэн. – Слышишь меня? Зря ты сунул свой длинный нос в чужой вопрос!

– Да пошел ты! – Я сплюнул скопившуюся во рту кровь. – Ты замочил своего отца, потому что ты психопат. Ты изнасиловал и убил свою сестру, потому что ты психопат. Сечешь тему?

Он пнул меня в лицо другой ногой:

– Спорим, ты удивляешься, почему я до сих пор не убил тебя?

– Такая мысль приходила мне в голову. – Я почувствовал, как во рту перекатывается выбитый зуб, и снова сплюнул.

– Ты будешь смотреть, что я делаю, – улыбнулся он. – Я собираюсь затрахать до смерти твою маленькую подружку, а ты будешь у нас зрителем. Ты будешь слушать, как она орет и умоляет ее пожалеть, впрочем, как и они все.

Я поднял голову, перед глазами все плыло, в ушах по-прежнему звенело после ударов тяжелым сапогом.

– О да, Джо, – сказал Дэн. – Были и другие.

Он подошел к Лайле и приподнял ее голову за подбородок. Я увидел у нее на обеих щеках красные и фиолетовые кровоподтеки. Лайла, казалось, была в полубессознательном состоянии. Дэн провел рукой по ее нежной шее, нащупал собачку молнии толстовки и потянул вниз.

Я отчаянно боролся с ремнем на горле, пытаясь или растянуть толстую кожу, или разорвать ремень, или выдернуть из земли столб. Бесполезно.

– Джо, кончай дергаться. Тебе отсюда не выбраться. И ты можешь сделать себе больно. – Дэн положил руку на грудь Лайлы, и она вдруг встрепенулась, словно выйдя из транса. Лайла попыталась увернуться, но мешали стягивающие ее узы. Тогда она попробовала врезать Дэну коленом в пах, но ей не хватило сил. Дэн с размаху ударил ее в живот, да так, что она задохнулась. Лайла захрипела, хватая ртом воздух.

– Еще несколько минут – и все будет кончено, ты сгоришь в сиянии славы.

Дэн облизал губы, прижался к Лайле и начал расстегивать одной рукой ее брюки. При этом он водил дулом зажатого в другой руке пистолета по ее телу, очерчивая его контуры, на секунду задержавшись в области груди. Затем Дэн провел дулом пистолета по шее Лайлы, по щеке и наконец приставил пистолет к ее виску.

Дэн наклонился к Лайле, словно пытаясь лизнуть ее лицо или укусить, но остановился, поскольку не смог одной рукой справиться с пряжкой. Тогда он слегка попятился, чтобы получше разглядеть пряжку, при этом дуло его пистолета, на секунду оторвавшись от виска Лайлы, устремилось в небо.

Внезапно со стороны опушки раздались три коротких выстрела. Первая пуля вошла через левое ухо Дэна Локвуда, а вышла уже с правой стороны в брызгах крови, мозгов и костей. Вторая пуля пробила ему горло с тем же эффектом. Локвуд успел испустить дух, прежде чем третья пуля разнесла ему черепушку. Он рухнул на землю бесформенной грудой костей и мяса.

Из-за деревьев вышел Макс Руперт, дуло его пушки было по-прежнему направлено на кучу отбросов, некогда бывших Дэном Локвудом. Макс Руперт ногой перевернул мертвое тело на спину, глаза Локвуда слепо уставились в небо. Из-за деревьев вышли еще две тени: это были помощники шерифа, оба в коричневых зимних куртках со значком на левом лацкане.

Один из них что-то произнес в прикрепленный к плечу передатчик, и горизонт озарился красными и синими огнями, как будто помощник шерифа вызвал свое персональное северное сияние. И очень скоро на пригорке показались мигалки патрульных машин, вой сирен прорезал тишину ночи.

Глава 53

Перестрелка возле амбара стала самой горячей новостью, а затем новости стали разрастаться как снежный ком. Представители прессы хотели знать, почему человек из Айовы схлопотал три пули в голову и почему двое местных ребятишек – студентов колледжа – оказались на поле боя. Чтобы оправдать стрельбу и освободить Макса Руперта от обвинений в превышении должностных полномочий, городские власти постарались поскрести по сусекам и облечь в плоть старые кости, которые откопали мы с Лайлой. Буквально за двадцать четыре часа власти не только заново открыли дело об убийстве Кристал Хаген, но и рассмотрели его в первоочередном порядке. К тому времени, как утром вышел первый пресс-релиз, официальные лица уже подтвердили, что Лайла нашла ключ к шифру и что Д. Дж. – это Дэн Локвуд. Именно так в далеком 1980 году его называли Кристал и остальные члены семьи.

На следующий день после перестрелки Бюро по уголовному надзору штата Миннесота подтвердило, что следы ДНК под ногтем Кристал Хаген принадлежали Дэну Локвуду. Более того, когда в Бюро по уголовному надзору проверили профиль ДНК Локвуда через национальную базу ДНК СODIS, то они попали прямо в точку. ДНК Локвуда совпадало по профилю с ДНК, проходящему по делу об убийстве юной девушки в Давенпорте, Айова. Девушку изнасиловали и убили, а ее тело нашли среди обгоревших камней сожженного амбара. Городские власти созвали пресс-конференцию, на которой сообщили, что Дэн Локвуд предположительно убил в 1980 году Кристал Хаген и что он также покушался на убийство двух студентов колледжа. Однако последнее преступление сумел предотвратить детектив Макс Руперт, оперативно застреливший убийцу. Городские власти и журналисты в один голос возносили хвалы Максу Руперту, представив его как героя, убившего Локвуда и спасшего жизнь двум неустановленным студентам Миннесотского университета, которые предположительно должны были стать его следующими жертвами.

Какая-то репортерша пронюхала мое имя и то, что я был участником событий, во время которых детектив Макс Руперт застрелил Дэна Локвуда. Она наведалась ко мне в больницу, чтобы задать парочку вопросов. Более того, она обращалась со мной как с героем и старалась всячески умаслить. Хотя я отнюдь не чувствовал себя героем. Ведь Лайлу похитили и едва не лишили жизни, а я не смог ей помочь. Поэтому я сказал репортерше, что не хочу об этом разговаривать и ей не стоит меня больше тревожить.

Преподаватели в универе пообещали мне продлить сроки сдачи экзаменов и письменных работ за семестр. Я воспользовался их предложением, за исключением биографического проекта. Лайла принесла мне в больницу ноутбук, и я, сидя в постели, без устали печатал. Лайла также каждый день привозила ко мне в больницу Джереми, чтобы тот мог со мной повидаться. В ту ночь она провела пару часов в отделении неотложной помощи для всестороннего обследования, после которого ее отпустили, с синяками на лице и груди, а также со ссадинами на запястьях, оставленными врезавшимися веревками. Лайла на время переехала в мою квартиру и ночевала у меня на диване, а Джереми спал в моей спальне.

Доктора продержали меня в больнице четыре дня, выписав за две недели до Рождества, с бутылочкой болеутоляющих таблеток и парой костылей. К тому времени как меня отпустили из больницы, я успел напечатать вдвое больше страниц, чем требовалось для проекта по написанию биографии Карла Айверсона. Итак, я закончил проект, кроме последней главы – официальной реабилитации Карла Айверсона.

В то утро, когда меня наконец выписали, в холле больницы меня ждал профессор Санден. Когда он шел мне навстречу, то выглядел крайне взволнованным и улыбался так широко, словно только что выиграл в лотерею. «Поздравляю с Рождеством», – сказал он. После чего вручил мне документ: постановление суда, скрепленное печатью. У меня участился пульс, когда я начал разбирать официальный язык заголовка: «Штат Миннесота, истец, против Карла Альберта Айверсона, ответчика». Я продолжал читать документ, строчку за строчкой, пока профессор Санден не остановил меня, открыв документ на последней странице и указав мне на нужный параграф:

Настоящим постановляем, что приговор Карлу Айверсону, обвиняемому в убийстве первой степени, вынесенный судебным решением от 15 января 1981 года и вступивший в силу в тот же день, отменяется и все гражданские права упомянутого ответчика полностью восстанавливаются незамедлительно после подписания данного постановления.

Постановление было подписано судьей федерального окружного суда и датировано сегодняшним днем.

– Не могу поверить, – произнес я. – Как вам удалось…

– Остается только удивляться, чего можно добиться при наличии политической воли, – ответил профессор Санден. – Поскольку история со стрельбой прогремела на всю страну, окружной прокурор был более чем счастлив ускорить завершение дела.

– Неужели это значит…

– Карл Айверсон официально полностью оправдан, – лучась от удовольствия, заявил профессор Санден.

Я позвонил Вирджилу Грею сообщить, что сегодня мы собираемся навестить Карла, и пригласил его к нам присоединиться. Джанет и миссис Лорнгрен также пришли в комнату Карла. Я даже подумывал о том, чтобы вставить постановление суда в рамку, но отказался от этой идеи, поскольку Карл явно не был любителем подобных вещей. Поэтому я просто вручил ему документ, объяснив его значение, сказав, что теперь он официально оправдан перед всем миром и больше не считается убийцей Кристал Хаген. Карл потер пальцами печать внизу первого листа, закрыл глаза и улыбнулся меланхоличной улыбкой. Слеза скатилась по его щеке, отчего Джанет и миссис Лорнгрен дружно разрыдались, а мы с Лайлой и Вирджилом не выдержали и тоже прослезились. И только Джереми не проронил ни слезинки, но в этом был весь Джереми.

Карл попытался протянуть мне руку, я сжал его ладонь.

– Спасибо тебе, – прошептал он. – Спасибо вам… всем.

Мы оставались с Карлом до тех пор, пока он не закрыл усталые глаза. Мы пожелали ему счастливого Рождества и обещали завтра вернуться, но этого не случилось. Карл умер в ту ночь. Миссис Лорнгрен сказала, что все выглядело так, будто он просто решил, что пришло его время перестать держаться за жизнь. Его смерть была самой мирной из всех, что миссис Лорнгрен доселе довелось видеть.

Глава 54

Не считая священника, на похоронах Карла Айверсона присутствовало тринадцать скорбящих: Вирджил Грей, Лайла, Джереми, я, профессор Санден, Макс Руперт, Джанет, миссис Лорнгрен, еще двое служащих «Хиллвью» и трое охранников из тюрьмы Стиллуотер, которые хорошо относились к Карлу еще со времен его пребывания в этом пенитенциарном заведении. Карла похоронили на Национальном кладбище форта Снеллинг, рядом с сотнями других ветеранов вьетнамской войны. Священник не стал затягивать прощальную службу у могилы отчасти потому, что не был знаком с Карлом и мог сказать о нем лишь стандартный набор фраз, а отчасти потому, что холодный декабрьский ветер насквозь продувал открытое пространство кладбища.

После поминальной службы Макс Руперт отбыл вместе с Боуди Санденом, правда успев перед этим уговорить нас с Лайлой встретиться с ними позже, чтобы выпить по чашечке кофе в ближайшем ресторане. Они явно хотели о чем-то с нами потолковать, но в более приватной обстановке.

Я подошел попрощаться с Вирджилом, который в течение всей церемонии не расставался с бумажным пакетом, бережно прижимая его к груди. Когда мы остались вдвоем, Вирджил открыл пакет, вытащив оттуда нечто вроде киота – дубовый ящик размером со словарь со стеклянным верхом. Внутри, пристегнутые к красной войлочной подкладке, лежали медали Карла: два «Пурпурных сердца» и Серебряная звезда. Под медалями лежали нашивки, свидетельствующие о том, что перед демобилизацией Карл получил звание капрала.

– Он хотел, чтобы я отдал это тебе, – сказал Вирджил.

Я потерял дар речи. И не меньше минуты мог только молча смотреть на награды, на их отполированные сверкающие края, на серебро и пурпур, сияющие на фоне кроваво-красной подкладки.

– Где вы это нашли? – наконец спросил я.

– После того как Карла арестовали, я пробрался в дом, чтобы забрать его награды. – Вирджил вызывающе пожал плечами, словно решив, что я могу принять его за вора. – У Карла было не так уж много пожитков, и я решил, что в один прекрасный день он захочет получить медали назад. Они были… – Вирджил всхлипнул и плотно сжал губы, чтобы сдержать рыдания, – его единственным достоянием. – Вирджил протянул мне руку, и мы обменялись рукопожатием. Затем он крепко меня обнял. – Ты сделал доброе дело. Спасибо тебе.

Поблагодарив Вирджила, я направился к машине, где меня ждали Лайла с Джереми. Вирджил остался стоять у могилы. Похоже, он был еще морально не готов расстаться со своим другом.

В ресторане мы с Лайлой грели руки о кружки с кофе, когда появились Макс с Боуди. Джереми пил горячий шоколад, с громким хлюпаньем вытягивая его из-под слоя маршмэллоу. Я представил брату Макса и Боуди. Джереми вежливо поздоровался, как его и учили, после чего снова занялся своим шоколадом. Я вкратце объяснил, почему Джереми теперь живет со мной, само собой опустив ту часть, где я сломал Ларри колено.

– Но теперь тебе будет немного сложнее учиться, – заметил Боуди.

– Я не вернусь в университет на следующий семестр. – Я опустил глаза в стол.

Впервые за все время я произнес это вслух, поскольку даже самому себе не решался сказать, что бросаю университет. И хотя я уже вполне официально отказался от всех занятий на весенний семестр, то, что я это озвучил, сделало сам факт до ужаса реальным. Но когда я поднял глаза, то увидел, что Макс с Боуди переглянулись и, к моему величайшему удивлению, заулыбались.

– Я хочу тебе кое-что показать. – Вытащив из кармана пиджака какую-то сложенную бумагу, Макс протянул ее мне.

Я развернул бумагу. Это оказалось письмо, отправленное Максу по электронной почте шерифом округа Скотт, штат Айова.


Я проверил объявление о награде за раскрытие убийства Мелиссы Бернс. Объявление было напечатано в 1992 году, и оно все еще остается в силе. Теперь уже нет никаких сомнений, что Мелиссу убил Локвуд. Он возглавлял службу охраны торгового центра в Давенпорте и, должно быть, похитил Мелиссу, когда та покидала торговый центр. Мелисса была внучкой крупного местного банкира, который назначил награду в 100 000 долларов. Если вы дадите мне номера банковских счетов мистера Талберта и мисс Нэш, я организую банковский перевод на их имя сразу же после того, как дело будет официально закрыто.


Я остановился. Когда я прочитал о награде, мне показалось, будто еще немножко – и у меня лопнет голова.

– Сто тысяч долларов? – спросил я чуть громче, чем хотелось бы. – Вы что, шутите?

Боуди улыбнулся и сказал:

– Читай дальше.


Насколько мне известно, мистер Локвуд разыскивается по обвинению еще в двух похищениях и убийствах: одно имело место в Коралвилле, Айова, а другое в пригороде Де-Мойна. «Модус операнди» совпадает, поэтому, скорее всего, последние два убийства также дело рук Локвуда. Мне сообщили, что за раскрытие этих преступлений обещана награда в размере 10 000 долларов за каждое. Поэтому прошу сообщить вашим ребятам, что они получат деньги, как только обстоятельства обоих дел прояснятся.


Я протянул имейл Лайле. Она тихо ахнула, прочитав про деньги и увидев в письме свою фамилию. Закончив, она посмотрела на Макса Руперта:

– Неужели это происходит наяву?

– Абсолютно точно, – ответил Макс Руперт. – И деньги причитаются вам обоим.

Я собрался было что-то сказать, но у меня вдруг встал ком в горле. Справившись с волнением, я наконец произнес:

– Но ведь это целая куча денег.

– Да, гораздо больше, чем обычно дают в награду. Уж можешь мне поверить, – кивнул Макс Руперт. – Впрочем, ничего запредельного. Особенно за раскрытие убийства внучки банкира. Если Локвуд замешан во всех трех преступлениях, то вас ждут сто двадцать тысяч долларов.

Лайла повернулась ко мне:

– Я хочу, чтобы ты взял себе все деньги. Ведь тебе нужно заботиться о Джереми.

– Нет, я категорически против! Ты едва не погибла.

– В отличие от тебя, я не так остро нуждаюсь в финансах. Нет, деньги твои.

– Тогда мы поделим их пополам, – отрезал я. – Или я вообще не возьму их. Все, разговор закончен.

Лайла открыла было рот, чтобы возразить, но замешкалась, а затем решительно заявила:

– Мы разделим деньги на три части. – Она кивнула на Джереми. – Если бы не он, мы никогда в жизни не расшифровали бы дневник. Джереми получает треть. – Я собрался было поспорить с Лайлой, но она подняла руку и посмотрела мне в глаза с решимостью женщины, спорить с которой бесполезно. – Все, разговор закончен.

После этих ее слов я бросил взгляд на Джереми: он ухмылялся мне измазанным маршмэллоу ртом. Джереми не слушал наш разговор. Я улыбнулся ему в ответ, а затем наклонился и поцеловал Лайлу.

Между тем снаружи начался снегопад, и к тому времени, как мы вышли из ресторана, маленький автомобиль Лайлы уже замело почти на дюйм. Лайла с Джереми сели в салон, я остался счистить снег со стекол. Я не мог сдержать счастливой улыбки. С такими деньгами я смогу не только продолжить учебу, но и позаботиться о Джереми. И вот, счищая снег с ветрового стекла, я неожиданно почувствовал необъяснимую легкость бытия. Тем временем в ресторан вошла какая-то молодая пара. Меня обдало волной теплого воздуха и запахом свежей выпечки. Холодный ветерок разнес аромат по воздуху, закружив над моей головой. И я вдруг замер, вспомнив слова Карла о том, что рай может быть и тут, на земле.

Я зачерпнул горсть снега и смотрел, как снег тает у меня на ладони. Снег приятно холодил кожу, кристаллики снежинок, переходя в другую фазу, мелкими каплями стекали с запястья. Я закрыл глаза и прислушался к песне, которую под чириканье притаившихся среди иголок синичек насвистывал в верхушках сосен ветер. Я втянул в себя морозный декабрьский воздух и снова замер, смакуя это сладостное чувство, эти звуки, эти запахи окружающего меня мира – короче, все те чувства, которые так и остались бы за семью печатями, не повстречай я на своем пути Карла Айверсона.

Благодарности

Я бы хотел принести свою сердечную благодарность Эми Клафли, которая землю носом рыла, чтобы эта книга увидела свет. Я также хочу поблагодарить своего редактора и всех сотрудников «Seventh Street Books» за неоценимую помощь и мудрые советы.

Я высоко ценю поддержку, оказанную мне первыми читателями моего еще не опубликованного романа. Это: Нэнси Розен, Сюзи Рут, Билл Паттен, Келли Ландгрен, Кэри Леон, Крис Кейн и мои многочисленные друзья из «Twin Cities Sisters in Crime».

Особая благодарность Эрике Аппельбаум из «Minnesota Innocence Project» за ценные консультации.

Примечания

1

Миннеаполис примыкает к Сент-Полу, столице штата и второму городу по величине; вместе они образуют столичный район «города-близнецы». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Джеффри Дамер – американский серийный убийца, жертвами которого с 1978 по 1991 г. стали семнадцать юношей и взрослых мужчин.

3

Миддл лайнбекер – позиция игрока в американском футболе.

4

«Голландский мальчик», или «Датч бой» (англ. «Dutch Boy»), – американская фирма по производству красок.

5

Тряпичная Энн и Тряпичный Энди – персонажи детских книг, написанных и иллюстрированных писателем Джонни Груллом.

6

«Предоставьте это Биверу» – сериал 1957 г., семейная комедия.

7

Еще одно прозвище вьетконговцев.

8

Оксбоу (англ. Oxbow) – бычье ярмо.

9

Парафраз крылатого выражения Р. Бёрнса «Самые хитроумные планы мышей и людей обычно лопаются».


home | my bookshelf | | Жизнь, которую мы потеряли |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу