Book: Прыжок во тьму



Прыжок во тьму

Рудольф Ветишка

ПРЫЖОК ВО ТЬМУ

Прыжок во тьму

ПРЕДИСЛОВИЕ

В сентябре 1938 года в результате мюнхенского сговора западные державы принесли Чехословакию в жертву Гитлеру. Значительная часть чехословацкой территории была отторгнута фашистской Германией. Позорная мюнхенская сделка была кульминационным пунктом в политике поощрения гитлеровских агрессоров, проводимой тогдашними правителями Англии и Франции, и в огромной мере содействовала развязыванию фашистской Германией второй мировой войны.

Советский Союз решительно выступил против мюнхенского сговора, расценив его как акт предательства Чехословакии. СССР готов был оказать чехословацкому народу всю необходимую помощь против агрессии. Однако буржуазные правители Праги, став на путь капитуляции, не сочли для себя возможным обратиться за помощью к Советскому Союзу.

15 марта 1939 года гитлеровцы ликвидировали чехословацкое государство. Жестокими репрессиями захватчики рассчитывали парализовать всякую попытку к сопротивлению. Они ставили целью уничтожение чешской и словацкой наций. Речь шла не только о свободе народа, но и о самом его существовании. Черная ночь оккупации опустилась над Чехословакией.

В этой обстановке выявлялось отношение различных социальных слоев и политических общественных сил страны к происходившим трагическим событиям. Монополистическая буржуазия пошла на экономическое и политическое сотрудничество с оккупантами. Антифашистски настроенные слои — рабочий класс, крестьяне, патриотические круги интеллигенции — отвергали оккупационный режим, включались в движение Сопротивления. Что касается представителей оппозиционной части мелкой и средней буржуазии, служащих бывшей буржуазной республики, то они занимали в основном позицию пассивного выжидания, уповая на «помощь с Запада». Рабочий класс страны под руководством Коммунистической партии Чехословакии начал активную борьбу против гитлеровских захватчиков. Сразу же после Мюнхена КПЧ стала готовиться к переходу на нелегальное положение. 20 октября 1938 года буржуазное правительство запретило деятельность Коммунистической партии в чешских землях. По решению ЦК КПЧ, известные руководящие деятели партии, над которыми нависла смертельная опасность, выехали в СССР. Одновременно было создано подпольное руководство КПЧ в стране. I подпольный ЦК КПЧ, в который вошли Э. Уркс, Я. Зика, Э. Клима, братья Сынеки и другие товарищи, в условиях жесточайшего террора, повальных арестов коммунистов, провел огромную работу. После вторжения гитлеровских войск партия призвала народ подняться на борьбу с захватчиками. Она разъясняла также, что чехословацкий народ найдет опору и поддержку в этой борьбе не у империалистических держав Запада, вероломно предавших его в 1938 году, а у Советского Союза, что ориентация на страну социализма является вернейшей гарантией и предпосылкой восстановления суверенитета и будущего демократического развития чехословацкого государства.

Весной 1941 года большинство членов I подпольного ЦК КПЧ было арестовано гестапо. Оставшийся на свободе член ЦК Ян Зика создает II подпольный ЦК, куда кроме него вошли Ю. Фучик, Я. Черный, Я. Покорный, К. Шумбера и другие. Партия, особенно после нападения гитлеровцев на Советский Союз, сумела поднять на борьбу широкие народные массы. По всей стране проходили многочисленные забастовки, участились случаи саботажа и диверсий. В «протекторат» был срочно послан известный палач Гейдрих, которому поручили твердой рукой навести «порядок». Гестаповцам удалось разгромить многие некоммунистические организации движения Сопротивления. Однако в мае 1942 года Гейдрих был убит.

В дни новой волны фашистского террора, последовавшей после убийства Гейдриха, в июне 1942 года был арестован второй состав Центрального Комитета. В этой сложной обстановке Йозеф Молак создает III подпольный ЦК КПЧ, который руководит работой партии в стране. В это время, после долгого, полного опасностей пути, в Прагу прибыл Рудольф Ветошка — автор воспоминаний.

Рудольф Ветошка — один из старейших членов КПЧ. Он вступил в ее ряды в первые дни создания партии — в 1921 году. В 1929 году на V съезде КПЧ Р. Ветошка был избран в состав ЦК КПЧ, а затем стал членом Политбюро ЦК КПЧ. Он являлся также членом I подпольного ЦК КПЧ и был в 1939 году направлен в Москву, чтобы информировать руководство партии об обстановке в стране.

В марте 1943 года Заграничное бюро ЦК КПЧ в Москве направило Р. Ветошку на родину установить связь с подпольным Центральным Комитетом КПЧ и передать директивы Бюро. Одновременно в Словакию с таким же поручением был направлен Карол Шмидке.

В воспоминаниях Р. Ветошки не дается полной картины антифашистского Сопротивления в Чехословакии. Но его заметки помогают составить представление о формах и методах подпольной борьбы КПЧ, о тяжелейших условиях, в которых приходилось работать коммунистам — бойцам подпольного фронта, зверски преследовавшимся гестапо и полицией.

Как подчеркивает Р. Ветошка, огромной поддержкой чехословацким патриотам были победы советского народа на фронте борьбы против фашизма. Волнующее впечатление оставляют страницы, где говорится о встрече Р. Ветишки с членами III подпольного ЦК Компартии Чехословакии, нарисованы портреты таких героических деятелей КПЧ, как Йозеф Молак и другие.

В условиях беспрерывного, смертельно опасного поединка с гестапо, под постоянной угрозой ареста и смерти чехословацкие коммунисты мужественно поднимали народ на борьбу с захватчиками. 25 тысяч коммунистов отдали свои жизни за свободу Родины. Нельзя не преклоняться перед величием морального духа и бессмертием подвига этих людей.

В конце 1943 года были арестованы гестапо и вскоре казнены почти все члены III подпольного ЦК КПЧ, погиб в перестрелке с фашистами и руководитель подпольного ЦК Й. Молак. 23 июля 1944 года гестапо арестовало Р. Ветишку. Наступили тяжкие дни заключения в застенках тюрьмы Панкрац.

Несмотря на тяжелые потери, Коммунистическая партия Чехословакии продолжала последовательно проводить линию на развертывание вооруженной борьбы против захватчиков, на подготовку всенародного антифашистского восстания и укрепляла свои ряды, постоянно вовлекая новые и новые группы рабочих, молодежи и других патриотов. Особое значение имела боевая деятельность группы «Пржедвой», с которой установил связь Р. Ветишка.

Весной 1945 года партизанское движение в чешских землях, опиравшееся на нелегальные организации, созданные III подпольным ЦК, достигло наивысшего подъема. Утром 5 мая 1945 года в Праге вспыхнуло восстание.

В результате восстания, на помощь которому пришла Красная Армия, узники тюрьмы Панкрац были освобождены. Так Рудольфу Ветишке удалось вырваться из рук гестапо. После окончания войны и до последних дней жизни (1966 г.) товарищ Ветишка продолжал вести большую партийную и общественную работу.

Правдивый рассказ активного участника борьбы чешских коммунистов против фашизма воспроизводит яркие, незабываемые страницы героической истории славной Коммунистической партии Чехословакии.

Доктор исторических наук, профессор

А. Недорезов


РАССТАВАНИЕ С МОСКВОЙ

Солнечный и морозный день 1943 года. Военная легковая машина мчит нас на аэродром вблизи Москвы. Отлетать предстоит двоим — Эде[1] и мне.

К возвращению на родину мы готовы. Принято решение послать нас в Чехословакию для связи с подпольным руководством партии. Нам предстоит передать ему директивы Заграничного бюро ЦК КПЧ о задачах партии после победы Красной Армии под Сталинградом и одновременно обеспечить прямую связь подпольного руководства партии с заграничным.

Задание почетное, но трудное.

На аэродром приехал проводить нас товарищ Шверма. Во время длительной подготовки к нашей переброске в Чехословакию мы постоянно с ним встречались. Он и теперь решил побыть с нами до самого вылета. Нас это радовало. Шверму мы любили.

На аэродром приехали несколько раньше назначенного времени. В ожидании приказа о вылете сидели в комнате для пилотов. Говорили о Сталинграде, о значении победы советских войск, об откликах на эту победу во всем мире, особенно в оккупированных странах.

Товарищ Шверма, внимательно выслушав последние наши вопросы о работе на родине, сказал:

— Вы едете домой. Ваша работа будет нелегкой. Фашизм — самый свирепый враг, с которым до сих пор приходилось сталкиваться рабочему движению.

Его голос — спокойный, твердый, уверенный — ободряет нас.

— Наступил перелом, — продолжал он. — Дорога на Запад после поражения гитлеровских войск под Сталинградом открыта. Следует ожидать, что летом Красная Армия перейдет в решительное наступление — наступление, которое завершится только тогда, когда над Берлином взовьется красное знамя. Теперь это только вопрос времени. Предстоят ожесточенные, тяжелые бои. Красная Армия уже настолько сильна, что может разгромить фашистов один на один. Это понимают и союзники на Западе…

В комнату вошли советские товарищи. Спрашиваем у них, когда же полетим.

— Нужно еще подождать, — отвечают они, — небо не очистилось.

Продолжаем прерванный разговор. В основном он касался нашей работы на родине. Особые усилия, говорит товарищ Шверма, надо направить на то, чтобы весь народ поднять на активную борьбу против оккупантов. Борьбу за восстановление Чехословацкой республики мы поведем широким народным фронтом, сотрудничая со всеми прогрессивно мыслящими гражданами и патриотами своей страны. Необходимо создавать национальные комитеты, которые сегодня будут организаторами всенародной борьбы, а завтра — новыми органами власти в освобожденной стране. Необходимо добиваться, чтобы партизанская борьба против оккупантов ширилась, а в нужный момент могла перерасти в национальное восстание. В своей борьбе мы опираемся на нашего великого союзника — СССР. Его героический народ и армия приносят громадные жертвы во имя нашей свободы, нашей национальной независимости…

Время идет. Уже несколько часов сидим и ждем приказа. Полетим или не полетим? Неясность рождала беспокойство.

Товарищ Шверма пошел выяснять обстановку. Вскоре он вернулся и сообщил, что вылет назначен на шесть часов вечера. Это нас успокоило.

Мы верили, мы крепко верили, что все кончится благополучно. Опять говорили о родине, об оставшихся там друзьях, о партии, — уже много времени к нам не поступало никаких сведений о ее деятельности, поэтому мы высказывали разного рода предположения и догадки.

За взволнованным разговором незаметно прошло время. И вот дверь открылась: вошли советские товарищи и известили нас о вылете. С ними пришли трое польских коммунистов. Им тоже предстояло возвращение на родину. Их задание аналогично нашему. Значит, полетим вместе. Это было очень правильное и удачное решение.

Последние напутственные указания. Самолет готов.

Товарищ Шверма сказал на прощание:

— Итак, ребята, вы первые возвращаетесь домой. Нелегкой будет ваша работа. Много испытаний выпадет на вашу долю, но вы должны их с честью преодолеть и выстоять. Верю, что свое задание вы выполните успешно. Еще раз, товарищи, желаю вам больших успехов!

Обмениваемся рукопожатиями, обнимаемся…

В шесть часов вечера по московскому времени самолет отрывается от советской земли. Наша ближайшая цель — неподалеку от польского городка Вышкова — у слияния Буга и Левицы. Там вместе с польскими товарищами и предстоит нам прыгать.


Самолет непрерывно набирает высоту. Воздух настолько разреженный, что кое-кто прибегает к кислородной маске.

Я погрузился в тревожные раздумья. Минуты перед боем всегда самые тяжелые. Думаю только об одном: как мы долетим, удачно ли приземлимся, как продолжим свой путь, как попадем на родину.

Сквозь рев моторов я опять слышал слова товарища Швермы, сказанные нам на прощание, повторял аргументацию, которой нас вооружил товарищ Готвальд, вспоминал прием у товарища Димитрова и его напутственные слова: …по-гуситски воевать… Фашистам никакой пощады, только смерть!

Полет продолжался несколько часов, но для меня они промелькнули как несколько минут. Часовая стрелка подходила к одиннадцати, когда пилоты сообщили, что пора приготовиться.

Мы готовы к прыжку, но самолет почему-то кружит.

Нам объясняют: на земле не видно условных сигналов.

«Что случилось? — мысленно спрашивал я себя. — Ведь радиограмма не могла не дойти…»

В то время никто из нас, разумеется, не знал, что польским товарищам обстоятельства не позволили прибыть в намеченное для встречи место.

Командир корабля спрашивает, будем ли мы прыгать? Дружно отвечаем: «Да!»

Жмем руки советским товарищам. Они желают нам ни пуха ни пера. Напряжение достигает своего апогея. Звучит команда — и мы прыгаем.

Мрак ночи поглощает нас.




НА СВОЙ РИСК ПО ПОЛЬШЕ

Спустя несколько минут мы приземлились. Упали на мягкую, поросшую травой землю неподалеку от Буга, почти рядом, не более пятидесяти метров друг от друга.

Сильный ветер волочил нас к воде. Не окажись на нашем пути высоких верб, кто знает, чем бы все это кончилось…

Мы быстро избавились от парашютов, залегли, приготовились к бою.

Кто отзовется — друзья или враги?

Во тьме завывал ветер, рвал ветви прибрежного кустарника, шуршал в кронах ольшаника. Вдали угасал рокот самолета. Слышался плеск незримых волн Буга. Земля была мокрой от талого снега.

Сжимаем в руках пистолеты. Однако вокруг нас спокойно.

Итак, нас никто не встретил, мы оказались перед новой трудной и сложной проблемой: куда идти? Прямо в Варшаву или на явку в Чарновцы?

Времени для раздумий нет. Нужно как можно скорее уходить от места приземления. Свертываем парашюты, привязываем к ним камни и топим в Буге. Все предметы, казавшиеся нам лишними, закапываем. Работаем быстро и тихо.

Через четверть часа тронулись в путь вверх по Бугу. Шли всю ночь без остановок, без отдыха. Только ранним утром укрылись в лесу вблизи реки. Едва рассвело, польские товарищи вышли из лесу на разведку. Необходимо было выяснить, где мы и в каком направлении следует идти дальше. Оказалось, что находимся возле села Каменчук, расположенного неподалеку от городка Вышкова, что километрах в пятидесяти северо-восточнее Варшавы.

Принялись обсуждать, как быть дальше. Идти ли нам на вторую явку (согласно инструкции, мы должны были сделать так, если нас никто не встретит) или связаться с польскими коммунистами и попросить их провести нас в «протекторат»?

Сошлись на том, что польские товарищи пойдут в Варшаву, свяжутся там с варшавскими коммунистами, а мы с Эдой на это время укроемся в лесу и будем ждать, пока за нами придут.

Условились о пароле, и польские друзья двинулись в путь.

Мы с Эдой обосновались на крошечной полянке в густом низком кустарнике. В воскресенье, 21 марта, на четвертый день после приземления, решили осмотреть местность. Нужно же на всякий случай знать, куда уходить, если вдруг нагрянет враг.

Приведя себя в порядок, мы осторожно вышли из кустарника. Неподалеку видна была деревня. Поле, отделявшее нас от нее, пересекала узкая неглубокая речушка. Сразу же за нею, не далее полукилометра, начинались первые домики. К ним через речку вел мост.

Казалось, что опасность нам не угрожает. Но что-то нас настораживало. Уж очень оживленной с утра казалась деревня. Люди не работали в поле, в лесу, а по деревенской дороге вдруг торопливо проходило восемь — десять человек. Может быть, действительно происходит что-то необычное? Это вселяло тревогу. «Впрочем, у страха глаза велики. Возможно, все объясняется тем, что сегодня воскресенье и люди идут в костел», — подумали мы и вернулись в свое укрытие.

На следующий день вышли только на опушку рощи и, спрятавшись, стали наблюдать, что происходит вокруг. В деревне опять заметное оживление. Люди сновали взад и вперед. Кое-кто пошел даже в лес, где накануне мы заметили только лесника. Встревоженные, мы вернулись в свое укрытие и просидели там весь день.

Ночь прошла тревожно.


Что происходит?

Рано утром нас разбудил гул моторов грузовиков. Мы подползли к опушке леса: что за черт — грузовики, полные фашистских солдат. Машины миновали деревню и скрылись в том направлении, откуда пришли мы. Одна из машин остановилась у деревни. Мы решили немедленно покинуть укрытие. Лучше с риском продолжать путь, нежели попасть в плен без боя. Двинемся на явку одни.

Мы уничтожили в кустарнике все следы, свидетельствовавшие о нашем пребывании тут, и приготовились двинуться в путь. Запасные сорочки надели на себя, остальную одежду — прежде всего куртки и обувь — закопали. С собой взяли только то, что вошло в карманы. Нам казалось, что с пустыми руками легче проскользнуть незаметно: будто мы идем из деревни в деревню в гости.

Без дальнейших колебаний двинулись на юг.

После многочасового перехода остановились передохнуть и спокойно обсудить, что делать дальше.

Положение весьма незавидное. Мы знали, что вторая явка — в поселке Чарновцы, неподалеку от городка Демблин, что в восьмидесяти — девяноста километрах юго-восточнее Варшавы; так как мы находились на северо-востоке от Варшавы, нам нужно было обойти ее и двинуться на юг вдоль демаркационной линии. Это могло составить добрых двести километров.

Дороги мы, понятно, не знали, карты не имели. Ориентировались только по тем данным, которыми поделились с нами польские товарищи перед своим уходом. Направление мы определяли по солнцу. Так как у нас не было ни польских документов, ни польских денег, нам ничего не оставалось, как идти пешком. В капризную весеннюю погоду, преимущественно по песчаной местности, а то и по раскисшей заболоченной почве шагать не так-то легко. Продуктами питания мы были обеспечены примерно на три дня — это при условии, что будем есть один раз в день и то понемногу. На ночлег под крышей мы рассчитывать не могли. Нас предупредили, что в Польше введен комендантский час и свобода передвижений разрешена лишь с рассвета до сумерек, то есть от пяти утра до семи вечера.

Итак, в дорогу. Польские граждане нам помогут. Мы должны дойти! Будем обходить крупные населенные пункты, где можно нарваться на патрули полиции или фашистов.

Вновь сверив по солнцу направление, двинулись вперед.

Мы должны дойти!


Шли два дня.

Меня стали одолевать сомнения: не преждевременно ли мы ушли? Действительно ли нам грозила опасность? Ведь вернутся польские товарищи и не найдут нас на условленном месте. Наше отсутствие их обеспокоит. Однако полученная в Москве последняя инструкция подтверждала правильность моего решения. Мы поступили правильно, убеждал я себя. Если же мы не найдем товарищей и на второй явке, самостоятельно двинемся в Словакию, а оттуда уж в Чехию как-нибудь попадем. Мы должны добраться до родины! Но опасения мучили меня снова и снова…


К исходу третьего дня подошли к городку с вокзалом. Еще издали заметили лесопильный завод. На окраине жались друг к другу убогие деревянные лачуги, крытые старым, ржавым железом. Такие пролетарские лачуги были знакомы нам и на родине, в них жили рабочие.

Мы не сказали друг другу ни слова, но в наших глазах отразилось единое решение: остановимся здесь. За все время пути мы не имели ни ложки горячей пищи. Но главное — нам необходимо было выяснить, правильно ли идем и что происходит в Польше.

Мы постучали и вошли в ближайшую лачугу. За скудным ужином сидела семья: муж, жена и двое детей. Мы сказали им, что — чехи, рабочие, бежим из фашистского эшелона. Нам не верили. Отец — рабочий лесопильного завода (об этом он сказал нам позднее) — долго и недоверчиво оглядывал нас, затем спросил о родине, что мы за рабочие и почему, собственно, бежим. Наши ответы, очевидно, успокоили его. Лед тронулся.

Тогда мы прямо, без всяких хитростей, спросили его, знает ли он дорогу на Демблин.

— Да, дорогу знаю. Но почему вы не едете поездом?

— Боимся, что нас схватят. Ведь в поездах бывает проверка?

— Бывает. Сейчас осадное положение и тотальная мобилизация.

И с явной гордостью рассказал нам, как фашисты напрасно развешивают афиши, призывая людей добровольно ехать на рабский труд. Добровольцами оказываются только малодушные. Остальные предпочитают ходить из деревни в деревню, чтобы их внезапно не схватили дома. Фашисты бесятся. Удвоили проверку на шоссейных и железных дорогах, организуют облавы на вокзалах, в поездах, в деревнях и городах.

— Мы это называем «хваталовкой», — пояснил он. — Охотятся за нашими людьми, как за зверьми.

Голос его дрожал от негодования и ненависти.

Немного помолчав, он продолжал:

— Задерживают каждого, кто попадает им в руки. Тех, кто не имеет при себе документов — а с молодыми людьми такое сейчас бывает зачастую, — отвозят в концлагерь, а оттуда отправляют на работу в Германию или на Восток — на строительство укреплений.

Мы попросили немного еды, чего-нибудь горячего. Нам дали горячего чаю и кусок черного хлеба.

— Видите, у самих нет ничего, — оправдывались они.

Мы сердечно поблагодарили.

Хозяева показали нам кратчайшую дорогу на Демблин и пояснили, где лучше всего было бы нам осведомляться, чтобы зря не блуждать.

— Остерегайтесь «хваталовки», — сказал нам на прощанье хозяин.

— Храни вас бог, — добавила хозяйка. — Счастливо добраться вам до дому.

Лес оказался недалеко, и мы дошли до него еще засветло, намереваясь здесь переночевать. Отыскав в лесной чаще подходящую лощинку, устлали ее хвоей, а сверху постелили одно пальто. Другим пальто накрылись. Спали, тесно прижавшись друг к другу. Так было теплее.

Готовя себе ложе, обменивались мнениями о первом нашем визите в польскую семью. Нас не выгнали, не угрожали арестом. Напротив: накормили и дали ценную информацию.

На душе становилось спокойнее.

В этот вечер мы быстро уснули.

В третьем часу утра, когда мы проснулись от холода, снова обсудили план предстоящего похода. Решили подальше обходить деревни и села, хотя это и удлиняло нашу дорогу на десятки километров. Нам нужно было точно рассчитывать время на переход от леса к лесу, чтобы в комендантский час не оказаться на открытой местности. Ночевать решили только в лесах. Да и как просить людей о предоставлении нам ночлега, если они и сами не знали, будет или не будет в эту ночь облава гестапо. Нам нужно следить за своей внешностью, чтоб не вызывать подозрения, и останавливаться только на окраинах деревень.


Мы шли уже больше недели. Легкие морозы с небольшими снегопадами сменялись оттепелями и дождями.

Один день выдался особенно тяжелым. Земля размокла, дул холодный ветер. Во второй половине дня мы уже еле-еле волочили ноги.

Пришлось остановиться передохнуть раньше обычного, так как мы валились с ног от усталости. Еда у нас давно уже кончилась. В дороге я простудился, и мой старый недуг — астматический кашель — донимал меня больше, чем когда-либо. Я завязал себе рот шарфом, чтобы не раскашляться громко и не выдать тем самым нашего присутствия. Но едва я завязал себе рот, как у меня начался такой приступ кашля, что я чуть не задохнулся. Сорвал шарф с лица. Хотя бы глоток воздуха! Только я немного пришел в себя, как начался новый приступ. Вскоре меня оставили последние силы. Только этого мне еще не хватало! Дойду ли я? Смогу ли вообще двигаться? Не придется ли Эде идти одному? Беспокойные мысли одолевали.

— Тебе сегодня очень плохо? — спросил Эда.

— Ничего, мне уже легче. Спи! Завтра встанем пораньше. Наверстаем время, упущенное сегодня.

Холод разбудил нас еще задолго до рассвета. Несколькими быстрыми движениями попытались согреться. Умывшись водой из лужи, решили побриться, так как наши физиономии порядком обросли. Помазок, бритва и мыло в моем носовом платке. Осторожно, чтобы не замутить воду в луже, я намочил помазок в ледяной воде, и бритье началось. Лезвие терзало кожу до тех пор, пока она не стала гладкой. Рука пытливо проверяла результаты процедуры. Пройтись еще раз? Нет, на сегодня хватит. Мы могли двинуться дальше.


В этот день мы снова решили попытать счастье и найти приют у польских граждан.

Набрели на небольшую деревушку. Вошли в один дом. В комнате оказалась девушка лет двадцати. Она, очевидно, очень испугалась. Кто знает, что мы за люди, зачем пришли? Не враги ли, принесшие столько горя их земле? Настороженно следила за каждым нашим движением и на наши вопросы почти не отвечала.

Мы терпеливо снова и снова объяснили девушке, что мы чехи, бежали из фашистского эшелона и хотим попасть на родину. Мы голодны и не знаем, куда идти дальше.

— Через наше воеводство, — сказала девушка, — прошли немцы. Они говорили на том же языке, что и вы.

Эта весть потрясла нас. «Судетские немцы!» — мелькнуло у меня в голове.

Что ей сказать на это? Что ответить?

— С теми немцами мы не имеем ничего общего, — ответил я. — Это фашисты, а некоторые из них знают наш язык. Разве они пришли к вам, как мы, с просьбой о помощи? У нас тоже есть оружие, но оно против фашистов, а не против наших братьев.

Я подкрепил свои слова жестами, стараясь придать им убедительность и правдивость.

За человека говорят не слова, а поступки. Фашисты наши враги. Наши и ваши. Чехов и поляков.

Я замолчал, в отчаянии обдумывая, что сказать еще, чтобы девушка нам поверила. Однако ничего больше мне в голову не приходило.

— Плохо, что вы нам не верите, — сокрушенно сказал я, делая вид, что ухожу, — нам действительно нужна помощь, а мы «воюем» с вами. Прощайте!

Наш внешний вид, вероятно, подсказал девушке, что мы говорим правду. А может, мои слова убедили ее?

Девушка стала осторожно выпытывать у нас, откуда мы идем. Я назвал несколько деревень, пройденных нами. Наши ответы успокаивали ее. Однако она задавала новые вопросы, желая убедиться, что мы не обманываем ее и что нам можно верить. Она спросила нас, действительно ли люди помогают нам и чем.

Я привел несколько примеров.

Девушка молчала. Вдруг она повернулась и вышла в соседнюю комнату. Мы ждали, что же будет дальше. Может, там кто-нибудь прячется?

Через минуту она вернулась с картой.

Девушка показала, куда следует идти дальше, какие деревни и села обходить. Она хорошо знала, где расположены немецкие гарнизоны, где польская полиция, где немецкая полевая жандармерия.

Золотая девушка! Она снабдила нас бесценной информацией. Потом накормила и дала на дорогу изрядную краюху хлеба.

Напоследок я ее спросил, есть ли еще судетские немцы тут или где-нибудь поблизости. Они представляли для нас очень большую опасность.

— Нет, — ответила она коротко и уверенно. — Я бы сама вас предупредила.

Если бы нам не помогали польские граждане, то вряд ли мы достигли своей цели. Правда, принимали нас с недоверием, но это, как правило, продолжалось до тех пор, пока люди не убеждались, что мы действительно ненавидим фашизм.

Однажды — было это, помнится, во второй половине воскресного дня, стояла чудесная солнечная погода — мы вышли из лесу. Перед нами лежала деревушка. Мы приняли решение пройти через нее. Шли, конечно, очень осторожно. Как только оказались на деревенской улице, остро почувствовали голод. Только теперь мы осознали, что во рту у нас давно не было и маковой росинки. Выбрав маленький домик, мы постучались и быстро скользнули в дверь. В горнице находился пожилой мужчина. Он стоял на коленях в углу, спиной к дверям, и молился. На наше приветствие не ответил и не обернулся. Мы не прерывали его и терпеливо ждали. Помолившись, он неторопливо обернулся к нам и спросил, чего мы хотим.

— Нам поесть бы что-нибудь, — ответил я. — Мы чехи, бежали от фашистов из эшелона. Двигаемся на родину.

Хозяин принес большую крынку молока и краюху хлеба. Только потом заговорил с нами. Он не поверил и посчитал нас советскими военнопленными. Когда мы поели, он показал нам дорогу, сообщил, что гестаповцы устроили в деревне «хваталовку», и просил быть осторожнее. Пожелав нам счастливого пути, по-русски сказал: «До свидания, товарищи!»


Не раз встречались мы с лесорубами. Они всегда смотрели на нас настороженно и, как правило, первыми затевали разговор. Часто нас принимали за бежавших военнопленных или партизан. Но как только мы начинали чувствовать, что лесорубы проникаются к нам доверием, мы начинали их расспрашивать об обстановке в окрестностях, о дальних и ближайших населенных пунктах, проверяли, не отклонились ли от нужного направления. Лесорубы всегда давали нам очень дельные советы. Они показывали нам дорогу и называли деревни, где гестапо проводило облавы. Кое-кто из них делился с нами последним куском хлеба.

Как-то раз они предупредили нас, что фашисты проводят в окрестностях повальные облавы, и посоветовали оставаться в лесу как можно дольше. Мы вняли их совету и сделали все необходимое, чтобы не попасть к фашистам в лапы.

Однажды, когда мы вышли на открытое место, то увидели одинокий домик вблизи леса. Вошли. Нас встретили женщина и дети. Мы попросили накормить нас, так как не ели уже три дня. У женщины не оказалось ничего, кроме нескольких последних картофелин. Она сделала из них картофельные оладушки и подала нам с горячей водой. В карманах у нас нашлось немного чаю. Мы всыпали в кастрюлю несколько крупинок и жадно стали пить. Ведь все же это была теплая еда, впервые после трехдневного поста. Женщина сообщила нам, что в деревне были фашисты, но вчера вечером ушли.

Встречаясь с поляками, мы убеждались, что они ненавидят фашистов, крепко любят родину и горят желанием расквитаться с врагами за все их злодеяния.

Восемнадцать тяжелых и изнурительных дней провели мы в дороге. На нашу долю выпало много-много испытаний. Но каждый день на конкретных примерах мы убеждались, что фашизм держится только благодаря террору, и видели, что против гитлеровцев сражается не только Красная Армия на фронте, но и грозный противник в тылу — те скрытые силы, с которыми враг не мог не считаться, численность которых не мог знать и даже не мог предвидеть. Эти силы, вдохновленные успехами Красной Армии, стремились только к одному — добиться поражения фашизма.




НАКОНЕЦ-ТО НА ЯВКЕ

После трехнедельного путешествия мы добрались до Чарновиц.

Теперь нам нужно было отыскать пчеловода Стахурского. И хотя мы еще прежде выяснили, что в Чарновцах фашистов нет, все же сразу в село не пошли. В ближайшем лесу мы привели себя в порядок и переоделись. Надели чистые рубашки и, немного отдохнув, пошли в село.

На сельской площади возле кузницы встретили нескольких стариков. Они недоверчиво оглядели нас. Мы не решились обратиться к ним и пошли дальше. Догнали женщину, шедшую в том же направлении, и спросили, где живет пчеловод Стахурский. Она показала на дом у дороги возле леса. В большом саду было несколько десятков ульев. В загоне паслись лошади и коровы.

Мы свернули с дороги. Пес встретил нас свирепым лаем.

Во двор вышел высокий, крепкий мужчина лет шестидесяти.

Мы спросили его о пчеловоде Стахурском.

— Это я, — ответил он и, прикрикнув на пса, попросил нас пройти во двор. Мы назвали пароль. Он не поверил. Начались переговоры. Хозяин был очень осторожным. Мы решили подождать его сына, спросили, когда он придет. Стахурский ответил, что не знает, но пойдет спросит у жены. Войдя в дом, он оставил дверь чуть-чуть приоткрытой.

Через минуту Стахурский вышел и спросил, можем ли мы назвать первую букву города, откуда прибыли. Его вопрос вызвал у нас недоумение, но мы ответили:

— М.

— А куда идете? Назовите заглавную букву города, куда вы хотите попасть.

— П.

Хозяин улыбнулся и сказал:

— Заходите!

Он ввел нас в комнату. Пораженные, мы застыли у двери. В комнате находились Карел и Тонда[2]. Откуда они взялись? Как попали в Польшу?

Объяснилось все очень просто. Когда в Москве от польских товарищей узнали, что нам не удалось наладить с ними связь, забросили в Польшу Карела и Тонду. На этот раз их встретили. Отсидевшись в безопасном месте, они вскоре двинулись в путь в сопровождении товарищей из Варшавы.

Трехнедельный переход измотал нас. Не успели мы обменяться с нашими хозяевами несколькими фразами и информировать их о пройденном пути, как на столе уже стояли тарелки с горячим куриным бульоном, который показался подлинным деликатесом. Мы плотно поели и, выпив с хозяевами по стопке водки, пошли спать на сеновал. Закопавшись в сено, мы проспали чуть ли не полных сорок восемь часов.

Только на третий день к вечеру все вновь собрались в горнице. Окна были задернуты плотными белыми занавесками. Мы уселись за массивный деревянный стол. Прежде всего нам пришлось подробно рассказать о своем путешествии и всех связанных с ним переживаниях. По словам Тонды и Карела, в Москве считали, что мы погибли. Связной Стахурских известил, что подобные опасения высказывались и в Варшаве. Правда, в Варшаве знали, где мы приземлились и где расстались с польскими товарищами, но так как нас на месте не оказалось, а вокруг орудовало гестапо, они решили, что мы попали к ним в руки.

Обсудив наши дальнейшие планы, мы разговорились.

За окном уже стемнело, когда Стахурский стал вспоминать, как в молодости работал в Петрограде, принимал участие в революционных событиях 1905 года.

Говоря о самых тяжелых минутах, пережитых им вместе с рабочими на баррикадах, вспомнил он и об «Интернационале». Сейчас он уже не помнил ни слов, ни мелодии, но его память хранила представление о нем как о чем-то величественном, придававшем людям силу и уверенность. Он попросил нас записать ему слова «Интернационала».

Под почернелым бревенчатым потолком тихо зазвучали энергичные слова: «…наш последний и решительный бой».

Стахурский сразу же вспомнил их. Минуту он слушал нас, а потом стал подпевать. Закончил он со всеми вместе: «С интернационалом воспрянет род людской!»

В этот вечер мы сидели долго, до поздней ночи. Стахурский рассказывал о себе. Во время нашего разговора жена Стахурского, которая сидела возле него, не говорила, только слушала. Но было видно, что она вместе с нами переживает все то, о чем мы говорили. Как приятно было ей, когда мы внимательно слушали рассказ ее мужа. Особенно, когда речь зашла о сынах-партизанах. На ее лице я читал гордость…

На следующий день Карел и Тонда уехали в Варшаву.

Связной, сопровождавший их, мог доложить польским товарищам, что и мы прибыли на место.

Мы же пока остались в Чарновцах, откуда должны были выехать вслед за нашими товарищами через несколько дней. А пока нам дали возможность как следует отдохнуть.

Вечерами мы собирались в кругу семьи Стахурских и говорили об обстановке в Польше.

Сын Стахурского рассказал нам о партизанском движении.

— Наших партизан, — говорил он, — люди называют «гвардией людовой». Их ударная сила растет. В отрядах поддерживается строгая дисциплина, анархистские действия не разрешены. Мы воюем против фашистов и одновременно помогаем народу. Недавно, например, фашисты отобрали у крестьян скот, хлеб, картофель и прочее. Мы уничтожили вражеские отряды, посланные для реквизиции продовольствия, а награбленное фашистами вернули крестьянам или роздали голодающим.

У сторонников Сикорского также здесь есть свои боевые отряды. Но это движение очень неоднородное: от национал-демократических групп, составляющих меньшинство, до шовинистических банд. Они опираются на западные капиталистические страны. Их поддерживают богатые земледельцы и духовенство, имеющее пока сильное влияние. Зная, что «гвардия людова» пользуется поддержкой народных масс, руководители этих отрядов ведут определенную политическую линию: «Сегодня с „гвардией людовой“ против немцев, а завтра с западными союзниками против „гвардии“ и русских». По этой причине мы с ними не вступаем ни в какие тесные боевые контакты. Больше того, в интересах подлинной партизанской войны мы ведем непримиримую войну с бандами, которые выдают себя за партизан, а в действительности грабят деревни с целью личного обогащения. Мы стремимся ликвидировать такие банды. Они не только наносят вред партизанскому движению, но многие из них открыто служат фашистам, воюют против нас.

Меня интересовало, где партизаны берут оружие и как конкретно организуют боевые действия.

— Многие польские патриоты, несмотря на приказ фашистов, не сдали оружие, оставшееся у них еще со времени войны с немцами. Теперь оно пригодилось нам. С его помощью нам удается раздобывать и новое оружие. Нападаем на поезда, идущие на фронт. Когда фашисты отправляются в ад, они не захватывают с собой туда автоматы, винтовки, гранаты и пистолеты. «Ты уж, друг, постарайся, а фашисты тебе подарят», — бытует у партизан пословица. Партизанские базы, как правило, в сельской местности, в густых лесах. Оттуда партизаны уходят на боевые задания.

Однако нарисовать полную картину размаха освободительного движения в Польше молодой Стахурский, естественно, не мог.


Благодаря бесценной заботе Стахурских, которые в это тяжелое время предоставили нам все, что могли, мы очень скоро окрепли и уже собирались двинуться дальше, но возникло новое осложнение. Пока мы отдыхали, партизанский отряд провел боевую акцию на Деблинском вокзале. Фашисты наводнили окрестности патрулями, и двигаться было опасно. Пришлось задержаться в Чарновцах дольше, чем мы и польские товарищи предполагали. Главной же причиной нашей задержки послужило восстание в варшавском гетто. Варшавские товарищи принимали участие в развернувшихся боях, поэтому не могли обеспечить нам безопасный переход.

Лишь спустя четырнадцать дней за нами прибыл молодой человек — курьер, хорошо знавший обстановку на трассе Демблин — Варшава. Он отправил нас поездом в Варшаву, обеспечив сравнительную безопасность.


ЕЩЕ БЛИЖЕ К РОДИНЕ

Поезд прибыл в Варшаву в полдень. Мы вышли в предместье Варшавы — в Праге. Недалеко от вокзала, в приемной зубного врача, курьер передал нас связной, а она — товарищу, который должен был устроить нас на квартире.

Хотя по Варшаве мы ходили быстро и кратчайшими путями, все же смогли вдоволь насмотреться на то, под каким жестоким гнетом держали фашисты польский народ.

Гитлеровцы объявили поляков «низшей расой».

На вокзалах, в трамваях, общественных местах висели таблички: «Только для немцев».

Фашисты безнаказанно могли поднять руку на польского гражданина только потому, что он посмел идти рядом с нацистом. Мы видели ослепшие витрины ограбленных польских магазинов. Видели колонны людей в арестантских халатах, которых гнали на работу.

Но польский народ продолжал борьбу. Несмотря на террор и непрерывные преследования, в народе крепла солидарность с теми, кто дрался с фашистами. Польская коммунистическая партия, прошедшая суровую школу конспиративной работы, накопила богатый опыт и теперь успешно использовала его.

Связные переводили нас с места на место удивительно спокойно и хладнокровно.

Я имел возможность убедиться в этом еще вечером, в день нашего приезда в Варшаву. С последнего пункта нашей остановки мы шли на квартиру, где должны были переночевать. Вдруг наш проводник обнаружил, что ему дали ключ от другой квартиры. Вернуться мы не могли, на это уже не оставалось времени. Приближался комендантский час. Каждая минута была дорога. Однако польский товарищ быстро принял решение. Он уверенно провел нас в другое место, где нас не ждали, но приняли дружески.


Вскоре по приезде в Варшаву нам сообщили, что товарищи из варшавского руководства хотят нас видеть. С нетерпением ждали мы этой встречи. С некоторыми из этих товарищей, например со Стариком, я был знаком еще в Москве. То, что под этим псевдонимом скрывался не кто иной, как товарищ Новотко, я узнал только после войны.

Но каковы же были мои радость и удивление, когда в дверях появился мой старый знакомый — товарищ Павел Финдер. Я познакомился с ним еще до войны, работая в Праге в 1931–1932 годах. Мы сердечно приветствовали друг друга.

Узнав, чем занимается Павел, я спросил его о Старике.

— Что с ним? Увижу ли я его? Как его дела?

Радостное лицо Павла стало вдруг серьезным.

— Его нет в живых. Он выдан провокатором.

Мы расспрашивали Павла о польском Сопротивлении. Он подробно рассказал нам о работе, о боевых отрядах, об организации контрпровокаторской разведки, которую польские товарищи использовали в борьбе с проникновением вражеских агентов в ряды партии. Этой разведке удалось проникнуть даже в гестапо; благодаря ее точным сведениям удавалось ликвидировать не только провокаторов, но и в некоторых случаях информировать товарищей о задуманных акциях гестапо, что давало возможность вовремя принять контрмеры.

Так, например, партийному руководству стало известно, что в Варшаву прибыли два новых высокопоставленных гестаповца, чтобы сменить «нерешительных» предшественников. Разведка установила также, о ком персонально идет речь. Через три дня дерзким налетом на городское кафе партизаны уничтожили фашистов. Эта боевая акция получила широкий отклик среди варшавского населения.

Боевые отряды «гвардии людовой» вторгались в события весьма активно. Немцы испытали на собственной шкуре их силу в боях за гетто.

«Гвардейцы», вооруженные винтовками, пулеметами, бесстрашно ударили по фашистам, стягивавшим кольцо вокруг гетто. И хотя партизаны почти голыми руками боролись с танками и артиллерией, противник нес большие потери. Некоторые отряды прорывались в гетто и доставляли туда боеприпасы, а из гетто выносили раненых.

Партизаны всеми силами стремились вывести из-под развалин как можно больше людей, чтобы спасти их от неминуемой смерти, а танки уже сравнивали гетто с землей.

Поражение восстания в гетто не сломило варшавского сопротивления. Фашисты наложили на варшавян за поддержку восстания огромную контрибуцию. В тот день, когда деньги полностью собрали, в городскую сберегательную кассу проникла группа партизан, переодетая в немецкую форму. Им удалось вывезти деньги. Взамен партизаны оставили записку, извещавшую, что деньги, необходимые для боевых операций, вывезла «гвардия людова».

Как же взбесились гестаповцы, когда узнали, что собранные деньги исчезли! Они неистовствовали, но ничего не могли поделать. Зато варшавяне восприняли это сообщение с большой радостью.

Хотя фашистам удалось подавить восстание в варшавском гетто, они не чувствовали себя хозяевами в городе. По улицам фашисты ходили только группами, аресты редко обходились без перестрелки.

Партизанская война в Польше неудержимо разрасталась. Только за март и апрель партизаны пустили под откос тридцать три воинских эшелона…


Хотя товарищи поселили нас в Варшаве на краю города, противоположном тому, где шли бои, пришлось и нам пережить несколько тревожных минут.

Как-то поздним вечером нам сообщили, что в нашем районе будет облава. Нам нужно было немедленно уходить. Но как сумеют вывести нас товарищи?

По пустынным улицам сновали вооруженные отряды фашистов. Достаточно было мелькнуть малейшей тени, как тут же открывали огонь.

Один товарищ вывел нас во дворик, который примыкал к какому-то скверику. Мы наискосок перебежали через газон сквера и оказались у противоположного дома. Там нас уже ожидал другой товарищ. С ним вместе мы прошли через первый этаж и вышли на улицу. Короткая и стремительная перебежка — и мы в подворотне. Неслышно проскользнули подвалом и опять оказались во дворе. Теперь перед нами высилась стена, отделявшая дом от дома. Проводник молча указал на нее и первым проворно ее преодолел. Один за другим мы последовали его примеру. В одном из двориков нас ожидал новый товарищ. С ним вместе мы попали в еще одну подворотню. Теперь нам одним предстояло перебежать улицу к дому, где появилась маленькая, чуть заметно светящаяся щель. Вновь короткая и быстрая перебежка, и нас встречает еще один товарищ, который ведет дальше. Так со двора на двор, с улицы на улицу, пока наконец мы не выскользнули из опасного района.

Отличная организация польского Сопротивления опять оправдала себя.

Наше пребывание в Варшаве подходило к концу.

Павел навестил нас еще раз. Он передал польские документы и деньги, объяснив, каким образом нам будет обеспечено безопасное передвижение на родину.

Говорили о будущем, о послевоенном сотрудничестве. Все мы были уверены, что после войны наши связи будут значительно прочнее. Я поблагодарил его за заботу, которой окружили нас польские товарищи. Павел ответил, что это их интернациональный партийный долг.


В назначенный день мы выехали из Варшавы в Краков. Сопровождала нас молодая красивая девушка. Она представилась нам как Ануся, и так мы ее и звали.

Варшава была позади. Оставалось только перейти границу «генерал-губернаторства», а затем границу, отделявшую оккупированную Силезию от Моравии. Оставалось только… Но опасность подстерегала нас на каждом шагу.

Поезд отправлялся около часа ночи. Комендантский час обязывал всех, кому предстояло ехать ночными поездами, прибывать на вокзал до семи часов вечера. Мы знали, что нас ждала неоднократная проверка документов. Но иного выхода не было.

Зал ожидания был переполнен. Только после тщательных поисков мы с трудом нашли свободное местечко. До отхода поезда оставалось несколько часов.

Стрелки на больших вокзальных часах как будто остановились. Патрули прочесывали вокзал, неоднократно проверяли документы у людей, оказавшихся в этой ловушке. Достаточно было малейшего подозрения, и несчастного арестовывали. Признаюсь, временами у нас душа уходила в пятки, хотя бы потому, что в случае опасности мы не могли ни защищаться, ни бежать.

Удастся ли проскользнуть?

Благодаря нашей проводнице все обошлось благополучно. При каждой проверке нам ничего не оставалось, как молчать. Уверенно и энергично вступала она в переговоры, превосходно играя роль любимой девушки моего компаньона. Я изображал их заботливого отца.

В час ночи мы наконец сели в поезд. Облегченно вздохнули. Но опасность еще не миновала. Документы проверяли и в поезде. Патрули шли с двух сторон вагона. Пассажиры должны были вставать и поднимать руки. Фашисты обыскивали каждого, рылись в багаже — не прячет ли оружия. Вот когда мы поняли, что решение польских товарищей отправить нас в дорогу без оружия было самым правильным.

Ануся «трудилась» в поезде так же усердно, как и на вокзале. Она и здесь не давала нам открыть рта, беря все переговоры на себя. Но никому и в голову не могло прийти, что этим она прикрывает нас.

Фашистские патрули трижды прошли по вагону во время нашей поездки, но мы не вызвали у них подозрения.

До Кракова добрались благополучно.

В Кракове Ануся отвела нас на явочную квартиру и передала новой проводнице — Марии. Это была миловидная интеллигентная девушка. До войны она изучала медицину. Одного ее брата немцы убили, другого арестовали. Марию мобилизовали на дорожные работы и заставили возить щебенку. Оттуда она бежала к партизанам, товарищи поручили ей поддерживать связь между Варшавой и Силезией.

Мария заботливо опекала нас. Она была смелым, опытным конспиратором, каждое задание выполняла старательно, стремилась заранее все предусмотреть.

Однажды она пришла к нам, когда мы обсуждали вопрос о том, как попасть в Силезию. Центральную Польшу немецкие фашисты объявили «генерал-губернаторством», а граница между «генерал-губернаторством» и Силезией находилась под строжайшим контролем. Нужно было очень тщательно подготовиться, чтобы перейти ее. Товарищи долго думали, каким самым безопасным путем перебросить нас через границу. Поезд отпадал: уж очень часто там проверяли документы. Пешком от Кракова до Освенцима, куда лежал наш путь, было далеко. Как быть? В конце концов решили отправить нас водным путем. По Висле плавали буксирные суда. Один из таких буксиров водил капитан, связанный с подпольной коммунистической организацией. Он дал согласие перевезти нас и поручился, что рейс пройдет в относительной безопасности. После долгих и подробных обсуждений с этим предложением согласились все.

Мы обдумали каждую деталь предстоящего путешествия и закончили последние приготовления.

Мария, всегда подвижная и энергичная, тихо сидела, о чем-то задумавшись. Вдруг, ни к кому не обращаясь, она заговорила:

— Что это за жизнь! Не будь проклятых фашистов и предателей, какая сегодня могла бы быть Польша и кем была бы я? Сегодня я могла бы уже стать настоящим врачом…

Девушка покраснела и быстро добавила:

— Нет, не подумайте, что я жалуюсь, просто хочу сказать, что многого лишили нас проклятые фашисты, заставили взять в руки оружие. Ну что ж, если биться — так биться: не на жизнь, а на смерть.

Она отвела нас на явочную квартиру. По дороге сообщила, что в Кракове вот уже три недели находятся Карел и Тонда. С ними, сказала она, очень много забот, особенно с Тондой.

На новой квартире, несмотря на то, что мы прибыли по партийному поручению и с рекомендацией варшавских товарищей, краковский товарищ долго расспрашивал меня. Его вопросы удивляли. Впрочем, скоро все объяснилось.

— Я знаю тебя, — сказал он, — ты работал в Карлине, Краловская 13, в секретариате, на втором этаже, первая дверь налево от входа.

Так как я не мог вспомнить его, он пояснил:

— Я был у тебя. Ты передавал мне документы и деньги для группы польских товарищей, бойцов интернациональной бригады. Мы отправлялись в Испанию. Тогда вы помогли нам, сегодня мы рады помочь вам.

Гора с горой не сходится, а человек с человеком…


Польские товарищи поселили меня вместе с Тондой.

В квартире жила вдова со своей сестрой. К вдове приходил знакомый.

Едва я переступил порог этой квартиры, как Тонда заявил мне, что он здесь не останется, так как опасается этого мужчины, который (он, мол, подслушал разговор) хочет знать, кто мы и почему здесь находимся.

Я стал уговаривать Тонду остаться здесь до утра.

— Пойми, сейчас комендантский час, и мы не сможем свободно ходить по улицам.

Однако Тонда настаивал на своем.

Я заколебался. Возможно, он что-то слышал. Как же быть?

Около десяти часов вечера Тонду уже нельзя было удержать. Он собрался и ушел. Мне не оставалось ничего иного, как последовать за ним на улицу, где каждую минуту нас могли схватить. К счастью, мы не долго блуждали и пришли на явочную квартиру.

Там, естественно, удивились нашему возвращению на ночь глядя, спросили, что случилось. Мы рассказали о своих опасениях.

Утром пришла Мария. Она уже побывала в оставленной нами квартире, где хозяйка рассказала ей, что мы поздно вечером ушли в неизвестном направлении. Ее испугало наше исчезновение. Когда мы все объяснили ей, она заверила нас, что опасения беспочвенны, что обе женщины весьма верные товарищи, равно как и тот мужчина, которого мы опасались. Меня она отвела на новую квартиру, где я опять оказался с Эдой. Тонда с Карелом на следующий день выехали в Катовицы.

Еще четырнадцать дней пробыли мы в Кракове. Затем за нами приехала новая проводница, жена шахтера. В ее задачу входило доставить нас в целости и сохранности в Катовицы. Сопровождал нас и мой знакомый по Праге. Партия послала его вновь создать в Катовицах подпольную организацию, разгромленную недавно гестапо.

Наша поездка в Катовицы продолжалась несколько дней. Как и было условлено, мы плыли на буксирном судне. Нас спрятали в капитанской каюте, и никто не должен был знать о нашем существовании.

Буксирное судно тащило за собой пять барж, на каждой барже находился экипаж. Если капитану нужно было кого-нибудь вызвать, он прятал нас за предохранительный щит водяного колеса. Хорошо замаскированный вход вел туда из капитанской каюты.

На границе гестаповцы проверяли всех членов экипажа, они пробыли на борту целый час.

Мы с Эдой лежали в нашем укрытии.

По палубе топали сапогами патрульные. Проскочим ли? Ведь до родины рукой подать.

Бесконечные мучительные минуты.

Слышались окрики гестаповцев.

Лежали неподвижно. Нам нельзя было даже пошевелиться. Над нами, возле предохранительного щита, стоял гестаповец. Медленно тянулись минуты. Вот кто-то подошел. Еще и сегодня слышу, как гестаповец гордо рапортует кому-то, что на судне после тщательного досмотра ничего не обнаружено.

Когда позднее мы рассказывали об этом капитану, он улыбался. Наше укрытие казалось надежным, но капитана очень беспокоил мой астматический кашель. Он знал, что пока производили досмотр, я держал во рту кляп из платка, чтобы по возможности заглушить кашель. Но и кляп не давал стопроцентной гарантии. Каждую минуту нам грозила опасность. Если бы я не справился с кашлем, капитан с помощью откидного настила сбросил бы нас в Вислу под колеса парохода. Так было условлено заранее.

Мой кашель с самого начала пути приносил много беспокойства, особенно ночью. Спали ли мы в лесу или где-нибудь еще, я всегда обвязывал рот шарфом, чтобы никто не услышал меня. И на родине, в Чехии, на всех подпольных квартирах, где мне приходилось ночевать, кашель ежеминутно мог меня выдать.

Мы сошли с парохода неподалеку от Освенцима. Проводница, ехавшая с нами из Кракова в Освенцим, отвела нас в рабочий поселок, где мы прожили около трех недель.

Итак, мы оказались недалеко от концентрационного лагеря. Еще до нашего прибытия сюда мы были наслышаны о его ужасной «славе», особенно о печах.

Как обращались в лагере с заключенными, мы видели сами. Однажды встретили колонну женщин, которых вели на работу. Они были одеты в полосатые арестантские халаты. По бокам колонны двигались конвойные надзирательницы с плетками в руках. Если какая-нибудь пожилая женщина начинала отставать, надзирательницы обрушивали на нее страшные ругательства и град ударов плетками. Не одна женщина упала под этими ударами.

Польские товарищи поддерживали с лагерем связь. Они получали сообщения и о том, какие эшелоны прибывают в Освенцим и сколько людей уничтожено. От них мы узнали, что в апреле здесь было сожжено около трехсот чехов. Никакой действенной помощи заключенным польские товарищи оказать не могли.

Из рабочего поселка вблизи Освенцима нас перевели в Мысловицы и поселили у подпольщицы. Ее мужа гестаповцы убили якобы при попытке к бегству.


Партия в этом индустриальном районе — Катовицы — Мысловицы — Сосновец — находилась в очень тяжелом положении. Многие ее активисты были арестованы. Однако освободительное движение упорно противостояло враждебному натиску. Вместо арестованных товарищей приходили новые. В этом грандиозном брожении, вызванном созданием новой организационной сети, чрезвычайно трудно было находить пристанище. Жилье нам приходилось менять очень часто. Преимущество этого района по сравнению с «генерал-губернаторством» заключалось только в том, что здесь не было комендантского часа, и мы могли передвигаться по ночам. Росло желание как можно скорее отсюда выехать. Но сообщения, поступавшие из Карвинского, Богуминского и Тешинского районов, вселяли тревогу. Там тоже движение Сопротивления понесло потери и поэтому прервалась связь. Перебросить нас туда было крайне трудно.

Польские друзья для выяснения возможностей переброски нас через границу поначалу послали одного товарища, но ему не удалось выполнить задания.

Немало хлопот нам доставлял Тонда. Уговоры не помогали. У него не хватало твердости сносить всевозможные трудности, связанные с нелегальным положением.

Вместе с Карелом и Тондой мы обсудили сложившуюся обстановку и решили облегчить польским друзьям их задачу: любыми способами перейти границу самостоятельно. Отправили Карела разведать возможности перехода либо под Богумином, либо в Сухе через Шумперк. Польские товарищи послали с ним Ванду.

Через неделю я получил сообщение, что Ванда вернулась из Богумина. Карела она перевела, и тот уже, вероятно, на пути в Чехию. Наш переход был подготовлен.

Время напряженного ожидания кончилось. Нужно было подготовиться к дороге. Товарищ Кажик, взявшийся обеспечить безопасность одного нашего перехода, сообщил мне, что сначала поведет меня к связной Ванде. Под вечер мы вышли из Мысловиц. На этот раз я особенно волновался. Ведь с каждым шагом мы действительно приближались к границе. Поэтому я обращал внимание на каждую деталь. Многое до сих пор сохранилось в моей памяти.

До Сосновца было недалеко. Мы прошли его, вышли на противоположную окраину и оказались на небольшой улочке, ведущей к рабочему поселку. Кажик остановился.

— Мы на месте, — прошептал он.

Не успел я опомниться, как мы уже стояли на пороге крохотной кухонки. Здесь уместились только плита, шкафчик, стол и стул. Ванда подала мне руку и жестом пригласила войти.

— Переночуете здесь. Тут вы в полной безопасности, — сказала она.

Кажик побыл недолго. Он перемолвился несколькими словами с Вандой — очевидно, давал последние указания. Ванда отвечала коротко, одним-двумя словами, спокойно и твердо. Убедившись, что все в порядке, Кажик попрощался со мной и пообещал:

— Приду за тобой утром. Спокойной ночи.

Я остался один. Осмотрел комнату, выглянул в окно. Смеркалось. На улице ни одного деревца. Даже мышь не могла проскользнуть по ней незамеченной. Если бы вдруг возникла опасность, я мог бы немедленно укрыться.

В комнату вошла Ванда, взглянула на окно, опустила шторы и зажгла свет. Повернувшись ко мне, сказала:

— Это отдаленное и безопасное место.

Успокоенный, я сел на кушетку и огляделся. Видимо, эта комната была «парадной». Тут было чисто убрано, впрочем, как и во всей квартире. Очевидно, Ванда любила порядок. Аккуратность! Вот обязательное качество подпольщика. И Ванда им обладала. Обратил я внимание и на спокойный, уверенный тон ее голоса, скупые, но решительные жесты.

— Завтра двинемся к нам в Остраву. Как вы думаете, благополучно дойдем? — обратился я к ней.

Ванда взглянула на меня и ответила:

— Мы продумали все детали, все будет хорошо.

Она вышла, а я лег на кушетку и закрыл глаза.

Хотел вздремнуть, но разве это было возможно? Ведь спустя ровно четыре года возвращаюсь на родину. Возвращаюсь тем же путем, каким уходил с товарищем Виктором Сынеком в апреле 1939 года.

Тогда в нашу задачу входило передать партийному руководству в Москве сведения об общей обстановке на родине на 15 апреля 1939 года. Теперь возвращаюсь с заданием связаться с подпольным Центральным Комитетом партии, передать ему директивы Заграничного бюро ЦК КПЧ и помочь провести их в жизнь, наладить регулярную радиосвязь подпольного ЦК с московскими товарищами.

В памяти возникала картина Остравы мартовских дней 1939 года. До смерти нельзя ее забыть. От вокзала до Витковиц развесили нацисты флаги со свастикой. Особенно Витковицы расцветили они ими, стремясь доказать, что Острава и Витковицы немецкие города…

В дверь негромко постучали. Ванда пригласила меня на кухню поужинать. Во время еды мы не обмолвились ни словом. Когда находишься в подполье и попадаешь в подобную ситуацию, разговоры ни к чему, тут больше нужно думать.

Поужинав, я хотел было встать, но Ванда задержала меня и протянула письмо.

Мне писал Карел.

Письмо переслали товарищи, у которых он нашел приют.

Карел сообщал, что границу перешел. Далее он советовал, каким маршрутом мне двигаться, если по какой-либо причине придется отправиться одному.

— Были ли в пути проверки? — спросил я Ванду.

— Лишь на обратном пути, но мне повезло. В Богумине на вокзале меня задержало гестапо: проверяли документы у пассажиров и остановились на мне. Это было нечто вроде летучего контроля. Ну, все кончилось благополучно, правда, мне было не до смеха.

Женщина чуть заметно улыбалась. Она рассказывала о случившемся как о чем-то обычном.

Попасть в облаву гестапо, подвергнуться проверке, когда при тебе письмо, и все-таки проскочить — это результат хорошей работы.

— Благодарю вас, — пожал ей руку, — очень вас благодарю.

Открыв дверцу плиты, я бросил туда письмо и смотрел, как оно исчезнет в пламени. Мы с Вандой пожелали друг другу спокойной ночи и пошли спать.

Сообщению Карела я очень обрадовался. Путь на родину был открыт. Возможно, в будущем нам удалось бы связаться с польскими товарищами, а через них и с Москвой. И еще один вопрос не давал мне покоя: в Остраве ли обосновался Карел? Из его письма это не было ясно.

Обсуждая возможные варианты перехода в Остраву, мы разработали план дальнейших действий. Первый его вариант заключался в том, чтобы попытаться осесть в Остраве. Острава — промышленный центр, со многими партийными и профсоюзными деятелями, а главное — остравские шахтеры и металлисты могли бы оказать нам полную поддержку. Ну, а от Остравы недалеко и до Бескид, где существовали или, по крайней мере, можно было бы создать партизанские отряды.

На тот случай, если бы нам не удалось устроиться в Остраве, мы продумали и другой вариант: я отправлюсь в Прагу и постараюсь создать там базу для нашей деятельности. Эда будет работать со мной, Карел отправится в Пардубицкий район, а Тонда позаботится о технике. Ну а что делать дальше — будет видно. Последний вариант не обошелся без дискуссии. Так, Карел хотел прежде всего попасть в Кладненский район, откуда был родом и где прекрасно знал людей. Он приводил много доводов за то, что именно там можно создать превосходные условия для работы. Но то обстоятельство, что не только он знал Кладно, но и многие кладненские жители знали его, представляло крайнюю опасность. Карела быстро могли бы опознать враждебные элементы, и он оказался бы в руках гестапо. Поэтому мы рекомендовали ему направиться в Пардубицкий район. В конце концов он на месте увидит, где складывается для нас наиболее благоприятная обстановка. На случай, если судьба нас разбросает по разным местам, мы договорились на протяжении трех месяцев встречаться в Праге: каждый вторник у Андела в Смихове и каждую пятницу у Манеса между десятью и половиной одиннадцатого.

Утром пунктуально — минута в минуту — пришел Кажик. Он дал мне и Ванде последние указания, и мы отправились в путь.

Ванда шла впереди, Кажик — рядом со мной.

— Из Сосновиц в Катовицы поедем трамваем, а оттуда до Богумина поездом. Будь все время возле меня, Ванде я передам тебя только на вокзале. Не вздумай с нею разговаривать. Ты вообще молчи как могила. Кругом — немцы. Достаточно слова… Ванда получила соответствующие инструкции. На нее можно положиться, она обладает большим опытом и сумеет принять решение в любой обстановке. Делай все, как она. Не спускай с нее глаз. А главное — внимание на гестаповцев. Их больше, чем граждан.

Я взглянул на Ванду. Она спокойно шла впереди, будто не имела к нам никакого отношения. Подошли к трамвайной остановке. Через минуту подъехал трамвай, такой же красный, как у нас в Праге, и грохотал он точно так же. Войдя в вагон, мы с Кажиком остались на площадке, Ванда села в салоне. Казалось, она не обращает на нас никакого внимания, но я чувствовал, что ей известно каждое наше движение.


Наконец, приехали на вокзал. Кажик довел меня до зала ожидания. Ванда на минуту исчезла и появилась с билетами в руках. Пока все шло хорошо. Мы обходились без слов. Переговаривались глазами. Кажик простился. Ванда сунула мне в руку билет.

Поезд был набит битком. Мы втиснулись в вагон, смешались с остальными пассажирами.

Поезд тронулся. Колеса вагона спокойно постукивали, но двери открылись, и вошли немецкие проводники.

Билеты!

Одни предъявляли их поспешно, другие — медленно. Паренек лет семнадцати замешкался. Проводник заорал:

— Где билет, ты, свинья?

Молодой человек, стиснув зубы, шарил по карманам. Проводник снова рявкнул и влепил ему пощечину. Паренек покраснел, судорожно сжал кулаки. Видно было, что он готов броситься на обидчика. Разгневанный проводник двинулся дальше. Его рев наполнял весь вагон, заглушая стук колес. Сыпались новые и новые пощечины. Проводники били и женщин и мужчин.

В Дедицах мы пересели на местный поезд, следовавший до Богумина. Стало немного легче. В вагоне большинство пассажиров говорили по-польски и по-чешски. До родины уже рукой подать.

Вышли мы в Богумине. Ванда шла очень уверенно. Она хорошо знала дорогу. Мы направились к Рыхвальду. Только оказавшись за городом, я понял, что сегодня превосходный солнечный весенний день; вокруг много благоухающих цветов. Осмотревшись, я начал узнавать местность. Мне даже не верилось, что я так хорошо ее запомнил. Зашагал увереннее. Ванда вынуждена была сделать несколько торопливых шагов, чтобы догнать меня. Я извинился. Нет-нет, она не сердится, она хорошо меня понимает.

Мы пошли дальше. Острава была уже совсем близко, но главное препятствие еще впереди: граница между Рыхвальдом и Остравой. Я пожал Ванде руку:

— Если все это переживем, увидимся в Праге.

В знак согласия она кивнула головой.

Мы подошли к Рыхвальду. На его окраине возле дороги стоял домик товарища Пытела. Пытел сердечно приветствовал нас и повел в комнату.

В шестом часу вечера должен был прийти товарищ из Михалковца и перевести меня через границу. А пока я договорился с Пытелом и Вандой о связи между нами и польскими товарищами, и далее — с Москвой. Затем мы распрощались с Вандой.

Близился шестой час. Напряжение возрастало. Удастся ли перейти?.. Товарищ Пытел издалека заметил приближавшегося мужчину, которому предстояло меня сопровождать. Мы быстро распрощались, и по указанию своего нового проводника я последовал за ним, примерно в пятнадцати — двадцати шагах. Ничего подозрительного я не замечал. Возможно, об этой тропке оккупанты ничего не знали. Когда после получасовой быстрой ходьбы, показавшейся мне вечностью, проводник остановился и сказал: «Мы на месте», — я облегченно вздохнул. Первая часть задания была выполнена, я — на родине.


СПУСТЯ ЧЕТЫРЕ ГОДА НА РОДИНЕ

Как только мы перешли границу, мой проводник представился мне и пригласил к себе домой. Дома нас встретила его жена. Так я оказался у Томешей.

Пани Томешева приветствовала меня как близкого человека. Через три дня приехали Эда и Тонда. (Карел, но сообщению Томеша, уже выехал в Прагу.)

Нужно было самому как можно скорее познакомиться с обстановкой. От товарища Томеша я не мог получить исчерпывающих сведений. Он рассказал лишь об арестах рабочих и заключении их в концентрационные лагеря, о создании партизанских отрядов в Бескидах. Многие товарищи, о которых я его расспрашивал, были ему незнакомы, но кое-кого из тех, кто находился в застенках или был казнен, он знал.

Утром я вышел на остравские улицы. У меня было несколько знакомых в Муглинове, в Силезской Остраве и в Витковицах.

В первую очередь я направился в Муглинов к товарищу, у которого жил в 1935 году. Он был арестован. Я искал других бесстрашных коммунистов, парней с золотыми сердцами, но не нашел никого. Всюду я натыкался на одни и те же фразы: был арестован за антифашистскую деятельность, умер в концлагере, был казнен, пропал без вести…

Каждый, кто через несколько лет возвращается на родину, вспоминает о том времени, когда он ее покинул. Об Остраве я вспоминал еще в Польше, еще там меня мучил вопрос: что изменилось? Ведь я вынужден был покинуть родину в тревожное время…

Теперь мне предстояло войти в контакт с товарищами, работавшими в глубоком подполье.

Что же делать? Как создать базу? На кого опереться?

Голова трещала от этих мыслей.

Многое изменилось на родине за четыре года. Достаточно было ночи и дня, чтобы ясно это понять. Оккупанты делали все, чтобы покорить нашу страну. Они убивали коммунистов, бросали за решетку честных чехов. На улицах царила атмосфера какого-то удушья. На каждом шагу встречались нацистские лозунги. Слышалось звяканье кованых сапог, в воздухе висел визгливый рев труб, глухой гул барабанов, истерически восторженный радиовой перед архимерзавцем всех архимерзавцев — перед Гитлером.

Потерпев первую неудачу, я вернулся к товарищу Томешу в Михалковицы.

— Ну как? — спросил он меня.

— Ужасно! Я себе это представлял не так, хотя, побывав в Польше, не питал никаких иллюзий.

— Что же будешь делать?

— Поеду в Прагу. Начнем там.

Верное ли это решение? В Прагу или в Кладно? Именно в Кладно я работал перед самым уходом в подполье. Нет. И для меня имели силу аргументы, изложенные Карелу.


ВЧЕРАШНЕЕ СЕГОДНЯШНИМИ ГЛАЗАМИ

«Поеду в Прагу», — решил я, однако не думать о Кладно не мог. В Кладно я работал в период драматических событий 1937–1938 годов. Рабочие Кладненского района, как и рабочие других районов, были охвачены волнениями, встревожены. Люди еще хорошо помнили первую мировую войну. На шахтах, на металлургических заводах все так и кипело. Что будет дальше? Будет ли война? Будем ли мы защищаться? Что предпримут Франция, Англия, Америка? Почему, если они против Гитлера, не выступают совместно с Советским Союзом?

«Укрепить союз с Советским государством!» — требовал народ. Рабочие на заводах, на шахтах призывали к сплоченности, требовали объединяться.

Не только на шахтах, на заводах, но и в магазинах продовольственного кооператива «Вчела», в лавках, на улицах люди останавливали коммунистов и спрашивали: «Скажите, будет ли война?» Пожилые говорили: «Избавь нас, боже, от такого несчастья! Почему вы ничего не делаете для того, чтобы послать Гитлера ко всем чертям?» «Чего нам, рабочим, не хватает, так это держаться вместе. Один за всех, все за одного. Только так мы что-то сможем сделать. Господа — те держатся вместе», — заявляли старые горняки.

Объединить силы народа — задача не легкая, хотя каждый честный патриот осознавал необходимость такого шага. Нужно было преодолеть предубеждения, поскольку буржуазные и так называемые «социалистические» партии, социал-демократы и национальные социалисты оказывали сильное влияние на народные массы.

В Кладненском районе коммунисты пользовались большим авторитетом, но несмотря на это социал-демократам, сотрудничавшим с национальными социалистами, систематической пропагандой удалось расколоть рабочее движение. Случалось, что друзья переставали разговаривать, соседи начинали сторониться друг друга, враждовать. Иногда рабочие под влиянием пропаганды социал-демократов и национальных социалистов высказывали коммунистам такие мысли: «Черт побери эту вашу политику и ваши общие интересы. У меня дома семья, которая хочет есть. Только тогда мне ваши интересы будут близки, когда у меня будет работа и покой. Рубашка ближе к телу, чем пиджак». Они, как правило, поздно начинали понимать, что с потерей пиджака приходится расстаться и с рубашкой. Правда, кризис прояснил многие головы, однако первые экономические сдвиги способствовали тому, что слабые духом быстро забыли пережитое, поддавались посулам социал-демократов, внушавшим им, что республика идет к новому благоденствию. И если уж социал-демократическим и национально-социалистическим лидерам удавалось затуманить головы рабочим, то среди служащих, мелкой интеллигенции и ремесленников они находили сторонников. Лозунг «рубашка ближе к телу, чем пиджак» буржуазия пропагандировала и в период борьбы народа против фашизма.

Коммунисты, в отличие от буржуазии, призывали к борьбе с фашизмом. Они всеми средствами добивались прежде всего единства рабочего класса, единства народа, выступали за Народный фронт. Коммунисты предостерегали от опасности раскола рабочего класса и профсоюзного движения. Им предстояло положить конец вражде между рабочими, умело насаждавшейся реформистами и социалистами, а это было нелегко.

Нередко наши товарищи теряли терпение, они приходили в районный комитет партии и заявляли: «Это ликвидаторы, с ними ничего нельзя сделать». Нам приходилось убеждать этих коммунистов не прекращать кропотливой, но нужной работы.

В развернувшейся борьбе за единство рабочего класса положительную роль сыграл созыв конференции заводских комитетов и советов кладненских заводов и шахт. Несмотря на трения конференция приняла резолюцию, с которой обратилась к трем профсоюзным центрам. В резолюции выдвигалось требование к Чехословацкому профсоюзному центру, Чехословацкому рабочему обществу и другим организациям приступить к переговорам о совместных действиях в борьбе против фашизма, за права рабочих и трудящихся, предлагалось договориться о профсоюзном единстве, гарантирующем их членам внутрипрофсоюзную демократию. Конференция избрала общий комитет, определив его главную задачу: бороться за единство профсоюзов, организовывать совместные выступления.

Суровая действительность мало-помалу начала доходить и до сознания тех, кто до этого времени ничем не интересовался. Люди видели в агрессивных действиях Гитлера серьезную опасность Чехословакии. «Что будет с нами?» — спрашивали они.

12 марта 1938 года Кладненский райком КПЧ собрал актив партийных заводских работников. На активе приняли резолюцию протеста против действий фашистской Германии. Созвали также и общий комитет. По предложению коммунистов было решено 20 марта провести всеобщую забастовку в Кладно в знак протеста против захвата Германией Австрии.

20 марта в два часа дня замерла работа на заводах и на шахтах, торговцы закрыли магазины, ремесленники мастерские. Со второй половины дня прекратились занятия в школах. Колонны рабочих, шахтеров и крестьян стали стекаться на кладненскую площадь. Вскоре площадь не вмещала демонстрантов. Толпы народа теснились на прилегающих улицах. Трибуна оратора находилась на балконе ратуши Городской думы. По поручению общего комитета митинг открыл секретарь Красного профсоюза металлистов товарищ Ветровец. С основным докладом по просьбе общего комитета выступил товарищ Шверма.

В своем выступлении оратор гневно заклеймил позицию, занятую западными державами, осудил политику нерешительности и беспомощности правительства Годжи, его уступчивость давлению Гитлера и Генлейна. Шверма подчеркнул, какая опасность угрожает Чехословакии в связи с захватом Австрии. Создание Народного фронта, достижение единства народа в интересах защиты республики, говорил Шверма, — вот насущные задачи сегодняшнего дня. Необходимо решительно пресекать интриги аграриев и профашистской партии Национальная солидарность. Разогнать партию Генлейна — долг правительства, если оно намерено отстаивать интересы республики. Во внешней политике следует опираться на Советский Союз. Единство народа, крепкое правительство, опирающееся на народ, — вот что необходимо для защиты республики и демократии.

Демонстрация и речь товарища Швермы получили широкий отклик. На заводах, на стадионах, в магазинах люди останавливали знакомых коммунистов: «Этот пан Шверма сказал святую правду. Делайте все, только чтобы не было войны. Гитлера нужно укротить. А может, эти социалисты и Бенеш настолько слепы, что не видят опасности, которая угрожает республике? Мы не хотели бы дождаться того, что случилось с Австрией».

Хотя народ осознавал необходимость совместных действий, единство достигалось с трудом. Призыв социал-демократов и национальных социалистов к единству был не что иное, как болтовня. Разве могла буржуазия допустить, чтобы народ изъявлял свою волю? Приведу небольшой пример.

По инициативе райкома КПЧ в Кладно было созвано совещание общего комитета, посвященное майскому празднованию и предстоящим выборам в местные органы власти. От заводов на это совещание прибыли члены профсоюзов, коммунисты, социал-демократы, национальные социалисты и постановили: совместно отметить Первое мая, а также вместе баллотироваться на всеобщих выборах.

После того как постановление опубликовали, руководители социал-демократической и национально-социалистической партий, Чехословацкого профсоюзного центра и Чехословацкого рабочего общества потребовали его отмены. Поддержку постановления они квалифицировали как уступку давлению толпы.

Об этом решении нас уведомил бывший секретарь социал-демократической партии и секретарь национально-социалистической партии. Позиция реформистских руководителей встретила серьезный отпор. Рабочие — члены социал-демократической и национально-социалистической партий, а также другие социал-демократы протестовали против этого решения, настаивая на проведении в жизнь резолюции митинга от 20 марта и постановления общего комитета. Стремление к единству, несмотря на все интриги, нашло свое яркое выражение: Первого мая был проведен совместный митинг, где был оглашен и принят манифест кладненских рабочих.

Вскоре после Первого мая должны были состояться выборы в местные органы власти. Нам удалось устроить совместное совещание с представителями социал-демократов и национальных социалистов, на котором обсуждалось создание социалистического блока по выборам в местные органы власти. Мы хотели выдвинуть кандидатов КПЧ совместно с другими социалистическими партиями и прийти к соглашению о выборе деревенских старост. Для выборов старосты был разработан такой принцип: самая сильная социалистическая партия предлагает в том или ином населенном пункте выдвинуть своего кандидата на этот пост, остальные социалистические партии будут эту кандидатуру поддерживать. На совещании это предложение было одобрено. Рабочие и прогрессивная общественность с энтузиазмом одобрили эту договоренность.

Однако вновь вмешались руководители социал-демократов и национальных социалистов, и при посредничестве Киндла — представителя правого крыла социал-демократической партии и Кошака — редактора «Чешского слова»[3] это решение аннулировали.

Рядовые члены этих партий были разочарованы и обеспокоены. Особенно рабочие на заводах возмущались поведением своего руководства и выступали с резкой критикой в его адрес.

И все это происходило в тот период, когда так необходимо было единство. Гитлеровские банды уже готовы были воспользоваться генлейновскими провокациями в пограничных районах и вторгнуться в Чехословакию.

Своевременно проведенная мобилизация наших войск 21 мая 1938 года отвела от Чехословакии эту непосредственную угрозу. Люди почувствовали себя увереннее. Вместе с тем события показали, что республике грозит большая опасность, что коммунистическая партия обоснованно указывала на то, что Чехословакия может потерять независимость.


Партия стремилась опираться и на беспартийную массу. Это показали выборы в местные органы власти в Кладно и выборы по всей республике. Когда не удалось создать блок социалистических партий, КПЧ выдвинула своих кандидатов. Райкомы партии разработали избирательные программы, во всех районах проводились предвыборные собрания. В Кладно два раза в день проводили собрания, на которых выступали Готвальд и Шверма. Проводились собрания и в Раковнике, Лоунах, Сланеме, Кралупах, Руднице, Либоховицах и в других местах. В Кладненском районе ежедневно проходило от 20 до 30 общественных собраний, активов «Вчелы», молодежных и профсоюзных. В ряде мест в ходе предвыборной кампании были созданы антифашистские комитеты единства.

Выборы в местные органы власти в Кладненском районе закончились блестящей победой коммунистов, Компартия по сравнению с парламентскими выборами 1935 года собрала на 30 %, а кое-где и на 100 % голосов больше.

Блестящих побед достигла она и в Раковнике и во всем Раковницком районе, в Лоунском районе и непосредственно в Лоунах. В ряде городков и населенных пунктов компартия стала сильнейшей партией.

Сотни и сотни рабочих подавали заявления в КПЧ и были приняты в ее ряды. Возрос интерес к партийной печати, особенно к «Руде право» и кладненской «Свободе». Тираж этих газет увеличился в три раза. Значительно вырос тираж и лоунского «Прубоя».


Одновременно с выборами в местные органы власти проходили выборы в заводские комитеты и советы. Коммунисты одержали победу и тут. Вскоре после этих выборов собралась рабочая конференция, на которой вновь был создан общий комитет заводских комитетов и советов (точнее был утвержден старый, мартовский, состав 1938 года). Участники конференции послали депутацию в профсоюзные центры всех объединений и вновь потребовали начать переговоры об объединении профсоюзного движения на демократических принципах. Представители реформистских профсоюзных центров приняли депутатов, обещали действовать, но одновременно заявили, что в данное время обстановка еще не созрела. Трудовой народ не мог согласиться с такой позицией. Снова на заводах и шахтах прошли собрания, на которых от профсоюзных центров социалистического профсоюзного движения требовали не откладывать переговоры и сделать как можно скорее все для создания профсоюзного единства.

Конференция приняла решение и в отношении дальнейших действий. Она потребовала созвать совещание представителей социалистических партий и прогрессивных организаций в Кладненском районе. Под давлением общественного мнения руководство ряда организаций было вынуждено пойти на проведение совещания. От социал-демократов присутствовали секретари Самек и Муна, от национальных социалистов — Кошак, от КПЧ — Ветишка, от прогрессивных организаций и легионеров — Фусек. Прибыли сюда также представители кладненской интеллигенции и молодежи.

На этом же совещании был создан Комитет действия, в который вошли представители вышеупомянутых политических партий и профсоюзов, представители интеллигенции и молодежи. Председателем Комитета действия избрали секретаря райкома КПЧ Р. Ветишку. Комитет одобрил обращение ко всем гражданам Кладненского района. Его подписали представители КПЧ, социал-демократов, национальных социалистов, Красных профсоюзов, социал-демократической и национально-социалистической молодежи, представители интеллигенции. Комитет действия счел нужным отпечатать и расклеить обращение, а также издал воззвание к гражданам тиражом около 25 тысяч экземпляров.

В эти дни (опасность гитлеровской агрессии уже нависла над страной) коммунисты стали подлинными выразителями интересов народа. Благодаря их работе среди трудящихся крепло сознание необходимости действовать единым фронтом, сплоченно, быть готовыми к защите отечества. Росли решимость к борьбе, боевое настроение, самоотверженность, поднималась волна патриотизма. И это был не «квасной патриотизм» прошлого, трудящиеся понимали серьезность момента, ответственность за судьбу народа. В народе все сильнее крепло понимание того, что борьбу народа за его безопасность, за его существование ведет рабочий класс, опираясь на боевую солидарность прогрессивных сил всего мира и прежде всего — на Советский Союз. Это-то и был тот новый, гордый патриотизм, лишенный громких слов, но способный на большие дела, новый патриотизм рабочего класса, который тесно переплетался с интересами трудящихся и прогрессивных сил всего мира. Кладненские трудящиеся оказались в первых рядах тех, кто стал на путь борьбы за защиту республики, кто подготовил почву для создания общих комитетов действия.

Боевую политическую деятельность нашей партии активно поддержали женщины. С последовательностью и старательностью, особенно присущей им, женщинам, взялись они за работу. «Мы не хотим гибели своих детей ради интересов буржуазии, фашизма!» — стало их лозунгом. При каждом кооперативе «Вчела» создавались комитеты действия женщин. Женщины-коммунистки устраивали общие собрания. Кооперативные магазины во время этих собраний были набиты битком. По инициативе коммунистов «Вчела» издавала пропагандистские листовки, брошюры, в которых освещалась обстановка и указывалось на возможности организации активной обороны. Для наглядности использовали карты СССР и Чехословакии, рассказывали о силе СССР и его возможностях.

В деревнях вокруг «Вчелы» группировалась молодежь (Союз молодых), активно помогавшая добиваться единства трудового народа. Ее поддерживала пролетарская федерация физкультуры. Молодежи удалось создать свой комитет действия; в нем объединилась и молодежь национально-социалистической партии, «Сокола», и члены рабочего физкультурного объединения.


Как страшная гроза, надвигались роковые сентябрьские дни. Над Чехословакией нависла опасность. День ото дня росло требование: создать новое, народное правительство. В секретариат партии все чаще и чаще поступали резолюции рабочих — участников общественных собраний, конференций, местных органов власти с категорическим требованием поддержать позицию коммунистов: не капитулировать, создать новое правительство — правительство Народного фронта.

Кладненский комитет действия собирался регулярно. На совещаниях, проходивших в ратуше, обсуждался вопрос о совместных действиях. Теперь уже судьбу города и всей области пытались решить не в интересах какой-либо политической партии, а в соответствии с требованиями народа. Единство взглядов нашло свое отражение в газете Народного фронта Кладненского района, которая, согласно решению Комитета действия, была названа «Глас лиду». Ее редакционный аппарат возглавили коммунисты. Представитель от социал-демократов Алоиз Муна[4] во время обсуждения вынужден был признать: «Кто же другой мог стать во главе газеты, если не коммунисты. Мы, социал-демократы, неспособны дать газете правильное политическое направление, а при нашем деловом темпе неспособны даже выпустить ее в свет». Присутствовавшие молча кивали в знак согласия. В распоряжение редакции новой газеты была отдана типография «Свобода».

«Глас лиду» начала выходить в октябре 1938 года. Первое время один раз в неделю, затем ежедневно. Газета завоевала симпатии читателей и распространялась далеко за пределами Кладненского и Пражского районов.


Берхтесгаденские переговоры Чемберлена с Гитлером о пограничной зоне Чехословакии, колебания и нерешительная позиция чехословацкого правительства в этот критический момент тревожили народ. «Почему мы не идем с Советским Союзом, если Запад предал нас?» — можно было слышать на каждом шагу. «Какой толк от правительства, которое ничего не видит!» «Окажем полную поддержку тому правительству, которое преисполнено решимости сражаться». Подобные призывы сливались воедино. Депутаты заводов, шахт, сел и деревень информировали об этом местные органы власти, они шли с такими призывами в Прагу: не сдаваться, не капитулировать; сражаться, идти с Советским Союзом — таково было мнение всех честных людей.

Когда 22 сентября пражские рабочие вышли на улицу и объявили всеобщую генеральную забастовку, вынудившую капитулянтское правительство Годжи уйти в отставку, не отстали от них и кладненцы. Рабочие и шахтеры вышли на улицу. Голос кладненских трудящихся присоединился к требованиям пражских рабочих: не капитулировать, не отступать!

Народ знал, что Советский Союз готов оказать Чехословакии помощь независимо от того, выполнит ли Франция свои обязательства. Негодование народа достигло своего апогея, когда правительство осталось слепо и глухо к этим предложениям. Единая точка зрения трудящихся нашла свое отражение и в работе Комитета действия Кладненского района, собравшегося в эти дни на чрезвычайное заседание. Совещание потребовало: создать новое правительство — правительство Народного фронта, готовое стать на защиту республики. Участники совещания обсуждали это требование, когда поступило сообщение, что в Праге создано правительство генерала Я. Сыровы[5].Немедленно приняли резолюцию: потребовать от нового правительства согласия на пополнение его подлинными представителями народных масс и прежде всего — коммунистами, с целью превратить его в правительство Народного фронта. Это стало бы залогом прочной гарантии отказа от капитуляции. Резолюцию сразу же отправили в Прагу.

23 сентября 1938 года правительство Сыровы объявило всеобщую мобилизацию. У людей словно гора свалилась с плеч. Тягостные дни ожидания разом были забыты. Люди подняли головы, на лицах засветились радость, гордость, решительность. «Наконец-то! Наконец-то наверху поняли! С неуверенностью покончено! Конец унизительному выжиданию! Возьмемся за оружие! Не сдадимся! Вооружите народ!»

В тот же день заседало Политбюро ЦК КПЧ. Когда была объявлена мобилизация, члены Политбюро сразу же вышли на улицу. Трудящиеся собрались на Вацлавской площади. Стихийно возник митинг. Всюду царило радостное оживление, нигде не осталось ни следа страха, ни следа растерянности. «Не сдадимся!» — скандировала толпа. В Кладно шахтеры и металлисты вышли на улицу. Слышались призывы: «Не отступать! Не капитулировать! Будем защищать республику до последнего дыхания!» «Дайте нам оружие! Вооружите народ!»

Многие тут же отправлялись в свои воинские части, не ожидая повестки. Они брали с собой самые необходимые вещи. Ехали в поездах, на грузовиках, шли пешком, дорожа каждой секундой. Матерям, женам, невестам было нелегко. Но они с гордостью провожали своих сыновей, мужей, женихов. Провожали с напутственными словами: «Не сдавайтесь, защищайте нас, не пускайте сюда проклятых фашистов!» Люди вышли на улицы и оживленно дискутировали о том, как будут развиваться события. В глазах женщин нередко блестели слезы, но и они были полны решимости сражаться, не капитулировать.

Я слышал, как одна женщина на кладненском вокзале говорила: «Понимаете, я всегда была против войны, но уж если оккупация, если стать перед фашистами на колени… Нет уж, тогда я готова, чтобы и мой единственный сын пошел защищать родину».


В обкоме КПЧ жизнь била ключом. Ежедневно сюда приходили не только рабочие, но и резервисты из воинских гарнизонов. Все нуждались в советах: что делать, как следует вести пропаганду среди военнослужащих. Ежедневно приходили в секретариат Юлиус Фучик и Олдржих Беран, которые вели пропагандистскую работу в Кладно, в том числе и в казармах.

Такие контакты были очень важны, они укрепляли связь партии с рабочими заводов, с крестьянами и солдатами, коммунисты получали точные сведения о настроении масс. Не все сообщения радовали. Солдаты жаловались, что нет достаточного количества боеприпасов, требовали организовать подвоз боевой техники и других необходимых материалов. Людей тревожило, что склады оружия и снаряжения закрыты. Они требовали устранить недостатки и прежде всего оказать давление на правительство, с тем чтобы ускорить доставку военных материалов на боевые позиции.

Компартия не оставляла эти голоса без внимания. К правительству, к государственным учреждениям она вновь и вновь предъявляла требования: полностью вооружить армию, не капитулировать, воевать.

Поступали тревожные сообщения от рабочих: на заводах и шахтах по приказу сверху мобилизация проводится не так, как это было необходимо, чувствуется непоследовательность, половинчатость, меры принимаются недостаточно решительные.

Как-то в конце сентября 1938 года в секретариате КПЧ собрались коммунисты кладненского гарнизона, польдовские металлисты, шахтеры из Роновки и других шахт. Говорили о положении в стране, о продолжающейся капитулянтской политике Франции и Англии. Слово за слово, и тут вдруг кто-то крикнул роковое слово: «Измена!» «Неужели нам хотят втереть очки мобилизацией?» «Сволочи, низкие твари!» — отвел кто-то душу, и тяжелый кулак с грохотом упал на стол. «Свернуть им шею, ничего другого они не заслуживают».

О том, каких масштабов достигло к тому времени недоверие правительству и правительственным партиям, свидетельствует такой случай. Однажды меня разыскал советник полиции в Кладно Женишек. В ходе разговора он между прочим заметил: «Я имел возможность следить за работой КПЧ и знаком с действиями правительства, противоречащими интересам народа. Теперь я пришел к выводу, что положение правительственных партий и правительства катастрофическое, поэтому я охотно помогу вам, пан секретарь».

Представителям социалистических партий — социал-демократам и национальным социалистам — оставалось только одно: выжидать, чем все кончится. «Лишь бы идти не с коммунистами!» — призывали они. «Пережили Австрию — переживем и Гитлера!» — говорили другие в свое оправдание. В этом заключалась трагедия народа: рабочие, крестьяне, служащие, прогрессивная интеллигенция искали и нашли совместный путь, но руководство социалистических партий даже в последний момент этого пути не отыскало.


Опасения, возраставшие день ото дня, подтвердились.

Правительство пренебрегло волей народа. Оно приняло позорное Мюнхенское соглашение. Капитулировало.

Как только мюнхенский диктат вступил в свою силу, немцы начали захватывать пограничные районы (кое-где еще до Мюнхенского соглашения).

Политбюро заседало непрерывно. Оно следило за развитием событий и принимало все меры к тому, чтобы помешать капитуляции, предотвратить катастрофу.

После получения сообщения о капитуляции руководство партии поставило на повестку дня один вопрос: как партия должна поступить дальше? Выдвинуть ли лозунг о захвате власти или избрать путь отступления и готовить народ к суровой, длительной и тяжелой борьбе?

Это было очень ответственное решение.

Каждому члену Политбюро предстояло высказаться по этому вопросу. В это время мне приходилось ежедневно ездить из Кладно в Прагу. На заседание я прибыл с запозданием. Товарищ Готвальд обратился ко мне: «Мы обсуждаем вопрос, призвать ли народ к захвату власти или избрать тактику отступления? Все члены Политбюро уже высказались. Каково твое мнение?»

После минутного размышления я ответил: «В данной обстановке, которая возникла теперь, после капитуляции, мы не можем призвать народ к захвату власти. Сейчас мы должны выбрать путь отступления». «Это значит, что Политбюро единодушно в своем мнении», — сказал товарищ Готвальд.


Возмущению народа по поводу принятого правительством решения не было предела. Однако призывать к захвату власти в то время, когда фашистская армия при молчаливом согласии западных союзников двигалась по нашей земле, когда войска стояли уже под Мельником, под Лоунами, под Раковник, под Плзнем, под Остравой и Брно, было бы равноценно поражению и подрыву сил народа, необходимых для дальнейшей борьбы.

История подтвердила, что это решение, несмотря на тяжелую борьбу, которую пришлось вынести на своих плечах партии и народу, было правильным.

Фашистские войска захватили значительную часть земель Чехии и Моравии. Империалисты западных союзников разоружили нас, отдали на растерзание Гитлеру. Притом лицемерно кричали и ныне еще кричат: почему, мол, мы не сопротивлялись?

После того, как всех облетело страшное известие об оккупации пограничных районов, рабочие и шахтеры вышли на улицы Кладно. Партия возглавила их и призвала к суровой и упорной борьбе против фашизма.

Рабочие организовали мощную антиправительственную демонстрацию, гневно обличая в вероломстве западных союзников. У казарм к ним присоединились солдаты.


Наступили тяжелые дни. Тысячи и тысячи чешских беженцев из захваченных районов прибывали в Лоуны, Раковник, Кладно и другие города. Правительственные органы и тут оказались бессильными, они не сумели организовать помощь этим людям, которых сами же ввергли в катастрофу. За дело взялись коммунисты. Они самым активным образом организовывали помощь беженцам из пограничных районов.

В Кладно собрался Комитет действия Народного фронта. Что делать? Как быть дальше? Секретарь социал-демократической партии Самек заявил: «То, что произошло, — абсолютный крах всей двадцатилетней политики социал-демократии». А Муна продолжал: «Что делать дальше, пусть скажут коммунисты. Мы не сумели вовремя найти дорогу к сотрудничеству с ними, в этом все несчастье, в этом причина катастрофы нашего народа». Национальные социалисты отмалчивались. Сколько энергии потратили политиканы национально-социалистической и социал-демократической партии на то, чтобы изолировать коммунистов! «Найдем ли мы хотя бы теперь в себе достаточно сил, чтобы сделать правильные выводы из своих ошибок? — спрашивали рядовые члены этих партий. — Найдем ли мы достаточно воли, чтобы объединить все силы для совместной борьбы за освобождение народа?»

Коммунисты не питали иллюзий по поводу этих речей. Уж очень хорошо знали мы руководителей этих партий.

От имени коммунистической партии в Комитете действия я заявил, что борьбу против немецких фашистов и за независимость народа необходимо вести в новых условиях: еще больше укреплять боевое единство, организовывать помощь беженцам из пограничных районов.

Партия готовилась уйти в подполье. Мы собрали в Крочехлаве последний большой актив коммунистов. На нем выступал товарищ Шверма.

Капитулянтское правительство объявило о роспуске партии. Но к этому партия была уже готова, полиция при обысках ничего не обнаружила. Сразу нашлись и нежданные помощники, которые симпатизировали патриотам-коммунистам. Полицейский советник Женишек пообещал нам: «До тех пор, пока это будет в нашей власти, своевременно предупрежу вас об опасности». И, как мне стало известно, он приказал перед приходом фашистов уничтожить весь архив о коммунистах.

Мы обеспечили бесперебойность работы райкома партии и его секретариата в условиях подполья, полностью снабдили его техническими средствами и финансами. Первым секретарем Кладненского подпольного райкома был назначен товарищ Томашко.

…Сейчас все это — в прошлом. Но с чего и где начинать сегодня? Здесь? Нет! Для налаживания связи с друзьями из Бескид понадобится слишком много времени. Для этого нет подходящих условий. Поедем в Прагу, попробуем там пустить корни.


ПЕРВЫЕ ШАГИ

Как только Тонда приехал из Катовиц, мы вместе с ним выехали в Прагу, Эда остался в Остраве.

Отъезжали в воскресенье ночным поездом. Состав был переполнен немецкими солдатами. Впервые ехали мы в поезде по оккупированной территории. С большим вниманием следили за всем, что происходило вокруг. Чехи относились к немецким солдатам сдержанно. Вели разговор только о будничных делах. Чувствовалось, что люди научились быть осторожными и недоверчивыми.

От Остравы до Праги семь часов езды — путь не близкий, если твои документы не в порядке и ты не знаешь, что творится на железной дороге. Нас интересовало все, а особенно, бывают ли проверки и кто их проводит.

Опыт научил меня бдительности и умению вовремя смазать пятки.

Путь казался бесконечным. Томительно тянулось время. Казалось, что кто-то внезапно ошеломит тебя вопросом, на который не сумеешь ответить. Напрягаешь все силы, чтобы у самой цели не попасть в ловушку. Мысленно спрашиваю себя: когда же будет эта Прага?

Около семи часов утра мы прибыли в Прагу. Первым делом постарались на вокзале побриться, чтобы не привлекать внимания.


Умытые и чисто выбритые, мы вышли на разведку в город. Первые шаги по пражской мостовой! И снова то же ощущение, что и в Остраве: очень многое здесь изменилось. Порой начинает казаться, что попал не в родной город, а в совершенно незнакомое место. Это ощущение очень трудно передать. Казалось, все вокруг надело иной наряд. В голове только одни мысли: что предпринять, чтобы первые шаги не оказались роковыми. Ведь четыре года мы не были на родине. Можно вызвать подозрение своей одеждой, поведением и бог знает чем еще. Достаточно не так перейти улицу — тебя остановит полицейский и спросит, почему нарушил правила, потребует документы, а наши документы были сделаны недостаточно хорошо. Мы получили и заполнили их за границей. Никто из нас точно не знал, какие деревни, села и города фашисты переименовали, как называются улицы по-чешски и по-немецки.

Я понимал, что нам нужно быть очень осторожными. А для этого требовалось за короткое время выяснить, что за эти годы в Праге изменилось, познакомиться с новым порядком, с новым режимом. В первую очередь надо отыскать товарищей, которые информировали бы нас об общей обстановке, о состоянии подпольного движения и помогли поскорее наладить связь с партией. И, само собой разумеется, оказали бы нам материальную помощь. У нас не было ни продовольственных карточек, ни марок, ни крон, ни жилья.

Посовещавшись, мы выбрали тот квартал, где я знал почти всех коммунистов. Условились, кого из них навестим, и отправились. Адреса я знал хорошо, поэтому всякая ошибка исключалась. Но по первому же адресу проживал незнакомый человек. Судя по фамилии на табличке парадной двери — немец. По второму, третьему, пятому, десятому адресам — то же. Иногда я подходил вплотную к дверям, желая убедиться, не ошибаюсь ли. Но каждый раз надпись на табличке свидетельствовала о новом жильце. Как правило, это были немцы. Улица за улицей, дом за домом — все то же. День уже клонился к вечеру, пора было подумать и о ночлеге. Я вспомнил о Глоубетине. Там, в рощице, голодные и усталые, легли спать. Весь день мы ничего не ели.

Утром, спустившись к Рокитце, умылись и снова отправились в город. Зашли в закусочную. Нужно было выяснить, как люди заказывают еду, и найти хоть какую-нибудь возможность поесть самим. Для того чтобы позавтракать, нужны были продовольственные карточки, а их у нас не было. Однако мы заметили, что отпускалось блюдо и без карточки — картофель с капустой. В другой закусочной мы заметили, что без карточки дают картошку с подливкой. Обошли несколько закусочных, чтобы лучше познакомиться с обстановкой. Наконец в Смихове на Палацковой улице мы взяли картофель с овощами. Это было подлинно протекторатное блюдо, лишенное жира и прочих специй. Но главное — хоть чем-нибудь горячим наполнить желудок.

Утолив немного голод, мы снова отправились на поиски. Снова проходили весь день — и опять безуспешно. Иногда мы спрашивали новых съемщиков о бывших жильцах. Как правило, нам отвечали либо прямо, либо намеками, что они или казнены, или брошены в концлагерь. Кровавая рука гестапо и здесь, как и в Остраве, творила свое черное дело. Мысленно мы вычеркивали одно имя за другим. Обстановка складывалась для нас крайне тяжелая. Обнадеживало лишь то, что гестапо не могло выследить и ликвидировать всех, что кого-нибудь мы еще отыщем. Эта мысль служила нам и утешением и вдохновением в наших неустанных поисках.

Но и второй день не принес нам успеха. Мучительно донимал голод. Войти в лавчонку и попросить немного еды мы не осмеливались. Такой шаг мог окончиться провалом. Не оставалось ничего иного, как опять голодными отправиться на ночлег. На этот раз я переночевал возле Хухле[6], Тонда — где-то в Модржанах.


Обстоятельства складывались для нас крайне неблагоприятно. Без регулярного питания, без крова, без денег мы не смогли бы долго продержаться. Под открытым небом не поспишь так же безмятежно, как дома под периной. А именно в отдыхе нуждался человек после стольких бессонных ночей. Едва только занимался рассвет, нам приходилось вставать, чтобы не вызвать подозрения. Но от рассвета до того времени, когда в городе начиналось движение и можно было бы незаметно слиться с толпой, проходили долгие часы.

Около девяти утра мы с Тондой опять встретились. На пароме переправились на браницкий пляж, где в эту пору с самого утра собиралось полно народу.

Мы уселись на берегу и стали прислушиваться к разговорам. Нам нужно было выяснить, какая сейчас обстановка, какое настроение у людей.

Но вскоре мы убедились, что с незнакомыми людьми или не разговаривали вообще или говорили о пустяках.

Почистили обувь, одежду, оделись и поехали в Прагу. Опять стал мучить голод. Третий день мы уже находились в Праге, а поели один только раз. Вновь ломали голову, к кому бы пойти. И тут я вспомнил о товарище Горне. До войны он жил в Нуслях, туда мы и направились. По списку жильцов, вывешенному в парадном, убедились, что проживает он здесь и сейчас.

Дома застали его жену — товарищ Горнову. Спросили ее о муже. Она не знала, как отвечать нам, и следует ли вообще с нами говорить. По всему было видно, что она нам не доверяла. После некоторых колебаний женщина рассказала, что муж ее арестован и добавила, что мы, вероятно, хорошо осведомлены, в каком концлагере он находится. Прошло какое-то время, прежде чем лед недоверия чуть-чуть тронулся. Мы заговорили с ней о знакомых товарищах, расспрашивали, кто чем занимается, кто из них арестован, кто казнен.

Из разговора с Горновой мы почерпнули много ценных сведений. Ведь это была наша первая беседа с активным членом партии, человеком, который много знал о партии и ее работе, о мужестве коммунистов в борьбе с гестапо.

Товарищ Горнова оказала неоценимую помощь тем, что дала адрес товарища Шнейдера, заверив, что он наверняка поможет нам.

Мы пробыли у Горновой недолго. Она предупредила нас, что находится под постоянным надзором и навещать ее — значит подвергать опасности и ее и себя. Она вышла за дверь посмотреть, нет ли чего-нибудь подозрительного в коридоре и на лестнице, и только после этого мы быстро удалились. «Таковы наши женщины, наши подруги, — подумал я. — Несмотря на то, что муж в концлагере, а на ее попечении остались двое детей, она не сдалась, она помогает, как может, в борьбе против фашизма».

Нам было о чем подумать. В голове мелькали имена товарищей, о которых мы говорили с Горновой.

Мы брели по пражским улицам. Поминутно наш взор натыкался на красные извещения с черным фашистским орлом — смертные приговоры, перечни казненных патриотов. Такие извещения позднее мы видели повсюду. Их вывешивали в каждом городе и деревне для устрашения населения. Люди читали их с глубокой скорбью, со слезами на глазах и вместе с тем с ненавистью к фашистским бандитам. Читали и при этом шептали: «Фашистские собаки, скоро вам придет конец!» Находились и смельчаки, которые на этих извещениях под именами казненных писали: «Мы отомстим за вас!»

Как согревали нас эти слова! Мы верили в наш народ, верили, что его не сломить. Будущее показало, что наш народ умеет бороться.

Читая подобные извещения, я невольно вспоминал памятники павшим в первую мировую войну. Сам по себе рождался вопрос: не приносит ли наш народ в этой борьбе больше жертв, чем в первую мировую войну? То, что происходило, нельзя было назвать иначе, как систематическим истреблением чешского народа. Тотальная мобилизация, угон на работу в Германию, на рытье окопов и строительство укреплений, где медленно духовно и физически умерщвляли людей, уничтожение целых деревень — разве это не регулярное, не систематическое истребление народа? Чешская буржуазия совершила предательство, прикрываясь фразами об избавлении соотечественников от напрасных жертв. А что оказалось в действительности?

Только теперь можно было в полной мере осознать всю подлость предательства чешской капитулянтской буржуазии, допустившей Мюнхен. Народ в 1938 году хотел защищаться, хотел воевать. Но вероломные союзники и их пособники в период, когда народ мог победить, не дали ему вступить в бой. Теперь он должен бороться в невыразимо тяжелых условиях. Теперь народ был подобен безоружному человеку, которого раздели донага, кинули на растерзание голодной волчьей стае, а защищаться от них он может только голыми руками. А жертвы? Кто знает, не превысят ли они те, к каким могла бы привести война в 1938 году?

Разве мог бы любящий свой народ человек изменить национальному долгу? Нет! Но буржуазия отстаивает свои интересы и прежде всего — классовые, которым она приносит в жертву все, даже свою родину. Туго набитый карман, собственность для нее дороже, чем судьба народа. Это и есть буржуазная мораль.

Все это я еще и еще раз прочувствовал, читая имена казненных чешских патриотов, «опасных» для германской империи людей. Именно эти списки и беседа с товарищем Горновой убедили меня, что чешский народ не сложил оружия даже в невыносимо тяжелых условиях и что поэтому-то мы непременно должны выполнить свое задание.

Мы бродили по пражским улицам. Время шло, близился полдень, мучительно хотелось есть. В конце концов в Смихове, где нам однажды удалось поесть, мы вновь взяли знакомый нам картофель с овощами. Утолив голод, двинулись дальше. Тонда отправился в Жижков, я — в Нусли. Встретиться условились около шести часов в Карлине, у костела. Там неподалеку жил товарищ Шнейдер.

В Нусельской низине на Яромировой улице я наткнулся на бакалейный магазин с вывеской «Ярослав Ульман». Ба! Да ведь это мой старый знакомый! Друг, с которым я когда-то работал в Комарове. Мы сокрушали вместе с ним старую Австрию, может и теперь он поможет нам? Не раздумывая долго — ситуация мне казалась благоприятной, — я вошел в магазин. Людей там оказалось немного, и, к счастью, был Ярка. Поскольку возле прилавка стояли покупатели, я назвался торговым представителем фирмы «Сана» и попросил его уделить мне время для делового разговора. Он пригласил меня в другую комнату. Там мы быстро поздоровались, и я без обиняков перешел к делу.

— Ярка, — сказал я, — ты помогал мне в тридцать втором и тридцать третьем году, когда наша партия была на полулегальном положении. Обращаюсь к тебе за помощью и теперь. Я знаю, ты не коммунист, но ты чех.

Мгновенье подумав, он ответил:

— Ну что ж, чем смогу, тем и помогу тебе.

Я был уверен, что Ульман не откажет мне, что пойдет навстречу, поэтому коротко объяснил, в каком положении оказался. Не имею ничего: ни жилья, ни денег, ни еды, к тому же я не один.

Ярослав дал мне на четырнадцать дней продовольственные карточки. Кроме того, он снабдил меня еще какими-то консервами, колбасой, короче говоря — отоварил.

— Послушай, Ярка, спасибо тебе, но это не все, — вновь обратился я к нему. — Мне еще нужно какое-то количество крон. Их у меня также нет.

Ярослав не был скуп, он дал мне и денег, пообещав помогать и далее. Он обещал также попытаться отыскать для нас квартиру, но прибавил, что для него это отнюдь не легкая проблема.

По-настоящему человек может оценить ту большую помощь, которую оказал нам Ульман, только тогда, когда окажется в таком же положении, в каком оказался я…

Обговорив все, мы расстались. На прощанье Ярка сказал мне:

— Если что-нибудь понадобится — приходи, помогу. Но приходи сам. С другими не буду даже разговаривать.

Я понимал его осторожность. Поблагодарив, я пожал ему руку.


С Тондой мы встретились на условленном месте. Я показал ему свое «приобретение» и заверил, что на какое-то время деньгами и едой мы обеспечены. Затем мы двинулись отыскивать товарища Шнейдера. Квартиру его мы нашли, но хозяина дома не застали. Пришлось опять эту ночь коротать под открытым небом. Перед тем как отправиться на ночлег, мы пошли ужинать. Теперь у нас были карточки и деньги, и мы впервые поели досыта.

На следующий день мы не очень спешили. Проведя утро на браницком пляже, отдохнули, и в полдень поехали в город. Нам повезло: товарищ Шнейдер оказался дома, он встретил нас очень хорошо. Мы сообщили ему, что по этому адресу направила нас товарищ Горнова. Так или иначе он знал нас обоих, а мы знали его. Изложили суть нашего задания: наладить связь с товарищами, работающими в подполье, и спросили, не знает ли он что-нибудь о деятельности партии и не связан ли с какой-нибудь группой. Оказалось, после ареста товарища Зики он утратил связь и ничего не знал о конкретной деятельности партии. С подтверждением сообщения о смерти Зики окончательно рухнула моя надежда на то, что Зика поможет нам выполнить задание Заграничного бюро ЦК КПЧ.

Товарищ Шнейдер охотно согласился сотрудничать с нами. Я рассказал ему, что уже несколько дней мы ночуем под открытым небом, и попросил его подыскать нам какое-либо жилище.

Он предложил одному переночевать у него, пока другому он что-нибудь подыщет. Мы были ему очень благодарны.


Два дня я жил у товарища Шнейдера. Тонду устроили на одной из квартир в Жижкове. Шнейдер оказался хорошим организатором и помощником. Это был старый член КПЧ, весьма ей преданный, по национальности — немец. Концлагеря он избежал только потому, что в период фашистского вторжения тяжело болел и лежал в больнице. Хотя он хорошо понимал, какие трудности и опасности подстерегают его, он ни минуты не колеблясь, решил оказать нам помощь в выполнении партийного задания.

В ту пору жены его не было дома. Она уехала на гастроли с Немецким театром, и мы со Шнейдером жили вдвоем. В первый же день он рассказал мне, как фашисты используют граждан немецкой национальности против чехов. Все немцы, проживающие в Праге, мобилизованы, рассказывал он, и каждое воскресенье в Кобылисах проходят обучение по ведению уличных боев на тот случай, если народ восстанет. Шнейдеру и самому приходится туда ходить. Прага разделена на блоки, и каждый блок имеет своего начальника — блокляйтера. Блокляйтер осуществляет строжайший надзор за каждым жителем вверенной ему улицы, он располагает целой сетью агентов. Дома, имеющие стратегическое значение, именуются боевыми гнездами, а немцы, проживающие в них, вооружены автоматами, гранатами и пулеметами.

— Этим немцам, — подчеркнул товарищ Шнейдер, — вменяется в обязанность следить за каждым шагом чешских граждан. Во время уличных боев эти гнезда можно использовать как опорные точки.

Товарищ Шнейдер рассказал нам, что гестапо ведет очень точный учет граждан. И если кое-кто из коммунистов еще на свободе, то он находится под особым надзором. Фашистский управленческий аппарат и гаховцы предоставляют в распоряжение гестапо все, чем располагают. Нигде, ни в одной стране, даже в Германии, нет такого гестаповского надзора за гражданами, как у нас. Гестаповцы хвастливо заявляют, что могут в любое время и где угодно подавить наше движение Сопротивления[7].

Когда Шнейдер рассказывал об организации гражданских фашистов, я подумал о том, как бы и нам организовать в городе боевые группы, подобные тем, что я видел в Варшаве. Иначе в случае вооруженного народного восстания нам придется тяжело.

Я задавал новые и новые вопросы. Меня интересовало многое: развитие политических событий с того времени, как я покинул родину, и целый ряд подробностей современной жизни. Я хотел знать, чем живут наши люди, в чем видят основные политические проблемы, как смотрят на будущее. Но больше всего, конечно, меня интересовала конкретная обстановка.

Товарищ Шнейдер, говоря о конкретной обстановке, подчеркнул следующее: благодаря боевой деятельности партии в народе крепнет убеждение, что рабочий класс и партия стоят в первом ряду борцов за народные интересы. Партия может рассчитывать на активную поддержку и тех слоев, которые в период между двумя войнами относились к ней весьма сдержанно, хотя люди до сих пор запуганы жестокими репрессиями, последовавшими после покушения на Гейдриха. Победа Красной Армии под Сталинградом окрылила их, но создается впечатление, что даже подлинные патриоты не сумели полностью оценить ее роль. Именно партии и предстоит разъяснить значение победы под Сталинградом. Это-то и будет лучшим оружием против подавленного настроения, от которого люди до сих пор не избавились.


ЕЩЕ РАЗ ВОЗВРАЩАЮСЬ К ПРОШЛОМУ

На следующий день, оставшись дома один, я мысленно вернулся к вчерашнему разговору. Итак, партия существует. Она невидима, но ее деятельность ощутима. Решение, принятое осенью 1938 года, дает свои результаты. Наша партия тогда не капитулировала, выстояла. Она перешла в подполье, чтобы оттуда руководить борьбой народов против фашизма, против оккупации, за восстановление независимости. За это время она перегруппировала свои силы на разных участках, чтобы активнее и оперативнее вести народ на борьбу с гитлеровскими бандами, фашизмом, за свободу.

Провели перегруппировку своих сил и буржуазные партии — аграрная, народная, национальное объединение, национально-социалистическая. Но как? Их так называемая «перегруппировка» сопровождалась воспеванием немецкого национал-социализма и Гитлера. Клофач[8] провозгласил национал-социализм программой своей партии, заявив, что Гитлеру удалось реализовать, то, за что боролся он, Клофач, и что для нашего народа — счастье находиться под опекой Гитлера. Подхалимская покорность и стремление угодить Гитлеру, понравиться немецким нацистам — вот главное для этих политических банкротов.

Реакционная фашистская партия Национальная солидарность стала группировкой всех политических банкротов, подхалимов, корыстолюбцев, изменников. Позднее эту партию возглавил Гаха, уже в своем естестве — человек-подхалим, готовый в любое время лизать пятки своему шефу. Делал он это в Австро-Венгрии, в период правления Франца Иосифа, точно так же вел себя и в период оккупации.

Социал-демократы распустили свою партию. В декабре 1938 года создали так называемую «Национальную партию труда» во главе с Гамплом и поклялись в верности и сотрудничестве Гахе и правительству. Однако некоторые честные члены этих партий не могли примириться с политикой своих руководителей, осуждали их и быстро от них отмежевывались.

Рабочие, члены социал-демократической партии, вступали в контакт с коммунистами, а большинство из них — в основном молодежь — непосредственно сотрудничали с нами. Даже многие члены национально-социалистической партии не вступили в партию Национальная солидарность. Они или стали членами Национальной партии труда, или пытались наладить связь с коммунистами для совместной борьбы против оккупантов. Так после тяжелых испытаний и дорого оплаченного опыта крепло единство трудового народа, единство рабочих, крестьян, интеллигенции и средних слоев общества. Были заложены основы национального фронта, столь необходимого для будущих тяжелых боев, которые спустя шесть лет нашим трудящимся и всему народу пришлось вести.

Фашисты полагали, что пришло их время. Сразу же после избрания Гахи президентом было создано реакционное правительство крупного капитала, возглавляемое Рудольфом Бераном. Это правительство культивировало политику унизительного подчинения фашистской Германии. Буржуазия надеялась, что тем самым она угодит Гитлеру, а он за это оставит ей экономическую и политическую власть и возможность эксплуатировать народ. Но чешские фашисты не нашли в народе опоры для осуществления своих планов. Народ их отвергал и ненавидел. А фашистская Германия проводила свою политику, ставя целью полное порабощение Чехословакии.

Наша партия, вынашивавшая с самого начала ясную боевую программу, разъясняла людям, что борьба с последствиями мюнхенского предательства не закончена, что еще предстоят суровые бои в других, более трудных условиях, а для этого необходимо объединить все прогрессивные силы народа против фашизма, против оккупации. Насколько партия была права, теперь я, спустя четыре года, убеждался каждодневно.

После перегруппировки сил партии для работы в стране было создано подпольное ЦК КПЧ, в которое вошли товарищи Уркс, Клима, братья Сынеки, Зика.

Партия делала все необходимое для того, чтобы как можно больше товарищей могло работать в легальных организациях, главным образом в профсоюзах, и чтобы можно было использовать их в широкой массовой политической работе.

Одновременно создавалась подпольная партийная сеть. Это было нелегко. Для того чтобы партия могла жить и работать, ей необходимо было иметь свою собственную почту, информбюро, типографию, иметь свои конспиративные квартиры, склады и тому подобное. Все это должно было оставаться скрытым от глаз полиции и посторонних людей.

Подпольщики располагали легальными журналами: «Вчела», кладненский «Глас лиду», который распространяли и в Праге, «Национальный труд» и другими, помещали статьи, разъясняющие линию партии в борьбе против фашизма.

Центральный Комитет партии назначил меня инструктором по Моравии, я вел работу в Брнонском, Остравском, Оломоуцком и Годонинском районах. Во всех этих районах мне поручили создать подпольные организации партии и подготовить их к дальнейшей нелегальной деятельности. Учитывая перспективу предстоящей тяжелой борьбы, все это должно было быть организовано на прочной основе. Следовало укрепить основные организации, наладить связь с отдельными областями, округами и районами, стремиться к тому, чтобы каждый район был подготовлен к самостоятельным действиям, имел бы свою технику и связь. В каждом районе предполагалось основать типографию. В нашу задачу входило приспособить типографию в Брно для нужд ЦК КПЧ.

Наши партийные организации быстро налаживали связь с массовыми организациями, такими, как «Сокол», профсоюзами, кооперативами и другими. Члены этих организаций, равно как и многие граждане, знали, что партия в решающий момент всегда занимала правильную позицию. Часто случалось, что многие обращались к нашим партийным работникам. Они спрашивали, как им следует работать, как поступать дальше. Представители массовых организаций просили коммунистов помочь им при составлении листовок, советовались, кому можно доверить работу в своих организациях, и создали условия для того, чтобы целый ряд наших коммунистов мог работать в различных учреждениях, даже в таких, где прежде партия не имела прямого влияния. Все это свидетельствовало о том, что доверие людей к партии росло.

Итак, предпосылки для нашей работы существовали.

Но как конкретно выглядят деятельность и организационная структура партии? Как найти связь с партией, ее руководством?


ПОИСКИ

У товарища Шнейдера в общей сложности я прожил несколько месяцев. Когда из гастрольной поездки вернулась его жена, забот у нас поубавилось, так как домашнее хозяйство попало в женские руки. Со Шнейдеровой я тоже был знаком еще до войны.

Новые впечатления и события так и сыпались на меня. Самым важным для нас сейчас было прочно обосноваться, отыскать настоящую базу. Мы обрели под ногами твердую почву и могли приступить к работе.

Эда до сих пор находится в Остраве, но о Кареле мы не имели никаких сведений. Это тревожило и беспокоило нас. Еще в Польше мы предположили, что может возникнуть ситуация, при которой нам придется работать каждому на свой риск, каждому на своем участке, а потому решили время от времени встречаться в определенном месте. Однако Карел там не появлялся.

Не прибывали и связные. Но обстановка вынуждала нас работать быстрее и налаживать контакты с людьми. Необходимо было найти новых сотрудников, расширить круг нашей деятельности, иначе нам трудно было приступить к делу.

Сведений о Центральном Комитете партии мы не имели, поэтому решили работать самостоятельно: налаживать связь с существующими организациями, обновлять и создавать новые. Если их работой руководит Центральный Комитет, значит, мы обнаружим его. Решили опираться на тех, кто работает, имеет возможность свободно передвигаться.

Чтобы заложить прочные основы, нам необходимо было использовать весь опыт и знания подпольной работы нашей партии и других братских партий в довоенные годы. Для нас, попавших в кошмарную среду оккупационного режима из социалистической страны, — все это было весьма затруднительно.

Мы постоянно должны были помнить, что теперь нам противостоит беспощадный враг — фашизм — со всем его аппаратом, включая гестапо. Враг, пользующийся в борьбе зверскими методами, прилагающий все усилия к тому, чтобы уничтожить партию.

Для успешной работы необходим пропагандистский материал. Его нужно где-то разработать, нужно апробировать. Нужно, чтобы этот материал не был случаен, а основывался на определенной методике. А для этого нам нужны помещения для технической работы со всем необходимым оборудованием, квартиры для размещения тех товарищей, которые прибудут на какое-то время с определенным заданием; нужно обеспечить возможность слушать московское и лондонское радио и застенографировать эти передачи, чтобы иметь под рукой подлинные сообщения. В нашу задачу входило создание радиостанции и связь с Москвой.

Поскольку до сих пор мы ничего не знали о существовании Центрального Комитета и издании «Руде право», то нам предстояло обеспечить выпуск этой газеты, а для этого нужно было раздобыть техническое оборудование для типографии, организовать точки распространения печатной продукции и т. п.

Наряду со всеми этими задачами стояла задача организации бесперебойного снабжения подпольных работников продуктами питания, одеждой, бельем и всеми прочими необходимыми предметами.

Мне так представлялось, что Тонда возьмется за технику, я — за обновление и создание партийных организаций, Эда — за оборудование радиостанции и налаживание связи, Карел — за формирование боевых групп.


Обретенная нами крыша над головой давала возможность действовать. В первую очередь требовались новые документы, паспорта, трудовые книжки, удостоверения личности, свидетельствующие о работе на заводах, в учреждениях и т. д. Без помощи людей из полицейских и районных политических управлений, трудовых ведомств, страховых обществ мы бы их не раздобыли. Имелся, конечно, и другой путь обзавестись нужными документами — изготовить их самим. Но для этого требовалось многое, например фотоаппараты, всевозможные химикалии, которые очень трудно было приобрести, а главное — чистые бланки. Все это поручалось Тонде, все зависело от него.

С помощью товарища Шнейдера Тонда встретился с Резничковой, чрезвычайно самоотверженным и скромным членом партии. Она помогла ему достать бумагу, краски и прочее.

Теперь главное заключалось в следующем: найти сотрудников, подобрать верных людей. Из конспиративных соображений я не хотел обращаться к старым функционерам партии. Соблюдать правила конспирации при создании движения было совершенно необходимо. Но к кому обратиться? И я решил: положусь на случай. Ходил к заводам, ездил трамваем в часы пик. Прошло несколько дней, и я встретился с несколькими знакомыми. Разговорился с ними. Расспрашивал о тех или иных товарищах, кто из них жив, кто чем занимается. А затем мимоходом осведомлялся о партии и ее деятельности. Но удовлетворяющего меня ответа я так и не получил. Люди были осторожны, некоторые говорили откровенно: «Где уж там теперь что-то делать! Головой рискуешь, а тут семья!» И сами задавали вопрос: «Ну, а ты чем занимаешься?» Я отвечал: «Работаю на н-ском заводе, теперь приехал навестить сестру».

Я знал, что наладить связь с людьми, работавшими в подполье, — задача чрезвычайно трудная. Здесь нельзя быть нетерпеливым и опрометчивым.

В конце концов выдержка и терпение дали свои плоды. Во время одного из очередных обходов Праги неподалеку от управления «Братства» на нынешнем Революционном проспекте я повстречал товарища Кулду из Высочан. Он шел с двумя незнакомыми мне людьми. Проходя мимо него, я умышленно слегка толкнул его и извинился. Он посмотрел на меня, я — на него и мы разошлись. Пройдя несколько шагов, я остановился и стал ждать. Вскоре товарищ Кулда простился со своими приятелями и возвратился ко мне.

— Что ты тут делаешь? Где обитаешь? — спросил он меня.

— Живу здесь у сестры, — ответил я.

Он оглядел меня.

— Я думал, что ты в Советском Союзе. Тебе известно, что твой брат арестован? Прошел слух, что он укрывал тебя.

Эта новость потрясла меня.

В завязавшейся беседе на мой вопрос, где он работает, Кулда ответил, что служит в «Братстве», куда теперь, мол, перешло большинство «вчелаков», однако руководящие посты занимают бывшие социал-демократы.

Потом Кулда спросил меня напрямик:

— Ведь ты все-таки был за границей?

— Ладно, буду с тобой откровенен: я приехал из Москвы. Мне поручено установить связь с партией или восстановить ее деятельность. Тебе известно что-нибудь о ней, о Центральном Комитете?

— Известно, но немного. Отдельные организации работают, но самостоятельно, это я знаю.

— А что с товарищем Мейкснером?

— Перешел с «Вчелой» в «Братство». Какую-то связь имеет, что-то делает. Никто из нас, из старых «вчелаков», об этом с ним не разговаривает. Ты же знаешь, всем верить нельзя. Теперь в «Братстве» разные люди, и при малейшей оплошности может возникнуть подозрение. Мы с ним не встречаемся, поэтому он и цел. Тебе ведь известно, что гестапо охотится за коммунистами.

— Не можешь ли ты мне организовать с ним встречу?

— Могу, но не рекомендую. Это было бы небезопасно и для тебя, и для него. Попытаюсь организовать тебе другую встречу, безопасную. Встретимся через два дня.

В назначенный день — это было в конце мая — я пришел на свидание минута в минуту. Еще не было произнесено ни слова, но я уже знал, что все складывается хорошо. Мой старый товарищ Кулда сообщил мне, что можно встретиться с товарищем Плишеком, кладовщиком «Братства» в Жижкове, и с товарищем Пайскром из Кладно. Кроме того, он дал мне адреса нескольких других кладовщиков «Братства», которые будут снабжать нас продовольственными карточками. На душе у меня просветлело.

Изложив все это, Кулда добавил, что нашел для меня резервную квартиру у товарища Ружичковой в Жижкове.

Я не выразил Кулде своей радости. Мы только пристально посмотрели друг на друга.

— А что ты делал после ухода из Кладно? — вернулся Кулда к прерванному разговору.

Я коротко изложил ему свою историю, основное Кулда знал.

— Был назначен инструктором по Моравии, но, как ты знаешь, события во «второй республике» развивались быстрым темпом. Берлин плел интриги с кликой Тисо, усиливал давление на чехословацкое правительство, которое ни о каком сопротивлении не помышляло, уступало и всячески хотело продемонстрировать антикоммунистический характер своих действий. 20 октября 1938 года правительство запретило деятельность коммунистической партии, 27 декабря — распустило ее. В начале 1939 года начались уже первые аресты.

В феврале 1939 года был арестован Отто Сынек, в Брно арестовали Богуслава Лаштовичку и целый ряд других товарищей.

В феврале Центральный Комитет партии собрался в Праге нелегально для обсуждения чрезвычайно серьезной ситуации. Поскольку гитлеровцы проводили политику отторжения Словакии и им удалось привлечь для достижения этой цели партию Глинки[9] во главе с Тисо, Центральный Комитет вынес решение: обсудить со словацкими товарищами, какие следует принять меры, подготовить к печати воззвание к словацкому народу.

После доклада товарища Зики об организационном состоянии партии было решено в спешном порядке закончить ее перестройку.

Одновременно были приняты меры к изданию в подполье «Руде право». Общественность должна видеть, что мы тут работаем и наш голос продолжает звучать.

8 марта снова состоялось заседание Центрального Комитета. Вновь обсуждался вопрос об опасности отторжения Словакии и вероятности оккупации земель Чехии и Моравии. Была заслушана и информация, поступившая от Юлиуса Фучика, о колебаниях в правительстве. Поначалу правительство приняло решение силой помешать отторжению Словакии, для чего послало туда кое-какие воинские части, но под давлением Берлина пошло на попятную. Фучик встречался с некоторыми пока еще легально проживавшими товарищами и представителями правительственных кругов. От них он и получал эти сообщения.

Мне поручили отыскать товарища Бацилека, который в ту пору возглавлял нелегальное руководство словацкой компартии и жил в Брно, и сообщить ему, что листовки для Словакии готовы и что их можно получить на условленном месте. Мне поручалось также обратить его внимание на позицию, занятую правительством по словацкому вопросу, и передать, что Центральный Комитет поручает ему держать самую тесную повседневную связь с Братиславой, чтобы в случае необходимости можно было организовать выступление народа против отторжения Словакии.

Задачу свою я выполнил и одновременно информировал товарища Бацилека, что угроза оккупации Чехии и Моравии возрастает, и хотя пока неизвестно, в каком масштабе (по слухам, речь идет о Брно и Остраве), но, возможно, будет оккупирована вся страна.

Как же выглядела конкретно в эти критические минуты политическая обстановка в Брно? Влияние партии заметно возрастало. Это подтверждает такой пример. В начале марта к нам обратились представители брненской группы «Сокол» с просьбой написать для них листовку ко дню рождения Т. Масарика. Притом они хотели, чтобы в листовке отразился весь новый опыт народа. По их мнению, такую листовку могли написать только коммунисты.

В Брно, так же как и в Остраве, генлейновцы[10]организовали провокационные выступления. Демонстранты требовали присоединения Брно и Остравы к Германии. На их транспарантах было написано, что это немецкие города. Они пытались представить, будто оккупация Чехии и Моравии происходит по желанию населения, которое ищет защиты у германской империи.

12 марта вновь по улицам Брно проходили колонны генлейновцев. Чешские граждане поначалу игнорировали демонстрантов, но во второй половине дня вышли на улицы с протестом против провокаций, заняли эти улицы и разогнали генлейновцев.

Согласно директивам партии, мы принимали меры и в Оломоуце, и в Годонине, и в Остраве на случай оккупации чешской территории. Обсудили создавшееся положение и пришли к решению: если немцы начнут оккупацию, немедленно отправиться на заводы и организовать забастовки протеста и демонстрацию. Мы не знали тогда, что на осуществление всех наших замыслов у нас оставалось совсем мало времени.

14 марта в полдень я выехал в Прагу. Переночевав дома в Глоубетине, я 15 марта отправился на явочную квартиру договориться о встрече с товарищами из Центрального Комитета партии.

Был пасмурный, дождливый, холодный день.

Приехав на Балабенку, я увидел, что проезд закрыт, и с ужасом наблюдал, как от Высочан двигались моторизованные немецкие части. Население встречало гитлеровцев холодно, с ненавистью. Народ вновь пережил внутреннее потрясение. Теперь он окончательно понял, что все это — последствие мюнхенского предательства. За это короткое время он еще больше ожесточился. Крепла решимость оказать сопротивление.

Поскольку многие пражские улицы были перекрыты, мне все утро не удавалось связаться с товарищами из Центрального Комитета. Встретился я с ними только во второй половине дня. Мы приступили к обсуждению обстановки, возникшей с оккупацией Чехии и Моравии и отторжением Словакии. На совещании присутствовали товарищи Уркс, Виктор Сынек, Зика, Клима и я. Как же была оценена обстановка? Несмотря на все приложенные усилия, партия не была еще готова выступить против начавшейся оккупации Чехии и Моравии и против отторжения Словакии. Было решено обратиться ко всему народу с воззванием.

Во время заседания мы получили сообщение, что уже начались массовые аресты коммунистов. Полиция тотчас же передала гестапо полицейский архив и активно участвует в этих арестах. В этот день было арестовано несколько тысяч партийных деятелей. Так хотели гитлеровцы оставить наш народ без его верных сынов — основы Сопротивления.

Одновременно гестаповцы захватили казармы, склады оружия. Оружием, предназначенным для обороны республики, воспользовался заклятый враг — немецкий фашизм.

Первые же повальные аресты коммунистов вынуждали партию срочно принять контрмеры. Нам необходимо было сохранить свои кадры, организовать переход через границы товарищам Запотоцкому, Доланскому, Клименту, Копрживе и другим.

Аресты послужили партии сигналом уйти еще глубже в подполье. Связь с коммунистами, пока еще проживающими легально, нарушилась. В силу этого партия провела перегруппировку руководящих деятелей, сменила всех инструкторов, связных и областных секретарей.

По окончании заседания 15 марта я тотчас же вернулся в Моравию и провел такую же организационную работу в моравских областях.

Вместе с тем мы помогли перейти границу на остравщине нашим товарищам и гражданам. Во время одного из таких переходов предстояло покинуть Чехословакию товарищам Запотоцкому, Клименту, Доланскому и Копрживе, однако на границе они были схвачены. Вместе с ними был арестован секретарь остравского обкома товарищ Кливар.

В связи с этим сообщением я был вызван в Прагу, и Центральный Комитет принял решение отправить меня с товарищем Виктором Сынеком в Москву с тем, чтобы информировать Заграничное бюро ЦК КПЧ о положении в стране. На мое место в Брно был послан товарищ Карол Шмидке.

Во второй половине апреля 1939 года мы с товарищем Сынеком покинули Чехословакию. Я выехал в Остраву, где товарищу Тюрбергеру поручалось обеспечить нам переход через границу. Переходили мы ее под Шеновом. Вел нас товарищ Ольдржих Бейчек, живший в Сухе, а работавший в Остраве. Поскольку тогда еще Суха и весь Тешинский район остравщины принадлежали Польше, у него был пропуск через границу.

Не доходя до границы метров пятьдесят, Бейчек остановил нас и сказал: «Я пойду вперед. Если будет тихо, значит путь свободен и можете следовать за мной. Я подожду вас. Если же на пути кто-то окажется, вступлю в разговор; тогда вы спрячьтесь и ждите, пока все не утихнет. В последнем случае я не смогу ждать вас на границе. Встретимся на окраине».

С этими словами он двинулся по шоссе к границе.

Я хорошо знал этот край еще с той поры, когда работал в Остраве секретарем. Тогда не составляло никакого труда попасть в Суху: прошел по этой дороге — и там.

Мы залегли на поляне неподалеку от дорожной канавы за кустарником. Было тихо и темно. Слышим, товарищ Бейчек заговорил. Значит, его задержали. Виктор Сынек, обладавший тонким слухом и знавший немецкий язык, услышал, как немцы спросили Бейчека, с кем он шел. Тот ответил, что идет один. «С кем разговаривал?» — «Ни с кем». Немцы не поверили: «Не лги, говори, с кем разговаривал?» Наш товарищ повторил, что идет один и ни с кем не разговаривал. Часовые осветили полянку карманными фонариками, но ничего не обнаружили: мы хорошо замаскировались, а фонарики светили недалеко.

Побранив еще какое-то время Бейчека, часовые отпустили его, но сами остались там же. Через минуту к ним подъехала автомашина, остановилась, направила рефлекторы на поляну и осветила ее. Однако и рефлекторы не нащупали нас, мы спрятались надежно. Вскоре машина уехала, а спустя какое-то время сменились и часовые. Они что-то отрапортовали друг другу и направились вдоль границы.

Мы быстро подползли к дороге, пересекли ее и метров двести бежали по поляне, пока не оказались на польской земле. Затем перешли вброд речку Луцину и вышли к Сухе — промокшие и продрогшие.

На окраине нас встретили товарищи и отвели на квартиру, где мы переоделись. Ночью полька выстирала наше белье и высушила верхнюю одежду. Однако, чтобы двинуться дальше и все подготовить, нам пришлось прожить там еще три дня. Затем нас поселили у другого товарища, который жил на втором этаже двухэтажного домика: внизу помещалось полицейское управление и комиссариат, а наверху жили мы.

В воскресенье мы выехали в Варшаву. Товарищи хорошо организовали наш отъезд. На вокзал меня отвела десятилетняя девочка. «Дяденька, сюда, дяденька, туда», — без конца говорила она. Польская полиция не очень обращала внимание на подобные сцены, так как в ту пору еще сравнительно много людей ходило сюда из Остравы к знакомым, чешский язык тут не вызывал никакого подозрения. И товарища Сынека на вокзал проводила девочка. Ожидавший нас товарищ купил нам билеты до Тешина и поехал с нами. В Тешине мы вышли, и он купил нам билеты до Кракова. Все это делалось для того, чтобы маршрут наш оставался втайне. В Кракове мы задержались, проинформировали товарищей о положении на родине, предупредив их, что еще много наших людей проследует этим маршрутом в эмиграцию. Через них они и будут получать информацию о развитии событий в Чехословакии.

Нам выдали удостоверения комитета, и на следующий день мы выехали в Варшаву и зашли в советское посольство.

Товарищи из советского посольства были уведомлены о нашем прибытии, кроме того, мы имели надежные рекомендации. В тот же день мы выехали в Советский Союз.

В поезде на польской границе проверяли документы. У Виктора Сынека пограничники обнаружили какие-то неполадки. Они долго советовались, задержать его или нет, но в конце концов решили отпустить с условием, что он не вернется в Польшу. Виктор заверил их, что никогда сюда не вернется. Тогда еще эти пограничники не знали, что очень скоро и Польшу постигнет та же участь, что и Чехословакию, что и они подвергнутся нападению фашистских бандитов, которые оккупируют их родину.

На вокзале в Негорелом нас ожидали советские товарищи из МОПР, они заботились о нас до самого отъезда в Москву.

В Москве нас тотчас же принял товарищ Кроснарж, работавший в то время в МОПР. Нас отправили в один из подмосковных санаториев. Там уже находились ряд наших товарищей и крепкая группа немецких коммунистов из Чехословакии. День ото дня прибывали все новые и новые люди.

Советские товарищи проявляли о нас неустанную заботу. Прежде всего нас всех послали на отдых и лечение и только потом устроили на работу. Многие наши люди пошли работать на заводы.

Товарищи из ЦК КПЧ предложили нам с Сынеком сделать сообщение об обстановке на родине. Сначала с нами побеседовал товарищ Грушка — представитель нашей секции в Коминтерне, затем товарищи Готвальд, Копецкий и другие.

В течение трех недель мы делали сообщения на заседаниях Исполнительного Комитета Коминтерна. Подробный отчет о событиях было поручено составить товарищу Сынеку. На заседаниях Исполнительного Комитета мне довелось встречаться с руководящими деятелями коммунистических партий. Председательствовал на них товарищ Димитров, которого я тогда увидел впервые; встречался я и с товарищем Мануильским и рядом других политических деятелей.

Я подготовил подробный доклад о деятельности нашей партии. Товарищи Димитров и Мануильский, проанализировав его, пришли к выводу, что 15 марта 1939 года — следствие Мюнхена, что партия приняла все необходимые меры. Отмечались и недостатки в работе партии. В частности, указывалось, что после перехода в подполье она не подготовилась к быстрому развитию событий, оказалась застигнутой врасплох, а позже не имела достаточно ни времени, ни сил для оказания действенного сопротивления.

На основании этой оценки Заграничное бюро ЦК КПЧ в Москве приняло решение разработать инструкции для дальнейшей работы нашего Центрального Комитета на родине.

Товарищу Сынеку поручалось вернуться в Чехословакию. Он выполнил это задание и продолжительное время работал на родине в подполье[11]. По решению ЦК КПЧ я остался в Москве и был направлен на работу в нашу секцию Коминтерна в распоряжение товарища Копецкого.

Прервал я свой рассказ такими словами:

— Ну, а теперь я тут, и задачу мою ты, Кулда, знаешь.


Товарищ Кулда проделал большую работу по возобновлению деятельности партии. Он доказал делом, что идет по стопам своего отца, павшего в декабре 1920 года в кровавой битве рабочего класса с властью капитала. В годы первой республики вся семья Кулды сражалась в рядах партии против чешской буржуазии за права народа. В период оккупации она считала своим долгом бороться против гитлеровского фашизма. Такими людьми, несмотря на все преследования, пополнялась наша партия и в самые тяжкие годы. Это были настоящие герои.


СЛЕДЫ ВЕДУТ В БЕРОУН

Мы нашли прочную точку опоры.

Однако на меня свалилась новая забота: из Остравы приехал Эда и нужно было обеспечить его жильем. Несколько дней он оставался у Шнейдера, а я ушел в Жижков на новую квартиру. Вскоре мы нашли ему жилье.

О Кареле до сих пор ничего не было известно. Что с ним, где он? Когда мы расставались в Польше, я советовал ему ехать в Пардубицы. Карел согласился с моими доводами, но я чувствовал, что он так и не решил, ехать ли ему в Кладно или в Пардубицы.

Я упорно разыскивал товарища Плишека. Этот кладовщик, проработавший много лет во «Вчеле», в период руководства Зики был инструктором Челаковицкого района. Даже в пору ожесточенных преследований гестапо он не утратил своих связей с членами партии в районе. Они строго соблюдали правила конспирации, и волна арестов их не коснулась. Плишек поддерживал связь с товарищем Нелибой, работавшим в Горжовицком и Пржибрамском районах.

Увидя в магазине Плишека, я договорился с ним о новой встрече, на которую он обещал привести товарища Достала, работавшего у «Вольмана» в Челаковицах, и товарища Флейшнера — рабочего вршовицкой «Эты»[12].

В воскресенье утром мы встретились — Плишек, Достал, Флейшнер и я — в крчском лесу. Сюда люди приходили подышать свежим воздухом, поэтому наше появление здесь в воскресное утро не вызывало подозрения. Мы могли посидеть и поговорить. Это свидание явилось для меня важным событием, так как могло заложить основу нашей организации. Я многое передумал: как встретят меня товарищи, будут ли доверять мне. Товарища Плишека я знал еще издавна, но с Досталом и Флейшнером встречался впервые. Меня буквально забросали вопросами, в основном о международном, положении: «Когда будет конец войне, почему до сих пор не открыт второй фронт? Не скрывается ли за постоянным оттягиванием открытия второго фронта какая-то хитрость союзников? Люди не очень верят западным союзникам. Да и фашисты всюду распускают слухи, что, мол, американцы и англичане сговариваются с ними против Советов».

Вопросы так и сыпались: «Действительно ли Советский Союз так силен, что сможет разбить Гитлера и повести наступление на Берлин, или же он остановится на границах Румынии, Карпат и Польши? Когда Советский Союз перейдет в наступление? Немцы говорят о подготовке нового наступления против Советов.

А что Бенеш, каковы его планы?»

Я ожидал подобные вопросы, и все же ответить на них было нелегко. Я рассказал товарищам о силе СССР. Прежде чем выехать из Москвы, говорил я, мне посчастливилось посмотреть захватывающий фильм о Сталинградской битве. В фильме запечатлен не только великий героизм советских людей, сражавшихся за каждый камень, за каждый дом, но и показано, как Красная Армия, готовясь к мощному контрнаступлению, стягивала свои людские и материальные резервы. Сокрушительный разгром фашистской армии под Сталинградом означает, что конец войны — это теперь лишь вопрос времени. В самое ближайшее время советские войска перейдут в наступление. Однако нужно считаться с тем, что война продолжается, и готовиться к суровой борьбе как на фронте, так и в тылу врага.

Наступление советских армий также будет зависеть и от того, когда и где будет открыт второй фронт. Было бы иллюзией думать, что союзники раньше времени откроют его, помогут ускорить поражение Гитлера. Они заинтересованы в том, чтобы Красная Армия была как можно больше обескровлена. Это дало бы им возможность после разгрома фашистской Германии силой решать судьбы Европы и всего мира. Следует помнить о том, что союзники отстаивают прежде всего свои интересы. Однако победоносного наступления Красной Армии ничем не удержать. Сила ее уже такова, что она один на один разгромит врага и будет продолжать свое победоносное наступление до тех пор, пока не овладеет логовом фашизма — Берлином.

Продвижение советских войск будет также зависеть от того, откроют или нет союзники второй фронт. Думаю, что это произойдет только тогда, когда они захотят встать на пути Красной Армии, чтобы помешать ее продвижению на Запад, — во Францию, Бельгию, Голландию и другие страны.

Не хочу быть провидцем, но полагаю, что второй фронт будет открыт не в помощь Советскому Союзу, а как заградительный заслон от него. Империалисты боятся, что волна просоветских симпатий охватит капиталистические страны западной Европы. Нам надо видеть, против кого в данное время должен быть направлен главный удар. И так же, как в нынешней обстановке, нельзя ставить на одну доску Гитлера и западных союзников, нельзя отождествлять и гаховцев с Бенешем. Нам необходимо создать широкий народный фронт, стать плечом к плечу с людьми, упорно борющимися против фашизма, а стало быть, и с теми, кто еще верит Бенешу и считает его политику справедливой. Но в ходе этой борьбы мы должны уметь убеждать людей в порочности бенешевской выжидательной политики, в ее пагубности.

Какой социальный строй будет у нас после войны — решит народ, когда прогонит оккупантов с нашей земли. И прежде всего этот вопрос будет решать рабочий класс. Теперь почти всем ясно, что он отстаивает народные интересы, что он больше всех проливает кровь в борьбе с гитлеровским фашизмом. Но есть еще и партия, которая будет отстаивать не только интересы рабочего класса, но и всех трудящихся. Она сделает все для того, чтобы не повторились события 1918–1920 годов, чтобы наш путь лежал к социализму. Наша задача сегодня такова: усилить боевые действия в тылу врага, шире развернуть партизанское движение и помочь тем самым Красной Армии изгнать фашистов из Чехословакии. По желанию товарищей я стал рассказывать им о героизме советского народа, о его партизанах и армии, о своем глубоком убеждении, что Советский Союз и его народ принесут в этой борьбе свободу угнетенным народам, а это значит и нам. Поэтому нельзя, как говорил товарищ Готвальд, ждать, сложа руки, когда придет Красная Армия; в интересах нашего народа как можно скорее развернуть партизанскую войну.

Потом стал задавать товарищам вопросы я. Прежде всего, мне хотелось знать, какая обстановка сложилась на заводах.

Товарищи рассказали, что фашисты постоянно требуют повышения производительности труда, ради этой цели прибегают к арестам и телесным наказаниям. Рабочих посылают на работу в Германию или на строительство оборонительных укреплений. Движение сопротивления среди людей ширится, но, к сожалению, пока еще достаточно и таких, которые боятся, колеблются. Вместо борьбы предпочитают политику пассивного сопротивления. Организовать открытую борьбу против тотальной мобилизации до сих пор не удалось.

— И все же движение Сопротивления намного активнее, чем это кажется на первый взгляд, — заметил я.

Товарищи со мной согласились. Пассивное сопротивление на заводах — весьма активная и действенная форма борьбы против фашистов. Производительность труда падает, и немцы тут бессильны. Гестапо следит за рабочими, но не может уличить их в саботаже. Рабочим свойствен также здоровый оптимизм. Об одном они только думают: хватит ли у Красной Армии сил, чтобы сокрушить фашистов. Ведь фронт еще очень далеко, почти у самой Москвы.

Я спросил товарищей, кто руководит их работой, знают ли они что-нибудь о Центральном Комитете партии. К сожалению, после разгрома ЦК, возглавляемого Зикой, им ничего не было известно о создании нового ЦК. Сами они руководствовались указаниями Заграничного бюро ЦК КПЧ по московскому радио. Мы договорились встретиться еще раз. Товарищи обещали на будущую встречу пригласить новых товарищей.

Одновременно я условился встретиться с товарищами Флейшнером и Досталом и поговорить с ними об их работе на заводах.

Я спрашивал себя, удастся ли нам снова развернуть движение в таком масштабе, чтобы выполнить задание?

После встречи в крчском лесу наступили дни, насыщенные событиями. Товарищ Достал дал мне возможность встретиться с челаковицкими товарищами и через них наладить связь с целым рядом партийных ячеек пражских заводов.

Тонда организовал мне встречу с товарищем Антонином Гавелкой, работавшим в то время на «Колбенке». Товарищ Гавелка познакомил меня с общей обстановкой на заводе и рассказал, как там работает партийная группа, в которую входит более девяноста членов партии. Эта группа делилась на тройки.

— Как! — удивился я. — В пору жесточайшего террора на «Колбенке» существует партийная группа из девяноста человек?

Связи с партийным руководством они не имели. Да и сам Гавелка не мог сказать, существует ли такое руководство. По его мнению, оно существует, так как время от времени он достает «Руде право».

Следующее отрадное сообщение я получил от старого члена партии товарища Лукавского, который работал на «Электрических предприятиях — Прага». Я встретился с ним в Смихове во время одной из своих прогулок по городу. Всегда улыбающийся, жизнерадостный Лукавский буквально был нафарширован анекдотами и непрерывно рассказывал их, когда характеризовал наших врагов и так называемых «друзей из Лондона». Он до глубины души ненавидел фашизм и гордился своими трамвайщиками.

— Хотя наша организация понесла большой урон, — говорил он, — мы при любых обстоятельствах находим новых людей. Работают они хорошо. Связи с центром не имеем, но «Руде право» достаем и в работе руководствуемся указаниями Заграничного бюро ЦК КПЧ по московскому радио. Пражские трамвайщики резко изменили свои взгляды. Мюнхен показал им, за кем правда. Но люди все еще пребывают в состоянии подавленности: до сих пор жива в их памяти расправа после убийства Гейдриха. Однако после Сталинградской битвы они немного повеселели, победа Красной Армии их окрылила. Они стали верить. И вера эта дает им силы для дальнейшей борьбы против фашизма.

Мы договорились с товарищем Лукавским встретиться еще раз и обсудить дальнейшие действия трамвайщиков. А пока их главная задача — парализовать движение уличного транспорта, в основном в часы пик, когда люди едут на работу.

Немногие понимали, что значило запаздывание трамваев на час, на два, а иногда и больше. Тысячи и тысячи рабочих и служащих в результате этого увольнялись с работы. Кроме трамвайщиков диверсии устраивали рабочие электростанций. В результате повреждения сети многие заводы на несколько часов прекращали работу. Энергетики делали это так ловко, что для гестапо такие аварии оставались загадкой. Неделя за неделей, месяц за месяцем, во все годы оккупации они наносили ощутимый ущерб военной экономике. Несмотря на неистовый террор гестапо и всей фашистской машины, сила народного сопротивления не ослабевала. По мнению гестапо, партия после убийства Гейдриха была разгромлена. Но я находил уже не первую партийную организацию жизнедеятельной. Это открытие было для меня весьма ценным, так как демонстрировало силу и влияние партии, способность отдельных ячеек самостоятельно решать вопросы организационной и политической работы.

Вскоре по инициативе товарища Флейшнера с «Эты» мне устроили встречу с товарищем Матушеком с «Вальтровки». В прошлом там происходили ожесточенные схватки между рабочими и управляющим «Вальтровки». Этот пан до смерти ненавидел коммунистов.

Всеобщая забастовка 1932 года, когда администрация завода вызвала жандармов для усмирения рабочих, еще более обострила обстановку. Рабочие «Вальтровки» не склонили головы и победили. Не склонили они головы и перед немецким фашизмом.

Товарищ Матушек рассказал мне о забастовке 1942 года, когда каждый двенадцатый рабочий был арестован и казнен. Фашисты хотели запугать вальтровцев и других пражских рабочих. Не вышло. Многие рабочие были казнены и замучены, но растущее сопротивление вынудило гитлеровцев сократить репрессии и массовые аресты. Забастовка и покушение на Гейдриха оставили глубокий след в сознании рабочих.

Мы с Матушеком решили создавать на заводах вооруженные группы рабочих, которые станут организаторами саботажа и диверсионных актов. Нужно было любыми способами тормозить выпуск промышленной продукции, чтобы наносить ущерб военной машине гитлеровской Германии. «Вальтровка» выпускала авиационные моторы, и каждый бракованный или в срок не сданный мотор имел значение. Я посоветовал Матушеку наладить прочную связь между боевыми группами, чтобы весь завод был охвачен единой организационной сетью. Уходя, Матушек обещал обо всем этом подумать и посоветоваться с товарищами.


Квартиры, квартиры… Это было вечной проблемой. Но можно ли удивляться тому, что люди неохотно предоставляли кров незнакомым? Ведь у них не было никакой гарантии, что кто-нибудь из соседей не обратит внимания на нового «съемщика» и не сообщит об этом блокляйтеру. А за укрывательство гестапо карало смертной казнью. Поэтому мы очень ценили людей, которые, заранее зная, что их ожидает, не отказывали нам в жилье.

Но речь шла не только об убежище. Нужно было где-то писать, печатать, где-то разместить печатные станки, хранить бумагу и прочие необходимые материалы. Для этого требовалась прочная база.

В большинстве случаев мы имели дело с настоящими патриотами, которые, вступив в борьбу, отдавали ей все, а нередко и жизнь. Но встречались и такие, которые могли помочь нам, но не хотели. Приходилось сталкиваться и с «героями»: они желали нам успехов в борьбе и… отправляли ночевать в лес. Там, мол, нам будет безопаснее. К счастью, такие встречались редко.


О том, как трудно было встречаться вне дома, свидетельствует случай, который произошел со мной, когда я отправился на очередное свидание с товарищем Матушеком. Мы договорились с ним встретиться на Девичьих холмах. Стояло воскресное утро. Небо было иссиня-голубым, вокруг — тишина. Я обдумывал предстоящую беседу. Вдруг навстречу мне вывернулся полевой патруль. Я сделал вид, что не обращаю на него внимания. Но патруль остановил меня. Что, мол, мне надо так рано в поле? Куда иду, зачем? Стараясь скрыть свою растерянность, я сделал удивленное лицо и ответил:

— Иду к Прокопу на прогулку.

Патрульные поверили мне, я мог идти дальше. И все же они проводили меня до самого Прокопа.

В тот день все окончилось благополучно.

В другой раз мне пришлось спасаться бегством, чтобы избежать проверки документов.


Нельзя забыть о той большой, неоценимой помощи, которую оказала партии в те мрачные времена пражская «Вчела».

Работники бывшей «Вчелы», «вчелаки», помогавшие нам в годы первой республики, теперь включились в борьбу против фашизма. Тут сказывалось многолетнее, проводимое в партийном духе, воспитание членов «Вчелы». Они организовывали помощь тем, кто подвергался преследованиям, контролеры выполняли роль связных, кладовщики, как правило, снабжали продуктами питания и продовольственными карточками. Вскоре мне удалось с ними связаться.

На товарища Мейкснера, как я позднее узнал от Йозефа Молака, возлагалась задача обеспечить одеждой членов I и II подпольного ЦК КПЧ. Вместе с Мейкснером в движении сопротивления работали и другие товарищи из «Вчелы», такие, как Кулда, Плишек, Пайскр, Соукуп, Коловецкий. Многие из них позднее были казнены или брошены в концентрационные лагеря.


Эда нуждался в инструментах и необходимых деталях для радиостанции. Несмотря на неимоверные трудности мы кое-что раздобыли. А без техники, без листовок мы не могли активно вмешиваться в события и призывать людей к борьбе.

Гитлеровцы, пользуясь тем, что второй фронт еще не был открыт, старались укрепить свой тыл. С присущей им жестокостью они проводили тотальную мобилизацию, посылая на рабский труд в Германию все больше и больше людей, в основном рабочих и молодежь, но также служащих и ремесленников. Мелкие предприятия и мастерские закрывали, а их владельцев отправляли на работу в Германию или в принудительном порядке заставляли работать на фабриках.

Летом 1943 года гитлеровцы приступили к строительству обширных военных полигонов в центральной части Чехии, выселяя крестьян с обжитых мест. Многие деревни опустели. На дорогах стали появляться надписи: «Вход запрещен, за нарушение смерть!» Крестьяне вели борьбу с оккупантами. Однако их сопротивление носило стихийный характер, они не верили в свои силы.

Помимо страха перед репрессиями для этого были и другие причины, прежде всего — влияние бенешевской пропаганды. Бенеш не пользовался среди крестьян популярностью, но призывы лондонской эмиграции: «Ждите, мы вас освободим!» и «Запад исправит свою ошибку» доходили до их слуха. Лондон спекулировал на интересах одиночек, призывая их переждать, не предпринимать активных действий. Обыватели не понимали, что «гуманистические» призывы из Лондона не имеют ничего общего с борьбой народа против фашизма, что в них отражено стремление изменить характер освободительной борьбы в пользу буржуазии.

Нельзя, конечно, сказать, что все люди, ожидавшие, когда «придет время», примирились с фашизмом. Отнюдь нет! Большинство из них ненавидело его. Но они не могли понять, что «протекторат» нельзя как-нибудь «переждать», что слов недостаточно, когда время требует действий.

Боевое настроение было у молодежи и студентов. События, развернувшиеся после 17 ноября 1939 года, когда были закрыты высшие учебные заведения, показали им, что фашисты — их смертельные и беспощадные враги. Для большинства студентов новыми университетами стали концлагеря, которые рано или поздно привели их в нашу партию. Мы не собирались делать поспешных выводов, но, бесспорно, из студентов вырастали деятели антифашистского сопротивления, новые функционеры партии, которые шли на смену арестованным и казненным товарищам.

Шаг за шагом создавали мы актив молодежи, укрепляли связи с ним. Организации начали работать.

Как-то в беседе с товарищем Коловецким зашла речь о товарище Шефрне, которого я хорошо знал еще с довоенных лет. Шефрна работал на вокзале в Бубнах. Я попросил Коловецкого организовать встречу с ним.

Мы встретились. Шефрна рассказал мне, что партийная организация на бубненском вокзале не прекращала работы с самого начала оккупации. Раньше ее возглавляли товарищи Полка и Карел Местек, но их обоих арестовали (впоследствии Полку казнили в Освенциме).

Мы обсудили вопросы будущей работы среди железнодорожников. В основном они касались действий, препятствовавших перевозкам, особенно — на фронт. Акции саботажа в тот период проводились повсеместно. Железнодорожники сыпали песок в шарикоподшипники, перерезали соединительные шланги между вагонами, а порой парализовывали всю работу на станции. Нередко замирало движение не только в Бубнах, но и на товарных станциях в Либне, в Высочанах, в Нимбурке, Ческе-Тржебове. Железнодорожники наклеивали на вагоны ложные этикетки. Так, например, на вагон, которому следовало ехать в Пардубицы, наклеивали маркировку, указывавшую противоположное направление. В результате составы переформировывали, и вагоны, которых ждали, например, в Остраве, прицепляли к поезду, следовавшему по маршруту Подмоклы — Дечин, и они отбывали в Германию. Случалось, что вагоны или весь состав, следовавший на восток, вновь уходил в Германию, в Австрию или куда-нибудь еще, только не к месту назначения. Иногда проходили месяцы, прежде чем «заблудившиеся» вагоны отыскивали и выясняли, куда, собственно, они должны направляться.

Шефрна был связан с Пойером, тоже железнодорожником, в прошлом работавшим в Усти на химическом заводе. Он ездил в Усти к старым товарищам и привозил оттуда капсулы-детонаторы. Их крепили к вагонам с военными грузами, в результате чего эти вагоны спустя какое-то время взрывались. Часто возникали пожары товарных составов. Однажды пожар возник в поезде, доставлявшем на фронт размонтированные самолеты. Для борьбы с пожаром привлекли железнодорожников, и они гасили его так «усердно», что все превратили в пепел.

Однажды товарищи Шефрна и Станислав Влчк сопровождали транспорт с заключенными до Терезина. Среди заключенных находились и русские военнопленные.

— Мы помогали русским чем могли, — рассказывал Шефрна. — Их набивали в вагоны, как сельдей в бочку, окна вагонов наглухо закрывали. Нам приходилось по нескольку раз проходить вдоль вагонов, прежде чем удавалось передать заключенным еду или воду. Открывали мы и заколоченные окна. Когда немцы обращали на это внимание и приказывали окна заделать, мы заявляли, что рамы перекосились и нужно отцепить вагон для ремонта. Немцев это, разумеется, не устраивало, и им ничего не оставалось, как разрешить оставить окна открытыми. Таким образом мы могли передавать заключенным продукты, одежду и другие вещи…

Мне лично товарищ Шефрна очень помог. Он снабдил меня формой и документами железнодорожника, что давало возможность свободно передвигаться, а главное без всяких опасений ездить в поездах.

С каждым новым днем мы убеждались в том, что движение Сопротивления живет и крепнет.

Удобную базу для нашей деятельности мы нашли в Челаковицах. С челаковицкими товарищами удалось войти в тесный контакт, и работа начала развертываться благополучно. Поначалу они проявляли осторожность. На одну из наших встреч они пригласили товарища Бедржиха Штястного. Это принесло большую пользу. Товарищ Штястный хорошо меня знал, и его отношение ко мне не могло не оказать влияния на челаковицких товарищей.

Мое внимание привлек молодой интеллигентный рабочий — товарищ Ирушек. Говорил он обдуманно и энергично. Ему были присущи инициатива и хорошие организаторские способности. Ирушек рассказал, что связался с парашютистами из Лондона, которые, по его словам, получили особое задание от Бенеша и Ингры[13].

Я посоветовал Ирушеку сотрудничать с западными парашютистами, но не сообщать ничего конкретного о нашей организации, ни в коем случае не давать ни адресов, ни списков наших людей. Такие меры предосторожности были необходимы.

Я разъяснял товарищам линию партии, осуждавшую выжидательную тактику Лондона. ЦК КПЧ считал, что от пассивного сопротивления необходимо перейти к активной борьбе, создавать боевые группы и тем самым помогать наступлению Красной Армии на Запад. Нужно было не давать возможности фашистам использовать нашу индустрию, ресурсы нашей страны. Нужно было усилить борьбу против тотальной мобилизации и против выселения крестьян с их земли.

Мне задавали вопросы о Красной Армии, о Советском Союзе, о том, что делают наши товарищи: Готвальд, Шверма и другие. Эта тема была неисчерпаема. Я рассказывал о Советском Союзе, о героизме Ленинграда, о партизанах…

Прошло почти четыре недели с того дня, как мы приехали в Прагу. Сфера нашей деятельности значительно расширилась. У нас уже была налажена связь с целым рядом пражских и других заводов: «Колбенкой», иноницкой и косиржской «Вальтровкой», «Рингоффером», смиховской «Шкодовкой», вршовицкой «Этой», «Электрическими предприятиями — Прага», с железнодорожным вокзалом в Бубнах, челаковицким «Вольманом», пардубицким «Семтином». Связались с подпольщиками Пардубице, Находа, Градца-Кралове, Врхлаби, Раковника и Клатовска. Назначили инструкторами: Ирушека, Достала, Шефрны, Матушека, Плишека, Штястного. Наладили связь с Москвой через Остраву и Польшу, но пользовались ею только в крайних случаях. В то же время не прекращалась работа по монтажу нашей радиостанции, с нетерпением ждали мы, когда Эда получит возможность отправить первое прямое сообщение в Москву.

Пришло время переходить к активной борьбе с оккупантами. Мы рассчитывали создать пять — десять боевых баз, которые стали бы в будущем опорой для партизанского движения. Создавать диверсионные группы мы рассчитывали с помощью челаковицких товарищей, обладавших практическим опытом. Выполнение этой задачи мы возложили на товарища Рудиша.

Договорились, что поначалу эти группы в интересах мобильности будут небольшими: из пяти — шести человек.

К созданию партизанских баз в лесах мы решили приступить позднее. Товарищ Плишек должен был связать нас с товарищем Нелибой, группа которого действовала в Брдских лесах.

Точки зрения отдельных товарищей на партизанское движение расходились. Депрессию после убийства Гейдриха пока еще не удавалось преодолеть.

Но были уже первые признаки деятельности подпольного Центрального Комитета партии. Нам стало известно, что Карел, о котором до сих пор мы не имели известий, находился в Кладно, а оттуда перебрался в Бероун, где наладил связь с товарищем Молаком[14]. Он просил передать, чтобы я приехал в Страдоницы. Тонда тоже получил сообщение от товарища Мейкснера, что тот устроит нам встречу с товарищем Молаком.

Сообщили об этом челаковицким товарищам. Вместе с Ирушеком, Досталом и Плишеком решили: установить связь с Центральным Комитетом.


ВСТРЕЧА С ЧЛЕНАМИ III ПОДПОЛЬНОГО ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА

Партийную организацию на «Вальтровке» возглавляла Милада. Во время одной из встреч Матушек сказал ей обо мне и при этом дал мне хорошую рекомендацию (мы давно знали друг друга по совместной работе). Милада сообщила обо мне товарищам из Центрального Комитета. Она не знала, что мы уже договорились о встрече с товарищем Молаком. Впрочем, сообщение о еще одной возможности связаться с членами ЦК меня очень обрадовало. Теперь все источники подтверждали: Центральный Комитет существует!

Однако спешить было нельзя. Как раз в это время стало известно, что арестовано несколько товарищей, работавших на пражском складе «Вчелы», в том числе Шпиц — бывший секретарь Красных профсоюзов. В Писеке арестовали Матейку — бывшего руководителя Федерации пролетарской физкультуры. Эти сообщения тревожили. Снова и снова спрашивали мы себя: что если гестапо держит под наблюдением некоторых членов ЦК?

Подпольная работа в столь тяжелых условиях требовала от основных звеньев партии максимальной самостоятельности и оперативности. Только так можно было избежать напрасных жертв. Мы знали, что не решим всех своих проблем без Центрального Комитета, а стало быть, несмотря на опасность ареста, необходимо было как можно скорее связаться с руководством партии.

На встречу решил идти с Эдой. Раньше назначенного времени я ждал его на условленном месте в Карлинском парке. Сидел на скамье в тени высокого каштана. Время от времени по парку медленно проходили люди, погруженные в мрачные думы. Как изменилась Прага! Куда девалась былая пражская оживленность. Никто не присядет к тебе на скамью поболтать… Тишина. Только на Краловском проспекте время от времени зазвонит трамвай. И опять тишина.

Как хорошо знал я эти места! Сколько раз до войны шагали мы в колонне демонстрантов с карлинскими, либеньскими и Высочанскими рабочими к центру Праги! Шли мимо кордонов полиции и жандармов, мимо винтовок наизготовку.

И вот сегодня мы, безоружные, противостоим лицом к лицу, с жестоким врагом — фашизмом. Дважды в решающие моменты буржуазия предавала нас, выбивала из рук оружие: после первой мировой войны и осенью 1938 года. Первая измена стоила жизни многим рабочим в Кошутах, в Духцове, под Радотином. Потоками рабочей крови народ расплачивается за вторую.

Если бы в решающие дни 1938 года трудящиеся Праги, Остравы, Кладно, Плзня, всех заводов, городов и деревень получили оружие, все было бы иначе…

И все же мы боремся и будем бороться, а оружие, которое мы завоюем в этой борьбе, больше уже никогда не выбьют у нас из рук. Мы вновь пройдем по этим улицам. Но на этот раз мы продемонстрируем свою силу, свою свободу. Это будет праздник на нашей улице…


К остановке со звоном подкатил очередной трамвай. «Тьфу, черт, что же Эда так не торопится? — подумал я. — Ведь каждую минуту может возникнуть опасность».

В назначенное время Эда приехал. Он вышел из трамвая, осмотрелся и, прежде чем мне удалось подать ему знак, что я, мол, жду его, быстро вскочил в следующий трамвай, который как раз отъезжал от остановки. Я стоял довольно далеко.

Поведение Эды насторожило меня. По-видимому, он предупреждал, что за ним следят или что-то неладно[15].

Я поспешил сесть в трамвай, а на следующей остановке пересел на пятерку, которая ходила к Смиховскому вокзалу, предполагая встретиться с Эдой там.

Но и там его не оказалось.

Без всяких колебаний я купил билет до Кралова Двора…


…Недалеко от станции Кралов Двор на условленном месте стоял худой человек среднего роста. Он опирался на велосипед и курил. Я порылся в карманах, вынул сигарету и обратился к нему с просьбой дать мне прикурить. Мы поняли друг друга.

«Я Карел Выдра» — представился он.

Что нужно предпринять, как воюет против фашизма советский народ, как живут и работают наши товарищи в Москве — вот о чем мы говорили в тот день.

Затем Выдра привел меня в свою бероунскую квартиру. Там меня уже ждали товарищ Молак и Карел.

С Карелом я встретился на родине впервые. Он рассказал, что, перейдя благополучно границу, поехал в Кладно, где стал работать в группе товарища Киндла, который помог ему связаться с Бероуном. Киндл был знаком с бероунскими товарищами еще с той поры, когда работал в Старой гути под Бероуном, и все время поддерживал с ними связь.

— Приветствую тебя, Рудла! Ты даже не знаешь, как мы тебя ждали! Садись и рассказывай, — такими словами встретил меня Йозеф Молак и крепко пожал руку.

Я поблагодарил его и передал привет от товарищей Готвальда, Швермы, Копецкого. Товарищ Молак старался сохранять спокойствие, но я видел, как трудно это ему давалось.

— Ну, рассказывай, — попросил он меня снова. — Обстоятельно и подробно. Видишь, тут спокойно и безопасно.

— В общем, мы прибыли вам помочь, — начал я. Я говорю «помочь» и хочу это особенно подчеркнуть, потому что вы знаете обстоятельства лучше нас. С первых же минут нашего пребывания на родине мы на каждом шагу убеждались, как велики заслуги товарищей, с которыми посчастливилось встретиться… А теперь о директивах Заграничного бюро ЦК КПЧ. Пора как можно шире развернуть борьбу против оккупантов. Освободительное движение на родине должно перерасти в народное восстание.

По просьбе товарища Молака я рассказал о нашем путешествии по Польше, о прибытии в Прагу и о том, как налаживали первые связи с подпольщиками. Не скрыл я опасений за судьбу Центрального Комитета, которые разделяли и челаковицкие товарищи. Ведь до нас дошли сведения об арестах в Писецке, о новых арестах во «Вчеле». Нам казалось, что гестапо может наносить такие удары, только располагая определенной информацией о деятельности нелегальной сети.

Товарищ Молак подтвердил сообщения об арестах и сказал, что арестовали не только Матейку, но и группу Петра Черного из Писецка. Но он убежден, что работе Центрального Комитета непосредственная опасность не угрожает. Аресты, о которых он говорил, скорее всего результат неосторожности, ошибок в конспиративной работе.

Говорили и о нас.

— Тебе, конечно, Карел рассказывал, — информировал я, — что в Польшу забросили нас четверых: меня, Тонду, Эду и Карела. Поначалу сюда направили только меня и Эду, но поскольку несколько недель не получали о нас никаких известий, послали Тонду и Карела. В Польше мы с ними и встретились.

Вспомнив, как повел себя в Польше Тонда, я поделился с Молаком своими опасениями.

По этому поводу он сказал, что со мной и с Карелом рад будет работать. А вот Тонда, по его мнению, для подпольной работы не годится. Он излишне самонадеян и хвастун.

Мнение товарища Молака о Тонде нисколько меня не удивило.

Мы с Молаком пришли к выводу: необходимо созвать пленум Центрального Комитета. Обсудили, кого пригласить на пленум, договорились принять все конспиративные меры.

Товарища Молака интересовало, как Готвальд и остальные товарищи в Москве оценивают ситуацию в Чехословакии, информированы ли они о гибели первого и второго подпольного ЦК партии.

Я рассказал о своей последней беседе с товарищем Швермой на аэродроме, в которой он касался вопросов открытия второго фронта и военной обстановки в целом.

С радостью слушали товарищи, когда я говорил о мощи Советского Союза, о героической борьбе советских партизан в тылу врага.

Беседа с Молаком длилась несколько часов, а казалось, что мы только начали говорить…

Много интересного рассказал товарищ Молак:

— После разгрома I подпольного ЦК летом 1941 года начал работу новый Центральный Комитет, в состав которого вошли товарищи Зика, Черный и Фучик, которые хорошо работали и отлично дополняли друг друга. II ЦК удалось сплотить вокруг себя целый ряд самоотверженных патриотов. Замечательными качествами обладал товарищ Зика — спокойствием, рассудительностью, мудростью. Товарищ Черный, молодой и отважный боец, имел богатый опыт работы в интербригадах. Он руководил диверсиями и актами саботажа. В обязанности товарища Фучика входили пропаганда и агитация, редактирование «Руде право» и других подпольных печатных материалов. Ум и рассудительность сочетались в нем с молодым задором и страстным революционным пылом. Результаты работы очень скоро стали сказываться, возобновились прерванные связи, складывалась разветвленная подпольная сеть, охватившая «протекторат».

Фашисты полагали, что с разгромом I подпольного Центрального Комитета и технического аппарата дальнейшая деятельность партии будет парализована. Но вскоре после 22 июня 1941 года участились акции саботажа и забастовки. На «Вальтровке» бастовало свыше двух тысяч рабочих. Тайный призыв «работай, не торопясь» нашел широкий отклик среди трудящихся. Наряду с «Руде право» Центральный Комитет стал издавать «Женске новины» и даже юмористический журнал «Трнавечек».

В сентябре собрался пленум Центрального Комитета и наметил дальнейшую политическую линию движения Сопротивления. Сообщение об этом напечатали в октябрьском номере «Руде право».

В борьбе с врагом создавалось революционное единство народа; был основан общий Центральный национально-революционный комитет Чехословакии, что явилось первым шагом к созданию Народного фронта, к чему так давно призывали коммунисты. Комитет обратился с воззванием ко всем гражданам Чехословакии — развернуть решительную борьбу против фашистского ига[16].

Вскоре фашисты, почувствовав силу народного сопротивления, которое сформировалось за такое непродолжительное время, предприняли новые акции террора.

Нейрат был отозван, а его место 27 сентября 1941 года занял Гейдрих — один из самых свирепых фашистских главарей. С его приходом начался жесточайший террор против чешского народа. Движению Сопротивления, а особенно коммунистам, Гейдрих объявил истребительную войну до полного их физического уничтожения. Все, кто был арестован в начале 1941 года, были осуждены военным судом и казнены. Среди первых жертв оказались почти все члены I подпольного ЦК партии, в том числе товарищи Уркс и Отто Сынек, члены редакции «Руде право» и другие товарищи. От рук фашистских палачей погибли многие патриоты нашей родины.

Репрессии обрушились и на тех, кто, согласно директивам Бенеша, проводил выжидательную тактику. Правительство Элиаша[17] разогнали. Были казнены пражский приматор Клапка, ряд деятелей «Сокола».

Проводя жесточайший террор, проливая потоки чешской крови, фашисты пытались задушить освободительное движение. Концепция Бенеша — избегать «напрасных жертв» таила для народа грозную опасность.

Массовые убийства, беспрерывные аресты нанесли чувствительный урон подпольному движению, руководимому нашей партией. Но товарищ Готвальд был прав, когда в начале октября 1941 года, выступая по московскому радио, заявил: Если уж рубеж перейден, действие террора прямо противоположное. Он уже не пугает, а вызывает новый гнев, новое упорство, новое сопротивление.

Разгром фашистов Красной Армией под Москвой в декабре 1941 года получил широкий отклик в народе. Миф о непобедимости гитлеровской армии был развеян. Движение Сопротивления набирало силу. В мае 1942 года произошло покушение на Гейдриха. Фашисты свирепствовали. Гестапо и военная полиция прочесывали Прагу, другие города и деревни. Людей арестовывали и расстреливали без суда и следствия. За шестьдесят дней привели в исполнение тысячу восемьсот смертных приговоров. Фашисты делали все, чтобы запугать народ. 10 июня сожгли Лидице, чуть позже — Лежаки. Во время одной из апрельских гестаповских облав арестовали Юлиуса Фучика, позднее схватили товарища Зику, Черного и других. Уцелеть удалось немногим, среди них были я и Жижка. Ряд подпольных групп некоммунистического сопротивления вообще прекратил свое существование. Эти дни стали наиболее тяжелым периодом оккупации.

Фашисты усиливали террор. Они организовывали крупные переброски чешских рабочих в Германию. Увеличивали рабочий день на заводах, систематически выселяли крестьян. Фашистская пропаганда хвастливо кричала о победе под Сталинградом и снова и снова кичливо заявляла о «скорой окончательной победе». Гаховцы внушали народу, что сопротивление фашистам бесполезно. Хотя в этой обстановке наша партия не была уничтожена, товарищам, которым удалось ускользнуть от гестапо, приходилось нелегко. Строгий учет жителей, заведенный фашистами, не давал возможности пользоваться нелегальными квартирами. Но главную опасность таили в себе внезапные облавы. Они вынуждали искать убежища вне города. Специальные патрули с полицейскими собаками прочесывали все участки, и возможность перемещения сводилась к минимуму.

Надо было побыстрее создать надежные базы, начинать все заново. Такие возможности имелись в Бероунском, Горжовицком и Пржибрамском районах, где партийным организациям благодаря хорошей конспирации удалось сохраниться.

Через товарища Жижку я связался с бероунскими коммунистами. На мой вопрос они ответили, что готовы помочь. Получив это сообщение, я известил о нем товарищей, и мы начали действовать.

С помощью бероунских товарищей издали листовку, комментировавшую покушение на Гейдриха и призывавшую к дальнейшей борьбе. Листовки и обращения стали выходить регулярно. Одна из них, например, призывала чешских патриотов к солидарности с арестованными, к оказанию помощи членам их семей, особенно детям, оставшимся без родителей.

В июне 1942 года вышел четвертый номер нелегальных «Дельницких новин», вновь отпечатанный типографским способом. В статье «От кары народа никто не уйдет» подчеркивалось, что, как и Гейдрих, заслуженное наказание понесут все фашистские звери; лозунг «Поднимайтесь ради своих и помогайте своим!» призывал к поддержке семей, пострадавших от фашистского террора.

Партия всеми силами боролась за то, чтобы народ и в этих крайне тяжелых условиях ковал единство в бою против фашизма, чтобы не ослабевала солидарность с заключенными товарищами и подпольщиками. Необходимо было наладить выпуск подпольной литературы, и в первую очередь — газеты «Руде право». Типография в Праге была разгромлена, а опытные революционеры Шумбера, Краткий, Покорный и Маржик арестованы, нужно было заменить их. Вскоре удалось наладить два новых печатных станка: в Бероуне у товарища Арнольда и в Збироге. Товарищи Нелиба и Выдра организовали с июля 1942 года регулярное издание «Руде право». Редактирование было поручено товарищу Аксамиту и товарищу Брунцлику.

Это было делом огромной политической важности. Именно в те дни, когда гибли тысячи лучших сынов чехословацкого народа, более чем когда-либо требовалось указать путь к избавлению от фашистского рабства.

Одновременно с этим предстояло материально обеспечить многих товарищей из нового руководства, снабдить их деньгами, продуктами, продовольственными карточками, бельем, верхней одеждой, обувью, достать им новые документы и обеспечить хотя бы временным жильем.

Бероунские товарищи, действуя крайне самоотверженно, быстро и оперативно справились с этой задачей. Документы, а главное, трудовые книжки, раздобыли церговичские коммунисты в районном ведомстве в Горжовицах.

Систематическая, кропотливая работа по дальнейшему развитию подпольного движения — вот главное, что было в то время необходимо.

Потери, понесенные партией в борьбе с оккупантами, можно было восполнить лишь с помощью новых людей. Но они, естественно, не имели опыта подпольной работы. Поручать им ответственные задания было рано. Партия учила их дисциплине, воспитывала, требовала неукоснительного соблюдения правил конспирации. Совместно с товарищем Жижкой, опираясь на поддержку бероунских товарищей, налаживали связь с бывшими инструкторами, а через них пытались возобновить деятельность пражских организаций, наладить контакт с чешским и моравским краями, связь с которыми была временно прервана после ударов гестапо.

Создание нового центрального руководства было связано с множеством препятствий и непредвиденных трудностей. Аресты и безудержный разгул гестапо продолжались. Смерть висела над головой патриотов как дамоклов меч. Нужны были большое мужество, осторожность и опыт, чтобы суметь залечить раны и дать движению Сопротивления новое развитие.

Бесспорная заслуга в том, что в сравнительно короткий срок (буквально в течение нескольких недель после ареста второго руководства) партия опять могла работать, принадлежала товарищу Яну Жижке. По профессии столяр, самоотверженный, мужественный революционер, он стал примером для работников партии. В то время его назначили инструктором в Бероун. Он работал добросовестно и осмотрительно. За время его руководства деятельность бероунской организации распространилась далеко за пределы Бероунского района. Гестапо старалось нанести Жижке удар. Его жена была брошена в концентрационный лагерь. Дома остались две дочери. Но товарищ Жижка не сдался. Он перевез детей в безопасное место и в той тяжелой обстановке неустанно о них заботился.

Мужество и верность коммунистическим идеям он вновь продемонстрировал в период осадного положения. Несмотря на неистовый террор гестапо, Жижка обеспечивал пражские организации и весь Пражский район «Руде право». В то время «Руде право» печаталась в Лоденицах под Бероуном. Жижка упорно налаживал связь с партийными организациями, не подвергшимися ударам гестапо, и с инструкторами, избежавшими ареста. А их оставалось немного: Йозеф Пиларж, Ярослав Фрайбиш, Йозефа Файмонова, Йозеф Матейка. Этих инструкторов он отправил в провинцию, поскольку в Праге им грозил арест.

Едва были сделаны первые шаги по восстановлению центрального руководства, как нам срочно предстояло решить новую проблему: факты свидетельствовали о том, что в парторганизации Пардубицкого и Градецкого районов проникли агенты гестапо. Мы послали в Пардубицкий район товарища Жижку, поручив ему уведомить местных коммунистов.

Удар гестапо не заставил себя долго ждать. Фашисты, опасаясь, как бы их агентурная сеть благодаря решительным мерам Центрального Комитета не была окончательно раскрыта, вскоре провели в этом районе массовые аресты.

Акции гестапо этим не ограничились.

— Должны были арестовать и меня, — продолжал Й. Молак. — Как раз в период разгула репрессий гестапо в Пардубицком районе меня вызвал староста в Душники, где я работал кладовщиком и жил легально. Мне было уже известно, что творится что-то неладное, и поэтому я пошел в местное управление в такое время, когда, как я полагал, меня там будет ждать меньше всего — утром. Староста задал мне несколько незначительных вопросов. Когда же я сказал, что думаю в этот день поехать в Прагу, он поинтересовался, каким автобусом. Мне стало ясно, что меня арестуют. Я ответил старосте, что поеду до обеда, одиннадцатичасовым автобусом. На этот автобус я, разумеется, не пошел, а, спрятавшись неподалеку, стал наблюдать, что произойдет. Вскоре я увидел, как в отъезжающий автобус вскочили два местных жандарма. Испытывать судьбу далее я не стал и уехал в Бероун, где нелегально поселился у товарища Выдры. На второй или на третий день поступило сообщение, что мою квартиру в Душниках ночью навестило гестапо. Это же подтвердил и товарищ Жижка. Он сообщил, что пражское гестапо разыскивает мою нелегальную квартиру и одновременно ищет сотрудничавшего со мной человека, то есть его самого.

По получении этих сведений товарищи приняли решение еще глубже укрыть нас в подполье. Жижка не возражал против этого, но очень просил, так как заменить его в это время было некем, разрешить ему присутствовать на встрече с пражскими инструкторами Фрайбишем, Пиларжом, Файмановой, Маржиком и Фарским.

В конце концов я согласился.

Товарищ Жижка не вернулся. Проверив и сопоставив факты, пришли к выводу, что он схвачен вместе с пражской группой. Мы потеряли одного из самых способных, честных и деятельных товарищей партийного подпольного движения.

Требовалось как можно скорее подыскать замену товарищу Жижке. На его место назначили товарища Сиротека, недавно переведенного из Плзеньского района в Збирогу. Поручили ему возглавить технический аппарат. Деятельность этого аппарата разрасталась, охватила Клатовский и Домажлицкий районы и нуждалась в опытном руководителе. Что-то нужно было предпринять. Место, на котором работал товарищ Жижка, не должно было пустовать. Прага не могла оставаться без связи.

Однако товарищ Сиротек проработал недолго. Вторая встреча с пражскими инструкторами оказалась для него роковой: в перестрелке с гестаповцами он был схвачен.

Потеря обоих инструкторов усложнила наши задачи.

Перед нами встала новая проблема: кого назначить на их место, кем заменить руководящего инструктора. Нужно было найти товарища, который бы имел возможность свободно передвигаться и обладал достаточным опытом нелегальной работы.

Такого товарища мы нашли. Им был Вацлав Курка из Ленешиц, бывший комсомолец, ныне член партии. Он работал кладовщиком.

Как раз в это время В. Курка получил направление на работу в Германию. Однако в назначенный день он к спецпоезду не явился, а через одного своего знакомого, работавшего на бирже труда, устроил так, что власти не стали его искать. Теперь дело было за тем, чтобы не слишком бросаться в глаза, что он бывает дома. В то же время нам очень важно было, чтобы он жил легально. В этом помог нам староста Страдониц, который распорядился выделить Курке комнату в пригороде Бероуна в Заграбске.

Товарищ Курка немедленно приступил к работе. Через Файманову он возобновил связь с пражскими инструкторами.

Несмотря на удары гестапо, партия продолжала работать. В конце 1942 года состоялось пленарное заседание ЦК. Стало необходимым проанализировать обстановку и определить задачи дальнейшей борьбы. Кроме меня, на заседании присутствовали Аксамит, Видим, Выдра и Коштялек. Сообщение о деятельности партии делал я. В первую очередь постарался охарактеризовать военно-политическую обстановку. Говорил, примерно, следующее[18]:

— Наступление немецких фашистов стало возможным потому, что не был открыт второй фронт. Народ на Западе симпатизирует Советскому Союзу: все лето в Англии проходили массовые митинги с требованием открыть второй фронт. Союзники дали обязательство открыть его, но обязательства своего не выполнили. Вместо этого они высадились лишь в северной Африке. Подобные действия союзников дали возможность Гитлеру перебросить ряд своих дивизий с Запада на Восток и снова перейти в наступление. Но, как сообщает Москва, успехи немцев временные. Последнее слово на фронтах еще не сказано. Между тем немцы стремятся использовать достигнутые ими успехи. Они трубят о том, что любое сопротивление нашего народа бесполезно, хотят морально сломить и уничтожить его. Свой варварский план физического истребления они уже осуществляют, развязав неистовый террор. Сожжение Лидице, Лежаков полностью это подтверждает. Работа на заводах превратилась в каторгу. Рабочих фашисты посылают на работу в Германию, на строительство укреплений. Они хотели бы в будущем видеть нас батраками в их «немецких поместьях на Украине». Планы фашистов варварски жестоки. И к тому же мы должны учитывать, что на службу врагу пошла чешская буржуазия, помещики и гаховское правительство. Главный удар фашистов направлен против Коммунистической партии. Фашистский террор и неблагоприятное для стран антигитлеровской коалиции развитие событий на фронтах породили в определенных слоях населения уныние и колебания. В первую очередь это коснулось средних слоев, которые больше всего боялись потерять свое «дело». Значительная часть интеллигенции выжидала, как развернутся события дальше. Остальные идут с рабочим классом и с партией. Они сражаются с фашизмом не на жизнь, а на смерть. Немало представителей интеллигенции казнено или загнано в концентрационные лагеря.

Средние и мелкие земледельцы в основном против Гитлера.

Несколько иная ситуация наблюдается среди бывших военнослужащих чехословацкой армии. Часть из них ищет путь в так называемое «правительственное войско», часть, ориентируясь на Лондон, действует согласно директивам западной эмиграции. После ареста генерала Билы[19] почти вся их организация разгромлена. Уцелели лишь некоторые изолированные группки.

В значительной степени в них вовлечены люди, одержимые честолюбием. На движение Сопротивления они смотрят прежде всего с точки зрения своей будущей карьеры. Они недисциплинированны и не придают значения систематической революционной работе, не отличаются большой активностью. При установлении связи с такими людьми следует быть очень осторожными и осмотрительными.

Трудовой народ, несмотря на жестокий террор, решительно выступает против фашизма. Оккупанты это чувствуют на каждом шагу. Но и здесь нужно видеть кое-какие факты, отрицательно влияющие на боевую активность масс. Профсоюзы NOÚZ[20] переметнулись на сторону фашизма и стали его прислужниками. Оппозиционное движение в профсоюзах до сих пор очень слабо. Бывшее руководство социалистических партий тоже практически проводит политику приспособленчества и «перезимования». Они придерживаются принципа: «Выжить любым способом» и запуганы фашистским террором. Но все больше рядовых членов социалистических партий идут с нами, с коммунистами.

Партия становится ядром национально-освободительного движения. Вокруг нее объединяются члены бывших политических партий и массовых организаций. Это имеет важное значение. Даже в самой крупной из них — «Соколе», которая подверглась влиянию буржуазии, наступает дифференциация. Ее члены начинают склоняться на нашу сторону. Рабочие тесно сотрудничают с нами, коммунистами, стремятся к единству и решительно выступают против так называемой «панской» части «Сокола»: помещиков, фабрикантов, которые идут с немцами и восхваляют «немецко-фашистский порядок». Непрерывно растет авторитет партии среди молодежи. В борьбе с оккупантами в это тяжелое время молодежь занимает почетное место. После закрытия высших учебных заведений некоторые студенты пошли работать на заводы и сблизились с молодыми рабочими. Мы убеждены, что молодежь может стать важной силой Сопротивления. Но она не обладает политическим опытом и знанием организаторской и конспиративной работы. Все это им должна дать партия. Долг коммунистов, особенно в нынешней обстановке, — окружить молодежь особым вниманием, помочь ей.

Потери всего движения Сопротивления за этот период, бесспорно, велики. Некоммунистическое движение Сопротивления, не имевшее прочной базы и твердой политической линии, за малым исключением, разгромлено. Национально-революционного комитета не существует. Мы ведем переговоры с целым рядом бывших деятелей о возобновлении работы этого комитета.

Партия понесла большие потери: арестовано руководство — товарищи Зика, Фучик, Черный и много других опытных революционеров. Прервана связь с некоторыми районами Чехии, нет связи с Моравией, где мы потеряли многих товарищей.

Необходимо прежде всего укрепить Прагу-город, Бероунский, Горжовицкий, Писецкий, Таборский и Плзеньский районы, частично Будейовицкий и Лоунский. Широкий размах приняло движение Сопротивления на «Шкодовке». В Плзеньском районе им охвачено около двух тысяч членов партии. Несмотря на тяжелые потери, после непродолжительного перерыва вновь стала выходить «Руде право». Быстро восстановили и расширили сеть распространения газеты. Рабочие пражских заводов и «Шкодовки» передавали «Руде право» и многим товарищам, пока еще организационно не охваченных нами.

При создании боевых партизанских групп мы сталкиваемся с большими трудностями, но такие группы уже существуют в Пржибрамском, Горжовицком, Писецком и Рожмитальском районах.

Итак, на основе всех этих фактов следует определить важнейшие задачи, которые стоят в данный момент перед партией и всем национально-освободительным движением. Прежде всего, нужно продолжать вести борьбу против оккупантов. Продолжать ее — значит еще активнее развернуть наступление против фашизма, вовлечь в борьбу и тех, кто утратил перспективу, растерялся, не проявляет активности. Мы должны убедить людей в том, что успехи фашистов временны, что их поражение неотвратимо.

На заводах следует еще шире развернуть акции саботажа и всеми средствами тормозить отправку грузов на Восточный фронт.

В деревнях коммунисты должны возглавить борьбу против выселения крестьян из деревень и районов, призывать их не выполнять обязательные поставки и вместе с тем бороться со спекуляцией.

Коммунисты были призваны всемерно укреплять убежденность борющегося народа в правоте его дела, призывать его срывать планы фашистов и гаховского правительства об отправке людей на работу в Германию, использовать для воссоздания национально-освободительного фронта общие интересы и общие цели антифашистских групп. Только в совместной борьбе создается прочное единство. Руководство партии сделает все для того, чтобы укрепить и усилить те организации, которые находятся в их ведении. Но крайне важно сейчас — последовательно обновлять партийные организации и налаживать связи с организациями других областей и районов, и, конечно, твердо придерживаться правил конспирации.

На пленарном заседании каждому определили участки партийной работы, за которые они отвечали. Товарищ Молак был назначен на пост руководителя III подпольного ЦК КПЧ, товарищу Аксамиту поручили печать и пропаганду, Выдре — организационную работу, Видиму — руководство деятельностью профсоюзов и организаций национального освободительного движения, товарищу Коштялеку поручено активизировать деятельность партийных организаций в Плзеньском районе и Западной Чехии.

— А как вообще обстояло дело с некоммунистическим движением Сопротивления в это время? — прервал я Молака. — Была ли у вас с ним связь? Действовало ли оно?

— Террор, развязанный фашистами после убийства Гейдриха, ударил по некоммунистическим организациям движения Сопротивления. Они были разгромлены. Остатки буржуазно-демократических групп и организаций Сопротивления искали путь к нам. Они искали у нас поддержки. В пору, когда мы с невероятной трудностью залечивали свои собственные раны, на наши плечи легла забота и о Центральном национально-революционном комитете, забота о том, чтобы он не прерывал своей деятельности.

На наших машинах мы печатали листовки и газеты некоммунистических групп, старались вдохновить их на борьбу. О том, какое значение имело наше партийное движение для организаций некоммунистического движения Сопротивления, стало ясно из встречи с одним из его руководящих деятелей д-ром Напрстеком.

Мы встретились с ним в Карлштейне. Это была полезная встреча. Я говорил о политической обстановке, о том, как мы, коммунисты, смотрим на нее. Откровенно рассказал ему о потерях, понесенных нашей партией в активной борьбе с оккупантами. Понесли большие потери и те силы, которые представлял д-р Напрстек. Но разница заключалась в том, и д-р Напрстек должен был с этим согласиться, что потери их движения произошли не в результате активных боевых действий. «Пассивность вашего движения, — сказал я ему, — нисколько не спасла вас от гестапо. Хотелось бы, чтобы и вы, как это делают другие организации, сотрудничая с нами, перешли от пассивного выжидания к борьбе, к открытым акциям против оккупантов».

Напрстек выразил признательность Коммунистической партии Чехословакии за активную борьбу с фашизмом и попросил меня выделить пятнадцать коммунистов в Центральный национально-революционный комитет. В него должны были войти тридцать членов, коммунистам предоставляли половину мест.

Я отказался выделить товарищей для представительства в Центральном национально-революционном комитете, объяснив д-ру Напрстеку, что руководство партии считает подобные организационные меры преждевременными и весьма опасными. Партия считает жизненно необходимым делом координацию активной деятельности всех звеньев национально-освободительного движения, но вместе с тем придерживается мнения, что при сотрудничестве в настоящих условиях должны соблюдаться самые строгие правила конспирации. Только такое сотрудничество может иметь успех.

Напрстек предложил руководству подпольной КПЧ неограниченную финансовую помощь. Я поблагодарил и отказался от помощи, выдвинув другое предложение: если они располагают такими финансовыми средствами, то пусть помогут вооружить народно-революционную гвардию.

Напрстек далее уведомил меня, что группа бывших чешских социалистов обратилась к ним с предложением о сотрудничестве. Они просят устроить им встречу с представителями КПЧ, но ставят при этом какие-то условия. Национальное сопротивление решило не начинать с ними переговоры без представителей КПЧ. Условились встретиться в Прасколесе под Горжовицами. Речь шла о той же встрече, о которой упоминалось на заседании ЦК.

После пленарного заседания Центрального Комитета мы стали проводить в жизнь его решения, используя в борьбе с врагом новый опыт. Мы руководили работой некоторых партийных организаций в ряде мест и на заводах, но к себе их не присоединяли. Это простое, казалось бы, организационное мероприятие оказалось весьма действенным. Если одна группа терпела провал, другая могла продолжать работу. Время показало, что подобная практика оправдала себя, особенно на больших заводах. В Плзеньском районе, например, такая двойная сеть спасла движение от разгрома во время массовых арестов в начале 1943 года.

Разгром фашистской армии под Сталинградом вдохновил чехословацкое движение Сопротивления. Фашисты объявили национальный траур. Каждый честный чех радовался победе советских воинов. Уныние и страх, опасение за будущее, охватившее многих в минувшие месяцы, отступили. Авторитет Красной Армии и любовь к ней значительно выросли.

Небывало возрос и авторитет нашей партии. Народ еще раз убедился, что партия правильно утверждала, что успехи немцев на фронтах временные, что их поражение неизбежно, что Советский Союз и его армия — сила, способная сокрушить немецкий фашизм. Честные патриоты приходили к нашим товарищам и говорили: «Что вы, коммунисты, за люди? Даже в самые тяжелые минуты не теряете головы и указываете верный путь. Даже в самый мрачный период знаете, что нужно делать, чтобы победить».

После поражения под Сталинградом фашисты мобилизовали все свои силы и резервы, чтобы задержать наступление Красной Армии. С лихорадочной быстротой возводили они оборонительные валы. 15 марта 1943 года фашисты объявили тотальную мобилизацию рабочей силы. Массу людей погнали на рытье окопов, закрыли мелкие предприятия, вновь началось выселение чешских крестьян из деревень целых районов. Десятки тысяч рабочих отправили на работу в Германию. Фашисты возлагали большие надежды на рабский труд.

Партия своевременно сориентировалась в новой обстановке. Она призвала трудящихся уклоняться от тотальной мобилизации и всеми силами саботировать их. «Используйте все средства для того, чтобы не ехать на принудительную работу! Всеми способами срывайте тотальную мобилизацию» — призывала «Руде право» и листовки. Партия обращалась к ремесленникам, крестьянам, молодежи, которых мобилизовывали в первую очередь.

Призывы коммунистов нашли широкий отклик в народе. Производительность труда на заводах падала. Фашисты увеличили рабочий день. Но несмотря на все мероприятия, приказы, усиленный контроль, им не удалось подавить саботаж.

В мартовском номере «Руде право» была напечатана важная статья: «Что делать?». В ней ставились задачи перед движением Сопротивления в современных условиях. В статье подчеркивалась необходимость создания революционных национально-освободительных комитетов. Партия обращалась к рабочим, крестьянам, железнодорожникам, интеллигенции, ко всему народу, намечая конкретные задачи на ближайшее время.

В борьбе против тотальной мобилизации КПЧ готовилась встретить Первое мая 1943 года. Десятки тысяч листовок призывали народ к национальному единству, к усилению борьбы против тотальной мобилизации, против дальнейших происков фашизма.

К концу июня гитлеровцы под предлогом расширения военных полигонов вокруг Бенешова вознамерились выселить значительную часть населения из самого сердца Чехии. Конкретно речь шла о населенных пунктах Збраславского, Добржинского, Пржибрамского, Бероунского, Горжовицкого, Писецкого и Милевского районов.

Партия встала на защиту интересов населения. Она развернула среди людей широкую пропаганду и призывала: «Не покидайте ни при каких обстоятельствах обжитые места! В случае, если на вас будут оказывать давление, уничтожайте и сжигайте свою собственность! Не оставляйте ее немцам. Уничтожайте урожай, режьте скот! Бастуйте, уничтожайте промышленные предприятия! Нарушайте движение транспорта на шоссейных и железных дорогах. Уничтожайте все, что может способствовать продолжению войны».

В течение одной ночи листовки забросили в населенные пункты нескольких районов, над которыми нависла угроза выселения.

Эти призывы нашли широкий отклик. Люди отказывались выполнять земледельческие работы. Загорались стога соломы, урожай на полях. Появились боевые надписи.

Активное сопротивление принесло свои плоды. Оккупанты вынуждены были временно отказаться от своих намерений, прибегнуть к маневру…

Молак рассказал и о последних событиях: об арестах в Писецком районе и на складе пражской «Вчелы».

— Я глубоко убежден, — сказал он, — что это произошло из-за нарушения правил конспирации. Руководство уже разослало организациям директивы с указанием, как следует вести себя членам партии с незнакомыми людьми. Любую встречу необходимо обеспечить паролем, при нелегальных встречах ни в коем случае нельзя называть подлинные имена. Нельзя никого посвящать в партийное задание, кроме тех, кого оно касается. Эти принципы должны неукоснительно выполняться всеми членами партии, так как нет ничего опаснее в их работе, как благодушие. Необходимо также строго контролировать выполнение порученных заданий.

Один случай настораживал нас. К железнодорожникам Курту и Эймеру пришел какой-то человек и просил их помочь ему связаться с партийным руководством. Человек этот заявил, что он из Брно. Он произвел хорошее впечатление, однако товарищей удивляло: почему он обратился к ним. Гость ответил, что ему рекомендовали связаться с ними их коллеги, железнодорожники, и назвал нескольких.

Товарищи решили действовать согласно правилам конспирации и не сказали ему ничего определенного, лишь пообещали попытаться что-нибудь сделать. Пусть, мол, через какое-то время он снова наведается к ним.

О своем госте они немедленно сообщили руководству.

Товарищ Молак одобрил их действия и дал свое согласие на предстоящую встречу, оговорив только, что идти на нее ни в коем случае одному нельзя, необходимо обязательно вдвоем. В назначенный день на встречу пошли Молак и Фиала, выполнявший обязанности инструктора по Моравии. Были приняты соответствующие меры предосторожности.

Из Брно прибыли три представителя. Товарищ Молак поначалу говорил с ними об общей обстановке. Упомянул о том, что с Брно и Моравией вообще нет связи и что очень важно ее восстановить. В беседе не возникало никаких разногласий, но Молак не мог избавиться от ощущения, что что-то его настораживает. Он высказал опасение, что железнодорожники и Фиала попались на удочку гестапо. Мы вновь проанализировали все детали и решили послать Тонду и Фиалу в Брно разведать обстановку. Если она окажется благоприятной, Тонда должен был остаться в Брно в качестве инструктора по Моравии[21].

Из рассказа товарища Молака я понял, что коммунисты проделали огромную работу. Конечно, задачи, поставленные перед нами московским руководством[22], имели такое значение, что я счел необходимым вновь и более подробно обсудить целый ряд вопросов с товарищем Молаком.

Следовало посоветоваться по всем проблемам и на заседании Центрального Комитета. Уезжая из Бероуна, я пообещал Й. Молаку вскоре снова быть здесь.

Итак, можно было послать в Москву первое сообщение. Через Остраву и Польшу я информировал товарищей из Заграничного бюро ЦК в Москве о том, что члены II подпольного руководства товарищ Зика, братья Сынеки и другие казнены. Организован и действует новый Центральный Комитет, возглавляемый товарищем Молаком. Как мне стало позже известно, Москва получила мое сообщение.


Возвратясь в Прагу, я до поздней ночи проговорил с товарищем Шнейдером. В то время я все еще жил у него. Прежде всего меня интересовало, что за это время произошло в Праге, но ни о каких новых событиях Шнейдер не знал. Я в общих чертах обрисовал ему обстановку в Бероуне. Узнав, что руководство партии существует и действует, Шнейдер очень обрадовался. Я всецело доверял ему, и поэтому спросил, знает ли он Йозефа Молака. Шнейдер ответил утвердительно, добавив, что на него можно положиться полностью.

На следующий день я немедленно связался с челаковицкими товарищами. Нужно было обо всем их информировать и наметить с ними дальнейший план действий. Наша встреча состоялась очень скоро. Познакомили челаковицких товарищей с теми вопросами, которые мы обсудили с товарищем Молаком, и теми выводами, которые мы сделали. Думалось ничто не мешает тому, чтобы подключить в ближайшее время нашу сеть к Центральному Комитету. Естественно, нам надо быть очень осторожными и строго соблюдать правила конспирации.

В развернувшемся обсуждении мы взвешивали каждый аргумент, каждое предложение о том, что делать дальше. Стоявшие перед нами задачи требовали концентрации сил. Никакое движение, в том числе и наше, не может быть гарантировано от проникновения в него провокаторов, поэтому следовало строго придерживаться правил конспирации. Сам я уже несколько раз убеждался, что конспирация — самое слабое место в подпольной работе партии.


СНОВА В БЕРОУНЕ

Вопреки ожиданию, вести из Бероуна пришли очень быстро. Товарищи давали знать, что помещение подготовлено, и просили приехать. Я сообщил челаковцам, что уезжаю, и передал инструкции, которые предусматривали, что они будут осуществлять дальнейшие действия по собственной инициативе. Новые мероприятия намечалось обсудить совместно с ЦК и провести в жизнь только после принятия решений на предстоящем пленуме.

Не прошло и недели, как я снова оказался в Бероуне. Товарищи помогли мне и предоставили возможность обстоятельно обсудить с Й. Молаком все проблемы в относительно безопасной обстановке, а также поговорить и с некоторыми другими бероунскими товарищами. Из бесед с ними я сумел нарисовать себе довольно полную картину размаха бероунского движения. Встреча принесла двойную пользу. Во-первых, опыт товарищей, почерпнутый ими в борьбе с гестапо, представлял для меня определенную ценность. Я смог быстрее и лучше сориентироваться в современной обстановке. Во-вторых, я познакомился с размахом бероунского движения, что было очень важно для будущих активных действий, которые мы намеревались развернуть.

Ставшие мне известными факты были весьма обнадеживающими. Расскажу о них в хронологическом порядке.

Осенью 1938 года партийная организация Бероунского района перешла в подполье и продолжала работать. Коммунисты разъясняли суть происходивших событий, распространяли партийную нелегальную литературу, впервые организовывали саботажи и диверсии против фашистов.

К концу 1940 года в результате массовых арестов деятельность коммунистов была на какое-то время существенно парализована. В первый момент могло показаться, что организация разгромлена. Однако бероунские коммунисты и сотрудничавшие с ними антифашисты не сдались. Товарищам Фукаловой, Выдровой, Никодемовой и другим удалось в то время организовать несколько акций в помощь семьям арестованных. В основном речь шла о снабжении их деньгами и одеждой.

В то же время инструкторы II подпольного ЦК прилагали все усилия к тому, чтобы возобновить деятельность партии в Бероунском районе. Успешно проведенные акции солидарности создали для этого благоприятные условия. Товарищ Молак, инструктор Центрального Комитета, работавший в то время кладовщиком «Вчелы» в Душниках[23], после нескольких неудачных попыток наладил связь с товарищем Выдрой. Ранее было договорено, что Молак будет стараться как можно дольше оставаться на легальном положении. Учитывая, с какими большими трудностями сталкиваются коммунисты в подполье, ЦК рекомендовал переходить на нелегальное положение только в случае серьезной опасности. Человек, проживавший легально, мог быть полезнее. По решению ЦК во вновь создаваемую организацию был послан инструктором товарищ Жижка, перешедший к тому времени в подполье; к нему присоединились товарищи Коштялек и Франтишек Новотный из Здиц. Эти товарищи составили ядро нового руководства партии Бероунского района. В качестве связной была вскоре привлечена товарищ Никодемова, зарекомендовавшая себя еще в акциях солидарности. Позднее — в 1943 году — ее приняли в партию.

Нити потянулись на заводы и на периферию. Партийную сеть организовали по системе так называемых «троек». Так, например, с руководством связь держали Патер, Карбан и Кох. Товарищ Патера, работавший на Бероунском вокзале, поддерживал связь с товарищами Геском, Кеселем и Острчиликом — рабочими поездных бригад, товарищами Горжейшим из депо, Посомманевровщиком, Дискантом — путевым обходчиком и т. д. Те в свою очередь имели свои тройки и объединяли вокруг себя другие группы. Вскоре организационная сеть охватила цементные и металлургические заводы. Возникла связь и с пригородом Бероуна.

В начале 1941 года организация настолько окрепла, что могла развернуть интенсивную деятельность. Речь шла прежде всего об агитационной работе, о распространении поступавшего из Праги «Руде право». Вот что рассказала мне товарищ Никодемова: «„Руде право“ предназначалось для Бероуна и для Горжовиц. В то время мы получали уже много газет, но и этого было недостаточно. Интерес к „Руде право“ возрастал. Люди ждали каждый ее номер, жадно читали каждое слово, каждое сообщение. Правдивая информация о нарастании антифашистской борьбы на родине и за рубежом, статьи, ориентировавшие читателя в современной обстановке, сплачивали наш народ, поднимали его на борьбу против фашизма, укрепляли его веру в конечную победу. Через „Руде право“ с народом говорила партия, и люди верили партии. Один газетный оттиск прочитывало не менее семидесяти человек, а в деревнях его переписывали от руки.

Люди не только читали партийную газету, но и оказывали ей финансовую помощь. Коммунисты регулярно собирали деньги на издание „Руде право“ и листовок. Каждый давал сколько мог. Кроме того, при продаже „Руде право“ мы получали деньги от сочувствующих движению и передавали их партии.

Из добровольных пожертвований организация выделяла суммы на поддержку семей арестованных, оказывала помощь товарищам, жившим в подполье, а позднее партизанам и бежавшим советским военнопленным».

Железнодорожники Бероуна и Здице, руководимые Патерой, Кохом и другими, использовали любой благоприятный момент для того, чтобы внести хаос в движение, блокировать магистраль товарными составами, а главное — задерживать отправку военных грузов. В то время, когда путь должен был быть свободным для эшелона, идущего на фронт, на нем стоял другой состав — с изношенными подшипниками, порванными соединительными шлангами и т. п. Фашисты неистовствовали, угрожали смертью, но все оставалось по-прежнему. Они арестовывали, расстреливали, но железнодорожники отвечали новыми диверсионными актами. Движение на магистрали Прага — Плзень и Прага — Пржибрам неоднократно замирало по воле бероунских железнодорожников.

К весне 1941 года был проведен целый ряд акций, приуроченных к Первому мая. Самой крупной из них считалось повреждение международного телефонного кабеля, который перерезали в нескольких местах. На дверях учреждений, на стендах для объявлений появлялись листовки, извещавшие всех об успехах патриотов. Оккупанты не чувствовали себя победителями на нашей земле, хотя и твердили об этом ежедневно в своих газетах и по радио.

Коммунисты боролись и звали на бой. Они заражали людей своим энтузиазмом. Партийные ячейки возникали даже там, где до войны партия не имела ни одного члена.

До бероунского руководства дошли сведения от распространителей газеты «Руде право», что в Горжовицком районе действует особняком подпольная антифашистская группа.

С большой осторожностью эти сведения проверили. Осмотрительность и осторожность отличали бероунцев. Враг был изворотлив и жесток.

Оказалось, что в Горжовицком районе развернул активную деятельность «на свой страх и риск» товарищ Нелиба. Ускользнув от гестапо во время арестов в Праге — Высочанах, он нашел здесь новое убежище. Нелиба немедленно связался с организацией «Сокол» Збирожского района. Эта организация имела печатную машину, а так как связь с ЦК у нее отсутствовала, она печатала и распространяла «Руде право», которую издавал Нелиба.

Сотрудничал товарищ Нелиба и с нелегальной организацией социал-демократов в Черговицах. Она получала инструктаж из двух источников: из Праги и от какого-то парашютиста с Запада, который жил у руководителя организации. Для социал-демократов товарищ Нелиба печатал на збирожской печатной машине обращения. Позднее организация их стала составной частью национально-революционного комитета, созданного активистами КПЧ в Подбрдском районе.

На первой же встрече с членами Горжовицкого районного руководства товарищ Нелиба предупредил их, что в организациях, с которыми он сотрудничает, не придерживаются строгих правил конспирации. Было принято решение избрать новое руководство КПЧ в Горжовицком районе. Товарищ Нелиба, которого уже хорошо знали в этом районе, перешел на участок Пржибрам — Писек.

Вскоре поступили новые сведения о существовании подпольной партийной организации в Плзеньском районе, которая выпустила обращение ко всему так называемому «протекторату» и организационные директивы. Забот прибавилось, но вместе с тем этот факт служил новым доказательством того, что движение Сопротивления ширилось. Несмотря на то, что организации подвергались репрессиям гестапо, они вновь консолидировались и возобновили свою деятельность.

В конце концов выяснилось, что организацию в Плзеньском районе возглавляют члены КПЧ Грдличка, Байер, Долечек и Карел Ласка.

Плзеньских товарищей пригласили на совещание. На совещание прибыли Ласка, Бурда, Рейхерт, Байер, из бероунской организации присутствовали товарищи Выдра, Жижка и Коштялек. На этом совещании было избрано Плзеньское районное руководство во главе с товарищем Коштялеком.

Результаты этих преобразований вскоре дали себя знать. На «Шкодовке» стала регулярно распространяться подпольная литература. Революционное подпольное движение росло. Оно охватило 15 районов: всю западную Чехию[24] и часть оккупированной территории. Движение охватило Клатовский и Домажлицкий районы. В то время организации Махи вели опасную пропаганду. Они действовали по директивам Запада: призывали к тактике выжидания, осуждали какого-либо рода акции, направленные против оккупантов, и брали на заметку не только коллаборантов, но и нелегально работавших коммунистов. Зарегистрированные коммунисты, согласно их решению, в определенный момент подлежали аресту.

Маховские организации расшатывали единство народа в борьбе с фашизмом, что было наруку оккупантам. Благодаря самоотверженным совместным действиям коммунистов и антифашистов в национально-революционных комитетах, основанных по призыву Центрального революционного комитета Чехословакии, удалось парализовать деятельность маховских организаций.

С выжидательной тактикой коммунисты столкнулись и в Центральной Чехии. Некоммунистические звенья сопротивления, придерживаясь директив из Лондона (западной эмиграции), пассивно взирали на развертывающиеся события. Как правило, в конце концов это кончалось тем, что люди жертвовали жизнью, хотя и не причиняли врагу никакого вреда.

Политики пассивного выжидания придерживались и группы офицеров бывшей чехословацкой армии. В первое время оккупации эти группы отказывались сотрудничать с коммунистами, ссылаясь на свою «независимость», хотя при создании Народной революционной гвардии такое сотрудничество было просто необходимо. Только после того, как эти организации по приказу Гейдриха были разгромлены, а генералы Билы и Войта казнены, некоторые офицеры поняли, что политика изоляции и выжидания не избавила их от катастрофы. От всего этого движения остались лишь мелкие группки, дезориентированные, изолированные от народа и подпольного движения. И все же тогда удалось найти нескольких младших офицеров, оказавших помощь при создании и обучении Народной революционной гвардии, конечно при содействии и под руководством коммунистов, в большинстве случаев испанских добровольцев, обладавших военным опытом.

Бероунская организация старалась убедить антифашистов в нецелесообразности политики пассивности и призывала их всех к активному сопротивлению. Она издавала листовки, организовывала диверсионные акты. Первая же диверсия, успешно проведенная к Первому мая 1941 года, вывела из строя железнодорожную магистраль Прага — Плзень неподалеку от Прасколеса. Группа железнодорожников, возглавляемая районным руководством, разрушила железнодорожное полотно, когда по нему должны были проследовать шесть воинских эшелонов на Восточный фронт.

Первый эшелон сошел с рельсов, паровоз и несколько вагонов разбились, а магистраль на долгое время вышла из строя.

Другой диверсионный акт был проведен на железнодорожной ветке Здице — Пржибрам вблизи Ченкова. Из следовавшего на Восточный фронт эшелона сгорело несколько вагонов, груженных деталями для самолетов.

Снова появились листовки. Они извещали об успехах движения Сопротивления и призывали чешский народ к борьбе по примеру героических советских партизан. В них говорилось:

«На всей территории Белоруссии нет такого места, где нацистские агрессоры могли бы не опасаться за свою жизнь. Нет такой дороги, нет железнодорожной ветки, по которой они могли бы спокойно ехать, нет бензохранилища, из которого могли бы заправить свои танки, нет куска хлеба, который они могли бы отобрать».

Листовка призывала:

«Саботируйте все военные, снабженческие и административные мероприятия!

Разрушайте, уничтожайте, жгите все, что необходимо нацистам для ведения войны!

Не давайте им возможности свободно передвигаться по нашей земле!

Пусть в вашей борьбе вас вдохновляет беспримерная отвага русских партизан!

Пусть ваша борьба будет сочетаться с находчивостью, силой, решимостью, достойной гуситского народа!

Не бойтесь врага, никогда не отступайте перед ним!»

Пример бероунских, здицких и пржибрамских железнодорожников вдохновлял на борьбу. Ненависть к оккупантам росла.

В августе 1941 года группа шахтеров и железнодорожников по приказу пржибрамского районного руководства партии несколько раз повреждала телефонное и сигнализационное оборудование военного полигона в Брдо. Группа, руководимая служащим железной дороги товарищем Франтишеком Мареком, вывела из строя сигнализационную связь во время учебной стрельбы боевыми патронами. Часовым СА, круглосуточно охранявшим полигон, не удалось никого задержать. С августа по ноябрь 1941 года командир СА постоянно докладывал своему начальству о новых и новых диверсиях. Поскольку виновников так и не нашли, фашисты в ноябре 1941 года заменили отряды СА усиленными караулами полевой жандармерии и отрядами СС. Однако патриоты не прекращали своей деятельности. И хотя действовать в новых условиях было значительно труднее, они продолжали свои диверсии на полигоне.

Чувствительный удар оккупантам под Противином нанесла группа коммунистов-железнодорожников. Был взорван эшелон цистерн с авиационным бензином.

Не сидели сложа руки и бероунские железнодорожники. Среди них особой инициативой отличались товарищи Кох и Патера. Антифашистские надписи на вагонах, расцепленные составы и другие акты саботажа свидетельствовали о их твердой решимости не оставаться равнодушными наблюдателями того, как фашисты топчут страну и собирают силы и материальные резервы против Красной Армии.

Рост движения Сопротивления требовал от районного руководства партии более широкой организации подпольной борьбы.

Руководство поддерживало связь с рядом диверсионных групп и оказывало влияние на их деятельность. В Пржибрамском районе действовала группа Франтишека Марека и Богумила Немца, в Рожмитальском — Алоиза Говорки, в Добржишском — Йозефа Кадлица, в Горжовицком, кроме группы товарища Коштялека и товарища Нелибы, отряд Йозефа Тозара, в Писецком — «группа Черного Петра» и в Улечицах — товарища Белоглавека и товарища Прохазки.

Эти группы могли успешно действовать только при достаточной мобильности. И они умели быстро и скрытно передвигаться. Во многом им помогали лесники и лесные рабочие.

Принятые меры всецело оправдали себя. Благодаря самоотверженной работе членов группы в 1941 году мог развернуть партизанские действия Ярослав Нелиба. Вместе с советскими друзьями, бежавшими из фашистского плена, — Алексеем и Леонидом — он предпринимал боевые вылазки, нарушая связь на железнодорожной магистрали Прага — Плзень и Пржибрам — Прага. Эта группа поддерживала контакт и с остальными отрядами, выполнявшими боевые задания. Оказывала она существенную помощь и советским военнопленным, которые пробирались из Германии на Восток. Снабжали их продуктами питания, одеждой, картами, предоставляли надежные убежища.

Однако возникали новые проблемы, требовалось большое количество взрывчатки. Неоценимую помощь в этом оказывали шахтеры с Бржезовых гор, шахтеры долины Гроуда в Здице под руководством товарища Калуского, шахтеры Яхимовских долин под Гудлицами, руководимые рабочим Рудольфом Вотрубой. Рискуя жизнью, добывали они взрывчатку и капсули-детонаторы, изготовляли из них заряды, гранаты и т. п. Диверсия на подвесной канатной дороге в Бржезовых горах, повреждение железнодорожной магистрали Прага — Бероун под Карлштейном, пущенный под откос поезд под Луховицами и целый ряд других акций — результат деятельности шахтеров.

Снабжение взрывчаткой не обошлось без волнующих происшествий. Единственными, кому доверяли перевозку динамитных снарядов из Праги в Бероун, были товарищи Выдра и Вотруба. Вечерний поезд всегда был в буквальном смысле слова набит битком: ни пройти, ни протиснуться. И вот в переполненный вагон вошли хозяйственные контролеры. Каждый большой узел вызывал у контролеров подозрение. А что, если там сало, мука, другие продукты? Началась невообразимая давка. Когда контролеры протиснулись к нашим товарищам, сквозь грохот поезда, проклятья и ругань пассажиров, которым предстояло открывать свои чемоданы и развязывать узлы, раздался веселый голос товарища Выдры: «Боже мой, не давите так, у нас динамит! А то еще взорвемся!» По вагону прокатился смех, и все разом оглянулись на говорившего. Товарищ Выдра с подчеркнутой бережностью прижимал к себе набитый рюкзак. Контролер остановился, внимательно посмотрел на него и пошел дальше. Люди посмеялись, подмигнули ему, словно он по меньшей мере вез поросенка. А в рюкзаке действительно был динамит.

Конечно, возникали и иные проблемы, которые необходимо было разумно, но быстро и смело решать. Условия подпольной борьбы требовали обеспечения товарищей деньгами, одеждой, продуктами питания и жильем.

Для многих нужно было изыскать денежные средства. Население помогало участникам революционного движения Сопротивления, собирало деньги, отдавало продовольственные карточки. Например, щедро и бескорыстно оказывали помощь мельники Ржезничек и Шмид из Збирога. Но главным образом решать снабженческие проблемы помогали товарищи из бывшей «Вчелы». Магазины, которые они содержали в Подбрдском районе, стали опорными пунктами всей нелегальной организации. Могу без преувеличения сказать, что они служили снабженческими базами. Особенно ощутимой помощь их стала после убийства Гейдриха, в период невероятно жестокого террора. Благодаря «вчелакам» бероунская организация быстро и оперативно снабжала скрывавшихся от преследования гестапо товарищей продуктами и продовольственными карточками.

Однако дело было не только в продовольствии. Связь с населением создала благоприятные условия для пропагандистской работы. И товарищи из магазинов сумели это с успехом использовать. Они беседовали с людьми, доставали машины для перевозки нелегально полученных продуктов, «Руде право», листовок, печатной машины и т. п., а когда было необходимо, и преследуемых товарищей.

Выдающуюся роль в общей борьбе играли женщины. Это они помогли бероунской организации подготовить в Бероунском и Горжовицком районах большое количество нелегальных квартир. Благодаря им организация даже в самые критические дни могла предоставить преследуемым товарищам кров.

Все эти факты дают далеко не полную картину деятельности бероунской организации в 1941–1943 годах, но вместе с тем они свидетельствуют о большой работе, проделанной партийными руководителями и рядовыми членами, убедительно объясняют, почему бероунская организация могла выполнить столь ответственную задачу и разместить в своем районе III подпольный Центральный Комитет КПЧ. Летом 1942 года подпольная деятельность партии была восстановлена на всей территории так называемого «протектората».

Теперь вновь вернусь к подготовке заседания ЦК, которое мы вели вместе с товарищем Молаком.

Была разработана повестка дня и обсужден состав участников заседания. Договорились, пригласим только членов ЦК, чтобы не рисковать напрасно. Инструкторов решили не приглашать, затем оговорили тему доклада Й. Молака и содержание моего выступления. Рефераты разрабатывали совместно.

Уяснили и главные проблемы, которые могут возникнуть в процессе обсуждения директив Заграничного бюро. Мы не сомневались, что резолюция на пленуме будет принята, но приходилось считаться и с трудностями, которые могли возникнуть при обсуждении вопросов создания партизанских отрядов и формирования боевых групп из членов партии, способных к боевым действиям. И все же все наши планы вряд ли могли быть осуществимы, если бы борьба на внутреннем фронте не всколыхнула весь народ.

Мы были единодушны не только во взглядах на эти проблемы, но и на весь процесс проведения пленума ЦК.

Пленум показал, что мы с товарищем Молаком действовали правильно. Кое-какие неясности в вопросе ведения партизанской борьбы мы сумели прояснить уже в ходе пленума.


ПОДПОЛЬНЫЙ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ЗАСЕДАЕТ

9 июля 1943 года состоялся пленум III подпольного Центрального Комитета. Мы собрались в деревянном домике, неподалеку от деревни Бржезова, чтобы сообща обсудить предстоящие задачи.

Домик находился в тихом лесном уголке, в стороне от всех дорог. Случайный прохожий мог бы заметить привычную в воскресный день картину: хозяева принимают гостей. Кое-кто из них отправился в лес за ягодами или за грибами, молодые пары бродили возле избы. Вот все, что обращало на себя внимание.

А между тем в доме проходило важное совещание. Его охраняли. Грибники и влюбленные парочки держали с домом связь, и гестапо — будь то машина или незнакомая группа людей — не могло приблизиться незамеченным. На случай, если бы угрожала опасность, дозорные могли немедленно подать сигнал тревоги, и участники заседания по специально охраняемым тропам скрылись бы в чаще леса.

Заседание началось рано утром. На нем присутствовали Карел Аксамит, Йозеф Коштялек, Вацлав Курка, Йозеф Молак, Рудольф Ветишка, Карел Выдра, Антонин Видим, Франтишек Клейн, Карел Прохазка. Открыл заседание и председательствовал на нем товарищ Видим.

Первым выступил Йозеф Молак. Он доложил об обстановке, о состоянии и силе подпольного движения, его идейной и организационной готовности для выполнения будущих задач. Й. Молак подчеркнул, что после победы под Сталинградом в народе растет вера в окончательную победу над гитлеризмом. Она возвращает чувство собственного достоинства, кое-кем утраченное из-за жестоких репрессий фашистов, учит людей не бояться, воевать. Это чрезвычайно ценно. Ценно потому, что каждый из нас знает, какой тяжелый период пережили мы после убийства Гейдриха. Фашисты развернули жесточайший террор; приступили к выполнению своего плана истребления нашего народа. Советский Союз, к которому прикованы взгляды народов оккупированных стран, в ту пору противостоял массированному наступлению гитлеровцев, они просочились на Кавказ и подошли к Сталинграду. В те тяжелые минуты слабовольные люди утратили надежду и веру. Они не видели силы, которая могла бы изменить положение. Коммунистам приходилось всеми средствами бороться с такими настроениями. Смерть уносила наших лучших товарищей, но мы все-таки доказывали, что успехи фашистов временные. Мы были единственными, кто продолжал борьбу. Павших товарищей заменяли новые, готовые сражаться не на жизнь, а на смерть. Мы не стали на колени, продержались и обновили свою подпольную организацию, ни на минуту не переставая верить в непобедимость Советского Союза, даже в самой тяжелой обстановке. Мы помнили, как империалистическая интервенция пыталась задушить молодую Советскую республику в самой колыбели; тогда ей было труднее, и все же большевики победили.

Разгром гитлеровской армии под Сталинградом показал, кто прав. Изменилась обстановка не только на фронте, но и у нас. Среди честных чехов не находилось таких, кто не радовался бы победе Красной Армии, кто не глядел бы в будущее с новыми надеждами. Тем, кто колебался, тем, кто сомневался, поражение фашистов открыло глаза. Не все в равной степени ясно представляли себе, что будет дальше и что следует делать. Но всех победа под Сталинградом наделила одним самым ценным: сознанием собственного достоинства. Красная Армия вновь показала нашему народу, что фашизм не так силен, что он не является непобедимым, как многим казалось прежде. Красная Армия без существенной помощи союзников отразила натиск противника, опирающегося на экономику всей Европы. Она разгромила фашистов в одной из величайших битв всех времен и перешла в наступление.

Каждое сообщение московского радио о победе, каждый комментарий, оценивающий эту победу, — все подчеркивало ее значение, наполняло нас радостью и помогало осознавать наши собственные силы. И когда товарищ Готвальд в своих обращениях по радио призывал наносить удары по гитлеровским оккупантам с тыла, его слова находили благодатную почву.

Раны, нанесенные репрессиями гестапо в 1942 году, затягивались. Руководство партии пополнилось, налаживались новые связи, мы стремились не только обновить подпольную сеть наших организаций, но улучшить ее и расширить. И все это происходило в постоянной борьбе с фашизмом.

После победы под Сталинградом партии предстояло вовлечь в борьбу, в активное движение Сопротивления самые широкие слои нашего народа, чтобы и здесь, как на фронте или на оккупированной советской территории, горела земля под ногами захватчиков.

Одна из конкретных задач, которая стояла и стоит перед партией, — борьба с тотальной мобилизацией и работа партии — уже давала себя знать.

Франк, а после него предатели из так называемого «протекторатного правительства», желая ослабить эхо победы Советского Союза и подорвать влияние партии, вытащили на свет божий пугало «большевизма». Утопающий хватается за соломинку, так и фашисты оголтелой антибольшевистской пропагандой стремились разобщить национальное единство, созданное в совместной борьбе нашего народа против фашизма. Они хотели напугать большевизмом средние слои населения, восстановить их против рабочих и таким образом увести в сторону от борьбы с врагом. Но и тут они получили ответ, которого не ожидали. При широкой поддержке и симпатии всех слоев народа мы отметили Первое мая листовками, от которых захватило дух у гитлеровских разбойников и их приспешников.

Оккупанты и их холуи вновь почувствовали, что мы не сложим рук до тех пор, пока фашизм не будет разбит. Еще задолго до Первого мая наши инструкторы распространяли призывы ЦК достойно встретить рабочий праздник. Организации подготовили листовки, в Праге и ее окрестностях с помощью заранее изготовленных стальных форм вырубали из картона пятиконечные звезды с серпом и молотом. В ночь, предшествующую празднику, сотни товарищей расклеивали призывы, разбрасывали листовки и «красный посев» — так называли пятиконечные звезды. Нам помог разносчик-ветер. Напрасно фашисты удвоили в эту ночь караулы. Первого мая не только в Праге и ее окрестностях, но и во всей Чехии появились тысячи праздничных, с серпом и молотом, листовок. В Праге, особенно в Высочанах, начался невообразимый переполох. Рано утром рабочие шли на работу, а на улицах уже наскоро согнанные дворники убирали листовки. Рабочие понимали, что это такое. Головы поднимались, шаг становился тверже, на хмурых лицах появились улыбки, глаза загорались радостью и гордостью. Многие старались подобрать и спрятать листок. Листовки и красные звезды сделали свое дело. Характерной чертой сложившейся в стране обстановки является то, что все формы сопротивления еще теснее должны быть связаны с вооруженной борьбой. Нужно организовать ее так, чтобы противник нес наибольший урон. Центральному Комитету предстоит решить именно эти проблемы.

— Решать мы их будем не одни, — сказал товарищ Молак. — Товарищи доставили нам директивы Заграничного бюро ЦК КПЧ.

После товарища Молака я взял слово. С радостью передал товарищам боевой привет от товарищей Готвальда, Швермы и других. Глаза присутствующих засияли гордостью и благодарностью.

Вступительная часть директив характеризовала военную обстановку, сложившуюся в ходе генерального наступления Красной Армии.

Победа под Сталинградом убедила мир, что Советский Союз достаточно силен, чтобы один на один сокрушить гитлеровскую Германию. При этой ситуации — и с этим нужно считаться — второй фронт будет расцениваться не как помощь Советскому Союзу, а скорее как стремление союзников или, точнее сказать, капиталистов, сохранить свои военные и экономические интересы. По словам Клемента Готвальда и Георгия Димитрова, победоносное наступление должно окончиться взятием Берлина. Стало быть, окончательное поражение немецкого фашизма — вопрос времени.

На своем победоносном пути Красная Армия последовательно будет освобождать территории народов, порабощенных фашистами. Ее наступление зависит также и от активности революционной борьбы этих народов, от того, как они помогут ослабить военный потенциал фашистов, до каких масштабов доведут партизанскую войну в их тылу. Вооруженные фашисты в тылу «отважны» тогда лишь, когда перед ними безоружные или испуганные люди. Вот тогда они не боятся грабить и убивать.

Красная Армия принесет свободу и нам, говорит товарищ Готвальд. Однако нужно завоевать это освобождение общими усилиями.

Коммунисты с самого начала оккупации Чехословакии, особенно после нападения фашистских банд на Советский Союз, подчеркивали, что борьба за освобождение родины должна вестись тут, на нашей земле. Именно здесь нам предстояло свести счеты с оккупантами.

Правда, обстановка, в которой мы работаем, сложна. Наряду с объективными причинами — так, например, немцы сделали все, чтобы чешские земли представить как составную часть немецкой империи, — на развитие народно-освободительной борьбы влияет и тот факт, что в 1938 году мы не воевали. Людям недостает военного опыта и закалки. Предательская капитуляция разоружила народ. Нам предстояло начинать борьбу голыми руками.

Но, несмотря ни на что, наш народ не сдался на милость победителю. Оказавшись в невероятно трудных условиях, он борется всеми доступными ему средствами. На заводах ширится саботаж, железнодорожники парализуют военные перевозки; застревают поезда, везущие чешскую рабочую силу в Германию, и воинские эшелоны, направляющиеся на Восток. Чешские крестьяне срывают обязательные военные поставки. Патриотически настроенные служащие и чиновники помогают дезорганизовать управление и экономику. Все эти формы борьбы, принимая во внимание решающие бои с гитлеровской Германией в самом ближайшем будущем, необходимо еще больше поддерживать и развивать.

Вместе с тем нужно максимально развивать и вооруженную борьбу против оккупантов с ориентацией на вооруженное народное восстание, подчеркивал на последней встрече с нами товарищ Готвальд. Главная задача чехословацкого освободительного движения — создавать вооруженные боевые группы в городах, наращивать количество партизанских отрядов в провинции, расширять партизанское движение по всей стране.

В последнее время это движение развернулось в таких странах, как Франция, Бельгия и Голландия — и не только в горных и лесистых местностях, но и в крупных промышленных центрах: в Париже, в Па-де-Кале, в Брюсселе и других городах.

Мы тоже не ждем своего освобождения сложа руки. И у нас действуют партизанские отряды и вооруженные группы. Они созданы и они воюют, хотя из Лондона постоянно трубят: ждать, ждать и ждать. И то, что они воюют, следует ценить, так как призыв к пассивности в условиях, когда мы вынуждены отбивать оружие у противника, — соблазнительный призыв. На него могут откликнуться и честные люди, если не поймут, что именно эта пассивность безопасна только для господ в Лондоне, а у нас ведет к тому, что сотни и тысячи патриотов попадают в руки гестапо. Однако порочность этого призыва и в том, что его сторонники просто повторяют политику первой мировой войны. Бесконечно твердя об избавлении извне, они подрывают в людях уверенность в себе, чтобы после войны, прибыв из-за границы, продиктовать народу свою волю и вновь взять власть в свои руки. Конечно, люди всего этого не поймут, если мы не будем с действенным словом сочетать активные формы борьбы, разъяснять, что лондонская политика, как бы щадящая силы народа, в действительности наруку врагу, ибо обрекает на смерть безоружный народ. Это пагубная, опасная политика подрывает силы народа, парализует его борьбу с оккупантами.

Вредное влияние лондонской пропаганды можно сломить только правильно ведущейся борьбой. Только в активной, массовой борьбе растет отвага, сознание собственной силы, пропадают последние капли страха. Только воюя, наш народ поймет связь современной борьбы с конечной ее целью — победой власти народа.

Мы должны понимать, что без многочисленных сильных и боевых партизанских отрядов нельзя подготовить народное восстание, нельзя эффективно разрушать тыл фашистских армий, создавать условия для их разгрома, ускорить наступление Красной Армии и обеспечить победу нашего народа.

В следующей части своего выступления я говорил о тех вещах, которые мог проанализировать и осмыслить на собственном опыте, в дни, когда оказался на родине.

Совершенно ясно, что благодаря своей активной борьбе партия заняла ведущее положение в движении Сопротивления. Период жестокого террора после убийства Гейдриха снова показал, что коммунисты — основная сила движения. Не случайно некоммунистические организации Сопротивления в результате репрессий гестапо, в атмосфере безудержного террора и временных успехов фашистов на фронте потерпели крах. Они не видели выхода из положения, утратили перспективу. Несокрушимо то движение, участники которого уверены в неизбежности победы рабочего класса, в победе социализма над капитализмом. Приверженцы буржуазной демократии, которая по существу не способна к дальнейшему развитию, застыли на старых политических позициях. Они не понимают, что исторические условия изменились. В решающие моменты они теряют почву под ногами. Коммунисты же выдержали тяжелейший натиск врага и перешли в контратаку, прибегнув к методу борьбы, отвечающему потребностям времени.

Если партия и впредь хочет возглавить национально-освободительное движение, необходимо, с точки зрения новых задач, изменить стиль нашей работы. Опыт показывает, что агитацию нужно теснее сочетать с боевыми задачами. Порой создается впечатление, что для некоторых организаций агитация представляется чем-то одним, а акции саботажа, деятельность боевых групп — другим. Чем-то таким, что существует без тесной взаимосвязи. Это понятие неверное. Каждый должен уяснить себе, что главный смысл нашей агитационной работы — подготовка боевых действий. Мы должны вести народ на более активную борьбу, чтобы наш народ бил и уничтожал фашистов, как сказал товарищ Клемент Готвальд, на каждом шагу. Героизм не в том, чтобы смело идти на казнь, нужно учиться гуситским традициям, помнить слова Жижки: Противника не пугайтесь, на многочисленность не смотрите; Сражаться так, чтобы за одного чеха уничтожать десять фашистов, — говорит товарищ Димитров.

Желаемого поворота в нашей работе мы достигнем только тогда, когда изменим существующий до сего времени характер наших партийных организаций. Практически это значит, что партийные организации должны стать боевыми организациями, превратиться в вооруженные подразделения. Важная гарантия перехода власти в руки народа после поражения фашизма — слияние политической и вооруженной борьбы.

Это должно воспрепятствовать восстановлению власти буржуазии. Нашей партии необходимо располагать надежной информационной сетью, чтобы заранее знать, какой удар и откуда намереваются ей нанести.

Партия, конечно, не будет ждать, когда гестапо нанесет ей удар. Она должна быть готова — и в данное время она уже готова — нанести контрудар, ликвидировать предателей, доносчиков и провокаторов, которые втерлись в наши ряды. Очень важно, чтобы в Праге и в больших городах партийные организации знали, кто у фашистов блокляйтер. Ликвидация блокляйтеров в первые минуты восстания будет иметь решающее значение для разгрома сил фашистов. Известно, что эти блоковые вожаки контролируют не только фашистскую организационную сеть на своем участке, но и стратегические точки, имеющие решающее значение для уличных боев.

Активная борьба в наших условиях требует значительно расширить боевые группы в городах, прежде всего на заводах. Опыт показывает, что лучше разбить их на небольшие отряды; они обладают большей маневренностью и менее уязвимы. Если деятельность таких групп хорошо координирована, они наносят врагу большой материальный ущерб и значительные потери в живой силе. Многое могут сделать такие группы и во время репрессивных акций гестапо на заводах и в городских районах. Стремительные контрудары не раз уже спасали граждан от ареста. Для товарищей, которые непосредственно столкнутся с противником, должны быть подготовлены убежища, чтобы после выполнения боевого задания они немедленно могли скрыться. Но вместе с тем нужно продолжать придерживаться правила: максимально использовать легальные условия.

Особое внимание следует обратить на развитие партизанского движения. Бытует мнение, что у нас нельзя вести партизанскую войну, под которой обычно понимаются вооруженные выступления. Аргументируют это обычно тем, что чешские земли густо населены, что у нас нет обширных лесов, а большинство их культивировано, что недостаточно простора для маневрирования. Конечно, эти факты нельзя не принимать во внимание.

Но ведь преувеличение трудностей, связанных с природными условиями, — ширма для трусости. Часто под вооруженной борьбой подразумевают только партизанские бои в лесах и в гористых местах. Говоря ранее о боевых отрядах в городе и прежде всего на заводах, я имел в виду, что вооруженная борьба должна иметь более широкую базу. Партизанские отряды — ее составная часть, они не могут действовать изолированно. Их действия должны сочетаться с саботажем, диверсиями, что истощает фашистские материальные и физические силы прямо под носом у гестапо. Опыт показывает, что как в Чехии, так и в Моравии такой способ ведения партизанской борьбы оправдал себя.

Таковы, в общих чертах, задачи, стоящие перед нами. К их выполнению нужно приступить немедленно. Осмотрительно, но решительно. С коммунистической отвагой и рассудительностью[25].

Последовавшие затем прения носили эмоциональный характер. О том, что нужно и далее развивать активность движения Сопротивления нашего народа, спору не было. Но члены Центрального Комитета в своих выступлениях снова и снова ставили чрезвычайно злободневный вопрос: «Будет ли партизанская война наиболее действенной формой сопротивления?» Ведь наш народ небольшой, и не кончится ли для него партизанская война полным физическим истреблением? У нас не такие природные условия, как в Советском Союзе: наши леса фактически заняты немцами. Их непосредственный контроль не распространяется только на Крживоклатские леса, часть Сазавских лесов, Чешско-Моравскую возвышенность и Бескиды. Да и там нет достаточных возможностей для маневрирования, поскольку и эти леса пересечены многочисленными дорогами и сравнительно густо населены.

Другие товарищи — в частности я и Молак, — ссылаясь на опыт, доказывали, что необходимо усилить вооруженную борьбу, так как пассивное сопротивление, рекомендованное лондонской эмиграцией, только увеличивает потери национально-освободительного движения. Если подпольное движение действует недостаточно активно, если само не переходит в наступление, риск фашистов при подавлении его — минимальный. Умереть за родину — героизм, уничтожить при этом врага — значит одержать победу. При оценке потерь нужно в правильном свете видеть и их причины; немало мужественных людей попало в лапы гестапо только потому, что не соблюдали правил конспирации. Тот, кто оправдывает свое отрицательное отношение к активной борьбе жестокостью противника, не видит, что противоречит самому себе и одновременно недооценивает врага.

Мы не должны считать партизанскую войну в лесах единственной формой борьбы и стремиться механически перенести опыт, скажем, белорусских партизан, в наши условия. Этим бы мы действительно игнорировали наши условия. У нас целесообразнее создавать мелкие боевые группы, в основном на заводах и в населенных пунктах. Они максимально подвижны и могут действовать довольно широко. Их можно использовать и в сложившихся условиях. И созданы они могут быть из людей, проживающих легально. Впрочем, и эти формы борьбы уже проверены: пример — Польша и Париж.

Но это не значит, что мы должны отказаться от формирования партизанских отрядов как таковых. Они уже существуют, и это свидетельствует о том, что и для такой формы борьбы есть у нас условия. Но партизанские отряды нужно формировать только там, где есть перспективы добиться успехов в борьбе против врага.

Говорилось и о задачах профсоюзного движения. Мы с Молаком предложили созвать нелегальную конференцию профсоюзных деятелей и обсудить вопросы революционного профсоюзного движения. И здесь речь шла о том, как мобилизовать профсоюзные организации на всестороннее развитие боевых операций.

Дискутировали долго. Каждый понимал ответственность и серьезность решений, которые мы должны были принять после обсуждения. Было ясно, что все проблемы не могут быть решены и что они требуют дальнейшего обдумывания, прояснения и истолкования. К концу заседания приняли директивы Заграничного бюро ЦК КПЧ за основу для дальнейшей работы и голосовали за решение создавать партизанские отряды, боевые группы на заводах и в провинции. Задача партии и ее Центрального Комитета — возглавить эти группы, чтобы они, систематически проводя боевые акции, используя фактор внезапности, превращали чешскую землю в ненадежный тыл для фашистов.

Отдельные участки партийной работы в этой чрезвычайно серьезной обстановке были распределены между членами Центрального Комитета следующим образом.

Общее руководство КПЧ было возложено на Йозефа Молака и Рудольфа Ветишку; Карела Выдру уполномочили организовать охрану партии согласно инструкциям, разработанным Рудольфом Ветишкой; Карел Прохазка, Йозеф Коштялек и некоторые другие товарищи из Челаковиц (Рудиш) были назначены командирами боевых групп; Антонину Видиму поручалось работать в профсоюзах; Карел Аксамит был уполномочен поддерживать связь с остальными группами национально-освободительного фронта Сопротивления, шире вовлекать коммунистов в создание национально-освободительных революционных комитетов и пропагандировать политическую линию партии в интересах единства народа.

Таким образом, перед каждым членом Центрального Комитета были поставлены определенные задачи.

Итог пленума был очень важен. Приняты политические и практические меры, направленные на развитие антифашистской борьбы, а тем самым создана надежная база для развития организованной вооруженной борьбы в городе и деревне.

Борьба против фашистов на родине вступила в новую фазу.

Заседали мы целый день, прения окончились только к вечеру. Мы вышли из дому. Кое-кто отправился в лес, остальные столпились на волейбольной площадке.

Я с несколькими товарищами присел возле дома. Мы опять заговорили о Советском Союзе. Жажда услышать живое слово о Москве, о наших руководящих товарищах породила массу вопросов. Я не заставил дважды себя уговаривать. Постепенно и другие товарищи присаживались возле нас. День угасал. Опушка леса потемнела, контуры деревьев и кустарника медленно исчезали в сгущавшихся сумерках.

Перед моим мысленным взором возникали знакомые места Советского Союза, и прежде всего Москва — моя вторая родина.

Но мог ли я словами передать тот героизм, которым дышала Москва, когда под ее стенами стояли гитлеровцы? Мог ли я отчасти передать преданность родине советского солдата и советского народа, мужество, которое изумило весь мир?

Действительность не поддавалась описанию. Но даже и то, что я рассказывал, вдохновляло слушателей.


РЕШЕНИЯ ПЛЕНУМА ПРОВОДИМ В ЖИЗНЬ

Центральный Комитет поручил мне написать статью в «Руде право» об итогах пленума. Я считал, что в статье прежде всего нужно объяснить, почему тактика выжидания — одна из самых серьезных и опасных преград на пути активного развития национально-освободительного движения.

Хотя народ люто ненавидел оккупантов, вовлечь его массы в активную антифашистскую борьбу было делом нелегким. Давали себя знать последствия роковой мюнхенской капитуляции. Многие до сих пор спрашивали: «Могли ли мы что-нибудь предпринять в 1938 году вместо капитуляции? Не способствовала ли капитуляция избавлению народа от еще больших бедствий?»

Бенеш и его политическое окружение и после Мюнхена усиленно пропагандировали эту капитулянтскую идеологию, поэтому многие считали капитуляцию актом политической дальновидности, спасшей народ от жертв, к которым могла бы привести война. Они не понимали, что оккупация грозила народу почти полным истреблением. Неясность в этих вопросах служила питательной средой тем, кто одобрял политику пассивного сопротивления; их ненависть к оккупантам выражалась лишь презрением к ним. Они ждали освобождения от союзников. Лондонское правительство всеми силами поддерживало эти настроения, так как понимало, что народ, который поднимается на борьбу с оккупантами с оружием в руках, не позволит навязать себе социальный строй домюнхенской республики.

Статью, озаглавленную «1918-й год не повторится!», напечатали в июле.

Решения Центрального Комитета поставили перед нами неотложные, конкретные задачи, которые следовало как можно быстрее проводить в жизнь. После пленума мы несколько раз встречались с товарищем Молаком. Нужно было совместными усилиями решить два основных вопроса: как лучше и эффективнее перестроить подпольное партийное движение в прочно организованную сеть вооруженных отрядов и как осуществить на практике охрану ЦК.

На пленуме выявилось, что после репрессий гестапо в 1942 году и в январе 1943 года движение приняло более широкий размах, чем даже можно было предполагать. В июле 1943 года мы вновь действовали почти по всей Чехии: Прага — город и Пражский район, Бероун, Горжовицы, Пржибрам, Плзень, Платовы, Добржиш, Табор, Писек, Ческе-будейовицы, Кладно, Раковник, Лоуны, Либоховице, Мельник, Брандыс, Челаковицы, Млада-Болеслав, Пардубице, Немецки Брод, Градец-Кралове, Наход, Врхлаби, Илемницы, Рожмитальский и Збраславский районы и еще целый ряд других. В этих районах деятельность партии в ту пору была самой активной.

Обменявшись мнениями с товарищем Молаком, решили, что я буду руководить партийными организациями Праги, Пардубице, Находа, Нимбурка, Градца, Мельника, Брандыса, Челаковиц, Млада-Болеслава, Немецки Брода, Врхлаби, Илемнице, Збрасловского района. Товарищ Молак — партийными организациями западной и южной Чехии. Для своей работы я отобрал инструкторов: Войту[26], Миладу[27], Аксамита, Пиларжа, Фрайбиша, Маржика, Видима и Курку.

Товарищей Видима, Аксамита и Войту я уже знал по довоенной деятельности, Коштялека и Курку — по подпольной работе. Только с товарищами Пиларжом, Фрайбишом и Маржиком я познакомился после заседания Центрального Комитета. О деятельности инструктора Милады мне стало кое-что известно вскоре после прибытия в Прагу.

Й. Молак рассказал мне об этих товарищах. Карел Аксамит с самого начала оккупации работал в подполье. Еще в период деятельности I ЦК он был арестован, но ему удалось бежать. Затем он работал в Лоунском районе. Наряду с партийными обязанностями ему поручили руководить физкультурным движением. Антонин Видим, исполнявший обязанности секретаря Красных профсоюзов до оккупации, теперь работал в NOÚZ. Используя свое служебное положение, он много сделал для активизации деятельности нелегальных профсоюзов. Кроме того, он поддерживал связь с подпольными национально-освободительными комитетами. Йозеф Пиларж и Ярослав Фрайбиш работали вместе. Они отвечали за Кладненский, Раковницкий, Младоболеславский районы и Прагу — север. Я. Фиала, носивший подпольную кличку Войта, считался одним из самых надежных и опытнейших инструкторов. Меня это не удивляло. Ведь я знал его по довоенной работе в аппарате. Многих людей он знал лично. Я. Фиала отвечал за Прагу — запад и поддерживал связь с пражскими «зелеными ящиками»[28].

У Вашека Курки я жил и имел возможность убедиться, что этот коммунист — прекрасный организатор, принципиальный и инициативный работник.

Мы обсудили вопрос о местонахождении ЦК партии. Я предложил перевести его из Бероуна. Деятельность партии ширилась, а ЦК слишком долго оставался на одном месте. Опыт подсказывал, что долго оставаться на одном месте небезопасно. Я предложил товарищу Молаку как можно скорее покинуть Бероун, а товарищам Коштялеку и Выдре перейти в подполье. Я предложил также перевести из Бероуна типографию и весь технический аппарат. Товарищ Молак в конце концов согласился с моими аргументами и пообещал принять конкретные меры. Наша беседа закончилась договоренностью о том, что в первую очередь я обо всем этом информирую инструкторов.

В начале августа я встретился с Миладой — инструктором пражских городских партийных организаций.

Это была радостная и приятная встреча. Ведь Миладой оказалась не кто иная, как Пепча Файманова из Брно-Лишне.

Мы знали друг друга давно. В 1929 году вместе ездили в Москву. Тогда Милада была семнадцатилетней комсомолкой. Она работала в Федерации пролетарской физкультуры в Брно. Работа с детьми доставляла ей подлинную радость. Последний раз я видел ее в 1939 году в Брно. Она сотрудничала там с нами, а позднее уехала в Прагу.

Естественно, что после такой длительной разлуки у нас нашлось много тем для разговоров.

В чудесный августовский день приятно было сидеть на берегу Бероунки, негромко разговаривать, вспоминать о прошлом, мечтать о будущем.

Милада засыпала меня вопросами. Ведь я возвратился из Советского Союза. Она хотела знать о Советском Союзе, о Красной Армии, о том, когда будет открыт второй фронт, когда предполагается конец войны.

— Не удивляйся, пожалуйста, что меня интересуют такие вопросы, — оправдывалась она. — Понимаешь, мы пережили трудное время, пока немцев не разгромили под Сталинградом. Веру в Советский Союз мы никогда не теряли. Но тогда, осенью 1942 года, нам становилось страшно. А как Москва? Сильно изменилась?

— Я был просто ошеломлен, когда после стольких лет вновь ее увидел. Похорошела. С Манежной площади исчезли старые торговые ряды, здесь же выросла огромная современная гостиница «Москва», там же станция метро. Узкая Тверская улица превратилась в широкий проспект Горького, по которому мчатся бесконечными вереницами автомашины. Моссовет передвинули метров на двадцать назад, но работа в учреждении продолжалась. Ну, и, конечно, метро — гордость москвичей. Его строили с большим энтузиазмом. Я воспользовался первой же возможностью, чтобы прокатиться в нем. Это сказочные дворцы: белоснежные стены, витражи, мозаика. Невозможно пройти по станции равнодушно.

Я вышел, чтобы осмотреть очередную станцию. Высокие стены ее до самого свода выложены мрамором. Мощенный мрамором пол сверкал чистотой.

— Нравится? — обратился ко мне какой-то москвич, заметив мое нескрываемое любопытство.

Я кивнул головой.

— А кто вы? — поинтересовался он.

— Из Чехословакии.

— Значит, из Чехословакии? Почему же вы не воевали с Гитлером? Ничего, Гитлера разобьем. Чехи на строительстве метро тоже работали. Молодцы!

И прежде, чем я опомнился, москвич поспешил дальше.

— А как москвичи вели себя, когда фашисты стояли под Москвой?

— К сожалению, тогда меня не было в Москве, но об этом мне рассказывал товарищ Шверма.

Время было тяжелое. Гитлеровцы считали себя уже хозяевами Москвы. Да и «друзья» считали, что Советы падут. Фашисты подсчитывали дни и часы, отделявшие их от победы. Но москвичи и советский народ не дрогнули. Они воевали, сражались и верили в победу. Вся Москва работала на оборону. Оружие шло с московских заводов прямо на фронт. По улицам шагали воинские части и народные ополченцы, граждане с лопатами, кирками и винтовками. Мужчины, подростки, женщины — все они копали оборонительные рвы под Москвой. Лица у людей были серьезны и решительны, никакой нервозности, никакого страха. А фашисты стояли всего лишь в нескольких десятках километров от Москвы. Они бомбили Москву. Фашистские танки снова и снова с ожесточенным упорством рвались к Москве, но москвичи не сложили оружия. Они падали, умирали, но не сдавались. Советские люди выстояли и победили.

Фашисты под Москвой были разгромлены. Миф о непобедимости немецко-фашистской армии был развеян.

Ныне на западе поражаются силе русского человека, кое-кто вновь заговорил о русском медведе, который, как они говорят, если проснется, раздавит все, что стоит на его пути. Но это не так. Сегодня русские, граждане Советского Союза, воспитаны социализмом. Несмотря на то, что они сами находятся в тяжелом положении, они думают не только о себе, но и об остальных народах, порабощенных фашизмом. Они сражаются не только за себя, но и за них. Они страдают, приносят огромные жертвы, и все-таки вновь и вновь идут в бой, чтобы победить, чтобы разгромить фашизм и освободить из-под его ига весь мир. Советские люди поведут человечество к новой жизни.

Милада внимательно слушала меня, потом мы перешли к конкретным задачам: …партийные организации, особенно заводские, должны стать боевыми отрядами, чтобы осуществлять охрану бастующих и вести активную партизанскую борьбу, которая должна затем перерасти в восстание.

— А как с оружием? — спросила Милада.

— Каждая организация должна добывать его самостоятельно любыми путями. Наладив связь с Москвой, мы наверняка получим оружие и будем, по возможности, распределять его по организациям. Мы и теперь стараемся раздобыть его. Но прежде всего нам надо создать надежные базы.

Еще шире пропагандировать призыв «Работай, не торопясь!»

— У нас здесь он находит благодатную почву…

— Этого мало? Неужели собирать товарищей с разных заводов и постоянно обсуждать с ними, что нужно делать на их заводе и как делать? Наша задача — превращать недовольство в активное организованное сопротивление. К этому имеет прямое отношение создание нелегальных заводских комитетов, которые могли бы полностью парализовать влияние насажденных предателями заводских комитетов. Необходимо создать сильное революционное движение в профсоюзах и подчинить его своему влиянию.

Наряду с этим, Милада, надо обеспечить охраной партию. На тебя мы в этом отношении очень рассчитываем.

— Я полностью со всем согласна, и наши товарищи в Москве правы, подчеркивая, что нужно повышать активность сопротивления и переходить к активным формам борьбы. Приветствую также и идею укрепления безопасности партии. А пока в борьбе с гестапо мы полагаемся на слепой случай.

Я понимаю, — продолжала Милада. — Самое слабое место у нас — это конспирация. Я работаю с самого начала оккупации, хорошо понимаю это. Приходят новые люди, они полны энтузиазма, но опыта у них нет. Они энергичны, но забывают о конспирации. Они слишком доверчивы. Мы испытываем большой недостаток в помещениях, необходимых для работы. Некоторые квартиры вынуждены использовать для нескольких операций, что затрудняет их конспирацию. С товарищем Видимом тебе следует поговорить об организации работы в профсоюзах. Я организую тебе встречу с ним в первую очередь.

— Все это очень серьезно и сложно. Понадобится какое-то время на реорганизацию. Но начнем немедленно.

— Ты спрашивал, как обстоит дело с движением в Праге. У нас есть организации почти на всех заводах: «Чешско-Моравске», «Колбенке», «Вальтровке», «Эте», «Шкодовке», «Ринггофферовке», «Орионе», «Юнкерсе», на всех вокзалах, на «Электрических предприятиях» и на других небольших заводах. Есть у нас сторонники среди банковских служащих и интеллигенции. Я сотрудничаю с группой товарищей, каждый из которых бывает на нескольких заводах.

Большую помощь мне оказывает Мирек[29]. Должна тебе сказать, что он отличный товарищ.

— Уж не влюбилась ли? — с улыбкой спросил я. — На свадьбу хоть позови.

— Да, я люблю его, и если переживем весь этот кошмар, возможно, свадьба будет.

— Желаю тебе этого от всего сердца!

— Но это пока только желания и мечты. Знаешь, с каким удовольствием я вспоминаю то время, когда мы ходили по Москве и строили планы: что сделаем, когда у нас победит социализм. Мы этого добьемся, в этом теперь нет сомнения.

Какую радость тогда мы сможем дать детям!

Милада мечтала. Нет, она ясно видела, каким будет наше будущее.

Расставаясь, мы условились встретиться недели через две.


Я встретился с Видимом.

Он вошел в контакт с группой бывших солдат и офицеров чехословацкой армии и хотел знать нашу позицию, как и о чем ему с ними говорить. Да и нужно ли вообще поддерживать с ними тесную связь. Не располагая определенными сведениями о их деятельности, мы решили вести себя очень осторожно. Сначала хорошо проверить все, и только потом поручить какому-нибудь товарищу поддерживать с ними постоянную связь.

— Если речь зайдет о партизанских отрядах и партизанской борьбе, — излагал я точку зрения руководства, — скажи им о нашей позиции в принципе. Ну, а дальше сам увидишь. В зависимости от того, как сложится разговор, или договоришься с ними о следующей встрече, или оставим их в покое: пусть действуют самостоятельно.

Кстати, раз уж мы заговорили о партизанах, думаю, что ты этот вопрос уже продумал. Понимаешь, без боевых подразделений нам нельзя. Ты прав, это не просто, но и у нас нужно создать отряды. Я уже говорил на заседании Центрального Комитета, для чего они нужны. Наряду с боевыми группами на заводах нам нужно формировать и партизанские отряды.

Я вновь и вновь думал о забастовках, которые прокатились при фашистах. Забастовки — проявление недовольства. А этого мало. Этого недостаточно было и раньше, а теперь тем более.

Поэтому полностью согласен с тем, — продолжал Видим, — что пора приступить к формированию нелегальных заводских комитетов и боевых групп. Этим мы сумеем усилить всю свою деятельность на заводах. Только тогда появится возможность перейти к боевым, политическим акциям.

В этих акциях должны участвовать боевые отряды. Они могут воспрепятствовать арестам рабочих, ставших во главе борьбы, вовремя укрыть их и перевести в подполье или в партизанские отряды. Все это дело нелегкое, но сей твердый орешек нужно разгрызть.

— Я разговаривал с Миладой, и мы договорились с ней о том, что встретимся с тобой и с товарищами с заводов, разработаем метод организации боевых групп и нелегальных заводских комитетов.

— Я решительно «за», — ответил товарищ Видим. — С Миладой мы договоримся.


В Бероуне я находился уже более четырех недель. Мы получали сообщения, что усилили свою боевую деятельность брдские партизаны. В Брдо действовало несколько отрядов. Под Сбрском была взорвана скала. Каменный завал прервал движение на железнодорожной магистрали на целый день.

— Как отнеслись к этой диверсии соотечественники? — спросил я Вашека Курку.

— Такие известия люди восторженно встречают, — ответил он. — Плохо только, что диверсия прошла не так, как намечалась…

— Что случилось?

— Ничего, просто не повезло. Понимаешь, черт бы побрал! Взрыв был приурочен к тому времени, когда должен был проследовать воинский эшелон. Не знаю, по каким причинам, но именно этот поезд был задержан. Как будто что-то почувствовали. Взорвали путь, но поезд остался цел. В результате взрыва движение на всей магистрали Прага — Плзень и Прага — Пржибрам было прервано.

— Ну, а что гестапо?

— Производило тщательное расследование, но до арестов дело пока не дошло.

— Приостановка движения на такой важной магистрали, широкий политический отклик на проведенную акцию — итог неплохой. Мы опять показали зубы.

Вашек Курка кивнул головой в знак согласия и добавил:

— Над подготовкой этой акции пришлось поработать. Без людей, разбирающихся в подобных делах, возможно, не удалось бы провести ее. Есть группы, на которые мы можем полагаться.

Большие затруднения при организации акций мы испытываем от недостатка взрывчатки, — продолжал Вашек. — Настоящую взрывчатку нам достать не удалось. Мы используем динамит. Основные наши поставщики — шахтеры Бероунского, Кладненского и Раковницкого районов, но главным образом — шахтеры с Бржезовых Гор. Там у товарища Нелибы много знакомых, и все же каждый килограмм взрывчатки — большая для нас проблема. Нужно найти мастера по взрывам, привлечь на свою сторону надзирателя склада. Они должны договориться, чтобы в случае ревизии свести концы с концами. Наши люди в этом разбираются и умеют провести гестаповцев. Притом с присущей им смелостью. Возьми товарища Пашека: тащил на спине в рюкзаке пятнадцать килограммов динамита из Пржибрама до убежища, а это несколько часов пути. Знаешь, какую еще проблему нам надо решить в будущем? — продолжал Вашек. Многие бегут из Германии. Бежит много военнопленных. Люди прячутся: одни у родственников, другие где придется. В лесах скапливаются люди. Это очень серьезный вопрос. Необходимо поддержать этих людей и найти им прочную базу в партизанских отрядах.

— Конечно, это наш долг.

Я проинформировал Вашека о своей беседе с товарищем Молаком после Пленума Центрального Комитета (решения Пленума Вашеку были известны, он на нем присутствовал) и продолжал:

— «Тотальники», бежавшие из рейха, военнопленные, могут быть полезны. Но их надо обеспечить едой. Пленных следует одеть. Это во-первых. А во-вторых, где достать оружие? Необходимо организовать действия, которые помогут вооружить эти отряды. Поговорим об этом с товарищами Молаком, Нелибой, Коштялеком, потом я посоветуюсь с челаковицкими и пражскими товарищами, а также с Пиларжом и Фрайбишом. Наш долг — обеспечить партизанское движение прочной организационной базой и установить железную дисциплину.

Могло создаться впечатление, что все обстоит благополучно. Но между тем что-то меня тревожило. Встречи с товарищами с пражских заводов, о которой я так долго хлопотал, не удалось устроить. Вероятно, мне было бы целесообразней находиться в Праге, где я мог бы скорей с ними встретиться. Тревожило и другое: Бероун был небольшой городок, и многие его жители знали меня по прежней деятельности в Кралове Дворже, Бероуне, Горжовицком районе. Куда бы я ни шел, всюду встречался со знакомыми людьми.

Трудно было обходить их, не обмолвившись словом. Каждая встреча рождала множество неожиданных вопросов, которые нередко ставили меня в сложное положение.

С одной стороны, было хорошо, что люди знали меня. У таких людей пользуешься доверием, они могут для тебя что-то сделать. Но с другой — плохо. Рождались и ползли слухи: «Ты видел такого-то? Это тот-то и тот-то. Что он тут делает?» А много ли надо, чтобы уши осведомителя перехватили подобный разговор?

Наконец, и квартира моя не соответствовала правилам конспирации. Жил я у В. Курки, а он тоже выполнял ответственное задание. Стало быть, мы друг друга ставили под удар. Все это было плохо.

Хотя меня постоянно убеждали, что опасаться нечего, мне казалось, что безопасность руководящих товарищей, и в первую очередь товарища Молака, обеспечена недостаточно. Я твердо решил выехать в Прагу как можно скорее и настаивать на том, чтобы Центральный Комитет перевели в другое место. Короче, выполнить то, о чем мы ранее договорились.

По этому поводу у нас вновь состоялся разговор с товарищем Молаком. Он соглашался со мной, что не следует находиться всем вместе, но был убежден, что пока опасность не грозит. Тревожные сигналы не заставили себя долго ждать. Гестапо произвело обыск в доме, где заседал Центральный Комитет. Фашисты ушли ни с чем: дом был пуст, но в нем время от времени ночевали товарищи Вотруба и Выдра.

Я тут же связался с Й. Молаком и опять настоятельно просил его сделать соответствующие выводы. В любом случае мы должны считать обыск серьезным предостережением. Если гестапо и не напало еще на наш след, то может его нащупать теперь. По моему мнению, следовало срочно принять меры, о которых мы договорились.

Товарищи согласились со мной, но считали, что у нас есть еще время для того, чтобы подготовить перемещение ЦК в другое место.

Однако дали себя знать новые подозрительные обстоятельства.

Мы упорно старались смонтировать рацию и наладить связь с Москвой. Но пока нам не удавалось добыть некоторые необходимые детали. Наконец удалось связаться в Раковнике с рабочим глоубетинской «Электры». Он обещал челаковицким товарищам достать нужные материалы или, если мы согласимся, смонтировать для нас рацию.

Пиларж сообщил нам, что договорился о встрече в Раковнике. Но на встречу в Раковник никто не поехал. Позднее нам стало известно, что вокзал в назначенный день оцепили гестаповцы.

От кого же гестапо получило эти сведения? Кто об этом знал? Молак, Вашек, Пиларж, Эда и я. Проанализировав обстоятельства и придя к выводу, что от этих товарищей гестапо не могло получить сведения, мы поручили Пиларжу разузнать подробности раковницких событий.

Почти одновременно мы узнали, что усилен так называемый «хозяйственный контроль» в Бероуне. Кроме того, в городе появилось много подозрительных личностей. В одном месте тебя встречает мотоциклист и расспрашивает, как проехать туда-то и туда, в другом, как будто случайно, попадаются на твоем пути незнакомые люди. И так везде: и у вокзала, и на берегу Бероунки.

Мы оказались в чрезвычайно трудном положении.

Взвесив все обстоятельства, я уже категорически потребовал выполнения решения пленума. Больше всего я настаивал на тщательном анализе причин ареста товарища Матейки, обыска дома и операции на вокзале в Раковнике.

Теперь я был твердо уверен, что товарищу Молаку необходимо немедленно сменить место жительства, товарищам Выдре и Коштялеку уйти в подполье, Карелу уехать в Пардубицкий район, а Эде поехать со мной в Прагу. Мне было ясно, что Бероун уже нельзя использовать как центр для нашей деятельности.

Мою точку зрения товарищи не разделяли.

Однако вновь поступил настораживающий сигнал. Приехала товарищ Файманова и рассказала, что ей удалось наладить связь в Праге с чешским агентом гестапо, который выразил желание сотрудничать с нами. Он передал ей, что гестапо в Бероуне напало на следы ЦК и хочет в ближайшее время ликвидировать его. Необходимо немедленно покинуть Бероун. Товарищ Файманова обещала меня познакомить с ним, как только я приеду в Прагу. Было бы очень полезно вступить в контакт с таким человеком. Он стал бы информировать нас о всех акциях, которые готовит против нас гестапо. «Ему можно доверять. Он произвел на меня хорошее впечатление», — твердила Милада.

Она настоятельно требовала, чтобы я и товарищ Молак немедленно покинули Бероун. Это было в субботу. Й. Молака в Бероуне не было, он находился где-то в Горжовицком районе. Мы не знали, когда он вернется: не то в субботу, не то в воскресенье. Поэтому я решил выехать с Файмановой в Прагу в этот же день. Договорились с товарищем Куркой, что по возвращении товарища Молака в Бероун он организует его отъезд в Прагу, а в понедельник мы будем ждать его в Хухли, заранее подготовив для него квартиру.

Но товарищ Молак в понедельник не приехал. Файманова вновь выехала в Бероун и предупредила товарищей об опасности. Они заверили ее, что делают все для того, чтобы в самое ближайшее время выехать из Бероуна. Файманова требовала немедленного выезда Й. Молака. Но тот ответил, что не сможет выехать до тех пор, пока не приведет все дела в порядок и не переправит всех из Бероуна.

Меня Милада вначале устроила в Бржевнове. В ту пору я простудился, сильно кашлял и меня трудно было скрывать, а это угрожало не только мне, но и семье, в которой я жил. Милада подыскала мне другую квартиру — у Бенишков в Богницах. Их домик был крайним на правом берегу Влтавы, идеальное укрытие с несколькими выходами.

Бенишки оказались превосходными людьми. Патриотами не на словах, а на деле. Оба, Карел и Светла Амортова, были людьми творческими, актерами.

Газету партии плзеньскую «Правду» и листовки печатал отец Карела, и поэтому Карел знал, каким преследованиям подвергается и с какими финансовыми затруднениями сталкивается партия при издании газеты и листовок. В тяжелую пору оккупации он отдавал партии все свои знания и средства. Такими же были его жена Светла и ее мать товарищ Амортова. За антифашистские настроения Карела Бенишко уволили из Виноградского театра.

Нас одолевала одна забота: как можно скорее переправить Й. Молака в Прагу. Милада выяснила, что в домике под Бржезовом гестапо вновь произвело обыск — безуспешный, но служивший сигналом об опасности.

Я послал Фиалу, а затем Миладу привезти Й. Молака. Но он опять не приехал, а дал Миладе честное слово прибыть в Прагу в среду. В среду Милада опять ждала его в Хухли, но Молак не приехал ни дневным, ни вечерним поездом.

Милада возвратилась расстроенная. Почему он опять не приехал? Что его задержало? Как быть?

Я успокоил ее, и мы решили послать утром в Бероун Вашека Курку. Но на квартире Курки нам сказали, что он в понедельник вечером выехал в Бероун и до сих пор не возвращался.

Тогда мы решили послать в Бероун Фрайбиша, с тем чтобы он выяснил всю обстановку, а к вечеру вернулся.

Я поехал на свою старую квартиру к Шнейдерам.

После обеда пришел очень расстроенный Эда.

— Что случилось?

— Молак убит, в Бероуне массовые аресты, Коштялеку, Карелу и мне удалось бежать.

К вечеру то же сообщение принесла и Милада от товарищей из «Вчелы». Молак убит, арестованы Выдра и его жена, некоторые товарищи и из «Вчелы»: Арнольд, страдоницкий староста Томса, Вотруба и другие. Аресты продолжаются.

Это сообщение ошеломило нас.

В период, когда партия полностью консолидировалась и подготовилась к наступлению, — и такой удар. Опять разрушена вся система связей, все нужно начинать сначала.


ВОЮЕМ НА НЕСКОЛЬКИХ ФРОНТАХ

Гибель товарища Й. Молака и аресты в Бероуне поставили руководство партии в очень тяжелое положение. Когда я выяснил наши потери, мне стало ясно, что вся организационная сеть должна быть немедленно перестроена. Практически это означало все начинать сначала. Но с кем? С людьми, которые избежали ареста? Самым разумным было бы сейчас отказаться на время от сотрудничества с теми, кто был связан с Бероуном, и начинать создавать новую организационную сеть из людей, не знакомых друг другу. Но такой возможности у нас не было. Нужно было продолжать работу с теми товарищами, которые избежали ареста. Мы немедленно ввели в руководство партии новых товарищей. Теперь оно было в таком составе: Ветишка, Файманова, Пиларж, Аксамит, Видим, Курка и Фиала. Решили создавать параллельно с новой организацией резерв. Дорого оплаченный опыт показал нам, что в противном случае труднее будет восстанавливать подпольное движение, повышать его ударную силу.

Но прежде всего нам предстояло принять меры, чтобы избежать дальнейших арестов. Центральный Комитет прервал все связи с теми организациями, без которых можно было временно обойтись. По этим же соображениям я на время прервал связь с Челаковицами и постарался войти в контакт с товарищами, избежавшими удара гестапо. Их следовало перевести на иные участки работы. Необходимо было организовывать новые явки, искать новые квартиры, создать возможность слушать Москву. С большим трудом раздобыли мы технику, а теперь снова стояли перед фактом, что у нас нет помещений с необходимым оборудованием, негде хранить бумагу, краску, нет пишущих машинок, стеклографов. Нет новых «зеленых ящиков», куда мы свозили отпечатанную продукцию. По существу, мы лишились всего. Как трудно было вновь приобретать пишущие машинки, бумагу, краску, стеклографы!

К кому обратиться в первую очередь? — спрашивал я себя. Всех товарищей, сотрудничавших с ЦК, я, конечно, не знал и не имел с ними связи. Все связи, налаженные мною прежде, я прервал. Кроме того, я не был уверен, что за мной или за другими товарищами не следят, особенно за Эдой, который поддерживал связь с Раковником и с Челаковицами. Что произошло в Раковниках, мы не выяснили.

Я встретился с товарищем Штоллом и рассказал ему, что произошло, просил помочь нам. Мы нуждались в квартирах и материалах для издания листовок, «Руде право» и т. п. Штолл обещал мне помочь. В связи со сложной обстановкой мы договорились встречаться только в крайних случаях. Связь решили поддерживать через «зеленый ящик» на Тройском мосту.

Однако вскоре обстоятельства сложились так, что мы с товарищем Штоллом больше не смогли встретиться, опасаясь поставить под удар его деятельность.

Спустя какое-то время, я через товарища Бенишкову восстановил связь с товарищем Видимом. На него я мог положиться, а главное — он знал людей. Мы обсудили, как быть дальше. Решили, что в первую очередь нам необходимо выяснить причины бероунских арестов. Товарищ Видим был убежден, что события в Бероуне имеют тесную связь с арестами в Писеке и на пражском складе «Вчелы».

По мнению товарища Видима, как писекцы, так и бероунцы находились, вероятно, под слежкой, и ошибка подпольщиков состояла в том, что они вовремя не покинули Бероун.

— Послушай, ты некоторых товарищей знаешь лучше, чем я, особенно из Бероуна. Скажи мне откровенно, что это за люди? И что ты о них думаешь?

Товарищ Видим, не колеблясь, ответил:

— Полностью можно полагаться на Пиларжа, Миладу, Аксамита; Фрайбиш, правда, немного многословен, но положиться на него тоже можно. Коштялек, Курка и Нелиба не вызывают сомнения. Остальных я знаю меньше, но и это испытанные товарищи.

— Стало быть, я могу наладить с ними связь?

— Вполне.

Затем мы вернулись к вопросам последнего Пленума ЦК. Обстоятельно говорили о профсоюзах. Я спросил его, можно ли будет созвать небольшое совещание.

— Думаю, что в данной обстановке, — сказал я, — широкую конференцию устраивать нельзя, но был бы рад, если бы ты смог организовать несколько совещаний, пригласив товарищей с заводов и из профсоюзов. Мы обсудили бы нашу деятельность на заводах и дальнейшие планы. Профсоюзы могут во многом помочь, если удастся поддержать революционно настроенных работников, создать в центре и в отдельных его секторах сильные партийные организации, которые в контакте с заводскими организациями и подпольными революционными национальными комитетами возглавили бы борьбу на заводах и на других предприятиях. Если немцы создают опорные пункты для уличных боев, тем более их необходимо создавать нам. Хотелось бы, чтобы заводы позаботились о прилегающих к ним кварталах и улицах, и в случае боя могли бы уничтожить опорные пункты гитлеровцев. Профсоюзы могли бы помочь нам создать организационную сеть в тех местах, куда до сих пор не удавалось проникнуть. И прежде всего в Моравии. Что ты скажешь по этому поводу?

— Я согласен, но сначала посоветуюсь с товарищами из профсоюзов. Там тоже гестапо произвело аресты. Мы понесли большие потери. Арестован Шпиц, а он был душой подпольщиков.

— На Пленуме ЦК мы говорили также о том, — продолжал я, — что хорошо было бы выпустить листовку с обращением к металлургам и в ней откликнуться на призыв красноармейцев, которые обратились к нам по московскому радио. Листовка написана. Я передам ее тебе, ознакомься с ней и подумай, как можно ее напечатать. Жирным шрифтом выдели в ней главное: что всеми средствами нужно саботировать производство. Немцы несут большие потери на фронте, и срывать сроки исполнения производственных заказов — это значит задерживать доставку на фронт танков, орудий, автомашин и прочей военной техники. Держать танки, паровозы, автомашины, самолеты в разобранном виде, нарушать связи между заводами, не давать своевременно отдельные части комплектующему заводу — первое условие успешного саботажа. Если, например, «Колбенка» вовремя не поставит другим заводам соответствующих заготовок, эти заводы не смогут продолжать работать. Таким путем мы можем оказывать эффективную помощь боевым действиям Красной Армии. Думаю, что нам следует, — развивал я дальше мысли, содержащиеся в листовке, — еще напористее убеждать товарищей проводить в жизнь призыв партии «Работай, не торопясь!». Пока эту акцию недооценивают, хотя опыт свидетельствует, что такую форму борьбы гестаповцам трудно одолеть. Само собой разумеется, что она связана с подлинной рабочей солидарностью. В этом случае нужны хитрость и смекалка чешского рабочего. Только хорошая политическая и организационная подготовка может придать акции «Работай, не торопясь!» массовый характер.

Мы опять говорили о необходимости существенно улучшить конспирацию.

Я спросил у товарища Видима, какая у него связь с группой бывших военнослужащих, о которых мы недавно говорили. Сославшись на свой опыт, я предложил ему прервать с ними связь и передать эту группу в другие руки. Самому же все усилия сосредоточить на работе в профсоюзах.

Товарищ Видим заверил меня, что с военнослужащими он всегда был настороже, так как они не придерживаются правил конспирации. В конце концов мы решили не поддерживать с ними связи.

Договорились, что встречаться будем редко. Лучше, если каждый из нас будет работать самостоятельно.

Спустя шесть недель после этого разговора с Видимом я получил сообщение, что он арестован. Мы потеряли замечательного товарища. Наша связь с профсоюзами опять была прервана. Как я выяснил, именно в эти дни была арестована также группа военнослужащих. Стало быть, наши опасения имели под собой почву.

Вскоре после беседы с товарищем Видимом я встретился с товарищами Пиларжом, Маржиком, Файмановой и Фрайбишом. Встреча состоялась на квартире у Бенишков.

Товарищи Пиларж и Фрайбиш подробно информировали нас о положении в Бероунском районе. Они сообщили, что начались аресты в Радотинском и Збраславском районах. В иловских и добржишских лесах партизаны отряда Нелибы вступили в перестрелку с гестаповцами. Лишь Горжовицкий, Пржибрамский районы и убежище в брдских лесах пока остались нетронутыми.

Товарищи зачитали анонимную записку, которая извещала, что события в Бероуне — результат предательства, что город давно находится под неусыпной слежкой, что арестованных подвергают на допросах жестоким пыткам, в результате чего некоторые товарищи не выдержали.

Мы решили прервать все старые связи с Бероуном и предложить всем, кто работал в Бероунском районе, сменить свои квартиры. Этих товарищей мы перевели на другие участки работы. Семьям арестованных оказали помощь.

В разговоре с товарищами Маржиком и Пиларжом я настоятельно просил их проверить всех, кто избежал ареста в Бероуне. Нужно было выяснить, кто с кем встречается и как соблюдаются правила конспирации. Пока мы не выяснили причины бероунских арестов, нужно постоянно быть настороже. Возможно, гестапо напало и на наш след.

Несмотря на наши потери, деятельность всего движения Сопротивления в целом не прекращалась. Пиларж и Фрайбиш получили задание связаться с отрядом Нелибы.

Милада, поддерживавшая связь с товарищем Куркой, сообщила, что Коштялек перешел в отряд Нелибы, который продолжает действовать в брдских лесах. Партизанам опять удалось провести несколько успешных диверсионных актов. Прервано движение на железнодорожной магистрали под Каржизком, выведена из строя подвесная дорога в Пржибраском районе, пущен под откос поезд под Збирогом, взорван паровоз под Осеком и проведено еще несколько мелких акций.

Отряду Нелибы даже удалось соорудить убежище в районе Уезда. Большую помощь партизанам оказали лесники Малина, Крал и управляющий Урбан[30]. Они снабдили отряд строительными материалами и под покровом ночи перевезли их в облюбованное место. В плохую погоду, когда меньше всего можно было ожидать, что случайный прохожий, оказавшись в лесу, сможет заметить их, товарищи принялись за работу. За три ночи убежище было построено. Партизанский отряд обрел свою базу.

Помимо сообщений об акциях отряда Нелибы, к нам поступали сведения о новых акциях саботажа. В выпущенном позднее номере «Руде право» мы рассказали о них подробно.


С товарищем Пиларжом я встретился у Бенишков по существу впервые, но ранее много слышал о его мужестве и бесстрашии. Один эпизод рассказал мне товарищ Молак. Пиларж шел на встречу с инструкторами на одну из квартир в Смихове. Он не знал, что гестапо осведомлено об этой встрече Фарским. По обыкновению Пиларж пришел раньше назначенного времени. Когда жена хозяина квартиры открыла ему дверь, он заметил, что она чем-то взволнована. Это его насторожило. В квартире он бывал не раз. Заколебавшись, Пиларж остановился. Вдруг дверь комнаты распахнулась, и из нее с пистолетами в руках выскочили два гестаповца. Но Пиларж успел выстрелом в упор уложить одного[31] и выскочить из квартиры. С лестницы он почти скатился, успев еще на бегу предупредить об опасности инструкторов, сходившихся на встречу. Черт знает, как это удалось ему сделать!

Товарищ Пиларж и товарищ Фрайбиш были неразлучными друзьями. Они старались всегда ходить вместе. Пиларж постоянно был задумчив, Фрайбиш — разговорчив. Но оба — спокойные, рассудительные и решительные.

И вот теперь Йозеф Пиларж стоял передо мной и внимательно слушал меня, очевидно все взвешивая и продумывая, и время от времени кивал головой в знак согласия. Если он имел иную точку зрения, говорил об этом открыто или задавал мне вопросы, ожидая ясного и точного ответа. Высокий, стройный, немного худощавый, он был немногословен, дельно и умно формулировал свои мысли. Партийные организации в районе Прага-запад, включая Кладно и Лоуны, где Пиларж работал инструктором, действовали успешно. Пропагандистская деятельность тесно сочеталась с рядом мелких диверсионных актов.

Первый же разговор убедил нас, что мы понимаем друг друга.

Задачи на будущее стояли немалые: все внимание сосредоточить прежде всего на кладненских заводах и шахтах, на железнодорожных мастерских в Лоунах и создать там боевые отряды. Одновременно формировать партизанские отряды с главной базой в крживоклатских лесах.

Фрайбиш был связан с товарищами из Прага-север и Млада-Болеслав. Там хорошо работали две заводские партийные организации: на «Авиа» в Летнянах и на «Шкодовке» в Млада-Болеславе.

Партийные организации на этих заводах проводили в жизнь призыв «Работай, не торопясь!». По сути дела происходила непрерывная забастовка. Станки были вполне исправны, но рабочие по разным причинам уклонялись от работы на них. Успех любой акции зависел от продуманных и хорошо организованных совместных действий, от смелости и боеготовности рабочих.

Немцы на военных заводах в каждом цехе держали своего надсмотрщика, комиссара и ревизора времени; помимо контролеров — чехов, работали немецкие приемщики — контролеры. Всех их нужно было обманывать.

Чаще всего сваливали вину на неисправность станков, автоматов и полуавтоматов, на качество материалов. Большой удачей считалось вызвать аварию в цехе, где шла обработка деталей. Так, например, на плзеньской «Шкодовке», где детали попадали в пневматические зажимы, неожиданно снижалось давление сжатого воздуха именно в те минуты, когда все машины работали в полную силу. Внезапное изменение давления приводило к тому, что сразу останавливались все машины. Зажимающие устройства почти у всех станков выходили из строя, и их ремонт продолжался несколько часов, ломались также ножи, фрезы, сверла и т. п.

На других заводах снижалось напряжение в электросети или выводили из строя всю электролинию. После каждой аварии приходил нацистский комиссар со своей свитой для выяснения причин. Но, как правило, он не мог обнаружить ничего такого, в чем можно было обвинить рабочих. Вина рабочих расценивалась как «действие, враждебное империи», которое каралось смертью.

В цехах, изготовлявших снаряды, саботаж выражался в том, что детали возвращали на доработку. Затем их вновь направляли в цех. Оттуда их снова отправляли на доработку. И так бывало по нескольку раз. Однако оплата за них начислялась. Общего количества деталей нацисты никогда не могли определить. Так, например, если, согласно бумагам, деталей числилось 100 тысяч, на самом деле их было только 70 тысяч.

В сборочных цехах и в слесарных мастерских патриоты действовали тоже по обстановке. В большинстве случаев продукция находилась в незавершенном виде. Для окончательного выпуска не хватало всегда каких-нибудь мелких, но необходимых деталей. Эти детали «исчезали», их приходилось изготовлять заново: сначала в литейном или кузнечном цеху, затем в других цехах. Случалось, что иногда надсмотрщики ходили за такой деталью из цеха в цех, чтобы она не исчезла.

Резко падала производительность труда на заводах, где менялась производственная программа. Это случалось довольно часто. Налеты союзнической авиации уничтожили много заводов в Германии, и фашисты переводили заводы Чехии на выпуск новой продукции. В период смены производственных программ рабочие использовали любую возможность для саботажа. Постоянно чего-то не хватало: то чертежей, то инструмента, то деталей. Опытные рабочие оказывались «беспомощными» при монтаже оборудования или новых машин.

Фашисты все делали для того, чтобы повысить производительность труда. Они увеличили рабочий день. Рабочих вызывали в дирекцию и по приказу немецких комендантов или комиссаров избивали, допытываясь, кто организатор «беспорядков». Однако несмотря ни на что им не удавалось узнать ничего определенного. Производительность труда продолжала снижаться.

Фашисты отвечали усилением террора, но антифашистские настроения среди рабочих росли. Особенно широкого размаха они достигли на «Шкодовке» Млада-Болеслава.


Каким образом гестапо напало на наш след? В результате ли нашей неосторожности, или предательство было тому виной? Этот вопрос не давал нам покоя. Он обязывал нас в крайне тяжелых условиях действовать быстро и обдуманно.

Приведу такой пример.

Пиларж и Фрайбиш зачитали нам записку, которую товарищи из Бероунского района получили будто бы от арестованного страдоницкого старосты Томсы. В записке указывалось, что аресты произошли в результате предательства Вацлава Курки, который, мол, был арестован, но вскоре освобожден. Нам удалось достоверно выяснить, что записка подложная; цель ее — посеять недоверие к функционерам партии и «разоблачить» Курку, усиленно разыскиваемого гестаповцами. В. Курка поддерживал связь со многими районами, и гестапо пыталось раскрыть, всю обновленную организацию партии.

Посеять недоверие среди людей, вызвать взаимную подозрительность — вот один из дьявольских методов гестапо. И часто хорошие и честные люди бывали оклеветаны и попадали в очень тяжелое положение.

Товарищ Никодемова об этом мне рассказывала:

— После первой волны арестов в Бероуне товарищи советовали мне не общаться с Куркой. Это было в конце сентября 1943 года. Работала я тогда продавщицей в Тетине. Однажды открывается дверь и на пороге появляется Вашек Курка. Какой-то внутренний голос сказал мне: «Не отталкивай его, это наш человек. Такой не может быть провокатором». Я накормила его и снабдила всем необходимым для дальнейшей работы. В. Курка выполнял свой партийный долг. Совместно с товарищами Аксамитом и Коштялеком налаживал новые связи, помогал людям, жившим в подполье и скрывавшимся от гестапо в Бероунском, Плзеньском, Лоунском районах, организовывал помощь семьям арестованных, а главное — их детям.

Товарищ Файманова все время поддерживала с ним связь. О деятельности товарища Курки мы тогда были хорошо осведомлены и, решительно выступив против ложных обвинений, быстро их рассеяли.

В скором времени состоялось новое совещание: необходимо было проанализировать обстановку. На совещании присутствовали товарищи: Файманова, Маржик, Пиларж и Фрайбиш. Теперь мы имели возможность перейти к более конкретным действиям, так как знали, кто арестован и кто избежал ареста. Товарищи Пиларж и Фрайбиш, выяснив, насколько возможно, истинные причины арестов в Бероуне, пришли к выводу, что аресты гестапо имеют прямое отношение к арестам писецкой группы товарища Матейки. Горжовицкая, пржибрамская, пражская организации и все остальные остались нетронутыми. И тем не менее мы не были уверены в том, что за кем-нибудь из нас не следят. А поскольку еще не полностью была выяснена подлинная суть раковницкого случая, мы решили временно прервать связь и с Челаковицами. Их организация оставалась важнейшим опорным пунктом подпольной деятельности партии и, в интересах обеспечения безопасности подпольного ЦК и челаковицких товарищей, мы вынуждены были пойти на этот шаг. Только позднее, убедившись, что нам не угрожает непосредственная опасность, мы вновь возобновили связь с Челаковицами. Эту связь поддерживал я.

Товарищи Пиларж и Фрайбиш, которым на последнем заседании было поручено создать охрану руководства партии, пришли к заключению, что следует вновь разделить участки работы между инструкторами. Их предложение было принято и проведено в жизнь.

Ядро движения составят заводские организации — на них опирается партия в борьбе с оккупантами. Партийные организации должны быть на всех больших заводах, крупных предприятиях и на вокзалах. Наша задача — помочь им работать самостоятельно, обязать быстро реагировать на все, что происходит на заводе и вне завода. У многих организаций есть свое небольшое техническое оборудование для издания листовок и газет. Те организации, которые обладают большими возможностями, помогут размножать «Руде право», «Дельницкие новины», «Шкодовку» и т. п.

Инструктор Центрального Комитета или района возглавляет и знает только руководящую тройку на заводе. Принцип троек — оправдавший себя принцип, и нужно всемерно его придерживаться. Руководящая тройка учитывает обстановку на заводе и действует самостоятельно. Каждый член руководящей тройки возглавляет тройку низовых организационных звеньев. Те в свою очередь возглавляют другие тройки. Друг друга знают только непосредственно связанные между собой. Работать при этом исключительно под кличками. Думаю, что новых членов каждая тройка должна подыскивать самостоятельно. Новый товарищ подбирает тройку и руководит ею. Связь с высшим партийным органом, районом или Центральным Комитетом, заводская организация осуществляет через инструктора или через явку.

Почему я счел нужным подчеркнуть эти принципы и настаивать на том, чтобы тройка и строжайшая конспирация стали основой для организационной сети?

Эта система оправдала себя в процессе борьбы. В каждой организации создаются замкнутые звенья, способные действовать и тогда, когда гестапо нападает на след руководства партии или разрушает организационную сеть вне завода либо на самом заводе. Это осложняет возможность гестапо проникать в нелегальную сеть.

Оккупанты идут на все, чтобы раскрыть партийные организации, особенно на больших заводах. Они засылают на заводы агентов, поручают им втираться в нелегальную сеть. В Челаковицах, например, такие агенты приходили в качестве инспекторов и в школы, расспрашивали детей, кто приходит к ним домой, слушают ли родители радио, не ремонтирует ли отец радиоприемник и тому подобное.

Довольно часто гестапо, стремясь ликвидировать заводские организации, прибегало к внезапным налетам на заводы и к массовым арестам. С помощью усиленной полицейской охраны они блокировали завод. Затем выясняли, казалось бы незначительные подробности: кто опаздывает на работу, у кого низкая производительность труда, кто что говорит и прочее. После подобных «выяснений», как правило, арестовывали пятьдесят — шестьдесят рабочих, их увозили во дворец Печека, где подвергали допросам, били, угрожали, принуждая рассказать, кто приносит на завод «Руде право», кто призывает рабочих к саботажам, допытывались, кто коммунист и так далее. Гестапо хотело запугать рабочих, принудить слабых пойти на предательство и тем самым найти путь к центру подпольного движения. Большого успеха гестаповцы не могли добиться и, как правило, через несколько дней арестованных освобождали. Конечно, заставляли их подписать обязательство, что они никому не расскажут, как с ними обращались и о чем допрашивали в гестапо, а если что-то узнают или услышат, немедленно сообщат об этом.

Тройки работали на заводах и вне заводов. Например, деятельность заводской организации «Шкодовки» распространялась почти на всю западную и часть южной Чехии, поскольку там работали рабочие из Горжовицкого, Рокицанского, Блатненского, Страдоницкого, Сушицкого районов и других. Одни из них ездили домой ежедневно, другие — раз в неделю. Они привозили в деревни «Руде право» и листовки, информировали крестьян о том, что происходит и что нужно предпринимать, рассказывали о революционном движении.

Заводские партийные организации Кралодворского металлургического завода и цементного завода в Бероуне тесно сотрудничали с деревнями и возглавили их деятельность в Бероунском и Горжовицком районах. Под их влиянием и с их помощью в этих деревнях были созданы национальные комитеты и партийные организации. Подобные организации создавались и в других деревнях. Таким образом деревня втягивалась в активную борьбу против оккупантов.

Товарищи Кралодворских металлургических заводов стали организаторами в деревнях целого ряда акций. Мне была уже известна заслуживающая признания работа товарищей по распространению листовок, призывавших людей не покидать деревни, намеченные к выселению в Добржишском, Пржибрамском районах и в других местах. Они призывали крестьян уклоняться от всевозможных предписаний, а главное — не выполнять обязательные поставки. Совместно с лесниками помогали укрывать в брдских лесах советских военнопленных, бежавших из лагерей, кормили, одевали, обували их, помогали двигаться дальше на Восток, навстречу Красной Армии, или осесть в безопасных районах. Многие бывшие военнопленные вступили в партизанские отряды, формировавшиеся в брдских лесах.

Работа заводских организаций «Кралова Двора» давала себя знать в Бероунском и Горжовицком районах. Благодаря членам этой организации нам удалось достать техническое оборудование, чтобы размножать «Руде право», листовки и другую печатную продукцию.

Деятельность заводской партийной организации на «Вольмане» в Челаковицах распространилась не только на центральную Чехию, Брандыский, Мельницкий районы, но давала себя знать и в Нимбурском, Пардубицком, Градецком, Находском, Гроновском и Врхлабском районах. Коммунисты создали в деревнях этих районов партийные группы и даже наладили связь с партийной организацией завода «Семтин» в Пардубицком районе. В северной и восточной Чехии действовала заводская партийная организация «Шкодовки» Млада-Болеслава.

Пропагандистская работа партии, подкрепленная боевой деятельностью коммунистов, убеждала широкие массы в том, что для восстановления национальной и государственной независимости нужно активнее бороться с оккупантами, опровергать призыв «выжидать и ничего не предпринимать», который пропагандировали Бенеш и его сторонники в Лондоне. Мы убедились, что боевую деятельность можно усилить. Народ не желал добровольно класть голову на плаху, а у нас несмотря на все потери была организационная база, которая позволила претворить волю народа в действия.

Было решено, что в будущем главное внимание следует уделять заводским организациям, сотрудничать с другими заводами и основывать в деревнях национальные комитеты и партийные организации. Такая сеть даст нам возможность оперативно руководить работой всей партии, развернуть активную боевую деятельность и наносить чувствительные удары врагу. В условиях подпольной борьбы большой завод становился как бы центром района. Учреждать областные и районные партийные организации мы не намеревались, поскольку именно система, опиравшаяся на заводские организации, затрудняла гестаповцам возможность проникнуть в организационную сеть партии.

Вывод из всего вышесказанного напрашивался сам собой: если этот принцип распространить на все движение, то мы ускорим переход заводских организаций на путь боевых действий. Из троек мы создадим подвижные боевые группы, которые будут осуществлять акции саботажа и организовывать действия рабочих на заводах, главным образом во время забастовок и террористических акций гестапо. Такие группы смогут развивать активную боевую деятельность и не только на заводах. Пражским заводским организациям мы дали задание: создать боевые группы на случай уличных боев с гитлеровцами.

Подготовка к наступлению и вооруженному восстанию, которая, в связи с активизацией национально-освободительного движения и наступлением Красной Армии, становилась актуальной, обязывала нас уделить большое внимание провинции. Провинция, при соответствующей политической подготовке, могла быть использована нашими боевыми отрядами в качестве районов снабжения и баз для отступления.

Опираясь на опыт, почерпнутый нами в других местах, мы решили расширить сеть распространения печати и использовать ее как можно эффективнее для оказания влияния на провинцию. Наряду с главной задачей: в широких масштабах распространять среди народа листовки и «Руде право», нашим агентам по распространению предстояло стать связными-информаторами: вовремя информировать товарищей и т. д. Им хорошо было известно, куда и кому отдавать печатную продукцию. Они, как правило, первыми узнавали, что где случилось, кто предполагаемый виновник. Поскольку обязанности распространителя печати были значительно расширены, в будущем эту работу могли выполнять только очень хорошие организаторы, преданные товарищи, строго выполнявшие правила конспирации. Мы считали: надо не только отвечать на удар противника контрударами, но и уметь такой удар предвосхитить, а это значит знать о замыслах гестапо. Это трудное задание могло быть доверено только опытному и абсолютно преданному члену ЦК.

Закончили мы обсуждение следующим решением: созвать совещание из товарищей, проверенных командованием партизанских отрядов, и проинформировать их о новых задачах. По тем же соображениям созвать и инструкторов пражских заводов.

Мы решили также возобновить в самое ближайшее время регулярное издание «Руде право».

К реализации этого решения приступили в первую очередь. С помощью товарища Бенишка нам вновь удалось раздобыть необходимое оборудование — «малую технику», как мы это называли. Товарищу Бенишку было поручено редактировать и оформлять газету. Поначалу напечатали некоторое количество экземпляров «Руде право». Инструкторы развезли их по районам и по заводам, где имелась своя «малая техника», размножили и разослали дальше. Вскоре нам стало известно, что и товарищ Коштялек размножил «Руде право». Это нас обрадовало, так как служило явным доказательством того, что техника в Збироге сохранилась. Следующие номера, подготовленные с товарищем Бенишком, мы уже отослали и в Збирог, где товарищи их размножили и распространили.


В конце сентября 1943 года товарищ Пиларж организовал мне встречу с Арноштом Вейднером. Это был молодой, но политически зрелый товарищ, обладавший достаточным опытом подпольной работы. До оккупации Арношт был членом Союза молодых. Когда этот Союз распустили, он работал в подпольном комсомоле и отвечал за районы: Прага-север и Кралупский. Группа товарищей, с которой он сотрудничал, развернула активную деятельность с самого начала оккупации. Члены этой группы размножали и распространяли листовки, тексты которых получали от старого члена партии товарища Копаловой. Листовки переписывали и размножали в Министерстве школьного образования, где работала Форманова, — член этой группы. В работе ей помогала Карловска. В сороковом году эти товарищи изготавливали восковки для подпольной «Правды» и передавали их связным. Тексты статей им доставляла Гелена Зимакова. В этом же году они сотрудничали с издателями подпольной газеты «Комсомол». Обе газеты выходили два раза в месяц.

В 1941 году товарища Форманову познакомили с Вейднером, и она начала изготовлять восковки для газеты в его квартире. Товарищ Карловска в этот период находилась на другом участке подпольной работы. Вейднер был связан со II подпольным Центральным Комитетом партии, а именно с товарищем Покорным. В Кралупском районе он поддерживал связь с товарищем Клоучеком из Долан.

После арестов товарищей Покорного и Клоучека, последовавших в результате разгрома II подпольного ЦК, Вейднер остался без связи. Товарищи создали группу «Штурм» и развили активную деятельность в некоторых пражских районах: Карлине, Либень, Виноградах, а также в Пардубицах и Градце-Кралове.

Товарищ Форманова привлекла для подпольной работы Лиду Шварцову. Обе писали инструкции и одновременно выполняли обязанности связных. В их распоряжении оказалась хорошая техника, и весной 1943 года товарищи приступили к изданию газеты «Зправодай». В газете сотрудничали Ян Свобода и Ярослав Стейних, на квартире которого размножали газету и там же слушали заграничные радиопередачи.

В этот период Арношт Вейднер попросил товарища Форманову помочь им восстановить связь с партией. Форманова отыскала товарища Догнала из Долан, с которым познакомилась через Карловску.

Связь с этой сравнительно хорошо организованной и разветвленной группой оказалась для нас очень полезной.

Я подробно информировал Арношта об обстановке и решениях Заграничного бюро ЦК КПЧ в Москве и подпольного руководства партии, рассказал о Советском Союзе, о Сталинграде, об успехах Советской Армии и о мощном партизанском движении в СССР.

Принимая во внимание опасную ситуацию в результате бероунских арестов, мы решили, что Арношт и впредь будет работать в своей группе, а поддерживать связь только со мной. Я попросил его подыскать мне квартиру, чтобы иметь возможность лучше работать, лучше знать действия товарищей и вместе с тем чувствовать себя в безопасности.

Беседа с Арноштом произвела на меня хорошее впечатление.

Об этой новой связи я никого не информировал, а товарища Пиларжа попросил в целях безопасности не поддерживать связь с Арноштом.

В октябре мы с товарищем Бенишком выпустили очередной номер «Руде право», в котором вновь разъясняли, чем порочна политика правительства Бенеша в. 1938 году, какие серьезные последствия принесла нам капитуляция, и опровергали несостоятельные доводы о том, что нам нельзя бороться. «Руде право» приводила конкретные примеры успешных антифашистских действий. Например, в газете сообщалось: под Фрыдком на Остравщине взорван воинский эшелон; в «Шкодовке» Млада-Болеслава бастуют рабочие; на химическом заводе в Розтоках под Прагой произошел взрыв; на металлургическом заводе северо-чешской области рабочие воспрепятствовали аресту товарища, на другом заводе — выступили против очередного увеличения рабочего дня, все чаще обнаруживаются неисправности на электролинии высокого напряжения между Рузынем и Прагой[32].

Призыв «Работай, не торопясь!», как я уже говорил, успешно проводили в жизнь на «Шкодовке» в Плзни. Как же пошли на это товарищи, зная, что за саботаж гестаповцы угрожают смертной казнью? Им пришлось крепко подумать, но путь они нашли.

Инициатором саботажа выступил Станек, он работал в цеху закалки, где подвергали термообработке орудийные стволы. Их разогревали около восьми часов, столько же времени требовалось для охлаждения и обжигания. Отклонение от заданной температуры приводило к тому, что ствол получался недостаточной прочности и в этом случае приходилось его на восемь, а то и на шестнадцать часов возвращать в печь для разогрева. В результате такое орудие не могло выдержать полную боевую нагрузку. Необходимо было добиться того, чтобы измерительные приборы показывали неправильную температуру. Рабочие делали из папиросной бумаги маленький шарик, который вставляли между шкалой и предохранительной рамкой прибора. Он притормаживал стрелку. Так достигалось неверное «регулирование» температуры. Однако от такого способа приходилось отказываться, когда менялась смена в отделении.

Самыми «плодотворными» считались вечерние, особенно ночные смены.

В отделении, где изготовлялись прицельные приборы, товарищи делали все для того, чтобы эти приборы выходили из строя после трех-четырех залпов. При приемке они выглядели безукоризненно, так что у гестапо не было причин вести расследование.

Во время постройки новой электрошахтовой печи для закаливания орудийных стволов, которая считалась крупнейшей в Европе, рабочие всеми силами старались отдалить тот день, когда она будет введена в строй. Так, в первый раз внезапно вышло из строя управление автоматикой печи, в другой раз не сработала подъемная автоматика, в третий — в охлаждающем водном резервуаре на воде оказалось масло, которое вытекало из бачков, и т. д.

Руководила акциями саботажа партийная организация, она же систематически информировала рабочих о событиях на фронте, поддерживала любое возникавшее недовольство, касалось ли оно вопросов оплаты труда или другого.


ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

Нависшая над нами угроза не рассеивалась. Милада сообщила мне, что, по ее мнению, за ней следят.

— Немедленно перейди в резервную квартиру и не появляйся на улице. Позже, когда мы выясним, что преследователи потеряли твой след, перейдешь работать на другой участок, вне Праги. К твоему переходу туда мы все подготовим.

— У меня намечена важная встреча в Нуслях. Я должна сходить туда и предупредить Мирека.

— Не ходи, отправляйся в свою резервную квартиру.

— Мне необходимо попасть туда.

— Хорошо, но, вернувшись, немедленно скройся.

Спустя несколько дней после этого разговора Фрайбиш сообщил мне, что в Нуслях после перестрелки Милада и Мирек схвачены гестаповцами. Мирек ранен. В Бржевнове продолжаются аресты.

Миладу в гестапо подвергли жестокому допросу. Несколько дней подряд ее избивали до потери сознания, затем делали уколы, после которых она должна была утратить ясное сознание и отупеть. Женщина не смогла выдержать невыносимых мук, она повесилась в камере.

Мы потеряли одного из прекрасных, смелых товарищей.

Я был подавлен. Зачем только она пошла в Нусли? Кто виноват в ее аресте? Достаточно ли хорошо мы законспирированы? Или в наши ряды втерся провокатор? Неужели все еще тянутся нити из Бероуна? Неужели кто-то нас предает? Кто? Кто?..

Я снова перебрал всех людей. Курка? — Нет! Пиларж? — Нет! Фиала? — Не может быть. Фрайбиш? Может, кто-то из них просто не был достаточно осторожным?

Другие не знали Миладу. Кто же тогда, кто?

Я посовещался с товарищами, и мы пришли к выводу, что нынешний арест — все еще последствия Бероуна.

В эти дни мы выпустили новый номер «Руде право».


После ареста Милады я не чувствовал себя в безопасности у Бенишков. Обеспечить охрану — вот что в эти минуты было самым важным. Прежде всего, мы хотели сменить документы. С большими трудностями нам наконец удалось раздобыть все необходимое для этого. Думал я также и над тем, как хоть немного изменить свою внешность. Но товарищ Бенишко, хотя и имел большие связи с театральными гримерами, не смог достать мне парик.

Вскоре мы заметили, что за домиком, в котором жили Бенишки, следят. С противоположного берега Влтавы двое мужчин разглядывали окрестность в бинокли. Когда это повторилось и на третий день, мы с Бенишком сели в лодку и поплыли посмотреть, что это за люди. Но прежде чем мы достигли другого берега, мужчины исчезли в парке.

Кроме того, на всем побережье Влтавы — от богницкой переправы до розтокской — появилось много рыбаков. Когда же товарищ Бенишко услышал разговор, что здесь, мол, где-то скрываются парашютисты, стало ясно, что нам как можно скорее нужно исчезнуть, избежав встречи с «рыбаками».

От Бенишков я возвратился в карлинскую квартиру. Там встретился с Тондой и Эдой, сообщил им, что, по моему мнению, за нами следят и потребовал, чтобы они быстрее сменили квартиры. Но оказалось, товарищ Млейнкова из Либней нашла нам новые квартиры, и они уже живут там. Я просил их обоих не ходить без нужды по Праге.

— Ты, Эда, поддерживай связь только с Кулдой. Он будет снабжать тебя всеми материалами, которые требуются для монтажа радиостанции. А ты, Тонда, не ходи больше в Жижков. Аресты Оралека, Покорного, Поркарта и Мейкснера показали, что там не все в порядке. Сколько раз я говорил тебе: не возобновляй связей со старыми товарищами! Это ставит нас под угрозу. Я тоже в ближайшее время скроюсь. Будьте осторожны. Прервите все старые связи. Нет уверенности в том, что за нами не следят.

Расстались мы на том, что Эда будет заниматься только радиостанцией, а Тонда — изготовлять документы подпольщикам, все необходимое для этого ему будет поставлять товарищ Млейнкова.

В эти критические дни мне как нельзя кстати пригодились форма железнодорожника и документы, которыми ранее снабдил меня товарищ Шефрна.

Я вновь отыскал товарища Шефрну, он рассказал мне о работе железнодорожников. Его добрые вести в такой тяжелый период порадовали меня. Саботаж железнодорожников день ото дня растет. Поезда ходят нерегулярно, расписания движения не придерживаются. Несмотря на строгий контроль, паровозы постоянно стоят на ремонте. Цистерны текут, на станциях часто затор.

С товарищем Шефрной мы договорились, что регулярно встречаться не будем.

— Если ты мне понадобишься, я знаю, где тебя отыскать.

Шефрна показал мне служебное помещение и где хранится ключ.

— Всегда найдешь здесь безопасный приют.

В создавшейся обстановке чрезвычайно трудно было раздобыть продовольственные карточки, и мы почти полностью зависели от черного рынка. К счастью, благодаря Шнейдеру у нас было достаточно денег.

Вскоре я встретился с Арноштом Вейднером и попросил его помочь нам печатать «Руде право» у него. Он согласился.

— У нас есть техника, бумага, радиоприемник, пишущие машинки и люди.

Мы разработали план выпуска «Руде право». До конца 1943 года вышло пять номеров «Руде право». Одновременно печатали инструкции для работы организации и инструкции по проведению акций саботажа.

Я вновь наладил связь с челаковицкими товарищами и информировал их об обстановке. На них я конкретно мог рассчитывать при проведении диверсионных актов.

По инициативе заводской организации на «Вольмане» в Челаковицах уже в прошлом совершались диверсии. Подвижные группы из двух-трех человек действовали вдали от завода. Если расстояние не превышало тридцати — пятидесяти километров, товарищи выезжали на велосипедах, в более отдаленные места добирались поездом. Они сожгли склад на станции в Вельком Усеке, склад в Горних Почерницах, подожгли много складов с продовольствием для фашистов. Им удалось даже поджечь склад в Гробочове Илемницкого района, который находился в ста пятидесяти километрах от границы протектората и охранялся как военный объект. Главная заслуга в этом — товарищей Враштила и Антоша. Деятельность этих групп доказывала, что партизанская война возможна не только под прикрытием леса.

Весьма успешный саботаж проводили челаковицкие товарищи на станциях. Их акции всегда были хорошо продуманы, и оккупанты никогда не находили виновников. Так, например, товарищ Рудиш, Паулов, Янечек, Враштил, Талавачек и Питра, выбрав подходящий момент, насыпали песок в подшипники сорока пяти вагонов поезда с грузом для Восточного фронта. Поезд далеко не ушел. Под Нимбурком он остановился. Послали еще один паровоз. Однако заклиненные колеса не вращались. Послали третий паровоз. Только тогда поезд доехал до нимбуркского вокзала. Там железнодорожники позаботились о дальнейшем. Перегружая вагоны, они так разбросали грузы, что они вообще не попали на фронт. Обработанный подобным же образом состав из двадцати пяти вагонов едва дотянул до Лыса на Лабе. Таких случаев были десятки.

Товарищи докладывали мне и о других акциях, прося инструкций для дальнейших действий. Я подробно знакомил их с решениями Центрального Комитета и с задачами, поставленными перед партизанским движением в наших условиях.

Мы решили, что следует тщательно соблюдать конспирацию. Нельзя мириться с беспечностью, которая до сих пор в известной степени наблюдалась как в Бероуне, так и здесь. Необходимо укрепить систему троек и стремиться из них создать боевые группы. Только так удастся нам на базе челаковицкой организации сделать реальные шаги для развития партизанской борьбы. Особое внимание надо уделить укреплению связей с Пардубицким, Градецким районами. Как только мы консолидируем движение, учредим новый Центральный Комитет. А пока введем в состав ЦК КПЧ товарища Ирушека.

Я спросил товарищей, что они думают о событиях в Раковнике. Они твердо были убеждены, что товарищи из Раковника вполне надежны. Но кто же тогда выдал ту встречу? О ней знали Пиларж, Эда, товарищ из Раковника, Молак, Курка и я.

Следует быть очень осторожными. Если нам удастся раскусить этот орешек, мы найдем человека, втеревшегося в ряды партии. Но кто он?

В Челаковицах я пробыл несколько дней. Друзья познакомили меня с товарищем, которого в подполье звали Бородачом[33]. Он рассказал, что в Праге создана группа, руководящая пропагандистскими кружками.

— Другим пока не занимаемся. В группе одна молодежь. Большинство — бывшие студенты, которых после закрытия высших учебных заведений распределили по заводам. Нам удалось достать «Манифест коммунистической партии» и «Вопросы ленинизма». Их и изучаем, а одновременно знакомим с современной обстановкой. Кружок ведет всегда один и тот же товарищ.

Я встретился с несколькими членами этой группы. Беседуя с ними, я выяснил, что они не совсем ясно понимали характер современной войны, многие считали ее империалистической. Кажется, мне удалось объяснить им, почему после нападения немецких фашистов на СССР война носит характер освободительный, почему надо проводить дифференциацию между западными державами и гитлеровской Германией и поднимать весь народ против гитлеровских захватчиков.

Не понимали эти товарищи и необходимости национально-освободительного фронта. Они утверждали, что его создание притупит классовую борьбу.

Я объяснил Бородачу и его товарищам, почему в борьбе за изгнание оккупантов мы должны объединить все силы народа.

— Рабочий класс под руководством коммунистов — главная сила в борьбе за национальное освобождение, но мы должны терпеливо искать и союзников, а затем создать условия для полной победы рабочего класса в освобожденной стране.

Неужели вы думаете, что наш народ успокоится, когда выгонит фашистов? Неужели думаете, что он позволит, чтобы фабрики, заводы, банки вернулись в руки буржуазии, которая предала его? То, что Красная Армия несет освобождение всем порабощенным народам, не может не повлиять на установление социального строя в освобожденной стране.

После этой дискуссии присутствовавшие товарищи обещали на следующую беседу пригласить других товарищей, членов этой пражской группы.


В следующий раз мне представили Карла Гиршла. Это был молодой интеллигентный человек, обладавший широким политическим кругозором. Я рассказал ему о задачах партии на родине и познакомил с Директивами московского руководства. Он понял линию партии и попросил присоединить их группу «Пржедвой» к партийной организационной сети.

— У нас пока только кружки, в которых их члены знакомятся с марксизмом-ленинизмом.

Я ответил, что в данной ситуации нет смысла присоединять «Пржедвой».

— Будет целесообразно, если вы будете работать самостоятельно. Пока создавайте из кружков, учитывая зрелость их членов, прочную организацию и давайте членам этой организации все более серьезные боевые задания.

Мы просидели несколько часов. Я объяснил Карлу Гиршлу, почему мы стараемся расширять партизанское движение и создавать боевые отряды на заводах, в городах. Рекомендовал ему издавать собственную газету и обещал посильную помощь.


Гестапо предприняло новое широкое наступление на подпольную КПЧ и ее руководство. Товарищ Фрайбиш на совещании сообщил, что на «Шкодовке» Млада-Болеслава продолжаются аресты и что гестапо по всему району проводит облавы.

— Болеслав для меня практически закрыт, — закончил Фрайбиш.

Я согласился с ним и поручил ему помочь товарищу Пиларжу в важном деле.

— Как можно скорее сформируйте из способных на ваш взгляд товарищей группу для охраны партии. Пора нам избавиться от неуверенности, подозрительности и недоверия. Все свои силы сосредоточьте на этом.

Мы стали действеннее помогать бежавшим советским военнопленным, число которых постоянно росло. Они скрывались в домах на краю деревень или в уединенных строениях. Само собой разумеется, что им и семьям, укрывавшим их, постоянно грозила опасность и даже смерть. Мы старались перебросить их в горы и леса. Но не всегда все обходилось гладко.

Я договорился с Фрайбишом, чтобы он позаботился о переброске военнопленных в Бескиды, где, согласно многим, вполне надежным сообщениям, действовали партизанские отряды. Пленных нужно было одеть, обуть и снабдить продовольствием.

Мы не забыли и о наших центрах, расположенных в брдских лесах. Большую помощь нам оказывали лесники, особенно товарищ Карбан.


Вместе с новыми борцами, полными решимости пожертвовать своей жизнью, в наши ряды вливалась молодежь. Если бы не молодежь, которую партия привлекала на свою сторону, трудно было бы нам восполнить потери, понесенные в борьбе с фашизмом. И следует сказать, что мы не только залечивали раны, но день ото дня активизировали боевую деятельность. Надежный резерв для пополнения наших рядов представлял комсомол, ряды партии пополняли и те молодые люди, которые до недавнего времени вообще не принимали участия в политической жизни. Суровое время побудило их занять свое место в рядах борцов, ибо речь шла о самом главном: существовать или не существовать нашему народу. Именно Коммунистическая партия влекла их к себе своей систематической, терпеливой, на первый взгляд незаметной работой. И молодежь всегда это понимала. Молодость любит конкретные факты. А эти факты красноречиво доказывали, что основную тяжесть в борьбе с фашизмом несут коммунисты и Советский Союз. А та молодежь, что непосредственно была связана с рабочим классом, убеждалась, что основа движения Сопротивления — рабочие. Понятно, что и здесь давало себя знать известное влияние западной пропаганды. Во взглядах молодых чувствовался налет романтических иллюзий, однако по своему мировоззрению они были ближе к нам.

Конечно, молодых людей нужно было готовить к подпольной работе, ни в коем случае нельзя было использовать их романтизм и посылать в бой неподготовленными.

Мы считали полезными кружки, где молодежь знакомилась бы с марксизмом и социалистической идеологией, училась вести агитационную работу. Таким образом, мы постепенно втягивали их в боевую деятельность. Работа в кружках приносила свои плоды. Молодежь жадно поглощала марксистскую литературу. Перед ними раскрывался незнакомый им мир. Я верил, что после войны подавляющее большинство молодежи пойдет с нами.


Сражаемся на многих фронтах. Самый тяжелый из них тот, где сражаться приходится с невидимым врагом. День ото дня убеждаемся, что аресты, проводимые гестапо, вызваны чьим-то предательством.

Поговорил с Тондой. Незадолго до этого товарищ Шнейдер рассказал мне, что Тонда не выполняет указаний и все время ходит по Праге. Я решительно предупредил его:

— Если не спрячешься, будешь исключен из партии и предстанешь перед товарищеским судом. Ты передал уже Эде план радиостанции, как было условлено?

— Нет.

— Почему? Ведь прошло четырнадцать дней!

— Послезавтра встречаюсь с Эдой, тогда и передам.

— Тонда, личные встречи мы должны ограничить до минимума. Поддерживай связь только через явку. Спрячься и не высовывайся!

В тот же день я встретился с Арноштом. Он обрадовал меня сообщением, что подыскал мне новую нелегальную квартиру в Здибах у товарища Брзобогатого. Тут же он и повел меня туда, чтобы показать ее и познакомить. Мы условились, что я переберусь в новую квартиру через неделю или дней через четырнадцать.

С Арноштом мы обсудили и следующий номер «Руде право», и инструкции для организации по созданию нелегальных национальных комитетов.

В эти дни я опять ночевал у Шнейдеров в Карлине. Обдумывал дальнейшие планы.

С товарищем Шнейдером мы проанализировали обстановку, поговорили о мерах, которые следует принять для обеспечения бесперебойной работы. Главную свою задачу мы видели теперь в том, чтобы создать свою разведывательную сеть. Борьба между нами и гестапо приняла самый упорный характер. Мы должны были стать неуязвимыми.

В шестом часу вечера к нам принесли записку от Марии Резничковой. Она сообщала, что арестованы ее родители и Тонда[34]. «Нужно быть готовыми ко всему, — писала Мария. — Лучше будет, если вы немедленно покинете дом. Сегодня ни в коем случае дома не ночуйте!»

Взяв с собой самые необходимые вещи, я тут же ушел.


Куда же теперь? В новую квартиру пока идти не могу, так как договорились, что поселюсь там через неделю.

Решил остаться на улице. Переночевал под открытым небом.

Утром поехал к Бенишкам. Они были удивлены, увидев меня. Но делать было нечего. Немного приведя себя в порядок, я рассказал им, что случилось, и просил их еще раз предупредить товарищей. Речь шла главным образом о Пиларже и Фрайбише.

Расставаясь, каждый из нас невольно думал: что будет дальше? Встретимся ли еще? Над нами нависла серьезная опасность. С Бенишками я расставался особенно тяжело. Эти люди отдавали партии все. Они работали с нами с самого начала. Когда Карла за антифашистские взгляды уволили из театра, он стремился использовать свой талант: рисовал, при случае играл в театре, снимался в кино, писал пьесы, страстным сердечным словом призывал к борьбе против фашизма. С этими пьесами они вместе со Светлой Амортовой и некоторыми товарищами ездили по Чехии. Светла Амортова страстно любила искусство, видела в нем главный смысл своей жизни.

Еще в 1940 году у них собралось первое подпольное руководство партии: Уркс, Клима, Сынеки, Зика. Затем второму руководству — Зике, Фучеку, Черному Бенишковы тоже предоставили все, что требовалось для подпольной деятельности.

К Бенишкам привела Милада и нас…

В Праге продолжались аресты. Схватили людей, укрывавших Миладу, и тех, с кем она поддерживала связь. Притом мы достоверно знали, что Милада не обмолвилась ни словом, несмотря на нечеловеческие пытки.

В чем же кроется причина этих арестов? Становилось ясно, что гестапо арестовывает не случайно. Началось с Бероуна, а может, еще и до него? Неужели все-таки в наших рядах предатель?

Целую цепочку арестов мы связывали с Тондой. До нас дошли сведения, что он под пытками заговорил. Но Миладу и ее связей он не знал. Стало быть, нас предал кто-то еще. Но кто?

Опять я перебрал в уме всех.

Озадачивал меня Фрайбиш. О нем начали распространяться недобрые слухи. Войта[35] предупреждал меня, что с ним связан Фарский[36].

Я задумался. Войта! Вспомнил всю его деятельность с 1929 года, когда впервые познакомился с ним.

Й. Молак говорил мне: «Этот человек с большим опытом. Я знаю его еще по северу. На него можно положиться. Благодаря своим связям он не раз предостерегал нас от опасности, и это всегда соответствовало действительности».

Да и я не имел достаточных оснований не доверять ему.

Пиларж, несмотря на то, что я знал его непродолжительное время, сомнений не вызывал.

Вашек Курка — о нем можно сказать только одно: прекрасный человек.

Коштялек и Нелиба — их деятельность доказывает, что они гуситы нашего времени, подлинные пионеры партизанского движения.

Аксамит — опытный, старейший работник.

Бедржих Штястный — опытный революционер, мужественный и стойкий борец, пользующийся большим доверием среди крестьянства. Его статьи в «Руде право» очень нам помогают.

А Ирушек, Достал, Кулда, Плишек? В их честности сомнений нет.

Эда? — Я верю ему!

Карел? — В последнее время он не дает о себе знать…

С такими мыслями я пришел к товарищу Плишеку, и мы снова и снова перебрали все имена. О том, как обезопасить наше движение, мы говорили с ним до позднего вечера в квартире товарища Поланского в Малешицах, куда он отвел меня и поселил на несколько дней.


УСПЕХИ СОПРОТИВЛЕНИЯ И ДАЛЬНЕЙШИЕ ПОТЕРИ

В тяжелое время нас вдохновило сообщение о том, что Бенеш едет как президент республики в Москву на переговоры с Советским правительством по поводу нового Договора, где вместе с представителями КПЧ — товарищами Готвальдом, Швермой, Копецким и другими он будет обсуждать структуру общественных отношений в свободной Чехословацкой республике. Для нашего будущего переговоры имели огромное значение. В народе все еще ходили слухи о формах будущего государства, сочиненных на Западе. Говорили о Дунайском федеративном государстве, о польско-чехословацкой конфедерации и т. п. Рабочих эти слухи возмущали, средние слои населения колебались, но как бы то ни было, такие разговоры наносили большой вред делу борьбы с фашизмом. Мы верили, что московское совещание вселит в наш народ уверенность в победе, позволит добиться единства.

Теперь нам очень важно было не упустить ни одного слова московского и западного радио, чтобы напечатать точную информацию в «Руде право». Легко сказать, но как это сделать? Ведь тогда такое задание грозило чрезвычайной опасностью.

Гестапо с бешеной энергией выискивало «Руде право», ее типографии и тех, кто распространял газету. Трудно себе представить, сколько требовалось самоотверженности и мужества, чтобы выпустить очередной номер коммунистической газеты, а затем и распространить!

Первые номера подпольного «Руде право» печатались типографским способом. Товарищи из I подпольного ЦК КПЧ оборудовали тайную типографию, достали бумагу, краску. Способные и опытные редакторы использовали информацию зарубежного радио, сообщения с мест на родине. В тот период функционировала радиослужба.

Согласно правилам конспирации, каждое звено работало самостоятельно. Материал передавали через особые тайники. Например: редакторы передавали в окно рукопись, ее забирали наборщики, готовый набор передавали в другое окно, откуда он попадал в типографию. В особом месте хранились бумага и краска. Распространитель не имел дела с издателями и техникой. При такой организации требовалось довольно много надежных и способных людей, а также квартир.

Типографию разгромили, и уже нельзя было издавать «Руде право» типографским способом. Оборудовать новую типографию в создавшихся условиях было нелегким делом. Весьма сложно было перевезти печатную машину и прочее оборудование. Поэтому мы размножали «Руде право» на ротаторном стеклографе. Таким способом газету печатали до конца оккупации. Конечно, и для такого издания газеты необходима была бумага, краска, склады и надежная радиослужба.

Теперь же, когда перед нами встала задача информировать народ о переговорах в Москве, нам понадобились стенографистки, которые могли записать слово в слово передачи радио. Стенографисты нужны были и для нашего ЦК.

На совещание мы пригласили Арношта Вейднера и с его помощью собрали инструкторов из районов: товарищей Курку, Пиларжа, Фрайбиша, Плишека, Достала. Первейшей нашей задачей было изыскать возможность слушать Москву в нескольких местах, так как мы не могли надеяться на то, что сможем точно все записать, пользуясь одним приемником, ведь радиопередачи глушили. Несмотря на трудности, товарищам удалось создать для работы соответствующие условия в течение одного дня: найти подходящие квартиры, радиоприемники и стенографистов.

Хозяев квартир, где предстояло записывать речи, мы просили не тревожить стенографистов во время московских переговоров. Поскольку нам не было известно, как долго они продлятся и когда текст Договора будет опубликован, мы готовились вести запись несколько дней.

В период лихорадочной подготовки пришло печальное известие: схвачен товарищ Нелиба. Как рассказал В. Курка, Нелиба встретился на вокзале в Каржезе с одним плзеньским товарищем и возвращался на велосипеде в отряд. В окрестностях уже несколько недель рыскало гестапо, пытаясь напасть на след партизан.

Едва Нелиба доехал до леса, как на него набросились поджидавшие его гестаповцы, сбили с велосипеда, связали. С ними была какая-то женщина, которая донесла на него.

Так в результате предательства попал в руки гестапо этот видный деятель нашего Сопротивления. Он был одним из первых организаторов нашей партизанской борьбы в чешских землях, прославивший себя боевыми действиями в брдских лесах.

И опять гестапо действовало наверняка или почти наверняка. Не грозит ли и нам непосредственная опасность в такой серьезный момент?

Готовясь слушать Москву, мы приняли решительные меры и привлекли новых людей, отстранив всех, кто мог иметь хоть какую-нибудь связь с Бероуном. К счастью, таких оказалось немного.


Наступило 12 декабря 1943 года. Благодаря нашей оперативности нам слово в слово удалось записать текст Договора. Нелегко было записывать сквозь помехи слова диктора, читавшего первую статью Договора: «Высокие Договаривающиеся Стороны, согласившись взаимно объединиться в политике постоянной дружбы и дружественного послевоенного сотрудничества, так же, как и взаимной помощи, обязываются оказывать друг другу военную и другую помощь и поддержку всякого рода в нынешней войне против Германии и всех тех государств, которые связаны с ней в актах агрессии в Европе».

Невозможно передать, с каким волнением и гордостью читали мы полный текст Договора, сверенный со всеми стенограммами и записями. Читали снова и снова, слово за словом. Договор свидетельствовал о признании Чехословакии независимым государством со всеми правами и исторически сложившимися границами, существовавшими до Мюнхена. Он опрокидывал утверждения немцев и коллаборантов, что Чехословакия будет стерта с карты мира, и давал достойную отповедь Западу, вынашивавшему планы всевозможных конфедераций.

Теперь оставалось как можно скорее познакомить людей с этими радостными сообщениями. Мы написали короткий комментарий, записали отклики зарубежного радио и послали связного с рукописью к товарищам в Голешовицы, где размножали «Руде право». Уже к вечеру 13 декабря благодаря самоотверженной работе товарищей Вейднера, Стейниха, Яна Свободы, Формановой и Шварцовой был выпущен внеочередной номер газеты, его нетерпеливо ждали распространители, чтобы передать по разным уголкам страны.

В эти дни «Руде право» переходило из рук в руки. Товарищи переписывали его, размножали и распространяли, так что тираж газеты значительно увеличился. Один номер проходил через пятьдесят и более рук, пока читать его становилось невозможно.

Сообщение о заключении Договора получило широкий отклик в народе. Повсюду рабочие читали статьи Договора. Они понимали, что близится конец фашизму, что грядет свобода.

«Читал? Слышал? — повторяли в эти дни бессчетное количество раз. — Советы с нами, они никогда не предадут нас… Уж теперь-то дни гитлеровцев сочтены».

Любовь к Советскому Союзу росла. Возрастал боевой дух народа, становился решительнее его отпор оккупантам, консолидировалось сопротивление. Трудовой народ и все патриоты понимали, что наступает время победного наступления на гитлеровцев и их приспешников. Особенно активно стала выступать молодежь.

Партия еще энергичнее повела борьбу против коллаборантского правительства, против политики выжидания. Она выпустила обращение к молодежи, призывая тех, кому исполнился двадцать один год, уклоняться от приказа ехать на работу в Германию. Эти призывы стали призывами дня.

Если первая статья Договора говорила о взаимной помощи, то третья вселяла уверенность в будущее: «Подтверждая свою довоенную политику мира и взаимной помощи, выраженную в их Договоре, подписанном в Праге 16 мая 1935 г., Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются, что в случае, если одна из них оказалась бы вовлеченной в послевоенный период в военные действия с Германией, которая возобновила бы свою политику „Дранг нах Остен“, или с каким-либо из государств, которое объединилось бы с Германией непосредственно или в какой-либо иной форме в такой войне, то Другая Высокая Договаривающаяся Сторона немедленно окажет Договаривающейся Стороне, вовлеченной таким образом в военные действия, всяческую военную и другую поддержку и помощь, находящиеся в ее распоряжении».

В этом была гарантия того, что позорный Мюнхен не повторится, что не повторится 15 марта 1939 года, когда фашистские кованые сапоги затопали по нашей земле.

Да, у нас есть союзник, который нас не предаст. У нас есть сильный брат, который плечом к плечу с нами будет стоять в счастливые времена и не покинет в черную годину.

Поэтому в наши сердца так глубоко запало: «С Советским Союзом на вечные времена!»


О товарище Нелибе мы узнали подробности. В гестапо его подвергли жестокому, зверскому допросу: били, жгли раскаленным железом, подвешивали вниз головой, втыкали в тело иглы, пытаясь заставить говорить. Товарищ Нелиба выдержал. Тогда его, связанного, стали возить по деревням и селам Подебрадского района, чтобы отыскать следы к его партизанскому отряду.

В Висках, как и во всех деревнях, согнали всех жителей на деревенскую площадь. Гестаповцы хотели выяснить, где скрываются партизаны и кто их поддерживает. Большинство жителей не знало об этом, а те, кто знал и поддерживал движение Сопротивления, молчали. Так и стояли люди, храня упорное молчание.

Гестаповцы грозили сравнять Виски с землей, всех жителей расстрелять, а школу сжечь. Трудные минуты пережили люди. Они по горькому опыту знали, что это не только слова, не только угрозы.

Гестаповец прокричал:

— Сообщите нам все, что вы знаете, ничего вам за это не будет, не заставляйте нас применять насилие!

Люди молчали.

Гестаповец продолжал:

— Нам все известно, он всех вас выдал.

Изуродованного Нелибу вытолкнули из машины.

— Вот он, кто продал вас всех, так чего же вы не сознаетесь? Расстреляем всех и все сожжем, если будете молчать!

Наступила страшная минута.

И Нелиба, собрав последние силы, выпрямился и прохрипел:

— Граждане, не верьте им. Врут они. Ничего я им не сказал.

Едва он произнес эти слова, как гестаповцы набросились на него, повалили, начали бить ногами, полумертвого бросили в полицейскую машину.

Еще какое-то время они угрожали. Потом уехали и больше не появлялись.

Из всего этого ясно было одно, что ничего конкретного о партизанском отряде гестаповцам не известно и что арест товарища Нелибы связан с арестами в Плзне.


Из членов семьи Нелибы никого в живых не осталось. Выходцы из Обецницы под Пржибрамом, они во время оккупации перебрались в Виски. Поэтому-то и гестапо приехало туда.

С Нелибой мне довелось встретиться еще раз. Но тогда уже я был арестован.

В октябре или ноябре 1944 года во время очередной переброски из Панкраца во дворец Печека нас посадили в автобусе рядом. Товарища Нелибу уже год держали в тюрьме. Он прошептал мне:

— Руда, обо мне говорят, что я предал, не верь этому и скажи об этом товарищам. Зачем только они так долго там оставались!

Передаю дословно сказанное им.


Радость, вызванная мощным наступлением Красной Армии и заключением Чехословацко-Советского договора, придавала новые силы. Случаи саботажа военного производства участились. Несмотря на то, что на заводах работали по одиннадцать — двенадцать часов, производительность труда падала. Это было немалозначащим фактором. Достаточно вспомнить, что промышленность Чехословакии еще до войны достигла такого потенциала, что вполне могла вооружить миллионную армию. Снижение производительности труда на 30–40 % являлось весьма чувствительным ударом по немецкой оборонной мощи. Самой действенной формой саботажа считалось производство некачественной продукции. Не только мы знали, но затем и фашисты убеждались, что на фронт идет оружие, из которого зачастую нельзя стрелять.

Коммунистическая партия оказывала большое влияние — порой недостаточно оцененное — на так называемых тотальников. Наши коммунисты и в Германии призывали людей к активным формам саботажа, к тому, чтобы они использовали свой рабочий «опыт» для снижения производительности труда, чтобы вносили в производство хаос и беспорядок.

Вместе с тем из Германии бежали чешские рабочие, почти половина людей тайком возвращалась домой. Частые бомбардировки немецких городов создавали благоприятные условия для этого. Особенно молодежь умело использовала налеты авиации и разбегалась. Нам катастрофически не хватало оружия.

— Дайте оружие! — говорили товарищи.

Но его у нас самих не было или было очень мало. Взрывчаткой служил динамит, который время от времени удавалось доставать. Как мы завидовали югославам, полякам и другим народам, сражавшимся с оружием в руках! Последствия мюнхенской капитуляции давали себя знать и в данном случае. Мы понимали, что только Советский Союз может нам помочь. Как можно скорее необходимо было наладить радиосвязь с Москвой.

Радиостанция была на попечении Эды, но работа не двигалась. Более того, уже несколько недель я не имел о нем никаких сведений. Я очень обрадовался, когда мне сообщили, что Эда жив и здоров и хочет со мною встретиться.

— Хорошо, что ты здесь, — приветствовал я его. — Рассказывай, где был, что делал?

— Товарищ Млейнкова сообщила мне, что Тонда арестован. Я немедленно покинул квартиру. К счастью, перед этим я встретился здесь, в Праге, с одной своей знакомой из Либерце, за которой когда-то ухаживал. Вспомнил, что фамилия ее Шварцбахова. С ее помощью перебрался в Подебрад.

— Где же ты там жил? — перебил я его.

Эда ответил, что от своей знакомой узнал адрес мясника, работавшего на подебрадской бойне. Он назвал улицу и номер дома.

— Конечно, я не хотел тотчас же давать о себе знать. Ждал, как развернутся события. Только тогда, когда я убедился, что аресты прекратились, приступил снова к работе.

Его рассказ казался мне правдоподобным.

— Тебе известно, что и Млейнкова арестована? По всей вероятности, о ней сказал Тонда…

Затем мы вернулись к другой, основной теме нашего разговора. Я рассказал ему, какая сложилась ситуация и как необходима связь с Заграничным бюро ЦК КПЧ в Москве.

— Поэтому теперь твоя главная задача как можно быстрее наладить рацию и установить связь. Я спрашиваю тебя, почему ты никак не сдвинешь дело с места? Как ты выглядишь в глазах бероунских и челаковицких товарищей! Пока тебя не было, челаковицкие товарищи раздобыли одну рацию. Нужно будет ее проверить. Ты тоже сообщал, что почти закончил все приготовления. Будет лучше, чтобы мы могли осуществлять связь из двух мест. Если все будет в порядке, оснастим радиоаппаратурой еще несколько точек. Этим мы уменьшим опасность.

Эда обещал мне, что сделает все для того, чтобы мы смогли побыстрей наладить связь с Москвой, и что при следующей встрече проверим радиостанцию, которую он к тому времени подготовит. Сейчас я уже не помню точно, когда и где состоялась эта встреча, скорее всего, это было в Челаковицах на рождество. Я попросил его также написать для январского номера «Руде право» статью в связи с годовщиной смерти Ленина, а также гибели Либкнехта и Люксембург.


Товарищ Курка привез из Бероуна тревожные вести: Горжовицкий, Бероунский и Добржишский районы наводнены гестаповцами, которые разыскивают партизан. То же, по словам товарища Лежковой, происходит и в Пржибрамском районе.

Стало быть, облавы в Бероунском районе еще не кончились, и гестапо после ареста Нелибы все силы прилагает к тому, чтобы обнаружить базу партизан. Я попросил товарища Курку предупредить об этом товарищей и постараться как можно скорее покинуть убежище и найти другое.

Вашек Курка рассказал, что сейчас у партизан находится товарищ Никодемова, которой удалось избежать ареста.

Товарищ Никодемова работала в магазине в Тетине. В начале декабре она шла из Поповиц в Тетин. На полпути ее обогнала грузовая машина с несколькими мужчинами в гражданской одежде. Это ей показалось странным. «Кто бы это мог быть? — подумала она. — И что они ищут в Тетине?» И все же Никодемова дошла до Тетина. К счастью, встретила знакомого, который ей сказал: «Молодая пани, там приехал „хозяйственный контроль“; трое пошли к Чапеку, двое — к вам». Поскольку она уже знала, какой «хозяйственный контроль» в таких случаях бывает, ей стало все ясно. Обойдя Тетин, Никодемова стала издали наблюдать, стоит ли кто-нибудь возле магазина. Там никого не было. Тогда она быстро вбежала в магазин, подняла жалюзи и открыла дверь, но не успела она бросить портфель на прилавок и закрыть дверь на ключ, как увидела, что к магазину подходят трое мужчин. Никодемова ни минуты не сомневалась, что это гестаповцы. Она вышла из магазина через дверь, ведущую во двор, и побежала. По заснеженному полю добежала до кодского леса. Первая мысль была — убежать подальше. После долгих и утомительных блужданий решила отправиться в брдское убежище. И действительно, ей удалось добраться до него, и с той поры она там. Отрадно то, что несмотря на все преследования гестапо организация действует, — продолжал Вашек Курка. — Она преодолевает или преодолела уже топтание на месте. Жители видят, что гестапо не всесильно и что для борьбы не обязательно иметь «бог знает какое оружие».

За фактами Вашек не полез в карман.

— Люди, как могут, так и мстят фашистам. Летом спалили хлеб на полях, во время жатвы часто горели риги и мельницы. Этому уже научились. Дадут огню разгореться, а потом прибегают его гасить. На поле ничего не осталось. Фашистам не удалось вывезти хлеб, крестьяне все растащили. Ручные мельницы работают вовсю.

— Пожар якобы всегда возникает от искр паровоза, — добавил Вашек. — Вблизи Рузыньского аэродрома часто случались аварии на линии высокого напряжения. Фашисты удваивали охрану, но это не помогало, ведь за всей линией не уследишь.

Остроумную диверсию удалось осуществить Вашеку-малому и Пашеку-старшему. Телефонная и телеграфная связь с воинским стрельбищем в Инцах часто выходила из строя, фашисты решили провести подземный кабель. Рабочие выкопали траншею, проложили кабель и засыпали его так, что часть кабеля оказалась наруже. Этим воспользовались товарищи. Ночью, когда рабочие ушли, они перерезали кабель, запаяли его оловом, уложили и засыпали.

Кабель проложили, но телефонная станция не работала. Поднялся большой переполох. Людей таскали на допрос, держали под арестом, но так ничего и не дознались. Пришлось кабель снова выкапывать, проверять по всей линии и опять укладывать.

Рабочие и мастера, занимавшиеся прокладкой кабеля под контролем немецких специалистов, никак не могли объяснить, как могло случиться, что уложили неисправный кабель!

Продолжался саботаж в Пржибрамском, Добржишском, Рожмитальском и Кладненском районах. Отовсюду доносились призывы: «Дайте оружие!»

В Добржишском, Рожмитальском, Горжовицком и Пржибрамском районах было много советских, французских, югославских военнопленных, и все искали у нас убежища. Кроме того, много пленных жило в лесах, куда им приходилось доставлять еду, одежду и другие необходимые вещи, чтобы дать возможность продолжать двигаться на Восток, ближе к фронту.

Прятать у себя советских военнопленных было делом особо большой смелости и героизма. Люди рисковали жизнью, но давали им приют. Этим они выражали любовь к Советскому Союзу. Я предложил В. Курке вновь созвать товарищей, пополнить и укрепить руководство КПЧ, обсудить целый ряд вопросов. Такое совещание мы могли провести в январе. Курка со мной согласился, и я попросил его найти подходящее помещение, где можно было собрать восемь — десять человек.


Вскоре после этого я встретился с Арноштом. Мы обсудили выпуск следующего, новогоднего номера «Руде право». Надо было также подготовить материалы, которые понадобятся на пленуме.

В новогодние праздники я намеревался побеседовать с другими товарищами, попробовать связаться с Москвой и подготовиться к пленуму ЦК.

Я рассказал Арношту и о встрече с Эдой. Вместе мы всесторонне обсудили то, что рассказал Эда о своей жизни в Подебрадах, и пришли к выводу: все нужно проверить. Я попросил товарища Брзобогатого побывать в Подебрадах и выяснить, действительно ли по такому адресу живет мясник. Товарищ Брзобогатый нашел улицу и номер дома, там проживал какой-то мясник, но фамилия его была не такая, какую назвал Эда. Скрывался ли кто у него, Брзобогатому выяснить не удалось. И хотя мы понимали, что трудно в чужом городе в короткое время без знакомых все досконально выяснить, сообщение товарища Брзобогатого дало нам повод заподозрить Эду.

Мы с Арноштом решили еще раз поговорить с ним после рождества.


На рождественские праздники у челаковицких товарищей я встретился с Плишеком, Досталом, Ирушеком. Говорили об Эде, которого я вызвал в Челаковицы, чтобы он проверил рацию.

Мы обсуждали, что сделаем, если удастся связаться с Москвой. Единодушно решили, что будем просить помощи, в первую очередь оружие и взрывчатку. Ведь оружие было нам необходимо для скорейшего формирования партизанских групп и для активных решительных действий. Руководство партизанскими группами решили поручить товарищам Рудишу и Карелу Прохазке, которому после арестов в Бероуне удалось бежать в Кладно.

Мы поставили перед собой задачу сформировать до Первого мая десять боевых групп, которые смогли бы при условии, что мы получим из Москвы оружие и боеприпасы, широко развернуть боевую деятельность. Мы намеревались с помощью оружия добывать новое оружие, нападая на станции и склады.

На рождество я встретился и с Карелом Гиршлом. Он рассказал мне, что за прошедшие два месяца после нашей последней встречи им удалось значительно расширить молодежную группу. Через знакомых товарищей из студии они наладили связь с Моравией: с Оломоуцким, Брненским и другими районами, где создаются новые организации. Эти молодежные группы на заводах тесно сотрудничают с партийными организациями. Например, в Гостиварже, в Рузыне, Жебраке и иных местах.

Некоторым группам начали уже давать небольшие диверсионные задания на заводах, такие, которые не требуют применения взрывчатки.

— Ребята получают хорошее идеологическое воспитание, — продолжал Гиршл. — Большую помощь нам оказывает изучение опыта советских товарищей. Думаю, что уже пришло время присоединить нас к партийным организациям.

— Хорошо, в середине января мы хотим созвать пленум ЦК, пригласим и тебя, а там подумаем о дальнейшем. Если решим, что целесообразно присоединить вас, то сделаем это. Издаете ли вы какую-нибудь свою газету?

— Пока нет. Но готовимся. Будем издавать «Бой младых» и «Пржедвой».

— Ну что ж, хорошо, главное — придерживайтесь конспирации.

Следующую встречу мы назначили на начало января.


На условленную встречу в Челаковицах Эда приехал.

— Ну, что твоя станция? — спросил я его.

— Не хватает кое-каких мелочей, но очень скоро она заработает.

— Хорошо. Однако рация у нас уже есть. Проверь ее, будет ли она работать. Не могу понять, почему ты со своей так долго возишься.

Мы снова говорили об аресте Тонды и о бегстве Эды от Млейнковой. Он повторил в сущности то, что уже однажды рассказывал: перебрался в Подебрады, скрывался там-то и там-то.

Я прочитал статью, которую Эда написал для «Руде право». Она не понравилась мне, и я сказал ему откровенно:

— Каким образом ты пришел к такой точке зрения?

— Исходя из данной ситуации…

— Именно в данной ситуации, — прервал я его, — нужно ясно и открыто сказать, кто повинен в смерти Либкнехта, одного из выдающихся сынов немецкого народа. Нужно также сказать, кто убил Розу Люксембург. И нельзя здесь отделываться несколькими словами. Насколько я тебя знаю, ты писал значительно лучше.

— Я писал это наскоро.

— Но такая статья все же должна быть целенаправленной, а именно этого в статье нет.

Снова заговорили о ситуации. Я задал Эде несколько вопросов. Чем-то он не походил на старого Эду. Но я ему еще верил.

Мы ходили по берегу Лабы. И тут нам встретился незнакомый мне человек и поздоровался. Я удивленно посмотрел на Эду.

— Что это значит? Кажется, он плохо говорит по-чешски.

— Вероятно, ошибся, ведь ты видишь, всюду столько немцев.

Погуляв возле Лабы, мы зашли на квартиру товарища Клингера. Товарищи доставили туда рацию, которую Эде предстояло проверить. Он повозился с ней и сказал, что рация в порядке, можно ее переправить туда, откуда будем вести передачи, нужно еще установить антенну определенной длины.

— Хорошо, антенну достанем и для рации найдем место. Потом постараемся поселить тебя поблизости. Но ты подготовь и свою рацию. Постоянно ссылаешься на детали… Ты получил план, который я послал тебе с Тондой?

— Да, получил.

— Стало быть, делаешь радиостанцию по плану?

— Конечно, по плану.

На мгновение я задумался. Вдруг в голове мелькнуло: лжет! Эда лжет! Но почему? С Тондой я разговаривал последний раз 12 октября, это было во вторник. Я спросил его тогда, передал ли он конверт с планом Эде. Тонда ответил, что не успел передать, и показал мне конверт. На следующий день Тонда был арестован. Встреча с Эдой у него должна была состояться в четверг!

— Интересно, когда он передал тебе план? — обрушился я на Эду и весь насторожился. — Я никак не могу понять, когда ты мог его получить?

— Послушай, ты задаешь мне сегодня вопросы, как будто перестал доверять мне.

— Не удивляйся, ты очень долго отсутствовал, и я не могу понять, почему. Что-то меня настораживает и в твоем пребывании в Подебрадах. (О том, что мы там были, он не знал.) А уж если зашла речь о плане радиостанции, то могу сказать тебе, что я разговаривал с Тондой во вторник и спросил его, передал ли он тебе план. Он ответил, что не передал, и сказал, что назначил тебе встречу на четверг. Но вслед за этим Тонда был арестован. Каким же образом мог попасть к тебе план? Тут что-то не клеится! Эда, ты не искренен!

Эда растерянно заморгал и пытался возразить, уверяя, что это какое-то недоразумение, что я сбил его с толку, что в конце концов он не может помнить все точно.

— Эда, говори правду. Хватит лгать. И что это за встреча с тем человеком на берегу Лабы? Мне показалось, что за нами следили. Прошу тебя, скажи, кто это был?

Наконец Эда сказал правду…

Он был арестован, и его привели на очную ставку с Тондой. Сначала, мол, он запирался, но Тонда все о нем рассказал.

— Он выдал меня, и я вынужден был все признать. Они предложили нам работать на них. Тонда сразу же согласился, а я сказал, что должен подумать.

На следующий день меня вызвали: «Ну как, надумал? Нам все известно».

В конце концов я сказал, что тоже буду на них работать, а сам решил — и это, поверь, я говорю чистосердечно, — что буду вести «двойную игру». Они требовали от меня связаться с Москвой… а я передавал бы депеши такие, какие надо, а не те, что они давали бы мне…

В те минуты я не знал, что делать. Мозг заработал лихорадочно: «Что делать? Ведь он нанес нам новый удар. Человек, которому я всецело доверял и за которого мог поручиться… Как могло случиться, что он дрогнул при первом же столкновении с гестапо?»

Несмотря на то, что во мне все кипело, я старался сохранить спокойствие.

— Ну, хорошо. Так поступил Тонда. Но почему ты не сказал мне все честно во время нашей первой встречи: «Рудла, так, мол, и так, случилось то-то… Почему играл со мной в кошки-мышки? Если бы ты рассказал тогда все чистосердечно, мы могли бы что-то предпринять. Почему ты рассказываешь об этом только сегодня?»

Мы вышли на улицу. «Почему Эда не пришел сам? — вертелось у меня все время в голове. — Как я могу после всего этого верить ему? Ведь я ответствен не только за свою судьбу, но и за судьбу остальных товарищей, которые были с ним в контакте. Можно ли верить в то, что, если бы с его помощью мы наладили связь с Москвой и вели бы „эту его двойную игру“, он вновь не обманет, не предаст? Нет, так не пойдет. Есть только один выход: ликвидировать! Что же, застрелить его тут же на месте? Но если я сейчас же застрелю его, то никому из челаковицких товарищей не удастся уйти. Лучше заманить Эду на новую встречу, а самому пока предпринять все для того, чтобы сохранить хотя бы то, что удастся. Это крайне рискованно, но другого выхода нет».

— Куда сейчас пойдешь?

— Меня ждут в четыре часа, потом поеду в Прагу.

— Кто-нибудь из них тут останется?

— Нет!

«Что делать? Что теперь делать?» — спрашивал я себя.

— Хорошо, я еще подумаю обо всем этом.

Встречу с Эдой я назначил на вторую половину января, а затем на 6 февраля. Надо было выиграть время.

Расставшись с Эдой, я прежде всего проверил, не следят ли за мной. Нет, все чисто. Гестаповцы, очевидно, были в себе уверены.

Я снова поехал к Ирушеку. На душе у меня было скверно. Я попросил позвать товарищей Достала и Плишека и сообщил им о случившемся.

— Из всего этого необходимо сделать один вывод: немедленно исчезнуть. Буду стараться поддерживать видимость, что хочу с Эдой говорить, а вы пока уйдете в подполье. Каждый будет скрываться там, где ему безопаснее. Ирушек — в Брненском районе, Достал — в Пардубицком, Плишек — в Чешско-Моравском. Рудиш отправится в Градецкий район. Во что бы то ни стало в подполье должны уйти Бородач, Долейший и товарищ Клингер. Эти меры абсолютно необходимы. Я немедленно свяжусь с остальными товарищами и предупрежу их, чтобы они прервали связи, о которых знал Эда.

Необходимо было предупредить товарищей из Бероуна, товарища Коштялека и других. Мы договорились также о том, что после реализации этих планов мы — Пиларж, Фрайбиш и я — пойдем на встречу с Эдой, которая должна состояться 6-го февраля. На этой встрече все будет решено.


КТО ПРЕДАЕТ?

Возвратившись в Прагу, я получил декабрьский номер «Руде право», в котором была напечатана моя передовая: «Навстречу Новому году». В этой статье я старался подвести итог международной обстановки и антифашистского освободительного движения за минувший год и наметить перспективы.

Новый номер открывался призывом: «Кто борется, боритесь еще активнее!» Этот призыв имел силу и для нас. И хотя мы понимали, что за спиной у нас враг и неведомый предатель, мы были исполнены решимости бороться до последнего вздоха, жизнь свою дешево не отдавать.

Больше всего я боялся одного: не связался ли уже Эда по приказу гестапо с Москвой и не передал ли товарищам ложную информацию. Не удалось ли таким образом гестаповцам выяснить наши планы.

В эти тяжелые минуты я считал, что необходимо принять такие меры, чтобы движение не пострадало и могло развиваться дальше. Конкретно это означало следующее: всем товарищам, сотрудничавшим с Эдой или находившимся с ним в контакте, следует немедленно уйти в подполье.

Лично я попал в очень тяжелое положение. Мне пришлось объяснять, почему на родину послали таких людей, как Тонда и Эда, которые, попав в руки гестапо, пошли по пути предательства. Впрочем, объяснять тут было нечего, приходилось констатировать факт. Но будут ли товарищи верить мне самому?

Измена Эды и Тонды еще более затруднила нам возможность докопаться до истинных причин арестов. Были ли аресты по их вине? Конечно, Эда и Тонда знали о многом. Особенно Эда, который приехал со мной и которому я так доверял. Но был ли кто-то еще до них? Как это выяснить? Что, если в наших рядах находится еще кто-то, кто регулярно сообщает гестапо о нашей деятельности? Эта мысль засела у меня в голове. Борьба шла суровая, беспощадная, и фашисты делали все для того, чтобы разгромить нас.

Своими соображениями я поделился с товарищем Куркой. Он считал, что необходимо повысить бдительность в собственных рядах, контролировать каждого товарища, ежедневно проверяя, кто что делает. Ведь об Эде мы какое-то время ничего не знали, а именно в это время он был арестован и выпущен на свободу. Только стечение обстоятельств натолкнуло нас на мысль, что с ним не все в порядке. Если бы ему удалось скрыть предательство, как он и пытался это сделать, нас ждали бы новые непредвиденные беды, под угрозой оказалось бы все движение.

С товарищем Куркой, лучше всех знавшим людей из Бероуна, мы стали проверять каждого. Заехали мы и в Лоуны, чтобы с товарищем Аксамитом обсудить вопросы внутренней безопасности. Здесь нас разыскал Фиала — он был инструктором этого района — и сообщил, что некий Дворжак — тайный агент гестапо. Я снова просил всех товарищей сменить место жительства, на этот раз самостоятельно подыскивать себе квартиру и никого о ней не ставить в известность.

— Не подыскивайте квартиру даже с помощью кого-нибудь из членов ЦК. Очевидно, за нами следят, поэтому нам на какое-то время нужно обосноваться на новом месте, наладить новые связи и только тогда продолжать работу.


Новое удручающее известие. 15 января газеты напечатали сообщение о ликвидации убежища в брдских лесах и о казни граждан, помогавших партизанам. Вот имена тех, кого убили:

Ярослав Менцл-старший из Осека.

Ярослав Менцл-младший из Осека.

Витольд Менцл из Осека.

Иржи Малина из Уезда.

Эдуард Крал из Комарова II.

Вацлав Шмид из Осека.

Вацлав Кунц из Осека.

Ярослав Буреш из Точника.

Ярослав Шпот из Точника.

Вацлав Ржах из Осека.

Йозеф Лукеш из Каржеза.

Что же там произошло? До нас доходили только отрывочные сведения. Товарищи в убежище чувствовали себя сравнительно в безопасности. Казалось, что гестапо ничего не знает о их местопребывании, продолжали действия и ждали весны, чтобы перебраться в другое место. Однако ранним утром 11 января 1944 года гестаповцы совместно с вооруженными подразделениями СС заняли Уезд. Они арестовали группу людей и погнали их к лесу, который оцепили вооруженные до зубов эсэсовцы. Лесника послали с ультиматумом. Они предлагали сдаться или в противном случае весь Уезд сравняют с землей, а жителей расстреляют. Оказать сопротивление было невозможно. Партизаны, желая сохранить жизнь жителям Уезда, сдались. Товарищ Коштялек застрелился. Партизан связали и отправили в Горжовицы.


Мы с товарищем Куркой возвратились в Прагу. Снова отдали приказ: всем, кто находился с нами в контакте, уйти в глубокое подполье.

Этот приказ выполнил только товарищ Рудиш. Он уехал из Праги и поселился в Находе, где создал партизанскую группу, которая действовала вплоть до 1945 года.

О принятии строжайших мер конспирации и о тяжелой ситуации, в которой оказалось руководство партии, я говорил и с товарищем Карелом Гиршлом.

— У нас нет никакой уверенности в том, что за нами не следят на каждом шагу. Главное, что сейчас необходимо, — это всем работать самостоятельно, только так мы сможем продолжать нашу деятельность. Считайте себя составной частью партии. Если вам понадобится что-то обсудить с нами, держите связь через товарища Вейднера. Мы сможем с вами связаться через заводскую организацию. Приступайте как можно скорее к изданию газеты, привлекайте людей на свою сторону, расширяйте свою организационную сеть и готовьтесь к боевой деятельности. Помните, что немцы во время своего отступления будут все сжигать и уничтожать, поэтому в каждом населенном пункте, на каждом заводе нужно формировать боевые отряды, которые могли бы воспрепятствовать этому.

Во второй половине января прокатилась новая волна арестов, главным образом в Кладно. Были арестованы Шнейдеры, Бенишки, Плишек, Кулда и другие. В Челаковицах гестапо арестовало Ирушека и Достала.

Я перебрался в свою новую подпольную квартиру — к товарищу Брзобогатому в Здибы.

Товарищ Брзобогатый по профессии шорник, жил один. Он был настоящим патриотом, смертельно ненавидевшим фашистов. У Брзобогатого был радиоприемник. Теперь я и сам мог слушать передачи, а не ждать сообщений от других. Его дом находился возле дороги напротив большого имения.

— Будь очень осторожен, не открывай окон. В погребе оборудуем потайное место. В случае опасности скроешься там, и тебя не найдут.

О моем местожительстве знали только Курка и Вейднер. Последний в один из январских дней оказался в Здибах. До этого времени он жил легально, но товарищи, работавшие с ним на заводе, сообщили, что им интересовалось гестапо. Вейднер решил уйти в подполье.

Мы прожили вместе около недели, пока он не нашел жилья.

В конце года и Стейних рассказал друзьям, что, как ему показалось, за ним следили, когда он возвращался после встречи с товарищем Формановой. В связи с этим типографию перебросили на квартиру Яна Свободы, который обеспечил издание «Руде право» и листовок. По конспиративным соображениям типографию несколько раз перебрасывали с места на место.

Мы снова и снова обсуждали последние события, и опять вставал тот же вопрос: кто предает наших товарищей?

Опять вспоминали отдельные эпизоды арестов. Когда говорили об облаве гестапо в Раковнике, товарищ Курка сообщил мне, что об этой встрече знал Фиала. Его сообщение меня удивило. До сих пор я думал, что Фиала о ней не знал.

— Нет, — возразил Курка, — Фиала знал. Молак рассказал ему о намечаемой встрече.

Это послужило новым поводом для раздумий. Я поручил товарищу Курке проверить отдельных людей, включая Фиалу. В свете последних событий все поведение Фиалы стало подозрительным.

Несмотря на опасность, нависшую над нами, мы не могли оставаться бездеятельными. По просьбе товарищей я написал в январский номер «Руде право» статью, в которой вновь отмечалось, что долг каждого, кто сочувствует патриотам и считает себя антифашистом, — активно участвовать в борьбе. Основа успешной борьбы — создание боевого единства, которое нашло свое воплощение в национальных комитетах.

Статья «Грядет час наступления» заканчивалась призывом: «Всеми видами оружия будем бороться против оккупантов! Будем в нашей борьбе бдительны и хитры! Давайте бороться так, чтобы гестапо было против нас бессильно!

Чехословаки, помните, что только борьба и боевая находчивость поможет подготовить все силы к решительному удару в нужный момент! Мобилизуем для этого все силы!»

Призыв наш поддержали действия народного сопротивления. Опять давала себя знать инициатива наших партийных организаций, и мы считали своим долгом поддерживать, возобновлять и налаживать связь с отдельными товарищами. В январе я встретился с товарищами Куркой Вейднером и Штястным. Мы обсуждали дальнейшие действия. Предстояло решить вопросы, связанные с осуществлением плана по формированию боевых групп там, где были уже созданы для этого предпосылки. Хотели мы также учредить революционные национальные комитеты, все усилия которых в эти дни были бы направлены на саботирование приказов гаховского правительства. Этот вопрос я досконально обсудил еще в Лоунах с товарищем Аксамитом. Говорили мы с ним и о работе в различных массовых организациях. Мы поручили товарищу Аксамиту заняться вопросами, связанными с формированием Национального фронта и Центрального национального комитета. Еще в Лоунах товарищ Аксамит сообщал, что он сблизился с некоторыми людьми и что в ближайшее время может быть учрежден Центральный национальный комитет.

Другой вопрос, который мы также обсудили с Аксамитом, а теперь и с Куркой и Вейднером, — это вопрос о тесной связи комитетов с революционным движением. Эта сфера нашей деятельности очень пострадала в связи с арестом Видима.

В начале февраля я со Штястным разработал программу работы среди крестьян.

— Нам нужно убеждать крестьян бойкотировать и саботировать поставки зерна и других сельскохозяйственных продуктов. Вместе с тем — не ослаблять борьбы со спекуляцией.

Я попросил Бедржиха Штястного заехать в Челаковицы (он хорошо знал этот город), предупредить товарищей, что после ареста Ирушека и Достала им как можно скорее следует уйти в подполье. Товарищам Долейшиму, Добиашу (Бородачу), железнодорожнику Клингеру и его зятю передать, чтобы были очень осторожными и работали самостоятельно. Лучше, если они уедут в район Чешско-Моравской возвышенности и свяжутся с товарищем Рудишом.

Позднее мне стало известно, что товарищи не последовали нашим указаниям. В их организацию проник кто-то[37], убеждавший их, что уход в подполье — неверный путь. Спустя некоторое время этих товарищей арестовали.

В ту пору я не выходил из квартиры. Все необходимые инструкции передавал через товарища Вейднера, чтобы гестапо не нащупало наши следы.

На каждом шагу Центральному Комитету грозила опасность. В начале февраля арестовали Фрайбиша и Пиларжа. Первым гестаповцы схватили Пиларжа. Они набросились на него на улице и ударили палкой по голове. Пиларж потерял сознание. Фрайбиш побежал. Но и ему не удалось скрыться. Мы потеряли двоих выдающихся борцов. Как не хватало нам Фрайбиша, который помогал бежавшим военнопленным! Ведь он вместе с железнодорожниками переправлял их в Остраву, где была оборудована база. Оттуда пленных перебрасывали в Бескиды.

Но движение продолжало жить. Организации обрастали новыми людьми. Отрадное сообщение я получил в то время о подпольной организации коммунистической молодежи в Гостивицах, которую инструктировали Курка и Вейднер. Инициатором ее создания еще в 1940 году был товарищ Жижка. С годами политический кружок вырос в прочную ячейку (в нее входило около 40 человек), активно выступавшую против оккупантов.

На стеклографе члены этой организации размножали марксистскую литературу и другие материалы. Распространяли нелегальные издания, прежде всего «Руде право», «Бой младых», «Пржедвой», «Пламен свободы», «Штурм» и «Месечны пршегляды». Они собирали деньги, продовольственные карточки, продукты питания для арестованных — бывших военнопленных. Позднее, обстоятельно подготовившись, члены организации проводили акты саботажа. Им удалось раздобыть несколько револьверов, патроны, мотоцикл с воинским номером и немецкую военную форму. Во взаимодействии с пражской группой товарища Йозефа Рыхлого и Пренингера гостивицкая организация коммунистической молодежи стала делать зажигательные термитные бомбы с часовым механизмом, которые успешно использовали. Их крепили к вагонам эшелонов с военными грузами, подбрасывали в военные машины и склады. Через Фигара-старшего — начальника станции в Гостивицах — группа получала подробную информацию о следовании воинских эшелонов не только на кладненской железнодорожной магистрали, но и на плзеньской. Эта информация помогала организации наносить немалый ущерб гитлеровцам. Так, например, на магистрали Гостивицы — Смихов были открыты краны вагонов-цистерн с нефтью, повреждены вагоны и нарушено движение. Действуя в форме железнодорожников, члены группы развинчивали соединительные звенья рельсов и прокладывали между ними стальные клинья, в результате чего поезд сходил с рельс. На магистрали Нучице — Кладно, по которой подвозили руду для кладненских чугунолитейных заводов, на повороте сняли целую секцию рельсов.

Хорошо знали товарищи и расположение всех ближайших военных объектов и численность их гарнизонов. Они наблюдали за Рузыньским аэродромом, за районами в Епчи и Рузыне, где были размещены летные воинские экипажи, и за прочими объектами и сообщали о любых изменениях, которые там происходили. У группы был также подробный план рузыньских казарм. Его раздобыл товарищ Л. Грзал у строителя Вацлава Штемберы. Организованно и регулярно товарищи выводили из строя электролинию. От рабочих, с которыми члены группы были связаны, они получали информацию о подземных телефонных кабелях Прага — Кладно и несколько раз повреждали их в разных местах.

Со временем группа наладила связь с подпольными организациями ближайших районов. Ее члены подыскивали квартиры для партийных деятелей, ушедших в подполье.

Молодежь, работая в подпольной группе, проникалась любовью к родине и к делу рабочего класса.


МИНОВАЛА ЛИ ОПАСНОСТЬ?

Со дня последних массовых арестов прошло два месяца. Было сравнительно спокойно. Полагая, что опасность миновала, мы с товарищем Вейднером стали обдумывать, как сплотить всю организационную сеть, и прежде всего — как обеспечить безопасность связи между товарищами, ответственными за отдельные районы и участки. Разработали план, который намеревались осуществлять по обстановке.

Основные задачи, по нашему мнению, следовало решать коллективно — на пленуме Центрального Комитета. Но созвать в данной обстановке пленум было невозможно. Что делать? Мы нашли другой путь.

Разработали с Арноштом проект резолюции, что заняло у нас много времени. Нужно было дать здравую оценку создавшейся обстановке, правильно охарактеризовать основные проблемы и вместе с тем мобилизовать людей на дальнейшую беспощадную борьбу против фашистов. Когда проект был готов, мы передали его на обсуждение членам ЦК; они должны были изложить письменно свои замечания и вернуть его нам к определенному сроку. Просили мы также, чтобы поправки не выражали сугубо индивидуальную точку зрения члена ЦК, — пусть товарищи обсудят проект с коммунистами. Нам хотелось собрать мнение многих товарищей.

Первым делом я встретился с Вашеком Куркой. Встреча наша состоялась в кафе около одиннадцати часов утра. Время было удобное.

Усевшись в углу, мы заказали неизменный картофель с овощами и приступили к работе. Обсудили проект очень подробно; товарища Курку я попросил обсудить проект с товарищем Аксамитом.

Сам поехал к товарищу Штястному в Ветрушице, под Мельником. Мы давно не виделись с ним, поэтому тем для разговора было более чем достаточно. Самым подробным образом обсудили проблемы, которые предстояло решить руководству, однако у нас осталось немного времени и мы поговорили о временах первой республики, о нашей молодости. Вспомнили, как еще в 1921 году товарищ Штястный возглавил забастовку рабочих Остравщины, как успешно шла работа среди крестьян. Вспомнили забастовку крестьян в 1937 году в Сланском районе. Товарищ Штястный, ветеран партии, настоящий революционер, умел всколыхнуть массы. Недаром в Чехии ему запретили проживать в двенадцати из шестнадцати районов. Я любил этого человека за неукротимый темперамент, прямоту и ясность, с которой он выражал свои мысли и которые всегда привлекали к нему слушателей. Мы обсудили создавшуюся обстановку и пришли к выводу, что, во-первых, нам следует проверить всю подпольную сеть, иначе мы не будем чувствовать себя в безопасности, во-вторых, искать новые связи, присоединять к центральной организации новые и новые районы при сохранении за ними относительной самостоятельности. Согласовали мы также проект резолюции.

С товарищем Аксамитом мне не удалось встретиться, но замечания от него я получил.

Сводя воедино все мнения, мы окончательно отработали проект резолюции, снова разослали его и ждали утверждения. Ответы пришли очень скоро. Таким образом, в апрельском номере «Руде право» была напечатана резолюция, из которой привожу основные мысли.

«В приказе Верховного Главнокомандующего Советской Армии маршала Сталина от 8 апреля 1944 года указывается, что в этот же день войска I Украинского фронта вышли к восточной границе Чехословакии.

Вместе с Красной Армией вступила на территорию нашей республики первая часть Чехословацкого корпуса, которая водрузила боевое знамя Чехословакии на вершине Карпат.

Начинается битва за Чехословакию. Наш народ и его авангард — рабочий класс стоят перед великим историческим моментом.

Сигнал дан! Пришло время объединиться!

…Скорое и полное поражение немецко-фашистского империализма требует не только полной мобилизации и сплочения союзников, но и полной мобилизации и сплочения всех антифашистских сил оккупированной Европы в тылу врага и их активного участия в борьбе. Развязать национально-революционную борьбу на оккупированных территориях в странах-сателлитах и на территории фашистской Германии — значит ускорить поражение немецко-империалистических вооруженных сил на фронте, значит способствовать развалу фашистских армий, значит создать предпосылки для спасения оккупированных народов, не дать возможности гитлеровцам уничтожить угнетенные народы, обречь их на катастрофу.

Интересы оккупированных народов требуют открытого революционного выступления.

Мобилизации реакционных сил, объединяющихся вокруг фашистской Германии, необходимо противопоставить мобилизацию всех прогрессивных демократических сил, объединяющихся вокруг блока антигитлеровской коалиции.

Разрухи, пули, виселицы, концлагеря, гестаповские камеры пыток, Лидице, Лежаки и Горжовицы — вот культура, которую принесли нам оккупанты под лозунгом так называемой „новой Европы и нового порядка“.

Если несколько недальновидных трусливых оппортунистов во главе с Гахой вместе с чешскими предателями стали на сторону фашистской Германии, то это совсем не значит, что они выражают волю народа, отстаивают его интересы. Они не имеют права выступать от имени чешского народа.

Чешский народ, как и большинство других европейских народов, понял, что немецкий фашизм печется не о судьбе Европы и ее народов, а о том, как бы удержать свою добычу, как бы сохранить временно достигнутое господство над Европой…

Но пока будут находиться в чешских землях немецкие оккупанты, до тех пор существование чешского народа будет под угрозой. Чешский народ отдан на милость гестаповских разбойников.

Основная задача чешского народа — в интересах своего спасения и возрождения страны — изгнать фашистских оккупантов с чешской земли.

Народ в большинстве своем понял необходимость борьбы. Его сопротивление с первого дня оккупации, несмотря на временные неудачи, не прекращается.

Народ не сломлен…

Его сознание собственного достоинства, которое фашисты пытались растоптать, выросло как никогда.

Недостаток и слабость борьбы народа кроется в том, что в эти исторические минуты на чешской земле нет единого политического руководства, которое сплотило бы все силы и повело его в бой против гитлеровских оккупантов…

В такие роковые минуты, в такой обстановке нет иного пути, кроме пути борьбы.

Поэтому теперь, в дни борьбы за освобождение народа, дальнейшее выжидание „подходящего времени“ — не что иное, как поддержка политики немецких оккупантов и чешских изменников. Эта политика неумолимо толкает народ под мельничные жернова фашизма, которыми он будет немилосердно раздавлен.

Наше Сопротивление, ведя один на один борьбу с фашизмом, не сможет уберечь народ от последствий выжидания и катастрофической гаховской политики, если не будет поддержано сплоченным революционным выступлением всего чешского народа.

Поэтому усилия всех чехов, всех патриотов, всех подпольных революционных организаций должны быть направлены на развязывание открытой борьбы чешского народа против немецких захватчиков, если они не хотят, чтобы после освобождения земля их оказалась пустыней.

В эту историческую эпоху нашей истории, когда речь идет о существовании и будущем нашего народа, перед каждым чехом, перед каждым подлинным патриотом, невзирая на различия их социального положения, политического мировоззрения и вероисповедания, перед всеми, кто полон решимости и воли бороться за свободное и счастливое будущее чешского народа, стоит единственная задача:

Изгнать немецко-фашистских оккупантов с чешской земли!

Для достижения этой цели нужно неотлагательно:

1. Сплотить силы народа в один боевой кулак, создать общенациональный народный фронт с единым боевым и политическим руководством — Центральным национальным комитетом и всеми силами направить боевой энтузиазм на решительную борьбу, на наращивание темпа в борьбе с немецкими захватчиками.

2. Создавать в деревнях, в городах, в районах и краях национальные комитеты, на фабриках, на заводах, в мастерских и на транспорте — заводские комитеты и заводские советы.

3. Приступить к организации партизанского движения и вооруженных групп.

4. Организовывать саботажи, диверсии и забастовки, чтобы борьба народа вылилась в вооруженное восстание, в открытый бой против гитлеровских оккупантов.

Перед Коммунистической партией Чехословакии, как составной части народа, как организатора и авангарда рабочего класса, историческая миссия которого возглавить эту национально-революционную борьбу, стоят серьезные и неотложные задачи исторического значения, и прежде всего — организовать и повести чешский народ в бой…

Насущная задача каждого члена КПЧ, во-первых: наладить связь с организациями, работающими самостоятельно, во-вторых: возобновить сотрудничество с ними и создать руководящие органы снизу доверху.

Естественно, что в этой деятельности, как и во всякой другой деятельности партии, нужно руководствоваться инструкциями ЦК КПЧ, строго придерживаться правил конспирации при сохранении железной партийной дисциплины.

Все виды политической деятельности КПЧ должны служить делу конкретной подготовки к началу восстания чешского народа против немецких оккупантов.

Этой народной войне коммунисты должны отдать все свои силы и весь свой опыт. Они должны отдать ей весь свой энтузиазм. Они должны вести борьбу со всей своей революционной энергией. Они должны раздувать пламя ненависти к врагу. Смело, отважно и твердо бить его до полного разгрома.

Чешские рабочие! Чешские крестьяне! Чешская интеллигенция и молодежь!

Чешские коммунисты! Все чешские патриоты!

Начинается битва за Чехословакию! Все в бой!

В бой за счастливое и справедливое завтра народа!

За свободу и независимость чешского народа и его земли!

Жизнь и свободу чешскому народу! Смерть немецким оккупантам!»


Приближалось Первое мая. В пражских организациях подготовку к встрече праздника проводили в основном товарищи Вейднер и Курка. Был выдвинут лозунг: «Стоять у станков и не работать!» Товарищи подготавливали и расклеивали тысячи призывов, разбрасывали тысячи листовок: «Долой фашизм!», «В бой против гитлеровцев!», «Смерть немецким оккупантам!» Только в Праге распространили свыше десяти тысяч листовок. Призывы были подхвачены. И хотя мы не получили точных сведений, но нам стало известно, что на ряде заводов Первого мая рабочие под разными предлогами действительно не работали.

К Первому мая вышел специальный номер «Руде право», передовую для него написал я.

«Пришел Первомай! Для нас этот май — май решающей весны. Май больших действий и борьбы. Весна порабощенных и борющихся народов.

Рабочий класс чешского народа! Трудящиеся чешской земли! Все свободолюбивые граждане республики!

В день Первого мая окиньте взором свои ряды. Осознайте, как безгранично вы сильны, вы — создатели всех человеческих ценностей — по сравнению с паразитами человечества, губителями людских чаяний и надежд, по сравнению с взбесившимися фашистскими оккупантами и их подлыми чешскими прихвостнями! Осознайте, что в ваших творческих руках — сила, решающая все: ваше существование, ваше будущее и завтрашний день всего народа! Сила, которая может навсегда похоронить подлые происки гаховских изменников!

Не используйте эту силу на службе у немецких оккупантов! Поставьте ее на службу себе, на службу чешскому народу, бросьте ее в бой за свободу чехов! Сделайте это теперь, ибо пробил час решительных действий!

Пришло время объединиться. Пришло время, когда мы всю свою ненависть к палачам нашего народа, все свои мечты о свободе, о лучшей жизни должны воплотить в бой! Пришло время, когда мы должны влиться в ряды боевого фронта сражающихся народов всего мира. Пришло время освобождения, время перехода в наступление!

Рабочие заводов, транспорта, шахт и мастерских!

Работники умственного труда! Трудящиеся городов и деревень!

Все чешские граждане!

В бой!

Да здравствует наша священная война за свободу!

Да здравствует победа созидательных сил, прогресса и свободы!

Вперед к весне нашего народа!

За чешский май! За май всего человечества!»

Мы чувствовали, что наше движение жило и боролось. Его удары были все чувствительнее. Меры предосторожности, принятые нами против затаившегося врага, очевидно оказались действенными. Руководство партии наладило новые связи с движением, но что было особенно важно — движение уже настолько окрепло, что могло работать самостоятельно. Росло число актов саботажа. Движение обрело прочные политические позиции. Создавались новые национальные комитеты. Они работали при участии коммунистов. В этой обстановке мы сочли необходимым вновь подчеркнуть важность единства совместной борьбы, указать перспективу этой борьбы для будущего. В статье, опубликованной в майском номере «Руде право», я указывал, что все направления в движении Сопротивления нужно объединить в национальные комитеты, которые будут выражать волю большинства народа, и со временем, когда совершится революционный переворот, перерастут в орган власти. Созданные таким путем национальные комитеты станут гарантией тому, что в будущей, свободной республике у нас будет самый демократический режим.


НОВАЯ ВОЛНА ТЕРРОРА И АРЕСТОВ

На активизацию деятельности движения Сопротивления гестапо ответило новым террором. Все населенные пункты района Прага-север были наводнены гестаповскими патрулями. Старосты деревень получили от гестапо приказ сообщать о каждом чужом человеке, который задерживается в деревне. Если в деревне будет обнаружен неизвестный человек или парашютист, деревню спалят.

В районе Прага-восток гестапо также усиленно патрулировало деревни, железнодорожные станции находились под надзором жандармов.


…Однажды еду из Ветрушиц. Покупаю билет до Праги. Смеркается, на перроне еще довольно много людей. Откуда ни возьмись, появляются два жандарма и начинают осматривать пассажиров. Быстро исчезаю в темноте и прячусь за станционным зданием. Поезд вот-вот должен подойти. Жду и наблюдаю.

Подходит поезд. Пользуясь оживлением, вскакиваю в тамбур вагона. Прислушиваюсь к разговору. Что происходит? Что там делают «жестянщики»?[38]Кого ищут? Не парашютистов ли?

Сыпались реплики:

— Как же, поймают!

— А те их будут ждать!

В подобные разговоры люди ранее не вступали, чувствуется, на чьей стороне их симпатии. Из всего делаю единственный вывод: быть еще осторожнее.

Товарища Брзобогатого предупредили крестьяне. Он сказал мне:

— Дело плохо, следят. Подозреваю, что из имения наблюдают за нами. Уж очень часто вижу там чужого человека.

Наш домик виден как на ладони, просматривалась оттуда и вся дорога, ведущая в Здибы.

Пришлось уходить.

Предупредили и товарища Вейднера, чтобы он как можно скорее выбрался из Здиб. Гестапо пока не знало, где и у кого мы. Потому следовало быстро исчезнуть и замести следы…

В июне встретился с Вашеком Куркой. Я рассказал ему о своем тяжелом положении, почему вынужден был покинуть Здибы и Арношт Вейднер.

Снова и снова мы ломали голову над причиной арестов. Перебирали имена всех товарищей. Исходили из того, что новая система нашей работы исключает возможность того, что в лапы гестапо попадут некоторые важные планы. Внимательно разобрав деятельность каждого члена руководства, мы пришли к выводу, что много неясных, темных мест в работе Фиалы.

Вашек сказал:

— Я слежу за ним уже давно. На это меня натолкнули сами жандармы. Однажды в Лоунех они проверяли у меня документы. Когда просмотрели паспорт, один жандарм сказал: «Взгляни-ка!» Другой многозначительно хмыкнул. Это настораживало. Видно, что-то с паспортом не в порядке. А паспорт доставал мне Фиала.

— Мы должны его как следует проверить. И пока изолировать его. Возможно, лучше было бы перейти к прямой организации партизанской группы в конце июня, самое позднее — в августе.

Вашек согласился со мной и обещал создать какую-нибудь продуктовую базу и наметить место, откуда мы смогли бы развернуть партизанские действия[39].

Когда мы расставались, Курка пообещал мне организовать встречу с товарищем Трнкой.

Через несколько дней мы встретились. Я рассказал ему о своем положении и просил помочь мне. Он спросил меня, где я живу.

— Нигде.

Товарищ Трнка на время поместил меня у своей матери и пообещал что-нибудь подыскать. Ему удалось найти мне жилье у товарищей Ржаха и Черны в Розтоках. С товарищем Ржахом меня познакомила Трнкова.

В эти дни я узнал и о трагической смерти товарища Брзобогатого. По моей просьбе товарищ Трнка устроил мне встречу с Вейднером и Куркой.

Мы встретились, и они рассказали мне, что чувствуют — за ними следят. Арношт Вейднер подтвердил версию о самоубийстве Брзобогатого.

Мы вновь проанализировали обстоятельства и пришли к выводу, что с Фиалой не все в порядке. Вейднер рассказал, что должен был встретиться с ним у железнодорожной лавки, где 18-й номер трамвая поворачивает к Радлицам. Подъехав к месту встречи несколько раньше намеченного времени, он оглядел из трамвая, все ли кругом спокойно. Что-то показалось ему подозрительным, и он поехал дальше. Вернулся к железнодорожной лавке другой улицей: место встречи было окружено гестаповцами.

Мы попросили товарища Вейднера договориться с Фиалой о новой встрече, на которую он, естественно, не пойдет, но тайно понаблюдает. Договорились мы и о том, что нам следует перейти в другое место и работать в тесной связи с надежней партизанской группой. Найти такое новое место и создать партизанскую группу мы поручили товарищу Курке.

В начале июля я вновь разговаривал об этом с Вашеком. Я не скрыл от него, что считаю обстановку чрезвычайно серьезной.

— Следует прервать все связи и уйти в партизанские группы. Это вовсе не значит, что мы отступаем. Наоборот, любым способом нужно найти возможность в настоящих условиях созвать надежных, проверенных товарищей и создать новый ЦК. Нам предстоит выполнить задачи, намеченные ранее.

Вашек Курка сообщил, что он уже наладил надежную связь с Моравией и что сотрудничает с Гостиваржской, Гостивицкой и Рузыньской организациями.

— Только бы успеть все осуществить…


Спустя несколько дней после встречи с Куркой я разговаривал с товарищами из Розток. В беседе участвовал и товарищ Шварц — бывший секретарь Красных профсоюзов. Разговор меня очень взволновал. Я чувствовал что-то неладное, словно между нами пролегла тень недоверия. Я требовал от товарищей кратких и ясных пояснений. Они не могли мне их дать. Я снова подчеркнул необходимость соблюдать в данной обстановке крайнюю осторожность. Это было сейчас очень важно, так как мы могли напасть на следы предателя. Во мне окрепло подозрение, что предатель — Фиала.

Расставаясь с товарищами, я пообещал им через две-три недели вернуться в Розтоки.

Но куда податься теперь?

Я направился в долину за Богницами, где на садовом участке пустовал домик. Мне удалось переночевать в нем. Утром на садовом участке появился незнакомый мужчина с лопатой и стал копать. К счастью, он не вошел в дом. И копал в стороне. Я направился прямо к нему и спросил, не сдаст ли он жилье? Получив отрицательный ответ, я быстро ушел.

Но куда идти теперь? Поразмыслив, я решил зайти в Ветрушице под Мельником и попросить помощи у товарища Штястного. Не проговорили мы и минуты, как в квартиру Штястного ввалились представители хозяйственного контроля. И мы вынуждены были предъявить свои документы.

Стало ясно, что тучи над нами сгущаются.

Я немедленно покинул квартиру товарища Штястного и опять поехал в Прагу. Только бы скорее отыскать Арношта Вейднера, Вашека Курку.

Куда и к кому теперь идти? Был вечер, накрапывал дождь. Я не видел другой возможности, как снова направиться к Паточковой на Житную улицу, где когда-то жил по рекомендации Фиалы.

Дамская портниха Паточкова познакомила меня с полицейским комиссаром Яшеком. Из разговора с Яшеком я выяснил, что он связан с группой «Пржедвой». Он посоветовал мне не оставаться у Паточковой. Ее квартира небезопасна: к ней ходит много людей. Кроме того, у нее были неприятности из-за того, что она прятала вещи еврейской семьи. Яшек обещал подыскать мне квартиру, а пока поселил меня у себя. Он был холост и жил один. Я поселился у него на несколько дней.

Яшек организовал мне встречу с человеком, отрекомендовавшимся Фрыбой. Я встретился с ним в условленном месте. Он обещал мне при следующей встрече передать ключи от новой квартиры. Когда я вернулся в дом, Яшек рассказал мне, что за ним следил агент гестапо, с которым он повздорил, и тот проверил его документы. Приходилось покинуть и эту квартиру.

Куда же теперь? Оставалась только Паточкова. Яшек пообещал что-нибудь придумать в самое ближайшее время.


События развивались, но ни одно из них не могло меня порадовать.

18-го июля мне сообщили, что место встречи Арношта Вейднера с Фиалой оцепили агенты гестапо. У Паточковой Яшек не появлялся.

21-го июля мне обещали передать ключи от квартиры, но товарищ, который должен был их передать, не пришел. О Яшеке тоже ни слуху ни духу.

22-го июля Яшек опять не явился на условленную встречу к Паточковой.

23-е июля. Принимаю решение: немедленно уходить.

Воскресение.

Ухожу. На лестнице встречаю старую торговку церковными свечами. «Черт возьми! Какая неудача, чуть свет встретил старуху. Не вернуться ли!» — иронически подумал я, улыбнувшись в душе своему суеверию.

Вышел на улицу. Перед домом стоит подозрительный тип и роется в помойке. Внимательно оглядев его, я вспомнил, что где-то уже его видел. Но где? Ага, на встрече с Яшеком. Да, дела плохи.

Быстро направляюсь на Карлову площадь. Крепко сжимаю в кармане пистолет, поставленный на боевой взвод. Выхожу на Карлову площадь. На трамвайной остановке вполне мирная картина. Неподалеку стоит парочка, чуть дальше — другая. Ждут трамвая. Вагон подходит. Собираясь вскочить на подножку, машинально вынимаю руку из кармана, и тут кто-то сзади хватает меня. Рывком удалось вырвать левую руку. Кого-то ударяю — как позднее выяснилось, комиссара гестапо Зандера, — но тут же наталкиваюсь на другого. На меня сыплются удары резиновой дубинки.

Я упал и потерял сознание. Меня связали и окровавленного оттащили во двор тюрьмы на Карловой площади. В этом мрачном месте ждала машина. Меня впихнули в нее и отвезли во дворец Печека.

Я арестован. Гестапо опередило нас.

480 дней прошло с момента нашего приземления на польской земле.


ВО ДВОРЦЕ ПЕЧЕКА

Дворец Печека.

Этот дворец, банк, торговый центр одного из крупнейших богачей бывшей республики, которому принадлежало большинство угольных шахт в Северной Чехии. Фирму «Вейнман и Печек» знал трудовой народ, а особенно горняки Севера. В борьбе с предпринимателями рабочие этой фирмы устраивали грандиозные забастовки. Перед оккупацией Чехословакии Печек быстро и выгодно продал северо-чешские угольные шахты тогдашнему чехословацкому правительству[40] и со своими миллионами бежал в Англию. Его дворец и виллу в Дейвицах заняло гестапо. Роскошный дворец стал дворцом убийств, зверств и насилий, совершавшихся над лучшими сынами и дочерьми чешского народа. Это был дворец смерти.

Меня вели под ликующие возгласы гестаповцев. Целая орава гестаповских бандитов глазела на меня. Они громко выражали радость, завидовали Зандеру. Я был его добычей, и его ожидало повышение в должности.

Прежде всего меня обыскали и отобрали все, что было при мне: документы (конечно, фальшивые), деньги (около 40 тысяч крон)[41], пистолет, патроны.

— Это не все деньги! Где ты спрятал доллары?

— Никаких долларов у меня нет, а потому и прятать мне их не к чему.

— Думаешь, мы не знаем, сколько каждый из вас получил? Ты получил 300 долларов, где они? Где ты их поменял?

— У меня их не было, поэтому я не мог их и обменять.

— Сволочь, нам все известно, точно известно, ты все нам расскажешь!

— Мне нечего вам рассказывать.

— Где прячешь шифровальный ключ?

— У меня его не было.

— Это интересно: у тебя ничего нет, ты ничего не помнишь, но мы тебе вернем память.

Зандер взглянул на отобранный у меня пистолет и спросил:

— Стрелял бы?

— Стрелял. И очень сожалею, что мне это не удалось.

— Мы знали это, поэтому и не брали тебя в квартире, но, как видишь, превосходно обработали и не дали выстрелить. Но это не тот пистолет, что ты получил в дорогу. Там тебе выдали «Вальтер». Где же ты раздобыл этот?

— Купил.

— У кого?

— Вы полагаете, что если надо что-то купить, то спрашиваешь имя продавца? Тогда бы мне никто ничего не продал.

Я понял, что вопрос о пистолете и его марке мне задали, чтобы показать свою осведомленность.

Перешли к следующему вопросу:

— Каким самолетом вы летели и как он был снаряжен?

— Я не специалист и не могу этого знать.

— А ты знаешь, что тебя ожидает?

Гестаповец провел ладонью по своей шее.

— Вы уже уничтожили миллионы людей, и если убьете еще одного — это ничего не изменит. Я солдат, и вы не дождетесь, чтобы я просил у вас пощады.

С меня сняли наручники и приказали раздеться донага. На мои вещи буквально набросились. Распарывали и разрезали каждый шов верхней одежды, тщательно обследовали нижнее белье, ботинки.

И хотя я, бесспорно, был для гестаповцев крупной добычей, и прежде всего они искали шифровальный ключ, велико было их желание отыскать доллары. Не найдя ни того, ни другого, меня облачили в летнюю арестантскую одежду, такую, какую носили конкаржи[42]. Как я позднее выяснил, моя одежда вызывала недоверие у политзаключенных.

На моем первом допросе присутствовала целая свора гестаповцев и заместителей Франка. В помещении сидело около сорока человек. Среди них находился и один тип, которого я знал еще до войны под псевдонимом Черны. В действительности же его звали Нестором Голейко. В 1936 году в Жижкове мы исключили его из партии как троцкиста. Литовец-эмигрант, ныне он стал активным сотрудником гестапо.

Начался допрос. Гестаповцы обращались ко мне по-немецки и требовали, чтобы я отвечал тоже по-немецки.

— Я не понимаю немецкого языка.

Вызвали переводчика. Им оказался Смола.

Прежде всего гестаповцы хвастливо заявили:

— Помни, что нам все известно, от нас ты ничего не скроешь. Мы точно знали, когда вы прибудете, ждали вас… С первого дня вашего прибытия мы следили за каждым вашим шагом. Известно нам и куда ты направлялся сегодня.

— Так куда же ты хотел идти?

— В Браник, купаться. Ведь сегодня воскресенье, жара, солнце печет. Куда же идти, как не к воде!

— Ого, тебе даже весело… Кого ты хочешь провести! Шел ты в Богницы и в Розток. Там тебя должны были ждать, но теперь не дождутся, потому что мы там ждем.

— Меня там никто не ждал.

— Никто? Мы приведем к тебе этого человека.

— Вам некого привести.

Я чувствовал, что это ловушка, с помощью которой они хотят вывести меня из равновесия. А может, они действительно что-то знали? Но от кого? Нет, мне нельзя позволить им вывести себя из равновесия, я должен взвешивать каждое слово.

Приступили к установлению личности.

— У нас в руках твой паспорт. Где и от кого ты его получил?

— В районном полицейском управлении Смихова, там это указано.

Допрос вел комиссар Зандер. Он снял телефонную трубку и сообщил кому-то по-немецки, что я арестован, имею паспорт на имя Кучеры, и зачитал из него некоторые данные. В трубке отозвался голос — даже мне он был слышен хорошо — это был голос Фиалы. В одно мгновение мне все стало ясно. Фиала — агент гестапо. Наше подозрение подтвердилось только теперь. Вот почему гестапо опередило нас. Теперь я понял, в чем дело.

— От кого же ты получил этот паспорт? — спросил снова Зандер.

Я лихорадочно обдумывал: может, сказать, что получил паспорт от Фиалы, и тем самым дать понять гестаповцам, что мне известны его отношения с ними; но какое-то внутреннее чутье подсказало мне пока не говорить об этом. Однако любой ценой я должен как можно скорее предупредить арестованных товарищей и тех, кто еще на свободе, о подлинном лице Фиалы. Кроме меня и Молака, никто не знал его настоящего имени. По паспорту он значился Калиной. Известен был также как Войта, Рихард, Тонда, Ладя, Иван, Ярка.

— Так от кого ты получил этот паспорт? Кто тебе его сделал?

— Я не спрашивал об этом Молака, — ответил я. — Если бы вы не убили его, возможно, он ответил бы на этот вопрос.

Я намеренно дал такой ответ, так как паспорт достал мне Фиала по приказу Молака.

Гестаповцы отреагировали на мой ответ градом ругательств.

— Нам известно, кто доставал вам паспорта. Мы знаем все!

Выяснение личности продолжалось.

— Итак, Рудольф Ветишка, псевдоним — Кучера. Гражданин протектората Богемии и Моравии.

— Нет, я гражданин Чехословацкой республики.

— Никакой Чехословакии не существует.

— Для нас не существует никакого протектората.

— Чехословакию мы давно стерли с карты, а протекторат — составная часть империи.

— Не вам решать, что существует, а чего нет. В конце концов все уже решено. Решил это Сталинград, а победоносное наступление Красной Армии подтверждает это каждый день.

— Война еще не кончилась.

— Верно, война не кончилась, но вы ее давно проиграли, и ваша капитуляция — вопрос времени.

— И когда, по твоему мнению, война кончится?

— Через год вас уже не будет и в помине.

— Мы еще не сказали последнего слова. Англичане и американцы никогда не допустят, чтобы русские выиграли войну. В конце концов они пойдут с нами против русских.

Допрос постепенно перерастал в полемику, что было мне выгодно. Когда гестаповцы поняли это, они снова перешли к своему «официальному тону» — ругательствам и угрозам.

— Напрасно ты рассчитываешь на близкий конец войны. Война будет продолжаться еще не менее двух-трех лет.

— Из ваших расчетов ничего не получится. Сталинград и Красная Армия подвели черту под вашими расчетами. Вы хотите овладеть всем миром, а в конце концов останетесь побежденными. Вы опять ошибаетесь, полагая, что англичане и американцы помогут вам. Они и желали бы помочь, но не могут этого сделать, так как слишком реалистичны, чтобы недооценить побед Красной Армии.

Лавина ругательств и угроз, постоянно сыпавшаяся на меня, возросла. Гестаповцы хотели завершить эту полемику с помощью кулаков.

Но начальник отделения Янтур жестом остановил своих подручных и заявил:

— Мы еще обладаем силой и таким оружием, что разобьем не только русских, но и американцев и англичан.

— И оно не спасет вас, — ответил я. — Ничего сверхъестественного не выдумаете, и разумнее было бы вам признать это.

Опять поднялся дикий рев.

— Где же твоя чехословацкая армия? — насмешливо спросили у меня.

— Скоро вы ее увидите!

— Несколько человек вы называете армией?

— Я не буду спорить с вами по этому поводу. Но повторяю: скоро вы с ней познакомитесь.

— Мы располагаем точными сведениями о том, что вы имеете в Англии и в России.

— Вот видите — вы это знаете, а я не знаю.

— Ничего, скоро это заблуждение у тебя пройдет.

Закончив выяснение моих анкетных данных, гестаповцы начали вновь:

— Так кто тебя сюда послал? Что ты за это получил?

— Я уже сказал, что пошел добровольно бороться против вас.

— С тобой трудно договориться.

— С вами тоже. Вы не хотите поверить, что войну проиграли. Я понимаю, что тяжело признать, но это так. Следует понять, что над Россией, теперешней Россией, никто еще не одерживал победы. Не одержите и вы. Немцев ничему не научила история. Вы проиграли войну в 1918 году. А национал-социализм подготовил немецкому народу самую большую катастрофу.

Я ждал, что опять поднимется шум. Но гестаповцы ничего не ответили.

В таком духе прошел мой первый допрос в гестапо. Он сопровождался потоками брани, угроз, клеветы, попытками оскорбить Советский Союз, его армию. Я старался — насколько мне это удавалось — на все вопросы отвечать с полным самообладанием и с иронией.

В пять часов вечера меня отвезли в Панкрац.


В ПАНКРАЦЕ

В Панкраце я был дважды еще во времена первой республики, теперь я попал туда в третий раз.

В первую очередь меня поставили лицом к стене, а потом отвели в камеру номер шесть. Это была одиночка. Надзирателям было приказано не гасить свет в камере всю ночь, не снимать с меня наручников и усердно доглядывать за мной. Позднее все зависело от того, какой надзиратель нес службу: кое-кто снимал с меня на ночь наручники, но в большинстве случаев я оставался в них всю ночь.

Камера, куда меня поместили, находилась на первом этаже. Здесь всегда было полутемно. Солнце заглядывало только в утренние часы, да и то весьма скудно.

Мне запретили прогулки, баню, бритье.

Оказавшись в камере, я тщательно осмотрел ее, выясняя, кто был тут до меня, как жил, долго ли в ней находился. Надписи были нацарапаны на стенах, на двери, на постели, на столе и табуретах. Я прочитал: Габор Стейнер — это был депутат нашей партии из Словакии; Йозеф Пиларж, Ярослав Фрайбиш — как много времени прошло с тех пор, как видел я их на свободе; еще перечень имен людей, которых я не знал. Какова их судьба? Скольких из них фашисты уже убили?

Я нашел ответ и на этот вопрос. «Эта камера — камера смертников. Отсюда идут только на смерть».

Поначалу я очень нервничал. Мерил камеру шагами и считал их, чтобы успокоиться и поразмыслить, как вести себя на следующих допросах.

Стал внимательно следить за жизнью тюрьмы, чтобы поскорее сориентироваться и вести себя согласно ее обычаям. Тишина, господствовавшая в тюрьме, несколько раз в день нарушалась выкриками надзирателей, хлопаньем дверей, но и то во время выдачи еды, выхода на прогулку. В другое время надзиратели ходили тихо, в буквальном смысле слова крались от камеры к камере, подсматривали и нападали на свои жертвы.

Значительную роль в тюрьме играли конкаржи. Они знали, кто в какой камере заключен, и помогали узникам связаться друг с другом. Большая их заслуга заключалась в том, что, несмотря на все тюремные законы, хорошо работал «телеграф» — обмен информацией между заключенными. От конкаржей зависело, будешь ли ты сыт. Захотят — забудут дать тебе хлеба или зачерпнут из кастрюли половником так, что получишь вместо густой похлебки одну воду. Таким образом доносчики очень быстро уразумевали, что такое тюремная солидарность. Ослабевшему узнику конкаржи ухитрялись дать два куска хлеба и налить столько похлебки, чтобы тот мог наесться. Однако главной их «задачей» считалась связь, они выполняли ее добросовестно, по собственной инициативе. Конкаржи создавали общественное мнение, действовали осторожно, но их часто меняли. В Панкраце большую услугу мне оказывали товарищи Оралек и Ирушек, во дворце Печека — Мирек Крайзл.

Всю первую ночь я не спал, ходил. Каждую минуту надзиратель гнал меня на матрац. Спать я не мог, мешали яркий свет и наручники. Я обдумывал, как вести себя на дальнейших допросах.

Из того, что мне было известно еще до ареста, и из кое-каких намеков во время первого допроса я сделал вывод, что Тонда и Эда рассказали все.

Сложнее было решить вопросы, связанные с Фиалой: что из того, что ему было известно, знает гестапо? Наконец, давно ли он работает их агентом?

Нелегко было мне…


ДОПРОСЫ

На следующий день меня снова вызвали на допрос. Что будет теперь, какую тактику избрать? Дать понять, что мне известно об измене Фиалы, или выждать? Вчерашний допрос не подорвал моих сил, но предстоят новые допросы, один жестче другого. Принял решение: выжидать и маневрировать. Трудное создалось положение: некоторые из тех, кому доверяла партия, оказались предателями. А нет ничего хуже предательства, измены тех, кому вчера верили. Но таково время. В тяжелые дни трудности закаляют многих людей, превращают в отважных бойцов, а иных повергают в уныние, делают трусливыми и малодушными.

На допрос во дворец Печена меня повезли специальной машиной. Так продолжалось две недели. Все эти дни меня не заводили в так называемый «биограф»[43], а сразу же препровождали наверх — в отделение расследования деятельности коммунистов, в так называемую «четырехсотку»[44].

Когда я впервые туда вошел, то увидел много народу. Никого из них я не знал, кроме Выдры. Меня посадили рядом с ним. Чуть слышно он прошептал мне:

— Рудла, нас предали, надо было вовремя уходить!

Я кивнул головой.

— За нами следили несколько месяцев, им известны все подробности. Предатель Войта.

— Я знаю, — прошептал я.

Начался допрос.

— Ну как, выспался? — спросил меня Зандер. — Поумнел? Отвечай, кто тебя сюда заслал? Что ты за это получил?

— Я еще вчера сказал вам, что я — чех-коммунист, а вам известно, что мы, коммунисты, работаем не за деньги. Я прибыл сюда как солдат, добровольно бороться против вас.

— Добровольно, говоришь? Думаешь, что мы не знаем, сколько ты получил? Мы платим лучше, от нас ты получил бы больше. Подумай об этом, не то потеряешь голову.

— Какие же вы наивные… Неужели вы думаете, что таким способом заманите меня к себе на службу. Я не Воградник. И запомните: лучше я лишусь головы, чем буду жить с позорным пятном.

— Ты старый болван! Известно ли тебе, что твой брат арестован? Если будешь поумнее, отпустим его. Иначе и ему башку снесем!

Кровь во мне так и кипела… Но я взял себя в руки и хладнокровно ответил:

— Мой брат землекоп, и он первый размозжил бы мне голову лопатой, если бы такой ценой оказался на свободе. Мы всю жизнь жили честно и так же честно умрем.

— Почему говоришь, «честно умрем»?

— Потому что вы нас убьете.

Опять посыпались ругательства и угрозы.

— Ты бессилен перед нами. Здесь известно о тебе все. Мы знали, когда вы приедете, и ждали вас!

Гестаповцы во всю показывали мне свою осведомленность. Скорее всего, это было им известно от Тонды.

— Смотри, что у нас тут собрано о тебе.

Мне показали папку пражского полицейского управления.

— Ну и что в ней? — спросил я.

— А то… Проводил вербовку в Испанию? И об этом нам все расскажешь, и за это ответишь! Нам все известно!

И опять посыпались сведения, полученные, вероятно, от Фиалы.

То обстоятельство, что я был арестован одним из последних, давало мне возможность как бы рассортировывать их вопросы, определить, что от кого они знают и что является их предположениями.

Мозг работал с лихорадочной быстротой. Требовалось особое напряжение сил, чтобы ни одного лишнего слова не сорвалось с языка. Гестапо хорошо понимало, в каком трудном положении я оказался, и намеренно накаляло атмосферу.

— У нас отличная агентурная сеть. Работаем мы так надежно и безошибочно, что уничтожим любое движение, где бы оно ни возникло. Мы уничтожим коммунистов в протекторате раз и навсегда!

— Это вам только кажется, — ответил я и с иронией добавил: — Меня вы можете уничтожить, тут я не питаю никаких иллюзий. Но на то, чтобы уничтожить всех коммунистов, у вас не осталось времени. Прежде, чем такое могло бы случиться, уничтожат вас. Посмотрите, как надвигается фронт. Красная Армия уже на границе.

И опять начались разговоры о том, кто выиграет, кто сильнее, что происходит на фронте.

— Что с нами сделали бы большевики, если бы мы, подобно тебе, проникли в Советы и были там схвачены?

— Это нельзя сравнивать. Я прибыл на родину защищать свое, а вы стремитесь там захватить чужое, — это большая разница. Мы боремся и защищаемся. То же делают и советские люди, то же делаем и мы.

После допроса чешский гестаповец Смола, отводя меня в «четырехсотку», сказал:

— Ты для них человек, на котором стоит печать запрета. Все, что ты говорил им вчера и сегодня, просто невероятно. Любой другой был бы уже давно избит.

Для меня поведение гестаповцев на допросе тоже было загадкой. В «четырехсотке» мы со Смолой оказались вдвоем. Он стал расспрашивать меня:

— Скажи, чем все это кончится? Пойдут западные державы на мир с немцами или нет? Неужели Советский Союз так силен, что может выиграть войну без них? Понимаешь, я тоже чех.

— Какой же вы чех, если можете делать такие вещи!

— Да ты пойми, это мое ремесло, надо же работать. Поэтому и служу.

— Но вы ведь служите против народа!

— Я служу не против народа. Мы — чешские полицейские, нас прикрепили к гестапо. Мы несем свою службу. В 1938 году нас интернировали на севере, а потом передали протекторатному правительству.

— Потому теперь и служите? Прекрасная служба! Если вы хотите знать, чем все кончится, так я повторю то, что говорил вчера: немцы уже проиграли войну, и, те, кто им симпатизирует на Западе, уже не в состоянии им помочь. Поздно! Советский Союз настолько силен и располагает такими резервами, что разобьет немцев и один на один.

— Значит, он оккупирует и нас?

— Нас Красная Армия освободит.

— Что же будет со мной?

— Предстанешь перед судом.

— Но я на службе, я вынужден это делать.

— Да, но кому вы служите? Вы служите Чехословакии, ей же приносили присягу. А Чехословакия теперь находится в состоянии войны с Германией. Стало быть, ваша служба — измена.

— Мне нечего бояться, я помогал людям, чем мог. Одной еды сколько перетаскал!

— И это вы называете помощью? Да этим самым вы часто компрометируете их в глазах других заключенных. Почему вы не предупреждаете людей, которых гестаповцы собираются арестовать? Вы могли бы многих спасти. Я уже говорил, что в Бероуне следили за нами несколько месяцев. Почему вы нас не предупредили? Ведь вам лично было известно, что я жил у Бенишков. Вы сидели возле переправы и делали вид, что ловите рыбу. Теперь-то я вас узнал, но тогда не подозревал, кто вы. У вас было много возможностей предупредить нас, но вы этого не сделали. А сделай вы это — оказали бы нам неоценимую помощь, уберегли бы от беды многих.

— И все же мы много помогали людям, старались сохранить им жизнь. Но иногда это не получалось.

— Если бы вы действительно помогали нам, не было бы того, что произошло.

— Я старался делать для ваших людей все, что в моих силах, все, что мне было доступно. Чего я только не делал для Виктора Сынека, но спасти его не смог.

— Как держались наши люди?

— Члены вашего руководства были мужественны. Но наша агентурная сеть была на высоте, поэтому они ничего не могли утаить от нас.

— Если вы хотите нам помогать, так помогите мне. Вы пошли бы на то, чтобы организовать мне побег? Могли бы сделать так, чтобы я ушел отсюда? Вы понимаете, что значило бы это для нас теперь, когда мне известны имена всех предателей? Помогите!

— Помогу, чем могу. Но что касается побега, то это возможно только при переброске в лагерь или при каких-нибудь других обстоятельствах, иначе все плохо кончится.

— А как вы думаете, что со мной сделают?

— Этого я пока не знаю. Запросили Берлин. Пока ты будешь находиться здесь, допрашивать тебя будет Зандер, а переводчиком буду я. Зандер не знает чешского языка. Сделаю для тебя все, что в моих силах. Буду сообщать тебе, что он знает, а чего не знает.

— Ну, посмотрим.

В ту пору чешские агенты гестапо стремились расположить к себе хотя бы некоторых заключенных, но продолжали работать на гестапо. Друг другу они не доверяли, следили один за другим. Меня, например, предупреждали: «Будь осторожен со Смолой, он — свинья». А Смола говорил: «Остерегайся этого парня, ни о чем с ним не говори. Тут никому нельзя верить. Взвешивай каждое слово». Притом и те, и другие обещали мне помочь. Я не возражал против этого. Если могут помочь, то пусть помогут. Посмотрим. Ранее все они, за малым исключением, были похожи друг на друга: грабили квартиры арестованных, избивали заключенных, убивали их. Теперь, когда близился конец войны, старались доказать свою «преданность» чешским патриотам, чтобы после войны заслужить помилования. Типичным представителем таких людей был Паненка. Он метко стрелял, и на его совести лежало не одно убийство. Не лучше остальных были Нергр и Смола. Они участвовали во всех зверских расправах, творимых в тюрьме, торговали часами, перстнями, драгоценностями, тканями. Денег у них было так много, что они не знали, куда их девать, и играли в карты на баснословные суммы. Особенно падки были они на валюту. Однажды, воспользовавшись подходящей минутой, сам Бём спросил у меня, не спрятал ли я где-нибудь доллары. Если бы, мол, у меня были доллары, то удалось бы что-нибудь для меня сделать.

Допросы продолжались днем и ночью. Ночью в большинстве случаев допрашивали прямо в Панкраце, иногда не давали возможности даже одеться и обуться. Приходилось полуодетым простаивать в декабре и январе по четыре — шесть часов на холодном каменном полу панкрацких коридоров. Во время таких продолжительных выстаиваний в уборную не пускали, я буквально окоченевал. Но еще хуже было то, что когда я возвращался в камеру, мне не во что было переодеться. Блюстители порядка видели состояние продрогшего человека; это давало им повод издеваться над ним. Такая «дрессировка», по их мнению, способствовала психологической подготовке к допросу.


В тюрьме многое зависело от надзирателей. Я разделил бы их на три группы. Первая группа — это садисты. Они намеренно выискивали предлог, чтобы бить и мучить. Ко второй группе можно отнести тех, кто выполнял свои обязанности, не проявляя особенного либерализма. И наконец, третья группа — надзиратели, которые старались нам помочь. Один из них рассказал мне, что раньше работал на пивоваренном заводе, он хорошо говорил по-чешски и оказывал мне всяческое содействие. Однажды я отрапортовал недостаточно быстро по-немецки начальнику тюрьмы Сапу, за что получил от него несколько оплеух. Через какое-то время ко мне в камеру зашел надзиратель, написал мне на клочке бумаги по-немецки текст рапорта и посоветовал его выучить.

— С начальником будь особенно осторожным. Он часто делает обход с собакой и любит ее натравливать на заключенных. Она-то уж тебя разделает под орех. Избегай любого конфликта с ним, — предупредил он.

Заметив, что меня никто не навещает и я не получаю ни от кого передач, он стал приносить мне кое-что из еды и белье. На рождество, а потом в январе и феврале 1945 года мы часто дискутировали с ним о событиях и будущем. Он хотел знать, что ждет его впереди. Будущего он боялся. Воспользовавшись тем, что в камере мы находились одни, я однажды попросил его устроить мне побег. При этом я поставил все на карту: будь что будет. Он ответил, что пока нет подходящего момента.

— Как только подвернется удобный случай, возможно, мне удастся помочь тебе.

Вскоре он исчез из нашего коридора, и я больше его не видел. Возможно, его перевели в другое место или что-нибудь с ним случилось.


Из допросов было ясно, что гестапо знает, а чего нет. Я всегда старался свести разговор на политические темы и тем самым выиграть время. Продлить следствие — это значило получить лишний шанс на спасение.

Передо мной всегда стоял один и тот же вопрос, отказываться ли отвечать вообще или отстаивать каждого и особенно тех, кто еще на свободе. Я решил бороться за каждого человека.

Я понимал, что задача эта нелегкая, но что это нечеловечески трудно, не представлял. И только в ходе допросов я понял, какой неравный бой приходится мне вести. Гестаповцы располагали сведениями и материалами, а я мог полагаться только на свою память. Девяносто четыре раза допрашивали меня. Все мои ответы записывались, а я вынужден был держать их в своей памяти. Только бы выдержать. Притом я неоднократно убеждался, что многие товарищи не понимают избранной мною тактики.

Еще когда я был на свободе, гестапо с помощью своих агентов создавало в подпольных организациях атмосферу недоверия и подозрительности. Оно стремилось посеять недоверие и ко мне. «Общественное мнение» создавал Фиала.

Будучи членом руководства, он знал о предстоящих встречах подпольщиков с некоторыми руководящими товарищами и устраивал так, что вскоре после встречи с нами этих людей арестовывали. Так, в феврале 1944 года после ареста товарищей Ирушека и Достала мы хотели временно приостановить деятельность челаковицкой партийной организации, а товарищам Долейшиму и Добиашу предписали немедленно уйти в подполье. Челаковицкие товарищи получили от нас соответствующие указания, которые были обсуждены в присутствии Бедржиха Штястного. После войны мне стало известно, что и товарищ Ирушек переслал им из тюрьмы подобное указание. Но гестапо послало в Челаковицы своего человека, который втерся в организацию в качестве инструктора. До сих пор не знаю, кто это был. Так гестаповцам удалось раскрыть всю организацию и арестовать многих людей. Одновременно с этим распространялись слухи, что причина арестов — связь с членом ЦК, с которым, мол, не все благополучно. Эти намеки касались меня, так как другого человека из ЦК в Челаковицах не знали.

Это приводило меня в отчаяние и, откровенно говоря, я чувствовал себя совершенно беспомощным. Действительного виновника всех наших бед я не знал. Конечно, я о многом догадывался, но добраться до истины не мог.

После войны разговаривал с товарищем Йозефом Кнапом, и он сообщил мне:

— Знаешь ли ты, что я сохранил тебе жизнь?

— ???

— Товарищи хотели тебя столкнуть в воду на переправе в Богницах, уверяя, что ты ненадежный… Мне удалось их переубедить.

Но тогда о подобных настроениях мне не было известно. А Фиала мог продолжать плести свою сеть.

Так мы теряли целые организации и отдельных товарищей.

На допросах и очных ставках я знал — хотя не всегда точно, — какими сведениями гестапо располагает от предателей, в каких случаях запираться бессмысленно, и отвечал на задаваемые вопросы с учетом всего этого. Мои ответы могли вызвать у некоторых обоснованное недоверие. Нелегко было мне. Тактика, избранная мною, при методе гестаповских допросов была очень сложной. Однако могу и сегодня со спокойной совестью заявить: никогда, ни на одном допросе гестапо не сумело добиться того, чтобы я утратил над собой контроль. Мне удалось приостановить аресты и таким образом спасти жизнь некоторых товарищей, работавших на свободе, что дало им возможность продолжать свою деятельность в подполье.

Нелегко человеку, когда у него за спиной несколько предателей, особенно такой матерый агент гестапо, каким был Фиала. И то, что многие товарищи не знали его подлинного имени, не знали, о ком, собственно, идет речь, представляло особую опасность.

На протяжении двух недель меня возили из Панкраца во дворец Печена, минуя «четырехсотку», на допрос. Однажды я спросил Смолу, почему они так делают. Он ответил, что гестаповцы хотят полностью изолировать меня и не допустить контакта с арестованными.

Позднее, как и других заключенных, меня сначала заводили в «биограф», где узники ждали вызова на допрос. Они сидели на скамьях, глядя в затылок друг другу. Не разрешалось даже пошевельнуться. Руки положено было держать на коленях и смотреть перед собой.

Наручники с меня не снимали, садиться на скамью не разрешали. Меня ставили в нишу стены спиной к остальным, так что я никого не видел. Только по вызовам на допрос я мог догадаться, с кем находился в помещении. Горе тому, кто шевельнется и попытается что-нибудь прошептать соседу. Его или избивали, или заставляли по нескольку часов стоять у стены с поднятыми руками, делать приседания до потери сознания; об ударах и пинках, которые при этом на него сыпались, я уже не говорю. Гестаповцы имели большой опыт в истязании людей. Конкаржем здесь был Мирек Крайзл. Во дворце Печека ему разрешалось вольное хождение, и когда он увидел меня, то сумел сделать так, что мы обменялись несколькими словами.

— Нужно немедленно сообщить на волю, — сказал я, как только представилась возможность, — что Войта, Рихард, Иван, Тонда, Ладя, Ярка, Калина — один и тот же человек, агент гестапо Фиала, которого необходимо обезвредить.

— Попытаюсь передать это через жену.

Позднее он сообщил об этом заключенным, поскольку имел возможность с ними разговаривать. Давал он также советы, как вести себя на допросах.

С помощью Мирека я намеревался создать в тюрьме организацию, это помешал мне осуществить один стражник — старый матерый полицейский. Он, видимо, что-то почуял, и лишил меня возможности встречаться с Миреком.

Мирен Крайзл проделал большую работу, оказывая помощь заключенным. А это было нелегко. Требовались не только смекалка и умение, но и добросовестность. Он умер от тифа в Терезине в дни освобождения.


ОЧНЫЕ СТАВКИ

Допросы продолжались. Гестапо прилагало все усилия к тому, чтобы не только сломить меня, но и скомпрометировать в глазах товарищей. Этот метод они применяли при допросах всех руководящих товарищей. Что это так, я убедился во время одного из очередных допросов. На этот раз меня допрашивали в секции гестапо по борьбе с парашютистами все сотрудники штаба.

Они хотели знать, как мы были вооружены, сколько человек прилетело, на каком самолете, какими деньгами нас снабдили. Но особенно они хотели узнать шифровальный ключ и задачи, поставленные перед нами.

Я решительно отвергал все обвинения, как и все попытки гестаповцев склонить меня к сотрудничеству с ними. Посыпался обычный град ругательств и, как всегда, прозвучала угроза:

— Все же добьешься петли!

— Ничего другого я от вас и не жду.

Зандер вскочил и прорычал:

— Ты неисправимый болван!

— Лучше быть болваном, чем предателем. Я уже несколько раз говорил вам, что я честно жил и боролся, так же честно, как солдат, я и умру.

— Мы не доставим тебе этой радости! Ты хочешь честно умереть! — кричал гестаповец Вильке. — Мы вам устроим такое, что и спустя десять лет после войны вы будете убивать друг друга!

— На это у вас уже не остается времени.

С той поры начался ад: допрос следовал за допросом. Завязался неравный бой. Лишь то обстоятельство, что я был арестован последним, облегчало мое положение и дало мне возможность попытаться понять, кто виновен в аресте некоторых товарищей. Я стремился сохранить то, что еще было возможно. Приходилось порой идти на риск.

Устроили мне очную ставку с товарищем Волейниковой[45].

«Почему она тут, когда была арестована? Кто ее выдал? Конечно, не кто иной, как Тонда».

У Волейниковой мы были с ним вместе. Тонда тогда расспрашивал ее о своей жене. Он хотел знать, что с ней. Волейникова сказала, что она в концлагере. Помнится, что назвала Равенсбруг. Товарищ Волейникова снабжала нас продовольственными карточками и передавала ценную информацию об организации в Жижкове. Она рассказала нам о казни товарища Волейника.

Гестаповцы, устроив очную ставку, преследовали двойную цель: во-первых, они хотели, чтобы я опознал Волейникову, а во-вторых, рассчитывали на то, что она заподозрит меня в предательстве. Времени на размышление не было. Мы объяснились взглядом.

— Знаешь ее? — спросили меня.

С быстротой молнии я ответил:

— Знаком с нею давно, еще до войны.

— Бывал у нее?

— Нет, у нее бывал Воградник. И как он мне говорил, расспрашивал ее о своей жене. Они жили по соседству. Пока они в комнате разговаривали, я стоял в передней и слышал только, что она ругалась и кричала, чтобы он убирался вон и больше никогда к ней не приходил. Чтобы никто меня не увидел, я быстро ушел, а Воградник сказал после мне: «Уж как она меня ругала, как гнала. И как только люди могли так измениться?»

Мой ответ почти дословно совпал с ответом Волейниковой. Мы так достоверно все разыграли, что ее отпустили.

На прощанье гестаповцы сказали ей:

— Твое счастье, баба! Попадешься еще, заработаешь петлю. В другой раз немедленно сообщай нам о таких визитах!

Отвечая на их вопрос, я знал, что жена Тонды живет в одной квартире с Волейниковой, и надеялся, что Тонда не все сказал гестаповцам и умолчал о том, что Волейникова сотрудничала с нами и снабжала продовольственными карточками.

После войны я встретился с товарищем Волейниковой, она вспоминала, что замерла от страха, дожидаясь моего ответа.

— Я знала, что меня выдал Тонда, но вместо него привели тебя. Мы говорили одно и то же, лучше и не могли бы ответить.

На допросы из Панкраца во дворец Печека меня возили ежедневно. Однажды, когда я ждал в «четырехсотке» своего вызова, в комнату ввалились чешские агенты. Они бросили на подоконник портфель и похвастались:

— Опять пристрелили болвана!

Я посмотрел на портфель и узнал его: это был портфель Вашека Курки.

Дежурный гестаповец Залуски спросил их:

— Кого это вы пристрелили?

— Курку.

Эта новость потрясла меня. Не успел я прийти в себя, как меня вызвали на допрос. Ввели жену Курки и обрушились на меня:

— Жил у Курки?

И к ней:

— Знаешь его?

— Нет.

Что будет? Вашек убит, она еще об этом не знает. Сохраняя спокойствие, быстро отвечаю:

— Пани не знакома мне, а я ей. Когда я бывал в доме Курков, Вашек был один. Он говорил, что его жена уехала навестить своих родственников в Подлуги, где пробудет примерно две недели, а может, и больше. «Она не должна знать, что ты тут был и что я в действительности делаю. Она думает, что я работаю на складе „Братства“», — говорил Вашек. Пани Куркова никогда меня не видела, мы не знакомы.

Меня сразу же увели.

Я не был уверен, поняла ли Куркова, почему я так отвечал, и будет ли поддерживать мою версию. Это была опять одна из тяжелых минут.

Больше мне не устраивали с Курковой очной ставки, и я не встречал ее ни в Панкраце, ни во дворце Печека.

Только после войны я увидел ее живой и здоровой.


Новая очная ставка. Ввели товарища Бегоунка. Посадили напротив Зандера. Его били палкой по ступням. Это одно из самых тяжелых болезненных наказаний. Потом от боли нельзя встать на ноги.

— Знаешь его?

— Нет!

— От кого получали сигареты, деньги и карточки?

— Ни от кого не получали. Все покупали на черном рынке.

Зандер обратился к Бегоунку:

— Кому все это давал? Кому давал сигареты?

— Никому.

Опять ко мне:

— Курево получали от него?

— Ничего я не получал, и вообще не знаю, кто это такой.

О связи с товарищем Бегоунком мне было известно, но лично его я не знал. С ним был связан Фиала, но когда мы эту связь прервали, с Бегоунком встречался Вашек Курка. Через товарища Бегоунка мы связались с товарищами из Моравии и старались наладить связь со Словакией. Так как Курка был убит, а Фиала знал только то, что Бегоунок помогал нам материально, мне удалось отбить и эту атаку.

Очная ставка с Бегоунком провалилась.

Я понимал, что этим маневром гестаповцы хотели выведать все связи, известные Вашеку Курке, а меня принудить изобличать людей, выданных провокаторами.

Я находился в трудном положении, так как никогда не знал, что еще готовят мне гестаповцы. Каждый день я с тревогой ждал, кого мне приведут следующим.


Следующим оказался Ладислав Штолл, с которым я несколько раз встречался. Он информировал меня о судьбе некоторых деятелей из руководства партии. В своих ответах я не упоминал о нем, его выдал Тонда Воградник. Но что говорить, как отвечать? Сказать, что я не знаю товарища Штолла, — абсолютно неправдоподобно. Нужно что-то быстро придумать, отвечать без размышления.

— Бывал у Штолла?

— Да, мы были у него, но он нас выгнал:

— Как выгнал?

— Он сказал, что не желает с нами иметь ничего общего, что у него семья и он не намерен принимать участие в борьбе.

Спустя минуту открылась дверь, и ввели Штолла. Его посадили напротив меня, так что мы глядели друг на друга.

Штолл уставился на меня, словно хотел спросить: «Ты предал или кто-то другой?»

Его глаза обвиняли.

Я выдержал этот взгляд. Все во мне напряглось. Что скажет Штолл? Его допрашивали то по-чешски, то по-немецки. Я понял одно: он решил запираться.

Гестаповцы обратились ко мне:

— Знакомы?

Я быстро ответил:

— Это Штолл, который выгнал нас.

Я боялся, что Штолл не поймет моего ответа.

Он внимательно следил за мной и все понял.

— Вспоминаю, — ответил он комиссару. — Они пришли за мной, но я решительно отказался с ними разговаривать.

Ему задали еще целый ряд вопросов: почему не сообщил о нас, когда прогнал. Он ответил, что никогда в жизни никого не выдавал.

В конце концов Штолла отпустили.

Чем я руководствовался, когда так отвечал? Мы пришли на квартиру товарища Штолла с Тондой, во время разговора Тонда вышел в туалет. В это время Штолл сказал мне, что не хочет иметь дел с Тондой, что он хорошо его знает со слов жены и не питает к нему доверия. Я договорился с ним о встрече, о которой не будет знать Тонда. Когда вошел Тонда, товарищ Штолл решительно заявил, что не хочет с нами иметь ничего общего.

Когда мы возвращались от Штолла, я сказал Тонде:

— Видишь, он отказался с нами сотрудничать, боится за свою семью и не хочет рисковать. Ничего не поделаешь, пусть будет так, как есть.

Тонда не мог знать, что со Штоллом я еще раз встречался, он знал только одно: что мы были у него, что он нас выгнал и что на обратном пути мы об этом говорили.


Во время допроса Штолла и на всех остальных допросах я чувствовал себя все хуже. Сказывалось огромное нервное напряжение. Ведь любой, даже незначительный ошибочный ответ или недопонимание вопроса могли привести к гибели товарища по подпольной работе, причем не одного, а десятков.

Я снова думал, к верной ли тактике прибег. Не лучше ли было отказываться от ответов? В конце концов речь шла не обо мне — по поводу своей судьбы я не питал никаких надежд.

Но, отказываясь от показаний, я не мог бы предотвратить аресты. Арестованным будут продолжать устраивать очные ставки и изобличать их с помощью провокаторов. А в этом случае вряд ли можно было бы кого-нибудь спасти. Цепь где-нибудь порвется, и так пойдет дальше.

Буду действовать так же, как до сих пор, — защищать то, что удастся, несмотря на все опасности, которым я подвергаюсь. Я всегда учил товарищей, что коммунисты должны бороться всюду, в любых условиях.

Одна атака следовала за другой.

Опять меня повели на допрос. Спросил у Смолы, что меня ожидает теперь.

— Был арестован Гавелка с «Колбенки», — ответил Смола.

Антонин Гавелка раньше работал механиком в типографии «Руде право». Теперь — на «Колбенке». Там была очень хорошая партийная организация, которую он возглавлял. Тонда был связан с этой организацией и встречался с Гавелкой. Поскольку Гавелка оказался здесь — ясно, что выдал его тот же Тонда.

Что же придумать, чтобы защитить Гавелку? Но речь шла не только о нем. Речь шла о десятках других товарищей и о их семьях. Ведь партийная организация насчитывала около ста человек.

Что же делать? Какой найти выход?

Отговариваться, запираться бесполезно. Нас начнут избивать и истязать до тех пор, пока не выплывет, что мы друг друга знаем. Этим я не спасу ни Гавелку, ни организацию. Необходимо быть хитрее гестаповцев, что-нибудь придумать, прибегнуть к какой-нибудь «липе», на которую они сядут, как мухи на клейкую бумагу. Любой ценой необходимо выгородить Гавелку и предотвратить аресты. Но как это сделать? Нужно опять прибегнуть к вранью.

Вошел. В кабинете Зандер. Спросил меня, знаком ли я с Гавелкой.

— С каким Гавелкой? — спросил я.

— С «Колбенки».

Я пожал плечами, ответил, что не помню такого.

— Того, с которым ты встречался.

— А, теперь вспомнил. С ним встречался Тонда, разговаривал. А тот спрашивал, зачем ему со мной встречаться. А потом Тонда все-таки устроил мне с ним встречу.

— Ты разговаривал с ним?

— Разговаривал. Прежде всего, я спросил его, что он делает, как ему живется. Он ответил, что заработка ему хватает и что живет он спокойно. Я спросил его, не будет ли он с нами работать? Он ответил, что он еще не такой дурак, чтобы сотрудничать с нами. Не хватает еще из-за какой-то листовки сесть за решетку или погибнуть. «Слава богу, я в эти времена ничего не делал и делать не буду. Хватит, я извлек урок из судьбы брата и не хочу последовать его примеру. Что он от этого имел? Из-за глупости был казнен. Головой пытался пробить стену».

Гестаповцы переглянулись, не понимая, что со мной, а я бодро, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Гавелка говорил мне: «Повторяю вам, что я очень хороший рабочий и себя обеспечиваю, а такой рабочий никогда не для кого не будет таскать каштаны из огня».

Это было дерзко. Но решалась судьба сотни человек.

Зандер поднял телефонную трубку и позвонил на «Колбенку». Смола потом сообщил мне, что на «Колбенке» Гавелке дали прекрасную характеристику.

Утром следующего дня меня повезли из Панкраца во дворец Печека. В пути мне удалось поговорить с Гавелкой.

Я быстро сообщил ему содержание своего допроса и просил его придерживаться той же версии. «Говори, что тебя оклеветал Тонда».

Меня вызвали на допрос, устроили нам очную ставку. Все прошло гладко. Естественно, допрос закончился нотациями и угрозами по моему адресу:

— Видишь, у этих людей больше ума, чем у тебя. Если бы они тебя послушались, их ждала бы веревка.

После войны я разговаривал с Гавелкой и расспрашивал его об этом допросе. «Тогда я выкрутился, все обошлось благополучно, — ответил он мне. — Но потом меня арестовали из-за сына».

Спустя две недели после моего ареста был схвачен Арношт Вейднер и с ним ряд товарищей. Кто это были, я не знал.

Вскоре после ареста Арношта нам устроили очную ставку. В первую очередь у нас хотели выпытать, что мы знаем о Курке. Гестаповцы требовали от Вейднера ответа, какие приказы он передавал Курке от меня, с какими людьми встречался Курка и какие сообщения посылал он мне.

Я не дал Вейднеру ответить, и сам поспешно сказал:

— Вейднер не имел с Куркой никаких дел, не носил никаких приказов, никаких сообщений.

Вильке приказал мне молчать.

Зандер наклонился к Вейднеру и посоветовал ему:

— Не бери пример с этого старого фанатика. Помни, что ты еще молод.

Смоле приказали меня немедленно увести.

Моего намека оказалось достаточно. Я указал Вейднеру путь, как он должен вести себя на допросе.

Смола дал нам возможность на минуту остаться вдвоем в «четырехсотке».

Вейднер рассказал, как долго он меня искал. После последней несостоявшейся встречи с Фиалой он выяснил, что тот не только ненадежный человек, но и провокатор.

— Я любой ценой хотел тебя об этом предупредить. Но тут получил от тебя записку, в которой ты приглашал меня на встречу. На место встречи я ходил, но тебя не видел. Я всегда внимательно осматриваюсь, прежде чем подойти к определенному месту. То же самое я сделал и тогда. Мне показалось, что место встречи оцепили, и я быстро скрылся.

— Что ты арестован, мы до сегодняшнего дня не знали. Несостоявшаяся встреча, как тебе известно, должна была повториться. Я договорился с Марией, что мы отправимся туда вместе с ней, и если будет угрожать опасность, она меня предупредит. Если же на месте мы застанем Фиалу, то постараемся при удобном случае его уничтожить. Но эта встреча не состоялась, так как нас арестовали.

— Многих арестовали?

— Пока точно не знаю, но мне кажется, что многих.

Я рассказал Вейднеру об убийстве при аресте Вашека. Это тоже дело рук Фиалы.

— Думаю, что на допросах гестаповцы будут добиваться от нас, с кем Курка сотрудничал. Скажи, что ты ничего, абсолютно ничего не знаешь, ты никогда ни о чем его не спрашивал, а он никогда ничего тебе не говорил. Мы строго соблюдали правила конспирации. Мы должны утверждать, что ничего не знаем о том, что мог знать Курка, и о гибели его тоже не знаем.

Хорошенько вспомни, что было известно Фиале, и утверждай, что это только его предположения. И я не знаю ни одного человека, с которым ты сотрудничаешь. Ты меня понимаешь?

— Хуже другое: они требуют от меня, поскольку я знаю немецкий язык, все показания изложить в письменном виде, — сказал Арношт.

— Ты отказался от этого?

— Нет.

— Взвешивай каждое слово, которое напишешь. Помни, все, что ты напишешь, останется навсегда. Не перечеркнуть, не переписать. Глупо, что ты не можешь отказаться.

— Мне дали бумагу, и попробуй теперь ее верни не исписанной.

Ему не дали возможности писать в камере, писал он во дворце Печека очень долго.

В первых числах мая 1945 года его казнили.


Во время одного допроса с Вейднером нам устроили очную ставку с Мораваком.

Это был человек, о котором, нам когда-то рассказывал Фиала. Он договорился с ним о встрече. Состоялась она где-то в Либне на Балабенке. Он заявил, что работает в группе прогрессивных социалистов. По его акценту я понял, что он не чех, и поэтому отнесся к нему с недоверием. Место встречи оказалось под наблюдением гестаповских ищеек, мы быстро расстались.

Теперь привели его… Это работа Фиалы, сказал я себе. Но честный это человек или агент? Кто кого должен разоблачить: мы его или он нас? Вейднер смотрит на меня и говорит глазами: «Как быть теперь?» Вероятно, он думал так же, как и я.

Я решился и сказал:

— Его привел Фиала, а я отослал его домой, потому что не верил ему.

Зандер спросил:

— Почему не поверил ему?

— Не поверил потому, что считал его вашим человеком.

А сам подумал: «Этот ответ не повредит. Если он честный человек, он не обидится, а если нет, то я тем самым опять сорвал маневр Фиалы».

Зандер продолжал:

— Кто такой Фиала? Ты все время ссылаешься на Фиалу. Кто это?

— Это Калина, — ответил я.

— Кто он такой?

— Ну, этого я не знаю. Раз не знаете вы, то я уж и подавно. — И добавил: — Его-то уж вы не приведете, руки коротки.

— Когда хочешь, чтобы его привели?

— Это ваше дело.

— В следующий вторник в пять утра увидишь его.

Нас увели, и Моравака я больше никогда не видел.

Почему они решили привести Фиалу? — спрашивал я себя.

Ярослав Фиала.

Не могу не думать о нем. Что его сломило? Как могло случиться, что человек, которому мы полностью доверяли, стал предателем? Неотступно сверлила мысль: «Когда он перешел к ним на службу?»

Фиала рассказывал, что во время оккупации работал сначала на «Авии», затем партия назначила его инструктором. Когда же это было? Точно не помню, очевидно, в конце 1941 года. Он пользовался доверием, с помощью товарищей всегда завязывал новые знакомства. Задания выполнял неукоснительно, доставал паспорта, трудовые книжки, очень часто предупреждал товарищей о грозящей им опасности и тем самым вызывал доверие. Он вошел в состав руководства партии и стал главным связным Центрального Комитета, имел доступ к партийной корреспонденции, и ему был доверен центральный архив. Смола говорил мне, что весной 1942 года Фиала был арестован в Пардубицах, куда ездил в качестве инструктора. Через несколько дней его освободили. В то время начались массовые аресты, за решеткой оказались все члены II подпольного Центрального Комитета КПЧ. Так как об аресте Фиалы никто ничего не знал, то он продолжал пользоваться полным доверием.

Вот что рассказывал Выдра о том, как Фиала связался с Й. Молаком и III подпольным ЦК партии: «Однажды в Душниках жену Молака навестил незнакомый человек и просил ее передать мужу письмо. Молакова в то время не знала, где жил муж, и обратилась за помощью к Михловой, которая посоветовала отыскать меня, полагая, что я что-то знаю.

Когда Молакова пришла к нам, меня дома не было; жена не сказала ей, что Молак живет у нас. Их разговор из соседней комнаты слушал Йозеф Молак. Когда он узнал по голосу свою жену, то не выдержал, открыл дверь, поздоровался с женой и прочитал письмо.

Вечером, когда я возвратился домой, Молак радостно сообщил мне, что в своем письме бывший инструктор Пардубице Фиала изъявляет желание снова работать в подпольном движении. Молак считал его самым способным, самым опытным подпольщиком и был доволен, что ему удалось избежать ареста в Пардубицах».


В назначенный день в пять утра привели Фиалу. Доставили его сюда вечером, когда все арестованные были уже вывезены из дворца Печека, чтобы его никто не увидел.

Как мне потом стало известно, выполняя задания гестапо, Фиала во дворце Печека не бывал, а все инструкции получал на квартире у гестаповца Фридриха. Привели его связанного, в арестантской одежде, но из-под нее была видна гражданская. На допросе присутствовали почти все гестаповцы отделения.

Они набросились на Фиалу:

— Будешь говорить или нет?

Фиала ответил:

— Нет!

Ему связали руки и ноги, продели под животом жердь и подвесили между столов головой вниз.

Комедия продолжалась. Фридрих с плеткой в руках орал:

— Ну что, будешь говорить?

— Как я могу говорить в таком положении?

Фиала попросил, чтобы его развязали и не били.

«Для чего они это делают? — недоумевал я. — К чему эта комедия?» С каким удовольствием бросился бы я на него и задушил. Во мне все кипело от возмущения, но я старался внешне сохранить спокойствие. Но чего, собственно, они хотят?

Когда Фиалу развязали, он стал рассказывать об организациях на «Авии», «Чешско-моравске», в Лоунах, на «Электрических предприятиях» и о деятельности других партийных ячеек. При этом он называл и имена некоторых людей.

Чем дальше говорил Фиала, тем яснее было мне, что замыслили гестаповцы. Они хотели получить сведения об организациях, инструктируемых Куркой и Фиалой. А я должен был подтвердить его показания и тем самым поставить под удар ряд других товарищей.

Я заявил, что ни одну организацию я не знаю и ни с кем, кого назвал Фиала, не имел никаких дел.

Фиала стал горячиться:

— Я говорил тебе об этом, сообщал, ты об этом знаешь, не отрицай!

Я снова ответил, что ничего не знаю, а если он об этом говорил, то, вероятно, говорил кому-то другому, а не мне.

Фиала начал ругаться, сетуя на то, что я все сваливаю на него. На дальнейшие его выпады и обвинения я не отвечал.

Комедия, которую хотели сыграть гестаповцы, не удалась. Уходя, я сказал гестаповцам с иронией:

— Посадите Фиалу ко мне в камеру.

Конвоировал меня Смола. Я спросил его, зачем они затеяли эту комедию.

— Хотели проверить, точно ли тебе известно, что Фиала служит в гестапо, а заодно выяснить, обо всем ли им рассказал Фиала.

— Вот как? Ну что ж, задумано было неглупо.

Допросы следовали один за другим. Один тяжелее другого.

Теперь трудно вспомнить все очные ставки, которые мне устраивали: помню допрос с Бедржихом Штястным, с Яковленком, с Ржахом, с Яшеком и другими. О каждом из этих допросов можно было бы много написать. Все они свидетельствовали о том, как изощренно действовало гестапо с помощью Фиалы и других подобных агентов и как умели вызвать недоверие к руководству, в том числе и ко мне. Разбить это недоверие, сорвать планы гестапо и помешать дальнейшим арестам — вот главная задача, которую я ставил перед собой.

Нельзя описать то душевное состояние, то нервное напряжение, которое испытывает человек на допросах. Ведь лишнее слово, сорвавшееся с языка, решало судьбу не одного человека, а многих, вставал вопрос о их жизни и смерти. Чтобы все это понять, нужно самому пережить подобное.

Тебя вызывают на допрос. Перед тобой стоит товарищ, который полностью доверял и доверяет тебе, товарищ, с которым ты работал еще до войны или теперь, во время оккупации. Глаза, напряженно уставленные на тебя, говорят прежде, чем каждый из нас произнесет слово. Каждый из нас хочет знать, что будет дальше. Глаза говорят о многом! Самые тяжелые моменты напряжения перед первым вопросом. В большинстве случаев я не давал товарищам говорить, старался на вопросы отвечать быстро, чтобы дать определенное направление дальнейшему ходу следствия, чтобы направить их ответы. В какой-то степени правдоподобные ответы нужно было держать наготове. Взвешивать каждое слово, помнить о том, что в тылу у нас враг, которому мы полностью доверяли, а он у этой своры гестаповских палачей выполнял роль доносчика.

Гестапо имело определенный опыт в борьбе с коммунистами. Его агенты действовали целенаправленно, стремились раскрыть всю организационную сеть — от распространителя печати и связного до руководящих товарищей. Они берут организацию под наблюдение, следят за ее деятельностью в течение нескольких месяцев, пока не раскроют всю сеть. В их распоряжении весь государственный аппарат, на них работают агенты и провокаторы. Ни одна нелегальная партия, несмотря на все принятые конспиративные меры, не может быть гарантирована от проникновения в ее ряды ненадежных людей, предателей и агентов. Если бы она замыкалась сама в себе, она не могла бы влиять на массы, не могла бы проводить работу с массами, не могла бы завоевать доверие широких слоев народа, не могла бы его вести за собой и руководить им. Она превратилась бы в секту, стала бы группой заговорщиков, которые только перешептывались бы и ничего больше.

Для слежки за людьми гестапо использовало все средства. Его агенты — это не люди в колпаках, заметные с первого взгляда. В гестапо умели отыскивать таких людей, нащупать слабинку арестованного и с помощью пыток принудить сотрудничать с ними. Большинство арестованных отказывалось, но случаи с Воградником, Клейном и прежде всего с Фиалой показывают, что это им иногда удавалось. Средневековые инквизиторские пытки в комбинации с тонким психологическим воздействием и использованием медицинских средств — вот формы и способы ведения их следствия. Это была машина, неумолимо двигавшаяся в определенном направлении. «Так ты говоришь нет?» Избиение. «Был ли ты тогда-то и тогда-то в таком-то часу с тем-то и с тем-то? Что, не был?» Опять избиение, и так все время. Единственная возможность уберечь себя от нее — сбить их с толку, разрушить весь метод, перевести вопросы на другую колею.


В Панкраце я имел возможность обменяться несколькими словами с товарищем Карелом Вопалкой. Это произошло незадолго до его освобождения.

Карела Вопалку я знал еще с довоенного времени.

Я быстро рассказал ему о себе. Самым тяжелым для меня было то, что на свободе Фиала и другие агенты гестапо распространяют лживые слухи, пытаясь меня скомпрометировать.

— Передай товарищам, что Фиала предатель, выступающий под разными именами: он Войта, Иван, Рихард, Тонда, Ладя, Ярка, а по паспорту — Калина.


НА ВОСТОКЕ СВЕТАЕТ

В эти ненастные дни пришла радостная весть: вспыхнуло Словацкое национальное восстание, народ поднялся на открытую борьбу против оккупантов. Благодаря Миреку Крайзлу это известие мгновенно облетело дворец Печека и Панкрац. В глазах заключенных засияла радость: настоящая вооруженная борьба началась. Гестаповцы во дворце Печека ходили подавленные: они понимали, что их конец неизбежен. Всюду обсуждали, что будет дальше. Кое-кто эти разговоры подслушивал: они следили друг за другом. То же самое происходило и в Панкраце. Вдруг выяснилось, что многие немецкие надзиратели знают чешский язык. Да и остальные стали относиться к заключенным «доброжелательно».

Когда же гитлеровцам все-таки удалось подавить восстание и партизаны отступили в горы, мы это почувствовали по поведению гестаповцев. Зандлер во время допроса победно заявил:

— Рано радуетесь, мы раздавим каждого и сорвем любую попытку совершить восстание, сожжем и уничтожим все, что попадется нам под руку, оставим за собой только выжженную землю.

— На это у вас, когда вы побежите, не останется времени, — ответил я ему так же твердо, как и до этого.


Гестапо, опасаясь вооруженного восстания в чешских землях, активизировало свою деятельность. Оно усилило слежку на пражских заводах и в промышленных центрах, производило массовые аресты рабочих.

Время требовало от подпольщиков максимальной бдительности. Неосторожность и беспечность подпольщиков не раз давали возможность гестаповцам раскрывать деятельность организаций Сопротивления; они же послужили причиной ареста ряда товарищей, в том числе и из группы «Пржедвой».

Как удалось гестаповцам выследить эту группу, я узнал еще в Панкраце.

Однажды ко мне в камеру ввели молодого парня по фамилии Шмироус. Он рассказал, что вместе с ним был арестован Ирка — один из руководителей «Пржедвоя». Их арест явился результатом неосторожности. В Гостиварже, в киноателье, гестапо по окончании работы произвело обыск и в ящике Ирки обнаружило нелегальные издания и «Руде право». Гестаповцы отправились за ним в общежитие, но не застали его там и поехали на квартиру его родителей. Сыщики были в гражданской одежде и говорили по-чешски. На вопрос, дома ли их сын, родители, ничего не подозревая, ответили: «Был дома, но ушел в Смихов к своему товарищу» и объяснили, как туда пройти. Кроме того, они простодушно сообщили гестаповцам, что его уже искал один пан из Стракониц.

— Гестаповцы отправились в Смихов. Там они нашли Ирку и меня. Он пытался бежать, но неудачно. Я фотограф, и у меня в квартире мы печатали и размножали листовки и другую нелегальную литературу, — объяснял Шмироус. — Гестаповцы произвели обыск и нашли у нас обращение «Пржедвоя», письма и адреса других товарищей.

Из рассказа Шмироуса мне стало ясно, что опасность угрожает всей группе. Но я полагал, что Ирка хороший товарищ, мужественный и всю вину возьмет на себя.

— Если они что-то нашли, то ничего не поможет, они пойдут дальше.

С Шмироусом в камере мы были почти неделю. Когда его перевели, ко мне в камеру посадили Ирку. Это был молодой человек лет двадцати двух, еще совсем наивный, романтически настроенный юнец. Он часто казался мне школьником, который знает, что если провинился, достаточно сказать: «Пан учитель, это не я сделал, это Франта, прошу вас, отпустите меня, я больше не буду». В политическую борьбу вступил с энтузиазмом, но не был подготовлен к этому.

Он сказал мне:

— Я — персона, меня возят в Панкрац на допросы в автомобиле. Я один из руководителей группы «Пржедвой». Я участвовал в составлении программного обращения «Пржедвой».

И рассказал, как его арестовали.

— Но я беру все на себя.

Во время допроса он был так зверски избит, что едва держался на ногах.

— Скажи, не стесняйся, как ты себя чувствуешь?

Я намочил простыню, завернул его в нее, поправил матрац и сказал:

— Ложись на живот и лежи! Я не знаю, что ты отвечал, и не хочу этого знать, но мне кажется, что ты напрасно делаешь из себя героя и много говоришь. Если ты нуждаешься в моем совете, так прежде всего запомни: не говори больше ни слова, кроме того, что уже сказал. Ни к чему делать из себя героя и вождя. Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Главное, не хвастайся и не кичись. Самая большая твоя глупость в том, что ты сказал дома, к какому товарищу идешь. Хвастаешься, какой ты деятель, а сам оставляешь адрес товарища, у которого типография.

— Мы дома всегда говорим, куда уходим.

— А что из этого получилось? Это не доставило радости ни родителям, ни товарищам на свободе. Не хочу читать тебе мораль, но помни, что ты не должен больше говорить ни слова. Ты не должен даже делать вид, что информирован о движении. Бить тебя будут еще не раз, но ты должен выдержать. В этом спасение товарищей, оставшихся на свободе.

Однако он не выдержал и заговорил.

Неопытность, романтизм, «геройство», незнание правил конспирации, переоценка своих сил — все это, как правило, приводит к пагубным последствиям.

Была у меня возможность познакомиться и с другими членами этой группы. В большинстве своем — прекрасными молодыми людьми. Несколько раз меня вызывали на допрос и очную ставку с Карелом Гиршлом, руководителем группы «Пржедвой».

Находчивыми и правдоподобными ответами нам удалось скрыть от гестапо наше сотрудничество. Гестаповцы не имели никаких доказательств о нашей связи и исходили только из предположений. Обвинения по этому поводу мы отвергли, таким образом нам удалось предотвратить дальнейшие аресты.


В конце 1944 года и в весенние месяцы 1945 года победоносная Красная Армия приближалась к Праге. Было ясно, что конец войны, а с ним и конец фашистскому господству не за горами.

Но фашистами в это время овладели новые приступы бешенства. В Панкраце началось усиленное «прочесывание» узников. Целые колонны уводили на смерть без всякого суда.

Ежедневно мы с горечью подсчитывали на прогулке, скольких узников нет.

Одновременно тюрьма наполнялась новыми арестованными. Так, в нашу камеру попал инженер Якл и железнодорожник Франтишек Вагнер.

Якл жил в Стржешовицах. Он рассказал нам, что он авиационный инженер, имел целый ряд патентов на изобретения в авиационной промышленности. Один из них немцы хотели у него заполучить, но Якл отказал им. За это его арестовали и подвергли жестоким допросам. Угрожали даже смертью.

Инженер Якл был очень интересным человеком. Он постоянно расспрашивал меня, каковы перспективы интеллигенции при социализме. Я рассказывал ему о положении интеллигенции в Советском Союзе.

— Если это действительно так, то работа будет отрадой. Человек получит все возможности для творческого размаха, что будет служить предпосылкой для создания самых больших ценностей для человечества.

Он рассказал мне из своей жизни одну интересную историю.

— У меня было несколько исследований, улучшающих летные качества наших самолетов, которые были запатентованы. На эти патенты претендовали ЧКД и «Шкодовка». Поскольку с ЧКД я договорился раньше, то чувствовал себя связанным этим договором, и предложение «Шкодовки», хотя она обещала мне выплачивать ежегодно 180 тысяч крон, а ЧКД только 125 тысяч, отверг. Я не хотел нарушать свое слово, которое дал ЧКД. Но едва я переступил порог этого предприятия и оно завладело моим патентом, как мне снизили плату со 125 тысяч до 90 тысяч крон. На этом примере я убедился, что они внимательны к человеку только тогда, когда он им нужен, пока не овладеют его изобретениями.

Другим нашим новым соседом оказался железнодорожник Вагнер со Смиховского вокзала. Он был арестован за саботаж. В последний период на железных дорогах были блокированы не только вагоны, но и целые составы, в основном с продовольствием. Во время одной из облав вместе с другими товарищами арестовали и Вагнера.

Мы часто говорили о группе «Пржедвой» и о поведении Ирки на допросах. Ирке было стыдно, он старался создать впечатление, что заговорили и другие товарищи. На малом суде политзаключенных мы осудили его поведение. В Терезине, куда из Панкраца перевели Ирку, товарищи организовали над ним суд.

В тяжелейших условиях дворца Печека и концентрационных лагерей коммунисты не могли не осудить такое поведение, хотя по собственному опыту знали, как трудно выдержать пытки.


СВОБОДА

25 апреля 1945 года. В тюрьме радостное волнение. Американцы бомбят Прагу. Камеры поспешно «герметически» закрывают. Не знаю, как восприняли бомбежки жители Праги, но все заключенные горели одним желанием: пусть бомба угодит в Панкрац. Каждый день они ждали налета и строили фантастические планы, как при этом убегут.

К сожалению, наше желание не исполнилось. Бомбы падали вокруг на объекты, которые вовсе поражать не следовало.

С уходящими днями возрастало нетерпеливое ожидание. Близился конец, и это чувствовалось даже в воздухе.

Однако колонны смертников уходили одна за другой. Каждый день мы ждали смерти. «Телефон» узников работал непрерывно. Из нашей камеры первым ушел Ирка, затем Якл. Остался я. Почему я остался последним? Почему не оказался в одной колонне с другими? Почему меня не отправили на суд в Берлин, как угрожали? Почему?

Не знаю до сих пор. Возможно, это была случайность. Ответа не нахожу… Я настолько ослаб, что уже не мог отодвинуть койку и помыть пол. Не только каждый день, но и каждый час мог оказаться для меня последним. Но пришло пятое мая. Ворота панкрацкой тюрьмы открылись. Я опять на свободе…

В городе идут бои, строят баррикады.

Завершилась одна из самых драматических глав моей жизни.


В тяжелейших условиях оккупации Коммунистическая партия выстояла. Она использовала самые разнообразные методы в борьбе против гестапо, гибко меняла организационную структуру, не утратила своей боевой деятельности. В борьбе она опиралась преимущественно на заводские партийные ячейки. Они становились центром борьбы и распространяли свою деятельность на деревню. В борьбе против гестапо создавалось единство трудящихся: рабочих, крестьян и интеллигенции. Это единство укрепляла партия. Децентрализация подпольной партийной деятельности оказалась правильной, выгодной и целесообразной мерой. Если проваливалась одна группа или одна организация, партия стремилась выяснить причины арестов и могла немедленно принять меры к тому, чтобы аресты не распространились на большой круг людей. При этом остальные группы продолжали работать. Гестапо, несмотря на все свои усилия, не удавалось получить необходимых сведений об организационной структуре партии. Партия существовала, организации работали, невзирая на то, что гестапо арестовало руководство. В тех случаях, когда налеты гестапо обрушивались на партийное руководство, еще больше возрастало значение передач по московскому радио. Оно инструктировало партийные организации всей страны и указывало им путь к борьбе.

Децентрализация затрудняла и деятельность провокаторов, проникших в партию, и способствовала их скорейшему раскрытию. После децентрализации партийных организаций нам удалось выявить одного из крупнейших провокаторов — Фиалу. Он не был вовремя ликвидирован, так как связь была недостаточно оперативной, гестапо опередило нас. После ареста я убедился в правильности последних наших организационных мероприятий. Гестапо догадывалось о некоторых фактах, но не имело подтверждений, и провокаторы не смогли принести ему той пользы, которую оно ожидало. Нам же, наоборот, удалось сохранить ряд организаций и помешать гестаповцам продолжать аресты.

Освободительная борьба и подпольная деятельность налагали на людей много новых обязанностей, ставили их в новые условия, какие до той поры им были неизвестны. Борьба против гестапо требовала беспримерного героизма, личной храбрости, решительности, подлинного товарищества и дружеской солидарности.

Как в любой борьбе есть успехи и неудачи, победы и поражения, так и в этой великой борьбе против оккупантов у партии были победы и поражения. Она пережила тяжелое и мрачное время, время, насыщенное страданиями и испытаниями, но вместе с тем время веры в победу правого дела. Партии удавалось проводить единую линию, она сумела убедить людей в необходимости борьбы против оккупантов, и ее слова нашли благодатную почву. День ото дня возрастало сопротивление народных масс: горели вагоны, поезда летели под откос, продукция, особенно военная, поступала на фронт недоброкачественной. Рабочие, в первую очередь те, кто возвращался из Германии, создавали боевые группы и при первой возможности вступали в партизанские отряды, чтобы активно вести борьбу против оккупантов.

Работа партии не была напрасной. Каждый день приносил свои плоды. Весь народ был подготовлен к решительному и последнему бою с оккупантами, к бою за свободу, за победу.

Этот великий оптимизм, большую веру в победу партия сумела вселить в широкие народные массы несмотря на все страдания и потери. В то суровое время, когда решалась судьба народа, все честные люди, сражавшиеся за существование и независимость своей родины, поняли, что Коммунистическая партия идет на все жертвы ради народа, что только она приведет народ к победе и свободе.

Понимая это, наш трудовой народ доверил свою судьбу партии и после Победного мая сплоченно пошел по пути, который она ему указала.


Примечания

1

Эда — Франтишек Клейн. — Прим. авт.

2

Карел Прохазка и Антонин Воградник. — Прим. авт.

3

Газета национально-социалистической партии. — Прим. перев.

4

Алоиз Муна в 1921–1929 годах — член ЦК КПЧ. Исключен из КПЧ в 1929 году, как ликвидатор. Позднее вступил в социал-демократическую партию. — Прим. авт.

5

Правительство генерала Сыровы, прикрываясь демагогическими лозунгами, продолжало проводить политику капитуляции перед гитлеровской Германией и подчинилось позорному мюнхенскому диктату, ликвидировавшему целостность Чехословакии. — Прим. перев.

6

Хухле — район Праги. — Прим. перев.

7

Именно в этот период гестапо особый упор сделало на борьбу с коммунистами. Статс-секретарю протектората Франку ставилась задача удержать спокойствие в оккупированных чешских землях, поэтому он стремился вступить в бой прежде, чем движение Сопротивления разовьется, и ликвидировать все подпольные центры. — Прим. авт.

8

Клофач В. — основатель чехословацкой национально-социалистической партии. — Прим. перев.

9

Клерикально-фашистская словацкая народная партия. — Прим. перев.

10

Генлейновцы — члены фашистской Судетско-немецкой партии. Основатель партии — гитлеровский приспешник Конрад Генлейн. — Прим. перев.

11

Виктор Сынек, член I подпольного ЦК КПЧ. Арестован 10 февраля 1941 года, казнен 1 июня 1942 года в концлагере Маутхаузен. — Прим. авт.

12

Фабрика электрооборудования в Праге. — Прим. перев.

13

Ингр Сергей — военный министр чехословацкого правительства в Лондоне в годы второй мировой войны. — Прим. перев.

14

Йозеф Молак возглавлял III подпольный Центральный Комитет КПЧ. — Прим. перев.

15

При следующей встрече Эда объяснил мне свое поведение. У него действительно было ощущение, что за ним следят, поэтому он старался сбить преследователей. — Прим. авт.

16

Это воззвание подписали Центральный Комитет чехословацкого национального Сопротивления и Центральный Комитет КПЧ. — Прим. авт.

17

Элиаш Алоис — буржуазный политик и генерал чехословацкой армии, с 1939 по 1941 год был председателем правительства «протектората Чехии и Моравии», нелегально поддерживал связь с Э. Бенешем, за что и был казнен гестаповцами 19 июня 1942 года. — Прим. перев.

18

Доклад Й. Молака излагается по авторским воспоминаниям. — Прим. авт.

19

Генерал Билы — участник движения Сопротивления в Чехословакии, был казнен гестаповцами в октябре 1941 года. — Прим. перев.

20

NOÚZ — Национальный центр профсоюзов служащих. — Прим. перев.

21

Вскоре они оба вернулись и сообщили, что люди, с которыми им предстояло наладить связь, арестованы. «Только благодаря ловкости Фиалы дело не дошло и до нашего ареста», — утверждал А. Воградник. На основе этого сообщения было решено Курта и Эймера немедленно перевести в подполье. Курт сразу же выполнил предписание и тем самым избежал ареста. Фиала получил приказ прервать все связи с Брно; его назначили инструктором сектора Прага-запад. Воградник остался в Праге. — Прим. авт.

22

Имеется в виду Заграничное бюро ЦК КПЧ в Москве. — Прим. перев.

23

Ныне Рудна под Бероуном. — Прим. авт.

24

Западная Чехия была присоединена к Германии согласно Мюнхенскому сговору от 29 сентября 1938 года. — Прим. перев.

25

Автор дает изложение содержания директив московского руководства «О политической линии и ближайших задачах Коммунистической партии Чехословакии». — Прим. авт.

26

Войта — Ярослав Фиала. — Прим. перев.

27

Милада — Пепча Файманова. — Прим. перев.

28

Так назывались в период оккупации пункты связи. — Прим. перев.

29

Инструктор III подпольного ЦК КПЧ Франтишек Маржик. — Прим. авт.

30

Их имена стали известны только после войны. — Прим. авт.

31

Как позднее выяснилось, Пиларж убил Фридриха, жестокого палача гестапо. — Прим. авт.

32

«Руде право» № 13, октябрь 1943 года. — Прим. авт.

33

Добиаш. — Прим. авт.

34

Антонин Воградник в это время жил у Резничковых. — Прим. авт.

35

Псевдоним Ярослава Фиалы. — Прим. авт.

36

В то время Фарский был уже на свободе и работал на гестапо. — Прим. авт.

37

Кто был этим «инструктором», точно выяснить не удалось, хотя некоторые данные позволяют думать, что это был Фиала. — Прим. авт.

38

Жандармы. — Прим. перев.

39

После войны я познакомился с товарищем Шпанеком из Гостиваржа, который подтвердил, что Курка делал соответствующие приготовления для перехода к партизанской борьбе. Беседа с тов. Шпанеком прояснила мне некоторые подробности последних дней деятельности товарища Курки. — Прим. авт.

40

Имеется в виду профашистское правительство Г. Берана в период «Второй республики». — Прим. перев.

41

Это были деньги для нужд партии. В тяжелейших условиях подполья я носил их с собой. — Прим. авт.

42

Конкаржи — заключенные, несшие службу в коридорах. Они должны были следить за чистотой и под присмотром надзирателей разносить еду по камерам. — Прим. авт.

43

Так называлась полуподвальная комната во дворце Печека, куда привозили заключенных антифашистов перед вызовом на следствие. — Прим. перев.

44

Комната ожидания на пятом этаже дворца Печека, куда привозили заключенных перед вызовом на следствие, но здесь они находились под постоянным надзором чешских инспекторов и агентов пражского полицейского управления. — Прим. перев.

45

Мария Волейникова была инструктором III подпольного ЦК в горной части Жижкова. Там была создана крепкая группа из 30 человек. — Прим. авт.


Прыжок во тьму

home | my bookshelf | | Прыжок во тьму |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу