Book: Комната наверху. Пятница, когда раввин заспался



Комната наверху. Пятница, когда раввин заспался

Милдред Дэвис, Гарри Кемельман

Комната наверху. Пятница, когда раввин заспался

Милдред Дэвис

Комната наверху

1

Среда, 9 февраля, вечер

Машина остановилась на пустынном участке дороги перед поворотом. Сидевший за рулем мужчина откинулся на спинку сиденья и потер онемевшие руки.

— Тебе лучше выйти здесь. Вдруг кто-нибудь из домочадцев выглянет в окно.

Сидевший рядом пассажир кивнул безо всякого воодушевления. Перегнувшись через спинку, он взял с заднего сиденья небольшой чемоданчик, распахнул дверцу и ступил на замерзшую землю.

— Уж слишком роскошно для Бронкса, — заметил он. Водитель наблюдал за ним, слегка хмурясь.

— Тебе это не нравится, правда, Джин?

— Что? Бронкс?

— Нет. Эта работа.

Застегивая пальто, пассажир хмуро посмотрел назад, в ту сторону, откуда они приехали. Его лицо слегка посинело от холода. Пожав плечами, он решительно поднял чемоданчик с земли.

— Пока, Март. Буду держать тебя в курсе. — Слегка ссутулившись, он зашагал по дороге.

За спиной раздался шум мотора тронувшейся машины.

— Удачи, Джин! — крикнул водитель, затем машина развернулась и покатила вниз.

Дом стоял прямо за поворотом, на нижней стороне улицы, примерно в трех четвертях мили от станции Ривердейл. Тут был склон, поросший густым кустарником; с одной стороны он уходил вверх, а с другой полого спускался к Гудзону.

Две подъездные аллеи вели от дороги к площадке перед трехэтажным домом. На буром кирпичном фасаде черными заплатками выделялись окна. Крыльцо представляло собой тяжелую серую каменную плиту, две колонны по сторонам поддерживали каменный портик. Еще одна дорожка вела к гаражу на четыре машины, тоже кирпичному, с жилыми комнатами наверху.

Кто-то в доме играл на пианино. Звуки песни «Это случилось в ясную полночь» пронизывали морозную тишину зимнего вечера. Они лились из окна наверху, замирая, дрожали в воздухе, словно пар от дыхания на морозе, и казались здесь совершенно неуместными.

Человек на дороге зябко повел плечами и поставил чемодан. Потирая одной рукой покрасневшее ухо, другой он полез в карман и достал сигареты и спичку. Зубами он вытащил сигарету из пачки и попытался чиркнуть спичкой. Его онемевшие пальцы никак не могли совладать с ней, и наконец он сунул сигареты обратно в карман, вытащив вместо них жевательную резинку. Посмотрев, как порыв ветра уносит обертку через дорогу, он взял чемодан и двинулся к дому.

Изменчивый узор облаков в сером унылом небе отражал свет наклонных фонарей на крыше дома. Перед последним поворотом машина проезжала мимо желтой церкви, но отсюда был виден лишь ее шпиль, так что дом казался совершенно обособленным.

Человек прошел вдоль низкой каменной ограды и телефонного столба с вывеской: «Частная собственность. Вход воспрещен». К столбу была прислонена большая урна. Кроме двух вязов и нескольких кипарисов, на голой земле, покрытой грязными пятнами нерастаявшего снега, не было никакой растительности.

Почти у самого парадного входа мужчина передумал и свернул вправо. Вдоль темных стеклянных дверей шла широкая терраса. Гравий дорожки громко хрустел под башмаками, и мужчина все время поглядывал вверх, как будто ожидая, что его окликнут. Когда он обошел дом, музыка сделалась громче. Но вот в задумчивой тишине эхом зазвучали его шаги, и мелодия оборвалась.

Мужчина постучал в заднюю дверь и стал ждать. Заросшая густым кустарником и деревьями земля позади дома полого уходила вниз. Вдали виднелась лента Гудзона и холмы Джерси, казавшиеся угольно-черными на фоне неба. Время от времени какая-нибудь чайка стремительно пикировала к воде и опять взмывала вверх, грациозно описывая в воздухе круги.

Дверь открылась, и в темном прямоугольнике возникла мужская фигура. В сгущавшихся сумерках пришелец разглядел невысокого худого человека в ливрее дворецкого, смуглого, с острыми чертами лица, впалыми щеками и пухлыми губами. Вертикальная морщина прорезала его лоб над маленькими темными глазами.

— Да? — Голос его звучал сурово.

— Я Свендсен. Новый шофер.

Карие глаза смерили незнакомца взглядом с ног до головы. Они очень внимательно изучили маленький, твердо очерченный рот, жесткие линии скул, бесстрастные серые глаза, темные волосы. Дворецкий посторонился.

— Входите.

Новый шофер снял шляпу и вошел в большую, с низким потолком, кухню. Старомодная, с побеленными стенами, она была гораздо более просторной, но менее удобной, чем современная кухня. В тусклом свете окна пришедший смог разглядеть только огромную белую плиту, древнюю раковину, длинный зеленый деревянный стол и восемь или девять зеленых стульев. Ярко раскрашенные полочки и аккуратные бело-зеленые занавески казались здесь немного не к месту.

Справа была винтовая лестница, терявшаяся во мраке второго этажа; рядом располагалась дверь в буфетную. Напротив нее были крутящиеся двери. Помещение не было широким, но по длине занимало больше половины дома и напоминало коридор. Все это производило неуютное впечатление.

У раковины женщина-мулатка чистила фасоль, сосредоточенно приоткрыв губы. Она подняла голову и с любопытством посмотрела на Свендсена, потом вопросительно перевела взгляд на дворецкого.

— Это шофер, — сказал тот. В его речи и движениях ощущалась некая несгибаемая твердость. Он обернулся к незнакомцу всем телом, не меняя положения головы. — Меня зовут Уэймюллер.

Он ждал от Свендсена какого-то ответа, но его не последовало. Все то же бесстрастное выражение лица, тот же прямой взгляд непроницаемых серых глаз. Дворецкий медленно захлопал ресницами.

— Это кухарка, — добавил он, указав на мулатку.

Женщина кивнула и снова занялась фасолью. Сопровождаемый взглядом Уэймюллера, Свендсен поставил чемодан и бросил пальто и шляпу на стул. Он подошел к плите, протянул руки к пару, идущему от кипящей кастрюли, и, казалось, забыл о присутствующих.

Наконец дворецкий нарушил молчание.

— Миссис Корвит нет дома. — Его голос был хрипловат, как будто в горле першило. — Но мисс Хильда сказала, что хотела бы видеть вас, как только вы появитесь.

На мгновение могло показаться, что шофер или не слышал сказанного, или не собирался отвечать. С мрачным лицом, озаряемым сполохами огня, он продолжал как ни в чем не бывало согревать руки. Красноватые блики оттеняли глубокие морщины, идущие от квадратного подбородка к скулам.

Затем он обернулся, лицо его оставалось спокойным и бесстрастным.

— Я что-то замерз. Она потерпит пару минут? — вежливо осведомился Свендсен, но чувствовалось, что он не сомневается в положительном ответе. Усевшись за стол, он вытянул ноги.

Дворецкий пожал плечами и тоже сел, раскрыв книгу.

— До чего же здесь темно! — заметил он.

Бросив нож, кухарка подошла к выключателю. Яркий свет отнюдь не придал помещению более веселый вид, лишь подчеркнул ее старость. В дальнем торце длинной, похожей на грот комнаты сгустились тени.

Моргая, шофер посмотрел на заглавие книжки, которую читал дворецкий. «Странная ночь в Париже и другие рассказы» Ги де Мопассана. Он с любопытством взглянул на Уэймюллера. Тот даже не шелохнулся.

Минуты шли, тишину нарушали лишь стук поварского ножа да бульканье кастрюли на плите. Свендсен взял морковку из миски на столе и принялся грызть. Через минуту он спросил:

— И как, легко работать у Корвитов?

Дворецкий не поднял глаз, но сразу перестал читать. Его палец рассеянно заскользил по корешку книги. Ответила кухарка.

— Да, вполне. Они очень приятные люди. И здесь было очень весело, прежде чем мисс Киттен…

Дворецкий бросил на нее сердитый взгляд, и она умолкла. Свендсен переводил взор с одного на другую, но ничего не мог понять. Лицо Уэймюллера было совершенно пустым, а кухарка так и застыла с приоткрытыми губами. Несколько секунд она храбро выдерживала взгляд Свендсена, затем опустила глаза.

Последовало еще одно недолгое молчание. Наблюдая за ними из-под опущенных век, Свендсен сломал спичку пополам, расщепил кончик и рассеянно попытался установить ее на краю стола. Ничего не получилось, и он бросил спичку в мусорное ведро.

В тишине резко задребезжал звонок. Обернувшись, Свендсен увидел черный ящичек на стене около буфетной. Лампочка мигала над табличкой с надписью «кабинет».

Поднявшись, дворецкий оправил сюртук и провел рукой по волосам.

— Должно быть, мисс Хильда хочет вас видеть.

Шофер встал без единого слова. В отличие от Уэймюллера, он не стал ни одергивать пиджак, ни приглаживать волосы, а просто вышел из кухни вслед за дворецким. Они миновали темную столовую, обставленную тяжелой, старомодной мебелью и убранную картинами, затем свернули налево, в такую же темную и мрачную комнату с огромным роялем и стульями с жесткими спинками. Потом свернули налево еще раз, сделав круг и дойдя до помещения, расположенного, как и кухня, в глубине дома. Спустившись на ступеньку, они вошли в комнату, похожую на кабинет.

Он был погружен в темноту. Лишь тонкий сноп света проникал сквозь стеклянные двери, выходящие на террасу. Самым примечательным предметом здесь был громоздкий каменный камин, поднимавшийся до потолка. Стены покрывали темные старомодные деревянные панели. По обе стороны от камина стояли диваны с жесткими спинками, обитые желто-коричневой парчой, а перед камином был еще один диван, зеленый. Кресла и конторка у окна казались слишком большими, слишком дорогими и слишком мрачными. И только наметанный глаз смог бы разглядеть, что выцветший ковер на полу стоил десятки тысяч долларов. Комната напоминала музейный зал.

Девушка, облокотившаяся о камин, вертела в руках какую-то безделушку, взятую с каминной полки. Услышав шаги мужчин, она поспешно поставила ее на место и обернулась, резко и испуганно.

— Это Свендсен, мисс, — произнес дворецкий, после чего покосился на каминную полку, повернулся и вышел.

В тусклом свете шофер увидел тоненькую девушку, чуть выше среднего роста, с темными, тщательно причесанными на прямой пробор волосами, уложенными в толстый пучок. Несмотря на ее рост, девушка казалась хрупкой благодаря маленькому личику, маленьким рукам, узким плечам. Она стояла, полуотвернувшись к камину, словно готовая вот-вот убежать.

Было в ее облике что-то тревожное. Во-первых, лицо. Оно могло бы быть хорошеньким, благодаря правильным чертам, большим глазам и пухлым губкам, но вовсе не казалось привлекательным. Девушка была не в меру ярко накрашена — слишком много пудры на бледной коже, слишком много маслянисто-красной помады на маленьких губах, и чересчур много черной туши вокруг серых глаз.

А еще ее одежда. В странном противоречии с макияжем, девушка была одета явно небрежно — в коричневый свитер, клетчатую юбку и коричневые мокасины на босу ногу.

Но было в ней и еще что-то неестественное. Напряженность маленького лица и напряженность в тонком, прямом теле. Это зрелище вызывала едва ли не боль. Ее глаза смотрели настороженно, словно чего-то ждали, и выглядела она так, будто неделю не спала.

— Я мисс Корвит. Моей матери сейчас нет. — Ее приглушенный голос был под стать лицу, усталый и беспокойный. Весь облик девушки излучал тревогу и усталость.

Шофер вежливо ждал, глядя на ямочку между ее ртом и остреньким подбородком. Хотя его руки были опущены, и ему не на что было опереться, он казался удивительно раскрепощенным по контрасту с девушкой, стоящей напротив.

— Вы, должно быть, удивляетесь, что нам понадобился шофер всего на месяц. — Она подождала ответа, но мужчина промолчал. Она схватила себя за запястье и сжала так, что вены вздулись. Он с удивлением наблюдал за ней. Хватка ослабла, но пальцы девушки слегка подергивались. Под его непринужденным взглядом она явно становилась все напряженнее.

— Наш бывший шофер неожиданно уволился. Мы скоро уезжаем из города, и моему отцу придется немало поколесить по Коннектикуту и Нью-Джерси, чтобы закончить здесь все дела. — Она помолчала. — Он не водит машину. — Ее взгляд метнулся к полу, дивану, окнам. Затем, словно осененная внезапной мыслью, она спросила: — Как вы сюда добрались?

— Я шел пешком, мисс.

— О! — Небольшая пауза. — Вы могли бы позвонить со станции. Я бы приехала за вами.

— Прогулка была приятная.

Она резко подняла глаза, словно ожидала увидеть осуждающую мину, но лицо Свендсена было вежливо-бесстрастным. Девушка устало отвела взгляд. Сжимавшая запястье рука скользнула вверх и стиснула локоть. Девушка не замечала любопытных глаз Свендсена, следящих за ее нервными движениями.

Затем она вдруг спросила:

— Почему вы согласились поступить работать всего на месяц?

Шофер не спешил отвечать. Девушка отвела взгляд от занавесок и повернулась. Уголки ее губ приподнялись в тусклой улыбке.

— Так вот почему вы хотели видеть меня, мисс? — вежливо спросил он.

Она едва не разинула рот от удивления.

— Ч-что вы имеете в виду?

— Ну, — непринужденно пояснил он, — эту нашу беседу. Вам нет никакого смысла рассказывать, почему ваш отец нанял меня. Полагаю, что вы, наверное, вызвали меня, чтобы выяснить, почему я согласился на эту работу. — Говоря, он внимательно смотрел на нее. Девушка стояла, словно скованная болью. — Если вы беспокоитесь за сохранность вашего столового серебра, мисс, то не сомневайтесь, у меня прекрасные рекомендации.

И тут она расслабилась. Шофер видел, как разжалась ее рука, как поникли плечи. Улыбка бесследно исчезла с его лица, глаза прищурились. Он сунул было руки в карманы, но вовремя одернул себя. Он понимал, что девушка беспокоилась вовсе не о серебре.

— В этом я не сомневаюсь. — Тихо, совсем не стараясь поставить его на место, сказала девушка. Она была слишком неуверенна в себе. Чтобы не сучить руками, она сложила их на груди. Затем передумала и сцепила руки за спиной, спрятав их от его проницательного взора. — Так почему вы согласились работать этот месяц? — повторила она.

— Жду, пока семья, на которую я работаю, вернется из Флориды. Они платят мне, но на какое-то время я остался не у дел.

— Понимаю. — Она говорила тихо, но было ясно, что ее подозрение улеглось. Напряженность мало-помалу начала переходить в усталость. Как будто почти забыв о собеседнике, девушка повернулась к камину, и ее глаза остановились на одной из безделушек. Она протянула руку, но тут вспомнила о присутствии Свендсена. Резко отдернув руку, девушка бросила на него быстрый взгляд.

Он смотрел на безделушку. Это был стеклянный котенок, такой, какие встречаются в тирах или на комодах молоденьких продавщиц. В этой угнетающей, дорого обставленной комнате, он был не на своем месте.

— Вы слишком высоки для мундира нашего бывшего шофера. Придется вам пока походить без формы. — Она говорила резко и отрывисто, желая отвлечь его внимание от фигурки на каминной полке. Он посмотрел на девушку. Розовые крашеные ногти впились в мягкую шерсть свитера, когда она стиснула свои плечи.

— Думаю, это все. Да, завтра вы не понадобитесь моему отцу. Он будет ждать вас в девять тридцать утра в пятницу. — Она старалась, чтобы голос звучал ровно. — Вы, конечно, знаете, ваши комнаты над гаражом.

Беседа была окончена.

Мужчина слегка склонил голову и направился к двери. Он был уже на пороге, когда девушка добавила:

— Ключи у Уэймюллера.

Он кивнул.

— Да, мисс, — и пошел дальше.

Девушка смотрела ему вслед тусклым взором. Когда он ушел, ее руки медленно расслабились и напряжение полностью исчезло. Теперь она выглядела просто усталой, слишком измученной, чтобы пошевелиться, и долго стояла, глядя на дверь.

Наконец она глубоко вздохнула и тряхнула головой, прогоняя оцепенение. Взволнованно подойдя к конторке, она хотела было сесть, но передумала и приблизилась к окну, чтобы посмотреть на тоскливый пейзаж — замерзшую землю и голые деревья у гаража.

Через минуту она отвернулась, опустив шторы. В комнате было почти темно. Девушка подошла к камину и взяла маленького голубого котенка. Стекло блеснуло в полутьме, и глаза-бусинки уставились на девушку. Фигурка была около шести дюймов высотой. В ее пустом животике находилась деревянная катушка, прикрепленная двумя кусочками проволоки, продетой в отверстия в фарфоре. На катушку была намотана белая веревочка, концы которой торчали наружу.

Девушка потрогала гладкую блестящую поверхность пальцами, затем взяла концы веревочки в руки и стала тянуть сначала правый, потом левый. Котенок пополз вверх по белой веревке. Бечевка монотонно скручивалась и распрямлялась, котенок ползал взад-вперед.

Девушка не смотрела на игрушку, а устремила отсутствующий взгляд в пространство. Ее маленькое остренькое личико ничего не выражало.



2

Позже в тот же день

Вернувшись в кухню, Свендсен увидел девушку в платье горничной; она накрывала стол для слуг. Девушка была молода, лет, наверное, девятнадцати. Черноволосая и черноглазая, с румянцем на белой коже, она казалась яркой и сочной, как тропический плод. У нее были правильные, но слишком крупные черты, такие, которые с годами становятся грубоватыми.

При виде незнакомца в глазах девушки мелькнуло любопытство. Она вопросительно посмотрела на Уэймюллера, который выходил из буфетной с серебром и салфетками. Он прошагал мимо них в столовую, не обратив внимания на ее невысказанный вопрос. Немного удивленная, горничная бросила на Свендсена кокетливый взгляд.

— Я Патрисия Макалузо. — Она улыбнулась. — А вы новый шофер?

Свендсен окинул ее мрачным немигающим взором, оглядев высокую грудь, туго обтянутые форменным платьем бедра, немного полноватые икры. Его губы разомкнулись, обнажились сероватые зубы. Вероятно, это была улыбка.

— Я Джин Свендсен. — Улыбка тотчас исчезла, и лицо снова превратилось в каменную маску.

Сев на стул, он наблюдал, как горничная небрежно раскладывает на столе вилки и ножи. Когда Уэймюллер, сновавший между буфетной и столовой, оказывался поблизости от стола, девушка начинала работать аккуратнее, словно ребенок, который только и ждет, чтобы мать отвернулась. Шофер принялся лениво покачиваться на стуле.

— Как вы сюда добрались? — осведомилась девушка.

Взяв листок сельдерея, он удовлетворил ее любопытство.

— Вы, должно быть, замерзли, — заметила она, наложив салата в небольшую миску на кухонном столе и передавая блюдо Уэймюллеру.

Свендсен подтвердил, что так и было.

Покачиваясь на стуле, он внимательно наблюдал за слугами. Кухарка была явно безучастна к происходящему, но Уэймюллер ежеминутно бросал на новичка острые, подозрительные взгляды. Но шофер не замечал их, потому что смотрел в другую сторону.

Наконец, смачно зевнув и взяв еще веточку сельдерея, Свендсен нарушил молчание.

— А кто это играл на пианино, когда я пришел? — спросил он Патрисию.

Та быстро подняла на него настороженный взгляд, но увидела в его глазах лишь праздное любопытство. Мгновение поколебавшись, девушка окинула взглядом кухню. Никто не обращал на них внимания.

— Это была мисс Корвит, — ответила она наконец и отошла к полке за солью и перцем.

— Как-то даже забавно, играть сейчас такое. «Это случилось в ясную полночь».

— Да, наверное. — Девушка замялась. — Но она всегда это играет.

Шофер изобразил вежливый интерес.

— Всегда? А почему?

Патрисия пожала плечами.

— Однажды она выступала в спектакле и играла эту песню. Всем ужасно понравилось, вот она и не дает людям забыть об этом. Ничего удивительного, что она так хорошо играет. Она брала уроки целых двенадцать лет.

— Она кажется немного странной.

— Они все… — Патрисия умолкла, когда дворецкий проходил мимо них в буфетную. На обратном пути он остановился и начал подравнивать приборы на столе, переводя взгляд с горничной на шофера. Наконец он вышел. Когда вращающиеся двери за ним закрылись, девушка продолжала:

— Они все странные. А та, которую вы видели, мисс Хильда, самая странная из всех.

Свендсен растерялся.

— Так это вы про Хильду сказали, что она играла на пианино?

— Ой, нет! — Она обменялась взглядом с кухаркой, которая перестала лить соус на жаркое и прислушалась к разговору. — Вы слышали, как играет младшая. Та, которую они называют Киттен.

Шофер ждал, переводя взгляд с горничной на кухарку. Обе женщины, казалось, слегка насторожились, словно боялись сказать лишнее.

— А видели вы среднюю дочь, Хильду, — пояснила наконец Патрисия. — Киттен никто никогда не видит.

Засим последовало короткое молчание, нарушенное звуком шагов на задней лестнице. Свендсен обернулся и увидел еще одну горничную, вышедшую из темного алькова. Кивнув присутствующим, она села за стол.

Шофер опять повернулся к Патрисии.

— А почему никто не видит Киттен? — непринужденно спросил он.

Дверь в столовую опять распахнулась. Не подавая виду, что слышал последние слова, дворецкий уселся рядом со Свендсеном.

— Давайте есть, — грубовато сказал он. — У меня мало времени.

Все сели за стол, и кухарка принесла дымящуюся тарелку жаркого. Дворецкий нарезал мясо, остальные молча наблюдали за ним.

Через некоторое время Свендсен поинтересовался:

— У них большая семья?

Патрисия посмотрела на Уэймюллера, но тот был занят едой. Он даже не поднял глаз.

— Ну, — с некоторым сомнением начала она, — у них три дочери. — Она взглянула на кухарку. — Киттен, Хильда и Дора. И потом еще мальчик, Льюис. Ему всего одиннадцать. Ну, и, конечно, старшие — мистер и миссис Корвит. — В присутствии Уэймюллера она была менее приветливой, более сдержанной. Больше она ничего не добавила.

Трапеза проходила в молчании. Шофер незаметно изучал своих новых знакомых. Все были погружены в свои мысли, но Патрисия явно проявляла интерес к новичку. Она упреждала его желания — стоило ему потянуться за чем-нибудь, как горничная подавала ему необходимый предмет, причем всякий раз держала его, пока их глаза не встречались, и только тогда с улыбкой отпускала.

Поев, Свендсен поднялся и сразу же попросил у дворецкого ключи. Девушка разочарованно посмотрела на него, но он старательно избегал ее взгляда. Надувшись, она наблюдала, как он набрасывает пальто. Взяв свой чемодан, он пробормотал «спокойной ночи» и вышел.

На улице было совсем темно, и шофер продвигался ощупью, отыскивая дорогу по хрусту щебня под ногами. Несколько раз он сбивался на газон, и тогда вынужден был ногой обшаривать замерзшую землю, чтобы опять найти дорожку. Вокруг было уже не так тихо, как днем, потому что поднялся ветер. Он прорывался сквозь голые кроны деревьев и обдувал углы дома с такими жалобными стонами, что однажды Свендсену показалось, будто он слышит человеческий голос. Он обернулся и посмотрел на дом, но ничего не увидел.

Наконец перед ним возникла какая-то темная громада. Шофер провел руками по неровной деревянной поверхности, ища замок, затем потянул на себя ворота гаража и вошел. Он словно попал в подземелье. Свендсен зажег спичку, открыл чемоданчик и принялся рыться в груде рубашек и носков, пока его пальцы не нащупали длинный цилиндрический предмет.

Луч фонарика погнал тени вверх по выбеленным стенам к высокому потолку. Справа в углу была темная лестница, а перед ней дверь, которая, по всей видимости, вела в чулан для инвентаря. Вдоль стены лежал садовый шланг.

В гараже стояли три машины — большой черный «линкольн» и два «бьюика» с откидным верхом. Наклонившись, Свендсен направил свет фонарика на крылья и передние колеса «линкольна». Затем осмотрел ветровое стекло. Машина казалась очень дорогой, это была новейшая модель. Но явно нуждалась в мойке. Ничего интересного.

За «линкольном» стояла длинная низкая серая машина с множеством сверкающих хромированных деталей. На этот раз, стоило Свендсену взглянуть на передние крылья, глаза его загорелись. Он ощупал пальцами шов между крылом и корпусом, а затем присел перед другим крылом. Спустя мгновение он встал и, покусывая губы, тщательно осмотрел хромированную кайму ветрового стекла, а затем открыл дверцу и осветил переднее сиденье и пол машины. Там не было ни пятнышка.

Свендсен осветил третью машину, яркий темно-оранжевый «бьюик». Затем, не утруждая себя осмотром, он взял чемодан и поднялся по узкой деревянной лестнице.

Комната была маленькой, с низким наклонным потолком. Задернув занавески на двух окнах, выходящих на дом, Свендсен включил верхний свет. Обстановку составляли кровать, комод, на котором стояло кривоватое зеркало, ночной столик, два стула с жесткими спинками и шкаф. Дверь сбоку вела в ванную. На столе стоял телефон. Кружевная салфетка на комоде и маркизетовые, цвета слоновой кости, занавески довершали сходство с тесным и безликим гостиничным номером.

Повесив шляпу и пальто, Свендсен начал распаковывать вещи, которых было удивительно мало. Предметы туалета, темный костюм, несколько носовых платков, галстуки, трусы, майки и рубашки. Была там и бутылка виски, которую шофер поставил на стол, и плотный красный конверт. Его Свендсен бросил на кровать.

Расслабив узел галстука, он пошел в ванную и плеснул в стакан немного воды. Затем улегся на кровать, добавил в стакан виски и развязал тесемки на конверте.

По одеялу рассыпалась стопка газетных вырезок, на каждой красными чернилами была написана дата, как это обычно делают в газетном архиве. Пальцы мужчины перебирали их, время от времени он отпивал глоток из стакана. Допив, Свендсен вынул из кармана записную книжку и карандаш. Ему пришлось встать, чтобы заточить грифель бритвой, затем он начал рассортировывать вырезки в небольшие стопки.

В семи заметках встречалось подчеркнутое красным имя «миссис Анна Холлис Корвит». Все они касались конференций нью-йоркского Женского конгресса — конгресс призывает к медицинскому обслуживанию бедных, к конгрессу обращается член Национальной ассоциации передовых цветных, конгресс выбирает миссис Корвит президентом четвертый год подряд.

Заметки о Ледьярде Корвите, хозяине дома, касались, в основном, финансов — Ледьярд Корвит предсказывает повышение цен, Ледьярд Корвит выступает на комиссии по экономической стабильности и т. д. Одна вырезка была длиннее остальных, и Свендсен прочитал ее более внимательно.

Ледьярд Корвит, президент анилиновой корпорации, объявил сегодня, что его штаб-квартира в Нью-Йорке будет «вскоре» закрыта и перенесена в Сиэттл, штат Вашингтон.

Никакого объяснения этому переезду не давалось, но в определенных кругах предполагают, что семья Корвитов стремится поскорее покинуть Нью-Йорк из-за младшей дочери, «Киттен» Корвит, которая недавно попала в автомобильную катастрофу.

Читая, шофер делал пометки в своей записной книжке. Статья была датирована тридцатым января.

В четырех вырезках встречалось и было подчеркнуто имя Доры Корвит. В трех она была упомянута «в числе присутствующих», и еще в одной объявлялось о ее помолвке с доктором Фрэнсисом Шонеманом.

Ничего не говорилось о девушке, с которой он беседовал в кабинете — Хильде, и о сыне Корвитов, Льюисе.

Наконец он взял в руки самую толстую стопку. Подчеркнуто было имя «Киттен» Корвит, причем Киттен — всегда в кавычках. «Киттен» на Саратога-трек в обществе Говарда Кадейхи, «Киттен» в «Двадцать одно» с Харланом Би. Хьюиттом, «Киттен» в Сент-Реджис с Кристофером Гледхиллом.

Только одна длинная заметка под большим заголовком была посвящена недавней аварии с «Киттен» Корвит. Она датировалась третьим января, тридцать семь дней назад.

Сосредоточенно хмурясь, шофер прочел ее несколько раз, все время делая пометки. Затем он вынул из конверта скрепки и сколол вместе вырезки, относящиеся к разным членам семьи. Завязывая тесемки, он оглядел комнату, потом встал с кровати и вытащил ящик из комода. У ящика не было дна. Шофер вставил его на место и, выдвинув самый нижний ящик, подальше запихнул в него конверт.

После этого Свендсен выключил свет и поднял шторы. На тропинке позади дома лежало пятно света из кухни. В остальном дом был погружен во мрак. Или семья Корвитов спала, или они предпочитали размышлять в темноте. Пока он наблюдал, свет в кухне тоже погас, и дом превратился в черный контур на фоне багрового неба. Несколько жиденьких кустов скрючились около террасы.

Свендсен закурил сигарету и опять улегся на кровать. Ошметки пепла легко разлетались по полу, маленький огонек размеренно путешествовал от края кровати к губам шофера, делаясь ярче, когда он втягивал дым, и тускнея, когда он вынимал сигарету изо рта. Наконец Свендсен снял трубку и попросил номер в Манхэттене.

— Март?.. Попросите мистера Францера, пожалуйста… Джин Свендсен… Алло, Март?.. Ну да, Джин… Не так уж много. Одна из машин, серый «бьюик» с откидным верхом, имеет новое ветровое стекло и новое крыло. Это вроде бы подтверждает их слова. И… Даже не знаю. Дворецкий ведет себя как настоящий гестаповец и не дает им рта раскрыть… Присматривается ко мне… Нет, пока я видел только одного члена семьи — среднюю сестру, Хильду. Дору и родителей еще не встречал… О, тут наверняка что-то нечисто. Эта Хильда такая дерганая, просто… Или это, или ей вообще место в лечебнице… Да… Хорошо.

* * *

Тяжелые шторы были раздвинуты, открывая взору голые ветви деревьев, колеблемые ночным ветром. В окно можно было услышать его тоскливое завывание. Ветер продувал трещащие кроны, лизал углы дома. Вот сломалась ветка, чиркнув по земле.

В комнате наверху пациентка ходила взад-вперед, прислушиваясь. С каждым надрывным завыванием ветра ее руки, обхватившие плечи, судорожно сжимались, потом немного расслаблялись, когда вой стихал. Сжимаясь и разжимаясь, они словно подлаживались под ритм стихии.

Внезапно пациентка перестала ходить и выдвинула верхний ящик своего туалетного столика. Порывшись в нем, она вытащила рулон ваты, оторвала два комочка и заткнула чуткие уши. Затем ее руки замерли в воздухе.

В дальнем углу ящика лежала небольшая тетрадка. Ящик был выдвинут на три четверти, но тетрадка едва виднелась. Уронив вату на стол, пациентка достала тетрадь — красную, с золотым обрезом и надписью поверху — «Дневник». Неуверенные руки медленно теребили ее, не открывая. Затем, забыв о ветре, женщина села за стол. Тетрадка сама раскрылась на первой странице.

3

Пятница, 11 февраля, утро

В половине десятого Свендсен подогнал черный «линкольн» к парадному входу. Позвонив, он принялся ждать, дуя на руки и притопывая ногами.

Наконец дверь открылась, за ней стоял Уэймюллер.

— Не скажете ли старику, что я здесь? — попросил Свендсен.

Поежившись от морозного воздуха, дворецкий молча кивнул и закрыл дверь. Свендсен вернулся к машине. Он закурил сигарету и, выбросив пустую пачку в окно, наблюдал, как порыв ветра закружил ее и унес к сугробу у дороги.

Шофер успел сделать всего несколько затяжек, когда дверь опять отворилась. Выбросив сигарету в окно, он вылез из машины и распахнул заднюю дверцу.

Ледьярд Корвит был немного ниже среднего роста, крепко сложен, с широкими плечами и все еще довольно стройной талией. Его пальто было прекрасно сшито, но согбенные плечи портили впечатление. Он шел, склонив голову, как будто искал что-то под ногами.

Подойдя к машине, он оглядел шофера поразительно чистыми голубыми глазами и тут же снова опустил их, едва ли не смущенно. Его круглое лицо с крупным носом и маленьким ртом должно было бы быть румяным, но на самом деле было серым. Примечательнее всего было его выражение — рассеянное и непонятное, словно Корвит спал наяву.

— Не очень-то вы похожи на шофера, — произнес он, глядя в какую-то точку на груди Свендсена. Когда он говорил, его губы почти не раздвигались и слова были едва понятны. Голос звучал гнусаво.

— У меня нет формы, сэр. Мисс Корвит сказала…

Корвит неопределенно взмахнул рукой.

— Я не это имел в виду. Вы, скорее, смахиваете на боксера или… ну… — Не закончив фразы, он прошмыгнул мимо шофера и сел в машину.

Они поехали по Генри-Гудзон-Парквей, встретив только две машины на всем отрезке пути до платного моста. Затем миновали Вестсайдский проезд и серые безлюдные причалы у замерзшей реки.

Время от времени шофер смотрел в зеркало заднего обзора. Корвит всю дорогу сидел неподвижно. Иногда его губы издавали чуть слышный свист.

Не снижая скорости, Свендсен снял переговорную трубку и спросил, куда ехать. Сначала он слышал только тишину, затем донесся звук, как будто Корвит прочищал горло.

— А… ну да. Я сегодня еду в контору. Э-э… Парк, двести тридцать.

На Пятьдесят седьмой улице Свендсен повернул на восток и ехал до Парк-авеню, а по ней на юг до Сорок второй. Выйдя, он открыл заднюю дверцу и замер. Ледьярд Корвит не двигался. Он смотрел в окно и продолжал беззвучно свистеть.

— Ваша контора, сэр, — вполголоса произнес Свендсен.

Корвит вздрогнул и посмотрел на него, явно не понимая. Затем моргнул.

— Ах, ну конечно! Простите. — Опустив глаза, Корвит выбрался из машины, но, отойдя на несколько шагов, вернулся. — Э-э, Свендсен! — Вытащив из кармана бумажник, он сунул две купюры в руку шофера. — Это вам, чтобы продержаться до зарплаты. Заедете за мной в половине четвертого. — Снова опустив голову, он удалился.

Свендсен посмотрел на две десятки в руке и направился к табачному магазину «Гейтвей». Там он купил блок сигарет и две пачки жевательной резинки и, мрачно жуя, пошел обратно к машине.

Первые снежинки посыпались, когда они поехали домой, а когда добрались до Парквей, окрестности покрывало легкое белое одеяло. Шофер включил «дворники» и подался вперед, напряженно вглядываясь в дорогу.



Въехав прямо в гараж, он оглянулся, чтобы посмотреть, не следит ли за ним кто-то из дома. Бурое кирпичное здание было окутано безмолвием. Закрыв раздвижные ворота, Свендсен сел на заднее сиденье «линкольна», вытащил из кармана отвертку и снял крышку переговорного устройства. Аккуратно положив винты сбоку, он исследовал паутину проводков, затем достал из кармана кусочек провода и присоединил. Теперь микрофон был включен постоянно, и водитель мог слышать все, что происходит в салоне. Тщательно привинтив крышку, он поднялся в свою комнату.

Тем же вечером, когда Свендсен доедал свой обед, двери столовой распахнулись, и в кухню вошла темноволосая девушка с подносом в руках. Она была ниже и полнее Хильды, но похожа на нее. Их вполне можно было принять за сестер. Она, однако, была гораздо искуснее загримирована и держалась вполне уверенно — ни малейшей робости в повадке, ни следа безнадежности в глазах.

Поднос в ее руках был почти полон. Поставив его у раковины, она спросила:

— Вы Свендсен?

Шофер поставил чашку с кофе на блюдце, вытер губы, положил салфетку на стол и, наконец, поднял глаза.

— Да, мисс, — вежливо сказал он, но не встал.

Недовольство и удивление в ее глазах уступили место чему-то, похожему на насмешку. Взглянув на шофера еще раз, повнимательнее, девушка сказала:

— Через полчаса мы едем в город. Приготовьте машину, пожалуйста.

Свендсен смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась, потом спросил:

— Кто это?

— Это мисс Дора, старшая, — ответила Патрисия, убирая со стола.

Зевнув, Свендсен поднялся и подошел к окну. О чем-то задумавшись, он хмуро глядел в темноту. По-прежнему шел снег. Вскоре дворецкий и старшая горничная поднялись наверх. Свендсен наблюдал, как хлопочут кухарка и Патрисия. Шли минуты.

— У вас что, принято подавать еду в комнаты? — спросил он после долгого молчания.

Патрисия подняла на него глаза, не сразу поняв, о чем он говорит.

— Что?

Он кивнул на поднос.

— А, это для Киттен. Не знаю, зачем они вообще носят ей еду. Она не ест, не пьет и вообще ничего не хочет.

— А почему еду носите не вы?

Патрисия открыла небольшой шкаф возле раковины и поставила туда поднос. Ее ноздри презрительно раздулись.

— Я! — с издевкой сказала она. — Это просто смешно! Она же никого к себе не подпускает. Сидит, запершись в своей комнате, и дуется на весь свет.

Прислонившись к подоконнику, Свендсен почесал за ухом.

— Запершись в комнате?

— Ну да! — Патрисия скривила губы. — Господи помилуй, да вы когда-нибудь читаете газеты?

Прежде чем он успел ответить, дверь в столовую отворилась, и показалась Дора. Прислонившись плечом к косяку, она натягивала черные перчатки.

— Свендсен, мы вас ждем, — холодно произнесла она.

— Простите, мисс. Я потерял чувство времени. Я буду… — Он умолк, поскольку дверь уже закрылась за Дорой. Похоже, она поквиталась с ним за то, что он не сразу ответил ей.

Свендсен снял пальто и шляпу с вешалки в коридоре и поспешил на улицу, на ходу застегивая пуговицы.

Когда он подрулил к парадному входу, Хильда и Дора уже ждали в снопе света, лившегося из открытой двери. Дора проскользнула мимо, даже не посмотрев на него, а Хильда дала ему адрес на Пятой авеню, в районе восьмидесятых улиц. Она уже собиралась сесть в машину, когда сестра остановила ее.

— Хильда! — В ее голосе звучало раздражение. — Мы же сначала должны забрать Хелен и Фрэнсиса.

Хильда выглядела обескураженной, как разбуженный лунатик.

— Что? Ах, да! — Она опять повернулась к шоферу. — Поезжайте по дороге налево, Свендсен. Мы скажем вам, где остановиться.

Мощные фары пробивали широкую светлую просеку в стене мрака, пока машина ползла вверх по склону. Вдруг, откуда ни возьмись, в свете фар вихрем закружились снежинки, оседая на ветровом стекле. Свендсен напряженно щурился, силясь проникнуть взглядом сквозь белую пелену.

— Ради бога, Хил, когда ты стряхнешь с себя это забытье? — Слушая голос Доры, доносившийся из перенастроенной им переговорной системы, шофер старался сохранить безучастную мину. Мышцы лица оставались неподвижными. Он словно ничего не слышал. — Это же просто ужас! Неужели ты не можешь вести себя нормально?

Хильда ничего не сказала, лишь тяжко вздохнула. Некоторое время они ехали в молчании, затем Дора заговорила опять. Раздражение в ее голосе ушло, сменившись горечью.

— Боже, ну и вечерок!

Опять последовала пауза.

Свендсен посмотрел в зеркало заднего обзора. Ему был виден только краешек плеча Хильды. Кажется, она сидела, отвернувшись к окну. Другая сестра была видна ему хорошо, ее лицо казалось немного недовольным. Наклонившись к окну, она потерла стекло перчаткой, стараясь разглядеть что-то снаружи. Через некоторое время она сняла переговорную трубку и приказала Свендсену свернуть влево и остановиться у второго дома.

Это было большое белое оштукатуренное здание, почти невидимое на белом фоне падающего снега. Большинство окон нижнего этажа и часть верхних были ярко освещены. Слева и справа от подъездной аллеи высились мощные дубы.

Выполняя указание Доры, Свендсен вылез из машины и взбежал по ступенькам к широкой веранде. Подняв медный дверной молоток, он постучал в дубовую дверь. Открывшая ему горничная сообщила, что миссис Льюисон вот-вот выйдет.

Стянув перчатки, чтобы подышать на пальцы, шофер посмотрел на низкие широкие окна, но увидел лишь белые с золотом венецианские жалюзи.

Менее чем через минуту дверь открылась и на улицу торопливо вышла фигура в норковой шубке. Она прошагала мимо Свендсена, не заметив его. Быстро последовав за ней, он успел-таки распахнуть перед ней дверцу. Пара удивленных карих глаз воззрилась на него. Глаза заморгали, потом снова уставились на шофера, и чуть округлились, а уголки губ женщины тронула едва заметная улыбка. Женщина была рослая, лет тридцати с небольшим. Светлые волосы зачесаны назад. Высокие скулы и острый, прямой нос на надменном лице делали ее похожей на топ-модель. Сдержанно вежливый, Свендсен не ответил на улыбку, просто дождался, пока женщина сядет в машину.

Первое, что он услышал при помощи своего микрофона, было:

— Ну, не ужасная ли погода? — Второе: — А где ты раздобыла такого красавчика?

На этот раз слабая улыбка тронула его губы, разгладив морщины.

— Отец нанял, — ответила Дора.

— Я и не знала, что твой отец — ценитель мужской красоты. Ты уверена, что не нанимала его сама?

— Эх, Хелен, а я-то надеялась сохранить это в тайне! Видишь ли, я сплю с ним, и думаю, что гораздо удобнее иметь его под рукой.

Еще одна улыбка промелькнула на лице шофера. Теперь дорога шла под уклон, и он держал ногу на тормозе, сигналя перед каждым поворотом. Время от времени он бросал взгляд в зеркало заднего обзора, но не для того, чтобы следить за дорогой, а чтобы видеть пассажиров в машине.

— Когда он тебе надоест, — говорила Хелен Льюисон, — пошли его ко мне. Мне ужасно недостает… шофера.

Дора подалась вперед и проговорила в трубку:

— Поверните здесь, Свендсен. Последний дом на дороге.

— Ты ведь не стараешься переменить тему? — спросила Хелен.

На лице Доры была начертана скука.

— О, бога ради, забудь ты про этого проклятого шофера. Мне было бы все равно, имей он хоть две головы. — Она зевнула так громко, что он услышал это в кабине. — Кроме того, я не связываюсь с шоферами. У меня есть Фрэнсис. — Зевок не смог затушевать значимость этого высказывания. Слова «я» и «у меня» были заметно подчеркнуты.

Несколько минут слышались только шум мотора и скрип снега под колесами. Хелен, наконец, заговорила, и ее тон изменился. Ничего не значащие слова зазвучали тяжело и едко.

— Ну что ж, дорогая, я очень на это надеюсь.

Дора засмеялась. После короткого молчания она как бы между прочим сказала:

— Помнишь, я обещала купить тебе блузку? — Хелен промолчала. — Так вот, они уже все распроданы, — продолжала она таким тоном, словно ей ответили. — Мне очень жаль. — В ее голосе слышались победные нотки.

Еще одна короткая пауза. Затем:

— Черт! Она была мне нужна к воскресенью. — Голос Хелен снова звучал сдержанно, вежливо-бесстрастно. Она вынула сигарету с красным фильтром из черной ониксовой коробочки и закурила, выдыхая дым в сторону от девушек. — А как Киттен?

В зеркале шофер заметил резкое судорожное движение рук Хильды. Одна сжалась в тугой кулак, другой крепко обхватила его.

— Все так же, Хелен, — ответила Дора, рассеянно глядя в окно.

— По-прежнему затворница?

Впервые за все время заговорила Хильда. Голосом, натянутым как струна, она произнесла:

— А почему Спенс сегодня не поехал с нами, Хелен?

Хелен хихикнула.

— Ты же знаешь, я никогда не выезжаю с мужем, если этого можно избежать. Так что, Киттен все еще скрывается от мира?

— Все так же, — повторила Дора.

— А вот и Фрэнсис, — нарочито громко проговорила Хильда.

Сквозь пелену снега шофер увидел мужчину, стоявшего перед приземистым кирпичным домом. Когда они подъехали, мужчина открыл дверцу и сел, прежде чем Свендсен успел вылезти.

Шофер открыл боковое окно и, высунув голову, сдал назад. Развернувшись, он направил машину к магистрали.

Новый пассажир был довольно высок, с лицом и фигурой студента-отличника, с рыжими волосами, блестевшими от снега. Ему было около тридцати.

Ущипнув Дору за щеку, он сказал:

— Привет, малышка, — и сел между ней и Хелен. — Привет, — повторил он, обращаясь к остальным, и добавил: — Господи, в такой вечер только на лыжах кататься!

— Никто не тащит тебя на эту вечеринку, дорогой, — сказала Дора. Она слегка подалась вперед, чтобы рука, которой он обнимал ее за плечи, легла поудобнее. — Если ты хочешь кататься на лыжах…

— Что ты делал тут в такой снегопад? — спросила Хелен. — Ни галош, ни шляпы…

Ее глаза, насколько Свендсен мог разглядеть в зеркале, смотрели со странным напряжением и беспрестанно перебегали с лица Фрэнсиса на его руку, лежащую на плечах Доры.

— Эти причиндалы — для толстосумов, — ответил Фрэнсис. — По-моему, каждый должен иногда постоять в одиночестве под снегопадом. Очень полезно для души. — Он убрал руку с плеч Доры и потянулся, откидываясь на спинку и вытянув ноги. — Господи, до чего тоскливая была неделя!

— Почему ты не проводишь хоть немного времени в этом твоем роскошном хромированном кабинете? — спросила Хелен.

— Там еще скучнее! Кроме того, я боюсь мешать медсестре читать всякую дребедень, пока меня нет.

— Так зачем вообще работать, если у тебя будет такая богатая жена, как Дора? — в голосе Хелен опять слышалась напряженность.

Дора тихо засмеялась.

Шофер перестал прислушиваться к разговору. В городе белый ковер на дорогах сменился рваным серым. Только парк был девственно чист.

Они остановились перед крыльцом большого каменного многоквартирного дома, и швейцар поспешно вышел им навстречу. Велев Свендсену поставить машину и подняться наверх, Дора последней вошла в подъезд.

Еще до того как служебный лифт остановился на четвертом этаже, Свендсен услышал гул голосов и смех. В коридорчике было только две двери. Похоже, квартира занимала весь этаж. Пожилая горничная открыла дверь черного хода, и Свендсен оказался в огромной белой кухне.

Повесив пальто и шляпу в уже набитый одеждой стенной шкаф, он подошел к маленькому столу, за которым несколько мужчин в небрежно расстегнутых шоферских ливреях играли в покер. Свендсен постоял над ними, следя за игрой. Вскоре к ним подошла горничная и поставила на стол большое блюдо с бутербродами. Взяв три штуки, один из мужчин подмигнул ей и спросил, не даст ли она им еще чего-нибудь.

— Не могу же я открыть для вас новую бутылку, — раздраженно отвечала горничная. — Подождите, скоро начнут возвращать недопитые.

Свендсен взял бутерброд и подошел к дверям в гостиную, распахнутым, чтобы слуги могли свободно ходить туда-сюда. Выглянув из-за притолоки, он заглянул в большую комнату.

Жемчужно-серый ковер от стены до стены. По бокам черного мраморного камина стояли розовый и бледно-зеленый угловые диваны. Полосатые, розовые с серым занавески закрывали окна, доходящие почти до потолка. В центре была железная винтовая лестница, которая вела наверх.

У окна сидела Хильда. Попивая коктейль, она беседовала с молоденьким блондином лет двадцати с небольшим, довольно миловидным, но явно не слишком умным. Время от времени она кивала в ответ на его слова, беспокойно обводя взглядом комнату. Подойдя к двери в кухню, она мгновение смотрела на Свендсена, потом отвела глаза.

Слуги сновали среди гостей, разнося напитки, шум постепенно нарастал. Все окна были закрыты, и сигаретный дым наполнял комнату, будто туман. Становилось слишком жарко.

Очень высокая и тощая девица с яркими рыжими волосами, острым носиком и широким ртом, облилась коктейлем и направилась в кухню. Увидев Свендсена, она в изумлении замерла на месте.

— Я, наверное, плохая хозяйка, если позволяю вам стоять здесь. Почему вы не проходите?

— Я шофер Корвитов, мисс.

— О! — Ее голос звучал бесстрастно. — Ну что ж, тогда действительно лучше не проходить, — жизнерадостно добавила она. — Представьте, я пролила коктейль. Пойду подсушусь у плиты.

Свендсен посторонился, пропуская ее.

Пока горничная промокала мокрое пятно, у двери появился Фрэнсис с высоким бокалом в Руке.

— Эй, а где… — Он остановился, увидев Свендсена. — Вы не видели здесь напудренную рыжую девицу с…

— Молодую даму, которая немного подмокла, сэр? — вежливо спросил Свендсен.

Фрэнсис даже поперхнулся от изумления, так что «бурбон» хлынул у него изо рта.

— Молодая дама, которая ЧТО? — прохрипел он.

На лице шофера не дрогнул ни один мускул.

— Молодая дама, которая пролила свой коктейль, сэр. Она вон там, у плиты.

Не обращая внимания на его объяснения, Фрэнсис громко расхохотался. Он был похож на человека, который притворяется пьяным, чтобы привлечь к себе внимание. Хелен Льюисон, облокотившаяся на радиоприемник недалеко от двери, обернулась и с прищуром посмотрела на него. Потом отвела взгляд и облизала губы.

Стоявшая у плиты девица раздраженно, но нежно произнесла:

— Ты невыносим, Фрэнк! Прекрати хохотать и убирайся.

— Я помогу! — Поставив стакан, Фрэнсис схватил полотенце и принялся энергично растирать девице зад.

— Да не здесь же мокро! — Она засмеялась, отступая. — И не думай, что я не слышала, как ты обо мне отозвался. «Напудренная рыжая девица»!

Он бросил полотенце и потащил ее к двери.

— Пойдем со мной в кабинет, Винни. Я должен обсудить с тобой кое-что очень личное.

— Никогда! — заявила она. — Для личных бесед у тебя есть невеста.

Преодолевая сопротивление Винни, Фрэнсис потянул ее в комнату, потом резко отпустил. Навстречу им шла рослая девушка с распростертыми объятиями.

— Фрэнсис, дорогой! — воскликнула она. — Как же долго я тебя не видела!

Фрэнсис крепко стиснул ее в объятиях.

— Ну надо же! — проговорил он. — Ну надо же!

Забытая Винни несколько секунд наблюдала за ними с выражением материнского всепрощения на лице, затем отошла и заговорила с мужчиной средних лет, стоявшим поодаль.

Вскоре Фрэнсис оставил высокую девушку, которая хотела поздороваться с новыми гостями. Сам же он приблизился к блондинке, стоявшей рядом с седым мужчиной. Свендсен заметил, с каким возбуждением она приветствовала его и как прикусила губу, когда он отошел, не дослушав ее.

Фрэнсис продолжал кругами ходить по комнате, воодушевленно встречая всех прибывающих. Остановившись около Хильды и высокого светловолосого молодого человека, он сказал:

— Привет, Крис. Развлекаешь мою будущую свояченицу?

Крис обернулся, и его широкое добродушное лицо озарилось радостной, почти восторженной улыбкой. Казалось, он очень доволен этим вмешательством в разговор.

— Привет, Фрэнк. Я пытаюсь ее развлечь, но, мне кажется, она скучает. Я рассказывал ей анекдот про человека, которого пригласили к замужней даме, и…

— Там слишком мало сальностей, Крис. Попробуй тот, о белом русском.

— Как, Хильде? — ошеломленно переспросил Крис. — Разве можно!

Фрэнсис улыбнулся Хильде, та тускло усмехнулась в ответ и пригубила бокал.

— Должно быть, ты прав, — сказал он. — Этих девиц Корвит легко шокировать. С ними надо быть поосторожнее.

— Кроме Киттен, — увлеченно заговорил Крис. — Ей можно сказать что угодно. Она просто классная девчонка! — Взгляды Хильды и Фрэнсиса на миг встретились, но оба тотчас отвели глаза.

— Ты же ее врач, Фрэнк, — продолжал Крис. — Как ты думаешь, когда она… она… ну, ты знаешь.

— Это займет не так уж много времени, Крис, — с чувством сказал Фрэнсис, опять оглядываясь. — Ну, простите меня, детки. Должен посмотреть, как там моя невеста. — Он хлопнул Криса по спине и был таков.

Дора сидела на диване, беседуя с рыжеватым человеком в очках. Он поднял на Фрэнсиса проницательные голубые глаза и сразу же умолк.

— Ну, как тут моя девочка? — спросил Фрэнсис, усаживаясь рядом с Дорой. — Привет, Уилл, — сказал он рыжеволосому.

— Привет, Фрэнк. Как дела? — спросил Уилл. Он держался приветливо, но голос выдавал напряжение. Было заметно, что он избегает смотреть на Фрэнсиса.

— Прекрасно. За прошлую неделю не потерял ни одного пациента.

— Да у тебя и не было ни одного за последний месяц, — вставила Дора.

Фрэнсис потрепал ее по щеке.

— Никакой веры в мои таланты, дорогая. Не понимаю, почему ты хочешь выйти за меня замуж?

— Я тоже, — тихо сказал Уилл. — Особенно когда рядом такой замечательный, настоящий, добившийся успеха мужчина вроде меня…

— О, моя больная спина! — простонал Фрэнсис.

— …готовый любить, беречь и почитать, — продолжал Уилл, как будто его никто не прерывал. — Всю жизнь! — Последние слова он произнес с особым ударением.

— Уилл рассказывал мне о некоторых гипнотических опытах со своими студентами, — невозмутимо сказала Дора, словно и не слышала его. Она зажгла новую сигарету от окурка предыдущей и бросила его в пепельницу. — Ты бы мог быть прекрасным объектом, дорогой. Похоже, все экстраверты прекрасно поддаются гипнозу, потому что чувствуют себя в безопасности, или что-то в этом роде. А вот интроверты не позволяют себе поддаться.

— Гм? — отозвался Фрэнсис без особого интереса. Усевшись на диван, он вытянул ноги и засунул руки в карманы. Женщина в другом конце комнаты, собиравшаяся уходить, пыталась привлечь его внимание, чтобы попрощаться. Он не заметил ее. От камина донесся хохот. Смеялась блондинка, которую он не дослушал. При этом она искоса посматривала в его сторону.

— …в классе, полном студентов, — рассказывала Дора. — Один из студентов Уилла, капитан баскетбольной команды, поддавался гипнозу мгновенно. А вот застенчивая девушка, которая начинает заикаться, если ей приходится выступать перед публикой, так и не позволила себя загипнотизировать.

Блондинка, волосы которой прилипли к влажному лбу, все повторяла:

— Не пытайся на меня давить! Вечно ты пытаешься на меня давить! — Лысоватый молодой человек старался надеть на нее пальто. Он неприязненно посматривал на Фрэнсиса, но, когда тот взглянул в его сторону, тут же отвел глаза.

— Но я всегда думала, что как раз застенчивые люди нуждаются в гипнозе. Ведь именно они обычно попадают в кабинет психоаналитика, правда? — подала голос Хелен, неслышно подошедшая во время речи Доры.

Наблюдая за выдыхаемым Дорой дымом, Уилл сначала не понял, что вопрос адресован ему.

— Что? Ах, да. Так вот, во-первых, стеснительные люди не обязательно нуждаются в помощи психоаналитика. Во-вторых, гипноз сейчас используется мало. А в-третьих, человек, который не чувствителен к гипнозу в зале, где много народу, вполне может поддаться врачу, заслужившему его доверие. — Он говорил с легким раздражением, как будто ему приходилось повторять все это много раз. Достав сигарету, он потянулся к Доре, чтобы прикурить.

Подошли Хильда и Крис. Похожий на глуповатого ребенка, по ошибке затесавшегося в группу взрослых, Крис сказал:

— И что это вы сегодня такие заумные?

Уилл тихо вздохнул.

— Не знаю насчет Уилла, но Дора несет невесть что, — сказал Фрэнсис. Он улыбнулся подошедшим и сразу оживился, как только вокруг собралось много народу.

— Никогда не смогу представить себе, какая я под гипнозом, — сказала Дора, не обращая внимания на его замечание.

Взгляд глубоко посаженных глаз Уилла скользнул по ее лицу, но он тотчас опять уставился на свои руки, зажатые между колен.

— Людям неприятна сама мысль о том, что они действуют бессознательно, — тихо сказал Уилл.

— Ну, Доре это едва ли в диковинку, — вставил Фрэнсис.

— И я доказываю это, выходя за тебя замуж, — парировала она. — Иди найди себе блондиночку или поддерживай разговор. И хватит прикалываться.

— Прости, дорогая. — Он ущипнул ее за щеку, откинулся на спинку дивана и зевнул. — Кроме того, это все преувеличение. Особенно вся эта постгипнотическая чушь. Ну, ты знаешь, вроде стояния на голове посреди улицы, потому что под гипнозом тебе велели это сделать.

Уилл устало провел рукой по светло-рыжим волосам. Он дал Хелен прикурить и принялся теребить спичку.

— Естественно, никто не нарушит внутренний запрет ни под гипнозом, ни после. Одна женщина последовала постгипнотическому приказанию… — он отвлекся, чтобы попрощаться с группой гостей, собиравшихся уходить, — …поцеловать первого встречного мужчину на улице, но отказалась ударить ребенка.

— Господи, о чем вы тут говорите? — Подошедшая Винни услышала только последние слова.

— Кажется, она не имела внутреннего запрета на поцелуи с мужчинами, — продолжал Уилл, словно не слыша ее слов, — но…

— Запрета на что? — удивленно переспросила Винни.

— Но бить ребенка было против ее принципов.

— Ну, надо надеяться! — заметила Винни.

Никто не обратил на нее внимания.

— Вообще гипноз — это просто чудо, — сказала Хелен. — Вы можете заставить человека делать именно то, что он и сам хочет.

— Он просто снимает барьеры. Если у человека есть нравственный запрет, он не станет…

— Ну конечно, — сказала Винни.

Дора наконец заметила ее.

— Садись, Винни, и перестань шуметь. Мы говорим о психологии. Уилл рассказывал нам о женщине, которая под гипнозом поцеловала незнакомого мужчину, но отказалась сделать больно ребенку.

— А что в этом такого? — зевая, заметил Фрэнсис.

— Уилл рассказывал мне и еще об одном случае, — продолжала Дора. — Женщине сказали, что муж ей изменяет. Гипнотизер показал на кого-то в комнате и сказал: «это — его любовница». Ей дали нож — картонный, конечно, — и приказали убить соперницу. Она взяла нож, но в последнее мгновение впала в истерику и уронила его. Убивать было противно ее натуре, и ничто не могло заставить ее сделать это.

— Прекрасный способ проверить своих друзей, — сказал Фрэнсис. — Только подумать…

— А может быть, тебе не захочется знать, — перебил его Уилл.

— Вы, психологи, должно быть, веселитесь вовсю. — Фрэнсис встрепенулся, увлекшись предметом беседы. — А вы можете заставить женщину спать с вами под гипнозом?

— Ну, если иначе не получается, тогда конечно, — устало сказала Дора. — Подай мне стакан. Нет, тот, что на столе.

Поставив свой недопитый бокал на пол и взяв тот, на который показывала Дора, Фрэнсис продолжал:

— Прежде чем мы поженимся, дорогая, может быть, нам стоит поэкспериментировать…

— Так давайте попробуем! — Хелен обвела собеседников взглядом, полным странной тревоги.

— Что попробуем? — насмешливо спросила Дора, потягивая коктейль.

— Мне ужасно хочется, — вставил Фрэнсис.

Хелен смотрела на них. Ее голос звучал холодно.

— Я имею в виду гипноз, — сказала она. — Вы что, не можете подождать?

— Ты думаешь, мы сумеем это сделать? — поинтересовалась Дора.

Фрэнсис откинул голову и захохотал.

— Что? Спать вместе или заниматься гипнозом?

— От этого разговора у меня голова кружится, — сказала Винни.

— Господи боже, ты не можешь заткнуться? — прошипела Хелен, внезапно впадая в ярость.

— Я? — Винни даже побледнела от возмущения. — Я не…

— Нет. Я имела в виду Фрэнсиса. Ну так как, почему бы нам кого-нибудь не загипнотизировать? Мне хочется посмотреть, сработает ли это на самом деле.

— Лучше не надо. — Уилл наклонился, чтобы погасить сигарету. — Это не игра.

— До чего же ты молода, Хелен! — лениво процедил Фрэнсис. — В следующий раз ты, чего доброго, предложишь играть в шарады.

Дора положила ладонь на руку Уилла.

— Ну, давай, Уилл. Давай посмотрим, как ты это делаешь.

— Вот это — речь невесты! — заметил Фрэнсис, глядя на свою сигарету. Никто его не услышал.

— Я никогда не видела, как кого-то гипнотизируют, — добавила Винни. — Давай, Уилл.

— Но все уже расходятся, Винни. Разве ты не хочешь спать?

— Боже мой, конечно, нет! Чем меньше народу, тем лучше. Я сейчас спроважу их, — спокойно сказала она и направилась к последним из гостей.

— Насколько я знаю Винни, сейчас она скажет им, что, по мнению ее отца, они слишком шумят, и попросит их удалиться, — сказала Хелен.

— Не знаю, получится ли это у меня, — заколебался Уилл. — Здесь останутся… — он оглядел приятелей, — …Дора, Фрэнсис, Хильда, Крис, Винни, Хелен и я. Семь человек, да и комната не очень удобная.

— Ты же говорил, что гипнотизировал студентов прямо в классе, — напомнила ему Дора. — Там ведь гораздо больше народу…

— Я постараюсь… — устало перебил он. Беспокойно глядя на всех, кроме Доры, он передернул плечами, словно хотел сбросить какой-то груз. Он не смотрел на ее руку, все еще покоящуюся на его рукаве. — Подождем Винни.

Хозяйка провожала до дверей группу гостей. Одна женщина с любопытством взглянула на оставшихся и сказала что-то своему спутнику. Винни пожелала им спокойной ночи и решительно направилась к последней горстке приглашенных.

Фрэнсис усмехнулся, увидев, как она врезалась в их ряды. Стакан с коктейлем был решительно отодвинут, когда мужчина средних лет потянулся за ним, а когда молодой человек хотел дать прикурить своей даме, между ними вдруг возникла тоненькая фигурка Винни, пресекавшей любые попытки продолжить веселье.

Никто не замечал неподвижную фигуру шофера в дверях кухни. Прячась в тени, он молча наблюдал за происходящим.

Наконец Винни вернулась и хлопнула в ладоши, словно успешно выполнила какую-то трудную задачу. Уилл спросил:

— А кто будет объектом гипноза?

— Как насчет Хильды? — спросила Винни. — Мне всегда было интересно, что происходит в ее маленькой головке, переполненной заботами.

При этих словах Хильда, которая наклонилась, чтобы потушить сигарету в пепельнице, невольно отдернула руку. Она напоминала черепаху, спрятавшуюся в панцирь. Под взглядом шести пар глаз Хильда зарделась, но все же погасила сигарету.

— Кто, я? — спросила она, попытавшись рассмеяться, но голос ее звучал сдавленно. — Нет, благодарю покорно.

— Господи, Хил, — сказала Винни, — ты так подскочила, что можно подумать: тебе есть что скрывать.

— Ну, естественно! — отозвалась Хильда. — На той неделе я целовалась со снежным человеком.

— Ну, давай скорее, Хильда, все решено. — Винни взяла ее за руку и попыталась поднять. — Мы хотим знать все.

— Нет, — Хильда встала. Ее губы растянулись в улыбке, но было видно, каких усилий это ей стоит.

— Не надо, — сказал Уилл Винни. — Если она не хочет, ничего не получится. — Повернувшись к Доре, он спросил: — А как насчет тебя?

— Или у тебя тоже есть скелет в шкафу? — поинтересовалась Хелен.

Поднявшись, Дора холодно сказала:

— Так уж и быть, согласна стать жертвой.

— Погоди минуточку! — Винни подтолкнула Дору к маленькой комнатке у подножия лестницы. — Ты пока выйди, Дора, мы должны все продумать.

— Нет, это ты погоди! — возразила Дора. — Если это какой-то розыгрыш…

— Да нет же, — нетерпеливо ответила Винни. — Мы не собираемся малевать тебя черной краской или что-то в этом роде.

— По-моему, это вполне соответствовало бы умственному развитию собравшихся, — вполголоса пробормотал Фрэнсис.

— Ну, иди же, Дора, — настаивала Винни.

Вздохнув, Дора вышла.

Как только за ней закрылась дверь, Винни быстро сказала:

— Вели ей сделать что-то такое, против чего у нее может быть запрет, Уилл. — Ее лицо светилось возбуждением, как у ребенка, получившего новую игрушку.

Уилл пристально посмотрел на нее.

— Что, например?

— Ну… — Ее глаза остановились на Фрэнсисе и вспыхнули. — А что если попросить ее убить своего жениха? — предложила она как ни в чем не бывало.

Фрэнсис рассмеялся.

— А почему ты думаешь, что у нее есть на это внутренний запрет?

Уилл покачал головой.

— Нет.

— Но почему? — недовольно спросила Винни.

— Почему нет? — раздраженно переспросил Уилл. — Да любой, у кого есть здравый смысл, сам поймет почему. Такими вещами не шутят.

— Ой, ну до чего ты серьезный! Какие только профаны не играют в гипноз в наши дни! Люди без всякой подготовки, едва ли хоть раз читавшие об этом. А ты ведь все-таки…

— В том-то и дело. Я слишком хорошо в этом разбираюсь, чтобы делать такие вещи.

— Ну почему? В школьные годы я слышала об одном психологе. Он каждый вечер гипнотизировал свою жену, чтобы сделать ее более чувственной.

— Неужели? — спросил Фрэнсис. — И как, помогало?

Сидевшая в углу дивана Хелен вдруг сказала:

— Твоя беда, Уилл, в том, что ты воспринимаешь себя слишком серьезно. Можно подумать, ты на работе.

— Уиллард Синклер, прославленный психолог, — пробормотал Фрэнсис себе под нос.

Устало опустив плечи, Уилл смотрел на пламя в камине. Красноватые блики причудливо играли на его лице.

— Если уж делать, то делать хорошо, и неважно, за деньги или нет.

Фрэнсис поднял воротник и втянул голову в плечи.

— Чую, это камешек в мой огород.

— Давайте не уклоняться от темы, — сказала Винни. — Если жених Доры не возражает, то почему же ты против, Уилл?

Уилл поднял руки и уставился на свои ладони. Он молчал.

Дверь в маленькую комнатку открылась, и Дора выглянула в гостиную.

— Ну что там? Уилл забыл, как гипнотизируют?

— Мы сейчас, — отозвалась Винни. — Скройся. — Дверь опять закрылась. — Ну так как?

Прежде чем Уилл ответил, вмешалась Хильда:

— Фрэнсис не психолог. — Она смотрела на Фрэнсиса, пока он не почувствовал ее взгляд и не повернулся к ней. Какое-то мгновение они глядели друг на друга, и тонкая морщинка прорезала его лоб.

— Конечно, — согласилась Винни, — но ведь он врач. — И добавила: — В некотором роде.

— Ну, — начал Фрэнсис, — может быть, Уилл…

Не слушая его, Уилл поднялся.

— Позовите ее, — попросил он. — Я попробую.

Одобрительно погладив его по спине, Винни крикнула:

— Дора, пора!

Дора мгновенно впорхнула в комнату.

— Ну вот, ничего не изменилось, — разочарованно протянула она. — Я-то думала, вы делаете сложные приготовления. — Она не видела, как Фрэнсис с Хильдой переглянулись, и ее жених слегка пожал плечами.

Уилл хмуро огляделся.

— Нам понадобится свеча.

Пока Винни звонила горничной, он подышал на стекла своих очков и тщательно протер их платком. Потом поставил кресло напротив дивана у камина, но, подумав, отодвинул его. Выйдя в другую комнату, он крикнул оттуда:

— Подержи мне дверь, Фрэнк!

Уилл внес в гостиную тяжелый квадратный табурет, стоявший перед роялем, и поставил его к дивану. Табурет был значительно выше.

— А теперь все, кроме Доры, сядьте вон туда, — велел он, указывая на диван справа от камина, — и, что бы ни происходило, не шумите. Шум может помешать гипнозу.

Когда служанка принесла свечу, он выключил все лампы, и теперь комнату освещало лишь пламя камина.

— Даже не знаю, — бормотал он. — Возможно, света будет достаточно. А впрочем, я зажгу и свечу.

Нагнувшись, он сунул фитиль в пламя камина, потом взял пепельницу. Капнув на дно воском, он установил в ней свечу.

— Ложись сюда, — велел он Доре, — показывая на диван перед камином.

— Лечь? — с сомнением переспросила она.

— Не бойся, мы не дадим тебя в обиду, — сказала Хелен.

— Я просто подумала о своем платье, — пояснила Дора, но легла.

Велев шушукавшимся Фрэнсису и Хелен замолчать, Уилл пододвинул табурет так, что свеча оказалась в полуметре от глаз Доры, и уселся.

— Теперь смотри на свечу, Дора, пока я не прикажу тебе закрыть глаза.

Дора заморгала, глядя на неровное пламя.

— Тебе удобно?

Дора кивнула.

— Расслабься.

— Я и так расслаблена, — ответила она. Ее руки были сложены на животе, ноги вытянуты.

Наклонившись, Уилл помассировал ей плечи, чтобы Дора расслабилась. Она заложила одну руку за голову, а другую оставила на животе и посмотрела на него с насмешливой улыбкой.

Распрямив ее руки и положив вдоль тела, Уилл сказал:

— Ну вот, так и держи.

— Горничная меня убьет, — простонала Винни. — Сегодня утром она чистила этот диван…

— Ш-ш! — оборвал ее Уилл, потом обвел присутствующих строгим взглядом и сосредоточил все внимание на Доре.

— Теперь ты расслаблена, — начал он успокаивающе. — Диван мягкий и удобный. На таком легко уснуть. Ты утомлена. Твои пальцы расслаблены и устали. Твои веки тяжелеют, — монотонно бубнил он. — Ты не слышишь ничего, кроме моего голоса. Ничто не имеет значения, кроме моего голоса. Ты видишь только свечу. Тебе хочется спать. Ты очень сонная. Ты очень устала. Ты чувствуешь, как проваливаешься в глубокую теплую яму. Тебе тепло и хорошо. Ты очень хочешь спать. У тебя слипаются глаза. Твои веки отяжелели. Глаза закрываются. Тебе тепло и удобно. Ты плывешь вниз, вниз, вниз. Ты плывешь вниз. Твои глаза закрыты. Ты плывешь на красивом теплом облаке. Вокруг темно и тихо. Ты теплая и сонная. Тебе хочется спать.

Стоя в темном проеме двери, Свендсен следил за всеми, переводя взгляд с экспериментатора на пятерых зрителей. Пламя камина отражалось в его глазах.

Дора лежала на диване совершенно неподвижно, закрыв глаза. В неровном свете ее миловидное лицо казалось почти красивым. Длинные черные ресницы отбрасывали тени на щеки, а темные волосы мягко обрамляли лицо. Ее грудь размеренно поднималась и опускалась, как у спящей.

— Ты очень устала. Тебе трудно поднять руку. Ты не можешь открыть глаза. Тебе хочется отдохнуть. Ты очень сонная…

И тут кто-то зашелся кашлем…

4

Позже в тот же день

Этот почти истерический кашель разрывал тишину. Кто-то задел кресло, кто-то засмеялся. Все было испорчено.

Всматриваясь в темноту, Свендсен пытался определить, кто кашляет. Наконец он увидел, как Хильда сотрясается всем телом, зажав рот рукой. Фрэнсис хлопал ее по спине.

Уилл сердито поднял глаза.

— Тс-с, уведите ее отсюда, — хрипло прошептал он.

Дора тускло улыбнулась. Не открывая глаз, она вдруг заговорила низким монотонным голосом:

— Ты устала. Ты хочешь спать. Твоя голова уплывает далеко-далеко.

Все изумленно воззрились на нее, и кашель Хильды внезапно прекратился. Потом она снова закашлялась, но уже не так сильно, и вскоре затихла.

Дора засмеялась и села, расправляя подол платья. В ее облике не было и следа сонливости.

— Да не смотрите же вы так разочарованно! — Она улыбнулась. — Совсем не Хильда вывела меня из этого состояния. Я вообще не спала.

Уилл поднял руку, призывая ее к молчанию. Дора изумленно застыла.

Психолог прошел мимо напрягшейся, настороженной Хильды и удивленного Фрэнсиса к полулежавшей на спинке дивана Хелен.

Остальные только теперь обратили на нее внимание. В слабом неровном свете камина было видно, что ее глаза закрыты, а руки безвольно лежат вдоль тела. Но Хелен не спала. Она беспокойно металась, а полураскрытые губы издавали какие-то звуки.

Когда Уилл наклонился над ней, кто-то взял его за рукав. Это была Винни. Она всем своим видом показывала, что хочет сказать нечто важное. Уилл неохотно отошел на несколько шагов от Хелен.

— Так кого мы велим ей убить? — свистящим шепотом произнесла Винни.

С отвращением передернув плечами, Уилл пошел было обратно, и тут Дора воскликнула:

— Что?

Винни вцепилась в Уилла.

— Это то, что мы собирались сделать с тобой, — поспешно объяснила она Доре. — Приказать тебе убить кого-нибудь, чтобы посмотреть, насколько у тебя силен внутренний запрет.

— Готова поклясться, что у Хелен такого запрета нет, — сказала Дора.

— Что с ней случилось? — спросил Крис.

— Я с самого начала боялся, что Дора не поддастся гипнозу, — раздраженно прошептал Уилл. — Но надеялся, что подействует на кого-то другого.

Но Винни не дала увести разговор в сторону.

— Хелен и Дора вечно цапаются. Прикажи ей убить Дору.

— Ну да. Прекрасная мысль, — сказала Дора без особого воодушевления.

— По крайней мере, ты будешь знать, кого опасаться. — Фрэнсис с улыбкой обнял ее за талию.

— Дай мне свою трубку, Крис, — потребовал Уилл.

Вынув трубку и послушно протянув ее, Крис спросил:

— Зачем?

— Это наш нож, — ответил Уилл, подходя к Хелен.

Ее руки нервно теребили обивку дивана, описывая круги. Из уголка ее рта потекла слюна. Капля задрожала на подбородке и упала на диван. Рука метнулась к высокому вороту платья и рванула его.

Сосредоточившись, Уилл опять сел на табурет и наклонился к Хелен.

— Как ты себя чувствуешь? — мягко спросил он.

В ответ она только еще сильнее задергалась и застонала. Ее рука судорожно сжималась.

— Как ты себя чувствуешь? — с нажимом повторил Уилл.

Словно желая избежать вопросов, Хелен отвернулась. Ему пришлось наклониться, чтобы услышать тихое:

— Устала.

— Тебе хорошо, Хелен. Ты расслаблена.

Последовала пауза. Затем в неярком свете зрители увидели, как напряженные черты постепенно смягчаются, болезненные подергивания прекращаются. Вскоре Хелен успокоилась, руки ее расслабились, лицо сделалось безмятежным.

Почувствовав, что ее руку вдруг сжали будто тисками, Хильда обернулась и увидела Винни. Не сознавая, что делает, та вцепилась в Хильду и неотрывно смотрела на лицо Хелен.

Уилл внушал неподвижной женщине на диване, что ей холодно.

— Ты гуляешь в снегопад и замерзла. Ты вся дрожишь.

Последовала еще одна пауза, потом Хелен начала проявлять признаки беспокойства. Шепча что-то вроде «нет», она опять заворочалась. Ее правая рука поднялась и начала медленно потирать левую. Зубы застучали, а потом кожа на руках стала покрываться едва заметными мурашками. Уилл тем временем продолжал вещать.

— Просто не могу поверить! — выдохнула Дора. — Просто не верится!

Словно не слыша ее, Уилл вкрадчиво говорил:

— Тебе больше не холодно, Хелен. Ты только что вошла в теплую комнату. Тебе тепло и хорошо.

Дрожь мало-помалу улеглась, Хелен перестала растирать себя. Было видно, как разглаживается кожа.

Кто-то сзади глубоко вздохнул.

— Теперь ты маленький ребенок, Хелен, — с нажимом произнес Уилл. — Тебе шесть лет, и ты собираешься пойти в школу.

Пока он говорил, лицо Хелен претерпело странную перемену. Морщинка меж бровей разгладилась, и оно сделалось почти тупым. Нижняя губка слегка отвисла, подбородок нелепо съежился.

— Ты помнишь, что случилось в первый день в школе, Хелен?

Ее губы скривились, но она не ответила.

— Как звали твою учительницу?

Хелен заговорила, и Винни даже вскрикнула. Голос холеной светской дамы звучал пискляво, как у ребенка, речь была невнятна.

— Мы так смеялись! У нее ужасно смешное имя. Мисс Миньюз. Все ребята смеялись. — Ее лицо выражало подлинное веселье; оттененное шикарным черным платьем, оно казалось неестественно юным и простым.

Уилл попытался сменить тему.

— Теперь ты старше, Хелен. Ты выходишь замуж. Это день твоей свадьбы. Ты ведь помнишь день своей свадьбы, Хелен? Церковь набита битком. Все поздравляют тебя, Хелен. Расскажи нам об этом.

Лицо Хелен утратило радостное выражение. Ее губы сжались, брови надменно поднялись. В неверном свете камина она вдруг показалась им старой и циничной.

Фрэнсис невольно подался вперед. Это привлекло внимание Винни, и она с любопытством посмотрела на него. Он сразу же откинулся назад и сложил руки на груди, непринужденно улыбаясь.

И вдруг тишину прорезал высокий страстный голос Хелен. Он звучал странно, но больше всего поражали слова:

— Киттен! Киттен, что за отвратительная шляпка! — истошно завопила Хелен.

Когда эти дурацкие слова прозвучали в тихой комнате, Хильда подалась вперед и схватилась за спинку дивана. Лоб Уилла прорезала складка. Он недоумевал. Все остальные замерли, не отрывая глаз от Хелен.

— Она совсем тебе не к лицу, Киттен, — продолжал голос. — Тебе бы пошел более яркий цвет. А кстати, дорогая, эти жемчуга, что на тебе, не Хильде ли они принадлежат? Они смотрелись бы куда лучше с ее платьем. Ты всегда берешь у людей лучшее, что у них есть, особенно если это идет к их платью. Тебе же не нужны соперницы, правда? И никогда не были нужны. До чего у нас много общего, Киттен! И ты, и я — мы обе эгоистки. Большие эгоистки. И мы не любим проигрывать. У нас столько общего! Кроме одного. Между нами все-таки есть большая разница, правда, Киттен?

Она осеклась и выражение ее лица начало меняться. Холодная надменность сменилась открытой ненавистью. Брови сошлись у переносицы, в углах рта появились жесткие складки.

— Ты всегда выигрываешь, Киттен, — прошипела Хелен. — Ты всегда выигрываешь!

Повисла гробовая тишина, присутствующие старались не смотреть друг на друга. Наконец Уилл опасливо обернулся, облизывая губы. Никто не вымолвил ни слова. Все чего-то ждали.

Вытерев ладонь о брюки, Уилл сказал:

— А теперь расслабься, Хелен. Откинься на спинку. Тебе удобно. Расслабься.

Выражение ненависти стало исчезать с лица Хелен. Она откинула голову на спинку дивана и потерла глаза кулаками. Затем холеные руки упали на колени, вокруг глаз остались черные мазки туши.

Пробормотав что-то успокаивающее, Уилл велел ей разомкнуть веки.

Ресницы Хелен затрепетали и немного приоткрылись. Потом чуть шире. Глаза смотрели в пространство.

— Сядь, — тихо скомандовал он.

Хелен стонала, терлась спиной о спинку дивана и, кажется, не собиралась подчиняться. Но Уилл заставил ее сесть прямо. Голова женщины чуть покачивалась.

Уилл подался ближе, но Хелен не взглянула на него.

— Хелен, слушай внимательно. — Выражение ее лица не изменилось, лишь голова чуть склонилась на звук. — Я скажу тебе нечто важное. Кто-то хочет навредить тебе. Здесь твой враг…

— Да, я знаю. — Этот неожиданный ответ привел Уилла в замешательство. Хелен вдруг вскинула голову, будто вспугнутая птица. Взгляд ее сделался более-менее осмысленным.

С минуту Уилл ждал, не вмешается ли кто-то из присутствующих, потом облизал губы и продолжал:

— Ты знаешь, кто хочет навредить тебе?

Уверенный кивок.

— Кто?

— Кто-то желает мне зла.

— Да, но кто?

Невнятное бормотание.

— Я знаю, кто хочет навредить тебе. Этот кто-то здесь. В этой комнате. — Он помолчал, давая ей время понять сказанное. — Ты должна что-то предпринять.

В свете камина было видно, что Хелен постепенно напрягается. Колеблющиеся тени играли на ее лице.

— Что-то предпринять, — повторила она.

— Она — твой враг. Ты ее ненавидишь. Если ты ничего не сделаешь, она причинит тебе зло. Ты должна действовать.

Не переставая говорить и не меняя тона, он потянулся одной рукой за трубкой, а другой махнул зрителям. Повернувшись, он увидел их удивленные лица. В конце концов все догадались отойти к стене.

— Ты ненавидишь ее. Она отняла у тебя любимого. — Уилл умолк, чтобы перевести дыхание. — Ты должна убить ее!

Посмотрев на Дору, он кивком велел ей сесть. Она опустилась на диван, остальные последовали ее примеру, но Уилл покачал головой. Фрэнсис сообразил и поднялся, увлекая за собой других. Когда сбитая с толку Дора тоже хотела встать, Уилл опять качнул головой. Она снова села. Повернувшись так, чтобы огонь освещал его лицо, Уилл произнес одними губами:

— Повернись спиной.

— Единственный способ вернуть любимого — убить ее. Ты должна ее убить. Прямо сейчас, пока еще не поздно.

Наконец Дора поняла и села на диван, поджав под себя ноги. Опершись на спинку, она отвернулась от Хелен и положила голову на руки.

Трубка лежала на раскрытой ладони Уилла.

— Посмотри, Хелен, — скомандовал он. Ее взгляд остановился на его ладони. Что-то мелькнуло в темной бездне глаз Хелен.

— Это нож. — Она смотрела на него, будто змея, зачарованная заклинателем. — Твоя соперница теперь одна. Никто ничего не узнает. Она крепко спит. Это твой последний шанс. Если ты не убьешь ее, то потеряешь возлюбленного.

Хелен расслабилась и поудобнее уселась на диване. Она озиралась, будто затравленное животное и, казалось, искала кого-то глазами.

Уилл наклонился ниже, чтобы она видела его руку.

— Посмотри. Вон она. На том диване. Она спит. Действуй же, пока никто не видит.

Он продолжал вдалбливать это ей, а взгляд Хелен оставался прикованным к трубке. Подобно хорьку, она сжалась и отодвинулась как можно дальше от страшного предмета. Потом медленно и воровато, как будто боясь, что ее увидят, Хелен оторвала взор от руки Уилла, и устремила его на диван, где полулежала Дора. Хелен облизала пересохшие губы. Ее взгляд остановился на спине Доры. Глаза загорелись.

— Тебе надо ее убить. — Голос Уилла звучал настырно и почти грубо. — Давай, пока еще есть время. Никто не узнает.

Он протянул Хелен трубку, и женщина резко повернулась, чтобы посмотреть на нее. Заговорщицки понизив голос, Уилл сказал:

— Возьми нож. Чувствуешь, как удобно он лежит в руке?

В комнате царила гробовая тишина. Дора чуть повернула голову, чтобы посмотреть, что происходит сзади. Стоя в дверях, шофер не отрывал глаз от трубки. Его мышцы напряглись. Он был готов к действию.

Все видели, как белая рука воровато скользнула вперед и отдернулась, будто ее обожгло. Она замерла в воздухе, потом снова потянулась вперед, обхватила трубку большим и указательным пальцами и подняла ее.

Уилл немного отодвинул табурет, чтобы освободить место.

— Вот она на диване. Крепко спит. Встань и посмотри на нее.

Хелен медленно поднялась, словно скованная болью. Отведя руку с трубкой немного назад, она как слепая прошла мимо Уилла. Было видно, что она старается ступать как можно тише и идет на цыпочках.

Дора издала тихое «Боже!» и подняла глаза на Фрэнсиса, но тот смотрел на Хелен.

Примерно в футе от жертвы Хелен остановилась и уставилась на нее. Ее дыхание тронуло волосы Доры. Уилл подобрался поближе.

— Давай, Хелен, — тихо сказал он. — Не медли.

Хелен резко выпрямилась и дико заозиралась вокруг, как будто силясь понять, где она находится. Ее лицо было мокрым от пота.

— Нет, — прошептала она. — Не просите меня. — Ее рука разжалась, и трубка с негромким стуком упала на ковер.

Полулежа на диване, Дора испустила долгий вздох. Она хотела уже отнять ладони от лица, но тут Уилл поспешно сказал:

— Подними нож, Хелен. Подними его.

Тупо озираясь, Хелен пробормотала:

— Ножа нет.

— Он у тебя под ногами, Хелен.

Свендсен еще больше напрягся. Уилл, лицо которого оставалось в тени, заслонял от него Хелен, искавшую нож. Она неловко ползала на четвереньках, ощупывая ворсистый ковер. Затем ее рука сомкнулась на каком-то твердом предмете. Не отрывая глаз от туфель Уилла, она начала украдкой отползать в сторону.

— Подними его! — резко сказал Уилл, останавливая ее. Он чуть топнул ногой, и Хелен поднялась.

— Это твой последний шанс. Убей ее немедленно.

Фигура Доры напоминала кляксу на светлой обивке дивана. Хелен что-то невнятно бормотала, из уголка рта текла слюна. Она протянула руку и коснулась пальцем спины Доры.

Почувствовав прикосновение, Дора судорожно прижала кулак ко рту и впилась в него зубами.

Шофер шагнул в комнату. Он видел дрожащие плечи Хелен, ее искаженное лицо, когда она заносила руку для удара. Послышалось сдавленное всхлипывание, и Хелен рванулась вперед.

В воздухе блеснула серебряная искра.

Все замерли, и Свендсен бросился на нее. Дикий вопль вспорол безмолвный мрак. Рука шофера перехватила запястье Хелен, что-то со стуком упало на пол.

Поднялся переполох. Упало кресло, кто-то выругался. Послышался гомон, все вскочили. Кто-то налетел на Свендсена, и, хотя тот сразу же протянул руки, но схватить никого не смог.

Комнату залил ослепительный свет.

Прищурившись, Свендсен огляделся. Он увидел бледные лица, на которых чернели вытаращенные глаза. Все выглядели вконец растерянными, словно их внезапно разбудили. Свендсен пересчитал гостей. Все были на месте.

Потрясенный Уилл разглядывал что-то на полу. Его лицо было мертвенно бледным. Прильнув к спинке дивана, Дора смотрела на пол. Хильда мертвой хваткой вцепилась в ее плечи. Фрэнсис и Крис жались к ним, а Винни стояла у выключателя. Все лица выражали ужас.

У их ног лежал маленький перочинный нож.

Свендсен услышал за спиной чьи-то рыдания. Он обернулся и увидел Хелен. Она уже очнулась и закрыла лицо руками.

— Где я? — хныкала она. — Что случилось?

— Мой ножик, — сказал Уилл. — Я не могу понять… Я… должно быть, он выпал из кармана, когда я нагнулся.

Никто не ответил. В наступившей тишине слышались только рыдания Хелен и потрескивание огня. Шофер медленно оглядел всех, кто был в комнате.

И тут Хелен заговорила:

— Я думала… О, Боже, я думала, что это Киттен… Я думала, это Киттен…

* * *

В тусклом свете сумеречного неба синяя курточка мальчика делалась то пурпурной, то серой, то черной. Из окна он казался меньше, чем был на самом деле, — тоненькая прыгающая фигурка, подбрасывающая мяч. Время от времени он смотрел вверх.

В комнате наверху пациентка опустила, наконец, штору, и комната погрузилась в полумрак. Сгорбившись, она сидела на краю кровати и рассматривала свои неподвижные руки. Вскоре пациентка поднялась, подошла к туалетному столику и вытащила маленькую красную тетрадку с золотым обрезом. Снова сев на кровать, она принялась медленно листать страницы.

«Сегодня у Льюиса был первый день рождения. Ему устроили большой праздник, и я купила клоуна. Он испугался и заплакал. Все страшно злились на меня за эту покупку. Хотя откуда я могла знать, что клоун ему не понравится? Ему ужасно понравился медвежонок, которого купила Киттен. Почти весь вечер он сидел у нее на коленях и играл медвежонком. Все только и говорили ей, как удачно она выбрала подарок, хотя сама еще маленькая девочка…»

5

Суббота, 12 февраля, ночь

Полностью одетый, Свендсен стоял у окна своей комнаты и смотрел на дом. В темной комнате царил беспорядок, пол был усеян окурками, пальто валялось на неприбранной постели.

Он ждал, рассеянно поглаживая указательным пальцем округлую поверхность фонарика. Он часто поглядывал на светящийся циферблат часов. Минул час с тех пор, как в доме погас свет, но на лице Свендсена не было никаких признаков нетерпения.

Внезапно он насторожился. Со стороны города приближалась машина. Он увидел свет фар еще до того, как она показалась на дороге. Перед поворотом фары погасли, темная тень продолжала скользить вперед и остановилась примерно в двадцати пяти ярдах от дома Корвитов.

Свендсен ждал, не отрывая глаз от парадной двери. Впрочем, долго ждать не пришлось: женщина появилась через минуту. Ее ноги утопали в снегу, а позади оставался тонкий след. В тусклом свете он увидел, как она замешкалась в конце дорожки, потом медленно направилась к машине и остановилась, чуть не доходя. Из окна машины высунулся человек и что-то сказал, но женщина не двинулась с места. Тогда открылась дверца, и мужчина выбрался из машины. Стоя рядом на дороге, он о чем-то беседовал с женщиной.

Надев пальто, Свендсен пошел вниз. В гараже он воспользовался фонариком, но перед тем как открыть ворота, убрал его в карман.

Приоткрыв створки совсем немного, только чтобы протиснуться, он вышел на улицу. Студеный воздух был неподвижен. Снег шел двое суток, но теперь прекратился, и белый гладкий ковер, укрывший землю, блестел в сумерках. Шофер вдохнул обжигающе холодный воздух и зашагал к дороге. Остановившись за деревом у входа в дом, он осторожно выглянул.

Две фигуры по-прежнему стояли недалеко от темного контура машины, голоса сливались в неразборчивый гомон. Мужчина и женщина были поглощены беседой и наверняка не заметили Свендсена.

Согнувшись почти пополам, шофер крадучись двинулся вперед под прикрытием невысокой каменной ограды. Приходилось ступать осторожно, чтобы снег не хрустел под ногами. Приблизившись, он уловил обрывки разговора. Это был голос Хильды. Она сказала: «просто смешно» или нечто в этом духе.

Впервые со времени их знакомства он слышал в ее голосе нотки холодной уверенности. Только очень чуткое ухо уловило бы в этом сердитом голосе еще и нотки страха.

Шофер подобрался совсем близко и ясно слышал слова.

— Я не провожу расследование. Это дело полиции, леди. — Это был мужской голос с характерным для южного Манхэттена выговором, жесткими «т» и «д» и смазанным произношением.

— Значит, это просто ваши домыслы.

— Совершенно верно, леди, просто домыслы, — охотно согласился мужчина. — Но забавно, что я нашел это на том же месте. И если полиция заинтересуется…

— Это самая дурацкая история, которую я когда-либо слышала.

— Не забывайте, леди, я недавно видел в газетах снимок этой… Как ее? Киттен, и на ней было то же самое…

Хильда сдавленно усмехнулась.

— Даже не представляю, сколько в Нью-Йорке платьев с таким же узором, мистер… Но вы ведь не назвали мне своего имени, правда?

— Сейчас вы выпендриваетесь, леди, хотя по телефону говорили совсем иначе. Если вас ничто не беспокоит, то почему вы согласились встретиться со мной?

— Если это все, что вы хотели сказать, то, боюсь, мне придется вернуться в дом. — Хильда повернулась и двинулась к дому, но мужчина схватил ее за руку.

— Всего-то тысяча долларов, леди! Но вы и ваша семья избавитесь от крупных неприятностей.

Вырвав руку, Хильда ледяным тоном произнесла:

— Что бы они ни нашли, это не мое дело. Моя сестра сама может опровергнуть эту вашу нелепую историю. — Она помолчала. — В том случае, конечно, если кто-то в здравом уме решится предположить такое.

— Тогда зачем же вы встретились со мной? — почти прорычал мужчина.

— Не уверена, стоит ли объяснять, но знайте, что это было простое любопытство. Я постоянно делаю глупости. Уйдите с дороги!

— У вас есть возможность всего за тысячу долларов отделаться от полиции.

— Мне как раз очень хотелось бы, чтобы вы пошли в полицию, мистер… Я с удовольствием воспользуюсь возможностью обвинить вас в шантаже. Когда вы позвонили, я дала вторую трубку моему дворецкому, так что он…

Свендсен не стал ждать. Пригнувшись, он вернулся к гаражу и спрятался в тени.

Спустя минуту или две он услышал, как заработал мотор. Звук становился все глуше и скоро затих вдали. Хильда медленно шла к дому, опустив голову и засунув руки глубоко в карманы шубки. Когда она ступила на дорожку, Свендсен не таясь направился к ней, как будто только что вышел из гаража.

Тихо ахнув от неожиданности, она подняла голову и встала как вкопанная.

Зная, что Хильда видит перед собой лишь темный силуэт, Свендсен поспешил как можно вежливее проговорить:

— Это вы, мисс Корвит?

— Ч-что?

— Это Свендсен.

— А! — Он услышал ее облегченный вздох. — Вы испугали меня своим неожиданным появлением.

— Мне показалось, что я видел машину, и я пошел выяснить, что случилось.

— Да. Вы… Да, здесь была машина. Водитель, похоже, заблудился, а я… я гуляла, вот и остановилась поговорить с ним. Так что все в порядке.

— Понимаю. — Он увидел, как она резко подняла голову, и быстро добавил: — Я, пожалуй, пойду в кухню и приготовлю себе горячего питья. В моей комнате довольно прохладно. Если вы замерзли, то, может быть, вам тоже… — Он не договорил.

Она хотела ответить: «Нет, спасибо», но передумала:

— Да, пожалуй.

У задней двери Хильда отступила в сторону, и Свендсен сам открыл замок. Она не стала также зажигать свет, а дождалась, пока он бросит пальто на стул и щелкнет выключателем. Как будто не вполне осознавая, что происходит, Хильда села на тот же стул, где лежало его пальто, и принялась рассеянно дуть на замерзшие пальцы.

— Вы, наверное, не знаете, где тут что, — сказал Свендсен, открывая шкафчики и оглядывая полки. Не дожидаясь ответа, он нашел кофейник, налил в него воды и опять принялся озираться.

— Вы найдете немного в буфетной, на самой нижней полке у окна, — сказала Хильда, явно думая о другом. Он удивленно обернулся и увидел, что она устало рассматривает свои руки. Почувствовав его взгляд, Хильда подняла глаза. Тревога и подозрительность тут же сменились пониманием. — Мне приходилось самой варить себе кофе.

Улыбаясь, он вошел в буфетную и осмотрелся.

— Кофе оказался на второй полке, у двери, — сказал он, вернувшись.

Хильда не ответила, продолжая дышать на руки. Порывшись в карманах и не найдя того, что искал, Свендсен подошел к стулу, на котором сидела Хильда. Когда он склонился над ней, она испуганно отпрянула и возмущенно спросила:

— Что вы делаете?

Ничего не понимая, он уставился на нее, но потом рассмеялся.

— Просто вы сидите на моем пальто, мисс Корвит. Я всегда ношу спички в кармане.

— А… — Она отвела взгляд и покраснела. — Но ведь для этой плиты не нужны спички.

Отвернувшись, чтобы проследить за кофе, Свендсен спросил:

— Разве не опасно гулять ночью одной?

— А разве не старомодно думать, что гулять ночью одной опасно? — парировала Хильда, мало-помалу приходя в себя.

— Этот парень, который заблудился… Может, это была уловка. А вы спокойно подошли к нему и заговорили.

— Но я же и с вами говорю. Вполне возможно, вы только притворяетесь шофером.

Последовала пауза, прерванная веселым бульканьем кофейника. Свендсен видел сквозь стеклышко, как кипит вода. Он поставил кофейник на стол, разлил по чашкам темную жидкость, и по кухне разнесся щекочущий ноздри аромат кофе.

— Мы еще не успели поблагодарить вас за то, что вы сделали вчера вечером. — Хильда начала помешивать кофе, забыв положить сахар. — Дора могла бы получить тяжелое увечье.

Сев за стол, Свендсен молча принялся за кофе.

— Как вам удалось увидеть машину из окна? — спросила она. — Уже поздно, а вы одеты.

— Я ждал, пока все заснут, чтобы украсть серебро. Разве вы не помните?

— Вы мне не ответили.

— Ну, я не знал, что здесь существует комендантский час, и читал в постели, не раздеваясь. А когда собрался засыпать, выключил свет и случайно выглянул в окно.

— А… — Она подняла глаза, но тут же опять потупилась. Яростно орудуя ложкой, Хильда спросила: — А как называется книга?

— Незачем пытаться разбить чашку, тем более что в ней только кофе. — Свендсен поднял сахарницу. — Сколько вам ложек?

Снова покраснев, Хильда посмотрела на свою чашку так, словно впервые увидела ее.

— Я не хочу никакого кофе, — сказала она. Судя по ее тону, Хильда считала, что он должен был это знать.

Торопливо проглотив кофе, Свендсен поставил чашку и посмотрел на девушку.

— Ну вот, самое время сказать мне об этом, — обреченно промолвил он.

Хильда была искренне удивлена.

— Я ведь не просила вас делать кофе, правда?

— Нет, но вы сказали… Впрочем, ладно, забудем. — Он опять взял чашку.

— Я хотела чаю, — пояснила она. — Но теперь уж не трудитесь.

— Спасибо.

Хильда внимательно посмотрела на него.

— У вас не шоферская повадка.

Поднявшись, он пошел к плите за кофейником.

— Простите, если мой тон обидел вас, мисс Корвит.

— Дело не в этом. А во всей вашей манере поведения.

— Забавно, что вы это заметили. Сколько я себя помню, мои учителя всегда говорили о моем поведении. Им оно тоже не нравилось.

— Вот это я и имею в виду. Вы ехидный. Почему вы стали шофером?

— А кем мне быть?

Хильда теребила ручку чашки.

— Даже не знаю. Может быть, игроком?

— А вам бы быть учительницей.

— У вас лицо игрока в покер. Совершенно бесстрастное и тупое.

— Ну, мне никогда не говорили, что я похож на светоч разума, но чтобы уж совсем тупое…

— Вы знаете, что я имею в виду. Лишенное выражения.

— Работая шофером, слышишь много разного, а приходится делать вид, будто ничего не слышал. — Он заозирался в поисках салфеток, не нашел и вытер губы тыльной стороной ладони.

Беспокойные глаза Хильды изучали его лицо. Когда он предложил ей сигарету, она покачала головой, пробормотав: «нет, спасибо».

— Не дадите ли мне мои спички? Я не хочу еще раз рисковать, пытаясь достать их сам.

Свендсен увидел, что она вновь залилась краской.

— Вы краснеете чаще, чем остальные знакомые мне женщины вместе взятые, — сказал он, закуривая и бросая спичку на блюдце.

В ярком свете кухни Хильда напоминала беззащитную сиротку на празднике — в шубке с чужого плеча и не в меру ярком макияже. Сиротка с покрасневшими глазами, слишком усталая, чтобы радоваться общему веселью.

— Вы не курите, правда? — внезапно спросил он.

Хильда удивилась.

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Просто так. — Он пожал плечами. — Я так и думал.

— Зато я пью, — с вызовом сказала она. И добавила, явно не подумав: — У меня такой отвратительный вкус во рту! — И в тот же миг пожалела о своих словах.

— Вы хотите сказать, что пили сегодня? — Он вскинул брови. — Одна?

Хильда закусила губу и не ответила.

— Лучше запишитесь в «Анонимные алкоголики», — предложил он.

— А вы что, никогда-не пьете один? То есть, я не хотела сказать…

— Никогда. Где у вас сода? — Она указала на дверь ванной. Свендсен вернулся с бело-голубой баночкой и смешал лимонный сок и соду с водой в стакане. — Если вам когда-нибудь понадобится повар, дайте мне знать, — сказал он, протягивая ей стакан.

Хильда сделала глоток и поморщилась.

— Спасибо.

— Что может выбить из колеи такую девушку, как вы, настолько, чтобы она начала пить в одиночестве? — рассеянно покачиваясь на стуле, спросил он.

Беспечная личина мигом исчезла без следа. Хильда поставила стакан на стол и начала нервно водить пальцем по его кромке.

— Может быть, это из-за того, что случилось вчера? — невозмутимо предположил Свендсен. — Интересно, почему кое-кто готов всадить нож в вашу сестру Киттен?

Лицо Хильды словно окаменело, и она поднялась на ноги.

— Спасибо вам за помощь. Думаю, мне пора спать. — Отодвигая стул, она задела коленом твердый предмет в кармане его пальто. Несколько секунд девушка просто стояла неподвижно, уставившись на пальто, потом впилась взглядом в лицо Свендсена.

Он улыбнулся, встал и, вытащив из кармана фонарик, показал его Хильде.

— Всего лишь фонарик, почти новый и совершенно не взрывоопасный.

Лицо Хильды прояснилось, но тотчас омрачилось новым подозрением.

— А зачем вам фонарик?

— Когда я спускался вниз, то подумал, что он мне пригодится.

— Нет, — не унималась она. — Откуда он у вас?

Свендсен вскинул брови и снова сел.

— Мисс Корвит, — с легким удивлением молвил он, — любой, кто водит машину, должен иметь фонарик. Всегда можно застрять на темной дороге. Кроме того, это вещь полезная в разных обстоятельствах. Это в кино фонарик обычно имеет отношение к преступ…

— Можете оставить посуду на столе. Утром ее уберут.

— Почему вы так нервничаете? Что в этом доме не так?

Вопреки обыкновению, на этот раз Хильда не покраснела, а побледнела.

— Спокойной ночи, Свендсен. — Она повернулась и ушла в столовую. Крутящиеся двери еще какое-то время тихо вращались туда-сюда. Когда они замерли, шофер вздохнул, взял пальто и выключил свет.

Отойдя на несколько шагов, он оглянулся на дом. Ничего. Подойдя к боковому фасаду, он опять задрал голову. Тоже ничего. Тогда Свендсен отправился к парадному фасаду и на сей раз был вознагражден. В первом окне слева, в дальнем от гаража конце, как раз зажегся свет.

Вынув записную книжку и карандаш, он нашел нужную страницу, разделенную на две половины. Одна, с надписью «нижний этаж», была расчерчена на квадраты. В левых было начертано: «гостиная», «лестница», «столовая», «кухня», «буфетная», «черная лестница» и «туалет», а в правых шли «библиотека», «музыкальный салон» и «кабинет».

На другом плане, озаглавленном «второй этаж», был обозначена только лестница. Теперь Свендсен начертил в углу квадрат и написал в нем: «комната X».

Ворота гаража были открыты чуть шире. Не заметив этого, Свендсен прошел через пахнущий сыростью гараж и поднялся по лестнице. На верхней площадке он в изумлении остановился.

Дверь в его комнату была распахнута. На стуле возле шкафа лежала мужская шляпа, на комод было брошено пальто. А на кровати сидел человек, читая при свете фонарика.

Это был водитель машины, которая доставила Свендсена к Корвитам. Немного старше сорока, выше среднего роста, с жирными волосами. Люди с такими открытыми, простоватыми лицами обычно вызывают доверие даже у детей. Больше всего человек напоминал профессора или врача.

— А, это ты, — сказал Свендсен. Опустив шторы, он включил свет.

— Привет, Джин. — Сложив газету, человек с приятным лицом бросил ее и фонарик на кровать. — Похоже, успеха мы не добились. — Голос звучал совсем не так, как во время разговора с Хильдой на дороге, теперь в нем не было и следа южно-манхэттенского акцента.

Свендсен повесил пальто и, зевая, растянулся на кровати. Заложив руки за голову, он прикрыл глаза и сказал:

— Знаю. У меня было боковое место.

Человек немного удивился.

— Ты там был?

— Ага. Я же не знал, что ты ко мне зайдешь, и не хотел ждать до завтра. Кроме того, мне было интересно самому понаблюдать за ее реакцией.

— Я подумал, что раз уж очутился поблизости, то стоит заглянуть к тебе. — Человек усмехнулся. Вытащив сигареты, он вытряс две штуки и сунул одну в рот лежавшему на кровати Свендсену. Закуривая, Свендсен вытянул губы, чтобы достать до огонька спички.

— А как она держалась в первый момент? Это я пропустил.

— Трудно сказать наверняка. — В задумчивости гость просыпал табак на пол. — Когда я вытащил лоскут платья, то светил спичкой, поэтому не мог видеть ее лица. Тем не менее, мне с самого начала показалось, что она напряжена. Когда я позвонил, она, видимо, приготовилась к худшему. А все оказалось не так скверно, как она ожидала.

— Еще бы не напряжена! Она пила весь вечер.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне сказала.

— Правда? За стаканом коктейля «а ля Гименей» в «Уолдорф»?

— Нет. За кофе «а ля Свендсен» в доме Корвитов.

— Неужели?

— Конечно. Где, по-твоему, я был все это время?

— Гулял, наверное?

— Я вернулся сюда, пока вы еще говорили. Когда она пошла к дому, я двинулся навстречу, как будто только что вышел из гаража. Сказал, что решил проверить…

— Что она сказала о машине на дороге?

— Что ты — заблудившийся водитель. Потом я спросил…

— Довольно находчивая особа, правда?

— Да. Потом я спросил, не хочет ли она кофе, она согласилась, и…

— Так вот и согласилась?

— Да заткнись ты! И она вошла вместе со мной. Только кофе не захотела. Выпила воды с содой.

— До чего удобно! Жаль, что меня там не было. Я бы дал ей «алко-зельтцер». — Он подошел к окну и чуть отодвинул штору. — До чего мерзкая ночь! Для меня, конечно, не для тебя.

— Но мы ведь и не думали, что этот розыгрыш сработает. Это была просто попытка. — Свендсен уронил сигарету на пол и спустил одну ногу с кровати, чтобы раздавить ее. Глядя в потолок из-под полуприкрытых век, он сказал: — Но теперь она, возможно, станет еще более дерганой.

— Мне она не показалась дерганной.

— Ты ее не знаешь. Она на взводе. Только… это все внутри.

— А что еще у нее внутри? Тебе, оказывается, столько о ней известно…

— Она держалась лучше, чем я ожидал. — Свендсен задумался. — Она и впрямь дала тебе отпор.

— Должно быть, благодаря выпивке. — Потягиваясь, гость угрюмо обвел взглядом комнату. — Проклятье, мне еще топать четверть мили до того места, где я оставил машину.

— Хочешь выпить?

— Нет, спасибо. Я себе уже налил, пока тебя не было. — Он нахлобучил шляпу и взял пальто. — Ну, ладно, теперь дело за тобой.

— Ага.

— Ничего больше не разнюхал?

— Это сложно. — Свендсен сел на кровати и провел рукой по волосам. — Я осмотрел машину, но там не за что зацепиться. А проникнуть в дом мне до сих пор не удалось. — Он нахмурился. — Это дело очень дурно пахнет. В доме слишком много неврастеников.

— Может быть, кто-то расколется? — Гость сунул в карман фонарик и газету.

— Представь, вчера вечером они проводили нечто вроде эксперимента с гипнозом. Женщина по имени Хелен Льюисон чуть не всадила нож под ребра Доре Корвит, думая, что это Киттен. Все, естественно, только забавы ради.

— Правда? — Гость опять сел. — Это интересно. Хелен Льюисон. До сих пор она не фигурировала в деле.

— Они использовали трубку вместо ножа, но трубка упала на пол, возникла сумятица, и в руке этой женщины оказался нож. Все уверяют, что это чистая случайность.

— А ты как думаешь?

— Не знаю.

Мужчина опять поднялся и застегнул пальто.

— Пойду, пожалуй.

— Пока. — Встав, Свендсен направился в ванную. Гость закрыл дверь и начал спускаться по лестнице, но тут шофер тихо окликнул его, приоткрыв дверь:

— Март!

— Что?

— Я забыл сказать тебе одну вещь. Там наверху есть комната, которая всегда заперта. Даже слуг туда не пускают. Комната Киттен.

Последовало короткое молчание. В тусклом свете Свендсен увидел, как гость поднял глаза.

— Нашли, — сказал он, наконец. — Ты можешь туда попасть?

— Пока не знаю.

Снова молчание.

— Ну ладно, пока. Держи меня в курсе.

Ноги гостя затопали по деревянным ступеням, и отзвуки шагов затихли в темном гараже.

6

Воскресенье, 13 февраля, утро

— Если уж ты предпочитаешь носить свитер, — сказала Анна Холлис Корвит своей дочери, — то почему он должен выглядеть как пожертвование для Армии Спасения? А твой макияж…

— Да-да, мама, я все это знаю. — Хильда облокотилась на письменный стол, прямо на разложенные на нем бумаги, и тоскливо уставилась в окно.

— Ты же всегда хорошо одевалась.

— Ах, мама, ну ради Бога! Теперь же все не так, как прежде. Когда на плечах такой груз… Хотя ладно, неважно. — Она встала и принялась беспокойно мерить шагами комнату.

Миссис Корвит опять склонилась к бумаге для записей с вензелем «Конгресс женщин-избирателей Ривердейла». Это была рослая женщина, выше своего мужа, со стройной фигурой и седыми волосами, подстриженными на мальчишеский манер, с точеными правильными чертами лица. Она то и дело терла пальцем лоб.

Невольный вздох матери заставил Хильду остановиться. Она грустно посмотрела на согбенную спину, а затем, будто врач, желающий отвлечь пациента от мыслей о болезни, спросила:

— Что ты собираешься сегодня делать, мама?

Прежде чем миссис Корвит успела ответить, послышались торопливые шаги. В комнату вошел стройный темноволосый мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Для своего возраста он был необычайно хорошо сложен и имел красивое, удлиненное лицо. Но глаза его были постоянно полуприкрыты, как у очень застенчивых детей.

— Мама, — сразу же начал он, — т-ты з-знаешь, г-где наша лопата?

Хильда оперлась о подоконник, с улыбкой глядя на него.

— Послушай, а ты не считаешь нужным сказать «доброе утро»? Ты откуда?

Мальчик посмотрел на нее так, будто только что заметил.

— Д-доброе утро. Я делал лодку. — Он опять повернулся к женщине, сидевшей за письменным столом. — Мама!

— А зачем тебе лопата, Лью? — спросила миссис Корвит, продолжая писать.

— Я хочу расчистить дорожки. П-пожалуйста!

— Это хорошая мысль. Надо бы попросить Свендсена помочь тебе.

— А к-кто такой С-свендсен?

— Это наш новый шофер, дорогой. Он приехал, когда ты был в школе. Надень свитер под куртку.

— Ты хочешь п-помочь, Хильда? — Мальчик остановился, не доходя до двери, и обернулся к сестре.

После секундного колебания Хильда решилась.

— Да, Лью, — ответила она. — Я сейчас выйду.

— Ты сейчас — что? — Мать изумленно обернулась к ней.

— А что? — Хильда остановилась в дверях.

— Ты что, тоже будешь расчищать с ними дорожки?

— Ну да. А почему бы и нет? Мне не помешает побыть на свежем воздухе. Я считаю…

— Хорошо, — ласково согласилась миссис Корвит, опять склоняясь над письмом. — Я не возражаю.

— Но ты спросила так, будто в этом есть что-то странное, — с вызовом заметила Хильда.

— Я ничего такого не говорила, Хильда. Кстати, твой уход мне только на руку.

Хильда неторопливо вышла из кабинета, но, дойдя до гостиной, опрометью бросилась по лестнице наверх. Тут она открыла дверь справа от лестницы и вошла в мрачную комнату с темными дубовыми панелями и мебелью из красного дерева. Порывшись в шкафу, она достала коричневые сапоги и бежевую куртку, отороченную мехом леопарда.

Одевшись, она присела перед небольшим зеркалом, чтобы повязать бежевый с желтым шарф, но внезапно замерла. Хильда смотрела на свое накрашенное лицо так, будто увидела его впервые. Сердитая морщинка прорезала ее лоб. Вытащив из пакета косметическую салфетку, она принялась решительно стирать макияж. Затем взяла большую банку крема и покрыла им все лицо. Стерев крем, она слегка припудрила кожу, тщательно удалив излишки пудры. Быстро оглядев результат, она нанесла еще немного пудры вокруг покрасневших глаз, а затем подкрасила губы. Все еще недовольно морщась, она убрала косметику в шкафчик и сбежала вниз.

Когда Хильда вышла из парадной двери, перед домом никого не было. Она направилась было к гаражу, но вдруг обернулась, смутно сознавая, что что-то не так.

Снег под стеной был утоптан. Она заметила это, выйдя-из дома, но не сразу осознала, что сие означает. Если не считать дорожки, это было единственное утоптанное место на участке.

Хильда задумчиво втянула щеки. Подходя к гаражу, она услышала голос Льюиса из открытых дверей.

— …с прошлого лета, — говорил он. — Давайте возьмем три. Моя сестра тоже хочет помочь.

— Которая из них? — спросил шофер.

— Вот эта, — ответила Хильда, входя.

Свендсен, изучавший пол, выпрямился. Льюис все еще стоял нагнувшись. Не глядя на сестру, он потащил к выходу три лопаты.

— Доброе утро, мисс Корвит, — сказал шофер. Он нагнулся, чтобы стряхнуть грязь с колен, забрал у Льюиса две лопаты и добавил: — Я сейчас, Лью.

Мальчик направился к парадному фасаду дома.

— А вы быстро сходитесь с детьми, — заметила Хильда.

Она взяла протянутую Свендсеном лопату, но не двинулась с места.

— Я… Вы ходили по снегу около стены?

Выражение его лица не изменилось.

— Ходил по снегу? — вежливо переспросил он.

— Я хочу сказать, вы делали что-нибудь на газоне прошлой но… этим утром?

— Не понимаю вас.

— Снег у стены весь утоптан, и я думала, что… что… — Она смешалась под его вежливым, но угрюмым взглядом.

— Да? — подбодрил ее шофер.

Хильда нахмурилась и отвернулась.

— Вы всегда ведете себя так, будто издеваетесь над людьми?

— Я не собирался…

— Неважно. Это был, конечно, глупый вопрос. — Она пошла к двери. — Давайте начнем.

Тусклая улыбка сбежала с его губ.

— Мисс Корвит.

— Да? — Она остановилась и обернулась.

— Кто, по-вашему, стал бы копаться в земле в это время года?

Хильда проследила его взгляд и увидела лежащие на полу лопаты.

— Почему вы спрашиваете?

— На лопате совсем свежий чернозем.

— Должно быть, это с прошлого лета. — Подтягивая шерстяные перчатки, она спросила: — Так вы об этом спрашивали моего брата?

— Да. Откуда вы знаете?

— Услышала его ответ, когда вошла. А какая вам разница?

— Никакой. Только эта земля лежит тут всего несколько недель. С прошлого лета она превратилась бы в сухой песок.

— Может быть, здесь просто сыро.

— Может быть.

Перед входом в дом они увидели Льюиса, энергично разбрасывающего снег во все стороны.

— Эй! — окликнул его Свендсен. Мальчик поднял голову. — Давай действовать по системе. Вы с сестрой начинайте с левой стороны от входа, а я начну справа.

— Ладно! — ответил мальчик. — Д-давайте устроим соревнование. П-посмотрим, к-кто п-первый дойдет до дороги. — Взяв веточку, он воткнул ее в снег у конца подъездной аллеи. — Вот так, п-правильно? Кто первый до нее докопает, тот победил.

— Постой-ка, ведь вас двое, — возразил шофер.

— Да, но вы мужчина. Я еще маленький, а она девушка. — Льюис нетерпеливо копнул снег лопатой. — Давайте начинать!

— Хорошо. — Шофер принялся за работу.

Хильда тоже взялась за дело, хоть и менее увлеченно, чем брат. Постепенно ее лицо раскраснелось, волосы выбились из-под шарфа. Когда вместо макияжа на лице появился естественный румянец, а смутная тревога улеглась, она стала почти хорошенькой. Даже ее тусклые глаза заблестели.

— Он обгоняет, — в отчаянии сказал Льюис. — Ну давай, Хил, с-скорей! — Сам он разбрасывал снег куда попало.

— Ты неправильно делаешь, Лью. — Хильда засмеялась, ловя ртом снежинки. — Сгребай на обочину.

— У меня все в п-порядке, Хил, — отозвался запыхавшийся мальчик. — Это т-ты п-поторопись, Хил.

Лью трудился изо всех сил, девушка старалась не отставать. Время от времени шофер поглядывал на них.

Наконец, отбросив последнюю лопату снега, Свендсен сказал:

— Я выиграл. Вот дорога.

Льюис поднял голову. На лице его читалось разочарование.

— Вы уже дошли до веточки?

Хильда громко рассмеялась и бросила пригоршню снега в лицо брата.

— Ну, конечно, малыш. Надо уметь проигрывать!

Слепив снежок, Льюис метнул его в сестру.

— Я умею, — добродушно ответил он. — Идите сюда, — крикнул Льюис шоферу. — Мы устроим еще одно соревнование. Давайте посмотрим, кто быстрее очистит дорожки вокруг дома.

Не успел Свендсен ответить, как парадная дверь отворилась. Вышел мистер Корвит, закутанный в толстый шарф, и медленно приблизился к ним.

— Мы с-сейчас соревновались, папа, — прокричал Льюис.

Его отец остановился, рассеянно глядя на сына.

— Говори помедленнее, сынок, — попросил он. — В последнее время у тебя испортилась речь.

— Он выиграл, но это Хильда виновата. Я бы ни за ч-что не п-проиграл, если бы мы были с Киттен.

Делая вид, что прикуривает, шофер быстро взглянул на Хильду. Улыбка мгновенно исчезла с ее лица. Она принялась стряхивать снег с перчаток, старательно, словно маленькая девочка. Румянец разом сошел, и лицо опять превратилось в безжизненную маску. Бросив лопату в сугроб, она сказала:

— Что-то я замерзла. Пойду в дом.

Взглянув на отца, она увидела, что он сворачивает за угол. Минуту спустя он скрылся за поворотом. Льюис что-то прокричал и припустил за ним.

— Мисс Корвит, — сказал Свендсен.

Она устало повернулась к нему.

— Да?

— Сегодня у меня выходной. Я знаю, что не имею никакого права, но… — В ее глазах зажглась какая-то искорка. — Но не мог бы я взять машину?

Искорка погасла.

— А! — Она отвернулась. Ее голос звучал без всякого выражения. — Конечно, берите.

Улыбнувшись одними глазами, Свендсен увидел, как за ней закрылась дверь.

Когда он вошел в кухню, там была только кухарка. Шофер взял «Дейли-ньюс» и лениво листал ее, пока не вошла Патрисия со шваброй и совком. Увидев Свендсена, она тут же принялась приглаживать волосы рукой.

— Этот мальчишка за выходные переворачивает весь дом вверх дном, — пожаловалась она кухарке. — Он разбросал палочки и щепки по всему второму этажу.

— Он строил лодку, — как бы между прочим заметил Свендсен.

Горничная настороженно посмотрела на него, смахнув пот с верхней губы.

— Я согласна, что дети должны развлекаться, — сказала она уже совсем другим тоном. — Но хотелось бы, чтобы они сорили в какой-нибудь одной комнате.

— Конечно, — с сочувствием сказал шофер. — У вас еще много работы?

— Еще три комнаты.

— А вам разрешается выходить по вечерам?

Глаза горничной мгновенно загорелись. Рука опять невольно потянулась к волосам, поправляя прическу.

— Мой выходной в четверг, — сказала она, выжидательно глядя на него. — А у вас когда?

— Сегодня.

Патрисия села и пнула швабру ногой.

— Вы неплохо устроились, — грубовато заметила она. — А как вам это удалось?

— Я не просил, — Свендсен пожал плечами. — Думаю, старик решил так, потому что сам не работает по воскресеньям.

— Ага… — Она принялась водить носком туфли по полу.

— Так вы можете освободиться на вечер?

Не прерывая стряпни, кухарка с откровенным любопытством поглядывала на них. Патрисия заметно приободрилась.

— Я могла бы отпроситься на сегодня. Работы немного.

— Хотели бы пойти в кино?

— Еще как! Вы не представляете, до чего мне надоело сидеть здесь взаперти. Я уверена, что смогу освободиться. — Она взяла чистые тряпки и опять пошла к двери. — Надо торопиться, чтобы пораньше закончить. Когда я должна быть готова?

— В семь вас устроит?

Патрисия согласно кивнула. Усталости как не бывало. Повеселев, будто ей впрыснули наркотик, и напевая что-то себе под нос, она поднялась по черной лестнице.

После обеда Свендсен слонялся по своей комнате. Он не задергивал шторы и наблюдал за всеми передвижениями в доме. В начале четвертого появился «крайслер-империал», в котором приехали полная женщина в шубе из русского каракуля, высокий сутулый мужчина и мальчик-подросток. Вскоре подкатил «кадиллак» с пожилой дамой за рулем.

Шофер лег и немного подремал. Когда он проснулся, за окном было темно. Посмотрев на часы, он увидел, что уже шесть. Свендсен неохотно встал, пригладил волосы и зевнул. Обе машины уже исчезли. Зябко поеживаясь, он начал собираться.

Когда он вошел в кухню, посуда была убрана, а за столом сидел один Уэймюллер, читая «Геральд-трибюн». Он поднял глаза на Свендсена, отметив его наряд и чисто выбритый подбородок.

— Что, идете развлекаться?

Свендсен кивнул.

— В кино. — Он взглянул на лестницу, зевнул и сел. Дворецкий положил газету.

— Ждете кого-нибудь?

Еще один кивок.

— Патрисию.

Уэймюллер вскинул брови.

— Забавно.

Свендсен перестал барабанить пальцами по столу и посмотрел на дворецкого.

— Что забавно?

— Что вы идете с ней.

— А что тут такого?

— Она глупа. А вы — нет. — Дворецкий говорил безразличным тоном, но пристально вглядывался в лицо Свендсена. Затем он спросил: — Почему вы стали шофером?

Свендсен отбивал дробь, словно и не слышал вопроса. Он опять взглянул на часы. Затем лениво спросил:

— А почему вы стали дворецким?

На губах Уэймюллера мелькнуло подобие улыбки.

— Вы не поверите, если я вам скажу.

— А вы попробуйте.

Уэймюллер задумчиво смотрел на шофера, улыбка исчезла без следа. Наконец он поднялся и подошел к раковине, чтобы выпить воды. Лицо его ничего не выражало.

— Вы когда-нибудь видели Киттен Корвит? — спросил Уэймюллер.

Свендсен оглядел на его узкое грубоватое лицо, волосы с проседью, хлипкую фигуру. Но дольше всего он смотрел в умные карие глаза. Свендсен медленно покачал головой.

— Нет.

На лестнице послышались шаги, и Уэймюллер вдруг затараторил:

— В «Виктории» идет хороший фильм, — сказал он непринужденно. — Про шахтеров. Критики…

— Опять вы о том же! — Это была Патрисия. На ней было черное платье с низким вырезом, все в блестках, на голове лихо сидела красная шляпка, тоже с блестками. В руках она держала черное пальто. — Сегодня не хочу смотреть на всяких там голодающих шахтеров. — Она скорчила рожицу, словно рассчитывая на сочувствие Свендсена. — Честное слово, когда он не требует, чтобы мы читали «Нью-Йорк-таймс», то норовит заставить нас смотреть на голодающих шахтеров. Он говорит, что только дураки читают…

Свендсен решительно взял ее под руку и повел к двери, на прощание кивнув Уэймюллеру.

Несмотря на ненастную погоду и слякоть на улицах, нью-йоркцы не сидели дома, а искали удовольствий. Тысячи машин, устремившихся в город, на подъезде к центру еле ползли. Толпы мужчин, женщин и даже детей фланировали по ярко освещенным улицам, брюки и спортивные куртки чередовались с норковыми шубками и дорогими платьями. Все бары и рестораны были полны. Громкая музыка лилась на улицы, смешиваясь с гомоном толпы.

Машина Свендсена и его спутницы проползла мимо «Капитолия», «Риволи», «Критериона». Наконец внимание Патрисии привлек фильм «Мельницы Господа». Вообще-то она собиралась пойти на мюзикл, но согласилась и на мелодраму.

Герой фильма был изувечен негодяем, и Патрисия сжала руку Свендсена. Возлюбленная героя проявила исключительное благородство, и Свендсен обнял Патрисию за плечи. Когда же негодяя должно было постигнуть возмездие, голова Патрисии уже лежала на плече спутника.

После фильма Свендсен помог ей надеть пальто и довольно долго ждал у дамской комнаты. Выйдя на холод, они протиснулись сквозь шумную толкающуюся толпу к Западной сорок пятой улице, где оставили машину.

Шофер усаживал Патрисию в машину, когда случайно поднял глаза и встретился взглядом с Хильдой, выходившей из театра «Империал» в компании знакомых. На мгновение она заколебалась, затем, ничего не говоря своим спутникам, направилась прямо к Свендсену.

— Мы увидели машину, когда приехали, — сказала она. — Вы ведь не были в театре, правда?

За ее спиной он увидел Дору, Фрэнсиса и Криса. Дора казалась недовольной.

— Нет, мы ходили в кино. — Он последовал ее примеру и не стал употреблять никаких имен и обращений.

При слове «мы» Хильда невольно заглянула мимо него в машину.

— Добрый вечер, мисс Хильда! — с неловкой улыбкой сказала Патрисия. Хильда смущенно взглянула на Свендсена и поспешно ответила:

— Добрый вечер, Патрисия.

— Хильда, я умираю с голоду! — нетерпеливо крикнула ей Дора.

— Иду! Э-э… доброй ночи. — Быстро повернувшись, она вернулась к Крису.

Патрисия улыбнулась Свендсену, когда он сел за руль.

— Она к вам неравнодушна.

Машина отъехала от тротуара.

— Где вы хотели бы поужинать? — Он смотрел только на дорогу, чтобы не наехать на пешеходов.

— Вы что, не слышали, что я сказала? Мне кажется, вы нравитесь Хильде Корвит. Большое везение для шофера. — Она лукаво взглянула на него.

Свендсен обнажил зубы в улыбке.

— Жаль, что ее сестра, Дора, не разделяет чувств Хильды.

— Да она всегда такая. Ужасно высокомерная!

— Вы так мне и не сказали, куда хотите поехать.

— Я выбирала фильм, — благодушно проговорила Патрисия. — Так что теперь выбор за вами.

Свендсен молча свернул на Бродвей, глядя вперед.

— Не правда ли, было здорово?

— Что? — рассеянно спросил он, быстро поворачивая руль, чтобы избежать столкновения с идущей впереди машиной.

— Кино. Правда, он выглядел ужасно, после того как этот — как его? — порезал ему лицо? Не знаю, как та девица решилась выйти за него замуж. Я бы близко не подошла к парню с таким лицом!

— А если бы вы были влюблены в него?

— Ну как бы я могла любить человека с такой внешностью? Можно было бы найти кого-нибудь другого. А вы когда-нибудь влюблялись?

Свендсен свернул на Пятьдесят первую улицу.

— Я когда-то получил два отказа от одной девушки со Стейтен-Айленда.

— А потом она согласилась?

— В конце концов, да.

— Так почему же вы не женаты?

Он остановился на Пятьдесят первой у ресторана «Майен».

— Речь шла не об этом.

Взяв ключ, он вылез из машины и обошел ее, чтобы открыть дверцу для Патрисии. Они выбрали столик в дальнем углу. После десятиминутных размышлений и обсуждения меню, Патрисия решилась на «бренди-александер» и бифштекс. Свендсен заказал виски с содовой и отбивную.

— У вас красивое платье, — сказал он, когда официант отошел. — Корвиты, должно быть, неплохо платят.

— О, платят они хорошо. Это единственная причина, по которой я не ухожу. Вы знаете, жилье, еда, все бесплатно. Но все равно, я не жалею, что они уезжают.

— Почему?

— О, мне предлагали несколько отличных мест, где не надо было заниматься хозяйством. Я… — Подошел официант с напитками, и она умолкла. Потом сказала: — Я уже устала быть горничной. — Патрисия понизила голос и заозиралась. — Наверное, пойду в официантки. Только надо посмотреть, сколько платят. А вы так и останетесь шофером?

— Ага. Мне казалось, вы не жалеете об их отъезде, потому что возникли сложности.

— Господи, нет. По-моему, Корвиты не хуже других. Потом, это даже престижно, вы ведь понимаете. Он такая большая шишка, его имя вечно в газетах, и все такое. Ну, и деньги, конечно. Вы бы видели их дом в Поулинге! — Она манерно отпила глоточек белой жидкости из своего стакана, держа его двумя руками и поставив локти на стол.

— Должно быть, в такой семье работать непросто. Мальчик-подросток и больная.

— Ну, мальчик приезжает из школы только на выходные. А… ведь вы имеете в виду Киттен, правда? Она теперь вообще не требует забот. Раньше с ней было куда сложнее. Она вела себя так, как будто я ее персональная горничная. Патрисия, сделай то, Патрисия, пришей это, Патрисия, помоги мне надеть платье! Она любила покомандовать, как, впрочем, и все они. А Уэймюллер заставлял нас быть в десять раз аккуратнее, если мы обслуживали ее. Он считал ее богиней или чем-то вроде того. Вы знаете, в это трудно поверить, но иногда мне кажется, что он в нее влюблен. Ну не смешно ли?

Свендсен махнул рукой, подзывая официанта, и заказал бутылку бургундского к мясу.

— Подумать только, как все с ней носятся, — продолжала Патрисия, даже не заметив, что ее перебили. — Я бы не дала ей запираться в комнате и не стала бы носить ей туда еду и прочее. Это все мистер Корвит. Он всегда баловал ее и позволял делать что угодно. Ха! Как будто она младенец! Да она выше, чем он! Это отец дал ей такое дурацкое имя. Я никогда не слышала…

Патрисия умолкла, наблюдая, как официант наливает им вина. Отвлекшись от своего рассказа, она спросила:

— Это вы заказали?

Свендсен кивнул.

— Боже, мне, кажется, лучше не пить. — Она хихикнула. — Я слишком быстро пьянею.

— Только не от этого молочного коктейля! Так что с ней случилось?

— С кем? Ах, с Киттен. — Патрисия вернулась к предмету беседы. — Так что я говорила? Ах, ну да, я никогда не слышала, чтобы ее звали…

— А что с ней случилось?

— Она попала в аварию. Это всем известно.

— Но почему после аварии она начала прятаться от всех в запертой комнате?

— Что-то случилось с ее лицом. Она разбила его о ветровое стекло. — Хотя девушка старалась говорить бесстрастно, все-таки уголки ее рта дрогнули при этих словах. Шофер видел, как она опустила глаза, и ноздри ее чуть раздулись. — Говорят, что на него просто страшно смотреть.

Официант принес бифштексы и вино, но Патрисия уже не обращала на него внимания. Кое-как нарезая мясо, она продолжала свою речь.

— И не то чтобы она была такой уж красавицей. Не знаю, из-за чего все так с ума сходили. Она была не по-женски мускулистой. Прямо как… Ну, мне кажется, что девушка не должна быть такой… Мне кажется, нужно быть более женственной. А вам? — Свендсен кивнул, так как она ждала ответа, замерев с вилкой в руке. — А как она держала голову! Будто у нее позвоночник окаменел. Вы ведь знаете, как некоторые девицы ходят — будто аршин проглотили. — Патрисия помолчала и ее возбуждение улеглось. Она взглянула на свою тарелку, словно увидела ее впервые, потом сказала: — И все равно, у нее была куча поклонников. До аварии дом кишел ими.

— Может быть, кто-то приходил и к другим девушкам?

Патрисия опять оживилась. С удовольствием отпив большой глоток вина, она рассмеялась.

— Другие девушки! Просто смех! Вы видели сегодня этого Криса Гледхилла с Хильдой? Такого долговязого красавчика? Он один из приятелей Киттен. Теперь, когда он не может с ней видеться, начал всюду бывать с Хильдой.

Свендсен наполнил бокал Патрисии.

— Он тоже не встречается с Киттен?

Патрисия ничего не ответила. Потом она игриво сказала:

— Вы так сорите деньгами! Можно подумать, вы собираетесь меня напоить, чтобы воспользоваться этим. — Она отпила глоток и глупо рассмеялась.

— Так она видится с Крисом?

— Кто?

— Киттен.

— О! Конечно, нет. Неужели она позволит молодому человеку лицезреть себя в таком виде?

— А вы тоже ее никогда не видели?

Патрисия покачала головой, жадно глотая вино.

— Нет. Хотя, честно говоря, умираю от любопытства. — Слова выскочили сами собой, и она тут же спохватилась. — Я хотела сказать… Ну, тут любому было бы интересно.

— Подумать только, сидеть весь день взаперти и никогда никого не видеть! Я бы с ума сошел.

— Я не говорю, что она вообще никого не видит. Она разрешает людям постарше заходить к ней. На них-то ей наплевать. Вот сегодня приезжали родственники, и еще эта миссис Шонеман. Ну, мать этого Дориного красавчика, Фрэнсиса. Фрэнсис — единственный молодой человек, которого она принимает. Он ее врач. Тоже мне врач!

— А что, вы о нем не очень высокого мнения?

— Ну, на вид-то он ничего. Но у меня другое представление о врачах. Боже, если бы он начал меня осматривать… — Она захихикала. — Ну, вы понимаете. Я бы просто не позволила ему, вот и все. Я не думаю, что он… — Она замешкалась, подыскивая слово.

— Достаточно профессионален?

— Ну да. Профессионален. Я бы не подпустила его к себе, уж во всяком случае, не в качестве врача. Ни за что!

— Как ужасно, когда такое случается с молодой, хорошенькой девушкой, — задумчиво произнес Свендсен, внимательно наблюдая за реакцией Патрисии.

— Что вы… A-а, вы имеете в виду Киттен? — Девушка замялась, глядя в тарелку, потом пожала плечами. — Даже не знаю. Ведь она всегда имела все. Я считаю, что никто не может иметь все, что хочет, всю жизнь, правда?

Свендсен промолчал.

— У нее были и деньги, и сколько угодно нарядов. И ей никогда не приходилось работать. — Отодвинув тарелку, Патрисия грустно размышляла вслух: — И о ней всегда писали газеты. Все считали ее чем-то из ряда вон выходящим. А она была достаточно обыкновенная. — Горечь, накопившаяся за долгие месяцы созерцания чужого благоденствия, переполняла ее. — Знаете что? — Она посмотрела на него с каким-то детским вызовом. — Один из ее приятелей… не помню его имени. То есть, он мне не представлялся. Так вот, он всегда приходил в кухню и заигрывал со мной. Я ему действительно нравилась. Он был отличный парень. Очень высокий, черноволосый. Чем-то похожий на вас, только более… ну…

— Другой, — подсказал шофер.

— Да… да. Другой. — Патрисия посмотрела на него с подозрением, но лицо Свендсена было совершенно серьезным. — Он всегда говорил, что я выгляжу в точности как Люсиль Болл, только черноволосая. Он, кстати, не первый это заметил. Если вы посмотрите на меня под определенным углом, то, может быть, сами заметите. — Она чуть повернула головку и улыбнулась.

Свендсен подтвердил, что видит сходство.

— Ну, вот, он всегда приходил на кухню и делал вид, будто помогает. Большой был шутник. Каждый раз, когда Киттен приходила искать его, он обнимал другую служанку и прикидывался, что говорит с ней. Но при этом всегда подмигивал мне. Киттен тоже это видела. Но притворялась, что ей все равно. И твердила одно и то же. Мол, кухня — не место для… для игр. Чудовище! Она всегда несла чепуху. — Патрисия умолкла. Глаза ее потускнели. — Но он никуда меня не приглашал. — Она пустым взглядом посмотрела на Свендсена и взяла свой бокал. — Слишком строгих правил, наверное.

Появился официант и спросил, не желают ли они десерт. Свендсен отказался, но девушка ответила, что хочет пирога с черникой и шоколадного мороженого. Официант бросил на шофера смущенный взгляд, но тот лишь пожал плечами.

Когда официант, еще раз взглянув на Свендсена, поставил заказ на столик, Патрисия внезапно сказала:

— Я чувствую себя как-то странно. — Ее взор блуждал, а лицо раскраснелось.

— Вам будет лучше на свежем воздухе, — сказал Свендсен. — Но может быть, не стоит есть пирог?

— Нет-нет. Это мне не повредит, — заверила она его, кладя мороженое поверх пирога и отправляя ложку этой смеси себе в рот. Одна ягода упала в тарелку. — Обожаю сладкое. Моя подруга Лоретта ужасно мне завидует, потому что я могу есть сколько угодно сладостей, и мне никогда не бывает плохо. Она всегда говорит мне: «Патрисия, твой прекрасный цвет лица…»

— Мне кажется, что у Киттен должны быть подруги, которые навещают ее.

— Что? — Она заморгала, стараясь сосредоточиться. Несколько ягод упало на платье, но Патрисия даже не заметила этого.

— Почти у всех девушек есть подруги. У вас — Лоретта. А у Киттен была лучшая подруга?

— Лучшая подруга? — неуверенно произнесла Патрисия, тупо глядя по сторонам мутными глазами. Вдруг она заметила пятно на платье. — Ой! Посмотрите, что я наделала!

Бормоча что-то успокаивающее, шофер смочил салфетку и начал старательно оттирать пятно. Наконец оно почти исчезло.

Патрисия хихикнула.

— А вы делаетесь нахальным.

Свендсен положил салфетку на стол и сел. Девушка виновато оглянулась, боясь, что на нее смотрят, но никто не обращал внимания, и она снова занялась пирогом.

— А были ли у Киттен близкие подруги, которые и сейчас навещают ее? — опять спросил Свендсен.

— Что?

— Подруги должны были приходить. Это естественно.

— А! — Патрисия попыталась сосредоточиться. — Господи, конечно, нет. Ее все ненавидели. Они только радовались ее уродству, и она это прекрасно знает. — На лице Патрисии появилось философское выражение. Подумав, она добавила: — Они тянулись к ней просто потому, что она была в центре внимания. Вы замечали, как девушки тянутся к тем, кто пользуется успехом? Когда я училась в школе, было так же. Парни ухаживали за мной, и остальные девочки…

— Так, значит, они радовались ее несчастью, — повторил шофер. — А кто, по-вашему, радовался больше всех?

— Что? — Патрисия заморгала.

Глубоко вздохнув, Свендсен наклонился и отпил кофе.

— Просто подумал, кто мог бы радоваться беде Киттен?

— Господи, да почти все, — сказала Патрисия, беззаботно пожав плечами. — Могу поспорить, что миссис Льюисон не очень-то расстроилась. Конечно, она замужем, и все такое, но мне кажется, что она завидует Киттен. Не знаю почему. Они редко бывали в одной компании. Но я заметила, что она ненавидит Киттен. Впрочем, не она одна. Ее все ненавидят. Я имею в виду девушек.

Неожиданно взгляд Патрисии сделался более осмысленным. Она поколебалась, облизывая губы, потом подалась к Свендсену и уставилась на него.

— Хотите, скажу кое-что?

Шофер не выказал любопытства. Разве что глаза стали более сосредоточенными.

— Что?

— Не знаю, стоит ли вам об этом рассказывать. — Ее лицо раскраснелось и вспотело, а платье стало мокрым под мышками. — Вы не проболтаетесь? Я имею в виду Корвитов или Уэймюллера.

Он покачал головой.

— Вы знаете, что в газетах писали, будто бы Киттен была одна в машине, когда случилась авария?

— Да, и что?

— На самом деле, я думаю, все было не так.

— Правда? — мягко спросил шофер.

— Да. Иногда мне кажется, что кто-то нарочно разбил ее лицо о ветровое стекло.

Свендсен оставил в покое чайную ложку. Положив руки на столик, он внимательно изучал их.

— Это было бы нелегко. Стекло небьющееся. Почему вы так думаете?

— Но ведь столько людей были бы только рады…

Он вздохнул.

— Так это только догадки?

— А как она добралась бы до дома с такими порезами?

— А что ей было делать, если вокруг никого? Кроме того, неужели она стала бы молчать?

— Вы не знаете эту семью! Они сделают все, чтобы только о них не судачили, — в ее голосе зазвучали упрямые нотки. — Но это еще не все. Вообще-то я не должна вам этого говорить… Я обещала кухарке, что буду молчать. Она взбеленится, если узнает, что я болтала. Вы точно никому не скажете?

Свендсен опять кивнул.

— Так вот. В день аварии кухарка вышла на улицу, чтобы бросить старые газеты в мусорный бак. Мне казалось, что перед этим я слышала звонок в дверь. В общем, она сказала, что видела, как уехала Киттен. И кто-то еще был с ней в машине. — Патрисия прищурилась. — Что вы об этом думаете?

— А не могла она высадить своего пассажира до аварии?

— Да, но… Они-то говорят, что она вообще поехала одна.

Свендсен не отрывал глаз от своих рук.

— А кухарка не видела, кто это был?

— Нет, она не знает. Она же видела их только мельком. Даже не знает, мужчина это был или женщина.

— Понимаю. — Рука, сжимавшая ручку чашки, расслабилась. Он встал. — Ну, пойдемте?

* * *

Дверь тихо закрылась, чиркнув по ковру. Тусклый сумеречный свет, проникший из коридора, упал на овальный предмет на стене.

В комнате наверху пациентка разглядывала маленького медного пловца, прикрепленного к деревянному овалу. Он присел, готовясь броситься в воду. Перевернув доску, она посмотрела на надпись, выгравированную на обороте: «Первое место по прыжкам с вышки. Киттен Корвит». Пациентка снова повесила доску на место и, подойдя к туалетному столику, взяла красную тетрадь с золотым обрезом. Склонив голову, она молча и неподвижно вглядывалась в страницы.

«Сегодня мы ходили на соревнования по плаванию. Я участвовала в заплывах на спине и кролем, но ничего не выиграла. Киттен выиграла два первых приза, один за кроль, второй — за прыжки в воду. Все восторгались ею. Потом к ней подошел тренер и спросил, не хочет ли она заняться плаванием профессионально. Она сказала, что никогда об этом не думала, и он ответил, что подумать следовало бы. Но она заявила, что плавает только для собственного удовольствия…»

7

Понедельник, 14 февраля, вечер

Разглядывая карточки и отбрасывая их в сторону, Хильда ставила «да» или «нет» против соответствующего имени в лежащем перед ней списке.

— Получив приглашения полтора месяца назад, они могли бы и не тянуть с ответом до последней недели, — сердито пробормотала она. Лампа на письменном столе в кабинете тускло освещала ее темноволосую голову, склоняющуюся то к карточкам, то к списку.

— Большинство из них собирается прийти, так, Хильда? — спросила Дора, изучая листок бумаги, лежавший у нее на коленях.

Хильда кивнула. Ее взгляд почему-то все время устремлялся на портьеры, закрывающие стеклянные двери на террасу, как будто она кого-то ждала.

— Да, вряд ли нам будет легко. — Бросив лист бумаги на диван, Дора закинула ногу на ногу и вытянула руку. Сполохи огня заиграли на квадратном бриллианте. — Лучше пусть он остается один, Фрэнсис. В окружении других камней он будет выглядеть тяжеловато.

Фрэнсис развалился рядом с ней на диване, вытянув ноги и сонно глядя в камин.

— А выпивки будет достаточно?

— Целый ящик шампанского специально для тебя.

— Еще бы, ты же знаешь, что трезвым меня к алтарю не притащишь. Ручаюсь, ты всем говоришь, что это я сделал тебе предложение. А я просто невинная жертва. Это ты все обстряпала. Ты виляла попкой, ты натиралась благовониями и шуршала шелковым бельем. А я только и сделал, что выдавил пару слов.

Дора достала сигареты и закурила. Выдув струю дыма в сторону камина, она сказала:

— Я хочу, чтобы свадьба была в ратуше.

Миссис Корвит, которая сидела на диване у стены, слушая новости по радио, посмотрела на дочь. Хильда тоже подняла голову.

— Хотелось бы обойтись без всей этой суматохи и шума, — добавила Дора, раздраженно повышая голос и переводя взгляд с сестры на мать. — Стоит ли сейчас беспокоиться о…

— Дора, мы же все это обсуждали, — устало сказала миссис Корвит и выключила радио. — Приглашения уже были разосланы.

— Знаю. Но если бы я могла, то отменила бы все.

— Что? Свадьбу? — Фрэнсис ухмыльнулся.

— Причем именно здесь, в доме, — продолжала Дора, не обращая на него внимания. — Это все равно что самим навлекать на себя…

— Но ведь ничего грандиозного не будет, Дора, — тихо сказала Хильда. — Люди примут во внимание, что мы… уезжаем.

— Отец со мной согласен. — Дора сделала две затяжки и сердито раздавила сигарету в пепельнице.

— Кстати, где он сегодня? — спросил Фрэнсис. — Опять где-нибудь напивается?

— Нет, — грубовато ответила Дора. — Сегодня вечером он заигрывает с горничными.

— Блестящая мысль! Я и сам не прочь приударить за Патрисией.

Рассеянно слушавшая этот разговор Хильда мгновенно отвернулась к своим бумагам.

— Он наверху, Фрэнсис. Читает, — сказала миссис Корвит.

— Да еще это белое платье! — продолжала Дора. — Только лишние неудобства!

— Хильда терпит точно такие же неудобства, — ответила миссис Корвит. — Подружка невесты тоже надевает специальное платье.

Дора вздохнула.

— Хильда — просто ангел! — сухо заметила она.

— Послушай, Дора, — тихо, но с нажимом проговорила ее мать, — все должно быть как у людей. Мы не можем допустить, чтобы начались разговоры.

— Если бы только это было не дома, мама!

Сложив руки на коленях, миссис Корвит решительно сказала:

— В приглашениях…

Зазвонил дверной звонок. На миг все в комнате замерли, потом вошел Уэймюллер и доложил о приходе мистера и миссис Льюисон. Последовало короткое напряженное молчание.

Смиренно вздохнув, миссис Корвит сказала:

— Проводите их сюда, Уэймюллер.

Когда дворецкий вышел, Дора откинула со лба волосы и пробормотала:

— Она, должно быть, спятила — привести сюда Спенса!

— В приглашениях говорится «у нас дома», — закончила миссис Корвит, как если бы ее не прерывали. — И мы не будем ничего менять.

— Лучше проверить, все ли ножи на месте, — с ухмылкой сказал Фрэнсис.

Миссис Корвит озадаченно посмотрела на него.

— Ножи?

— Ш-ш! — сказала Дора.

Хелен беспечно впорхнула в комнату. За ней шел маленький, тощий и бледный белобрысый человечек.

— Какая идиллия! — заметила она, останавливаясь посредине комнаты. — Единственное, чего не хватает, так это качалки. — Фрэнсис встал, сделал Хелен комплимент и проводил ее к дивану. — А тебе, Фрэнсис… — продолжала она, — тебе надо бы держать моток шерсти. Ты прекрасно смотрелся бы с ним. А ты что делаешь, Хильда? О, простите меня, миссис Корвит, здравствуйте.

— Читаю ответы на приглашения на свадьбу, — ответила Хильда. — Ваш пришел последним.

— А, свадьба! — воскликнула Хелен, садясь между Фрэнсисом и Дорой; ее муж устроился на диване напротив. — Я могла бы и вовсе не отвечать. Вы же знаете, свадьбу я ни за что не пропущу.

Тихо вошедший Уэймюллер поставил на стол сифон, бутылку, оплетенную цветной соломкой, лед и стаканы и так же тихо вышел.

— Я, наверное, поеду завтра в город и куплю наряд, — продолжала Хелен. — Налей мне чего-нибудь, Фрэнсис, милый. Я решила затмить невесту. Я видела такое платье…

— Помнишь то черное, с разрезами? — подал голос ее муж. — Оно тебе пойдет. Броское и смелое. — У него был выговор английского актера. Костлявое лицо с высокими скулами источало аромат дорогого лосьона, в одежде преобладали голубой и серый цвета.

— И почему зимой женщины облачаются в траур? — поспешно вставил Фрэнсис. — Ты, Хелен, рождена для ярких нарядов.

Но Хелен не обратила на него внимания. Напрягшись, как змея перед броском, она медленно повернулась к мужу. Снова вошел Уэймюллер и объявил о приходе мистера Гледхилла.

Не обращая внимания на дворецкого, Хелен прошипела сквозь зубы:

— А тебе пошло бы голубое. Очень мило и женственно.

Быстро поднявшись, Дора сказала:

— Проводите его сюда, Уэймюллер.

На долю секунды дворецкий замешкался, обводя глазами комнату. Затем склонил голову и вышел.

В комнате было тихо. Спенсер не ответил Хелен, только сдавленно хихикнул. Он даже не покраснел. Хильда перебирала бумаги, а Дора начала смешивать напитки, звеня бокалами.

— Всем привет! — сказал Крис Гледхилл. Его лицо разрумянилось на холоде, волосы были взъерошены. Он сел подле миссис Корвит и потер руки, явно не замечая напряженной тишины в комнате.

— Привет, Крис, — сказала Дора, подавая ему стакан. Он слегка удивился и машинально принял угощение. — Что, я как-то не так выгляжу? — спросил он, улыбаясь. — Похоже, что мне не терпится промочить горло?

— Это гостеприимство Корвитов, — пояснил Фрэнсис. — Они всех приходящих встречают у дверей со стаканом в руке. Если гость в состоянии удержать бокал, его пускают в дом.

Вздохнув, Хильда закрыла конторку и встала.

— Придут все, кроме семнадцати человек.

— Не выходи замуж слишком часто, Дора, — сказал Фрэнсис. — Это вконец изнурит Хильду.

— А ты не захочешь всю жизнь жить с одной женщиной, правда, Фрэнсис? — спросила Хелен, глядя на него и благополучно забыв о муже.

— Я говорил об одной жене, а не об одной женщине.

Все прислушивались к их беседе. Вскоре Спенсер поднялся и подошел к миссис Корвит и Крису. Потом к ним присоединилась и Дора. Только Хильда в одиночестве смотрела на огонь и слушала обрывки разговора Хелен и Фрэнсиса. Элла Уинтерс играет в пьесе «За холмом» с накладными ресницами. На сцене и дурнушка может стать неотразимой красавицей. Неужели? Конечно, посмотри на Хелен Хэйз!

Хильда сонно прикрыла глаза и откинулась на подушки, разбросав ноги и слегка согнув их в коленях. Она не заметила, как Хелен и Фрэнсис поднялись, чтобы перейти в музыкальный салон. Чуть приоткрыв глаза, она следила за оранжевыми язычками пламени, пляшущими в камине.

Взрыв смеха заставил ее вздрогнуть и поднять голову. Крис с улыбкой смотрел на нее, облокотившись о камин.

— Ты похожа на одну из тех кукол… Как их называют? Лоскутики?

Хильда с легким смущением протерла глаза.

— Но почему? Ведь у меня не рваное платье.

— Я имею в виду твою позу.

— Ой! — Хильда выпрямилась и сдвинула колени, не зная, куда девать руки. — Садись сюда, — пригласила она, похлопав по дивану.

Но Крис уже не смотрел на нее. Хильда замерла, увидев, как он взял в руки игрушечного котенка. Он принялся тянуть за бечевки, заставляя зверька ползать вверх и вниз, в свете камина его лицо вдруг сделалось одухотворенным и выразительным.

Почувствовав на себе взгляд Хильды, он смущенно поставил котенка на каминную полку, сел и сказал:

— Она столько времени хранит его!

— Да. — Хильда водила пальцем по колену, потупив взор.

— Никогда не видел, чтобы человек был так привязан к какой-то вещи. Она хранит его уже четырнадцать лет.

Хильда не ответила. Крис наклонился к столу, наполнил два бокала и протянул один ей.

— Как она поживает? — спросил он, глядя в огонь.

— Все так же.

— А шум ей не мешает? — Он кивком указал на музыкальный салон, где Хелен и Фрэнсис распевали «Дорогую Нелли Грей».

Хильда покачала головой.

Наступило молчание. В дальнем конце комнаты Спенсер сказал что-то о леопарде и его пятнах. Дора рассмеялась. Затем их голоса опять зазвучали приглушенно.

— Ярмарка графства Датчесс, — задумчиво сказал Крис, отпив глоток, и принялся перекатывать стакан в своих больших загорелых руках. Он не слышал ответа Хильды и больше не пел.

Хильда смахнула пылинку с рукава платья и промолчала.

— Моя мать взяла меня туда, чтобы посмотреть на зверюшек, которых раздавали в качестве призов, — продолжал он, как бы говоря сам с собой. — Помню, я увидел, что все дети толпятся у киоска с игрушками, и пошел посмотреть, что же там такое. Это была игрушечная обезьянка. Продавец заставлял ее лазать по веревочке. Это казалось волшебством, и я выклянчил у матери денег на такую игрушку.

Крис рассеянно отпил глоток, а потом поставил стакан на левую ладонь.

— А потом я заметил котенка из синего стекла. Уже тогда он напомнил мне о глазах Киттен. И я решил купить игрушку ей, а не себе. — Вертя в руках стакан, он издал странный гортанный звук, не то кашель, не то смешок. — Боже, как он ей понравился!

Хильда молчала. Огненные блики играли на ее напряженном бледном лице, оттеняя морщинку меж сведенных бровей. Наконец она глубоко вздохнула и посмотрела на руки Криса, теребящие стакан.

— Как ты думаешь, почему она до сих пор хранит котенка?

Крис не поднял глаз, но его руки неподвижно застыли.

Последовало короткое молчание. Потом девушка заговорила. Ее голос звучал хрипло.

— Это был первый подарок, который Киттен получила от мужчины. Она всем это рассказывает. Шутливо, конечно. — Хильда увидела, как поникли его плечи и застыло лицо.

— Крис, почему ты приглашаешь меня, куда бы ни шел?

Вопрос застал его врасплох. Вздрогнув, он посмотрел на Хильду и зарделся. Румянец залил его лицо и шею. Поставив стакан, Крис достал трубку и кисет. Набивая трубку, он сказал:

— Почему ты спрашиваешь?

— Вообще-то это даже не вопрос. — Она с силой сжала руки. — Я и так знаю. Ты не обращал на меня внимания, пока мог общаться с Киттен. Ты был ее поклонником с тех пор, как она начала ходить. Ты приглашал ее в свидетели всех знаменательных событий своей жизни, если она не отказывалась. Теперь ты приглашаешь меня. — Она посмотрела ему в глаза. — Ты ведь просто тянешь время, правда? Ты всюду ходишь со мной, а сам ждешь, когда она согласится снова принять тебя. Разве не так, Крис?

Он держал в руке трубку, забыв раскурить ее. Не слыша ответа, Хильда подалась к Крису и заглянула ему в глаза.

— Мы никогда не видели друг в друге объект страсти, Крис. Это меня устраивает. Но я не желаю, чтобы меня считали слепой.

— Мне… мне очень жаль…

Видя, как он смущен, Хильда спросила:

— Это правда?

Она не сводила с него глаз. Крис с видом страдальца теребил свою трубку и смотрел в пол. Наконец он кивнул.

В музыкальном салоне Фрэнсис и Хелен пели «Барбару Аллен». Грустная мелодия вливалась в кабинет сквозь открытую дверь. Они затянули куплет, в котором рассказывалось о похоронах Барбары.

— Ничего страшного, — сказала, наконец, Хильда, разглаживая пальцем морщинку на лбу. — Ты не первый такой.

8

Вторник, 15 февраля, утро

Свендсен отвез Ледьярда Корвита на службу, заглянул в табачную лавку, вышел на улицу и увидел у тротуара знакомую машину. Это был оранжевый «бьюик» из гаража Корвитов. Он взглянул на здание конторы, но не заметил поблизости никого из знакомых. Сев в «линкольн», он объехал квартал, пристроился позади и стал ждать.

Вскоре на улицу торопливо вышла Хильда. Она остановилась как вкопанная, глядя на то место, где недавно стояла машина отца. Окинув взглядом улицу и не увидев «линкольна», Хильда уже медленнее пошла к своему «бьюику». Свендсен усмехнулся и включил зажигание.

Яркий «бьюик» был отлично виден на мрачноватых серых улицах, и следовать за ним не составляло труда. Свендсен держался поодаль, пропустив вперед несколько машин. Один раз Хильда резко затормозила перед красным светофором, и он тоже сбросил скорость, при этом ехавшая сзади машина чуть не врезалась в него.

Остановив машину на Пятой авеню, Хильда вылезла и вошла в высокое серое здание. Затормозив за квартал от нее, шофер бросил взгляд на небольшую, искусно украшенную витрину косметического салона и, казалось, расслабился. Откинувшись на спинку, он неторопливо курил, зажигая одну сигарету от другой.

Хильда появилась примерно через час и опять села в машину. Она остановилась на Пятьдесят восьмой улице, где зашла в магазин «Бергдорф-Гудмэн». Она пробыла там пятнадцать минут. Еще одна остановка — у аптеки. Вскоре, около половины второго, Хильда поставила машину у маленького ресторанчика и вошла туда. Во время остановок она ни разу не запирала машину.

Дождавшись, пока она войдет в ресторан, шофер без колебаний подошел к «бьюику» и залез в кабину, словно это была его машина.

На переднем сиденье лежали несколько свертков. Быстрыми уверенными движениями он вскрыл маленький серый пакет, явно купленный в аптеке. В нем была розовая коробочка с названием аптеки, с номером, датой, именем доктора Фрэнсиса Шонемана и указанием: «По одной перед сном, по мере необходимости». Внутри лежали желтые капсулы. Свендсен придал пакету первоначальный вид и завязал ленточку.

В бумажном пакете с маркой «Бергдорф-Гудмэн» лежали светлые замшевые перчатки. В другом пакете из того же магазина была заклеенная коробка. Метнув взгляд на ресторан, Свендсен отогнул уголок крышки и просунул в щель палец. Нащупав что-то мягкое и шелковистое, шофер вытащил наружу край нежно-голубой ткани. Скорее всего, это была пижама или ночная рубашка.

Раздраженно поморщившись, Свендсен поправил края коробки, чтобы она выглядела нетронутой, вылез из машины и, неторопливо вернувшись к «линкольну», подогнал его поближе. Затем вошел в аптеку и позвонил оттуда в дом Корвитов.

— Алло! Уэймюллер? Это Свендсен. Передайте, пожалуйста, миссис Корвит, что машина барахлит и сейчас в ремонте.

— Почему вы не позвонили раньше? — недовольно спросил дворецкий.

Свендсен невозмутимо ответил:

— Я не знал, сколько времени это займет. Ее еще чинят.

— Вам следовало бы позвонить. Другие две машины в разъездах, а миссис Корвит ждет, что вы отвезете ее на собрание. — Уэймюллер помолчал и продолжал изменившимся тоном. — А в какой мастерской вы ее оставили?

— Какая разница? — ответил Свендсен. — Скажите ей, что я ничего не могу сделать. — Повесив трубку, он нахмурился. Между бровями сразу же появилась морщинка. Посмотрев на часы, он торопливо вышел из аптеки и зашагал к ресторану. На этот раз он вошел внутрь.

Хильда сидела за столом почти в центре зала, лицом ко входу. Свендсен подошел к ней, остановился и сказал:

— Как, мисс Корвит!

Она сразу же заметила его. Искреннее удивление на ее лице мгновенно сменилось выражением замкнутой отчужденности. Положив ложку на край тарелки с супом, она нервно промокнула губы салфеткой.

— Что вы здесь делаете, Свендсен?

— Машина барахлит, мисс, — любезно объяснил он. — Ее чинят, а я пока гуляю.

— И случайно зашли сюда.

— Но я голоден, — с легким изумлением ответил он.

Хильда недоверчиво посмотрела на шофера.

— И вы всегда едите в таких местах? — В ее голосе сквозили нотки наигранной холодности, за которой угадывалось нечто похожее на понимание.

Свендсен не разочаровал ее. Поколебавшись для проформы, он ответил:

— Честно говоря, я заметил ваш «бьюик» на улице, вот и заглянул сюда. — Он пожал плечами и посмотрел ей прямо в глаза. — Увидев вас, я решил не упускать случая.

Как он и ожидал, краска залила ее лицо. Взяв ложку, Хильда принялась за еду, не отрывая глаз от тарелки.

— До чего лестно! — произнесла она нарочито насмешливо тоном, но голос ее сорвался. — Можете присесть, если хотите.

Он широко улыбнулся и сел за столик.

— В каком смысле «не упускать случая»? — неожиданно спросила Хильда.

Не поднимая глаз от меню, Свендсен ответил:

— Что? О, боже, как я проголодался! Я имел в виду как раз тот случай, если вы пригласите меня сесть за ваш столик. Кое-кому предрассудки мешают обедать в обществе своих шоферов.

Официант принес Хильде отбивную, и Свендсен, отложив меню, заказал горячий бутерброд с индейкой. Хильда молчала, и через некоторое время он продолжал:

— Но вы, конечно, очень демократичны. Вы доказали это, когда разгребали со мной снег. — Она не ответила, и Свендсен попробовал зайти с другого боку, наблюдая за ее реакцией. — Некоторые же, наоборот, страдают комплексами социальных работников. Они изо всех сил стараются, чтобы другие почувствовали себя ровней им.

На сей раз последовал ответный выстрел. Хильда положила вилку и негодующе выпрямилась.

— Я совсем не такая! Вы ко мне несправедливы! Вы когда-нибудь видели меня…

— Да, — с мрачным удовлетворением ответил он. — В вас все-таки есть искра жизни.

— Что? — Хильда готовилась к наступлению по всему фронту, но его неожиданное замечание вконец сбило ее с толку. — Что вы…

— Мне просто было интересно, сдаетесь ли вы без боя. — Ему принесли бутерброд, и он откусил здоровенный кусок, как будто разговор был закончен.

— Господи, что вы такое…

— Интересно, что бы сказал ваш отец, если бы видел вас сейчас? — мечтательно продолжал Свендсен, провожая глазами стройную девушку в облегающем розовом платье.

Сбитая с толку, Хильда растерянно взглянула на девушку, потом опять на шофера, и вновь занялась своей отбивной.

— Скорее всего он просто посмотрел бы сквозь вас и сказал: «Привет, Смит» или что-то в этом роде, — ответила она чуть погодя. — А вы, наверное, вообразили себе эдакую романтическую картину — как он возмущается по поводу недостойного поклонника?

— Вы сказали «поклонника»?

На этот раз ее румянец был куда ярче, чем прежде.

— Я просто развивала эту тему.

— Психологи считают, — как бы отвлеченно рассуждал Свендсен, — что случайных оговорок не бывает.

— Беда всеобщего образования, — парировала она, — в том, что все, от дворника и до… кого угодно, становятся психологами-любителями.

— Ваша демократичность дала трещину. Сейчас вы — светская дама.

Хильда склонилась над своей тарелкой.

— Наверняка вы были в косметическом салоне, — весело продолжал Свендсен. — Сегодня вы выгладите еще более неестественно.

Она вздохнула и заозиралась по сторонам. Казалось, она ищет оружие. Помолчав, Хильда мягко спросила:

— А с горничными вы тоже так разговариваете? Не знаю, как светские дамы, но Патрисия этого уж точно не стерпела бы.

— Я водил Патрисию в кино только потому, что это вроде как предполагалось. Шофер и горничная, сами понимаете. Но она очень тупа.

Хильда, казалось, начинала жалеть, что пригласила его за свой столик. Когда она упомянула Патрисию, его глаза вдруг насмешливо сверкнули, и это чуть не заставило ее прикусить язык.

— Очень рада, что вы мне сказали, — произнесла она после паузы. — Меня ужасно интересует личная жизнь моих слуг.

— Ну вот, опять светская дама.

— Но не такая уж плохая. Я уже целую неделю не била свою гор… своего дворецкого.

Свендсен смотрел, как ее нервные пальцы теребят вилку. Ее глаза устремлялись то на официантов, то на посетителей, то на лампочки на стене, сделанные в форме свечей.

— А потолок? — предложил он. — Вон там интересная лепка…

Резким движением она отодвинула тарелку и принялась искать глазами официанта. Теперь она явно рассердилась.

— Интересно, — поспешно сказал он, — достанет ли наследнице Корвитов демократизма поужинать с шофером?

На миг ему показалось, что Хильда не собирается отвечать. Она смотрела мимо него и не двигалась. Наконец она повернулась к Свендсену, но не подняла глаз.

— Я всего лишь одна из наследниц Корвитов, — сказала она.

— Вы мне не ответили.

— Вы подбираетесь ко всем в доме. Неужели моя мать будет следующей?

— Так вы согласны?

— Но почему?

— Потому что я могу составить хорошую компанию. Я умею танцевать, жонглировать тремя шариками одновременно, могу…

— Я спрашиваю, почему вы хотите меня пригласить?

Свендсен замер, всем видом выражая удивление.

— Неужели вы всегда задаете такие вопросы?

Он задел Хильду, и она слегка нахмурилась.

— А вы всегда выводите из себя тех, кого приглашаете? — тихо спросила она.

— Прошу прощения, больше не буду. — Он смиренно развел руками. — Я лишь хочу, чтобы вы меня заметили.

— Ну, хорошо. Но вы не сказали мне, зачем вам это нужно.

— Ну, — непринужденно пояснил он, — это первый шаг к обретению части состояния Корвитов.

Ее большие серьезные глаза внимательно изучали его. Казалось, она обдумывает его слова.

— Так вы поэтому стали шофером? — спросила она. — В надежде жениться на наследнице?

— А что? Пока все идет как по маслу.

— Да уж!

— Так вы пойдете?

Хильда кивнула.

— Прекрасно, — он повернулся и стал выискивать официанта с таким видом, словно заключил удачную сделку. — Воскресенье вас устроит?

— Нет. — Она уныло покачала головой. — В воскресенье моя сестра выходит замуж.

Свендсен в легкой растерянности посмотрел на нее.

— Ах, вот как! — Словно что-то подсчитав в уме, он медленно спросил: — А как насчет сегодняшнего вечера? Если, конечно, мне удастся освободиться?

— Хорошо. Я скажу отцу, что хочу, чтобы вы меня куда-нибудь отвезли.

— Да? Так, значит, он все-таки будет против?

Хильда надела шубку и поправила шляпку, не вставая из-за стола.

— Я не хочу, чтобы слуги сплетничали. — Махнув официанту, она попросила счет.

— Ну уж нет, — заявил Свендсен, отбирая его. — Как я смогу заполучить ваши денежки, если не произведу на вас впечатления?

Свендсен проводил ее к выходу, надевая по дороге пальто. Открыв дверцу машины, он оперся на капот и подождал, пока Хильда найдет в сумочке ключи.

— Такая яркая машина, — небрежно заметил он. — Совсем не в вашем стиле.

— Да? — Она быстро взглянула на него и вставила ключ в замок зажигания. — Ну, до свидания.

— Да не сердитесь! Вы так реагируете на каждое слово, как будто…

— Это машина сестры, а не моя.

— Я так и знал, — спокойно сказал Свендсен. — Она гораздо больше подходит мисс Доре.

— Не Доре, — было видно, что она не хочет обсуждать этот вопрос, но считает необходимым прояснить его раз и навсегда.

— Наверное, ваша серая, — поспешно сказал Свендсен, потому что Хильда уже поставила ногу на акселератор. — Она вам больше идет. — Девушка подняла на него прищуренные глаза, и Свендсен примирительно добавил: — Она совсем не броская.

— Осторожнее, я отъезжаю. Нет, она тоже не моя. Она общая. — Хильда решительно отвернулась, и машина плавно отъехала от бордюра.

Свендсен смотрел, как она катит по улице и вливается в поток машин. Затем он вернулся к «линкольну», но, прежде чем сесть за руль, опять вошел в аптеку и позвонил Францеру.

— Алло, Март?.. Это Джин. Она не может в воскресенье. Придется успеть сегодня… Да брось, как я мог что-то сделать, когда она… Ой, да заткнись!.. Нет, все нормально. В тот же час. Ладно. — Он уже собирался повесить трубку, но добавил: — Март! Послушай. Красная машина принадлежит Киттен. Но почему-то новое ветровое стекло оказалось у серой… Что?.. Общая. Семейная машина… Вот именно.

Свендсен повесил трубку и вернулся к машине.

* * *

Раскрытый альбом лежал в круге света на туалетном столике. Почти вся комната была погружена во тьму. По углам громоздилась черная мебель, потолок окутывала причудливая тень.

В комнате наверху пациентка сидела за столом, склонившись над фотографиями, вклеенными в альбом. Свет лампы причудливо играл на ее лице и груди, когда она переворачивала страницы. Внезапно ее рука замерла, взгляд сделался настороженным. Пациентка внимательно рассматривала один из снимков. Вскоре она закрыла альбом и достала из ящика красную тетрадь с золотым обрезом. Взволнованно теребя края страниц, пациентка углубилась в чтение.

«Сегодня это случилось снова. Бесполезно было пытаться избавиться от Киттен. Когда она узнала, что я жду гостя, то отменила свое свидание, лишь бы быть дома. Поэтому Мэтт увидел ее. Он вытаращил глаза, так что они едва не вылезли из орбит. Он спросил, почему я раньше не сказала, что знакома с такой прелестницей. Весь вечер мы провели втроем. Он сказал, что на улице слишком холодно и нет смысла куда-то идти. Они в четыре руки играли на пианино, а потом болтали о театре. Мэтт попрощался сначала со мной, потом с Киттен. Мне показалось, что он что-то прошептал ей, когда я уже уходила…»

9

Тем же вечером

Незадолго до полуночи Хильда и Свендсен вышли из загородного ночного клуба. Дрожа от холода, девушка дождалась, пока он откроет перед ней дверцу «линкольна», и скользнула внутрь, сев как можно дальше от шофера.

Фары вырезали в темноте нечто похожее на сверкающий грот. Придорожные деревья выныривали из мрака и уносились назад. На дорогу выскочил какой-то зверек и не угодил под колеса лишь потому, что Свендсен успел резко свернуть.

— По-моему, этот клуб — что кабачок на Таймс-сквер, — сказал он.

— Нет. Мне даже понравилось, что мы забрались так далеко. — В приоткрытое окно врывался ледяной, кусачий ветер, который студил им щеки. Хильда сняла шляпку с пером и ветер растрепал ее волосы.

— Вы сегодня очень хорошенькая.

Убрав волосы с лица, она сказала:

— В вашем замечании есть одно лишнее слово.

— Вы всегда были бы хорошенькой, если бы, помимо прочего, не носили столько косметики. — Свендсен бросил взгляд через плечо и повернул руль. — Вы носите весь этот маскарад, чтобы никто не догадался, что у вас бессонница?

Ее тусклая улыбка угасла. Она отвернулась к окну.

— Почему вы так считаете?

Шофер пожал плечами.

— Вы почти всегда выглядите измученной.

— А! — Она помолчала. — Понимаю.

— Ну, так я угадал?

— Нет. Я крашусь, потому что я беглая преступница и скрываюсь от правосудия.

Их догнала машина, и Свендсен замедлил ход, уступая дорогу. Спустя минуту он тихо сказал:

— Мне очень интересно знать, что вас так тревожит.

— Знаете, это даже удивительно. — Голос Хильды тоже звучал тихо. В уголках плотно сжатых губ образовались складки, придавшие ей сходство с кошкой. — Вы все время что-то вынюхиваете. В вас есть нечто странное.

— Вот это я и имел в виду, — ответил Свендсен. — Вы всего пугаетесь. Держу пари, вы каждую ночь заглядываете под кровать. Я просто заинтересовался вами, как мог бы заинтересоваться любой женщиной, а вы видите в этом нечто странное?

Ветер со свистом врывался в окно машины. Казалось, «линкольн» набирает скорость. Хильда съежилась в своем углу, подняв воротник шубки. Свендсен заметил это и прикрыл окно. Вскоре девушка устало произнесла:

— Простите. Может быть, я действительно слишком мнительна. — Ее пальцы теребили мех шубки. — А что вы имели в виду, когда сказали, что я была бы хорошенькой, если бы «помимо прочего» не красилась так сильно. Помимо чего прочего?

— Вы ничего не забываете, правда? Я имел в виду как раз то, о чем сейчас говорил. Вас все время что-то беспокоит. — Свендсен вгляделся в слабо освещенный дорожный знак. Хильда не заметила, что машина опять свернула. Безжизненные глаза девушки смотрели на пасмурное беззвездное небо. В них читалась безысходность. — Мне кажется, — продолжал он, — что вас тревожит ваша таинственная сестра, Киттен.

Краем глаза он заметил, как Хильда резко повернулась к нему.

— Что вы знаете о моей сестре Киттен? — В ее тоне звучали знакомые нотки, и он вспомнил, что такой же холодный уверенный голос он слышал на темной дороге в ту ночь, когда она говорила с шантажистом.

— То, что я читал, и то, что говорят слуги. — Он, казалось, удивился ее реакции. — Я знаю, что у вас в комнате наверху есть сестра, которая никогда никого не принимает. А из того, как все ведут себя при упоминании ее имени, я заключил, что ваше беспокойство как-то связано с ней.

Хильда снова откинулась на спинку, стиснула воротник обеими руками и молчала.

— Мое любопытство вполне естественно. Я столько о ней слышал, что воспринимаю ее почти как легенду. И потом, она словно соединяет в себе нескольких разных людей. Для своего младшего братишки она просто венец творения. Он считает, что вселенная существует только потому, что в ней есть Киттен. Для этой — как ее? — миссис Льюисон она женщина, заслуживающая удара ножа под ребра. Для отца, должно быть, она — все еще маленькая девочка. Он, наверное, и поныне воспринимает ее как семилетнего ребенка, и так будет впредь. А горничная, Патрисия, считает ее Саймоном Легре в юбке. Ну а мужчины? Этот блондин, Крис, скорее всего выражает мнение большинства. Для него она воплощение сияющей, прелестной женственности.

Свендсен помолчал, а когда заговорил, его голос звучал мягче.

— Интересно, как ее воспринимают мать и сестры?

Встречная машина промчалась мимо и скрылась в ночи. Далеко справа мелькнули огни какого-то дома. Теперь вокруг не было ничего, темная дорога опустела.

Держа руль одной рукой, Свендсен полез в карман за жевательной резинкой. С минуту Хильда смотрела на свою вытянутую руку, потом тряхнула головой и отвернулась.

— Достаньте мне пластинку, — попросил он. Хильда вытащила пластинку, развернула и перегнулась через Свендсена, чтобы выбросить фантик в окно. Темные волосы коснулись его губ, он ощутил аромат «Лилии долины», потом девушка опять забилась в свой угол. Она положила резинку в рот Свендсена, стараясь не коснуться пальцами его губ.

— Не сердитесь, — сказал он. — Извините, если влез в чужие дела.

Хильда устало покачала головой. Откинувшись назад, она закрыла глаза и подставила лицо ветру. Время от времени она приоткрывала глаза, чтобы взглянуть на Свендсена. Небрежно держа руль одной рукой, он смотрел вперед. Чуть опущенный подбородок, надвинутая на глаза шляпа и квадратная челюсть делали его похожим на гангстера времен сухого закона.

Хильда силилась проникнуть взглядом сквозь тьму, но видела лишь деревья, проносящиеся мимо. Она вдохнула холодный ночной воздух. Ровная дорога и тихий рокот мотора мало-помалу усыпили ее. Шляпка выпала из ее рук на сидение.

Вдруг голые ветви кустов царапнули по окну, издав приятное мягкое шуршание. Хильда встрепенулась и огляделась. Опустив воротник, она уставилась во тьму, пытаясь рассмотреть хоть что-то.

— Я слышала, как ветви хлестнули по машине.

— И что? — спросил Свендсен, не обернувшись.

— Дорога к дому гораздо шире.

— Но мы едем по другой дороге.

Окончательно проснувшись, она с любопытством посмотрела на него.

— По другой?

Он кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— Я подумал, что вы, возможно, захотите немного прокатиться на свежем воздухе. Вы говорили, что у вас болит голова.

Хильда опять откинулась назад. Из ее губ вырвался звук, похожий на вздох. Глядя на профиль Свендсена, она спросила:

— Хотите загладить вину от того, что влезли не в свое дело?

— Ага, — неожиданно севшим голосом ответил он.

Удивленная, она попыталась получше рассмотреть его лицо. Оно оставалось бесстрастным, только челюсти усердно перемалывали жвачку.

Проехав поворот, они оказались на заброшенной проселочной дороге. Даже большой «линкольн» трясся на ухабах. Почти сплошной полог ветвей над ними совсем не пропускал света.

— Это место вполне подходит, — сказала Хильда.

— Для чего?

— Чтобы напасть на меня.

Свендсен рассеялся, но несколько принужденно. Девушка снова взглянула на него с любопытством.

— Жалко, что я не бросала камушки, чтобы отметить дорогу, — сказала она, выглядывая из окна. Снова сев прямо и поправив выбившуюся прядь волос, Хильда спросила: — Почему вы выбрали именно эту дорогу?

Шофер пожал плечами.

— Я всегда выбираю новые дороги. Люблю выяснять, куда они ведут.

Монотонный скрип камней под колесами и шуршание ветвей по крыше опять нагнали на Хильду сон. Подставив лицо холодному ветру из окна, она смежила веки и расслабилась, покачиваясь в такт движению машины.

Постепенно Хильда поняла, что ее тревожит. Она уже давно слышала этот звук, но только теперь обратила на него внимание. Сначала он напоминал жужжание насекомых или отдаленный рев моторов, но мало-помалу нарастал, потому что они приближались к его источнику.

Очнувшись, Хильда выпрямилась и выглянула в окно.

— Что это? — спросила она.

Далеко впереди виднелись огни. Два неподвижных — фары машины. А слева огоньки поменьше. Они двигались. Это были фонарики. Темные фигуры рыскали в кустарнике у дороги, ветер разносил перекличку голосов.

— Понятия не имею, — сказал Свендсен. Он посмотрел на Хильду, но ее лицо выражало только удивление. Она все еще была сонной. Машина резко сбавила ход и подползла к месту происшествия.

Во тьме впереди раздался громкий голос:

— Эй! Куда вы, черт возьми, едете?

Свендсен остановил машину, и к ней подошел какой-то мужчина. На миг фары высветили его фигуру, потом в окошко заглянул человек в шляпе, надвинутой на глаза.

— Что вы здесь делаете? — властным зычным голосом спросил он. В свете приборной доски они разглядели лицо с крупными чертами и мощную шею, укутанную шарфом. По тому, как человек склонился, заглядывая в машину, можно было догадаться, что росту в нем больше шести футов. Он сдвинул шляпу на затылок и строго уставился на путников.

— Это что, частное владение? — спросил Свендсен. — Мы просто увидели какое-то движение и…

— Да? Можете не сомневаться, это частное владение.

— А что они делают? — спросила Хильда, вытягивая шею, чтобы лучше видеть. Какой-то мужчина продирался сквозь кусты поодаль от дороги. — Здесь что, была авария?

— Неважно, что они делают, юная леди. — Повернувшись к Свендсену, человек добавил: — Разворачивайтесь и уезжайте отсюда.

Свендсен секунду смотрел на него, а затем спокойно спросил:

— Чей это приказ?

Не отрывая взгляда от сидящих в машине, человек полез в карман и что-то достал. Они увидели, как в сложенной чашечкой ладони сверкнул металл.

— Прошу прощения, — сказал Свендсен, включая заднюю передачу. Он мгновение поколебался, прежде чем отпустить сцепление. — А чье это имение? Или это секрет?

— Уезжайте!

Свендсен дал задний ход, да так резко, что человек чуть не упал. Они слышали, как он выругался. Выехав на широкий участок дороги, Свендсен развернулся и покатил обратно к шоссе.

Вдруг он щелкнул пальцами и торжествующе заявил:

— Я знаю, где мы.

Хильда посмотрела на него с легким любопытством.

— Мы примерно в миле от имения Бэчфелдеров. Черт возьми, интересно, в чем может быть замешана леди Бэчфелдер!

Краем глаза он наблюдал за девушкой. В тусклом свете ее лицо сделалось мертвенно белым. Затем, без всякого предупреждения, она схватилась за ручку и распахнула дверцу. Он услышал, как Хильда блюет прямо на дорогу.

10

Позже в тот же вечер

Свендсен остановил машину. Костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели, резкие складки пролегли от крыльев носа к губам. Он замер, вслушиваясь в отвратительные звуки, издаваемые девушкой.

Кроме этих звуков, ничто не нарушало безмолвия темной пустынной дороги. Люди с фонариками уже не могли их видеть. Хильду еще долго сотрясали судороги даже после того, как тошнота прекратилась, и шофер неподвижно ждал, не глядя на нее. Постепенно приступы делались все реже, пока, наконец, не прекратились совсем.

Ослабевшая и дрожащая Хильда забилась обратно в свой угол. Когда Свендсен протянул руку, чтобы закрыть дверь, девушка отпрянула от него и отвернулась. Он достал носовой платок и протянул ей, но Хильда лишь покачала головой и попыталась отодвинуться. Ее всю трясло.

Крепко обняв девушку за плечи, Свендсен привлек ее к себе и начал растирать ей руки.

— Жаль, что у нас нет никакой выпивки, — бормотал он. — Ради Бога, перестаньте же так дрожать!

Хильда закусила посиневшие губы, и он почувствовал, как она напряглась, пытаясь подавить судороги. Ее маленькие белые зубки неприятно клацали.

Закрыв окно, Свендсен распахнул пальто и наклонился к ней. Хильда опять отпрянула, резко выдохнув, и сказала:

— Не надо.

Он решительно отвел ее дрожащие руки и распахнул шубку. Обняв Хильду, он изо всех сил прижал ее к себе.

— Перестаньте, — сурово сказал Свендсен, как будто она все еще сопротивлялась. — Постарайтесь взять себя в руки. — Крепко обнимая девушку, шофер начал растирать ей спину и плечи. Его теплое дыхание тоже согревало ее.

Хильда перестала отбиваться и устало прильнула к его груди. Постепенно тепло его тела начало согревать ее, и дрожь утихла, дыхание мало-помалу выровнялось.

В неярком свете лампочек Свендсен видел, что лицо Хильды понемногу обретает былые краски. Наконец она медленно открыла глаза, но тотчас зажмурилась, как от боли. Он застегнул ее шубку и поднял воротник, потом спрятал в карманы ее вялые безжизненные руки.

— Как ваши ноги?

Хильда устало посмотрела на него. Зная, что надо хоть как-то отреагировать, она попыталась выпрямиться и пригладить волосы.

— Должно быть, я слишком много выпила, — произнесла она, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Шофер сидел без движения, и наконец любопытство заставило Хильду взглянуть на него. На лице Свендсена было выражение, увидеть которое она никак не ожидала. Жалость. Жалость, смешанная со злостью. Он смотрел на нее, нахмурив брови.

— Понимаю, — сказал он.

Он запустил мотор, и вскоре они выехали на шоссе. Он сразу же наддал ходу.

— Как ваши ноги? — повторил он.

— В порядке. — Ее голос был едва слышным.

— Снимите туфли и подожмите ноги под себя.

Словно марионетка, она автоматически подчинилась и, сбросив туфли, спрятала ноги под норковую шубку.

— Никогда не видел вас такой покладистой, — он грустно улыбнулся. — Вам надо почаще пить. — Хильда не отвечала, и он притянул ее к себе свободной рукой. — Сейчас теплее?

Она кивнула.

Они молча ехали по темной дороге. Склонив голову ему на плечо и поджав ноги, Хильда сделалась похожей на спящего ребенка. Ее волосы растрепались и рассыпалась по лицу.

По дороге домой Свендсен ни разу не взглянул на нее. Стиснув зубы, он смотрел вперед. Один раз он чуть было не потянулся за сигаретой, но тотчас вспомнил, что у него заняты руки.

Девушка не пошевелилась, когда он свернул на подъездную дорожку. Даже когда машина въехала в гараж и мотор перестал работать, она продолжала сидеть без движения. Некоторое время Свендсен не будил её; он курил сигарету, выдувая дым в окно. Прошло минуты две. Выкурив вторую сигарету, он шевельнул рукой, на которой покоилась голова Хильды.

— Хильда! — Никакого ответа. — Хильда! — чуть громче повторил он. Она пробормотала что-то неразборчивое, и он сказал: — Мы уже дома. Вам пора в постель.

— Что? — Голос звучал испуганно, как будто Хильду разбудили среди ночи.

— Мы дома.

Она резко выпрямилась и заозиралась по сторонам.

— Где мы? — простонала она. В голосе явственно прозвучали истерические нотки. — Я ничего не вижу. Здесь так темно. Я ничего не вижу!

Свендсен обнял ее за плечи и хорошенько встряхнул.

— Не начинайте все сызнова! — резко сказал он. — Вы ничего не видите, потому что мы в гараже. Вставайте. — Он быстро обул ее, открыл дверцу и вытащил девушку из машины, чтобы она смогла увидеть тусклый свет ночного неба.

— Ох! — тихо проговорила Хильда и глубоко вздохнула. Шофер взял ее под руку, вывел из гаража и повлек к дому.

— Просто не знаю, почему я… вела себя так глупо, — растерянно прошептала она. — Я… я заснула. А потом я проснулась, а вокруг было так темно, и я не знала, где я, и так испугалась… Это все равно как ослепнуть. Открываешь глаза, а вокруг — сплошная темнота и…

— Да, знаю. — Помолчав, он тихо, но желчно добавил: — Господи, ну и семейка!

Он почувствовал, как она напряглась и попыталась отшатнуться.

— Вы все со странностями, — безжалостно продолжал Свендсен. — Этот несчастный ребенок, Льюис, настолько зажат, что не может даже говорить нормально. Мальчик чувствует, что в семье что-то неладно. А ваш отец похож на зомби. Даже ваши мать и сестра ведут себя так, словно боятся, что потолок вот-вот обвалится. Ну, и вы. Вы тут хуже всех. Почему вы так смертельно перепугались, когда проснулись в темноте? Черт возьми, да это случается с каждым. Эка невидаль! Вы все чего-то боитесь. И вы слишком плохие актеры, чтобы это скрыть.

Замерев, Хильда слушала его речь. Глаза ее округлились, лицо побледнело и Свендсен испугался, как бы она не упала в обморок. Вместо этого девушка отступила на шаг и оттолкнула его. Ее голос звучал тихо, но твердо.

— Ваша забота очень трогательна, но мне кажется, что у вас разыгралось воображение.

Она повернулась и зашагала по дорожке. Свендсен догнал ее, взял под руку. Не говоря ни слова, он повел ее к задней двери, потом передумал и двинулся к парадной.

— Вот это правильно, — заметила она тем же холодным тоном. — Сегодня вы сопровождаете не служанку. Хотя всего в памяти не удержишь.

— Вас нетрудно различить, — язвительно отозвался он. — Служанки как раз ведут себя нормально. — Оставив Хильду на ступеньках, он зашагал к гаражу.

Парадная дверь захлопнулась. Свендсен не успел вернуться в свою комнату: он вдруг услышал шум в глубине дома. Высокий детский голосок звенел от волнения.

Свендсен бросился назад и увидел свет в окне кухни. Он осторожно заглянул в щель между занавесками. Кухарка и Патрисия, обе в халатах, сидели за столом. Перед ними стояли тарелки с бутербродами и бутылочки с содовой. Обе, замерев, смотрели на дверь столовой. На пороге стоял разгневанный Льюис, босой и в полосатой фланелевой пижаме. Нижняя губа его дрожала, глаза сверкали. Мальчик кричал на обеих служанок, причем так громко, что его голос был прекрасно слышен на улице благодаря приоткрытой форточке.

— Ч-что н-неправда? — возмущался Льюис. — Вы не с-сможете сказать, что это неправда! Я все слышал! Она обязательно п-поправится! Обязательно! А вы — вы ненавидите ее. Я знаю. Вы ненавидите ее, п-потому что она такая… такая к-красивая, и все ее любят. Вы п-просто завидуете.

Его голос звучал все громче, и кухарка встревоженно взглянула на Патрисию.

— Ну, конечно, ваша сестра поправится, — примирительно заворковала она и попыталась положить руку на плечо Льюиса, но он отпрянул и закричал:

— Не надо! Вы говорили п-про нее гадости. — Он резко обернулся к Патрисии, которая отвела глаза и начала убирать со стола. — Вы т-тоже! Вы все ей завидуете! Я с-слышал много раз. Но это неправда… Она не отбивала мужчин. П-просто она всем нравилась. Они ничего не могли сделать. Потому что она п-прекрасная, самая лучшая и… вообще… Они просто не могли… — Льюис выдохся, упал в кресло у стола и закрыл лицо руками. Его плечи сотрясались от рыданий. — Она обязательно п-поправится! — бормотал он сквозь слезы. — Вот увидите!

В комнате слышались только его горькие всхлипывания. Кухарка вздохнула и, беспомощно пожав плечами, начала тихо собирать посуду. Только теперь она увидела Хильду, стоявшую в дверях столовой и обводившую взглядом всех по очереди. Заметив, как застыла кухарка, Патрисия подняла глаза и вспыхнула при виде Хильды. Никто не произнес ни слова.

Рыдания понемногу стихали. Вскоре мальчик поднял голову и отвернулся от служанок. Грязные руки шарили по карманам пижамы в поисках платка. Хильда подошла и протянула брату столовую салфетку. Увидев ее, Льюис поколебался, но в конце концов протянул руку. Он удивленно замер, потом поднял глаза на сестру, но тотчас снова потупился и уткнулся в платок. Опять наступило короткое молчание.

— Не надо сейчас убирать, — сказала Хильда служанкам. — Оставьте это до утра. — В ее голосе не слышалось ни гнева, ни каких-либо иных чувств.

Патрисия поправила халат и пригладила волосы, накрученные на стальные бигуди. Кухарка ответила тихим, извиняющимся голосом: «Да, мисс», после чего обе они служанки поднялись по черной лестнице.

— Съешь бутерброд, Лью? — спросила Хильда, когда они ушли. Маленькая фигурка не шелохнулась, но сестра положила кусок хлеба на стол и пододвинула его поближе к мальчику, потом сходила в буфетную за молоком. Льюис молча сопел.

Сев за стол, Хильда смотрела на брата и ждала. Еще один наблюдатель на холодной улице тоже ждал. Ни он, ни Хильда не выказывали ни малейшего нетерпения. Наконец мальчик встал и подошел к раковине. Плеснув холодной водой на лицо и обрызгав при этом ворот своей пижамы, он беспомощно заозирался в поисках полотенца. Найдя только кухонное, Льюис вытерся им. Будто деревянный, он вернулся к столу и отхлебнул молока.

— Что ты делаешь здесь так поздно, Лью? — Бесцветным голосом спросила Хильда.

— Я с-спустился, чтобы попить. — Он опять засопел и допил молоко.

— Сюда? Зачем?

— Рол г-говорит, что вода из-под крана — отрава.

— А! — рассеянно молвила Хильда. — Съешь бутерброд.

— Н-не хочу.

Помолчав, она спросила:

— Когда ты возвращаешься в школу?

— Мама с-сказала, что мне не обязательно возвращаться на этой неделе. Из-за свадьбы и всего т-такого. Хильда, а К-киттен будет на свадьбе?

— Нет.

Он тяжело вздохнул. Его глаза медленно оглядывали кухню, он слишком устал, чтобы подняться и уйти. Его голова начала клониться вперед.

— А что они говорили, Лью? — спросила Хильда, встряхивая его, чтобы прогнать дремоту. Льюис испуганно вскинул голову и украдкой взглянул на сестру, заметила ли она это. Но Хильда скатывала шарик из хлебного мякиша и смотрела на него.

— О, всякое, — он подергал пуговицу. — Разные гадости.

— Какие?

— Они говорили, ч-что Киттен никогда б-больше не будет красивой. Злорадствовали. Особенно эта П-патрисия! Я ее ненавижу! — Он взволнованно нахмурил лобик и поднял глаза на сестру. — Это ведь не так, Хил?

— Нет.

— А к-когда ей будет лучше?

— Я не знаю. А что еще они говорили?

— Ч-что? А! П-просто всякие гадости. Они говорили, что т-ты бегаешь за Свендсеном. Это сказала Патрисия, и она, к-кажется, очень злилась. А кухарка сказала, что он к-красивый, и тогда Патрисия заявила, что ты за ним бегаешь, потому что К-киттен болеет. Она сказала, что если бы Киттен была в порядке, то не п-позволила бы тебе выйти замуж. — Его голос опять зазвучал негодующе. — А п-потом она сказала, что тебе т-теперь нечего беспокоиться, ведь Киттен никогда больше не будет хорошенькой. А потом кое-что еще. Что, когда п-приходят гости, мама говорит, что ты не выйдешь к ним, п-потому что у тебя болит голова, а на самом деле все не так, и ты просто пьяная.

Все это время Хильда сидела очень тихо, чуть отвернувшись к окну и не сводя глаз с хлебного шарика. От усталости в углах ее рта залегли складки. Не сознавая, она предоставила стоявшему под окном шоферу прекрасную возможность изучить ее лицо.

— Я рад, ч-что мы оставляем их тут, — сказал мальчик, откусывая кусок хлеба.

Хильда сменила тему, стараясь говорить как можно мягче:

— А что случилось в прошлые выходные, Лью?

— Ч-что? — переспросил Льюис, не сразу поняв, о чем речь.

— Ну, ты плакал во сне в ночь на воскресенье. Папа разбудил тебя. Разве ты не помнишь?

Лью положил бутерброд на стол. Только теперь до него дошло, что он ест, и мальчик с отвращением отодвинул хлеб.

— Помню, — ответил он так тихо, что она едва расслышала его.

— А ты помнишь, что тебе снилось?

— Д-да.

Помолчав секунду, она медленно спросила:

— Что?

— Это б-была… это была какая-то неразбериха.

— Расскажи все, что помнишь, Лью.

— Ну, я был н-на озере или чем-то таком. К-казалось, что это происходит в далеком прошлом. Сейчас трудно… — он смутился.

— Да, Лью, — тихо сказала она.

— Я, к-кажется, ловил рыбу. Да, н-наверное, потому что вдруг у меня в руках оказался маленький окунь. Он б-был ужасно маленький, всего дюйма два. Так что я бросил его обратно в воду, и он уплыл. А п-потом Киттен говорила со мной. Я не п-помню, откуда она появилась, она п-просто возникла. И разговаривала со мной, как всегда. — Похоже, ему внезапно стало холодно, он съежился и спрятал руки под колени. — П-потом мы начали делать лодку. Киттен помогала мне. Лодка была как моя настоящая. И я с-сказал, что получилось красиво. Но на самом деле она не была к-красивой. Не знаю, п-почему я так сказал, может, во сне мне казалось, что лодка красивая. И я сказал: «Давай п-по-катаемся на ней». И мы поплыли. И… и с-сначала там была лодка побольше. Мы задели ее бортом, как будто это была льдина. И Киттен все время смеялась, ну, з-знаешь, как она обычно смеется. А потом… потом… — Голос мальчика прервался, как будто сон все еще был очень ярок в его воображении. Глядя на Хильду невидящим взором, он опять принялся теребить пуговицу пижамы. — А п-потом нас как будто заколдовали, — продолжал он тихим, еле слышным голосом. — Мы остановились, даже ветер стих. А небо п-потемнело, и — ты знаешь, как это бывает во сне, — мне стало так с-страшно… Я не могу объяснить.

— Я понимаю, Лью.

— Б-было так темно, я даже не мог видеть берег. И мы не могли д-двинуться. Потом п-показалось, что мы вообще уже не на озере. Это был океан. А п-потом начался шторм. Это… это было ужасно. Дождь пошел такой, что я едва мог видеть Киттен. А лодку к-качало, и волны стали огромными. А потом вдруг я услышал, что Киттен кричит. Она кричала, чтобы я спас ее. Волна поднялась и смыла ее за борт. Я с-старался схватить ее, но ее уносило все дальше и дальше. — На лбу мальчика выступила испарина. Он снова переживал свой ужасный сон. — И тогда в-вернулась рыбка. Маленькая рыбка, которую я отпустил в воду. Т-только теперь она стала большой. Она была большая, как акула, и… и она стала похожей… Ты не будешь смеяться, правда? — Лью замолчал, настороженно глядя на Хильду. Она покачала головой. — Она стала похожей на п-папу. И она открыла пасть, то есть папа открыл рот. Ты знаешь, что я хочу с-сказать. И Киттен завизжала, но я не мог ничего сделать. Я п-просто сидел в лодке. А рыба опять открыла пасть, и я мельком увидел лицо Киттен. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так пугался. А потом я уже ее не видел. Ее лицо п-пропало. Но я мог слышать, как она кричит.

Льюис потупился, ничего не видя перед собой и сжимая пуговицу, которую успел оторвать.

— Это п-папа сделал, — прошептал он. — Это б-был папа.

Свендсен отошел от дома, ступая очень медленно и осторожно, чтобы гравий не скрипел под ногами, потом торопливо зашагал к гаражу.

Поднявшись к себе, он разделся и принял душ, потом лег и долго глядел в пространство. Наконец он набрал знакомый номер.

— Алло, — устало сказал он. — Что? А! Ну, я не был уверен, что ты уже дома… Не так уж много. Ее просто вырвало… Ну да, все в порядке… Ничего со мной не происходит… Да брось ты! До свидания… Что? Да. Теперь осталось только проникнуть в эту комнату.

* * *

Мягкие хлопья снега падали за окном, словно кусочки ваты за сценой театра. Тонкие ветви за пеленой снега были неподвижны, как будто на заднике декорации.

В комнате наверху пациентка сидела на краешке кровати и пила янтарную жидкость из стакана. Сквозь дверь до нее доносились приглушенные звуки с первого этажа. Голоса, перемежаемые тихим смехом, шуршание шагов, позвякивание посуды, звонки в дверь. Возбуждающие и что-то сулящие звуки дома, готовящегося к свадьбе. Но пациентка сидела одна в комнате наверху, читая маленькую красную тетрадь с золотым обрезом.

«Я знаю, за кого хочу выйти замуж. Я встретила его сегодня. Я поняла, что это он. Он такой красивый и все умеет. Он играет в поло и теннис, плавает как рыба. Он гостит у Дэримплов. Я слышала, что все местные девушки только о нем и говорят. Я встретила его, когда плыла на лодке. Он остановил свою лодку и спросил меня, откуда я. Я ответила, а он сказал, что завтра утром опять будет кататься на лодке, и мы могли бы поплавать вместе. Он сказал, что будет на том же месте в шесть часов утра! Я никогда раньше не купалась в шесть утра. Интересно, понравлюсь ли я ему…»

11

Воскресенье, 20 февраля, день

— …Из их семьи. Но та, маленькая, с копной волос, — это Шонеман. Они из флитвудских Шонеманов.

— …А как торжественно! Целых два часа. Вот это да! А после того как Натали вышла замуж, женился доктор Кэденхед. Его венчание было коротким, но очень…

— Хильда, дорогая! Как тебе идет желтое! Знаешь, мне кажется, что ты будешь следующей — теперь, когда Дора уже…

Хильда улыбнулась и прошла мимо. Она бесцельно бродила среди оживленно болтающих гостей, и обрывки разговоров едва достигали ее сознания. Взяв четвертый бокал виски с содовой, она кивала всем, кто попадал в поле ее зрения, но ни с кем не разговаривала. От окна, где собралась группа молодежи, раздавался громкий смех. На свадьбе было трое детей. Льюис и еще один мальчик пили пунш, а девочка, их ровесница, искоса поглядывала на мальчиков, держась за руку мужчины.

— Эй, Хильда, когда начнется самое главное? У Фрэнсиса, должно быть, поджилки трясутся?

— …Но он выиграл. Забавно, как он попал в точку. Он только что закончил книгу об Англии, и вот…

— …Куксится, как ребенок. Сидит в своей комнате и не хочет спуститься. Можете себе представить? Ее сестра выходит замуж, а она…

Хильда замерла, не донеся бокал до губ, и повернулась к говорившей. Хелен сразу же осеклась.

— Что ты сказала? — спросила Хильда. Ее лицо мгновенно окаменело.

Поправляя прическу, Хелен оглядела переполненную гостиную.

— Эй, Уэймюллер! — позвала она. Дворецкий ловко пробрался к ним сквозь толпу. Хелен осторожно взяла с подноса бокал с мартини и изящно пригубила.

— Что ты сказала? — повторила Хильда, но уже без прежнего нажима, как будто она вдруг поняла, что все это не имеет значения.

Хелен неопределенно улыбнулась.

— Ты о чем, дорогая?

Хильда равнодушно посмотрела на нее, потом устало отвернулась.

— Неважно, — сказала она и отошла. За ее спиной воцарилось напряженное молчание.

Все еще пытаясь играть роль хозяйки, Хильда слонялась среди гостей. В окна вливалось сияние зимнего солнца. Старомодную мебель было не видно за нарядными платьями и темными костюмами, и мрачная комната стала казаться почти веселой. На каминной полке и столах были расставлены пышные букеты оранжевых, белых и желтых цветов.

— …Он, конечно, слишком любит… повеселиться, но я уверена, что теперь-то он остепенится. Не то чтобы Дора сама была очень уж серьезной. Ни о ком из детей Корвитов нельзя этого сказать. Кроме разве что Хильды. — Это говорила мать Криса Гледхилла. Ее крупная статная фигура была затянута в пурпурный креп. Опираясь на руку сына, она обращалась к стоявшей рядом женщине. Крис отсутствующим взглядом смотрел в окно, думая о своем.

— Хильда всегда была прекрасным ребенком, — продолжала миссис Гледхилл. — Возьмите хотя бы Киттен, это же самая упрямая молодая особа, которую я когда-либо встречала. Это неестественно: такая девушка, и хандрит, будто ее жизнь кончилась. Ведь в жизни есть и другие радости помимо внешности. — Крис попытался ослабить материнскую хватку, но она крепко держала его. — Конечно, если присмотреться, то и Хильда тоже хорошенькая. Вся разница в том, что она не наряжается, как… ну…

— Киттен не очень-то и наряжается, — пробормотал Крис.

— Да, но одевается так, как будто собирается позировать перед камерой…

Хильда пошла дальше, а вскоре, бросив разыгрывать из себя хозяйку, поднялась по устланным ковром ступенькам на второй этаж. В плохо освещенном коридоре слышался непривычный здесь смех. Из родительской комнаты слева доносился хохот мужчин, сопровождаемый звоном стаканов. Во второй комнате справа по коридору было так же шумно, но голоса, звучащие оттуда, были повыше. Хильда открыла дверь и вошла туда.

Спальня Доры была битком набита женщинами. Они сидели на кровати, стояли, облокотившись на мебель и подоконники, или суетились, поднося вещи, которые миссис Корвит, единственная спокойная женщина в комнате, укладывала в белый кожаный чемодан.

Когда Хильда вошла, Дора натягивала на себя белую шелковую комбинацию. Винни стала ей помогать, и вдвоем они наконец преодолели силу трения. Раскрасневшаяся и разгоряченная, Дора огляделась по сторонам, а Винни начала рыться на туалетном столике.

Дора зыркнула на мать.

— Мама! Ты понимаешь, что делаешь? — в отчаянии простонала она. — Как будто мы готовимся к соревнованиям по поднятию тяжестей!

Миссис Корвит удивленно посмотрела на нее и провела рукой по стриженым белым волосам.

— По-твоему, слишком много?

Дора возвела очи горе и глубоко вздохнула. Потом беспомощно пожала плечами и рассмеялась.

— Миссис Корвит! — полушутливо-полусердито сказала она. — Мне придется провести медовый месяц с утюгом в руках.

— Еще что-нибудь нужно? — тихо спросила темноволосая девушка.

Нимало не смутившись, миссис Корвит снова взялась за дело.

— Я как-то не подумала об этом, — спокойно ответила она.

Взяв у Винни голубую подвязку, Дора натянула ее на левую ногу поверх чулка.

— И где, черт возьми, Патрисия? Она что, не может упаковать мои вещи?

— Она сейчас занята внизу, — миссис Корвит обвела взглядом комнату, проверяя, не забыла ли чего. — Так или иначе, от нее не так уж много проку.

— Теперь что-нибудь чужое, — пробормотала Винни. — Ну-ка, посмотрим.

— Вот кружевной платок, о котором я тебе говорила, — сказала темноволосая девушка.

Хильда, наблюдавшая за происходящим из угла комнаты, быстро встала.

— Подожди, Дора, — она вспыхнула, когда несколько пар глаз уставились на нее. Она сняла и протянула сестре серьги с маленькими жемчужинками в форме раковин. — Вот и чужое. Они очень идут к твоему платью. — Хильда попыталась улыбнуться, но тут же смущенно закусила нижнюю губу.

Миссис Корвит, на миг подняв на них глаза, опять занялась упаковкой. Она взяла только что поглаженную блузку и замерла, глядя на нее невидящим взором.

— Ты наденешь их, Дора? — Голос Хильды выдавал волнение, глаза округлились и сделались мрачными.

Не отвечая, Дора взяла серьги с ладони Хильды и вдела их в уши.

— Но ты же обещала взять платок, — возразила темноволосая девица.

— Подожди еще чьей-нибудь свадьбы, — равнодушно отвечала Дора.

Улыбнувшись темноволосой девушке, Винни порылась в ящиках столика и вытащила щетку.

— Одалживать что-то невесте — дурная примета, — заверила она девицу. — Ты лучше постарайся поймать ее букет. Где твоя расческа Дора?

— И на букет пусть не рассчитывает, — сказала Дора. — Он достанется Хильде.

— Ха, а это что? — спросила Винни. Дора увидела, что рыжеволосая подруга пытается открыть запертый нижний ящик. — Заперт, — Винни усмехнулась. — Я всегда знала, что в твоей жизни есть какая-то мрачная тайна.

Дора наклонилась к зеркалу и принялась рассматривать маленький прыщик на подбородке.

— Зря я вчера ела этот торт, — она нахмурилась. — А ты что, никогда не запираешь ящики, Винни?

Хильда тихонько села на край кровати. Она допила бокал и поставила его обратно на маленький столик. Девушки сновали по комнате, почти не обращая на нее внимания. Только Винни, выйдя из ванной с лаком для волос в руке, остановилась и посмотрела на нее. Захваченная врасплох, Хильда неуверенно улыбнулась и заморгала.

— Да не будь ты потерявшимся щенком, — сказала Винни, и ее обычно резкий голос прозвучал гораздо мягче. — Ты же будешь часто видеться с ней. — Она погладила Хильду по руке и поспешила дальше.

Сквозь мутную пелену, вызванную отчасти выпивкой, Хильда наблюдала за суетой вокруг. Она рассеянно смотрела, как мать заперла чемодан, опустила ключ в сумочку Доры и тихо вышла. Шум в комнате напоминал ровный гул.

Никто, кроме Хильды, не услышал стука в дверь. Прежде чем она успела открыть, Фрэнсис прокричал:

— Эй, ради всего святого, прекратите этот гам!

Теперь и другие услышали его. Симпатичная брюнетка резво вскочила и побежала к двери. Оттеснив Хильду в сторону, она приоткрыла дверь и выглянула в узкую щелочку.

— В чем дело? — с чарующей улыбкой осведомилась она.

— Пусти меня!

— Я не могу тебя пустить. Ты не должен видеть невесту до церемонии.

— Что ж, тогда скажи ей, пусть прекратит все это. Что вообще тут происходит? Шум такой, словно генерал Грант берет Ричмонд.

Фрэнсис попытался просунуть голову в дверь, но брюнетка держалась стойко.

— Ты же не хочешь, чтобы вам всю жизнь не везло?

— А так нам будет везти, что ли? Боже, это похоже на гарем!

— Ты свободный, белый и совершеннолетний, а парадная дверь открыта, — крикнула Дора, не поворачивая головы, потому что Винни причесывала ее. — Винни, ты не видела мои перчатки?

— Конечно, но твой отец сторожит дверь! Давай, поторопись, Дора. Ты три часа возишься. Тут и обезьяна станет красавицей.

— Боже, ты так нетерпелив, — сказала девушка у двери. — Сейчас она будет готова. Подожди.

— Я боюсь, что окончательно струшу, — он схватил девушку за руку и попытался вытащить в коридор. — Составь нам компанию.

— Ты неудачно выбрал время для последнего приключения, — крикнула Винни через плечо. — Нет, я не вижу никаких перчаток. — Брюнетка громко захихикала, высвободила руку и захлопнула дверь.

Гвалт и суета вокруг словно затягивали Хильду в какой-то водоворот. Время от времени она непонятно почему вздрагивала, как от озноба, и потирала плечи. В конце концов она незаметно вышла из комнаты и закрыла дверь.

В коридоре Хильда остановилась и прислушалась. Доносившийся снизу шум смешивался с визгливым смехом в спальне Доры. Крик «Все, кончайте это!» пронесся по коридору, потом раздался хлопок. Дверь в комнату родителей открылась, и шум на миг сделался оглушительным, затем дверь снова закрыли. Незнакомый Хильде человек прошел к лестнице. Он даже не посмотрел на нее.

Передумав, Хильда спустилась по черной лестнице. Она была недовольна своим платьем, то и дело поправляла рукава под мышками. Наконец, заведя руки за спину, девушка расстегнула лифчик прямо сквозь платье. Открыв дверь под лестницей, она заглянула в кухню.

Здесь было пусто. Сполоснув стакан, Хильда осмотрела бутылки на заставленном столе и налила себе немного «Южного комфорта». Виски легко скользнуло в желудок, и она налила еще. Потом пододвинула стул к столу и осторожно села. Почувствовав, что обрела устойчивое равновесие, она удовлетворенно откинулась на спинку и вытянула ноги.

Низкое солнце освещало раковину, полную грязной посуды. Стулья стояли в беспорядке, как будто их то и дело отодвигали с дороги. Грязные стаканы, полупустые бутылки, штопоры и объедки загромождали стол. Тут же валялся заляпанный чем-то фартук.

Хильда потянулась за очередной порцией «Южного комфорта», но тут какая-то бутылка грохнулась со стола, и осколки разлетелись по всему полу. Хильда не смотрела на лужу на полу; она старалась разомкнуть отяжелевшие веки. Голова ее подергивалась от напряжения. Янтарная жидкость пролилась из стакана прямо на платье. Напевая что-то бодренькое, она притопывала ногой прямо по луже виски. Пение перемежалось шумными глотками и зевками.

В кухне делалось все теплее. Раковина мягко покачивалась, словно большой корабль, а стулья сплели ножки и водили хоровод. Стаканы на полках имели треугольную форму и образовывали причудливый хрустальный узор. Отдаленный гул голосов накатывал волнами, словно далекая колыбельная.

Вскоре наружная дверь открылась, в кухню хлынула волна морозного воздуха, и на пороге появился Свендсен. Он потопал ногами, стряхивая снег, и обвел кухню взглядом, отмечая каждую мелочь. Хильда не обратила внимания на его приход, разве только поежилась от холодного воздуха.

— Вы будете просто потрясающей подружкой невесты, — сказал шофер, бросая пальто на стул.

Хильда моргнула и опустила голову, чтобы оглядеть себя, при этом она чуть не потеряла равновесие. Оказалось, что подол ее платья сзади пропитан виски, а рукав измазан взбитыми сливками. Она попыталась вытереть пятно, но только еще больше размазала его. Устало вздохнув, Хильда оставила свои потуги и закрыла глаза.

Свендсен плеснул немного виски в чистый стакан и прошел в буфетную. Пошарив в холодильнике, он вытащил холодного омара. Выпив и поставив стакан на полку, он прихватил несколько бутылок пива, взял омара и тарелку бутербродов и ногой захлопнул дверь холодильника. Вернувшись в кухню, сел за стол и принялся за омара.

— Не хотите немного? — любезно спросил он, спохватившись и замерев с клешней омара в руке.

Хильда яростно зевнула, но не ответила. Она подняла свой пустой стакан и посмотрела на него, попытавшись сощурить один глаз. Но закрылись оба.

— Пусто, — заявила она, изо всех сил стараясь сесть прямо. Держа голову неподвижно, как будто на ней лежала книга, Хильда всем телом повернулась к столу и обвела его глазами. Ее рука задела одну из бутылок, и Свендсен едва успел подхватить ее, бросив своего омара.

— Может быть, вам нужна помощь? — любезно предложил он. — Я мог бы предотвратить столь быстрое опустошение винного погреба Корвитов.

Победно хмыкнув, Хильда потянулась к оказавшемуся поблизости «Южному комфорту» и вылила остатки в стакан. Свендсен мягко отобрал у нее бутылку и отставил на безопасное расстояние. Осторожно держа стакан на коленях, она с любопытством уставилась куда-то в пустоту.

Свендсен ел омара и смотрел на нее. Волосы Хильды оставались тщательно уложенными, но наряд пребывал в полном беспорядке. Девушка то и дело соскальзывала со стула, потом резким движением опять садилась прямо.

— Может, стоит привязать вас к стулу? — с искренним участием спросил он.

По-прежнему не обращая на него внимания, Хильда осторожно поставила стакан на стол и рывком встала. Прикрыв глаза и вытянув губы, она немного постояла, чтобы убедиться, что способна на это. Успокоившись, она поискала глазами стакан, взяла какой-то другой вместо своего и зигзагами пошла к вращающейся двери. Хильда толкнула ее ногой, но дверь завертелась и ударила ее прямо по лицу.

Быстро проглотив пиво, Свендсен поспешил ей на помощь. Хильда прижимала руку к носу, но на лице не было выражения боли. Он мягко взял ее за плечи и подвел обратно к столу.

— Давайте-ка, садитесь, — успокаивающе сказал он. — Сейчас приложим что-нибудь холодное.

Сонно посмотрев вокруг, она увидела стакан в его руке и схватила его, пролив еще немного себе на платье. Оттолкнув Свендсена, она опять направилась к двери.

— Вам же самой не хочется видеть всех этих людей, — убеждал он ее. — Лучше отдохните хоть немного.

Хильда не обратила никакого внимания на его слова и продолжила свой извилистый путь к двери. Подойдя, она опасливо остановилась и тронула дверь пальцем. Ничего не случилось. Осторожно придерживая дверь, Хильда заглянула в столовую, как будто ожидала нового удара. Наконец, решив, видимо, не рисковать, она развернулась и направилась к черной лестнице.

Громкий неровный топот ее туфель постепенно затих. Свендсен прикончил омара и пододвинул поближе тарелку с бутербродами. Отвергнув тунца, он принялся за бутерброды с сыром и икрой.

Приглушенные звуки из парадных комнат едва проникали в кухню. Торопливые шаги, первые пробные аккорды пианино. Медленно текли минуты. Вскоре шофер отставил тарелку и принялся задумчиво пощипывать подбородок. В кухне было жарко. Он достал носовой платок и вытер лоб и верхнюю губу.

Наконец Свендсен встал и подошел к окну, чтобы открыть форточку, но замер на месте.

Пронзительный крик пронесся по дому, разрывая тишину.

12

Позже в тот же день

Крик раздался откуда-то сверху — короткий, полный ужаса вопль. Он резко оборвался, и тотчас послышался другой шум. Что-то тяжелое катилось вниз по ступенькам. Шум нарастал, потому что падающий предмет набирал скорость, но потом разом стих.

Свендсен рванулся к двери в столовую. Когда она открылась, он услышал хор возбужденных голосов, перемежавшихся удивленными восклицаниями. Он быстро оглядел гостей, пытаясь рассмотреть выражение лиц, но общее смятение было слишком велико. Шофер посмотрел на парадную лестницу, но там никого не было. Тогда он поспешил назад в кухню и распахнул дверь на черную лестницу.

Сначала он ничего не увидел из-за темноты. Черный колодец уходил вверх, ступени исчезали во мраке. Потом он рассмотрел внизу что-то похожее на груду одежды.

Фигура женщины была скрючена, лицо почти касалось колен. Темноволосая голова лежала на полу, а ноги были на нижней ступеньке. Руки безвольно покоились на животе.

Свендсен опустился на колени и положил руку на сердце женщины, стараясь не менять положения тела.

Коридор быстро наполнялся людьми, старавшимися разглядеть хоть что-нибудь в темноте. Множество глаз было устремлено на Свендсена, в них читался немой вопрос. Над всем этим столпотворением звучал резкий голос, настойчиво повторявший:

— Что случилось? Дайте мне пройти. Что случилось?

Шофер встал.

— Где доктор Шонеман? — спросил он.

У него за его спиной раздался встревоженный голос:

— Что случилось? Пожалуйста, кто-нибудь… — Он обернулся и увидел миссис Корвит. Отчаянными усилиями она пробилась сквозь толпу и теперь стояла рядом с ним. Ее лицо было белее мела. Схватив Свендсена за рукав, она попыталась оттолкнуть его. — Пожалуйста… — Слова замерли у нее на губах, когда Свендсен отошел в сторону.

— Все в порядке, — заверил он. — Она просто без сознания.

Глядя на хозяйку дома, он вдруг увидел, как на лице ее отразилось огромное облегчение. Ее плечи поникли, расслабились, и неяркий румянец тронул щеки. Она опустилась на колени и взяла дочь за руку.

— Дора, — проговорила она, нежно похлопывая ее по руке. — Дора!

Голоса слышались со всех сторон. Гости сталкивались друг с другом, не зная, что делать. Норовя оттолкнуть Свендсена с дороги, одна из женщин защебетала:

— Нечего стоять без толку. Отнесите ее в другую комнату.

Шофер схватил ее за руку и бесцеремонно оттащил в сторону. Она изумленно уставилась на него, как будто видела впервые.

— Ч-что… — пробормотала она, заикаясь.

— Пусть сначала ее осмотрит врач, — коротко бросил он.

Наконец появился Фрэнсис и, опустившись на колени возле своей нареченной, ощупал ее, чтобы определить, целы ли кости. Халат Доры распахнулся, открывая взору белую шелковую комбинацию. Фрэнсис запахнул его, но не поднялся. Казалось, ему не хочется вставать.

— По-моему, у нее просто сотрясение мозга, — сказал он, помолчав, и выпрямился. Его глаза украдкой бегали по лицам, как будто кого-то высматривая. Ему почему-то было очень неловко.

Пробившись сквозь толпу, Уилл оттеснил Фрэнсиса от девушки, подсунул руки под неподвижное тело и поднял его. Кто-то стоял на поле халата Доры, и ткань порвалась. В глазах Уилла, когда он смотрел на Фрэнсиса, мелькнуло какое-то странное выражение. Что-то похожее на торжество. Расталкивая толпу, он понес Дору к вращающимся дверям. Все расступились, давая ему дорогу. Отпихнув ногой маленький столик, он внес свою ношу в гостиную и положил на диван у камина. Голова Доры соскользнула, и он осторожно поправил ее.

Когда он выпрямился, рядом уже стояла Винни. Она протянула ему флакон нашатыря и стакан воды.

— Это все, что мне удалось найти. У них нет нюхательной соли.

Уилл взял нашатырь, отвинтил крышечку и поднес флакон к носу Доры. Ее голова слегка шевельнулась.

Шофер прислушивался к шуму вокруг, переводя взгляд с одного лица на другое. Все говорили одновременно:

— Ну и свадьба! Эта семья, кажется, действительно переживает черную полосу.

— …Так что Дора и на этот раз не получит Фрэнсиса.

Свендсен обернулся посмотреть, кто это сказал, но вокруг было слишком много суеты.

— Может быть, нам лучше уйти. Они наверняка отменят церемонию.

— Я думаю, она наступила на полу халата и упала.

На сей раз Свендсен был проворнее. Он обернулся вовремя и успел увидеть Винни, все еще сжимавшую в руке нетронутый стакан воды. Ей и принадлежали последние слова.

Его глаза продолжали изучать толпу. Он заметил Хелен, стоявшую в одиночестве около арки парадной двери. Она медленно, размеренными движениями скручивала лямки своей сумочки. Ее глаза были странно неподвижны, но уголок рта нервно дрожал.

Она смотрела на Фрэнсиса, который курил чуть поодаль от гостей. Свендсен видел, как она отошла от стены и приблизилась к жениху. Свендсен был слишком далеко, чтобы слышать ее, но по движению губ он легко прочитал ее слова:

— Спасен колокольным звоном.

Не дожидаясь ответа, она направилась к выходу и попросила Уэймюллера подать ей шубку. Фрэнсис смотрел ей вслед, забыв о сигарете.

Свендсен продолжал обход. Слуги собрались около парадной двери, с любопытством глядя на гостей. Немного поодаль Крис поглаживал мать по плечу, одновременно вытирая лоб тыльной стороной ладони. Мистер Корвит, такой скромный, что никто его не замечал, стоял, будто на часах, около дивана, где лежала Дора. Напряженно выпрямившись, он бессмысленно смотрел на свою дочь, только голова слегка покачивалась взад-вперед, да подрагивали ресницы. Его губы были приоткрыты.

Что-то отвлекло внимание Свендсена от мистера Корвита. Несколько голов повернулись в сторону арки, ведущей к лестнице. Шум немного стих и сменился шепотом. На лицах присутствующих было начертано любопытство. Свендсен повернулся туда, куда смотрели все, и, поскольку был выше большинства гостей, сразу же увидел ее.

На верхней ступеньке лестницы, словно актриса, ожидающая рукоплесканий, стояла Хильда. Одной рукой она сжимала пустой стакан, а другой балансировала, сохраняя равновесие. Помада была размазана по щекам, платье испачкано сливками и залито виски. Подол был разорван до колена.

Покачиваясь и едва не падая, она спустилась вниз и вошла в комнату. Вскоре Хильда почуяла неладное, и ее улыбка погасла.

— Я что, пропустила церемонию? — тревожно спросила она, заметно шепелявя. — Я же должна быть подружкой невесты… — Она чуть не наткнулась на торшер, но кто-то удержал ее. — Да в чем дело? Не комната, а сонное царство! — При виде Винни в ее глазах вспыхнула радость. Она покачнулась и устояла только потому, что обхватила руками шею подруги. Затем, уперевшись рукой ей в грудь, Хильда оттолкнулась, чтобы стать прямо, но чуть не упала навзничь. — Милая Винни! Ты мне скажешь, Винни? Почему все такие грустные? — Пьяная подружка невесты шаталась. Кто-то проворно убрал с ее пути столик.

Забыв о своем вопросе, Хильда вдруг заметила Дору, которая сидела на диване, поддерживаемая Уиллом. С блаженной улыбкой она направилась к ним.

— Хочу поцеловать жениха, — заявила Хильда. Она остановилась и растерянно заморгала, глядя на Уилла, затем перевела взгляд на бледное, застывшее лицо Доры. И мигом всполошилась.

— Что случилось? — воскликнула она с тревогой. — Кто-то испортил свадьбу?

Дора закусила губу, нахмурилась и отвернулась.

Винни схватила Хильду за руку и попыталась оттащить в сторону.

— Все в порядке, — сказала она, будто обращаясь к ребенку. — С Дорой случилось небольшое происшествие.

Дора повернулась. Мгновение она тупо смотрела на Винни, потом, после короткого колебания, сказала:

— Да, Хильда. Я споткнулась и упала с лестницы.

Опираясь на руку Уилла, она спустила ноги с дивана и с опаской попробовала встать, но тут же, вскрикнув, упала обратно на диван, бледная от боли. — Должно быть, я подвернула…

Не успела она договорить, как сверху раздался пронзительный крик. На миг все опять застыли. На этот раз голос был детский. Льюис, стоящий на верхней площадке лестницы, отчаянно кричал:

— Мама! Мама! Киттен здесь нет! Ее нет в комнате!

В гостиной наступила мертвая тишина. Ровный гомон, целый день не смолкавший в доме, внезапно оборвался, словно все разом затаили дыхание. Холодный цепкий взгляд Свендсена быстро пробегал по застывшим лицам.

Склонившаяся к Доре Хильда выглядела так, словно бесстрастный фотоаппарат запечатлел ее в каком-то неловком положении. Что-то творилось в ее сознании, выражение глаз постепенно становилось осмысленным и виноватым. Ее отец стоял, разинув рот, и, будто завороженный, смотрел на лестницу. Миссис Корвит многозначительно переглянулась с Дорой.

Озираясь, Дора встречалась глазами с любопытными гостями, и те один за другим опускали головы. Она предприняла еще одну попытку встать, но снова упала на диван, как только ее нога ступила на пол, и издала слабый стон.

Фрэнсис, стоявший в другом углу комнаты, начал обливаться потом. Он достал платок и принялся вытирать лицо и шею.

Миссис Корвит встала.

— Льюис! — властно позвала она. — Спускайся сюда.

Тишина сменилась ропотом. Пытавшийся следить за всеми сразу Свендсен больше не мог этого делать, потому что поднялся переполох. Все заговорили разом, с любопытством глядя то на Дору, то на лестницу.

Он не мог точно сказать, где зародился этот шепот. Он, подобно волне, пробежал по комнате от одной кучки гостей к другой. Туманные намеки, двусмысленные замечания, язвительные догадки.

Когда появился Льюис, все стихло. Его губы дрожали, глаза блестели ярче обычного; он сбежал по лестнице, прыгая через ступеньку.

— Ее т-там не было, мама! Я п-пошел посмотреть, когда услышал крик. Я б-боялся, что что-то случилось с Ки…

Мать ласково положила руку ему на плечо.

— Льюис, говори потише. Ты так разволновался!

Мальчик сжал руки, чтобы унять их дрожь.

— Т-ты не п-понимаешь, — серьезно сказал он. — Она…

— Откуда ты узнал, что ее нет в комнате? Разве дверь не заперта?

— Н-нет, она б-была открыта. Вот п-почему…

— Хорошо, Льюис. — Миссис Корвит огляделась, снова встретившись глазами с Дорой, и отвернулась. Она видела каменные лица и поджатые губы своих гостей, видела, какими взглядами они обмениваются. Повернувшись к Льюису, она сказала: — Пойдем, надо бы посмотреть, что она делает. — Ее изящная стройная фигурка двинулась к лестнице. Сын пошел за ней. Она ни разу не обернулась.

Несколько человек двинулись следом, предлагая помощь. Кто-то высказал неуверенное предположение, что, наверное, Киттен вышла из комнаты и упала где-то в обморок, когда услышала крик. Не обращая на гостей никакого внимания, миссис Корвит поднялась по ступеням медленно, уверенно, с достоинством, держа за руку сына.

Свендсен шагнул было к лестнице, но остановился, поймав взгляд Уэймюллера. Оставшись под аркой, он смотрел вслед матери и сыну. Когда они исчезли за поворотом лестницы, он еще мгновение прислушивался к их голосам, потом закурил и вальяжно прислонился к стене. Никто из гостей не обращал на него ни малейшего внимания. Шофер напряженно прислушивался к звукам наверху.

Они услышали стук двери, потом восклицание, и кто-то сказал:

— Она здесь!

Последовал оживленный обмен мнениями. Рука Свендсена, державшая сигарету, замерла в воздухе. Он обратился в слух, но не смог разобрать ни единого слова. Разговоры сливались в общий ровный гул. Затем звуки стали громче, послышались шаги в коридоре наверху, и гости опять стали спускаться вниз.

Свендсен всматривался в их лица. Все те же прищуренные глаза и многозначительные взгляды. Все то же перешептывание.

— Нет, я ее не видел. Она не захотела открыть дверь.

— …Быть все время одной, с ума можно сойти…

— …Понять, почему она захотела сбросить Дору с лест…

— …Все время в ванной. Говорит, что не слышала ни звука!

* * *

Серый утренний свет проникал сквозь окно, удлиняя тени шкафа и кровати, не достигая темных углов. Он слабо освещал россыпь вещей на туалетном столике. Пузырек йода, небольшой кусок бинта, пластырь, ножницы.

В комнате наверху пациентка сидела у столика, вытянув правую руку и нетвердыми движениями нанося йод на рваную рану. Потом она приложила к царапине кусочек марли и приклеила его пластырем. Сложив все обратно в ящик, пациентка вытащила красную тетрадь с золотым обрезом.

«Сегодня я чуть не погибла. Моя лошадь испугалась и понесла. Киттен спасла меня. Все говорили ей, какая она смелая. Я уверена, что она напугала мою лошадь нарочно. Она все время скакала вокруг меня, пока моя лошадь не заволновалась и не понесла. Более того, она выждала какое-то время, прежде чем остановить ее. Но никто, кроме меня, этого не заметил. Все говорили, что, кабы не она, я бы погибла…»

13

Вторник, 22 февраля, день

Ноги Фрэнсиса соскользнули с блестящей крышки пустого письменного стола, газета «Уорлд-телегрэм» упала на пол и раскрылась.

— Должно быть, в дереве есть трещина, — сказал он, вставая, чтобы поприветствовать Хелен Льюисон.

Вошедшая обвела взглядом изысканно обставленный кабинет, выдержанный в бежевых и желтых тонах. Здесь было много полированного дерева, красивых офортов и свободного пространства. Не было только больных.

— Ну что, был у тебя хоть один глупец на этой неделе?

— Вчера было двое. Я имею в виду пациентов, — сняв с Хелен леопардовую шубку, он повесил ее в шкаф.

— Должно быть, чокнутые, — предположила Хелен, садясь на бежевую кушетку и вынимая из сумочки ониксовый портсигар. Она неторопливо прикурила, прикрыв глаза, чтобы в них не попал дым. — Не хочешь выказать гостеприимство?

Скривившись, Фрэнсис открыл шкаф и вытащил бутылку бренди и два стакана. Налив, он подошел к кушетке и протянул один стакан Хелен. Она сморщила носик.

— Это все, что у меня есть, — сказал он. — Одна из них начинает чесаться каждый раз, когда ложится в постель, и хочет знать, на что у нее аллергия. У другой все время насморк, и мне кажется, что она хочет, чтобы я вытирал ей нос.

Хелен повернулась к нему и вскинула брови.

— Ты уверен, что говоришь по-английски?

— Ты просто не сосредоточилась, — сказал Фрэнсис, садясь. — Я говорю о тех двух пациентках, которые приходили вчера. Из той, с зудом, может получиться что-то интересное. Я проверю ее на перья, на лосьон, на чистящие жидкости, мыло, овощи, фрукты, мясо, ну, и на все остальное. Это займет годы. В конце концов я скажу, что у нее аллергия на собственного мужа, и выставлю ей солидный счет.

— А почему не на мыло? Это было бы еще более интересно. В конце концов, без мужа можно жить, сколько угодно. А представь себе жизнь без…

— Причем, это случается, когда она ложится, — перебил Фрэнсис, не слушая ее. — Это наверняка муж. Так за что мы выпьем?

— За даму с зудом. Чтобы дело оказалось только в муже. — Хелен отпила глоток и принялась вертеть стакан в руках.

Фрэнсис припал к бокалу, потом поставил его на пол. Он задумчиво потер подбородок.

— Или же это пыль. Надо узнать, где она живет.

— Она что, хорошенькая, или у тебя чисто профессиональный интерес?

— Хорошенькая? Иногда просто божественная! Она похожа на Уоллес Бири. У Элис должен быть ее адрес. Я лучше выясню, вдруг она живет в пыльном районе.

Он начал было подниматься, но Хелен удержала его, мягко взяв за рукав.

— Не отвлекай твою так называемую медсестру именно сейчас. Она как раз на середине очередного романа из серии «Истинные чувства». Когда я вошла, она чуть не подскочила от неожиданности.

— Невредно и подскочить, когда дверь открывается' — отозвался Фрэнсис, снова садясь и поднимая с пола стакан, чтобы сделать еще глоток. — Черт бы побрал эту девицу! Даже с места не сдвинется, чтобы доложить о ком-то! В один прекрасный день сюда войдет жена президента и увидит меня глотающим виски или застегивающим брюки, или еще что-нибудь.

— Вряд ли это будет «еще что-нибудь» при том серьезном интересе к медицине, который у тебя вдруг прорезался. Кроме того, тебе очень повезет, если придет хотя бы жена дворника.

— Кстати, — с надеждой спросил он, — ты заглянула не по поводу какой-нибудь хвори? Или тебе нужен миниаборт?

— Вольно тебе говорить только о делах! — Хелен пожала плечами, роняя сигарету на широкий коричневый ковер и наступая на нее. Одна рука играла стаканом, вторая поправляла яркий шарфик на шее.

— У тебя красивый костюм, — рассеянно заметил Фрэнсис.

— Некоторые мужчины говорят «как ты красиво выглядишь». А ты всегда говоришь «какой красивый костюм» или «какая милая шляпка».

Все еще думая о чем-то другом, Фрэнсис ответил:

— О таком мужчине, как я, женщина может только мечтать! Я сразу замечаю новую одежду. И нечего цепляться за этот стакан, как будто он последний в твоей жизни.

Спохватившись, Хелен опустила глаза на стакан, затем невозмутимо выпила. Последовало короткое молчание, во время которого она наблюдала, как Фрэнсис то потирал подбородок, то скрещивал или вытягивал свои ноги, то пощелкивал пальцами.

— Если я тебе мешаю… — вполголоса проговорила она.

Фрэнсис машинально пригладил рукой волосы.

— Наверное, она что-то не то ест на ужин.

Резко поставив стакан на пол, Хелен встала.

— Эники-беники ели вареники.

— Надо выяснить, что она ест каждый вечер.

— Корова прыгнула на луну.

— Что? — Он поднял глаза и удивился, увидев, что она стоит. — А-а! — указывая большим пальцем на небольшую дверь, он сказал: — Это там.

— Нет, это просто неслыханно!

— Наверное, это на нервной почве, — задумчиво протянул Фрэнсис.

— Что? Желание пойти в туалет или твоя рассеянность?

— Подсознательное нежелание спать со своим мужем.

— Да к черту эту женщину! — воскликнула Хелен. — Мне наплевать, пусть у нее зуд не прекращается хоть семь лет подряд.

Фрэнсис снова посмотрел на нее.

— Ничего себе! Сядь, пожалуйста. Ты меня нервируешь. — Он усадил гостью обратно на кушетку, глядя ей в глаза. — Кстати, что это ты там изрекла в воскресенье?

Хелен удивленно вскинула брови.

— Изрекла?

— Нечто просто потрясающее. «Спасен колокольным звоном».

— А, это! — Она равнодушно пожала плечами. — Ты ведь действительно был спасен, разве нет? На самом деле ты ведь не хотел жениться. Все сложилось удачно.

— Хм. А может быть, я сам столкнул ее с лестницы, чтобы избежать женитьбы?

— Может быть.

Закуривая сигарету, Фрэнсис лениво произнес:

— Не все мы потенциальные убийцы, дорогая.

— О чем это ты говоришь? — Хелен вытащила сигарету из пачки, которую он собирался убрать, и наклонилась к его зажигалке. Закурив, она резко выпустила дым, будто плюнула.

— Если ты способна убить под гипнозом, то сможешь убить и наяву.

— Почему ты не хочешь это признать? Ты ведь не хотел жениться, правда?

— Так почему же я сделал предложение?

— Просто привычка. Люди вроде как ждут этого. Кроме того, у Корвитов куча денег.

— О, моя больная спина! Вы только посмотрите, кто бы говорил! — Он сделал неудачную попытку выпустить кольцо дыма. — Ты, конечно, не допускаешь, что я способен влюбиться?

Рука Хелен скользнула под его локоть и нащупала ладонь. Ее пальцы переплелись с его твердыми пальцами. Это были пальцы скорее спортсмена, чем врача.

— А ты способен?

Фрэнсис помолчал. Не отвечая на рукопожатие, он наблюдал за струйкой дыма над ее сигаретой. Потом усмехнулся.

— Ну как же, милочка, ты же знаешь, что способен. Я влюблялся тысячу раз.

— Я, наверное, была номером двадцатым.

Фрэнсис посмотрел на часы.

— Не плюнуть ли мне на толпу пациентов, осаждающих мой кабинет? Пора закрываться.

Не шевельнувшись, Хелен сказала:

— Побудь здесь еще. Может быть, тебе заплатят сверхурочные, — в ее голосе явственно прозвучали стальные нотки.

— Не стоит мучить мою медсестру, задерживая ее после работы.

— Пусть дочитает свой роман. Она еще не узнала, решилась ли Глория спрыгнуть со скалы, или отправилась на благотворительный вечер.

— Кроме того, я играю с ребятами в клубе.

— Ну-ну! Так вот куда идут денежки миссис как-ее-там, с ее зудом?

— Мы все встречаемся…

Хелен решительно вынула сигарету из его рта, бросила ее на пол вместе со своей и раздавила их, а потом обняла Фрэнсиса за шею. Помедлив секунду, она прижалась губами к его губам. Одна его рука лежала на коленях, другой он небрежно придерживал Хелен.

Оба услышали, как открывается дверь, и быстро отпрянули друг от друга. Через плечо Фрэнсиса Хелен увидела Дору, стоящую на пороге и все еще держащуюся за ручку двери.

14

Позже в тот же день

Дора закрыла за собой дверь. Когда она опять повернулась к ним лицом, Хелен изучала свое отражение в зеркальце, а Фрэнсис убирал бутылку и стаканы. Тишина становилась напряженной. Прихрамывая, Дора медленно вошла в кабинет. Одна ее лодыжка была перебинтована. Лицо оставалось бесстрастным, только глаза перебегали с Фрэнсиса на Хелен. Наконец она нарушила молчание:

— До чего же неловко!

Хелен провела пальцем по брови.

— Тебе надо привыкать к таким вещам, если ты выходишь за Фрэнсиса. — Она начала подкрашивать губы, хотя в этом не было необходимости.

Сев на другой конец кушетки, Дора бросила взгляд на серое небо за окном. Затем скрестила ноги и критически оглядела их.

— Особенно если женщины, вышедшие замуж удобства ради, будут рыскать вокруг в поисках развлечений. — Ее голос звучал спокойно, почти насмешливо. На Хелен она не смотрела.

Хелен побагровела. Защелкнув косметичку и бросив ее в сумочку, она сказала:

— До сих пор… — эти слова она подчеркнула, — никто не жаловался.

Сильно потея, Фрэнсис задвинул ящик стола. Глядя в какую-то точку, равноудаленную от обеих женщин, он натянуто произнес:

— Ты не могла бы говорить потише, Хелен?

— Что, боишься своей Элис? — отозвалась Хелен. — Да она с головой ушла в «Глорию». — Она поднялась и стала оправлять свой костюм, затем неторопливо закурила. Не успела она сделать первую затяжку, как Фрэнсис снял с вешалки шубку и подал ей. Хелен повернулась, устремив на него холодный взгляд. — Это что? Ты меня выпроваживаешь?

Изучая свои перчатки, Дора вполголоса пробормотала:

— Вот и замечательно.

Хелен повернулась к ней и изготовилась к атаке; ее ноздри побелели и раздувались. Но поза Доры сбила ее с толку. Та сосредоточенно поправляла повязку на ноге и, казалось, ни на что не обращала внимания.

Глубоко вздохнув, Хелен подавила вспышку гнева, сжала сигарету зубами и сунула руки в рукава шубки, которую все еще держал Фрэнсис. Потом начала медленно застегивать пуговицы.

— Мне-то чего волноваться? Это ведь твой жених! У тебя просто талант манипулировать людьми…

— Прости, Дора, — рассеянно сказал Фрэнсис. — Я все убрал… Может быть, ты хочешь выпить? — Он направился к шкафу.

— Да, спасибо.

Даже не поняв, что она согласилась, он опять повернулся, словно суетливая курица, и проводил Хелен до двери. На пороге та остановилась и вынула из сумки платочек. Посмотрев на Дору, аккуратно стерла след помады с лица Фрэнсиса.

— В будущем, Хелен, — продолжала Дора, как будто ничего не случилось, — постарайся сдерживать свое либидо здесь, в кабинете. Вдруг войдет медсестра?

— Если бы Ты изучила ее так, как я, милочка, — сказала Хелен, тщательно следя за голосом, — то поняла бы, что она никогда не заходит сюда. — Постаравшись скопировать улыбку Доры, но выдавив жалкую гримасу, она закрыла за собой дверь.

Фрэнсис повернул голову и увидел, что Дора стоит у окна, глядя на улицу. Он медленно подошел к ней, поправляя галстук. Поскольку девушка молчала, он проследил за ее взглядом. Перед входом в здание стояла большая машина, к которой привалился высокий, хорошо сложенный чернокожий шофер.

— Вот уж кто умеет ценить мужскую красоту! — вырвалось у Фрэнсиса, и он с раскаянием посмотрел на Дору.

— Вот уж кто никогда не упустит шанса! — парировала она. Не давая себе труда взглянуть на него, она продолжала смотреть на улицу. Хелен вышла из здания, и шофер мгновенно вытянулся и открыл дверцу. Она что-то сказала ему, села в машину и укатила.

— Как твоя нога? Лучше? — спросил Фрэнсис после короткого молчания.

Дора кивнула, все еще глядя в окно, и стала механически стягивать перчатку.

Фрэнсис глубоко вздохнул и провел рукой по волосам. Нерешительно оглянувшись, он сел.

— Вы… э-э… все еще собираетесь уезжать восьмого марта?

Дора обернулась и начала рассматривать его, будто насекомое под микроскопом. Потом медленно кивнула.

— Ну, тогда… у нас нет времени устраивать еще одну свадьбу.

На этот раз она ничего не ответила, просто внимательно смотрела на него.

Чувствуя себя все более неловко, Фрэнсис расстегнул воротник и слегка ослабил галстук.

— Дора, — начал он, заискивающе глядя на нее, но выражение ее глаз не изменилось. Облизав губы, он попробовал еще раз: — Я был готов покончить с этим… Хотел жениться на тебе. Я… Ну, приглашения были уже разосланы… И все было решено. И мы договорились покончить с этим. Нет, не то. Я хочу сказать, что мы были готовы пожениться до того, как это случилось. — Он замялся. — Этот несчастный случай. Но теперь, раз уж это произошло… Думаю, ты знаешь, что я хочу сказать. Мы уже как-то говорили об этом… Действительно ли мы хотим…

Запутавшись, он опять посмотрел на нее, ища помощи, но на лице Доры ничего нельзя было прочесть. Ни гнева. Ни согласия. Ничего.

— Мне кажется, что главная причина, по которой мы решили пожениться, это… По-моему, все ждали этого от нас. Ведь мы проводили друг с другом столько времени, и… и все такое. Я не думаю, чтобы кто-то из нас на самом деле…

— Это что, слова Хелен? — перебила его Дора тоном заинтересованного зрителя, пытающегося прояснить для себя непонятное место в пьесе.

Фрэнсис сглотнул, на его лице отразилось раздражение.

— Нет, — недовольно сказал он. — Хелен была права насчет тебя. Ты всегда манипулируешь людьми… Так что я?.. А! Так вот. Как бы там ни было, это судьба. Мы не смогли бы нести тебя в церковь на носилках. И никто не думает, что мы поженимся раньше, чем ты поправишься. — Его пальцы размеренно постукивали по подлокотнику.

— Ты похож на раздраженного отца, — сказала Дора, бросая взгляд на его руку. Фрэнсис мгновенно перестал барабанить пальцами.

— Ты ненавидишь проявления чувств, правда, Дора? — задиристо спросил он и уже безо всякого смущения поспешно продолжал: — Я имею в виду, что, раз уж так случилось, мы можем просто оставить все как есть. Ты можешь поехать в Сиэтл со своей семьей, а всем объявить, что я приеду позже. Потом, через некоторое время, люди забудут. Мы никому не скажем, что передумали. Все будут думать, что со временем мы поженимся. А мы перестанем писать друг другу, и все останется как сейчас. Это будет выглядеть достаточно естественно. — Он умолк и ждал ответа. Дора с вежливым вниманием смотрела на него.

— Я… мне кажется, что я — из тех мужчин, которые не должны жениться. Из меня выйдет никудышный муж. Я не отличаюсь постоянством. Только посмотри, какой бардак у меня в кабинете. Возможно, когда-то я найду какую-нибудь малышку и женюсь. Но это не продлится долго. Со мной долго нельзя. Кроме того, в Сиэтле я зачахну. В любом месте, кроме Нью-Йорка, я чувствую себя потерянным. Я должен быть поближе к огням и веселью, ты же знаешь. — Увлекшись, Фрэнсис с воодушевлением продолжал: — Вот, взять хотя бы Уилла. Он очень хотел бы жить в захолустье. Он вечно говорит, что ненавидит Нью-Йорк. Тебе надо было бы выйти за такого хорошего человека, как он. Сейчас, возможно, ты его не любишь, но…

— А почему ты думаешь, что сейчас я его не люблю?

Фрэнсис растерялся. Вопрос Доры, заданный тихим, спокойным голосом, словно проколол дырку в шарике, который он так старательно надувал. Он медленно залился краской, резко встал и опять пошел к шкафу. Налив себе немного виски, он залпом выпил и закрыл шкаф.

— Так, значит, ты согласна, что это было бы ошибкой, — раздраженно сказал он, поднимая с пола газету и вытряхивая пепельницу в корзину. После неудачной попытки найти себе еще какое-нибудь занятие, Фрэнсис выпрямился и неохотно поглядел на Дору.

Она терпеливо наблюдала за ним, как будто ждала еще каких-то действий. Когда он умолк, она отошла от окна и застегнула шубку. Затем натянула перчатки и поправила шляпку.

— Да, Фрэнсис, — сказала она. — Я согласна, что это было ошибкой.

* * *

«Это случилось в ясную полночь,

Зазвучала старая славная песня

Ангелов, которые склонились к земле,

Чтобы тронуть свои золотые арфы».

В комнате наверху пациентка играла сбивчиво, как ребенок, исполняющий гамму. Старая мелодия медленно плыла по комнате, обволакивая тяжелую мебель, задевая потемневшие от времени картины, теряющиеся среди драпировок. Руки двигались, а глаза не отрывались от маленькой красной тетрадки с золотым обрезом, лежащей на спинете. Вскоре пациентка перестала музицировать и взяла тетрадку.

«Сегодня, на моем дне рождения, Киттен играла на пианино. Она играла „Это случилось в ясную полночь“, а затем исполнила отрывки своей роли в рождественской пьесе. Никто даже не вспомнил, что это мой праздник. Все толпились вокруг нее, говоря, какая она чудесная актриса. Они считали, что ей непременно надо играть на сцене. Она рассказала, как однажды ей предложили роль в бродвейской постановке. Никто не обращал на меня внимания…»

15

Позже в тот же день

Свендсен собрался подняться по гаражной лестнице, но остановился и прислушался.

Наверху явно кто-то был. Послышались шаги. Скрежет выдвигаемого ящика. Потом еще. Опять шаги. Скрип кровати. Судя по звукам, человек, производивший их, не хотел, чтобы его поймали.

Шофер хмуро смотрел на высокий побеленный потолок гаража, затем неслышно подошел к лестнице и развязал шнурки ботинок. Разувшись, он двинулся вверх, не держась руками за перила, потом заглянул в щель между дверью и косяком.

Хильда сидела на кровати, склонившись над чем-то. Ящики комода были выдвинуты, один из них лежал на кровати. Несколько рубашек и трусов были аккуратно сложены стопкой на покрывале.

Свендсен тихо вошел в комнату и посмотрел за плечо Хильды. У нее на коленях лежала пачка газетных вырезок. Хильда читала одну из них, длинную, датированную третьим января:

«Киттен» Корвит, занимающая видное положение в обществе дочь Ледьярда Корвита, президента «Анилиновой корпорации», пострадала прошлой ночью в автомобильной аварии на грунтовой дороге около Соу-Милл-Ривер-парквей.

Двадцатичетырехлетняя дебютантка, которая ехала одна, исследовала неизвестную дорогу, когда ее «бьюик» с откидным верхом пошел юзом и врезался в дерево. Мисс Корвит сумела доехать до дома, где ей оказал помощь доктор Фрэнсис Шонеман, жених ее сестры Доры. Доктор Шонеман сказал, что она, возможно, будет прикована к постели несколько месяцев, но не уточнил, какие у нее увечья.

Одна из самых известных представительниц здешнего молодого поколения, мисс Корвит, живущая в Ривердейле, Бронкс, окончила школу «Розмари» в Гринвиче и школу мисс Поттер в Фармингтоне, Коннектикут. Она посещала…

— Ну и как, интересно? — вежливо поинтересовался Свендсен.

Хильда ахнула. Резко повернувшись, она выронила вырезки, и те дождем хлынули на пол. Вытаращенные глаза на узком лице с остреньким подбородком делали ее похожей на загнанного зверька.

— Вы… — она умолкла и облизала губы, лицо ее заливалось краской. — Вы… вы сегодня рано.

Свендсен усмехнулся.

— Неужели? — Он полез в карман за сигаретами и чиркнул спичкой по ногтю, зажигая ее. Посмотрев на разоренную постель, он бросил пальто и шляпу на спинку стула. — Может быть, мне следовало позвонить от входа? — спросил он, выдувая дым носом и ртом. Потом нагнулся и начал собирать оброненные вырезки. — Мне никогда не удавалось так легко заполучить даму в мою комнату. — Хильда молча наблюдала за ним. Она убрала ноги, пропуская Свендсена к столу, чтобы положить собранные листочки. Он спрятал их в свой бумажник и направился в ванную. Вернувшись со стаканом воды, Свендсен плеснул туда виски и посмотрел на Хильду, вопросительно вскинув брови. — Хотите выпить?

Она ничего не ответила. Он отпил глоток и поставил стакан и бутылку обратно на стол.

— А я думала, что вы никогда не пьете один, — сказала она. Испуг мало-помалу исчезал из ее тускнеющих глаз. Прищурившись, Хильда наблюдала, как он кладет назад свои рубашки и задвигает ящики.

— Останетесь на ночь? — с интересом спросил Свендсен, вешая свой пиджак в шкаф.

Хильда заговорила напряженным, неестественным голосом, изо всех сил стараясь унять дрожь.

— Почему у вас собраны все эти вырезки о нас?

Критически оглядев комнату, Свендсен взял полотенце со спинки кровати и повесил его в ванную.

— Не ожидал, что у меня будут гости, — извинился он, поправил покрывало и отнес стакан обратно в ванную. Затем, удовлетворенный, прислонился к комоду и добродушно посмотрел на Хильду.

— Я люблю знать все о моих нанимателях, — пояснил он. Шофер видел, как ее губы сжались в тонкую ниточку, как прищурились глаза. Она делалась все больше похожей на кошку, наблюдающую за приближением злой собаки.

— И вы всегда ходите в редакции газет и заказываете подборки вырезок о людях, на которых работаете?

Свендсен выпустил струю дыма и бросил сигарету на пол. Уже собираясь наступить на нее, он вдруг увидел, что на ногах у него только носки.

— Еще бы, я парень осторожный. Не согласитесь ли потушить мою сигарету?

Проследив за его взглядом, Хильда уставилась на ноги Свендсена. Она медленно наступила на окурок.

— А где ваши ботинки?

— Я оставил их внизу.

— Внизу?

— Хм. Я услышал, как кто-то шныряет тут, и подумал, что какой-нибудь бродяга покушается на мое виски. Пришлось проявить осторожность.

Девушка подняла на него встревоженный взгляд.

— Вы ведете себя совершенно не как шофер, — упрямо сказала она.

— Ну вот, опять!

— Никто никогда не снимает обувь, если слышит, как кто-то ходит в его комнате. Это просто не… ну, большинство людей просто мыслит совсем иначе. И вы задаете слишком много вопросов. Вы расспрашивали Патрисию. И Уэймюллера. Даже Льюиса. Кажется, уж ребенка-то можно было бы оставить в покое. В тот день в гараже, когда мы разгребали снег, вы постарались понравиться ему, чтобы побольше у него выудить. Вы даже пригласили меня в ресторан, чтобы опять вынюхивать. Вы не хотели никуда со мной идти. Вы просто хотели что-то выяснить.

Хильда умолкла, стараясь совладать со своим голосом, но он то и дело срывался. Когда она заговорила снова, он звучал почти умоляюще.

— Что вам здесь надо? Чего вы добиваетесь? Неужели нам мало неприятностей? Я знаю, что вы не шофер. Вы не так себя ведете, не так разговариваете. Почему вы не оставите нас в покое?

— Если я не шофер, то кто же я? — вкрадчиво спросил Свендсен.

Хильда застыла и уставилась на него, разинув рот. Ее взгляд сделался настороженным, и она опустила глаза.

— Не знаю, — пробормотала она. — Не знаю.

— Может быть, попробуете догадаться? — любезно предложил он.

— Чего вы добиваетесь? — Она по-прежнему не смотрела на него.

Его руки в карманах сжались в кулаки, но лицо оставалось безмятежным.

— Весь вопрос в том, дорогая моя, чего Вы добиваетесь. Вы сказали, что я не шофер. Прекрасно, так кто же я? Вы сказали, что я пришел сюда, чтобы что-то выяснить. Ну, и что же здесь выяснять?

Глаза Хильды сверкнули и уставились на его грудь, словно в трансе. Ее кожа под ярким макияжем была мертвенно бледной и отливала синевой.

Словно желая во что бы то ни стало заполнить паузу в разговоре, она сбивчиво проговорила:

— Я… что? Я не знаю. Никто не станет тратить время на сбор всех этих вырезок о своих… Зачем они вам?

— Я уже говорил. Очевидно, мое объяснение вас не удовлетворило. А теперь скажите, с какой стати вы роетесь в моих вещах?

— Я должна была знать. Когда незнакомый человек приходит в ваш дом шпионить… Я имела на это право.

— А как вы вошли? Я помню, что запер дверь.

Хильда устало потерла лоб.

— У нас есть дубликаты всех ключей.

— Очень удобно. Ну что ж, было очень приятно поболтать, но теперь я хотел бы принять душ. В следующий раз, когда ваш отец решит вернуться домой пораньше, я пущу сигнальную ракету.

Закусив губу, Хильда поднялась. Глаза Хильды были прищурены, словно у нее болела голова, но девушка попыталась взять себя в руки.

— Прошу прощения, что задержала вас. Я уверена, что мой отец тоже заинтересуется этими вырезками.

— Если он такой же нервный, как вы, то конечно, — произнес Свендсен все также любезно. — А когда вы будете обсуждать это с ним, можете добавить, что шоферу не нравится, когда хозяйская дочь роется в его одежде. Некоторые находки могут ее смутить.

— Вам больше не причинят неудобств, — процедила Хильда сквозь зубы. Ее пальцы теребили пуговицы пальто.

Свендсен полез было в карман, но спохватился, и задумчиво потер губы кулаком.

— Когда вы уезжаете? — тихо спросил он.

Ему удалось мельком увидеть ее лицо, прежде чем она резко отвернулась. Казалось, она жалеет, что вообще заговорила.

— Ваш отец почти закончил свои дела здесь, правда? — продолжал он, не услышав ответа. Хильда смотрела в окно, тусклый свет мягко очерчивал ее фигуру. Потом она обернулась, облокотившись на подоконник, ее лицо оставалось в тени.

— А почему вас интересует, когда мы уезжаем? — тихо спросила она, с трудом выговаривая слова сквозь сжатые губы.

Мгновение помолчав, Свендсен принялся мерить шагами маленькую комнату. Наконец он остановился перед Хильдой.

— Ну, может быть, потому, что мне не хотелось слишком быстро потерять мою работу, — сказал он, не вынимая рук из карманов и глядя ей прямо в глаза. — Или, может быть, потому, что я не переживу, если никогда больше не увижу вас, мой маленький комок нервов. — Он задумчиво покачивался с пятки на носок. Хильда посмотрела на него и усмехнулась.

— Да уж, конечно!

Как будто не слыша ее, он продолжал все тем же непринужденным тоном:

— Главная ваша беда, по-моему, в том, что вы получали в жизни слишком много тычков и не верите, что кто-то может быть искренним с вами. И, как мне кажется, все это связано с вашей очаровательной младшей сестрой, Киттен. Она, должно быть, необыкновенный человек. Сидит совершенно одна наверху, никого не видит, не выходит и все равно командует всем домом. Ее присутствие ощущается в каждом углу, в каждом человеке. Вы все трясетесь от волнения, когда думаете, что вас никто не видит, и все оглядываетесь через плечо, когда случается идти через темную комнату. И все это как-то связано с ней. Она превратила себя в призрак. Где-то играет пианино, где-то отдергивается занавеска и люди знают, что она здесь. Но она призрачна, она бесплотна. Это все равно, что иметь дело с тенью, а не с существом. И тем не менее, здесь нет ни одного человека, живущего в доме или приходящего, который не был бы в той или иной степени под ее влиянием. Эта холодная рыба Хелен превращается в демона, швыряющегося ножами, при одной мысли о ней. Простодушная Патрисия злорадствует по поводу ее несчастья. А вы, вы могли бы быть очень привлекательной, если бы она не превратила вас в нервную старую деву, которая подпрыгивает всякий раз, когда слышит свое имя. В какую паутину она всех вас поймала? Что она сделала, чтобы заставить вас не доверять людям, стать такими черствыми и глумливыми? Может, это и не мое дело, но я с детства терпеть не могу, когда бьют беззащитного…

— Заткнитесь!

Он умолк и посмотрел на Хильду, удивленный ее вспышкой. Она неприятно ощерилась, подбородок дрожал от гнева. Хильда оттолкнула Свендсена.

— Я устала от вас и ваших дурацких теорий! Вы все время пытаетесь приписать нам что-то зловещее. Вы говорите так, словно в нашем доме живет кто-то вроде… вроде паука. Так вот, он существует лишь в вашем воображении! И вот еще что. Вы спрашиваете, когда мы уезжаем, лишь затем, чтобы половчее вынюхать, что вам надо.

Свендсен посторонился, давая ей дорогу. Хильда решительно прошла мимо него и распахнула дверь. Он слышал, как ее каблучки топают по ступеням лестницы. Наступила тишина.

— И не забудьте свои ботинки, Шерлок! — донесся снизу ее прощальный выстрел.

Затем послышался топот ног по бетону и дверь гаража захлопнулась.

16

Позже в тот же день

Звонко стуча каблучками по твердой промерзшей земле, Хильда спешила по дорожке к дому. Потревоженная белка пробежала мимо нее и шмыгнула в кусты. Воробьи нервно щебетали на голых ветвях деревьев.

Девушка позвонила в парадную дверь и прислушалась к трели звонка, эхом разнесшейся по тихому дому. Дверь отворилась, и несколько секунд за ней никого не было видно. Хильда вытаращила глаза, не решаясь войти, как будто дверь открылась сама по себе. Затем в проеме появилась голова Уэймюллера, который спросил:

— Что-то не так, мисс Хильда?

— Вы… Почему вы прячетесь?

— Прячусь, мисс Хильда? Я просто не хочу простудиться. Я знал, что это вы.

Девушка прошагала мимо, избегая любопытного взгляда дворецкого, и вошла в гостиную. Окинув комнату быстрым взглядом, она двинулась дальше, неслышно ступая по толстому ковру, и распахнула дверь библиотеки. Там тоже было пусто. Развернувшись, она опять вышла в коридор и громко позвала:

— Уэймюллер!

Возглас эхом разнесся по пустынному дому. Наконец дверь столовой открылась, и появился дворецкий.

— Где моя мать? — спросила Хильда. Ее голос звучал раздраженно, а нога нервно постукивала по полированному полу темного коридора.

Брови Уэймюллера вздернулись, он немного помедлил с ответом и, наконец, холодно сказал:

— Не знаю, мисс.

Поджав губы, Хильда раздраженно фыркнула.

— Как это вы не знаете? Она дома или нет?

— А, так вы хотели узнать, дома ли она, мисс? Это я знаю. Ее нет дома. Но вот где она, этого я не могу сказать.

— Я не просила давать мне урок английской речи, Уэймюллер. Я просто хотела знать, где моя мать, и вы прекрасно понимали, о чем я спрашиваю. А где моя сестра?

— Думаю, в своей комнате, как обычно, мисс, — на этот раз голос был ледяным, даже без претензии на вежливость.

Хильда стала торопливо подниматься по лестнице, даже не задумавшись над тем, что именно он сказал и как. Она без стука вошла в комнату Доры. Здесь было пусто. Закусив губу, она быстро прошла по коридору к верхней площадке лестницы и нагнулась над темным проемом.

— Уэймюллер! — Крик разнесся по дому, оконные стекла задрожали. Потом воцарилась долгая тишина. Все застыло.

Подавшись еще дальше, чтобы лучше видеть прихожую внизу, Хильда едва не потеряла равновесие. Испуганно ахнув, она резко обернулась и увидела сзади темный провал черной лестницы. В ее сознании шевельнулось воспоминание о сестре, скатившейся вниз по этим ступенькам. Дыхание ее сделалось прерывистым, руки так вцепились в перила, что костяшки пальцев побелели.

Немного дневного света просачивалось в мрачный коридор. Он был совершенно пуст. Двери, идущие длинными рядами по обеим сторонам, были закрыты.

Заглянув в пропасть еще раз, Хильда опять никого не увидела. Она оглянулась и пошла вниз по черной лестнице. Миновав коридор, Хильда открыла дверь столовой.

— Уэймюллер! — Уже тише, срывающимся голосом позвала она. Прошла минута. Ответа все не было. Она поспешила в кухню. Тут было темно, чисто и безлюдно. У Хильды перехватило дыхание. Она бросилась в столовую, резко толкнув вращающуюся дверь. Пытаясь восстановить дыхание, Хильда споткнулась о ступеньку лестницы.

— Патрисия!

Она начала было подниматься по лестнице, но вдруг остановилась как вкопанная. Ее расширенные зрачки испуганно вглядывались во тьму. Облизав пересохшие губы и сглотнув, Хильда шарахнулась к стене. Дыхание ее сделалось частым и судорожным.

Опасливо, словно боясь кого-то спугнуть, она прошла по мягкому ковру к окну и приподняла край шторы. Отрезок извилистой дороги, который можно было видеть в сумерках, был безлюден. Штора опять опустилась.

Темные провалы диванов, пространства за креслами, незажженный камин превратились в обиталища причудливых теней. Под столом пряталось сжавшееся в комок животное.

Хильда двигалась осторожно, стараясь не потревожить наблюдавшего за ней зверя. Мимо музыкального салона, мимо громоздкого рояля, мимо двери в кабинет. И тут яркие немигающие глаза стеклянного котенка заставили ее резко остановиться. Он притаился среди безделушек на камине, и теперь казалось, что эта игрушка вполне на своем месте в этой роскошной, но безжизненной комнате.

Хильда опять попятилась, едва не упала и снова бросилась к лестнице. Ни единого шороха не долетало из уходящего вверх темного проема. Покусывая костяшки пальцев, Хильда прислушивалась к тиканью высоких темных часов в прихожей.

На противоположной стене она заметила еще одну пару глаз, следящих за ней. Неестественно прямая женщина смотрела на нее со старинного портрета. Зачесанные назад волосы были собраны в пучок, тонкогубый рот окружен складками, морщинистая шея скрыта высоким воротом блузки. Хильда подошла ближе, и острые черты слились в сеточку густых мазков. Она отодвинулась, и глаза на портрете опять стали следить за ней.

Старинные часы затикали громче. Хильда наблюдала, как тонкая стрелка отмеряет секунды, как качается медный маятник. Прошло пятьдесят секунд, и Хильда ударила по часам ногой. Крохотная щепка отлетела в сторону, на корпусе появилась белая полоска. Быстро обернувшись, Хильда посмотрела, видит ли ее старая леди. Суровые неподвижные глаза были устремлены на нее.

Съежившись, Хильда прошла к креслу и села спиной к портрету. Стиснув зубы, она заставила себя сидеть тихо, не оглядываясь по сторонам. Мышцы напряглись. Если она шевельнется, случится что-то страшное. Двигаться нельзя. Она должна быть абсолютно…

Хильда в ужасе тряхнула головой. В коридоре за спиной послышался шорох. Скрипнула ступенька.

— О Боже! — Тихонько вскрикнув, Хильда вскочила с кресла. Какое-то мгновение она стояла, прильнув спиной к стене, стараясь проникнуть взглядом сквозь сумрак. За окном уже стемнело, и в прихожей сгустился мрак.

Снова скрип. Лестница находилась между Хильдой и входной дверью. Помедлив лишь мгновение, девушка вдруг решилась и бросилась через прихожую. Она схватилась за ручку двери и потянула. Дверь не подавалась. Охваченная паникой, Хильда отчаянно дергала за ручку. Дверь открылась так внезапно, что Хильда едва не упала. Она выскочила на морозный воздух в чем была, без пальто и шляпы.

— Хильда!

Хильда схватилась за каменную колонну, чтобы затормозить. Мгновение она смотрела на дорожку, скованная страхом, потом тихонько заскулила, словно потерявшийся щенок, который видит, как хозяин возвращается домой. Непередаваемое облегчение нахлынуло на нее.

По дорожке к дому медленно шла миссис Корвит. Ее глаза с тревогой всматривались в лицо дочери.

— Что случилось?

— Я… Ничего.

— Куда ты идешь в таком виде?

— Просто… Никуда… Я просто искала Уэймюллера.

— На улице?

— Я звала. Никто не откликнулся.

Миссис Корвит открыла дверь и вошла в дом, Хильда последовала за ней. Как только мать включила свет, девушка посмотрела на лестницу. Там никого не было.

Миссис Корвит сняла шубу и шляпку и повесила их в стенной шкаф. Лицо ее было бледно, волосы тщательно уложены. Ну кто бы мог подумать, что она вообще выходила из дома?

— Где отец?

— Не знаю. Может быть, он вышел прогуляться.

Миссис Корвит включила свет в гостиной и посмотрела на дочь. Избегая ее взгляда, Хильда провела рукой по пылающему лицу. Она села, невольно съежившись под внимательным взглядом матери.

— Хильда, когда ты последний раз выходила из дома?

— Я… А что? — Она словно ощетинилась, готовая к обороне.

— Посмотри на меня. — Девушка неохотно подняла глаза на мать. — Ты должна больше гулять. Видеться со своими друзьями. Твой образ жизни может довести тебя до нервного срыва. Нечего сидеть все время взаперти. У нас есть еще две недели, за которые ты…

— Вот! Я как раз об этом и хотела тебе сказать! — с лихорадочной поспешностью перебила ее Хильда. Сцепив пальцы, она встревоженно наклонилась к матери. — Мы должны уехать раньше, потому что… — Миссис Корвит попыталась возразить, но Хильда возбужденно продолжала: — Нет, подожди! Ты не понимаешь. Это все из-за Свендсена, шофера. Мы должны уехать прямо сейчас, никому не говоря.

— Хильда! О чем ты…

— Ш-шш. Не перебивай меня. Он ведет себя очень подозрительно. На самом деле он наверняка не шофер. Я сегодня была в его комнате… — Заметив, как вздрогнула мать, она пустилась в объяснения: — У меня были подозрения, и я хотела осмотреть его вещи. У него в комнате газетные вырезки, мама, куча вырезок. Все о нас. Особенно…

— Вырезки? — недоуменно повторила миссис Корвит и хмуро посмотрела в горящие лихорадочным огнем глаза дочери.

— Ну да. Похоже, он взял их в редакции, а не вырезал из газеты. Они были датированы. А в редакциях не дают людям такие вырезки, я хочу сказать, обычным людям. Мы должны уехать немедленно.

Хильда умолкла и смотрела на мать, как маленький ребенок. Миссис Корвит уставилась в пустоту. Наконец она встрепенулась.

— Интересно, от кого Лед услышал о нем? — спросила она скорее себя, чем Хильду.

Девушка беспокойно заерзала.

— Какая разница? Он появился после увольнения предыдущего шофера.

— Ну да, именно тогда.

— О! — Хильда прикусила язык. — Ну да, конечно. Он сам позаботился о том, чтобы место было свободно. — Она зажмурилась, будто от боли, потом с горечью добавила: — Крыса! Подлая вонючая крыса!

Удивленная тоном дочери, мать опять внимательно посмотрела на нее. Морщинка на ее лбу сделалась глубже. Встав, она подняла было руку к лицу, но спохватилась и лишь поправила прическу.

— Что мы будем делать? — спросила Хильда, взволнованно глядя на мать.

— Мы сегодня же обсудим все это. Поднимись пока наверх и переоденься к обеду.

Хильда схватила мать за руку, когда та уже выходила из комнаты.

— Мы должны решить сейчас же. Ты не понимаешь…

— Хильда, у нас нет причин для опасений.

Хильда хотела что-то сказать, но вместо этого переспросила:

— Нет причин?

— Нет. По крайней мере, сейчас.

— Но он… он…

— Он что? — устало спросила мать. — Если мы поддадимся панике и сбежим, то действительно попадем в беду. Мы просто не можем уехать, никому ничего не говоря. Во-первых, слуги должны быть предупреждены, да и вообще, это вызвало бы массу разговоров.

— Но тогда у него будет время. Мы же не можем просто сидеть и ждать.

— Ну, может быть, Лед покончит с делами на этой неделе. Вероятно, мы сможем уехать в воскресенье, но обязательно надо всем сказать. Свендсен, должно быть, просто что-то вынюхивает, но у него нет ничего конкретного, иначе он вел бы себя по-другому. Если ничего странного не случится, ему придется отступиться. Правда, мне тоже кажется, что, если мы уедем на неделю раньше, у него будет меньше времени, чтобы…

Зазвенел звонок. Женщины не пошевелились. В замке повернулся ключ, и дверь распахнулась. Глаза матери и дочери на мгновение встретились, затем обе облегченно вздохнули.

В прихожую вошла Дора, закрыв за собой дверь. Она бросила шубку на стул и, медленно переводя взгляд с матери на сестру, спросила:

— Ну, что на этот раз?

Прежде чем Хильда успела ответить, миссис Корвит тихо сказала:

— Хильде кажется, что с нашим шофером что-то не так. Он хранит пачку газетных вырезок о нашей семье.

— Да? — Дора села на стул, на ее лице не отразилось ни малейшего волнения.

— Мы подумали, что, может быть, стоит уехать раньше, чем мы собирались, — тихо добавила миссис Корвит. — Возможно, в ближайшее воскресенье.

— А мне вообще хочется собрать вещи и уехать немедленно, — быстро сказала Хильда. — Сегодня или завтра.

Дора взглянула на мать, та покачала головой.

— Она хочет сбежать, никому не говоря, даже слугам.

— Не говорить слугам? — медленно переспросила Дора. — Но как же…

— Конечно, это невозможно. Это я ей и пыталась объяснить.

— Но… у нас было так много неприятностей… — Хильда запнулась. — Люди решат, что это естественно…

— Мы уедем в воскресенье, — сказала миссис Корвит, вставая. — Я сегодня поговорю с Ледом.

Дора тоже поднялась и направилась к лестнице. Положив руку на перила, она вполголоса проговорила:

— Если топор прежде не упадет.

* * *

На кровати громоздились кучи белья, костюмов, платьев, жакетов. Около большого кресла были составлены шляпные коробки и обувь. Два объемистых пустых чемодана стояли у двери.

В комнате наверху пациентка прервала сборы и стала разглядывать желтое платье из органзы с широкой юбкой. Вдруг она решительно натянула его на себя. Платье повисло мешком, талия оказалась слишком низко, подол касался пола. Вскоре пациентка сняла платье и подошла к туалетному столику. Сборы были забыты, стоило ей начать переворачивать странички маленькой красной тетрадки с золотым обрезом.

«Я начала замечать это недели две назад. Думаю, это началось на дне рождения Грейс, куда она надела желтое платье. Я даже не знала, что у нее есть это платье. Должно быть, она слышала, как мы говорили о нем, а потом тайком купила. И это — после того, как у меня не хватило на него денег! В нем она казалась очень взрослой, и он начал смотреть на нее как-то по-новому. Я видела, как в его глазах появляется это выражение, и знала, что это опять произойдет. Я видела, как это начинается. Так же, как и в прошлом. Потом он достал билеты на пьесу, которую я видела, поэтому он пошел с ней. Вчера он пригласил ее поиграть в гольф, потому что я не умею. Все начинается снова. Все идет точно так же…»

17

Среда, 23 февраля, утро

Свендсен удивленно остановился на пороге кухни и огляделся. Тут царил беспорядок. Газеты, мебель и вещи были разбросаны по всей кухне, а стулья, не загроможденные разными горшками и сковородками, использовались вместо стремянок.

Стоя на стуле, Патрисия вынимала из шкафа тарелки и передавала другой горничной, которая перекладывала их газетами и ставила в деревянную кадку. Дворецкий заворачивал серебро, а кухарка бегала из кухни в буфетную, опустошая полки.

Патрисия, ворчавшая себе под нос что-то про «всю эту проклятую работу», остановилась, увидев Свендсена. Поджав губы, она угрюмо отвернулась.

— Что тут происходит? — спросил шофер.

Поскольку все промолчали, ответила кухарка:

— Они решили уехать в воскресенье.

Собиравшийся бросить пальто на стул прямо поверх сковородок, Свендсен замер и уставился на нее.

— В воскресенье? В это воскресенье?

— Да. Мистер Корвит закончил дела быстрее, чем рассчитывал. Поэтому они уезжают раньше.

Шофер бросил пальто и отставил несколько сковородок, чтобы было, куда сесть. Потом он сказал:

— Забавно. Старик ничего не говорил мне по дороге на работу.

Тарелка выскользнула из рук Патрисии и разбилась. Сердито ругаясь, она слезла со стула, чтобы собрать осколки.

— Лично я буду искать место продавщицы, — пробормотала она.

— Чтобы быть продавщицей, надо хоть немного соображать, — бросила другая горничная.

— Ой, занимайся своими делами! — окрысилась Патрисия. Затем, повернувшись к Свендсену, она сказала: — Они же не обязаны спрашивать своих, работников, когда им лучше уезжать!

— Не надо срывать на мне зло за разбитую тарелку, — мягко сказал шофер. — Мне просто казалось, что, когда твой наниматель делает ноги, он обычно предупреждает об этом. — Он закурил и продолжал, не вынимая сигарету изо рта. — И когда они это решили?

— Что значит «делает ноги»? — спросил Уэймюллер, не поднимая глаз от серебра.

Свендсен с удивлением посмотрел на него.

— «Делает ноги»? — повторил он. — Но это же просто выражение. А что?

Его собеседник пожал плечами.

— Ничего. Странное выражение.

— Так или иначе, — вмешалась Патрисия, — можешь не волноваться. Они платят за месяц вперед.

Свендсен выдул струю дыма в ее сторону.

— Отлично, — мрачно произнес он. — Это меняет дело. — Он наблюдал, как вытянулось ее тело, когда она полезла за очередной тарелкой. Дверца стенного шкафа случайно захлопнулась, и Патрисия резко отдернула руку. Посасывая палец, она опять стала чертыхаться.

Поднявшись, шофер подошел к раковине, погасил окурок о край урны и бросил его туда.

— Ну, что ж, если мы собираемся, Уэймюллер, мне хотелось бы получить ту книгу по механике, которую я вам одолжил. Хочу кое-что перечитать.

Дворецкий на миг поднял на него глаза, и снова занялся сборами. Отставив полную коробку серебра, он потянулся за пустым ящиком.

— Я отдам ее вам сегодня же вечером.

Свендсен хотел было что-то сказать, но раздался звонок. Уронив ложку, Уэймюллер выпрямился. Он надел пиджак, даже не поправив засученные рукава, и поспешил к двери.

— Уэймюллер! — позвал Свендсен. Дворецкий остановился.

— Вы не спросите миссис Корвит, могу ли я как-то помочь со сборами? Может быть, надо снести чемоданы вниз?

Его голос звучал непринужденно, но Патрисия бросила на него мрачный взгляд. Передавая вниз очередную стопку тарелок, она язвительно сказала:

— Ты зря теряешь время. Мисс Корвит — мисс Хильды Корвит! — сейчас нет дома.

— Я передам ей, — сказал Уэймюллер и вышел через крутящиеся двери.

Свендсен посмотрел на ногу Патрисии, когда она наклонилась, чтобы закрыть дверцы.

— Ну что ж, — сказал он, — может быть, мисс Корвит — Мисс Дора Корвит! — сейчас дома. — Он принялся рассеянно чистить ногти.

— У нее полно других дел, ей некогда думать о шоферах.

— Жаль, что у тебя их нет, — раздраженно заметила другая горничная, когда Патрисия едва не разбила еще одну тарелку.

— Что, только миссис Корвит дома? — спросил Свендсен, предупреждая ответ красной от злости Патрисии. Он продолжал чистить ногти, не поднимая глаз.

Вернулся Уэймюллер. Свендсен вопросительно посмотрел на него.

— Миссис Корвит хочет, чтобы ты собрала свои вещи немедленно, Патрисия, — сказал он.

Ворча, Патрисия поставила обратно тарелки, которые держала в руках, и слезла на пол. Не обращая внимания на возмущенный взгляд другой горничной, она расправила плечи и разгладила перед своего форменного платья.

— Я точно стану продавщицей.

— Так миссис Корвит хочет, чтобы я помог? — спросил Свендсен.

— Даже не рассчитывай на что-то лучшее, чем маленькая лавчонка, — сказала Патрисии другая горничная.

Патрисия прищурилась.

— А ты не рассчитывай на нечто лучшее, чем общественный туалет! — выпалила она и исчезла в небольшой туалетной комнате.

— Нет, она не хочет, — ответил дворецкий Свендсену. Он снял пиджак и опять занялся серебром. — Честно говоря, она довольно странно посмотрела на меня, когда я это предложил.

Явно утратив интерес к этому вопросу, шофер придвинул стул к стене и сел, раскачиваясь на задних ножках. Он заложил руки за голову и принялся насвистывать. Затем закурил еще одну сигарету. В кухне царило молчание, поскольку все остальные занимались делом. Свежеумытая и причесанная, из туалета вышла Патрисия и прошагала мимо него, не сказав ни слова. Лишь звяканье тарелок и кастрюль нарушало тишину. Свендсен курил.

Через некоторое время он громко зевнул и со стуком опустил передние ножки стула на пол. Затушив окурок каблуком, он потянулся и встал.

— Пожалуй, поднимусь наверх и заберу эту книгу по механике, если вы не возражаете, — сказал он Уэймюллеру. Тот бросил на шофера удивленный взгляд. — Мне все равно нечего делать, так хоть почитаю.

Дворецкий заколебался.

— Если уж вам приспичило, — медленно сказал он, — я сам поднимусь и принесу ее.

— А, ладно, — поспешно ответил Свендсен. — Не беспокойтесь. Я почитаю газету.

Уэймюллер мрачно посмотрел на него и вернулся к работе. Время от времени он бросал на шофера задумчивые взгляды.

Подчеркнуто безразличный к происходящему, Свендсен, казалось, увлекся «Дейли-ньюс». Он был совершенно невозмутим. Время шло, кухарка и горничная молча работали, а Уэймюллер начал накрывать стол в столовой. Вскоре появилась Патрисия и с недовольным видом принялась готовить обед для слуг.

Минуты шли. Пальцы Свендсена начали потихоньку отрывать маленькие клочки от края газеты. Он посмотрел на часы. Почти час. В соседней комнате послышалось звяканье посуды и чьи-то голоса. Уэймюллер сновал с ношей между кухней и столовой. Патрисия пробубнила что-то о людях, которые ничего не делают, когда другие работают, но Свендсен ее не слышал. Через неравные промежутки времени он переворачивал страницы газеты и смотрел на них невидящим взором. Люди, которые читают чужие газеты, стали следующей мишенью для гнева Патрисии. Наконец кухарка пригласила всех за стол, и они принялись за суп и салат из цыпленка. Обед прошел быстро и в молчании, все были слишком заняты, чтобы тратить время на разговоры.

Первой встав из-за стола, Патрисия убежала наверх. Свендсен поднялся вторым и вернулся к своему стулу и газете, снова углубившись в чтение. Уэймюллер принялся носить посуду и серебро, а кухарка и горничная убирали со стола. Время шло, Свендсен покусывал нижнюю губу, так что она стала ярко-красной. Час сорок пять. Наконец горничная оторвалась от работы и поднялась по черной лестнице.

Уэймюллер и кухарка продолжали возиться в кухне. Свендсен сказал, что неплохо бы пойти прилечь, но потом передумал и опять уткнулся в газету. Его пальцы продолжали отщипывать тонкие полоски бумаги с краев. Два десять. У Свендсена вспотел лоб. Он оттянул пальцем воротник.

Согласившись, что прилечь и впрямь неплохо, кухарка поправила передник и пошла наверх. Дворецкий продолжал суетиться. Пальцы Свендсена скатывали бумажные шарики. Он опять зевнул, но не пошевелился. Дворецкий бесшумно протирал серебряные подносы, сахарницы, соусники. Свендсен крепче сжал края газеты и глубоко вздохнул. Его воротник уже промок насквозь.

Зазвенел звонок у входной двери. Прежде чем Уэймюллер успел пошевелиться, шофер встал и взял свое пальто.

— Ну, я, наверное, пойду к себе, — сказал он, зевая.

Дворецкий положил тряпку, оправил пиджак и пошел к вращающейся двери. Едва он скрылся за ней, Свендсен забыл о своей сонливости. Его взгляд мгновенно сделался цепким и внимательным. Накинув пальто, он быстро направился к черной лестнице. На миг он замер в темном коридоре и прислушался. Наверху было тихо. Поставив ногу на ступеньку, он вдруг стал как вкопанный.

— Свендсен! — прозвучал холодный властный голос за спиной шофера.

Он обернулся не сразу. Голос явно принадлежал человеку, который привык командовать. Шофер почувствовал, как вспотели ладони, и вытер их о брюки. Затем, медленно сняв ногу со ступеньки, он вернулся в кухню.

В дверях столовой стояла миссис Корвит. Ее бледное лицо раскраснелось, глаза, обычно спокойные, метали молнии.

— Куда вы идете? — резко спросила она.

Шофер посмотрел ей в глаза и растерянно, с легкой обидой, произнес:

— Мэм?

Миссис Корвит, казалось, напряглась еще больше. Ее руки сжались, она явно прилагала усилия, чтобы держать их неподвижно. Очень медленно она повторила:

— Я спрашиваю, куда вы идете?

— А! — Свендсен наконец-то понял ее. — Наверх, мэм, — сказал он, словно это само собой разумелось, и отвернулся, как будто считал разговор оконченным.

— Свендсен! — Ее возглас, еще более громкий и резкий, остановил его. — Пожалуйста, скажите мне, куда вы идете и зачем. — Она едва сдерживала гнев.

— Я хочу подняться к Уэймюллеру, мэм, — поспешно объяснил он. — Я одолжил ему книгу и хочу забрать ее. — Он умолк с обиженным видом. Ни дать ни взять оскорбленная добродетель.

Миссис Корвит с каменным лицом смотрела на него. Ее твердый взгляд сделался усталым, румянец стал чуть бледнее. Наконец ее плечи поникли.

— Я велю Уэймюллеру принести ее, когда он освободится, — сказала она, продолжая неподвижно стоять на месте.

— Разве я не могу взять ее сейчас, мэм?

— Уэймюллер отдаст ее вам сегодня вечером, — твердо сказала она.

Свендсен решил не спорить.

— Да, мэм. — Ощущая на себе ее взгляд, он пересек кухню и вышел из дома, ни разу не обернувшись.

Зайдя за угол, Свендсен зашагал быстрее, покусывая нижнюю губу и поддавая ногой ледышки. Холод вынудил его поднять воротник и засунуть руки в карманы. Он задумчиво сморщил лоб.

Войдя к себе, шофер поднял трубку телефона и набрал номер. В ожидании ответа он продолжал нервно покусывать губу.

— Францер?.. Март?.. Послушай, они… Джин, конечно. А ты думал кто? Они уезжают в воскресенье… Да, наверное, смогу… Я пробовал сегодня, но хозяйка остановила меня. Я поднимался наверх… Нет, я заговорил ей зубы… Я не уверен, но завтра у слуг будет выходной, и мадам обычно отвозит их на станцию… Да, может быть… Что?.. Ну, я попробую. Иначе придется послать людей дежурить на вокзале… Да, я выясню… Хорошо.

18

Четверг, 24 февраля, позднее утро

Он терпеливо ждал. Его пальто лежало на кровати, а связка ключей — на комоде. Свендсен пододвинул стул к окну и, взгромоздив ноги на подоконник, стал покачиваться взад-вперед, наблюдая за домом.

Вскоре на улицу вышла Хильда, закутанная в бобровую шубку, и поспешила к гаражу. Он услышал внизу шаги, а затем — урчание мотора. Оранжевая машина выехала на дорожку и остановилась у парадной двери.

Из дома вышла миссис Корвит в сопровождении служанок и Уэймюллера, она села рядом с дочерью. Слуги устроились сзади. Машина вырулила на дорогу и покатила к железнодорожной станции. Было 11.08.

Шофер продолжал наблюдение. Облака плыли по небу, и временами темные мерцающие окна отражали бледное солнце, а крыша из грязно-желтой превращалась в серую. В 11.20 из-за угла дома появилась кухарка и направилась к соседнему дому.

Примерно через четверть часа с парадного крыльца спустилась Дора. Вместо того чтобы войти в гараж, она пешком отправилась на станцию.

Свендсен поднялся. Взглянув на часы, он накинул пальто, бросил в карман ключи и спустился в гараж. Поколебавшись секунду, сунул в карман банку машинного масла и пошел к дому.

Через окно он увидел, что кухня пуста. Бесшумно открыв дверь, шофер на миг остановился на пороге, прислушиваясь. Ни звука. Он прошел через кухню и толкнул вращающиеся двери. В столовой также никого не было. Дав глазам привыкнуть к полумраку комнаты с ее стульями с жесткими спинками и длинным полированным столом, Свендсен прошел через холодную гостиную. Камин не горел, высокие окна были закрыты шторами.

У подножия лестницы он заколебался. Казалось, чем выше, тем она темнее, верхние ступеньки и вовсе терялись во мраке. Дом выглядел не просто пустым, но покинутым, нежилым. Казалось, воздух вокруг звенит, как нередко бывает в тихих помещениях.

Его внимание привлекло белое пятно на столе в прихожей, он остановился и обернулся. Затем, бросив взгляд на часы, подошел и посмотрел на белый конверт, надписанный крупным детским почерком. Письмо было адресовано мисс Киттен Корвит, а в верхнем левом углу стояли имя Льюиса и адрес его школы. Свендсен взял конверт в руки и повертел. Конверт казался тяжелым. После минутного колебания он взглянул на темную лестницу. Шум проехавшей мимо дома машины заставил его поторопиться. Он поспешно положил конверт на место.

Легкими шагами Свендсен поднялся по широким ступеням.

Он никогда прежде не бывал на втором этаже этого дома. Парадная лестница здесь заканчивалась, но в углу виднелась еще одна, узкая, без ковра; она вела на третий этаж. Свет не горел, и в коридоре, идущем от площадки, было почти совсем темно.

Шофер нерешительно посмотрел на черную лестницу и открыл дверь рядом с ней. Тут было хранилище белья. Закрыв дверь, он осторожно пошел к первой двери справа. С минуту он неподвижно прислушивался, затем опустился на одно колено и попытался заглянуть в замочную скважину, но ничего не увидел. Поднявшись, он повернул ручку. Дверь легко открылась.

Темная комната была пуста. Войдя, Свендсен закрыл за собой дверь. Как и везде в доме, стены покрывали темные деревянные панели. Справа был камин с кучкой золы. Слева и справа от него стояли комод и платяной шкаф. Напротив — кровать, застеленная бордовым покрывалом, окна с такими же занавесками, кресло и стол. Слева располагались туалетный столик и две двери. Осторожно пройдя по серому ковру, он немного раздвинул занавески, чтобы впустить хоть немного света.

Свендсен начал с туалетного столика; он действовал быстро и четко. Время от времени он замирал, чтобы прислушаться, но никакие звуки не нарушали тишину. В верхнем ящике лежали разнообразные помады, сетки для волос, шпильки, губки, кремы, пудреницы, маникюрные принадлежности, духи, и десятки других предметов косметики. Следующий ящик был набит украшениями, но ни одно из них не стоило тысячи долларов. В нижнем ящике валялись всевозможные перчатки и сумки. В противоположном углу комнаты шофер, наконец, обнаружил коробку с письмами и фотографиями.

Взглянув на часы, он принялся быстро перебирать бумаги. Их было четыре стопки, перехваченные резинками, некоторые письма лежали отдельно. Шофер вытащил пачку писем на плотной бумаге с грубыми краями. Первое письмо начиналось словами «Дорогая Хильда!» и было подписано каким-то Тедом. В нем говорилось об университете Брауна, женщинах, пиве, но больше всего — о самом Теде. Свендсен быстро просмотрел остальные. Все они были на одно лицо. Сложив письма в прежнем порядке, он бросил их в коробку.

Остальные три пачки были от Гордона, Уэса и Криса. Ни в одном из них не говорилось о пылкой любви. Гордон спрашивал о Киттен в нескольких письмах, Крис — в каждом. Уэс не упоминал Киттен никогда, только в последнем письме, которое Свендсен прочитал более внимательно. Там говорилось: «Твое письмо было для меня большим сюрпризом, как ты можешь себе представить. Но, конечно, если ты так на это смотришь, то мы можем больше не писать друг другу. Я пригласил Киттен в тот раз только потому, что ты сама отказалась кататься на лыжах. Но она ничего для меня не значит. Просто я встретил ее один раз в твоем доме, когда тебя не было. Мне очень жаль, что ты так это воспринимаешь, но едва ли я могу что-то изменить. Уэс». Это было последним письмом от Уэса. Свендсен несколько секунд подержал письмо в руках, затем опустил в коробку.

Несколько писем было от девушек. Почти все написаны несколькими годами раньше и полны школьных сплетен.

Шофер быстро просмотрел фотографии. Сначала ему показалось, что здесь нет ничего интересного. На них была запечатлена Хильда — или одна, или с молодыми людьми. Несколько других женщин, весьма невзрачных, четыре снимка Доры, два — мистера и миссис Корвит, пять или шесть — Льюиса. Больше никого.

С тревогой взглянув на дверь, он уже хотел отложить фотографии, когда одна из них привлекла его внимание. Часть снимка была отрезана. Приглядевшись, Свендсен различил край шубки. Значит, отрезали какую-то даму.

Свендсен положил снимки на место и бегло обыскал комод, платяной и стенной шкафы. Ничего, кроме одежды Хильды.

Другая дверь вела в ванную. Обыскав шкафчик, он нашел снотворное. Трудно было сказать, сколько Хильда уже выпила. Из ванной вела еще одна дверь. Шофер снова остановился и прислушался, но услышал лишь биение пульса у себя в висках.

Свендсен осторожно тронул дверь, и она беззвучно открылась. Он оказался в пустой спальне, точно такой же, как и первая. Только в камине была не зола, а красиво сложенные дрова, и занавески были зелеными, а не бордовыми.

Одна из картин на стене заинтересовала его. Это была обычная черно-белая шуточная картинка, изображавшая красивую женщину, сидящую перед зеркалом, причем зеркало казалось черепом, косметические принадлежности образовывали ряд зубов, а свисающая тряпка была похожа на челюсть.

Шофер начал с платяного шкафа. В нем было вдвое больше одежды, чем в соседней комнате, и он узнал вещи Доры. Напрасно он обшаривал полки, выдвигал ящики, даже заглядывал в туфли. В туалетном столике он обнаружил такой же набор косметики, шарфиков, чулок и синюю бархатную коробку для украшений. Он потратил примерно полминуты, пытаясь открыть ее, но потом, взглянув на часы, бросил это занятие.

Нижний ящик был заперт. Вытащив связку ключей, Свендсен открыл его шестым по счету. Комплект розового, белого и желтого белья. Быстрым движением Свендсен отодвинул в сторону мягкий шелк и нащупал внизу что-то твердое.

Впервые с начала обыска глаза Свендсена загорелись. Он достал из ящика маленькую черную книжку. Еще раз посмотрев на часы, шофер снова замер, обратившись в слух. Тишина. Подойдя к окну и отодвинув шторы, Свендсен посмотрел на извилистую, пустынную дорогу. Серый пейзаж вокруг казался таким же мертвым, как и дом. Свендсен быстро раскрыл черную книжку. Его лицо омрачилось.

На первой странице было выведенное чернилами стихотворение:

Если ты не считаешь, что, раз песня спета,

то другая никогда не прозвучит так же;

Если ты не чувствуешь, что, раз тебя покинул один,

то и все остальные исчезнут;

Если ты не мечтаешь, чтобы его вера была неколебима,

слепа и безгранична;

Если ты не можешь умереть, когда мечта погибла,

Тогда не называй это любовью!

Свендсен быстро перевернул страницу.

Ах, именно веселье, танцы, возлияния

Заставляют тяжелый мир вертеться.

Если бы молодые сердца не были так умны,

Они были бы молоды вечно.

Не думай больше ни о чем,

Потому что именно размышления

Загоняют людей в могилу.

Он бегло пролистал книжку. Она была исписана отрывками из виршей. Тихо выругавшись, Свендсен сунул ее в ящик и прикрыл бельем.

Шофер второпях завершил обыск, ничего не нашел и, тихо выйдя в коридор, закрыл за собой дверь.

С минуту Свендсен стоял в темном коридоре, силясь пробуравить взглядом темноту. Все было по-прежнему. Только его часы настырно и громко тикали в гнетущей тишине. Он осторожно двинулся к соседней комнате по толстому ковру, заглушающему шаги. Уши начинали болеть от напряжения. Дверь легко открылась, и он вошел в полутемную комнату, обставленную так же, как и две другие. Все шкафы и ящики оказались пустыми. Это была комната для гостей. За ней располагалась мрачная, как склеп, гостиная, дальше — еще одна спальня для гостей. Шофер дошел до конца коридора и принялся обследовать другую его сторону.

Первая же дверь оказалась запертой.

Шли секунды. Свендсен неподвижно стоял в тишине, затаив дыхание. Его чувства обострились. Он услышал, как по дороге проехала машина, ее тихое урчание казалось звуком из другого мира. Наконец шум мотора замер вдали. Свендсен опять почувствовал себя отрезанным от мира, затерянным в каком-то другом измерении, где не существовало ни времени, ни пространства.

Он облизал губы и приник ухом к темному дереву двери. Ни малейшего шороха, ни звука, выдающего чье-то присутствие. Впрочем, даже если звуки и были, стук сердца Свендсена заглушал их. Наклонившись к замочной скважине, шофер увидел размытое пятно, которое вскоре обрело четкость очертаний и превратилось в серый ковер. Больше ничего.

Поколебавшись еще долю секунды, он глубоко вздохнул. Сам того не сознавая, Свендсен напрягся, прежде чем его пальцы легонько постучали по темной поверхности двери.

Сжав связку ключей в кармане, он ждал в темном коридоре, затаив дыхание. Наверху послышалось тихое царапанье, потом — легкий топот. По полу пробежала мышь, и опять наступила тишина.

Свендсен снова постучал в дверь. Похожее на тоннель пространство отозвалось эхом. Но в комнате — ни шороха.

Посмотрев на ведущую вниз винтовую лестницу в конце коридора, Свендсен вытащил связку ключей. Первые два не подошли, но третий с тихим щелчком открыл замок.

Его пальцы осторожно нажали на ручку. Дверь открылась, чиркнув по ковру. Шофер долго стоял на пороге, всматриваясь в темноту. Лицо его покрылось испариной, руки в карманах сжались в кулаки. В глазах рябило.

Обоняние уловило тонкий приторный запах сладкого горошка. Нежилой дух, затрудняющий дыхание.

В темных глубинах зеркала на туалетном столике Свендсен увидел отражение комнаты, не похожей на все предыдущие. Вместо темных занавесок здесь был ярко-голубой атлас. Вместо мрачной мебели красного дерева — светлая, серебристо-серая.

Его поразила удивительная призрачность облика этой комнаты, которая казалась неземной; создавалось впечатление, что она существует в каком-то выдуманном мире и вот-вот растворится в сонном небытии, исчезнет в разверстой пасти бесконечного зеркала. Комната, которая жила прошлым и была наполнена шепотом воспоминаний.

Свендсен почуял странный запах тлена, который сдавил его горло и вызвал судорожное сердцебиение.

Он увидел слабо мерцающие занавески, глубокое кресло, большую кровать. Но, самое главное, он убедился, что в комнате наверху никого нет.

19

Позже в тот же день

Свендсен вздрогнул. Стряхнув оцепенение, он вошел в комнату, словно преодолевая сопротивление вязкого, как сироп, воздуха. Довольно долго он стоял, прислушиваясь. Безмолвное время сделалось почти осязаемым. Шофер несколько раз глубоко вздохнул. Дышать было трудно. Морщины в уголках его рта обозначились резче, глаза защипало от пота. Он словно угодил в вакуум.

Несколько раз судорожно проведя рукой по губам, Свендсен принялся бесшумно обыскивать комнату. Он заглянул в шкаф, за атласное кресло, за стулья. Везде все то же запустение, ощущение близкой угрозы, как возле омута. Воздух был неподвижен, но казалось, что коварная воронка совсем рядом.

Шофер то и дело поглядывал на часы. Его внимание привлекла круглая картина над спинетом, и с минуту он, будто зачарованный, рассматривал ее. Потом остановился около флакона духов на маленьком сером столике. Запах сладкого горошка здесь был острее, он словно затягивал в липкую паутину тлена.

Глубоко вздохнув, Свендсен попытался сбросить тонкие нити, которые словно липли к нему, мешая двигаться. Его сердце, казалось, не умещалось в груди и билось о ребра.

И вдруг он остановился как вкопанный. Прежде он этого не замечал. Кровать. Она терялась в могильном мраке, и от двери ее было не разглядеть, а потом Свендсен занялся шкафом и не обращал на кровать внимания. Только теперь он полностью осознал значение увиденного. Это была сущая мелочь. В любом другом месте она не стоила бы и взгляда, но в этой комнате и в это мгновение она обретала поистине зловещее значение.

На кровати была глубокая неровная вмятина, явно оставленная человеческим телом.

Свендсен словно окаменел и долго стоял, не отрывая глаз от голубого атласа. По спине побежали мурашки. Он словно прирос к полу.

А потом до его сознания дошло еще кое-что. Он был настолько поражен этой ямкой на кровати, что не сразу обратил внимание еще на одну странность. Это был звук, еле слышный шорох. С минуту Свендсен терялся в догадках, потом сразу понял, что это такое.

Шаги. Кто-то тихо шел мимо закрытой двери.

Воображаемые нити, опутавшие Свендсена, разом лопнули. Он быстро огляделся, стремительно подскочил к двери и запер ее изнутри, бесшумно повернув ключ, потом решительно бросился в дальний угол и толкнул дверь, за которой во всех других комнатах находились стенные шкафы. Тут висели два платья, куртка и меховая шуба, больше ничего. Места было достаточно. Свендсен юркнул в шкаф и прикрыл дверцу, оставив узенькую щелку.

Прерывисто дыша сквозь стиснутые зубы, он приник к щели. Мышцы рук застыли от напряжения, вены вздулись. Как он ни старался, но мог разглядеть только часть стены.

Шли минуты, отбивая барабанную дробь в его ушах. Казалось, в комнате ничего не происходит. Кожу на затылке начало покалывать, будто иголками. Свендсен тщетно гадал, что происходит за дверью. Он обратился в слух, но дом был погружен в гнетущее безмолвие.

Вскоре ему стало жарко. Свендсен бесшумно снял пиджак и, бросив его на пол, вытер лицо и шею платком. Взглянув на светящийся циферблат своих часов, он обнаружил, что просидел в шкафу уже двенадцать минут, прильнув глазом к щелке. Однажды, решив рискнуть, он взялся за ручку и стал осторожно отворять дверцу, но тут где-то заскрипели половицы, и шофер отдернул руку.

Вскоре у него начали затекать ноги. Свендсен привалился к стене шкафа. Прошло еще десять минут. Темнота, липкий воздух и размеренное тиканье часов навевали сон. Голова Свендсена упала на грудь, дыхание сделалось спокойным и ровным.

Мало-помалу он начал осознавать, что слышит за дверью приглушенные голоса. Затем — тихие шаги и слабое поскрипывание пружин кровати. Кто-то открыл ящик, металл скрипнул по дереву, послышалось приглушенное восклицание.

Звуки понемногу разрушали оцепенение. Ноги Свендсена судорожно задергались и запутались в пиджаке. Он раздраженно отпихнул рукой платье, которое липло к лицу. Когда звуки усилились, шофер открыл глаза.

Вздрогнув, он проснулся, но не сразу сообразил, где находится. Попытавшись пошевелиться, шофер коснулся гладкой стены. Светящийся циферблат часов вернул его к действительности, и Свендсен мгновенно обратился в слух. Поморщившись от боли в шее, он опять приник к щелке и прислушался.

Ему не удалось опознать приглушенные голоса. Он даже не знал, мужские они или женские. Послышался шелест подошв на мягком ковре, дверь закрылась, атлас прошуршал по атласу, по ковру прошлепали тапки.

Шаги приблизились к стенному шкафу и Свендсен, мгновенно напрягшись, забился в угол за платьями. Дверца открылась. Что-то мягкое задело его лицо. Дверца захлопнулась. Щелки больше не было.

Свендсен отбросил подол платья, упавший на лицо, и глубоко вздохнул. В шкафу было душно. Шофер осторожно подполз к замочной скважине и приник к ней губами, втягивая воздух. В комнате все еще слышались шаги, но разговоры стихли. Затем скрипнула дверь комнаты, и донесся громкий голос миссис Корвит:

— Я пойду вниз.

Дверь закрылась, воцарилась мрачная тишина. Минуты еле ползли. Свендсен судорожно втягивал воздух через замочную скважину; дышать становилось все труднее. Наконец, закусив губу, он взялся за ручку двери и замер. Тишина. Свендсен мягко повернул ручку, толкнул дверь и тотчас придержал ее. Опять образовалась щелка. Скрипнула кровать.

Лоб Свендсена покрылся испариной, он затаил дыхание. Вытирая вспотевшие руки о колени, Свендсен ждал звука шагов. Прошла минута. Тихо. Довольно долго он не слышал ни звука, только время от времени шуршал атлас и скрипели пружины. Снизу несколько раз раздавался звонок в парадную дверь. Постепенно звенящая тишина, царившая в доме все утро, наполнилась гулом голосов. Комнаты первого этажа ожили, послышались шаги и приветствия. Но, несмотря на шум и суету внизу, в комнате ничего не изменилось.

Услышав тихий стук в дверь, Свендсен опять напрягся. Затем донесся шорох открываемой двери, и голос миссис Корвит произнес:

— Миссис Шонеман и тетушка Мод пришли навестить тебя.

Два старческих, притворно бодреньких голоса произнесли приветствия, один из них звучал громко и сипло, другой — тихо и нервно.

— Ну, как сегодня наша пациентка? — спросил громкий голос.

Свендсен почувствовал, как бьется жилка на виске. Все нервы были напряжены до предела. Он ждал ответа. В этот миг снаружи прогрохотал большой грузовик, его рев нарастал, потом постепенно затих вдали. Если ответ и прозвучал, шум заглушил его. Свендсен расслабился, насупив брови и покусывая губы.

— Ну вот, судя по голосу, ты уже набираешься сил. Скоро совсем поправишься.

Он услышал, как садятся два грузных человека, один из них явно устроился на кровати. Вздохи, сопение, затем — нарочито бодрый голос человека, мучительно старающегося вести непринужденную беседу.

— Какая неожиданность! Я и не думала, что вы уедете так скоро. У меня на сегодня было намечено две встречи, но, само собой, когда Анна позвонила, я отменила их. Боже, нам будет очень не хватать вас! — Слова повисли в воздухе, как будто говорившая пыталась придумать, что еще сказать.

— Как считает ваш сын, Луиза, скоро ли Киттен поправится? — прозвучал хриплый голос. Его обладательницу явно не интересовало сказанное ранее. — Мне кажется, он не очень-то усердствует.

Мягкий голос, который, как теперь знал Свендсен, принадлежал миссис Шонеман, закрались нотки недоумения.

— Ну, я… Вообще-то я мало понимаю в медицине. — Она поколебалась и неубедительно закончила: — Но я уверена, Фрэнсис знает, что делает.

— А если нет, пусть пригласит того, кто знает.

Молчание. Затем — слабый шорох, как будто кто-то встал и поправил атласное покрывало.

— У нас сейчас напряженная пора, — тихо сказала миссис Корвит. — Такое хозяйство непросто подготовить к переезду. А эта девица Патрисия — теперь, когда она знает, что мы уже не будем ее хозяевами, — стала просто невыносимо грубой!

— Я никогда не была высокого мнения о ней, — сказала миссис Шонеман, с готовностью хватаясь за нейтральную тему. — Она всегда казалась какой-то ненадежной. Вы знаете, что я имею в виду. И я чувствовала, что при виде молодого человека она… — Миссис Шонеман осеклась, и в комнате повисла мертвая тишина. Потом старушку будто прорвало. — Ну, вы понимаете, я хочу сказать, что она слишком интересовалась мужчинами, то есть… — В общем, в этом нет ничего плохого, но… но она была…

— Ты хочешь увидеть Уинифрид, прежде чем мы уедем, дорогая? — тихо спросила миссис Корвит. — Когда я позвонила, она сказала, что придет попрощаться…

Послышался тихий ответ. Шофер не мог разобрать слов и даже толком не понял, что означал этот тон.

После нового короткого молчания голос, принадлежащий тетушке Мод, произнес:

— Уинифрид — это та симпатичная рыжеволосая девушка?

Когда женщина на кровати ничего не ответила, миссис Шонеман сказала:

— Возможно, у нее действительно красивые рыжие волосы, но я считаю, что девочки Корвит — самые хорошенькие в нашем… — На этот раз она умолкла надолго и начала кашлять в платок.

— Эта Хелен Льюисон довольно красива, — сказала Мод уверенным тоном человека, не воспринимающего тонкостей. — И она явно положила глаз на твоего сыночка, Луиза. Доре надо быть начеку.

Миссис Шонеман, похоже, смутилась.

— Ну, я сомневаюсь, что… просто… она же замужем, вы знаете. Конечно, она не кажется особо…

Ее речь оборвал стук в дверь. Послышался скрежет отодвигаемого кресла, и мягкий голос миссис Корвит спросил:

— Кто там?

Тихий ответ. Затем дверь открылась, и миссис Корвит сказала:

— Здравствуйте, миссис Гледхилл.

Женские голоса слились в приветственный гомон.

— Здравствуйте, дорогая. Ну, как ты, Киттен?

Шаги, шорох передвигаемого по ковру кресла.

— Боже мой, — вздохнула пришедшая, — я задыхаюсь.

Тяжелое дыхание, скрип кресла.

— А вы не пробовали делать те упражнения, о которых я вам говорила?

— Ох, дорогая, нет. Если бы у меня была ваша сила воли! Это ж надо, вы никогда не притрагиваетесь…

Свендсен перестал прислушиваться. Снизу опять донесся звонок и чей-то смех. В музыкальном салоне неумелые руки барабанили «Эротику» Грига. Шофер нетерпеливо потянулся, стараясь размять онемевшие мускулы. Его часы показывали три сорок. Скоро надо будет ехать за мистером Корвитом.

Через некоторое время происходящее в комнате опять привлекло его внимание.

— …И ниже талии, — говорила одна из женщин. — Но это было всего пару месяцев, поэтому я не волновалась.

— Они не особенно помогают. Я тоже их принимала, но как только перестала, то сразу же набрала еще больше, чем раньше.

— Молодые люди очень хотят попрощаться с тобой, Киттен. Почему бы тебе не позволить им зайти на минутку?

— Я слышала, что эта Элизабет Арден прекрасно делает массаж, — смущенно произнесла миссис Шонеман. — Правда, я сама не была у нее.

— Ну, что, позвать их, Киттен?

Шуршание атласа, стон пружин.

— Крис тоже здесь, — настойчиво произнесла миссис Гледхилл. Наступила тишина.

Разговор возобновился благодаря миссис Шонеман, которая поспешно спросила:

— А каковы последние сплетни о миссис Моран, Мод? Мы не слышали о ней сто лет.

Мод усмехнулась.

— Я видела ее в прошлую пятницу. Она сунула официанту стодолларовую банкноту и даже не пересчитала сдачу. Я сказала: «Генриетта, неужели ты не сосчитаешь?» И знаете, что она ответила? — Мод прыснула. — Она сказала: «Не глупи, дорогая. Ты уже давно умерла». — Все это рассказывалось театрально и явно сопровождалось богатой мимикой. Слушатели тоже рассмеялись.

— А вы слышали про тот случай, когда я спросила о ее бриллиантах? — спросила миссис Гледхилл. Мод хихикнула, но миссис Шонеман сказала, что не слышала. — Ну так вот, я сказала, что ее браслет…

Свендсен осторожно пошевелился. Его рука нащупала пачку сигарет в кармане. Приоткрыв дверь еще чуть-чуть, он постарался впустить хоть немного воздуха в тесный шкаф. Он едва не начал нетерпеливо притопывать ногой, но вовремя спохватился.

— …Тот человек, который был с ней на обеде у Эстеллы.

— Тот, у которого спина колесом?

Все засмеялись.

— Ну да, он самый. Так вот, вы знаете, кто это? Гробовщик ее второго мужа…

Послышался резкий стук в дверь. Свендсен насторожился. Стук стал громче, и дверь распахнулась. На мгновение воцарилась мертвая тишина, потом прозвучало чье-то растерянное «Ой!». Больше никто не произнес ни слова.

Шофер отодвинул платья и попытался выглянуть в щелку, но увидел только кусок стены.

Затем послышалось тихое:

— Киттен! — Это был Крис. Тихие шаги по ковру. И опять: — Киттен! — Все молчали. Юноша прокашлялся, пытаясь овладеть собой. — Твое… лицо. Я…

Ничего, только звук шагов. Внизу пианист заиграл Прелюдию Баха. Нестройные звуки долетали до верхнего этажа, ползли по коридору и проникали в открытую дверь.

— Я… не думал… — Крис заколебался, ища помощи. Но шуршание атласа на кровати было единственным ответом.

— Я хотел попрощаться. — Его прежде громкий голос упал почти до шепота. Кто-то пошевелился в тишине, скрипнул стул. Одна из женщин кашлянула.

— Для меня это не имеет никакого значения, — сказал, наконец, Крис, как будто по принуждению поддерживая разговор. Он был похож на актера, который готовился к кульминации и вдруг обнаружил, что занавес уже опущен. — Я поеду за тобой в Сиэтл, и мы поженимся. Мы найдем хорошего врача. Ты только скажи, Киттен, скажи хоть слово. Если бы ты разрешила мне поговорить с тобой наедине… — Он старался говорить убедительно, но речь звучала как детский лепет.

Ни звука в ответ.

— Только на одну минуту! Они могут подождать снаружи. Я просто хотел… — Он растерянно умолк. В его голосе не слышалось подлинной страсти.

Послышался скрип отодвигаемого кресла, и голос миссис Корвит холодно произнес:

— Мне кажется, нам всем пора спуститься вниз. Киттен устала.

Хруст кресел и покашливания. Мод, учившая пациентку не быть такой тщеславной, и миссис Шонеман, повторявшая, что все будет хорошо, умолкли. Нестройный хор прощальных приветствий.

Затем опять голос миссис Корвит:

— Так ты идешь, Крис?

Еще одна пауза. Наконец Крис пролепетал:

— Я… Я напишу тебе, Киттен. Мы обязательно увидимся. Я даже и не прощаюсь. — Это звучало по-детски легковесно.

Опять никакого внятного ответа. Снова смущенные «до свидания», и дверь закрылась.

Почти пять минут в комнате не раздавалось никаких звуков.

Сжимавший и разжимавший кулаки Свендсен слышал только удары собственного сердца.

Неожиданно раздался скрип пружин и легкие шаги по ковру. Свендсен мгновенно забился за платья, но шаги удалялись. В замке повернулся ключ.

Опять шаги и скрип кресла, потом звук выдвигаемого ящика. Снова скрежет металла по дереву и какие-то тихие, непонятные звуки.

Шофер провел рукой по лбу и отодвинул платья в сторону. Очень медленно он выпрямился и, оставив свой пиджак на полу, бесшумно приник к дверце. Взявшись за ручку, он мягко толкнул ее и замер. Возня в комнате продолжалась.

Свендсен с величайшей осторожностью выглянул из шкафа.

20

Позже в тот же день

В начале пятого миссис Корвит извинилась перед гостями и вышла в прихожую, чтобы ответить на телефонный звонок.

В трубке послышался возбужденный сбивчивый голос.

— Анна? Ну, как ты? Все, наверное, уже собрались? Мне до смерти хочется приехать к вам, но…

— Кто это? — прервала миссис Корвит.

— Это Джейн! — Звонившая явно рассчитывала, что ее и так узнают.

— А! Так я слушаю.

— Мне ужасно хочется приехать и попрощаться со всеми вами, но сегодня наш шофер выходной, и он взял машину, поэтому мы просто не знаем, что делать. Даже не представляю, как…

— Я пошлю за вами Свендсена.

— Ой, спасибо, Анна! Мы уже готовы, да и ехать-то всего минут десять, если не меньше, а Агнес говорит, что было бы очень хорошо съездить попрощаться с Кор…

— Не волнуйся, Джейн. До встречи. — Миссис Корвит положила трубку. Мгновение она стояла, мрачно глядя на телефон, затем вздохнула, напустила на себя бодрый вид и набрала номер Свендсена. Телефон звонил, ответа не было. Наконец она повесила трубку и снова помрачнела.

Задумчиво покусав губы, она набрала другой номер.

— Мистера Корвита, пожалуйста… Миссис Корвит… Привет, Лед. Свендсен все еще у тебя?.. Не знаю. Не могу его найти… Так или иначе, тебе лучше вызвать такси или позвонить Берту… Ладно.

Миссис Корвит надела пальто, взяла ключи и тихо вышла из парадной двери, подняв воротник. Хотя он и защищал от порывов ветра, ее узкое лицо успело посинеть, пока она дошла до гаража. Открыв ворота, она шагнула внутрь, затем, после секундного колебания, приблизилась к лестнице и, задрав голову, посмотрела вверх. Там было темно.

— Свендсен! — Ее севший голос был едва слышен. Сглотнув, она позвала громче. Ответа не было. Постояв минуту, миссис Корвит повернулась и пошла к серой машине. В последний момент она, правда, передумала и, выбрав «линкольн», выехала из гаража, даже не закрыв за собой ворота. На дороге она обернулась, но увидела лишь темные очертания дома.

Сжав губы и крепко держа руль, миссис Корвит не сводила усталых озабоченных глаз с дороги. Она ехала быстро, подавшись вперед и втянув голову в воротник. Через пятнадцать минут машина свернула на тихую улицу, усаженную деревьями, и остановилась перед каменным домом. Миссис Корвит дала короткий гудок, и к окну, увитому плющом, сразу же приникло чье-то лицо, а через секунду парадная дверь отворилась и из нее торопливо вышли четыре закутанных фигуры. Стемнело, и разглядеть их лица было невозможно.

Шедшая первой фигура открыла дверцу кабины водителя, и внутрь заглянуло старое размалеванное лицо.

— Анна? А ты-то что тут делаешь? — с придыханием произнес скрипучий голос.

— Лучше садись скорее, Джейн, — попросила миссис Корвит. На ее лице была обычная вежливая маска. — Слишком холодно.

Тем временем подоспели и остальные. После коротких приветствий они влезли на заднее сидение.

— Но где же Свендсен? — не унималась Джейн.

— Не знаю. Куда-то запропастился, и, чтобы не терять времени, я приехала сама.

— О, мне так стыдно, что я вытащила тебя из дома в такую погоду! Но я и понятия не имела! Если бы я только могла представить, что…

— Лучше садись, Джейн. Я совсем замерзла.

— Ах, ну конечно, прости.

Джейн забралась внутрь, и, как только она закрыла дверь, миссис Корвит завела мотор, и машина рванула с места. Усталая женщина смотрела на дорогу. Вдруг сзади раздался голос Джейн:

— Просто стыд, что Анне самой пришлось ехать за нами!

— А где ее шофер? — спросил другой женский голос.

— Понятия не имею. Анна говорит, что он вроде куда-то запропастился.

Сначала миссис Корвит не обращала внимания на этот разговор, но потом выпрямилась, и, чуть не съехав с дороги, повернулась посмотреть, не открыто ли окошко между кабиной водителя и салоном. Окно было плотно закрыто. Она слышала, как Джейн тихонько вскрикнула, когда машина вильнула, и поспешно выровняла ее. Анна посмотрела на маленькое переговорное устройство. Оно было на своем обычном месте и явно исправно.

Миссис Корвит быстро перевела взгляд на дорогу. Ей стало дурно, голова закружилась, лицо приобрело зеленоватый оттенок.

— Я слышу все, что они говорят, — тихо повторяла она про себя. — Боже мой, я слышу абсолютно все!

21

Позже в тот же день

В полутемной комнате Свендсен увидел мягкий серый ковер, смятую атласную постель, туалетный столик и сидящую перед ним фигуру.

Фигура сидела спиной к шоферу, и, судя по всему, была женской. Впрочем, он видел только туловище. Голову и плечи скрывали белые бинты, в которых оставались небольшие прорехи для носа и рта. Бинты исчезали под воротником голубого атласного халата. Едва видимая в полумраке фигура наклонилась вперед, вглядываясь в тусклую глубину зеркала.

Свендсен увидел в ее руке металлический предмет. Это были ножницы. Руки, поднятые к бесформенной голове, надрезали полоски марли, после чего принимались разматывать бинты. Когда лента становилась слишком длинной, женщина отрезала ее и аккуратно клала на столик.

Свендсен стоял у двери шкафа и наблюдал. Его лицо сделалось серым, черты заострились. Сжав кулаки, он не сводил с женщины покрасневших глаз.

Комок бинтов на столе рос. Наконец пациентка отложила ножницы и подняла белый клубок. Корзина для мусора стояла позади стула и чуть правее.

Свендсен опоздал. Поглощенный наблюдением за женщиной, он не сообразил, что сейчас произойдет. Ну, а потом было уже поздно.

Пациентка повернулась к корзине и замерла, как громом пораженная. Глаза уставились на Свендсена. Бинты упали на пол, из горла женщины вырвался негромкий животный крик.

Руки Свендсена инстинктивно сжались, лицо окаменело. Отойдя от шкафа, он приблизился к туалетному столику.

Пациентка отступила, натолкнувшись на столик. Рука коснулась его поверхности, ища опоры, что-то упало и покатилось по ковру. Вдруг послышались нежные, печальные звуки песни «Это случилось в ясную полночь».

На миг Свендсен застыл. Эфемерная мелодия музыкальной шкатулки гармонировала и со странной фигурой, и с тихой, мертвой комнатой. Казалось, обезображенный затылок женщины тает в темном зеркале.

Медленно наклонившись, Свендсен поднял маленькую коричневую шкатулку. Если бы не вырезанные на крышке ангелы, играющие на арфах, она выглядела бы совсем как миниатюрный пиратский сундук. Не закрывая шкатулку, шофер опять посмотрел на пациентку.

Большие вытаращенные глаза не мигая смотрели на него из какой-то пустоты. Они не выражали ничего, даже страха, и казались такими же призрачными, как и весь этот злосчастный дом с его гнетущим, исполненным ожиданием безмолвием.

Под впечатлением сказочной музыки шкатулки и странной фигуры перед ним Свендсен вдруг сказал:

— Интересно, когда сюда войдет призрак Марло?

Слова прозвучали грубо: пока Свендсен сидел в шкафу, у него пересохло горло.

Неподвижное существо не ответило. В блестящих в полумраке глазах не отражалось никаких мыслей. Свендсен смотрел на бинты, стараясь различить контуры носа и подбородка, но лицо было почти идеально овальным и он не мог разглядеть черт.

В сгущающихся сумерках белые бинты сливались с белой стеной, и казалось, что у фигуры вовсе нет головы. Неподвижность усиливала это впечатление. Грудь совсем не колыхалась, глаза сделались похожими на черные углубления в снегу — узкие холодные щелки. А музыкальная шкатулка знай себе играла все ту же мелодию. Снова и снова.

— Не хотите позвать на помощь? — спросил Свендсен.

Неподвижные глаза по-прежнему были устремлены на него. Шли секунды. Две фигуры в тихой комнате смотрели друг на друга.

Наконец Свендсен решительно закрыл музыкальную шкатулку и поставил ее на стол. Медленно, будто деревянная кукла, странная фигура повернула голову и наблюдала за ним. Потом она отвернулась и уставилась в пространство. Фигура имела жутковатое сходство с мумией.

Вдруг под бинтами что-то шевельнулось. Полоски марли вокруг рта задвигались, послышался странный голос, младенческий, но хриплый, как будто голосовые связки долго пребывали в бездействии или были повреждены.

— Кто вы? — Приглушенный бинтами странный шепелявый бесцветный голос был лишен интонации. Так ребенок читает непонятные ему стихи. По спине Свендсена поползли мурашки.

— Я шофер, Киттен. Разве вы не знаете?

Он приблизился к этой не похожей на человеческую фигуре и посмотрел в ее глаза. Они по-прежнему были устремлены на него. Ничего не изменилось. Жаркая, удушающая тишина окутывала их, будто сеть. Взгляд фигуры гипнотизировал Свендсена, и у него двоилось в глазах.

Пациентка пошевелилась. Повернувшись всем телом, как мумия, она отступала от него. Подняв руки, женщина закрепила болтающийся конец бинта. Пальцы осторожно ощупали лицо, проверяя, нет ли прорех в коконе из бинтов.

Свендсен опомнился. Схватившись за голубой рукав, он развернул женщину.

Ее глаза не мигая смотрели на него. Тонкая белая рука сбросила руку Свендсена.

— Мы позаботимся о том, чтобы вы больше никогда не смогли получить место шофера, — произнес странный детский голосок.

— А я и не собираюсь работать шофером. — Его потная кожа отливала желтизной в неярком свете, дыхание срывалось.

Глаза пациентки ожили. Она медленно посмотрела на ножницы на столе, потом опять на шофера. Голубой шелк на груди натянулся.

— Как долго вы просидели в этом шкафу?

— Порядочно, — мягко ответил он, глядя на размытое отражение ее спины в зеркале. Капелька пота скатилась с его лба на напряженную щеку. — Вы собирались снять бинты, — сказал Свендсен.

Немигающие глаза, будто зачарованные, смотрели на него.

— Я часто меняю их, — прошептал голос.

— Так действуйте.

— Не смешите меня. — Пальцы опять дотронулись до бинтов, расправляя их, потом руки повисли вдоль тела и прижались к бокам. — Я не позволю вам это увидеть.

Налитые кровью глаза Свендсена оглядели дрожащее горло, грудь, белые руки, сжатые в кулаки.

— Снимите их.

Пациентка медленно отступала. Закутанное в голубой халат тело заслонило от Свендсена ножницы, и женщина исподтишка потянулась за ними. Темные глаза гипнотизировали шофера.

Он невозмутимо наклонился, взял тяжелые ножницы и, не глядя, бросил их на пол.

— Сейчас же! — стальным голосом проговорил он.

Фигура метнулась к двери, руки вцепились в ключ, лихорадочно повернули его. Свендсен не пытался остановить ее. Не сознавая этого, пациентка выскочила за порог и остановилась как вкопанная. Снизу доносились приглушенные голоса. Кто-то снова заиграл на пианино.

Свендсен неподвижно наблюдал за ней. В его глазах отразилось омерзение.

— Вот именно, — мягко сказал он. — Куда вам идти?

Напряжение покидало женщину, будто воздух из проколотого мяча. Плечи ее поникли; она безмолвно повернулась и посмотрела на Свендсена сквозь черные щелочки в бинтах.

— Мой врач… Они вам не позволят.

Он подошел к ней, как деревянный. Казалось, у него свело все мышцы. Взяв женщину за белое запястье, Свендсен потянул ее назад в комнату. Пациентка не противилась. Он закрыл за ней дверь.

Странная фигура прислонилась к стене. Битва была окончена.

— Снимайте бинты!

Женщина стояла, как затравленное животное. Ее глаза следили за каждым движением Свендсена.

Он притянул ее голову к себе и освободил конец бинта. Пациентка издала тихий стон, но не пыталась помешать шоферу. Он начал разматывать бинт, который стелился по полу. Он обнажил сначала лоб женщины, потом глаза, и, наконец, все лицо. Белая марля упала.

22

Позже в тот же день

Свендсен на мгновение зажмурился, как будто у него устали глаза. Потная кожа на скулах натянулась.

Разомкнув веки, он посмотрел в гладкое бледное лицо Хильды.

Она стояла в полумраке, прислонившись к стене, и была похожа на изношенную куклу. Страх ушел, осталась только усталость. Ее глаза смотрели на Свендсена, но не видели его.

— Так, значит, все это время здесь были вы, — бесцветным голосом произнес он.

Влажный локон прилип к ее лбу. Свендсен отвел от него взгляд и ослабил узел галстука. Внезапно спокойствие изменило ему.

— За что вы ее убили? — гневно спросил шофер.

Она метнула на него взгляд. Последовало долгое молчание, Хильда пристально смотрела на Свендсена, потом отошла от стены и села за туалетный столик.

— Вы — полицейский, — устало сказала она. Это прозвучало как утверждение, а не вопрос.

— Из-за Криса?

— Я не знаю, о чем вы говорите. Это был несчастный случай.

Свендсен помолчал, стараясь овладеть собой. Он стоял перед ней, покачиваясь с носков на пятки и держа руки в карманах.

— Неужели? — процедил он сквозь зубы.

— Мы поехали кататься.

— И кто вел машину? — Бесстрастно спросил он.

— Ки… Я.

— Но вы всем рассказывали, что за рулем была она.

— Да. — Ее голос был едва слышен. — А что еще мне оставалось? Я говорила, что она ехала одна и ударилась лицом о ветровое стекло. Вот почему появились бинты.

— Я не слышу вас.

— Вот откуда бинты.

— Кто еще был с вами?

— Я… я же сказала вам. Киттен…

— А еще кто?

— Никого. Только Киттен и я. — Хильда провела ладонями по лицу, как будто ей было жарко, но лицо оставалось сухим и бледным. Она подняла глаза, но тотчас опять потупилась.

— Ну, и чего вы ждете? — резко бросил он.

— Мы ехали мимо имения Бэчфелдеров… — Внезапно она умолкла, лежавшие на коленях кулаки разжались. В тусклом свете он едва видел белый овал ее лица. Она медленно подняла голову. — В ту ночь… В ту ночь, когда вы пригласили меня поужинать… Вы ведь нарочно устроили, чтобы там оказались эти люди, правда? — Ее округлившиеся глаза, полные презрения, изучали его лицо. — Разве не так?

Он кивнул, стиснув зубы.

Она прищурилась и неожиданно заговорила низким, полным желчи голосом:

— Вы… Вы нарочно заставили меня поверить, что моя сестра все еще лежит там, в этой дорожной грязи! Вы нарочно привезли меня туда, чтобы я подумала, будто эти… эти бесчувственные люди трогают тело моей бедной… Вам хотелось посмотреть, какое у меня будет лицо. Вытянуть из меня признание и прославиться. Вы…

Свендсен схватил ее за плечи и грубо встряхнул. Капли пота блестели на его лице.

— Приберегите эту болтовню для суда, — прохрипел он. Зрачки его расширились, глаза сделались черными. — Вы просто гнусная убийца, и не надо всех этих излияний.

Хильда вырвалась и неловко встала.

— Как вы смеете говорить мне такие вещи? Вы пытаетесь вывернуть все так, чтобы получить повышение? Полицейские хуже самой мерзкой гадины. Только мерзкий слизняк согласится проникнуть в дом и шпионить там. Только ничтожный червяк попытается представить несчастный случай как убийство, чтобы набить себе цену. Только…

Свендсен резко толкнул Хильду обратно в кресло. Воздух с шумом вырвался из ее легких.

Его влажное землистое лицо было совсем рядом с бледным лицом Хильды. Он сжал губы и тихо, но злобно процедил:

— Вы думаете, мне было приятно наблюдать за тем, что происходило с вами той ночью на дороге? Думаете, я так рад узнать, что вы убили сестру из-за жалкого придурка Криса?

Она удивленно посмотрела на него. Ее дыхание мало-помалу делалось ровнее. Только теперь Хильда заметила его потное лицо и воспаленные глаза.

— Как вы думаете, почему мне пришлось делать эту грязную работу? Я вам скажу. Потому что ваш отец — большая шишка. Потому что его зовут Корвит. Корвит из «Анилиновой корпорации». Корвит, чьи дочери попадают в газеты всякий раз, когда на благотворительном базаре помогут продать куклу какому-нибудь бедняге, чьи дочери не могут позволить себе быть такими щедрыми. Если бы речь шла о дочери такого бедняка, то мы просто забрали бы ее и выжали признание. Но нет, ведь это же Корвит! Мы должны были действовать осторожно. Мы должны были сначала убедиться. Именно поэтому мне пришлось стать жалким шпионом. Я должен был проникнуть сюда и потихоньку копаться в этой грязи. А меня выбрали потому, что подумали: а вдруг дочь Корвита согласится пойти со мной куда-нибудь.

Свендсен умолк и неожиданно отступил. Его подернутые поволокой глаза уставились на стену над головой Хильды. Он вытер рот тыльной стороной ладони. Глядя на него, Хильда переводила дыхание, румянец мало-помалу возвращался на ее щеки. Лицо сделалось настороженным.

— Почему вы так расстроены? — тихо спросила она.

Он смотрел на нее сверху вниз. В полумраке черты ее расплывались. Он видел в зеркале отражение ее темных волос и хрупких плеч. Неясные тени, готовые исчезнуть, если он вздумает прикоснуться к ним.

Свендсен на мгновение прикрыл глаза.

— Вы сами сказали мне почему, — ответил он наконец бесцветным голосом. — Потому что это грязная, презренная работа.

— Только поэтому? — спросила Хильда и замерла в ожидании ответа.

Он неохотно поднял глаза и увидел ее приоткрытый рот, напряженное как струна тело. Проведя ладонью по лицу, Свендсен тупо посмотрел на свою влажную руку и вытер ее о брюки. Медленно, как будто ему было больно, он протянул руки и поднял Хильду. Она встала и шагнула к нему. Минуту он смотрел в ее застывшие серые глаза, потом его руки скользнули по голубой ткани халата, и он привлек Хильду к себе. Когда ее руки обвили его шею, Свендсен наклонился и крепко прижался сухими губами к губам девушки. В ушах стоял какой-то странный гул, пол закачался, как палуба корабля. Сквозь тонкий шелк халата он чувствовал, как колотится ее сердце. Обнимавшие его руки дрожали.

Хильда попыталась отстраниться, чтобы перевести дух, но Свендсен еще крепче прижал ее к себе, и она перестала сопротивляться. Ее голова упала ему на плечо, и Свендсену пришлось наклониться, чтобы не оторваться от губ Хильды. Она всем телом льнула к нему.

Наконец Свендсен оторвался от нее, но Хильда, зажмурившись, приникла к его груди. Он опять бросил взгляд в зеркало, любуясь ее изящными линиями, шелковистыми волосами и мягкой шеей. Казалось, комната перенеслась на какое-то отдаленное плоскогорье: весь остальной дом словно вымер.

Его взгляд упал на синие занавески, атласное покрывало и, наконец, на туалетный столик. Он смотрел на бинты, каскадом падающие на пол.

Постепенно на лице шофера опять появилось усталое выражение. Он опустил руки. Хильда испуганно отступила и посмотрела на него. Лицо Свендсена застыло. Сунув руку в карман, он достал сигареты и закурил, проводив глазами упавшую на ковер спичку. Его черты сложились в некое подобие улыбки:

— Этот ковер теперь придется выбрасывать.

Девушка рассеянно посмотрела на обгоревшую спичку и черную точку, оставленную ею на ковре, потом подняла глаза на Свендсена. Казалось, она чего-то ждала.

Он втянул щеки и пыхнул сигаретой.

— Так вы не закончили свой рассказ.

Но Хильда не слышала его.

— Итак? — резко сказал он.

— Что?

— Продолжайте свой рассказ.

— А! — Она моргнула и опять уставилась на него. Потом заговорила, продолжая думать о другом: — Мы поехали на машине, Киттен и я. Возле имения Бэчфелдеров машина попала в кювет. Мотор работал, но мы застряли. — Казалось, что она отрепетировала все это заранее. Речь ее лилась легко, как по-писаному. Она все еще чего-то ждала.

— Киттен вылезла посмотреть, в чем дело. Она давала указания, но я знай себе давила на газ и даже не смотрела, где она стоит. А потом машина вдруг рванула с места. Я услышала крик, машину тряхнуло, и она врезалась в дерево, — она внезапно, заторопилась, комкая свой рассказ. — Я вылезла и увидела Киттен. Она лежала в кустах. Ее отбросило ударом. Она была мертва. Кажется, у меня началась истерика. Я почти ничего больше не помню. Должно быть, я села в машину и поехала домой. Я рассказала все семье. Они поехали со мной искать тело. Я толком и не знала, где все это случилось. Я ничего не могла вспомнить. Мы обыскали всю дорогу, но не смогли найти… труп.

Словесный поток иссяк. Выпрямившись в кресле, сложив руки на коленях, Хильда зажмурилась, словно прогоняя из памяти видение. Похоже, ее рассказ подошел к концу.

Свендсен бросил сигарету на пол и принялся затаптывать каблуком. Хильда открыла глаза. Словно кролик, зачарованный коброй, она наблюдала, как он давит на ковре маленький окурок.

— Итак? — Он сунул руки в карманы и ждал.

Она пустым взглядом посмотрела ему в лицо, заморгала и облизала губы.

— Я… О чем я говорила?

— Вы не могли найти ее.

Она поморщилась от его слов. Небольшая морщинка прорезала ее лоб. Хильда потерла ее пальцем. Шофер бесстрастно наблюдал за ней.

— Я… Я точно не помню, как все началось. Мы вернулись домой, и отец… — На этом слове она поперхнулась и закашлялась. — Отец решил поскорее вызвать полицию, чтобы они помогли найти ее, но потом мы все обсудили. Это была безумная идея. Не помню, кто ее предложил. Я, наверное. Ведь это могли расценить как неумышленное убийство, и я села бы в тюрьму лет на пять, а то и десять. Никогда не знаешь, как все обернется. Полиция могла бы даже назвать это преднамеренным убийством, как вы только что. Поэтому мы кое-что придумали. Мы уедем из города через месяц-другой, а пока никому не скажем, что Киттен… мертва.

Хильда надолго умолкла. Свендсену показалось, что она забыла о его присутствии. Затем она опять заговорила, но сбивчиво, как сломанная механическая игрушка.

— Так о чем я?.. A-а. Но ведь она не могла просто пропасть без вести. Это вызвало бы слишком много разговоров. И у нее было столько друзей… Ну, мы и решили, что я буду изображать ее. Мы примерно одинаково сложены, я умею подражать ее голосу, особенно ослабленному болезнью, так что больших трудностей не было. Моим врачом был Фрэнсис. Естественно, мы все ему рассказали. К «Киттен» пускали только нескольких человек постарше, подслеповатых и не очень хорошо знавших ее. Но зато они могли рассказывать, что виделись с ней. И подозрений не было. А потом мы собирались переехать куда-то, где никто не знал о ее существовании. И… ну… собственно, вот и все… наверное.

Ее голос становился все тише и, наконец, оборвался. Невидящим взором она смотрела на свои руки, водя пальцем по ладони.

— Я видел, как сегодня вы ушли из дома, но, когда я осматривал эту комнату, кто-то ходил за одной из дверей.

Хильда не подняла глаз. Она вертела кольцо на пальце.

— Слуги знали, что сегодня все знакомые придут попрощаться, да и Уэймюллер должен был рано вернуться домой. Я не хотела, чтобы они гадали, где я, пока Киттен принимает посетителей. Так что я отвезла слуг на вокзал и сделала вид, будто собираюсь поехать по делам. Потом я тихонько вернулась — на тот случай, если кухарка еще не ушла.

Она пристально посмотрела в лицо Свендсена. Оно было совершенно непроницаемым, и девушка опять потупила взор.

— А как вам удалось так быстро протрезветь в день свадьбы Доры? — спросил Свендсен все тем же холодным бесцветным голосом. Он был бесстрастен, как обвинитель на процессе.

— Наверное, из-за шока. Когда начался переполох, я проскользнула наверх и подставила лицо под холодную воду. А потом говорила с гостями сквозь запертую дверь.

— А как получилось, что она какое-то время оставалась незапертой?

— Не знаю. Должно быть, забыли в суматохе. — Хильда устало передернула плечами. Ее лоб то покрывался морщинами, то опять разглаживался, словно у нее болела голова.

— Так почему же вы разрезали снимок, если ничего против нее не имеете?

— Что?

— Киттен. Вы отрезали ее на фотографии.

— Значит, вы были и в моей комнате тоже, — помолчав, сказала Хильда.

— Так почему?

— Я… Вы не поймете.

— Слишком сложно для меня, да?

Хильда не ответила.

— Неважно, пойму я или нет, — проговорил Свендсен, внезапно впадая в ярость. — Просто ответьте.

Вздрогнув, она посмотрела на него, хлопая глазами.

— Просто дело в том… что каждый раз, когда я смотрела на нее… а я часто смотрела… и думала, что она мертва… Я просто не могла выдержать этого.

Последовало долгое молчание. Не слыша ответа, Хильда робко взглянула на него снизу вверх.

— А они… Вы думаете, все обойдется?

На лице его не отразилось никаких чувств. Не отрывая от Хильды мрачного взгляда, он покачался на носках.

— А почему вы решили, что никто другой не найдет тело, если оно просто лежало в кустах?

— Но… там же все так заросло. И земля была ничейная. И потом, мы ведь искали очень долго. Мы так и не нашли его. Ее.

— Понимаю. Но почему «Это случилось в ясную полночь»?

Хильда посмотрела на свои руки.

— Тоже для того, чтобы создать видимость, будто она жива, — сказала она наконец. — Хотя я играю не так хорошо, как она. Однажды она играла в рождественской пьесе и исполняла эту мелодию. Там… там был театральный агент. Он хотел, чтобы Киттен попытала счастья на Бродвее. Не из-за музыки, конечно. Из-за ее внешности и актерского мастерства. Но отец не разрешил. Это был единственный случай, когда он ей отказал. Она иногда играла эту песню, вроде как для того, чтобы напомнить другим… и себе, что она могла бы стать актрисой.

Еще одна долгая пауза. Хильда начала поеживаться под его пристальным взглядом.

— Вы же понимаете, что это был несчастный случай. — Голос ее дрогнул. — Правда?

Твердо сжатые губы Свендсена почти не двигались, когда он угрюмо спросил:

— А происшествие с Дорой тоже было несчастным случаем?

Несколько секунд Хильда молчала. Тишина в комнате давила на барабанные перепонки, как нечто осязаемое. Потом девушка беззвучно прошептала что-то и презрительно отвернулась.

— Вы и правда свихнулись, — с отвращением сказала она, чуть погодя. — Или пытаетесь сделать из ничего скандал на первую полосу. Сначала я убила одну сестру, задавив ее машиной, а потом покушалась на другую, столкнув ее с лестницы. Что еще я сделала?

— Кто вас так поцарапал?

Минуту Хильда неподвижно смотрела на него, потом взглянула на свою руку и, увидев длинный шрам на запястье, почти бессознательно прикрыла его рукой.

— Просто смешно — сказала она, но в ее голосе не слышалось уверенности. Теперь в нем звучал страх. — Это сделала не Дора. Это случилось… когда я была пьяна. Я точно не помню… Да. Когда я уронила бутылку со стола.

— Должно быть, вы кое-что забыли, — продолжал Свендсен, когда она умолкла. — Мы нашли тело Киттен. Не в тот вечер, когда я пригласил вас. Та маленькая сценка была разыграна для того, чтобы вывести вас на чистую воду. И получилось. Тело было обнаружено несколько недель назад. Какие-то мальчишки играли в кустах и нашли кольцо. Они начали копать и наткнулись на Киттен. Тело совсем даже не «валялось где-то». Его зарыли. Лицо было раздавлено колесами и так изуродовано, что его нельзя было опознать. И пальцы были искромсаны, чтобы уничтожить отпечатки. И с одежды были срезаны все метки. Нет, это не был несчастный случай. — Свендсен умолк, вытащил платок и вытер лицо. Посмотрев ей в глаза, он увидел пустоту.

— Полицейские не так тупы, как считает большинство людей, — продолжал он. — За два дня до этого в газетах было сообщение об аварии с Киттен Корвит. Газеты не писали, какая именно авария: репортеры не могли слишком нажимать на Корвитов. Но авария произошла как раз в том месте, где нашли тело. И мы решили не афишировать находку. Оказалось, что мы были правы: никто не сообщил о пропавшей девушке. Это показалось странным, ведь труп был явно свежим. — Он не заметил, как Хильда судорожно поморщилась при этих словах.

— Вот так. Девушку убили примерно в то время, когда Киттен Корвит попала в аварию. Одежда была дорогая. Жертва оказалась не из тех девиц, которых никто не хватится. И газетчики точно не знали, что произошло с Киттен. С этого и пришлось начинать. Мы раздобыли все фотографии Киттен, какие могли. На одной из них она была снята в таком же костюме, какой был на убитой девушке. Именно на этом мы попытались сыграть, когда подослали к вам «шантажиста». Он показал вам лоскут костюма и сказал, где его нашел. Но это не сработало. Да, нам приходилось прибегать к таким трюкам. С Корвитами шутки плохи. Если бы речь шла о ком-то другом, мы потребовали бы немедленного расследования. Но тут мы не могли действовать прямолинейно.

Свендсен умолк и всмотрелся в ее пустые серые глаза. С тех пор как он заговорил, Хильда ни разу не шевельнулась. Часы на руке Свендсена монотонно тикали, он посмотрел на них, но не увидел, сколько времени. Он выглядел вконец измученным.

— Вы, должно быть, сошли с ума, — проговорила Хильда голосом сомнамбулы. — Или нашли труп другого человека.

— Это бессмысленно, — устало сказал он. — Разве что вы предъявите нам живую Киттен. Одевайтесь. — Последнее слово он произнес ровно и без всякого выражения.

Девушка медленно поднялась, глядя ему в лицо. Щека Свендсена болезненно дернулась.

— Вы так и не сказали мне, почему так расстроены, — тихо напомнила она ему.

— Это не имеет значения, — грустно ответил Свендсен.

Хильда смотрела на него еще мгновение, потом отвернулась. Поправив полы халата, она пошла к шкафу. Свендсен схватил ее за руку и развернул к себе лицом.

— Это из-за Криса? — хрипло спросил он.

Она медленно стряхнула его руку.

— Почему вас это так задевает?

С минуту он смотрел ей в глаза, потом потупился, отвернулся и закурил. Дым окутал Свендсена, придав ему сходство с джинном.

Хильда смотрела на твердую линию его подбородка, прямые брови, плотно сжатые губы, окутанные дымом. Она стерла пальцем каплю пота, катившуюся по его щеке. Свендсен не пошевельнулся.

— Это непредумышленное убийство, — сказала девушка, в тревоге глядя на него и стараясь придать своему голосу убедительности. Ее губы приоткрылись от волнения.

Они долго стояли без движения. Свендсен смотрел, как клубы дыма окутывают ее темные волосы, обтекают бледное лицо. Потом он безнадежно покачал головой и отступил на шаг.

Хильда тяжело вздохнула и медленно прошла мимо него к шкафу. Открыв его, она резко остановилась.

— Совсем забыла, — безжизненным голосом проговорила она. — Ведь это одежда Киттен.

Свендсен достал из шкафа свой пиджак и открыл для Хильды дверь в коридор. Когда девушка вышла, они услышали гул голосов внизу. Торопливо, как будто боясь, что ее увидят, Хильда прошла по коридору к комнате у самой лестницы.

Войдя, шофер зажег свет, прислонился к двери и стал наблюдать за ней. Хильда взяла первое, что попалось под руку, — ярко-розовое шерстяное платье, пару черных туфель и свою бобровую шубку. Бросив шубку на кровать, она вытащила из ящика нижнее белье и чулки и пошла в ванную.

Свендсен остановил ее. Под тяжелым взглядом Хильды он запер вторую дверь ванной, ведущую в комнату Доры, и только потом оставил ее одну.

Свендсен угрюмо смотрел на тени в углах комнаты с высоким потолком, которая выглядела еще мрачнее при тусклом свете единственной лампочки. Его пальцы теребили подбородок. Менее чем через пять минут Хильда вышла из ванной, уже без косметики на лице, с небрежно заколотыми на затылке волосами. Теперь было видно, что она не спала много ночей. Хильда взяла коричневую сумочку и потянулась за шубкой. Отойдя от двери, Свендсен взял шубку и подал ей.

Хильда повернулась к нему лицом. Свендсен внимательно разглядывал ее большие усталые глаза, морщинку на высоком лбу, маленький острый подбородок. Он впервые заметил ямочку на подбородке у Хильды. Прядь темных волос выбилась из-под заколки и падала на лицо. Он протянул руку и поправил локон, потом спросил:

— Где ваша шляпка? — Голос звучал бесстрастно.

Подойдя к шкафу, она достала меховую шапочку. Свендсен мрачно смотрел в камин.

Хильда обошла его, стала напротив и взяла Свендсена за лацканы пиджака. Он не смотрел на нее. Хильда рванула лацканы, заставив Свендсена обратить на нее внимание.

— Это был несчастный случай, — все так же твердо заявила она. — Мне важно, чтобы вы знали это и не вынуждали меня что-то доказывать. Мне нет нужды говорить вам, что я не способна на убийство.

Свендсен облизал пересохшие губы, взял руки Хильды в свои и, стиснув их, посмотрел ей в глаза.

Потом он приоткрыл дверь, но девушка продолжала заслонять ее собой. Отвернувшись, она прислушивалась к голосам внизу. Вот хлопнула парадная дверь. Гомон заглушил звонкий смех Хелен Льюисон.

— Пойдемте, — ровно сказал он.

— Подождите. — Она нервно сглотнула и подняла на него глаза, но тут же отвела взгляд и попросила: — Давайте пройдем по черной лестнице.

Его губы медленно растянулись в усмешку.

— Что, убить сестру легче, чем смотреть потом в глаза людям?

Кожа вокруг ее губ напряглась, как у кошки; она распахнула дверь и вышла в коридор, не глядя на Свендсена. На верхней ступеньке Хильда поколебалась лишь долю секунды. Затем, расправив плечи, она решительно пошла вниз. На лбу Свендсена вздулась жилка.

Девушка шла медленным размеренным шагом. Внизу она направилась прямо в парадной двери, не глядя по сторонам.

— Хильда!

Резкий оклик разнесся по всей гостиной.

Хильда остановилась, услышав голос матери. На миг она замешкалась у двери, глядя на ручку. Затем, будто деревянная, повернулась лицом к гостиной.

Свендсен заметил испуганный взгляд миссис Корвит, изумленные глаза всех остальных. В комнате было полно народу. Дора и Уилл в углу; Хелен, Фрэнсис, Крис и миссис Гледхилл у окна; Винни на диване с миссис Корвит. Больше Свендсен никого не знал. Все с любопытством смотрели на него.

Он увидел, как миссис Корвит тяжело поднимается с дивана, как Винни поворачивает голову, следя за его взглядом. Увидел, как Фрэнсис вдруг напрягся. Но прежде всего — мертвенную бледность на лице миссис Корвит. Враз утратив всю спесь, хозяйка дома взяла одну руку в другую и с силой сжала, как это нередко делала Хильда. Она явно забыла обо всем, что происходило вокруг.

Хильда опасливо подошла к арке, ведущей в гостиную. В ее глазах было странное выражение, как будто она хотела сказать нечто важное.

На лбу Свендсена, когда он подошел к миссис Корвит, блестела испарина. Сунув руку в карман брюк, он вытащил коричневый кожаный бумажник и отработанным движением раскрыл его.

Выцветшие голубые глаза на миг застыли, потом испуганно воззрились на бумажник. В них не было никакого выражения. Миссис Корвит испытующе посмотрела на Свендсена.

— Лейтенант Свендсен, отдел по расследованию убийств. — Голос Свендсена звучал хрипло. Убрав бумажник в карман, он резко добавил: — Я арестую вашу дочь за убийство.

Слова повисли в воздухе. На лицах гостей читалась растерянность. Все застыли. Уилл смотрел на Свендсена, его рука с зажженной спичкой повисла в воздухе. Бледная как смерть Дора замерла на месте. Замер и Фрэнсис, державший Хелен под руку. Все это напомнило бывшему шоферу замок спящей красавицы перед появлением принца.

— У-убийство? — Это произнес мистер Корвит. Свендсен никогда не видел его в таком состоянии. Отбросив свою обычную рассеянность, он не отрывал глаз от Свендсена и был мертвенно бледен.

— Какое убийство? — спросил Крис. Голос его звучал неестественно громко.

Свендсен повернулся. Юноша сбросил руку матери и диким взглядом смотрел на детектива. Его губы побелели, веко задергалось. Казалось, он сошел с ума.

— Киттен мертва, — сухо сказал Свендсен.

Крис перестал дергаться и застыл.

Внезапно тишину вспорол пронзительный голос тетушки Мод.

— Не смешите людей! Мы только что разговаривали с ней.

Поднялся гвалт.

— Что с ней случилось?

— Надо пойти посмотреть, можно ли что-то сделать!

Толпа хлынула к лестнице.

Свендсену не пришлось останавливать их. Это сделал Крис.

Глядя прямо в глаза Свендсену, он улыбнулся и резко сел. Это было удивительно.

— Ее нет наверху, — сказал он.

Двое гостей, которые уже поднимались по ступеням, повернулись к нему, разинув рты. Его мать воскликнула:

— Крис!

Продолжая рассеянно и невозмутимо смотреть на Свендсена, Крис спросил:

— Она мертва уже довольно давно, так?

Свендсен кивнул.

— Я вроде как знал об этом. — Он улыбнулся довольной улыбкой человека, чья пошатнувшаяся вера была восстановлена. — Я почувствовал это, когда был там, наверху. У меня возникло такое ощущение.

Свендсен обвел глазами изумленные лица. Взгляды всех присутствующих медленно обратились к Хильде. Недоверие многих гостей мало-помалу сменялось другим, непонятным чувством: казалось, они радовались возможности свалить всю вину за происходящее на злой рок. Если кто-то и выражал жалость, то ее объектом была Хильда.

Забыв об остальных, Свендсен повернулся к мистеру Корвиту. С седым стариком творилось неладное. Казалось, он утратил внутреннее равновесие, помогавшее ему справляться с грузом переживаний и необходимостью молчать.

Детектив застыл, отступил на шаг и взял Хильду за руку.

— Идемте.

И тут мистер Корвит заговорил. Его голос звучал глухо, но твердо и непривычно властно. В повадке не осталось и следа былой робости.

— Подождите.

Подталкивая Хильду к дверям, детектив тихо сказал:

— Я показал вам свое удостоверение. Если вам угодно позвонить в участок…

— Почему вы сказали «убийство»? — Мистер Корвит с трудом сдерживал дрожь. Его лицо и шея налились кровью.

Свендсен заколебался. В этот миг Хильда вырвалась и подбежала к отцу.

— Не говори ни слова! — пылко вскричала она. — Это все уловки. Ничего не говори. — Она потянула отца за рукав, чтобы привлечь его внимание, но Корвит, казалось, не замечал ее. — Не слушай его. Он просто хочет, чтобы ты проговорился.

Мистер Корвит высвободился из рук дочери. Не грубо, а совершенно бездумно, словно от какой-то мелкой помехи.

— Почему вы назвали это убийством? — повторил он сдавленным голосом.

Свендсен подошел к Хильде и взял ее под руку.

— Рано или поздно он все равно узнает, — сказал он.

Девушка попыталась вырваться.

— Папа! Разве ты не видишь, чего он добивается? Не говори с ним.

Мистер Корвит не шелохнулся. Не глядя на дочь, он в третий раз повторил свой вопрос:

— Почему вы назвали это убийством?

— Потому что это и было убийство. Ее задавили машиной и закопали. Тщательно и надежно.

Хильда умолкла и уставилась на своего отца.

С минуту старик безмолвствовал. Он выглядел так, словно его вот-вот хватит удар. Затем с усилием проговорил:

— Вы… вы сказали мне правду?

Свендсен молчал, с прищуром глядя на него. Двое мужчин напоминали дуэлянтов у барьера.

Мистер Корвит не выдержал первым. С глазами, полными боли, он зашагал через комнату. На кончике его носа белело пятнышко, как будто он обморозил лицо.

Отпустив Хильду, Свендсен двинулся за ним, взял за плечи и усадил в кресло.

— Успокойтесь, — дрогнувшим голосом сказал он. Тяжело дыша, старик принялся сопротивляться. Он толкнул Свендсена в грудь, но детектив отвел этот выпад локтем и схватил Корвита за руки.

Все, кроме миссис Корвит, были слишком растеряны, чтобы что-то предпринять. Она бесшумно обошла Свендсена и склонилась над креслом.

— Лед. — Ее пальцы вцепились в плечи мужа. Она не отрываясь смотрела в его затуманенные глаза.

Наконец Корвит заметил ее. Продолжая сопротивляться, старик увидел нависшее над ним бледное лицо, услышал успокаивающий голос и задышал глубже, медленнее; кровь понемногу отливала от его лица. Его руки безвольно повисли вдоль тела.

И вдруг старик спрятал лицо в ладонях.

— Моя маленькая девочка! — проговорил он. — Мой маленький котенок!

Воцарилась тишина. На лицах гостей появилось выражение неловкости. Они старались не смотреть друг на друга.

Свендсен молча взял Хильду за локоть и повел ее к двери. Ни на кого не глядя, она послушно шла рядом с ним, будто маленький ребенок. Гости расступались, отводя глаза. Все молчали. Шаги мужчины и женщины звучали неестественно громко. Они были уже у двери, когда вдруг их остановил тихий голос.

Холодный и безразличный голос «голубой крови», голос человека, который слишком хорошо воспитан, чтобы выражать чувства. Таким тоном обычно просят чашку чая.

— Но почему же вы забираете Хильду, мистер Свендсен? — произнес голос. — Ведь Киттен убила я.

23

Позже в тот же день

Свендсен на мгновение застыл. В комнате стало так тихо, что он даже слышал, как какой-то зверек скребется на террасе за окном. Из кухни сквозь закрытые двери долетали обыденные звуки: лязг посуды, болтовня слуг, шорох швабры. Но казалось, что эти звуки доносятся из иного мира, никак не связанного с этой мрачной гостиной и с горем, поселившемся в этом старом мертвом доме.

Наконец, будто под наркозом, детектив отвернулся от двери. Его кулаки медленно разжались, руки повисли вдоль тела, и он потряс головой, прогоняя туман перед глазами. Его плечи внезапно сгорбились, словно из них выдернули стержень, благодаря которому Свендсен сохранял возможность держаться прямо.

В комнате ничего не изменилось. Прямой как жердь Фрэнсис стал еще бледнее. Лицо Хелен было холодным и неподвижным, карие глаза тускло поблескивали. Сидевшая на диване Винни вытаращила глаза. Ее рыжие волосы подчеркивали бледность лица. Мистер Корвит по-прежнему прятал лицо, а его жена стояла над ним будто нависшая тень. Уилл застыл, кровь отлила от его лица.

Только Дора не мигая смотрела на Свендсена и выглядела так, словно только что дала шоферу нагоняй за опоздание. На спокойном лице не было и тени страха.

Хильда нарушила молчание.

— Не говори «убийство», Дора, — с нажимом повторила она. — Это был несчастный случай.

Дора бесстрастно посмотрела на нее.

— Это было убийство, Хильда, — сказала она как учитель, объясняющий что-то непонятливому ученику. — Убийство.

Тихо ступая по мягкому ковру, Хильда подошла к сестре.

— Ты не хотела убивать ее, Дора, — не уступала она. — Ты же не хотела, правда?

Дора смотрела из окна на голые деревья перед домом. Мелкие снежинки покрывали землю ковром, но ветер тотчас сметал их, унося прочь. Следя за снежинками, Дора ответила:

— Хотела, Хильда.

Она проводила глазами обрывок газеты, пролетевший мимо окна.

Тоном человека, бесконечно уставшего и от себя, и от своей работы, Свендсен спросил:

— Вы признаетесь в убийстве?

Дора медленно перевела на него взгляд. Мгновение она молча смотрела на сыщика, потом коротко кивнула.

— В преднамеренном убийстве?

Снова кивок.

— Я вырыла яму за день до того, как убила ее. — Ее голос звучал холодно, как будто она по-прежнему разговаривала с шофером.

— Ну, и?

— Прошу прощения?

— Как вы это сделали?

— Вырыв яму, я пригласила Киттен прокатиться со мной. Мы…

— Вы взяли не ту машину. Вы представили дело так, будто Киттен поехала одна, и взяли ее автомобиль.

Дора озадаченно посмотрела на него и опустила глаза.

— Продолжайте.

— Мы ехали по пустынной дороге около имения Бэчфелдеров. Я направила машину в кювет, а потом сделала так, что Киттен подумала, будто мы застряли. Я велела Киттен выйти и давать мне указания, но она хотела сама сесть за руль. Я решила дать газу и задавить Киттен, когда она будет на дороге, но она заупрямилась. На всякий случай я прихватила монтировку и, когда она отвернулась, ударила ее по голове. Потом я выволокла ее из машины, бросила на землю и несколько раз переехала. Затем закопала и присыпала яму листвой, чтобы ее не было видно.

Все это Дора выговорила безжизненным ровным голосом, лишенным всяких интонаций. Она ни разу не оторвала взгляда от своих рук.

— Вы так же срезали все метки с одежды.

— Да.

— Но вы уронили одно из ее колец.

Казалось, она не слышала его. Дора полуприкрыла глаза.

— А как насчет остальных?

— Что?

— Как вы вовлекли в это всю семью?

— А. Прежде чем вернуться домой, я врезалась в дерево и помяла крыло. Потом разбила монтировкой ветровое стекло. Я сказала, что машина застряла, и Киттен вышла посмотреть, почему она буксует. Вдруг машина рванулась вперед, наехала на Киттен, а потом врезалась в дерево. Я сказала, что тело отбросило в кустарник, и, когда я нашла сестру, она была мертва. Потом я сказала, что впала в истерику и поэтому вернулась домой без нее. Они поехали со мной на ту дорогу, но я заявила, что не могу вспомнить, где тело. — Бесстрастный голос Доры стих. Как будто забыв, о чем говорила, она повернулась к Хильде.

— Почему ты не сказала, что это я убила ее?

Все это время Хильда стояла без движения и слушала сестру, глядя на нее округлившимися глазами. Дора посмотрела на нее, и Хильда тряхнула головой, будто марионетка. Неглубокая морщинка прорезала ее лоб. Потом Хильда отвернулась, будто слепая.

Дора молчала, глядя на сестру. Наконец она сказала:

— Я думала, ты понимаешь, Хильда.

Фрэнсис вздрогнул, и все посмотрели на него.

Уилл задумчиво прищурился, потом опять перевел взгляд на Дору. Казалось, ему дурно. Фрэнсис устремил взор в пространство.

Они очнулись, услышав резкий голос Свендсена:

— Кто столкнул вас с лестницы?

Послышался кашель, но никто даже не обернулся.

— Хелен Льюисон.

Свендсен посмотрел на высокую блондинку. Ее губы скривились, но лицо оставалось бесстрастным. Она выдержала взгляд сыщика, ни разу не моргнув.

— Почему?

— Я выходила из комнаты Киттен…

— Что вы там делали?

— Я не могла найти перчатки. Позвала Патрисию, но она не появилась, и тогда я пошла искать сама. Их не было в комнатах Хильды и Киттен. Я пошла к черной лестнице, чтобы кликнуть Патрисию. — Она запнулась, как бы вспомнив о чем-то. — Наверное, тогда я и забыла запереть комнату Киттен.

— Продолжайте.

— Хелен поднималась по парадной лестнице. В коридоре было темно, но она увидела, как я выхожу из комнаты Киттен в халате. Кроме того, я стояла лицом к черной лестнице, и она приняла меня за Киттен. Она схватила меня за руку и попыталась развернуть, чтобы увидеть мое лицо. Я была застигнута врасплох. Кажется, я вскрикнула и оттолкнула ее. Она тоже толкнула меня, очень сильно, как будто хотела спихнуть меня вниз. Потом сказала что-то вроде: «Вот тебе за все, Киттен». Я потеряла равновесие. Мне не хотелось лишних разговоров, и я ничего никому не сказала.

Голос Доры постепенно делался тише, как будто силы оставляли ее. Она неотрывно глядела на Свендсена. Все замерли без движения.

Свендсен перевел взгляд с мистера Корвета на его жену и хрипло кашлянул.

— Идите и оденьтесь, — произнес он пересохшими губами.

Мистер Корвит не шелохнулся. Он смотрел в пол, его испещренное морщинами лицо сделалось землисто-серым. Руки миссис Корвит стиснули спинку кресла так, что костяшки пальцев побелели. Опустив глаза, она заметила это и медленно разжала пальцы.

— Оденьтесь, — повторил Свендсен, обращаясь к неподвижной Доре.

Словно очнувшись от забытья, она подняла голову и заморгала, потом медленно выпрямилась.

— Ах, да, конечно. — Встав, она пошла к шкафу в прихожей.

Миссис Корвит молча отошла от кресла своего мужа. Он не заметил.

— Хильда, позвони Бенго, — сказала она. — Нам понадобится адвокат. Я поеду с ней.

Свендсен наблюдал за ними. Стройная и бледная миссис Корвит шла к шкафу. Хильда неподвижно стояла вполоборота, словно застыв на бегу. Казалось, она не понимает, что происходит вокруг.

— Сейчас никто никуда не поедет, — устало сказал он. — Вы сможете увидеться с ней позже. — Он взял Дору за локоть и повел к двери.

Он открыл дверь и вдруг услышал, как ожившая Хильда сдавленно и уныло произнесла:

— Дневник! Мне следовало бы догадаться. Дневник.

24

Позже в тот же день

Мокрый, хлесткий снег залепил им лица, как только они вышли в ночь. Еще несколько секунд они слышали голос Хильды, потом Свендсен захлопнул дверь. Они остались одни. Мнимый шофер поежился на ледяном ветру и поднял воротник пальто. Он повернулся к своей спутнице, но не смог разглядеть ее лицо. Казалось, она не чувствовала холода.

Голоса. Тихие, истошные, приглушенные, громоподобные. Голоса, шепчущие что-то в пустоту; голоса, яростно кричащие. Перебивающие друг дружку. Скрипучие, невнятные. Злобные, ласковые. Голоса, которые молниеносно бьют. Голоса, которые трусливо удирают прочь.

Дора ждала, пока Свендсен отпирал большую машину. Ее движения были чисто механическими. Безразличная ко всему, она смотрела в пространство, а потом Свендсен не подтолкнул ее к переднему сиденью. Она забралась в машину. Свендсен пошел закрывать ворота гаража.

Смотри, Кит, видишь, как я ныряю? Через сетку, Кит. Лови, Кит, лови. Смотри на меня, Кит, смотри… Все, что хочешь, моя девочка. Папа все тебе достанет. Все, что захочешь… Да, все четверо мои. Маленький мальчик и три девочки. Да, прекрасно ладят между собой. Такая счастливая семья… Ты свое получишь, Киттен. Ты прогнила насквозь. Ты свое получишь… Смотри на меня, Кит… Все, что захочешь, девочка моя… Такая счастливая семья… Ты получишь свое…

Они ехали молча. Иногда Свендсен бросал взгляд на озаренное светом приборной доски лицо Доры, но оно ничего не выражало. Это было приятное лицо, умело подкрашенное и казавшееся почти красивым в тусклом свете. Но и только. Дора превратилась в вежливую незнакомку, в случайную попутчицу в общественном транспорте.

Прекрасно ладят между собой… Такая счастливая семья… Счастливая семья… Но, папа, почему все такие странные? Почему все так бегают?.. Тише, Дора, не отвлекай меня… Но, папа, я боюсь. Где мамочка?.. Тише, Дора, не мешай… Но, папа, в коридоре так темно. Мне страшно. Я совсем одна… Все заняты… Я совсем одна… Почему они так волнуются?.. Они все бегают, и никто не останавливается. Мне так страшно. Я хочу к мамочке. Что случилось с моей мамочкой?.. Почему мне никто не говорит?.. Никто ничего не говорит… Никто никогда не скажет… Я совсем одна… Совсем одна в темноте. Я всегда буду одна в темноте… Постой минутку, папа. Пожалуйста, папа, всего одну минутку. Скажи мне, что случилось… Пожалуйста, папа, что случилось?.. Маленькая девочка, Дора. Еще одна сестренка. Только эта очень красивая… Как маленький котенок, Дора… Самый красивый котенок в мире… Красивее, чем я, папа?.. Тише, Дора, не мешай… Самый красивый котенок в мире… Ты получишь свое, маленький котенок… Ты получишь свое…

Лицо Свендсена напряглось, глаза наливались кровью. Резкий ветер сек его щеки. Они почти все время ехали со скоростью шестьдесят миль в час. По пути вниз с холма им встретились всего пять или шесть машин. Свендсен достал сигареты и, не отрывая взгляда от дороги, протянул их своей попутчице. Он скорее почувствовал, нежели увидел, как она отрицательно покачала головой. Тогда он зубами вытащил из пачки сигарету и закурил, управляясь со спичками одной рукой. Потом принялся молча втягивать дым.

Все, что хочешь, моя девочка. Все, что хочешь… Но, папа, кукольный морячок — мой… Не жадничай, Дора. Она ведь еще маленькая… Но, папа, Киттен всегда держит Льюиса. Позволь мне хоть разок подержать его… Не будь эгоисткой, Дора. Она еще маленькая… Но, папа, это желтое платье… Обещали, что оно будет моим. Это ведь я хотела его, папа… Не будь эгоисткой, Дора. Она ведь еще маленькая… Моя маленькая девочка… Ты получишь свое, маленькая девочка. Ты получишь свое…

Их обогнала какая-то машина. Ветер донес взрыв смеха, а потом они снова мчались сквозь ночь в одиночестве. Дора не шевелилась. Словно окаменев, она вглядывалась в стену мрака.

Лови, Кит, лови… Смотри на меня, Кит, смотри… Хочешь пойти на рыбалку, Лью?.. Нет, Дора, Киттен обещала показать мне, как управлять парусом… Хочешь посмотреть кукольное представление, Лью?.. Нет, Дора, мы с Киттен идем играть в мяч… Даже Льюис, Киттен, даже Льюис… Отец за это еще больше тебя любит, правда, Киттен?.. Ты, папа и Льюис, Киттен… Ты, папа и Льюис… Говорят, что дети любят только хороших людей. Но одурачить маленького мальчика так же просто, как и большого, правда, Киттен?.. Ты дурачишь их всех, Киттен… Ты совсем как ребенок, Киттен, так же беспомощна. Позволь мне заботиться о тебе… Видишь, ты поцарапалась, Киттен. Кабы я не заметил, ты наверняка не обработала бы рану… Ты совсем не бережешь себя, дорогая. Тебе нужен кто-то, кто о тебе позаботится… Одурачила всех, Киттен, разве не так?.. Что ты сделала с моим дневником, Киттен?.. Не глупи, Дора. Киттен не стала бы красть твой дневник… Одурачила всех, Киттен, правда? Одурачила всех… Останови лошадь, Киттен, не тяни. Останови скорее. Ради бога, Киттен! Ведь я же погибну. Я погибну. О, Боже! Боже!.. Почему ты так долго ждала, Киттен?.. Почему ты почти дала ей убить меня? И ведь ты сама напугала ее. Хотела показать им, какая ты героиня, правда, Киттен?.. Ты просто чудо, Кит. Спасла Доре жизнь… Дора погибла бы, если бы не ты! Она обязана тебе жизнью, Кит… Ты должна быть благодарна, Дора. Киттен так быстро остановила твою лошадь!.. Одурачила всех, разве не так, Киттен? Одурачила всех… Прогнила насквозь… Ты получишь свое, Киттен… Ты получишь свое…

У городской черты Свендсен снизил скорость. В его движениях сквозила какая-то странная неуверенность, как будто он хотел оттянуть принятие решения. Кожа на скулах натянулась. Он проезжал мимо фонарных столбов, даже не замечая их.

Такая счастливая семья… Такая счастливая семья… Не трусь, Дора. Залезай. У Киттен ведь это получается!.. Не будь неженкой, Дора. Плыви. Ведь Киттен это может… Не будь младенцем, Дора. Бей посильнее. Киттен ведь это может… Ты же на пять лет старше, Дора. Тебе должно быть стыдно… Молодец, Кит. Отличный удар… Ну что за девочка, Кит! Отлично держишься в седле… Отлично, Кит. Точное попадание… Ну почему ты не поможешь мне или Хильде, папа?.. Мне некогда, я занят… Папа, почему ты не позанимаешься со мной верховой ездой?.. Слишком занят. Иди, Дора. Слишком занят… Папа, ну покажи мне хотя бы раз. Ты ведь целый день показывал Киттен… Перестань надоедать мне, Дора. Слишком занят… Киттен не приходится краситься, Дора. А ты все время накрашена… Киттен не тратит столько времени на прическу, Дора. А ты вечно возишься… Киттен не наряжается по несколько часов. А ты вечно крутишься перед зеркалом… Должно быть стыдно… На пять лет старше… Должно быть стыдно… Ты получишь свое, Киттен… Ты получишь свое…

Машина остановилась на темной улице, мокрой от тающего снега. Сначала Дора не двигалась, но потом мало-помалу осознала, что машина стоит, и подняла глаза, будто лунатик. Она увидела унылую пустынную улицу и ряд домов с магазинами в первых этажах. Несколько окон этих жалких лавчонок еще горели.

Такая счастливая семья… Прекрасно ладят… Ты не могла бы сегодня куда-нибудь пойти, Киттен? Я жду гостей… Нет, Киттен. Не молодого человека. Девушку. Только один раз, Киттен… Ты сделала это опять, правда, Киттен? Очень просто, не так ли? Он пал к твоим ногам в мгновение ока… Как и все остальные, Киттен… Все остальные… Я могу сделать тебя счастливой, Кит… Я буду любить тебя вечно, дорогая… Я могу дать тебе много денег, моя радость… Я готов умереть за тебя, милая… Очень просто, правда, Киттен?.. Мне кажется, что мы не подходим друг другу, Дора. Нет, не из-за твоей сестры. Просто потому, что… что… Послушай, Дора, что это за роскошная девица была с тобой вчера? Как, а я и не знал, что у тебя есть сестра. Надеюсь, ты не будешь возражать, Дора. Я пригласил твою сестру на танец… Очень просто, Киттен… Ты что, вообще не собираешься замуж, Киттен? Будешь порхать вот так вечно?.. Ты не возражаешь, Хильда? Ты никогда не возражаешь!.. Бедная Хильда. Почему у тебя всегда такой виноватый вид?.. Бедная Хильда… Ты получишь свое, Киттен… Ты получишь свое…

Мимо быстро прошли мужчина и женщина, их истошные голоса заглушил ветер. В другом конце улицы кричали оборванные мальчишки. Больше никого не было. Темная, унылая, пустая улица. Даже освещенные лавочки не делали ее веселее.

Такая счастливая семья… Такая счастливая семья… Я из имения Корвитов. Совсем рядом… Сапфировая синь. Сапфировая синь, просвечивающая сквозь зеленую листву… Так вы действительно живете в Ривердейле? Забавно. И я тоже… Сапфировая синь. Смех. Плеск воды. Сонные насекомые, жужжащие в траве… Меня зовут Дора. А вас?.. Сапфировая синь. Сапфировая синь неба… Фрэнсис Шонеман? Я слышала о вас… Сапфировая синь. Жаркое солнце, мяч, летающий над кортом… Я знаю, Хильда. Он точно как Киттен. Можешь мне не говорить. Точно как Киттен. Любить то, что я всю жизнь ненавидела. Наказывать себя за ненависть к Киттен… Сапфировая синь, сапфировая синь неба… Освободиться. Наверное, психологи могли бы это объяснить, Хильда. Привычка быть несчастной. Но я ничего не могу сделать. Ничего не могу сделать, Хильда. И дело не только в нем, Хильда. Смех… Блеск воды на солнце… Запах жимолости… Когда тебе шестнадцать, Хильда, и это чувство после первого поцелуя… Сводящее с ума волнение молодости… Щебетание птиц по вечерам, которое слушаешь, сидя в открытой машине… Ощущение воды на коже весенним утром… Сапфировая синь. Сапфировая синь… Только один раз, Хильда. Это случается только раз… Ты понимала, Хильда. Ты понимала. Только ты, Хильда… Но ты получишь свое, Киттен… Ты получишь свое…

Медленно, не вполне осознавая происходящее, Дора посмотрела на Свендсена. Он тоже смотрел на нее, но тотчас же опустил глаза. Открыв дверцу машины, он пробормотал:

— Мне нужны сигареты.

Такая счастливая семья… Такая счастливая семья… Почему бы нам не пожениться, Дора? Моя мать ждет этого… Хорошо, Фрэнсис… Как ты думаешь, Бермуды подойдут для свадебного путешествия, Дора? Замечательно, Фрэнсис… После обручения подождем месяца два, ладно, Дора?.. Хорошо, Фрэнсис, два месяца… Как тебе удалось выбрать мне такого красивого зятя, Дора?.. Ты играешь в теннис, Фрэнсис?.. А почему бы моему будущему зятю не прокатиться со мной верхом?.. Мы с Фрэнсисом едем сегодня на скачки, Дора. Ты, конечно, не возражаешь?.. Фрэнсис и я поедем на вокзал, чтобы дать объявление о помолвке, Дора… Сегодня Фрэнсис ведет меня в театр, Дора. Ты уже видела эту пьесу… Послушай, Дора, тебе не кажется, что мы слишком торопимся? Ну да, конечно, я знаю, что приглашения уже разосланы, но… Ты сделала это опять, правда, Киттен?.. Сделала опять… Только не сейчас, Киттен… Прогнила насквозь… Только не на этот раз, Киттен… Ты получишь свое… Ты получишь свое…

Дора невидящим взором смотрела, как он обошел машину и направился к дверям магазинчика. Ее пустые глаза отражали свет витрин кондитерской.

— Вы должны пойти со мной, — произнес он пересохшими губами.

Такая счастливая семья… Такая счастливая семья… «Все те же луна и воды, но нет дочери О’Рейли»… Луна и воды, но нет сына Шонеманов… Не на этот раз, Киттен… Прогнила насквозь… Нет, Хильда, я не могу провести весь остаток жизни, гадая… Гадая, из-за чего он… Что происходило у него в душе… Что он думал… Что скрывалось под этим тщеславием… Мне надо знать, Хильда… Нет, мечта, хранимая в сердце, не для меня, Хильда… Люди женятся и кажутся счастливыми, но они всегда хранят память… Не для меня, Хильда… Образ первой любви. Услышать песню или увидеть поросший травой склон и вспомнить… Всю жизнь вспоминать… Не для меня, Хильда… Не для меня, Киттен… Не в этот раз… Не надо теней, преследующих меня до смертного часа… Смертного часа… Ты получишь свое, Киттен… Ты получишь свое.

— Что? Ах, да, — с отсутствующим выражением сказала она. Машина стояла напротив обшарпанной кондитерской, прямо под дверцей тянулась сточная канава. Ни о чем не думая, Дора, будто скованная болью, ступила прямо в грязь.

Моя маленькая девочка… Моя маленькая девочка… Двадцать четыре года, Киттен. Двадцать четыре года… Прогнила насквозь… Я планировала это двадцать четыре года… Ты отняла у меня папу, Киттен… Ты отняла мою куклу, Киттен… Ты отняла моего братика, Киттен… Ты отняла мое желтое платье, Киттен… Ты отняла все… Но ты не отнимешь Фрэнсиса, Киттен… Ты не отнимешь Фрэнсиса… Только не Фрэнсиса… Ты получишь свое, Киттен… Ты получишь свое…

Дора успела сделать только один шаг, когда Свендсен пробормотал:

— Подождите, я уронил ключи.

Он повернулся, наклонился над сиденьем и начал шарить по нему в поисках ключей. Кровь прилила к его лицу. Он сунул руку в кармашек на дверце, под сиденье, в «бардачок».

Такая счастливая семья… Такая счастливая семья… Может быть, мы сделали ошибку, Дора… Все зря… Выходи за Уилла, Дора… Отличный парень… Выходи за Уилла, Дора… Все зря… Ты ненавидишь чувства, правда, Дора?.. Из меня выйдет никудышный муж… Прогнила насквозь… Не могу долго останавливаться на одном… Все зря… Отличный парень, Уилл… Все это было ошибкой… Он будет отличным мужем, этот Уилл… Все зря… Никудышный муж… Прогнила насквозь… Все было ошибкой… Все зря… Весь страх и боль… Я убила тебя, Киттен, ради солнечного света, ради шелеста листьев… А теперь нет ничего… Все зря… Ты получишь свое, Киттен… Ты получишь свое…

Она посмотрела по сторонам взглядом изгоя. Беспомощная, неподвижная, она ждала. Ждала, что неизбежное нагрянет из темноты, прямо на этой грязной улице.

Моя маленькая дочурка… Такая счастливая семья… Лови, Кит, лови… Ты знала, Хильда, ты знала… Прогнила насквозь… Ты слышишь этот звук, Киттен?.. Последний звук, который тебе вообще суждено было услышать… Последний шанс… Вот сейчас… Все ближе и ближе… Сейчас, одна в темноте, одна… Одна, без матери, без отца, без сестры, без любимого… Без любимого… Совсем одна в темноте… Вечной темноте… Как коридор, темный и пустой… Никто не поможет… Никто не услышит… Навеки одна… Никто не поможет… Никогда… Навеки одна в темноте… Все проходят мимо… Всегда проходят мимо… Никогда не остановятся… Ни один не остановится… Без матери, без сестры, без любимого… Совсем одна… В темной яме… Засыпанная землей… Совсем одна…

Она услышала шум мотора раньше, чем увидела машину. Из-за угла показались два горящих глаза. Круги света, неумолимо надвигающиеся, засасывающие все в свой огненный ад. Два ослепительных шара, окруженных облаком света.

Все ближе и ближе… Ближе… И громче… разрушающий, сметающий все на пути ураган… Ярость, несущаяся во тьме… Рев… Неистовство… Оглушающая буря, влекущая свой гром сквозь ночь… Всесокрушающая сила, рвущаяся из тьмы… Никто не поможет… Совсем одна… Все громче… Пискливый стон. Внезапный визжащий вихрь… Сияющий свет, превращающийся в одну слепящую, опаляющую вспышку… Такая счастливая семья… Моя маленькая дочурка… Смотри, Кит, смотри… Моя маленькая дочурка… Ты получишь свое… Ты получишь свое…

Он услышал визг тормозов, почувствовал вызывающий дурноту запах паленой резины. На долю секунды Свендсен застыл, склонившись над сиденьем, с влажным от пота лицом. Холодок, пробежавший по спине, поверг его в дрожь. Свендсен выпрямился и вяло пошел вперед, сжимая в руке связку ключей.

Дора лежала ничком. Это зрелище даже не казалось отталкивающим. Просто маленькая скрюченная фигурка в очень дорогой шубке, лежащая в сточной канаве Манхэттена. Богатая дочь богатого Ледьярда Корвита из «Анилиновой корпорации», лежала ничком в грязной канаве, убитая точно так же, как была убита ее сестра.

25

Четверг, 2 июня, утро

Сапфирово-синее небо сияло сквозь зеленую листву; раскаленная пустынная дорога лежала, словно кошка, дремлющая под утренним солнцем. Все было по-прежнему: ветерок из открытого окна, жужжание насекомых в траве, пышное цветение весны. А от земли поднимался теплый сладкий аромат жимолости.

Но не было смеха, этой песни юных сердец.

В облаке желтой пыли по дороге неохотно ползла машина. С одной стороны от дороги рос густой кустарник, с другой лежали волнистые зеленые холмы, исчезающие в дымке. Покрытые густой листвой, деревья отбрасывали тени на поросшие травой склоны, скрывали от глаз жавшиеся к склонам холмов дома.

Бурый кирпичный особняк был покинут. Плющ покрывал уродливые стены, кипарисы стояли вокруг, будто часовые. Молодая трава разрослась и теперь покрывала даже подъездную дорожку. Черные квадраты окон производили такое же унылое впечатление, как и в тот день, когда он впервые увидел их, и были занавешены тяжелыми шторами, не пускавшими в дом свежий весенний воздух.

Медленно проехав мимо урны и вывески: «Посторонним не входить», машина остановилась у серых колонн портала. Водитель направился было в обход дома, но тут же остановился и криво усмехнулся. Вернувшись, он подошел к парадной двери и на миг обратился в слух, будто ожидая, что кто-то вдруг заиграет «Это случилось в ясную полночь». Но внутри было тихо. Человек позвонил и стал ждать.

Медленно ползли секунды. После громкого и долгого шума мотора, здесь, казалось, стояла мертвая тишина. Человек прихлопнул севшую на руку мошку и вытер лоб тыльной стороной ладони. Жаркое солнце заливало светом фасад дома, тени нигде не было. Нетерпеливо посмотрев вверх на темные безжизненные окна, человек заломил шляпу на потный затылок и уже собрался позвонить снова, когда услышал в доме шаги.

Дверь открылась, и на улицу выглянул Уэймюллер.

Былая подтянутость дворецкого куда-то исчезла. На облике лежала печать заброшенности — под стать всему дому. Прядь темных волос на затылке стояла дыбом, одежда была слегка помята.

При виде посетителя его глаза враждебно сощурились.

Несколько секунд длилось молчание. Наконец пришедший сказал:

— Значит, вы все еще здесь. — В его голосе сквозили осуждающие нотки, как будто он был недоволен видом дворецкого.

— Ну… — произнес Уэймюллер. Это было не очень-то дружественное «ну» человека, который явно не хочет здороваться, но вынужден сказать хоть что-нибудь. «Ну», означающее: «Какого черта вам нужно?» И еще: «Я все время знал, что в вас есть что-то фальшивое».

Посетитель задумчиво посмотрел на дворецкого, потом отодвинул его в сторону и шагнул в прихожую. Все было как прежде, только теперь промозглая мрачная темнота сменилась прохладным полумраком, даже приятным после палящего солнца снаружи. Гость немного постоял, привыкая к темноте. Краски понемногу сходили с его лица.

Когда глаза приспособились к полумраку, он различил стенной шкаф, из которого Дора достала свою шубку, готовясь в последний раз выйти из дома. Он увидел все ту же старомодную унылую гостиную, в которой Дора с необыкновенным самообладанием спросила: «Но почему же вы забираете Хильду, мистер Свендсен?» Мертвая старая комната выглядела так, будто ни один человек не входил в нее с того январского вечера, когда Дора покинула дом навсегда. Даже кресло, в котором она сидела, казалось, все еще хранит отпечаток ее тела.

Посмотрев на витую лестницу, исчезавшую во мраке наверху, он подумал, что вот-вот увидит надменные глаза Доры, услышит ее шаги по мягкому ковру. Вот-вот ее глаза окинут его высокомерным взглядом и она скажет: «Интересно, Свендсен, а вы то что делаете в этой части дома?»

Но теперь он уже не боялся ее надменности. Теперь он знал, что это лишь притворство, личина, призванная одурачить весь свет. И ведь получалось же. Она обманула всех, кроме Хильды. Каким-то образом Хильда раскусила ее, возможно, сама того не понимая. Она знала обеих своих сестер. Холодную, внешне бесчувственную старшую, и веселую, но, вероятно, жестокую младшую.

Хрупкая Хильда, стоящая между ними. Знающая о порочности, лелеемой в Киттен со дня ее рождения, о боли, которая разрасталась в душе Доры, будто сорняк, целых двадцать четыре года. Она толком не сознавала, что за силы бурлят вокруг нее, но была несчастна, потому что чуяла неладное. Хильда не ведала, какие мысли бродят в головах сестер, но постоянно испытывала безотчетный страх.

Свендсен резко отвернулся от лестницы и перехватил пристальный взгляд Уэймюллера. Дворецкий как-то странно изучал его. Посмотрев вверх, на темную лестницу, он неожиданно улыбнулся.

— Вы тоже это чувствуете, правда? — Доверительным тоном спросил он.

Свендсен неохотно посмотрел ему в глаза, в них было какое-то весьма неприятное выражение.

— Что чувствую? — осторожно спросил он.

Продолжая улыбаться, дворецкий неопределенно взмахнул рукой.

— Атмосферу этого дома. Знаете, иногда у меня появляется очень странное ощущение. Мне кажется, что в один прекрасный день откроется запертая дверь, и оттуда выйдет Киттен. Она спустится по этим ступеням, такая же, как всегда — с развевающимися волосами и высоко поднятой головой. И окликнет меня, как делала всегда, и в синих глазах будут смешинки. «Уэймюллер, — скажет она, — когда они начнут трезвонить, отвечайте, что я вернусь в четыре».

Едва заметная дрожь пробежала по телу дворецкого, когда он смотрел на винтовую лестницу. Казалось, он и сейчас видит белую ручку на перилах, стройную фигурку, легко сбегающую вниз.

— Вы ее не знали, а я знал. Такие не вдруг умирают. Мне даже в голову не приходило, что ее нет там, наверху. Подумать только, все это время мы считали, что она там, в той комнате. А никого не было! Только лживая притворщица.

Бывший шофер посмотрел на Уэймюллера, потом решительно отвел глаза.

— Где мисс Корвит? — резко спросил он.

Уэймюллер не шелохнулся, как будто и не слышал. Несколько секунд он с отсутствующим видом размышлял о девушке, которая «не вдруг умирает», но, тем не менее, умерла в одночасье. Потом вздохнул и посмотрел на полицейского.

— Мисс Корвит? — рассеянно переспросил он.

— Да, — едко ответил Свендсен. — Мисс Корвит. И не спрашивайте меня, которая из них.

Дворецкий захлопал глазами, лицо его окаменело.

— Посидите в гостиной, — равнодушно сказал он. — Я посмотрю, дома ли она.

Свендсен шагнул было в сторону гостиной, но остановился и крикнул вслед дворецкому:

— Я подожду в кабинете. И скажите ей, что я не уйду, пока она не будет дома.

Фарфоровый котенок все еще стоял на каминной полке, устремив в никуда синие глаза. Свендсен потеребил пальцами губу, взял игрушку, повертел ее в своих больших грубых ладонях и потянул за веревочку. Потом поставил котенка на место и задумчиво побарабанил пальцами по камину, глядя в полумрак соседней комнаты.

За спиной послышались шаги. Свендсен быстро повернулся к двери, но сразу же расслабился и перевел дух.

В дверях стояла миссис Корвит.

Ее вид поразил его. Он никогда видел ее счастливой, но, тем не менее, она всегда была красиво одета, седые стриженые волосы были тщательно уложены, а неулыбчивое лицо искусно подкрашено.

А женщина, стоявшая в дверях, была совсем старухой. Стройное тело болезненно исхудало, седые волосы растрепались, лицо подернулось сеточкой морщин.

Неестественно отрешенная, она казалась призраком в этой темной комнате. Плечи окутывал полумрак, туфли сливались с ковром, как будто женщина приросла к полу мертвого дома. Только лицо и руки белели в темноте, будто желе, которое вот-вот задрожит и потечет, подобно амебе.

О великолепной светской даме напоминали только гордо расправленные плечи и непроницаемые глаза. Она стояла в дверях и смотрела на шофера без удивления, без ненависти. Вообще без каких-либо чувств.

Оправившись от разочарования, Свендсен глядел на нее робко, как школьник на директора. У него был несчастный вид.

Не дав ему раскрыть рта, миссис Корвит безжизненно произнесла:

— Я ждала вас.

Последовало долгое молчание. Рядом с взволнованным Свендсеном женщина казалась совсем окаменевшей. Ее тусклые глаза смотрели на него без любопытства или нетерпения. Глаза человека, который уже никогда не испытает нетерпения, потому что впереди — только смерть.

— Вы меня ждали?

— Да.

— Но… как вы…

— Вы приехали за Хильдой. — Эти слова слабым эхом повисли в воздухе. Наблюдая за ней, видя ее размытое лицо, прислушиваясь к тихому, далекому голосу, Свендсен чувствовал себя как под гипнозом.

— Вы… не возражаете?

Некоторое время они изучали друг на друга, она — спокойная, как сфинкс, он — напряженный и смущенный. Миссис Корвит заговорила так тихо, что ему пришлось напрягать слух. Казалось, ее голос угасает, делается призрачным, как и облик.

— Возражаю? — Это слово сбило ее с толку. Она по-прежнему не испытывала никаких чувств и стояла, сложив руки на груди. — Это такое глупое слово. Возражаю ли я? Двое моих детей умерли насильственной смертью. Но к вам это не имеет отношения.

Ее голос сделался усталым, она содрогнулась, словно вот-вот растает в полумраке. Тонкая нить, удерживающая ее в комнате, натянулась. Но миссис Корвит все еще не закончила свою речь.

— Вы очень любите ее? — Тон нисколько не изменился, но Свендсен понял, что она спустилась к нему, чтобы задать этот вопрос. Стараясь заглянуть в едва заметные в темноте глаза, он кивнул.

— Понимаю. — Это звучало как подведение итогов. Она казалась умиротворенной: последнее дело, оставшееся ей на Земле, наконец-то завершено.

Нить порвалась, и фигура стала удаляться. Казалось, она уплывает. Темное платье сливалось с полумраком, туфли тонули в ковре, она медленно утекала, будто эктоплазма. Но, прежде чем фигура растаяла в воздухе, из темноты тихо донеслось:

— Подождите.

Его часы тикали в тишине. Свендсен слышал такое же медленное, ровное тиканье, когда прятался в темном шкафу, чтобы выяснить, кто же эта таинственная пациентка; он чувствовал этот звук, когда стоял в коридоре и слушал признание Доры в убийстве; и вот теперь опять в пустом старом кабинете. Казалось, тиканье часов обретало особое значение в этом полном воспоминаний доме. Только попав сюда, он обратил внимание на этот звук, который отныне всегда будет ассоциироваться для него с тесным и душным стенным шкафом, с голосом Доры и с тем чувством одиночества, которое он испытывал сейчас. Свендсен ждал. Он мечтал узнать, только ли боль и смерть наполняют этот дом, или же в нем есть еще и надежда на счастье.

— Что вам угодно?

Вздрогнув, Свендсен поднял глаза. Голос звучал негромко, но жутковато, потому что в нем слышалась ненависть.

Хильда стояла в дверях. Влажно блестящие волосы растрепанными прядями ниспадали на плечи. Пудра уже не скрывала темных кругов вокруг покрасневших глаз; румяна больше не придавали красок бледному лицу. Темные округлившиеся глаза горели от злости.

Увидев ее, Свендсен почувствовал внезапный холодок в груди. Он заметил, что ее черты так же расплывчаты, а фигура так же тает во мраке, как прежде фигура матери. Она тоже была похожа на призрак, только полный ненависти.

Свендсен крадучись подошел к окну. Резко дернув за шнур, он раздвинул тяжелые занавески. Яркие желтые лучи хлынули в комнату, в полосе света трепетали мириады пылинок. Темная комната, такая мрачная всего минуту назад, перестала быть мрачной и сделалась просто старой. Массивный камин превратился в груду камня с дурацкой игрушкой наверху. Темный провал двери, уходящий в никуда, словно зазеркалье Алисы, стал всего лишь входом в музыкальный салон. А фигура в дверях уже не была бесплотным видением.

Неряшливая девушка в помятой одежде, с нечесаными волосами, стояла и терла отвыкшие от света глаза.

Свендсен подошел и взял ее за руку. Хильда напряглась. Он резко повлек ее к окну и распахнул его. Теплый воздух хлынул в дом, принося с собой свежий запах земли и травы.

Повернувшись спиной к окну, Хильда холодно посмотрела на Свендсена.

— Что вам надо? — повторила она.

Свендсен угрюмо взглянул на нее. Заострившиеся от усталости черты, глаза, полные ненависти и боли. И развернул ее лицом к свету. Зная, что сопротивляться бессмысленно, Хильда уставилась в пространство.

Земля поросла густой зеленой травой, а та — сорняками. Листья плюща, еще маленькие, лезли в комнату. Над склоном холма блестел на солнце шпиль церкви, рассыпавший яркие стрелы.

Свендсен выглянул на улицу и, глубоко вздохнув, следил глазами за черной птицей с красным пятном, которая перелетела через стену, почти задев ее, и красиво опустилась на землю, но тотчас опять поднялась и исчезла за поворотом дороги.

— Когда вы в последний раз были на улице? — спросил Свендсен.

Хильда отвела невидящий взор от высокого дерева и с недоумением посмотрела на него. Затем ее приоткрытые губы сжались, и она выдернула руку из его руки.

— Почему вы не уходите?

Вытащив из кармана сигареты, Свендсен закурил и выкинул спичку в окно, не отрывая взгляда от девушки.

— Ваша мать сумела понять. Она знает, что я не виноват.

С минуту Хильда смотрела ему в глаза, затем перевела взгляд на дорогу. Сцепив пальцы, она резко сказала:

— Вот и прекрасно. Теперь вы исполнили свой долг и можете смело смотреть в лицо создателю. Уходите, пожалуйста.

Свендсен попытался развернуть ее, но Хильда вырвалась. Несколько секунд она не двигалась, потом гневно проговорила:

— Разве вы не понимаете, что я испытываю? Не понимаете, как мне больно вас видеть? Вы хотели, чтобы я выглянула на улицу? И прекрасно, я выглянула. Хотите знать, что я увидела? Я увидела Киттен, сидящую в саду и смеющуюся. Я увидела Фрэнсиса, нажимающего на клаксон своей машины, и Дору, выбегающую из дома, чтобы сесть рядом с ним. Они везде, куда бы я ни посмотрела. Киттен, спускающаяся вниз в вечернем платье. Дора, сидящая поджав одну ногу, как ей нравилось. Они всегда здесь, но я не могу приблизиться к ним. Я захожу в комнату, а они только что вышли. Я поворачиваюсь, а они только что исчезли. Когда я прохожу мимо двери, я жду, что кто-то из них крикнет: «Зайди на минутку, Хильда! Я хочу показать тебе мое новое платье». Выходя к столу, я жду, что кто-нибудь вот-вот начнет жаловаться на меню. У нас всегда было так весело, так шумно. Дом наполнялся гвалтом и смехом. А теперь здесь нет ничего. Нет сестер. Ни Доры, ни Киттен. И это вы увели Дору. Сначала я не понимала. Но теперь знаю. Вы пришли сюда с вашими уловками и перевернули нашу жизнь с ног на голову. Это вы довели Дору до самоубийства. Из-за вас моя мать никогда больше не сможет ходить с поднятой головой. Вы рассказали моему отцу, как умерла Киттен, и это чуть не убило его. Вы расставляли свои ловушки, вы шпионили за нами. А теперь вернулись и ждете, что я скажу: «Как вы хорошо поработали!» Вы ждете, что я встречу вас с распростертыми объятиями, забуду, прощу. Так вот, я не тот человек, который забывает и прощает. Я не из тех, кто подставляет другую щеку. Я ненавижу вас. И всегда буду ненавидеть. А теперь уходите. Убирайтесь, и побыстрее. Я не хочу больше вас видеть. Я не хочу…

— Ваша беда, — устало сказал Свендсен, — в том, что вы не умеете плакать.

Его тихая мягкая речь подействовала на Хильду, и она умолкла. Ненависть в ее глазах сменилась удивлением. Губы разомкнулись.

Не давая ей перевести дух, Свендсен поспешно продолжал:

— Послушайте меня. И на этот раз постарайтесь понять. В вашей головке, видимо, все перемешалось, если вы готовы обвинить меня в своих бедах. Да, это я довел их до логического конца. Но не я накликал их. После смерти Киттен ваш отец был конченым человеком. А Дора все равно рано или поздно покончила бы с собой. И ваша мать оказалась бы точно в таком же положении, как сейчас. Если бы вы не довели себя почти до сумасшествия непрерывными размышлениями о случившемся, вы бы знали, что от меня вообще ничего не зависело. Я виноват лишь в том, что появился здесь и объяснил вам, что к чему. Может быть, именно это вас и задевает. Если бы у вас была хоть капля здравого смысла, вы бы поняли, что все беды начались в тот миг, когда этот ребенок родился. Это было растение-паразит, посаженное вашим отцом и много лет росшее в этом промозглом нездоровом доме, пуская корни в ваших душах. А потом, когда оно, наконец, отравило всю вашу жизнь, весьма кстати появился я, и теперь вам есть, на кого свалить всю вину. Не на вашего отца, не на Киттен и не на Дору. А именно на меня. Вы говорили о веселье в этом доме. Кого вы хотите обмануть? Конечно, здесь было столпотворение, конечно, был шум. Но не говорите мне, что здесь было весело. Никто из вас не знал подлинного счастья. Основы вашей жизни прогнили. И если я случился поблизости, чтобы присутствовать при ее крушении, это не значит, что я несу ответственность за порок самой конструкции.

Бледная и напряженная, Хильда слушала эти горькие слова. Она ни разу не шевельнулась. Ее глаза неотрывно смотрели в его взволнованное лицо. Когда Свендсен умолк и вытер губы тыльной стороной ладони, Хильда отвернулась и принялась лихорадочно сжимать кулаки.

Наконец, когда молчание стало тягостным, она устало сказала, не глядя на него:

— Вы… Может быть. Я не знаю. Вы не понимаете. Пожалуйста, уходите. — Ее голос сменился шепотом, и она посмотрела в окно на извилистую дорогу. Печальным взглядом Хильда проводила машину, поднимавшуюся по склону.

Лицо Свендсена вспыхнуло, вена на лбу вздулась, кулаки сжались. Затем он глубоко вздохнул, стараясь овладеть собой, и сделал еще одну попытку. Наклонившись к ней, он произнес, старательно выговаривая каждое слово.

— Послушайте, вы забыли, что значит думать. Вы жили тут как в клетке…

Хильда посмотрела на него, словно глухая, и сказала:

— Она была моей сестрой.

Свендсен умолк. Задумчиво вытянув губы, он смотрел в маленькое худенькое личико. Потом сунул руки в карманы и принялся мерить шагами комнату. Один раз он пробормотал что-то неразборчивое, и тут его взгляд упал на фарфорового котенка.

Мгновение Свендсен с прищуром смотрел на него, потом подошел к камину и сердито, отрывисто проговорил:

— Киттен тоже была вашей сестрой. Или для вас это ничего не значит? Мне казалось, что вы понимали их обеих, пытались стать связующим звеном между ними. Мне казалось, вы знаете, что скрывалось под холодной невозмутимостью Доры и за эгоизмом Киттен. Киттен не могла быть совсем уж плохой. Я провел в вашем доме всего шестнадцать дней, но даже мне стало понятно, что, если у вашей сестры и были недостатки, в этом повинен ваш отец. Допускаю, что вы никогда не были в равном с ней положении. Вас считали хорошенькой, лишь пока не видели ее. Но более вероятно, что это восхищение молодых людей Киттен — ваша выдумка. Отсюда и ваше поведение. Полагаю, с ними вы держались жестко и насмешливо, как со мной, и они не могли понять, что вас гложет. И тут вдруг появлялась Киттен, дружелюбная и безмятежная. Впрочем, у нее тоже были достоинства. Льюис, к примеру, умел их разглядеть. Ребенок не полюбит бездушного человека. Она отдавала брату часть доставшегося ей отцовского внимания. Словно возвращала долг. И, когда Дора убила ее, она убила и что-то в душе отца и брата.

Хильда подняла голову и слушала Свендсена. Взгляд ее затуманенных болью глаз сделался внимательным. Свендсен взял с камина игрушку и подошел к Хильде. Раскрыв загорелую ладонь, он показал ей котенка.

Девушка смотрела на маленькую безделушку как зачарованная. Котенок казался таким крошечным в его руке. Смятенному разуму Хильды игрушка казалась микроскопической и жалкой.

— Дора не хотела жить, — заговорил Свендсен еще настойчивее. — Но Киттен-то хотела. Жизнь Доры все равно была загублена — из-за Фрэнсиса. Но жизнь Киттен только начиналась. Очень многие люди надеялись обрести с ней свое счастье. А вот о Доре тоскуете только вы и ваша мать.

— Господи, по-вашему, уместно говорить, что она должна была умереть, что ее жизнь была кончена?

Свендсен почувствовал, что бесполезная речь иссушила его горло. В бессильном гневе он судорожно сжал кулаки, его губы превратились в тонкую ниточку. Потом, на глазах потрясенной Хильды, он занес руку и швырнул крошечного котенка о противоположную стену. Игрушка разбилась вдребезги, осколки посыпались на пол.

Хильда метнула взгляд вслед летящему котенку; когда он разбился о стену, она издала то ли стон, то ли вздох и на мгновение застыла с искаженным болью лицом.

А потом ее начали сотрясать рыдания, и она отвернулась к окну.

Свендсен обнял ее и привлек к себе. В комнате было тихо, слышались лишь горькие рыдания. Вслушиваясь в них, Свендсен чувствовал, как накопившееся отчаяние уходит, словно из раны вытекает яд. Он смотрел в окно и поглаживал плечи Хильды, но не пытаясь успокоить ее.

Первые сухие рыдания, вырвавшиеся из горла, не ведавшего, что такое плач, сменились слезами. Хильда прильнула к Свендсену, уткнулась лицом ему в грудь и ревела как ребенок. Казалось, судорожные всхлипывания разрывают это хрупкое тело на части.

Когда девушка, наконец, подняла голову, ее маленькое красное лицо было мокрым от слез, а глаза опухли. Отступив, она достала из кармана мятый платок, высморкалась и попыталась вытереть щеки. Свендсен мрачно наблюдал, как лицо Хильды делается все краснее. Но вот она судорожно всхлипнула последний раз, убрала платок и села в кресло.

Хильда долго молчала, лишь время от времени испуская тяжкие вздохи. Она изнемогла настолько, что ее покрасневшие глаза остекленели. Одинокая, маленькая в громадном кресле, она напоминала статуэтку. Казалось, она забыла обо всем — о Свендсене, о разбитой им игрушке, о своем доме.

— Ну вот, я видел, как вас рвет и как вы плачете, — сказал, наконец, Свендсен. — И все равно я вас люблю.

Слишком измученная, чтобы поднять глаза, Хильда продолжала тупо смотреть в пространство. Казалось, она даже не слышит его.

— Ну как, получше? — спросил он.

Девушка неопределенно кивнула. Неуклюже сгорбившись, она смотрела на солнечные пятна на газоне. Затем ее внимание привлекла большая муха, которая села на подоконник и потирала передние лапки.

— Ты уедешь со мной сегодня же. До свадьбы можешь пожить в гостинице.

Смежив веки, Хильда опять судорожно кивнула. Потом подняла голову и заморгала. Словно спросонья, она начала тереть глаза кулаками.

— У меня глаза болят, — пожаловалась она, будто малое дитя. Потом ей вспомнилось что-то еще. — Мои мать и отец, они совсем одни. Льюис теперь живет в школе и не приезжает домой.

— Ты будешь их навещать. — В голосе Свендсена слышалась легкая насмешка.

Хильда опять потерла глаза и посмотрела на него уже более осмысленно. Его лицо выражало с трудом сдерживаемую радость. Таким она его еще не видела. Настороженность и напряжение, казавшиеся ей неотъемлемой частью его облика, исчезли без следа. Свендсен поднял девушку и заглянул в ее заплаканные глаза.

— Давай позовем твою мать и скажем ей, в какой гостинице ты остановишься, чтобы она могла послать тебе вещи. — Взяв Хильду за руку, он повел ее к стеклянным дверям на террасу. Хильда молчала. Ее взгляд сделался безмятежным, как у человека, все треволнения которого остались позади.

Но, прежде чем выйти из старого кабинета, Хильда, словно чувствуя себя обязанной выказать волнение, произнесла:

— Вряд ли правильно оставлять их одних…

Свендсен остановился. Отведя прядь волос с ее лица и заглянув в глаза, он увидел, что тревога Хильды — лишь дань обостренной совестливости. Хильда доверчиво смотрела на него, будто ждала, что сейчас он скажет ей: все в порядке, не волнуйся.

— Ты больше ничем не можешь им помочь, — мягко проговорил он. — Они слишком много потеряли. Они слишком стары, чтобы начать все сызнова и попытаться построить жизнь еще раз. Это звучит жестоко, но это правда. И в каком-то смысле они сами виноваты. Слишком много вложили в сущее ничтожество. Отец — в Киттен. Мать — в благотворительность. И ни один из них не понимал, что творится в собственном доме. Они в конце пути, но у тебя впереди вся жизнь. При всех своих машинах и шубах ты, по сути дела, не имела ничего. И это — их вина. Чтобы сохранить вашу тайну, твои родители даже внушали знакомым, что ты спилась. Ничего удивительного, что ты и впрямь начала пить. Но теперь ты все это забудешь. Какое-то время ты не будешь думать и чувствовать. Но потом рана затянется, останется шрам, и все случившееся будет казаться сном. И, когда боль пройдет, ты сможешь спокойно все вспомнить. Через некоторое время ты начнешь навещать родителей. Останется только грустное воспоминание.

Свендсен умолк и озабоченно посмотрел на нее.

— Ты ведь понимаешь, правда?

Она смотрела по-щенячьи доверчиво. Испустив странный сдавленный вздох, Хильда пожала плечами и больше не сопротивлялась. Кажется, Свендсен понял, что этим движением она выражает согласие. Взяв девушку за руку, он вывел ее на террасу и пошел к фасаду дома.

Свендсен позвонил. Оба неподвижно застыли и молчали. Свендсен держал Хильду под руку. Когда появился Уэймюллер, Свендсен велел ему позвать мистера и миссис Корвит.

Мгновение дворецкий холодно смотрел на них, потом исчез. Вскоре на лестнице послышался тихий шорох, и молодые люди подняли головы. Бледная, но прекрасно владеющая собой миссис Корвит сошла вниз одна. Ее туфли едва касались ковра, и Свендсен опять испытал странное чувство, будто видит существо из потустороннего мира.

— Мы уезжаем, — сказал он.

Мать и дочь обменялись отчужденными взглядами. Миссис Корвит первой стряхнула оцепенение. Она молча кивнула, не выказав ни малейшего удивления. На лестнице послышался шаги, молодые люди опять подняли головы, но миссис Корвит продолжала смотреть на них и не обернулась.

По ступенькам спускался сломленный горем старик, усталый и согбенный, будто калека. Он казался еще более неприкаянным, чем те грязные, небритые, отчаявшиеся люди, которых Свендсен видел валяющимися на улице. Человек превратился в машину, жаждущую смерти.

Осознав, что миссис Корвит смотрит на него, Свендсен закашлялся и отвернулся. Хильда, казалось, не замечала, что отцу плохо. Она молчала, предоставив Свендсену вести переговоры.

— Мы позвоним вам, когда решим, где она остановится, — неуверенно произнес он. Ему было трудно говорить с людьми, которых он подтолкнул в пропасть, трудно глядеть им в глаза.

Миссис Корвит, кажется, поняла, что беседовать со Свендсеном придется ей. И ей же предстоит заботиться о своем муже, пока он не умрет.

Она протянула Свендсену свою маленькую руку, испещренную синими венами, и он коротко пожал ее, а потом со смешанным чувством сострадания и смущения посмотрел в глаза хозяйки.

— До свидания, — неловко сказал он.

Хильда встрепенулась и посмотрела на родителей, словно поняв, что от нее ждут каких-то слов или действий. Она подошла к отцу, положила руки ему на плечи и поцеловала его. Он немного рассеянно погладил ее по руке. Потом она горячо поцеловала мать. Миссис Корвит обняла дочь и на миг смежила веки. Потом ее лицо опять превратилось в бесстрастную маску.

Свендсен взял Хильду под руку и подтолкнул к двери. Не оглядываясь, они вышли на солнце, и он повел ее по дорожке к черному «крайслеру», стоявшему перед домом. Хильда была красной как рак, лицо сделалось одутловатым, одежда растрепалась. Она напоминала сиротку, которую из жалости берут на праздник. Послушно сев в машину, она сложила руки на коленях.

На лице Свендсена появилась широкая улыбка. Как будто почувствовав это, Хильда подняла глаза. Ее взгляд выражал скорее вежливый интерес, чем удивление.

Свендсен запустил мотор.

— Великолепная мисс Корвит едет на прогулку, — сказал он. — Интересно, что сказали бы твои друзья, если бы увидели тебя в таком наряде и в такой машине?

Хильда оглядела себя, потом робко посмотрела на него. Она тускло улыбнулась в ответ, поскольку хотела быть вежливой, хотя и не понимала толком, зачем он это сказал.

Посмотрев на нее, Свендсен запрокинул голову и расхохотался. Прежде, даже веселясь, он ограничивался насмешливой улыбкой. Его смех понравился Хильде, и она опять улыбнулась.

Погладив ее по щеке, Свендсен сказал:

— Все будет хорошо.

С этими словами он отпустил сцепление, и машина покатилась вниз по дороге.

Сидя у окна гостиной, миссис Корвит смотрела им вслед. Она видела, как Свендсен усадил ее дочь в машину, как погладил ее по щеке, видела, как солнечный свет льется на запыленную машину и как блестит хром, хотя машина была уже старая. И еще она заметила, как солнце превратило волосы Хильды в миллион медных и золотых искр. А потом машина скрылась за поворотом.

Занавески упали, женщина отвернулась от окна. Какое-то время ее глаза привыкали к полумраку. Потом она увидела согбенную фигуру своего мужа, поднимавшегося по ступенькам. Да, он опять шел туда. Медленно, с болью и муками, он возвращался в комнату наверху.

Кемельман Гарри

Пятница, когда раввин заспался

1

Они сидели в небольшом храме и ждали. Их по-прежнему было всего девять, а без десятого утреннюю службу начинать не полагалось. Престарелый председатель конгрегации Яков Вассерман был облачен в церемониальные одежды, а только что пришедший молодой раввин Дэвид Смолл ещё не успел переодеться. Он выпростал левую руку из рукава пиджака и закатал рукав сорочки до самой подмышки, потом прикрепил к предплечью рядом с сердцем маленький черный ларец с изречениями из Священного писания, семь раз обмотав тфилин вокруг локтя и трижды — вокруг ладони, чтобы получить фигуру, напоминающую первую букву Священного имени. Наконец он обхватил тфилином средний палец, и получилось кольцо — знак божественной принадлежности. Аккуратно пристроив второй тфилин на голове, раввин в точности исполнил все требования Библии: "И укрепишь ты его (Слово Божье) в виде знака на руке твоей, и станет оно пред очами твоими".

Все остальные были в отороченных шелком церемониальных талитах и черных кипах. Они сидели маленькими группами, о чем-то болтали, праздно листали молитвенники и время от времени сверяли часы с круглыми ходиками на стене.

Полностью готовый к утренней службе раввин мерил шагами центральный проход — не раздраженно, а как человек, слишком рано пришедший на вокзал, и иногда улавливал обрывки разговоров, то деловых, то семейных. Кто-то обсуждал детей, кто-то оценивал вероятность победы "Красных носков" в чемпионате. Едва ли такие беседы приличествуют людям, ждущим начала молитвы, подумал раввин, но тотчас одернул себя. Разве избыточное благочестие — не грех? Разве не должен человек вкушать от радостей жизни? А труд, семья и отдых от трудов — суть её радости. Раввину не исполнилось ещё и тридцати, но ему были присущи самоуглубленность и вдумчивость. Он вечно задавался всевозможными вопросами, после чего принимался подвергать их сомнению. И ничего не мог с собой сделать.

Ходивший куда-то мистер Вассерман вернулся в зал.

— Только что звонил Эйбу Райху, — сообщил он. — Говорит, будет минут через десять.

Толстенький пожилой коротышка Бен Шварц проворно вскочил со скамьи.

— Ну, с меня довольно, — пробормотал он. — Если для миньяна не хватает этого сукина сына Райха, я лучше помолюсь дома.

Вассерман бросился за Шварцем и нагнал его в конце прохода.

— Неужели ты уйдешь, Бен? Тогда и после приезда Райха нас будет всего девять.

— Извини, Яков, — сердито буркнул Шварц. — Я должен идти. У меня важная встреча.

Вассерман развел руками.

— Ты пришел, чтобы сказать Кадиш за упокой души твоего отца. Что это за встреча, которую нельзя отложить на несколько минут ради почестей родителю? — Шестидесятипятилетний Вассерман был едва ли не самым старшим членом конгрегации и говорил с каким-то странным акцентом. Слова-то он произносил правильно, но было заметно, что это требует немалых усилий. Заметив колебания Шварца, старик добавил: — К тому же, у меня сегодня тоже Кадиш.

— Ладно, Яков, — ответил Шварц, — хватит давить на чувства. Так и быть, останусь. — Он даже усмехнулся.

Но Вассерман ещё не иссяк.

— И чего ты взъелся на Эйба Райха? — спросил он. — Я слышал, как ты поносил его. А ведь вы были хорошими друзьями.

— Что ж, скажу тебе, почему, — более чем охотно ответил Шварц. — На прошлой неделе…

Вассерман поднял руку, призывая Бена к молчанию.

— Та история с автомобилем? Я уже наслышан. Если ты считаешь, что Райх должен тебе деньги, подай на него в суд, и дело с концом.

— Не пойду я в суд с таким пустяком.

— Тогда найдите другой способ сгладить свои трения. Но в храме не должно быть двух почтенных прихожан, не желающих стоять в одном миньяне друг с другом. Это позор.

— Послушай, Яков…

— Ты когда-нибудь задумывался о роли храма в нашей общине? Где, как не под его сенью, улаживать евреям свои разногласия? — Вассерман кивком подозвал раввина. — Я тут пытаюсь втолковать Бену, что храм — место священное, и все приходящие сюда евреи должны пребывать в мире друг с другом. Сглаживать здесь свои трения. Может быть, в этом качестве храм ещё важнее, чем просто как место для молитвы. А вы что думаете?

Молодой раввин растерянно посмотрел сначала на Вассермана, затем — на Шварца, и зарделся.

— Боюсь, что не смогу с вами согласиться, мистер Вассерман, — сказал он. — Храм не есть священное место в полном смысле слова. Разумеется, изначально так и было, но потом многое изменилось, и общинная синагога вроде нашей, по сути дела, превратилась в обычное здание. Здесь собираются, чтобы молиться и учиться, и, я полагаю, она священна ровно настолько, насколько священно любое место, где люди сообща возносят молитвы. Но улаживать разногласия, по нашему обычаю, должен не храм, а раввин.

Шварц промолчал. По его мнению, молодой раввин вышел за рамки приличий, осмелившись открыто противоречить президенту храма. В конце концов, Вассерман — начальник раввина, не говоря уже о том, что годится ему в отцы. Но Яков, похоже, не обиделся. Кажется, он даже был доволен. Его глаза блеснули.

— Что же вы предлагаете, рабби? Как быть, если двое прихожан перегрызутся между собой?

Дэвид Смолл тускло улыбнулся.

— Э… ну… несколько десятилетий назад я предложил бы созвать Дин Тора.

— Что это такое? — спросил Шварц.

— Своего рода судебные слушания, — пояснил Смолл. — Кстати, судейство — одна из главных обязанностей раввина. В былые времена в европейских гетто раввинов нанимали не синагоги, а городские власти. И нанимали не столько затем, чтобы возглавлять молебствия, сколько для разбора дел, представленных на их суд, и надзора над соблюдением закона.

— И как же он принимал решения? — спросил Шварц, которому вдруг стало любопытно.

— Как и любой судья. Выслушивал стороны. Иногда — один, иногда вместе с двумя односельчанами из числа самых образованных. Если надо, опрашивал свидетелей, а затем, основываясь на Талмуде, выносил свое суждение.

— Боюсь, нам это не очень подходит, — с улыбкой ответил Шварц. — Мое дело касается автомобиля, и я вовсе не уверен, что в Талмуде найдется подходящий прецедент.

— В Талмуде найдется все, что угодно, — строго сказал раввин.

— Даже автомобиль?

— Об автомобилях там, разумеется, нет ни слова, но довольно много говорится о таких вещах, как ущерб и ответственность за него. Принципы остаются одинаковыми, только частности меняются от века к веку.

— Ну, что, Бен, ты готов к судебному разбирательству? — спросил Вассерман.

— Да мне-то что? Я могу изложить свое дело кому угодно. Чем больше будет слушателей, тем лучше. По мне, так пусть весь приход узнает, что за гнида этот Эйб Райх.

— Нет, я серьезно, Бен. Вы с Эйбом оба входите в совет директоров и посвящаете храму столько часов, что и не сосчитать. Почему бы вам не уладить спор в соответствии с древним еврейским обычаем?

Шварц передернул плечами.

— Ну, что касается меня…

— А вы, рабби? Не угодно ли…

— Я проведу Дин Тора, если того пожелают мистер Райх и мистер Шварц.

— Эйб Райх ни за что не явится, — сказал Бен.

— А я ручаюсь, что он придет, — возразил Вассерман.

Шварц явно загорелся этой идеей.

— Что ж, ладно. Только как нам действовать? Где и когда состоится эта ваша Дин Тора?

— Сегодня вечером в моем кабинете. Вас устроит?

— Меня-то устроит. Вы понимаете, рабби, этот Эйб Райх…

— Если мне предстоит выслушать изложение дела, вам следовало бы дождаться мистера Райха, чтобы он тоже мог послушать, вы не находите? мягко спросил раввин.

— Конечно, рабби, я не хотел…

— До вечера, мистер Шварц.

— Я приду.

Раввин кивнул и зашагал прочь. Несколько секунд Шварц смотрел ему вслед, потом сказал:

— Знаешь, Яков, если подумать, глупая это затея, и зря я согласился.

— Почему глупая?

— Потому что… потому что мы дали согласие участвовать в обыкновенном судебном заседании.

— Ну, и что?

— А судьи кто? Вот что! — Шварц кивнул на раввина и мрачно отметил для себя его мешковатое одеяние, растрепанную шевелюру и запыленные башмаки. — Ты только взгляни на него. Ни дать ни взять студентишко. Я ему в отцы гожусь. И что же, он будет меня судить? Знаешь, Яков, если раввин и впрямь судья, то, может быть, правы Эл Бекер и некоторые другие старейшины, которые говорят, что нам нужен более пожилой и опытный наставник. Неужели ты думаешь, что Эйб Райх согласится? — В этот миг его осенила новая мысль. — Слушай, Яков, а если Эйб не согласится и не явится на эту, как бишь ее… Дин… Короче, тогда я выиграю дело, правильно?

— Кстати, о Райхе. Вот он. Сейчас начнем молитву. А насчет вечера будь спокоен. Эйб непременно придет.

Кабинет раввина располагался на втором этаже, над огромной асфальтированной автостоянкой. Когда мистер Вассерман подошел к крыльцу, там же остановилась машина Дэвида Смолла, и мужчины вместе поднялись наверх.

— Я не знал, что вы тоже захотите присутствовать, — сказал раввин.

— Шварц струхнул, и я обещал ему, что приду. Вы не возражаете?

— Ничуть.

— Скажите мне, рабби, вы уже занимались этим?

— Проводил ли я Дин Тора? Разумеется, нет. Ведь я привержен консерватизму. Кто из членов ортодоксальных конгрегаций Америки пойдет на Дин Тора к раввину?

— Но тогда…

Дэвид Смолл улыбнулся.

— Все будет в порядке, уверяю вас. Я имею кое-какое представление о том, что творится в общине. Слышал всякие сплетни. Шварц и Райх всегда были добрыми друзьями, но вот что-то стряслось, и дружбе конец. По-моему, оба не рады ссоре и очень хотели бы помириться. С учетом всех обстоятельств, думается, я помогу им найти точки соприкосновения.

— Понятно, — Вассерман кивнул. — А то я уже начинал волноваться. Вы верно говорите, они друзья, и довольно давние. Вероятнее всего, за этой размолвкой стоят их жены. У Майры, супруги Бена, тот ещё язычок. Настоящая стерва.

— Увы, — печально молвил раввин, — мне это прекрасно известно.

— Шварц — рохля, — продолжал Вассерман. — В их семье брюки носит жена. Райхи и Шварцы всегда были добрыми соседями, а два года назад отец Бена умер, и он получил кое-какое наследство. Думаю, сегодня как раз вторая годовщина, вот почему он приходил читать поминальную молитву. Разбогатев, Шварцы перебрались в Гроув-Пойнт и стали якшаться с Бекерами, Перлштейнами и иже с ними. Подозреваю, что тут постаралась Майра, которой надоели старые знакомые.

— Что ж, вскоре мы все узнаем, — ответил раввин. — Кажется, кто-то из них уже здесь.

Хлопнула парадная дверь, на лестнице послышались шаги, и в комнату вошел Бен Шварц. Последовал ещё один хлопок, и почти сразу же появился Эйб Райх. Казалось, они караулили друг дружку у входа. Раввин Смолл жестом пригласил Шварца и Райха сесть по разные стороны стола.

Райх был рослым миловидным мужчиной с высоким лбом и серыми как сталь волосами, зачесанными назад. В его облике чувствовался лоск. Эйб носил черный пиджак с узкими лацканами и скошенными на континентальный манер боковыми карманами и обтягивающие брюки без манжет. Работал он коммерческим директором местного отделения крупной обувной компании, а оттого имел решительный вид и держался с чиновным достоинством, но сейчас тщетно силился спрятать растерянность за показным безразличием.

Шварц тоже был не в своей тарелке, но пытался воспринимать происходящее как забавную шутку, блажь доброго приятеля Джейка Вассермана, и был намерен подыграть ему, как и положено хорошему другу.

Войдя в кабинет, Шварц и Райх не обменялись ни единым словом и даже не взглянули друг на друга. Райх первым нарушил молчание, обратившись к Вассерману, и Шварцу волей-неволей пришлось беседовать с раввином.

— Итак, — с улыбкой молвил он, — что теперь? Вы облачитесь в мантию и предложите всем встать? И в каком качестве здесь Яков? Судебный писарь? Присяжный заседатель?

Дэвид Смолл усмехнулся и пододвинул стул, давая понять, что готов приступить к делу.

— Полагаю, вы оба знаете, о чем пойдет речь, — непринужденно проговорил он. — Никаких процедурных формальностей не будет. Обычно обе стороны признают право суда решить их дело и обещают следовать указаниям раввина. Но сегодня я не намерен настаивать на этом.

— Я не возражаю, — заявил Райх. — И готов подчиниться вашему решению.

— А мне уж точно бояться нечего. Я тоже согласен, — сказал Бен.

— Прекрасно, — похвалил их раввин. — Мистер Шварц, вы — пострадавшая сторона, и я прошу вас рассказать мне, что произошло.

— Рассказ мой будет краток, — начал Шварц. — Все очень просто. Присутствующий здесь Эйб взял у моей Майры машину и по недосмотру сломал её. Теперь мне придется платить за новый двигатель. Вот и все.

— На диво простой случай, — согласился Смолл. — Вы можете сообщить мне, при каких обстоятельствах мистер Райх взял машину? Кроме того, поясните, кому она принадлежит, вам или вашей супруге. Судя по вашим словам, это её машина, но в то же время вы утверждаете, что платить за двигатель придется вам.

Шварц улыбнулся.

— Машина моя. В том смысле, что куплена на мои деньги. Но обычно на ней ездит Майра, и, значит, это её машина. «Форд» с откидным верхом, шестьдесят третьего года выпуска. А сам я езжу на «бьюике».

— Шестьдесят третьего года? — раввин удивленно вскинул брови. — Стало быть, это почти новая машина? А срок гарантии уже истек?

— Вы шутите, рабби! — фыркнул Шварц. — Какая гарантия, если поломка случилась по вине владельца? Я купил эту машину в «Бекерз-моторз», это хорошая, надежная фирма, не хуже любой другой. Но Эл Бекер посмотрел на меня, как на дурачка, когда я завел речь о гарантии.

— Понятно, — ответил Смолл и кивком разрешил истцу продолжать.

— Есть у нас компания. По интересам. Ходим вместе в театры, путешествуем на машинах, все такое. Сперва был клуб садоводов, который основали несколько близких по духу супружеских пар, живших по соседству. Но потом несколько семей переехали в другие места. Тем не менее, мы продолжаем собираться раз в месяц. Короче, отправились кататься на лыжах в Белнэп, что в Нью-Гэмпшире. Альберты ехали с Райхами в их седане, а мы посадили в наш «форд» Сару. Сару Вайнбаум. Она вдова. Вайнбаумы были в нашей компании, и после смерти мужа Сары мы стараемся повсюду брать её с собой.

Выехали мы в пятницу, вскоре после полудня. Весь путь занял часа три, и мы успели покататься на лыжах до наступления темноты, в субботу утром опять пошли, только Эйб остался дома, потому что простыл и мучился кашлем, да ещё чихал. А в субботу вечером Саре позвонили дети — у неё двое сыновей, семнадцати и пятнадцати лет — и сказали, что попали в аврию. Они уверяли мать, что все в порядке, и это была правда. Бобби получил царапину, а старшему, Майрону, наложили пару швов. Но Сара ужасно расстроилась и захотела вернуться домой. Не могу пенять ей за это. А поскольку она приехала с нами, я предложил ей взять нашу машину. Но было уже поздно, и стоял туман, поэтому Майра запретила Саре ехать одной, и тогда присутствующий здесь Эйб вызвался её отвезти.

— Вы согласны со всем, что говорилось до сих пор, мистер Райх? — спросил раввин Смолл.

— Да, именно так и было дело.

— Хорошо. Продолжайте, мистер Шварц.

— В воскресенье вечером, когда мы вернулись домой, машины в гараже не оказалось. Это меня не встревожило, поскольку, ясное дело, Эйб не должен был оставлять её там и тащиться к себе домой пешком. Наутро я поехал на работу в «бьюике», а жена позвонила Эйбу, чтобы договориться о возвращении её машины. И он сказал ей…

— Минутку, мистер Шварц. Насколько я понял, вы не принимали непосредственного участия в дальнейших событиях и теперь будете рассказывать нам лишь то, что слышали от супруги.

— Кажется, вы говорили, что у нас нет никаких процессуальных формальностей.

— Это верно. Но если мы хотим беспристрастно разобраться в случившемся, то, очевидно, продолжать должен мистер Райх. По-моему, надо придерживаться хронологии событий.

— Вот как? Что ж, ладно.

— Итак, мистер Райх?

— Бен все правильно сказал, — начал Эйб. — Я уехал с миссис Вайнбаум. Было темно, и стоял густой туман, но мы катили довольно быстро. А потом, уже возле самого дома, машина вдруг замедлила ход и остановилась. К счастью, мимо проезжал дозор, и полицейский спросил, что у нас стряслось. Я объяснил, что мотор заглох, и он обещал прислать буксир. Минут через пять приехал тягач из ближайшего гаража и дотащил нас до города. Кажется, было уже за полночь, и мастерская не работала, поэтому я остановил такси и отвез миссис Вайнбаум домой. Вы мне не поверите, но, когда мы добрались туда, все окна были темные, да ещё выяснилось, что миссис Вайнбаум забыла ключ.

— Как же вы проникли в дом? — поинтересовался раввин.

— Миссис Вайнбаум сказала, что одно из окон всегда открыто, и его можно достать с навеса террасы. В своем тогдашнем состоянии я не мог бы и на крыльцо подняться, тем паче что ступеньки там крутые, а уж о миссис Вайнбаум и говорить нечего. Таксист был парень молодой, но заявил, что у него хромая нога. Может, и не врал. Или боялся, что мы хотим вовлечь его в кражу со взломом. Во всяком случае, он сказал нам, что в молочное кафе обычно заглядывает ночной патрульный, и его можно найти там. Миссис Вайнбаум была на грани истерики, поэтому я послал таксиста за патрульным, и, когда тот прибыл, подкатили оба мальчишки. Оказывается, они ездили в кино! Миссис Вайнбаум так обрадовалась, увидев их целехонькими, что даже забыла поблагодарить меня. Шмыгнула в дом вместе с парнями, а мне пришлось объясняться с легавым.

Поняв, что эта шпилька адресована ему, Шварц сказал:

— Наверное, Сара была очень расстроена. Обычно она — сама вежливость.

Райх не стал отвечать на это замечание.

— Ну вот, — продолжал он. — Я рассказал полицейскому, что случилось. Он ничего не говорил, только посмотрел на меня этим своим подозрительным взглядом, и все. Представляете, как я себя чувствовал? Нос был заложен, не продохнуть, кости ломило. Наверное, и жар тоже был. Воскресенье я провел в постели, а когда жена вернулась из Белнэпа, я спал и даже не слышал, как она вошла. Наутро мне все ещё было худо, и я решил не ходить в контору. Когда позвонила Майра, с ней говорила моя Бетси. Потом она разбудила меня, и я рассказал, что случилось накануне, а затем сообщил, в каком гараже машина. Минут через десять Майра позвонила опять и потребовала меня. Я встал. Она сказала, что звонила в гараж. Там говорят, я-де угробил машину. Масло вытекло, а я знай себе ехал, вот мотор и заклинило. Майра объявила, что это моя вина, а потом ещё всякого наговорила. Злилась страшно, а я был хворый, вот и сказал ей, делай, мол, что хочешь, только оставь меня в покое. И трубку повесил, после чего опять отправился в постель.

Раввин вопросительно посмотрел на Шварца.

— По словам моей жены, Эйб сказал кое-что еще, — проговорил тот. — Но в общем и целом он верно изложил дело.

Раввин Смолл повернулся вместе со стулом и отодвинул стекло книжного шкафа. Несколько секунд он разглядывал корешки книг, потом достал одну из них и раскрыл её. Шварц улыбнулся, перехватил взгляд Вассермана и подмигнул ему. Губы Райха задрожали, но он сумел подавить усмешку. Раввин ничего этого не заметил; он сосредоточенно листал книгу, время от времени останавливался, бегло просмтривал какую-нибудь страницу и кивал. Иногда Смолл тер пальцами лоб, словно подстегивая мыслительную деятельность. Наконец он близоруко оглядел свой письменный стол, не без труда отыскал линейку, которую использовал в качестве закладки, и отметил страницу. Минуту спустя он воспользовался грузиком для бумаг, чтобы отметить ещё одну. Затем снял с полки другой том, с которым, похоже, был знаком лучше, чем с первым. Во всяком случае, ему удалось довольно быстро отыскать нужный абзац. В конце концов раввин отодвинул обе книги в сторону и дружелюбно воззрился на сидевших перед ним мужчин.

— Мне не совсем ясны некоторые обстоятельства дела. Вот вам пример. Я заметил, что вы, мистер Шварц, говорите «Сара», в то время как мистер Райх называет её "миссис Вайнбаум". О чем это свидетельствует? Возможно, мистер Шварц менее привержен формальностям? Или эта дама знакома с его семейством ближе, чем с Райхами?

— Она из нашей компании. Мы все дружим между собой. Любой, кто устраивал вечеринку или придумывал какое-нибудь развлечение, приглашал её точно так же, как это делали мы.

Раввин Смолл взглянул на Райха.

— По-моему, со Шварцами она была на более короткой ноге, — сказал тот. — Это Бен и Майра познакомили нас с Вайнбаумами. Они близкие друзья.

— Да, возможно, — признал Шварц. — Ну, и что с того?

— Она поехала кататься на лыжах в вашей машине? — спросил раввин.

— Да, так получилось. Но к чему вы клоните?

— Полагаю, Сара была прежде всего вашей гостьей. Во всяком случае, вы отвечали за неё в большей степени, чем мистер Райх.

Мистер Вассерман встрепенулся и подался вперед.

— Да, наверное, — снова согласился Шварц.

— Стало быть, отвозя её домой, мистер Райх оказывал вам услугу, вы не находите?

— Прежде всего, он оказывал услугу самому себе. Он простудился и хотел добраться до дома.

— Упоминал ли он об этом, прежде чем миссис Вайнбаум позвонили её дети?

— Нет, но мы все знали, что ему хочется домой.

— Как вы думаете, попросил бы он у вас машину, не будь этого звонка?

— Вероятно, нет.

— Тогда мы можем допустить, что, отвозя миссис Вайнбаум домой, мистер Райх делал вам одолжение, даже если это вполне совпадало с его собственными чаяниями.

— Не пойму, какое это имеет значение.

— А вот какое. Не будь звонка, он просто одолжил бы вашу машину. Но звонок превращает его из заемщика в ваше доверенное лицо, и в этом случае действует уже иной свод правил. Кабы он одолжил у вас машину, ему надлежало бы вернуть её вам в рабочем состоянии. И, чтобы избежать ответственности, мистер Райх обязан был бы доказать, что машина уже была неисправна, и он не повинен в её неправильной эксплуатации. Более того, беря вашу машину, он был бы обязан убедиться, что она в полном порядке. Но в качестве вашего доверенного лица мистер Райх имел полное право предполагать, что машина в исправности, и теперь уже вам придется доказывать его виновность в непростительной небрежности.

Вассерман заулыбался.

— Не понимаю, какая разница. По мне, так он в любом случае был непростительно небрежен. И я могу это доказать. В моторе не осталось ни капельки масла. Так сказал механик в гараже. Райх выпустил масло из двигателя, а это и есть непростительная небрежность.

— Откуда мне было знать, что уровень масла понизился? — негодующе спросил Райх.

До сих пор участники тяжбы общались друг с другом исключительно через раввина, но теперь Шварц, резко повернувшись, уставился на Райха и обратился к нему напрямую:

— Ты останавливался, чтобы заправиться, верно?

Райх тоже изогнулся в кресле.

— Да, останавливался. Сев за руль, я заметил, что у тебя меньше половины бака. Мы поехали, и где-то через час я зарулил на заправку и велел залить под завязку.

— Но не попросил проверить масло, — ввернул Шварц.

— Нет. А ещё я не просил проверить радиатор, аккумулятор и давление в шинах. Рядом со мной сидела женщина, которая была в истерике и насилу дождалась, пока работник зальет бензин. Да и почему я должен был все проверять? Машина почти новая, не колымага какая-нибудь.

— А между тем Сара сказала Майре, что просила тебя проверить масло.

— Да, просила, только мы уже отъехали миль на десять от заправки. Я ещё спросил её, зачем это нужно, и она ответила, что ты проверял, когда вы ехали из города, и залил пару кварт. А я сказал ей, что в таком случае нам и подавно не нужно добавлять масла. Вот и весь разговор. Сара задремала и проснулась, только когда мы остановились. Думала, приехали.

— По-моему, если отправляешься в дальнюю поездку, масло и воду следует проверять во время каждой остановки, — упрямо пробубнил Шварц.

— Минуточку, мистер Шварц, — вмешался раввин. — Я, конечно, не механик, но мне непонятно, зачем заливать в новый мотор две лишних кварты масла.

— Затем, что пробка прилегала неплотно, и была небольшая течь. Ничего серьезного. Я заметил на полу гаража несколько капель масла и сказал об этом Элу Бекеру. Он ответил, что все исправит, как только я выкрою время пригнать к нему машину, а пока, мол, можно ездить и так, ничего страшного.

Раввин вопросительно взглянул на Райха, потом откинулся на спинку кресла и погрузился в размышления. Наконец он встрепенулся, передернул плечами и, похлопав по книгам на столе, сказал:

— Тут у нас два из трех томов Талмуда, в которых говорится о законах. Можно назвать их гражданско-правовым кодексом. Он достаточно полон. В первом томе изложены общие принципы рассмотрения дел о нанесении ущерба. Для примера скажу, что глава о бодливом воле занимает целых сорок страниц. В ней объясняется принцип, который раввины применяли при разбирательстве любого дела. В Талмуде проводится четкое различие между tam и muad, сиречь между спокойным волом и таким, который уже прослыл злобным, потому что бодался в прошлом. Владелец бодливого вола считается виновным в гораздо большей степени, чем владелец спокойного, если эти волы поднимут кого-нибудь на рога. Ведь владелец первого знает о норове своего вола и должен был принять меры предосторожности, — раввин взглянул на Вассермана, и тот согласно кивнул.

Дэвид Смолл встал из-за стола и принялся вышагивать по комнате, продолжая рассуждать. В его голосе зазвенели певучие нотки, присущие верным традициям толкователям Талмуда:

— Вернемся от древних волов к нашим баранам. Мистер Шварц, вы знали, что из мотора вытекает масло. Предполагаю, что во время езды вытекало не "несколько капель", а гораздо больше. Недаром вы сочли нужным долить аж две кварты по пути из города. Если бы мистер Райх просто одолжил у вас машину (тут мы переходим к следующему тому, где говорится о заимствованиях и правах доверенных лиц), сказав, что неважно себя чувствует и хочет уехать домой, он был бы обязан спросить вас, в хорошем ли она состоянии, или лично осмотреть автомобиль. Не сделав этого, он даже при описанных вами обстоятельствах в полной мере нес бы ответственность за причиненный ущерб. Но мы уже согласились, что мистер Райх был скорее вашим доверенным лицом, нежели заемщиком, а значит, вам надлежало сообщить ему об утечке масла из мотора и попросить быть внимательнее, чтобы не допустить опасного понижения уровня смазки.

— Минуточку, рабби, — встрял Шварц. — Я не обязан был лично сообщать ему об этом. В машине есть датчик с лампочкой, а водителю полагается смотреть на приборы. Кабы Райх это делал, красная лампочка предупредила бы его.

Раввин кивнул — Сильный довод. Что скажете, мистер Райх?

— Вообще-то лампочка и правда загорелась, — ответил Эйб. — Но это случилось на пустынной дороге, и поблизости не было ни одной заправки. Мотор заглох, прежде чем я успел разобраться в происходящем.

— Понятно, — молвил Дэвид Смолл.

— Но, если механик прав, Эйб должен был почуять, что воняет горелым, — вставил Шварц.

— Нет. Ведь у него был заложен нос. А миссис Вайнбаум, если вы помните, уснула, — раввин покачал головой. — Нет, мистер Шварц. Мистер Райх действовал так, как и подобало среднестатистическому водителю в создавшихся условиях. Поэтому его нельзя обвинить в недосмотре. А раз он не был небрежен, значит, и вина не его.

Твердость этого заявления не оставляла сомнений: слушание дела закончено. Райх первым поднялся со стула.

— Все, что здесь произошло, стало для меня откровением, рабби, — тихо молвил он.

Дэвид Смолл кивнул, принимая благодарность. Эйб Райх нерешительно повернулся к Шварцу, явно надеясь на какой-то примирительный жест со стороны последнего, но Бен так и остался сидеть, глядя в пол и досадливо ломая руки.

Райх в смущении подождал несколько секунд и, наконец, сказал:

— Ладно, я пошел.

В дверях он остановился, обернулся и добавил:

— Яков, я не видел на стоянке твою машину. Может, тебя подвезти?

— Да, я пришел пешком, — ответил Вассерман. — Хорошо бы ты подбросил меня до дома.

— Я подожду внизу.

Лишь когда за Райхом закрылась дверь, Бен Шварц поднял голову. Он явно был уязвлен и обижен.

— Полагаю, я неверно понял цель этих слушаний, рабби, — сказал Шварц. — Либо это вы неверно её поняли. Я говорил вам или, во всяком случае, пытался сказать, что не намерен вчинять Эйбу судебный иск. В конце концов, ремонт машины ударит меня по карману гораздо менее ощутимо, чем ударил бы его. Кабы он предложил заплатить, я бы наверняка отказался, но при этом мы остались бы друзьями. Вместо этого Эйб нагрубил моей жене, и я, как муж, обязан заступиться за нее. Подозреваю, что она тоже не стеснялась в выражениях. Теперь я понимаю, почему он реагировал так, а не иначе.

— Ну, в таком случае…

Шварц покачал головой.

— Вы не понимаете, рабби. Я надеялся, что это разбирательство поможет прийти к некоему компромиссу, примирит нас. Но вы полностью оправдали Эйба, и, следовательно, я оказался кругом виноватым. Однако у меня нет такого ощущения. В конце концов, что я сделал плохого? Двое моих друзей торопились домой, и я одолжил им машину. Разве это было неправильно? Сдается мне, вы вели себя не как беспристрастный судья, а, скорее, как поверенный Эйба. Все ваши вопросы и доводы адресовались мне. Я не законник и не могу отыскать прорех в ваших рассуждениях, но уверен, что, будь со мной советчик, имеющий правоведческое образование, он сумел бы их найти. И, несомненно, привел бы дело к какому-нибудь полюбовному соглашению.

— Но ведь мы добились гораздо большего, — ответил раввин.

— Как это? Вы сняли с Эйба все обвинения в недосмотре, и теперь мне придется раскошелиться на несколько сотен долларов.

Дэвид Смолл улыбнулся.

— Боюсь, вы недооцениваете значение имеющихся в вашем распоряжении улик, мистер Шварц. Действительно, с мистера Райха полностью снято обвинение в халатности, но это вовсе не значит, что теперь ответственность лежит на вас.

— Что-то я не понимаю.

— Давайте разберемся. Вы купили машину с ненадежной масляной пробкой. Заметив эту неисправность, вы сообщили о ней изготовителю машины через его представителя, мистера Бекера. Да, верно, поломка пустячная, и ни у мистера Бекера, ни у вас не было никаких оснований считать, что в самом скором времени положение усугубится. Вероятно, мистеру Бекеру не пришло в голову, что в дальней поездке утечка масла может увеличиться, иначе он предупредил бы вас, и вы, я уверен, отправились бы в Нью-Гэмпшир на другой машине. Но на деле все обернулось плачевно: далекое расстояние, высокая скорость, и в итоге затычка стала пропускать гораздо больше масла, почему вам и пришлось залить целых две кварты по дороге в Белнэп. При таких обстоятельствах изготовитель машины может требовать от водителя только соблюдения необходимых предосторожностей. Полагаю, вы согласитесь: мистер Райх сделал все, что следовало сделать любому бдительному автомобилисту.

— Стало быть, виноват завод? — черты Шварца оживились, голос зазвенел от возбуждения. — Вы это имеете в виду, рабби?

— Совершенно верно, мистер Шварц. Я убежден, что в случившемся повинен изготовитель, и теперь он должен возместить ущерб согласно гарантийным обязательствам.

— Хо-хо! Но это же прекрасно, рабби. Уверен, что Бекер пойдет мне навстречу. В конце концов, он-то ничего не теряет. Ну, тогда все в порядке. Слушайте, рабби, если я тут чего-нибудь наговорил…

— В сложившихся обстоятельствах вас вполне можно понять, мистер Шварц.

Шварц вызвался угостить всех выпивкой, но раввин с извинениями отказался.

— Если не возражаете, то, может быть, в другой раз. Листая эти книги, я наткнулся на пару занятных мест, не имеющих никакого отношения к сегодняшним событиям. Хочу перечитать, пока они ещё свежи в памяти.

Он пожал руки своим гостям и проводил их до двери.

— Ну-с, какого ты теперь мнения о нашем раввине? — спросил Вассерман Шварца, когда они спускались по лестнице: слишком уж велик был соблазн задать этот вопрос.

— Славный малый, — ответил Шварц.

— Гаон, Бен. Настоящий гаон.

— Не знаю, что такое гаон, Яков, но, если ты так говоришь, верю тебе на слово.

— А как теперь быть с Эйбом?

— Понимаешь, Яков, строго между нами, львиная доля вины лежит на Майре. Тебе ли не знать, как женщины не любят расставаться с долларами.

Раввин выглянул из окна и увидел на стоянке своих недавних гостей. Все трое были поглощены беседой самого мирного свойства. Дэвид Смолл улыбнулся, и его взгляд остановился на книгах, лежавших на столе. Поправив настольную лампу, раввин уселся в кресло и пододвинул поближе два толстых тома.

2

Элспет Блич лежала на спине и наблюдала, как потолок над ней медленно кренится сначала в одну сторону, потом в другую. Мгновение спустя она поспешно ухватилась за одеяло, словно боялась сверзиться с кровати. Будильник исправно зазвонил в назначенный час, но, как только Элспет села на постели, у неё началось головокружение, и женщина была вынуждена опять откинуться на подушки.

Косые лучи солнца просачивались в комнату сквозь венецианские жалюзи, обещая прекрасный июньский денек. Элспет зажмурилась, чтобы не видеть пляшущих стен и потолка. Солнечный свет не исчез, а превратился в алое марево. Женщине вдруг показалось, будто кровать под ней ходит ходуном. Элспет почувствовала тошноту. Хотя утро выдалось прохладное, лоб её покрылся испариной.

Усилием воли она заставила себя снова принять сидячее положение, потом вскочила и бегом бросилась в тесную ванную, даже не позаботившись сунуть ноги в тапочки. Вскоре Элспет немного полегчало, она вернулась в спальню, присела на краешек кровати и, вытерев лицо полотенцем, вяло подумала, что, пожалуй, неплохо бы поваляться ещё с полчасика. И тут, словно в ответ на её мысли, послышался громовой стук в дверь, сопровождаемый криками маленьких Анджелины и Джонни:

— Элспет! Элспет! Одень нас! Мы хотим гулять!

— Минутку, Энджи! — откликнулась молодая женщина. — Ступайте обратно наверх и поиграйте, только тихо. Не будите маму и папу.

К счастью, на этот раз дети послушались, и Элспет, облегченно вздохнув, накинула халат. Затем надела тапочки, встала, заварила себе чашку чаю и поджарила ломтик хлеба. После еды самочувствие заметно улучшилось.

Она уже давно испытывала эти странные ощущения, но в последнее время они вдруг усилились. Элспет тошнило второй день кряду. Вчера утром она решила, что всему виной равиоли, поданные миссис Серафино на ужин. Вполне возможно, что она просто объелась. Поэтому весь вчерашний день Элспет питалась очень умеренно, но и сегодня тошнота не прошла. Может, надо было подкрепиться поосновательнее?

Пожалуй, следует поговорить с подружкой, Силией Сондерс. Силия постарше и, наверное, сумеет подсказать, какое нужно лекарство. Но, с другой стороны, едва ли стоит слишком подробно описывать ей симптомы. Где-то на задворках сознания Элспет копошился страх. Возможно (только возможно), это дурное самочувствие объясняется совсем другими причинами.

Дети наверху мало-помалу расшумелись. Элспет не хотела встречаться с миссис Серафино до тех пор, пока не будет при полном параде и не такая бледная. Дабы не попасться хозяйке на глаза в своем нынешнем виде, Элспет кинулась одеваться. Сбросив халат и ночную сорочку, она оглядела свое отражение в большом зеркале платяного шкафа и решила, что ничуть не раздалась. Но, тем не менее, натянула новый корсет, который был пожестче.

Завершив туалет, Элспет снова почувствовала себя в своей тарелке. Настроение поднялось, едва она увидела в зеркале ладненькую фигурку и опрятный белый форменный наряд. Возможно, тошнота объясняется чем-то совсем другим, и никаких причин бояться нет. Вероятно, она ещё сумеет обернуть все к своей выгоде. Но прежде надо удостовериться. А значит, предстоит поход к врачу. Может быть, даже в следующий четверг, когда у неё выходной.


— Тогда почему бы тебе не попросить своего раввина составить это письмо в "Форд"? — раздраженно спросил Эл Бекер — коренастый коротышка с мощным торсом и похожими на поленья ногами. Нос и подбородок его задиристо выдавались далеко вперед, а почти безгубый рот вечно был искривлен, что свидетельствовало о драчливости; его уголок неизменно украшала толстая черная сигара. В тех случаях, когда Эл вытаскивал её, он сжимал кулак и держал сигару между указательным и средним пальцами правой руки, будто какое-то орудие, увенчанное тусклым огоньком. Глаза Бекера напоминали темные синие голыши.

Когда Бен Шварц пришел к Элу, его буквально распирало от добрых вестей. Теперь Бену не придется тратиться на установку нового мотора (а деньги немалые), и ему казалось, что старый добрый друг Эл обрадуется, узнав об этом. Но не тут-то было. Бекер совсем не обрадовался. Да, верно, «Бекерз-моторс» не должна платить ни цента, но зато предстоит уйма хлопот и, вероятно, придется затеять пространную переписку, чтобы втолковать изготовителю, что случилось.

— И вообще, каким боком тут раввин? — сердито осведомился Эл. — Ты разумный человек, Бен, вот и ответь мне: неужто такие дела решают раввины? Или, может, храм?

— Ты не понимаешь, Эл, — забормотал Шварц. — Мы не обсуждали ремонт машины. То есть, конечно, обсуждали, но…

— Так обсуждали или не обсуждали?

— Да, разумеется, но я пошел туда не за этим. Просто раввин прослышал, что я зол на Эйба Райха, и предложил Дин Тора…

— Какого ещё Дина Тора?

— Дин Тора, — отчетливо произнес Шварц. — Это когда две спорящие стороны излагают обстоятельства дела раввину, и он выносит суждение, опираясь на Талмуд. Для раввина это — привычное занятие.

— Впервые слышу.

— Должен признаться, что и я прежде ничего такого не слыхал. Но, как бы там ни было, я согласился, и мы с Райхом, а заодно и Вассерман (в качестве свидетеля, надо полагать), пошли к раввину, и он так разобрал дело, что стало ясно: ни я, ни Райх не виноваты в недосмотре. Но если я не был небрежен, и водитель тоже, значит, видит Бог, компания сбагрила мне бракованную машину и теперь должна возместить убытки.

— Черт побери, компания не будет ничего возмещать, пока этого не потребую я. Хорош же я буду, если приду к ним толковать о таком крупном деле и начну бормотать всякие глупости, — голос Бекера никогда не отличался мягкостью, а сейчас торговец машинами был зол и орал во всю глотку.

Бен Шварц разом утратил самообладание и тоже сорвался на крик.

— Но пробка и впрямь протекала! Я же тебе говорил!

— Да, верно. Две капли в неделю. От этого моторы не заклинивает!

— Две капли, когда машина стояла на месте! А на ходу масло, должно быть, вытекало под давлением. По пути в Нью-Гэмпшир я долил две кварты. Это тебе не пара капель! Уж теперь-то я знаю!

Дверь кабинета открылась, и вошел младший партнер фирмы, Мелвин Бронштейн, рослый и поджарый сорокалетний человек с волнистыми черными волосами, чуть тронутыми сединой на висках, черными глазами, чувственными губами и похожим на клюв орла носом.

— Что здесь творится? — спросил он. — У вас личный спор, или посторонние тоже могут поучаствовать? Вас, ребята, слышно за квартал отсюда.

— Что творится? — вскричал Бекер. — А вот что творится! В нашем храме завелся раввин, который делает все, за исключением того, что обязан делать!

Ничего не понимая, Бронштейн взглянул на Шварца. Тот был рад его приходу, поскольку теперь имел возможность обратиться к менее взыскательной аудитории. Пока он рассказывал свою историю, Эл Бекер с показным безразличием шуршал бумагами на столе.

Наконец Бронштейн, все ещё стоявший в дверях, кивком подозвал партнера, и Бекер неохотно подошел к нему. Шварц отвернулся, чтобы они не подумали, будто он подслушивает.

— Бен — хороший покупатель, — зашептал Бронштейн. — Едва ли компания усомнится в этом.

— Да? Я вел дела с «Фордом», когда ты ещё в школе учился, Мел, — во весь голос ответил Бекер.

Но Бронштейн прекрасно знал своего партнера. Улыбаясь Бекеру, он повел такую речь:

— Слушай, Эл, если ты откажешь Бену, тебе придется иметь дело с Майрой. По-моему, в этом году она — президент храмового сестричества, верно?

— И в прошлом году тоже была, — не удержавшись, ввернул Бен Шварц.

— Разозлив её, мы навредим себе, — снова понизив голос, продолжал Бронштейн.

— Сестричество не закупает у нас машины.

— Зато мужья всех его членов — наша клиентура.

— Черт побери, Мел, как я объясню компании, что она должна установить на машину новый мотор, поскольку-де так решил раввин моего храма?

— А тебе и вовсе не надо упоминать о раввине. Ты даже не обязан объяснять, что случилось. Просто скажи, что во время поездки пробка начала пропускать масло.

— Ну, а если компания пришлет дознавателя?

— Ты хоть раз видел этих дознавателей, Эл?

— Нет, но к другим торговцам они приезжали.

— Хорошо, — с улыбкой проговорил Бронштейн. — Если дознаватель заявится к тебе, познакомишь его со своим раввином.

Настроение Бекера претерпело внезапную и разительную перемену. Он издал зычный гортанный смешок и повернулся к Шварцу.

— Ладно, Бен, я напишу на завод. Посмотрим, согласятся ли они. Делаю это лишь потому, что за тебя вступился Мел. Он у нас широкая душа, самый добрый малый в городе.

— Да и ты не упирался бы, кабы в дело не затесался раввин, — ответил Бронштейн и тоже повернулся к Шварцу. — Эл всегда рад помочь покупателю. Вам не было нужды поминать раввина, Бен, он и так согласился бы.

— А что ты имеешь против раввина, Эл? — спросил Шварц.

— Что я имею против раввина? — Бекер выдернул сигару из уголка рта. А вот что я имею против раввина. Он не соответствует занимаемой должности, вот что я против него имею. Считается, что он представляет наши интересы, но стал бы ты, Бен, нанимать такого человека агентом по сбыту своих товаров? Ну, говори, только честно.

— Разумеется, я бы его нанял, — ответил Шварц, но в голосе его не слышалось ноток убежденности.

— Что ж, коли тебе достанет дури нанять его, то, надеюсь, хватит и ума уволить после первого же прокола.

— Какого ещё прокола? — сердито спросил Шварц.

— Да брось ты, Бен. Помнишь званый завтрак общества отцов и сыновей, когда мы пригласили Барни Гилигана из "Красных носков"? Этот раввин представил ребятам гостя, а потом… Что он сказал потом? Вместо того, чтобы говорить о спортсменах, разразился длинной речью про героев и ученых мужей. Я готов был сквозь землю провалиться.

— Ну…

— А что было, когда твоя жена пригласила его в сестричество? Он должен был призвать девочек начать кампанию сбора средств в пользу храма по случаю Хануки, а вместо этого заявил, что иудаизм в сердце и кошерная снедь в холодильнике куда важнее, чем выклянчивание даров.

— Погоди-ка, Эл. Я, конечно, не собираюсь хулить свою жену, но справедливость есть справедливость. Тогда был званый обед, Майра подала креветочный коктейль, а он не кошерный. И нечего пенять на раввина за то, что он рассердился.

— У вас там одни склоки да свары, — подал голос Бронштейн и подмигнул Шварцу. — А вы знай себе тянете меня в свой храм.

— Как же иначе? — вмешался Бекер. — Если ты еврей и житель Барнардз-Кроссинг, то надо стать членом прихода. Это твой долг и перед общиной, и перед самим собой. Ну, а что до раввина, так ведь он не вечен, понятно?

3

Совет директоров собирался по воскресеньям в одном из свободных классов. Яков Вассерман, как президент храма и председатель совета, восседал за учительским столом, ещё пятнадцать человек втиснулись за парты, неловко вытянув длинные ноги в проходы между рядами. Несколько мужчин устроились поодаль прямо на партах и взгромоздили ноги на стулья. За исключением самого Вассермана, в совет входили люди молодые; примерно половине из них не исполнилось ещё и сорока, остальным было либо за сорок, либо чуть за пятьдесят. Сегодня Вассерман накинул легкий повседневный костюм, но все остальные были одеты так, как принято одеваться в Барнардз-Кроссинг теплым воскресным июньским утром: мешковатые штаны, спортивные майки, спортивные же пиджаки или кофты для игры в гольф.

Через распахнутые окна в комнату вливался рев электрической газонокосилки, с которой управлялся Стенли, смотритель синагоги. От раскрытой двери несся визгливый гвалт детишек, собравшихся в коридоре. Заседающие не обременяли себя особыми формальностями, всяк мог выступить с речью, когда хотел, и чаще всего (как, например, сейчас) несколько человек принимались вещать одновременно, не слушая друг дружку.

Председатель постучал по столу линейкой.

— Господа, давайте по очереди. Что вы говорите, Джо?

— Я говорю, а вернее, пытаюсь сказать, что невозможно работать при таком шумовом сопровождении. И ещё я никак не возьму в толк, почему нам нельзя проводить собрания в маленьком святилище при храме.

— Нарушаете регламент! — послышался чей-то голос. — Сейчас обсуждается вопрос о финансах и благосостоянии.

— Почему это я нарушаю регламент? — ощетинился Джо. — Что ж, ладно, я вношу предложение, чтобы впредь собрания проводились в маленьком святилище. Это подходит под рубрику нововведений.

— Господа, господа! Пока я остаюсь председателем, каждый имеет право выступать с важными заявлениями в любое время. Сложных вопросов мы не разбираем, и небольшие отклонения от регламента вполне допустимы. Секретарь всегда может подправить протокол. Мы не собираемся в святилище по той простой причине, что там нет письменного стола, и секретарю негде устроиться. Но если члены совета сочтут, что классная комната не годится для проведения заседаний, мы попросим Стенли поставить в святилище какой-нибудь столик.

— Кстати, Яков, надо бы разобраться со Стенли. По-моему, нельзя, чтобы наши соседи-иноверцы видели его работающим по воскресеньям. Тем паче, что он и сам не еврей, а значит, у него тоже выходной.

— А чем, по-твоему, иноверцы занимаются по воскресеньям? Пройдись по Лозовой, и ты увидишь, что почти все они стригут траву на лужайках, приводят в порядок живые изгороди или красят свои лодки, — возразил ещё один член совета.

— И тем не менее, в словах Джо есть смысл, — сказал Вассерман. Разумеется, если Стенли против, мы ни в коем случае не будем настаивать. Ему приходится работать по воскресеньям, потому что школа закрыта. Но, возможно, будет лучше, если он не станет показываться на улице. С другой стороны, никто и не велит ему работать во дворе. В этом отношении он сам себе хозяин и может строить свой рабочий день, как ему угодно. Сейчас он на улице, но лишь потому, что ему так хочется.

— И все-таки зрелище не очень пристойное.

— Как бы там ни было, осталось всего две недели, — ответил Вассерман. — В летние месяцы он не будет работать по воскресеньям. Председатель помолчал и взглянул на часы, висевшие на задней стене. Кстати, возникает ещё один вопрос, и я прошу минуту на его изложение. Мы успеем провести всего два собрания, потом — летние каникулы. Тем не менее, я считаю, что следует рассмотреть наш контракт с раввином.

— А что с этим контрактом, Яков? Он же действует до Великих праздников, разве нет?

— Да, правильно. Как и контракт любого другого раввина, чтобы в храмах всегда были люди, которые могут провести праздничные богослужения. Вот почему принято рассматривать новые контракты в июне. Если конгрегация решает сменить раввина, у совета есть время на поиски нового. Если же уйти хочет сам раввин, у него появляется возможность без спешки присмотреть себе другой храм. Думаю, мы правильно сделаем, если сейчас же проголосуем за продление контракта с нашим раввином ещё на год и письменно известим его об этом.

— А зачем? Он что, подыскивает другое место? Или говорил вам о таком намерении?

Вассерман покачал головой.

— Нет, об этом он не говорил. Просто я считаю, что следовало бы послать ему письмо, прежде чем у нас зайдет речь на эту тему.

— Минутку, Яков, откуда нам знать, что раввин захочет остаться? Разве он не должен первым прислать нам письмо?

— По-моему, ему здесь нравится, и он охотно задержится у нас, ответил Вассерман. — Что до письма, то его обычно посылает наниматель. Разумеется, придется повысить раввину жалование. Думаю, пятисот долларов в знак признания заслуг вполне достаточно.

— Господин председатель, — раздался грубый голос Эла Бекера. Вице-президент оседлал свой стул и подался вперед, уперевшись кулаками в парту. — Господин председатель, мне кажется, сейчас у нас трудные времена. Мы только что соорудили новый храм. По-моему, пятьсот долларов — чересчур щедрый подарок.

— Да, пять сотен — большие деньги!

— Этот раввин тут всего год!

— Вот и хорошо. Удобный случай. Преподнесем ему дар к первой годовщине, а?

— Зарплату поднимать все равно придется, а пятьсот долларов — чуть более пяти процентов его годового дохода.

— Господа, господа! — воскликнул Вассерман и шлепнул по столу линейкой.

— Предлагаю отложить этот вопрос на неделю или две, — сказал Мейер Гольдфарб.

— А что тут откладывать?

— Мейер вечно откладывает все, что чревато расходами!

— Расходы — это не так уж больно, Мейер, почешется и пройдет!

— Господин председатель! — снова рявкнул Эл Бекер. — Поддерживаю предложение Мейера отложить этот вопрос до следующей недели. У нас так заведено. Когда надо было тратить много денег, мы всегда откладывали решение вопроса хотя бы на неделю. По-моему, пятьсот долларов — крупная сумма, чертовски крупная. У нас тут едва-едва набрался кворум. Думаю, что такой важный вопрос надо рассматривать в более представительном составе. Предлагаю поручить Ленни письменно пригласить всех членов совета на следующее заседание для обсуждения особо важного дела.

— У нас уже есть предложение.

— Оно, по сути, такое же. Ладно, готов выдвинуть свое в качестве поправки к первому.

— Будем обсуждать поправку? — спросил Вассерман.

— Минуточку, господин председатель! — воскликнул Мейер Гольдфарб. Поскольку поправка сделана к моему предложению, я считаю, что обсуждение не нужно. Меняю свое предложение.

— Хорошо. Сформулируйте его заново.

— Вношу предложение рассмотреть предложение о предложении рассмотреть контракт с раввином!

— Минутку, минутку, Мейер, такого предложения не поступало!

— Яков его внес.

— Яков не вносил никаких предложений. Он лишь высказал мысль. Кроме того, он — предсе…

— Господа! — гаркнул Вассерман, орудуя линейкой. — Зачем все эти предложения, поправки и поправки к поправкам? Я предлагал — я не предлагал… Говорите прямо: откладываем контракт раввина до той недели или не откладываем?

— Да!

— Конечно! Почему бы не отложить? Раввин никуда не убежит.

— Нам нужно более широкое представительство. Хотя бы в знак уважения к раввину.

— Хорошо, — сказал Вассерман. — Тогда давайте закругляться. Если нет никаких других дел… — он на мгновение умолк. — Нет? Значит, заседание объявляется закрытым!

4

Во вторник погода была ясная и мягкая, поэтому Элспет Блич и её подружка Силия Сондерс, которая присматривала за детьми Хоскинсов, ближайших соседей Серафино, повели своих подопечных в парк, представлялвший собой неухоженную лужайку в нескольких кварталах от храма. Прогулка напоминала перегон домашней живности: дети бежали впереди, но, поскольку Джонни Серафино был ещё очень мал, Элспет, по обыкновению, прихватила с собой коляску. Иногда Джонни шагал на своих двоих, уцепившись за борт или хромированную ручку коляски, но время от времени забирался внутрь и требовал, чтобы его везли.

Прошагав футов пятнадцать, Силия и Элспет останавливались и проверяли, где дети. Если малыши отставали, женщины звали их или бежали назад, чтобы разнять, а то и заставить выбросить какую-нибудь дрянь, подобранную в сточной канаве либо выуженную из мусорного бака.

Силия не оставляла попыток уговорить подружку провести четверг, их выходной день, в Сейлеме.

— У Эйделсона распродажа, и я хочу присмотреть себе новый купальник, — соблазняла она Элспет. — Мы могли бы сесть на автобус в час дня…

— Я подумываю отправиться в Линн, — ответила Элспет.

— Что там делать?

— Понимаешь, последнее время меня что-то поташнивает. Полагаю, надо показаться врачу. Может, выпишет общеукрепляющее или ещё что-нибудь.

— Зачем тебе общеукрепляющее, Эл? Достаточно малость развеяться, прогуляться, и все будет в порядке. Послушай моего совета, поехали со мной в Сейлем, походим по магазинам, а под вечер посмотрим кино. Потом где-нибудь перекусим и отправимся в кегельбан. По четвергам там такие парни собираются! Мы дурачимся и прекрасно проводим время. Никаких грубостей и приставаний, просто веселимся.

— Должно быть, это и впрямь здорово, но мне что-то не хочется, Сил. После полудня я обычно устаю, а по утрам у меня вроде как кружится голова.

— И я знаю, почему, — уверенным тоном заявила Силия.

— Знаешь?

— От недосыпания. Вот в чем твоя беда. Ты ложишься в два или три часа ночи. Шесть дней в неделю. Удивляюсь, как ещё на ногах-то держишься. Ты единственная знакомая мне девушка, которая работает по воскресеньям. Эти Серафино сели тебе на шею и хотят укатать насмерть.

— Я сплю столько, сколько нужно. Мне не обязательно дожидаться возвращения хозяев, — Элспет передернула плечами. — Просто, когда я остаюсь одна с детьми, мне не хочется раздеваться и залезать в постель. Обычно я дремлю на кушетке. Да и после полудня, бывает, прикорну. Нет, сна мне хватает, Сил.

— Но воскресенья…

— Это единственный день, когда Серафино могут выбраться к приятелям. Я не против. К тому же, когда я нанялась, миссис Серафино сказала, что, если мне понадобится воскресенье, она все устроит. Вообще-то они очень добры ко мне. Миссис Серафино говорит, что будет подвозить меня до центра города, если я захочу пойти в церковь. По воскресеньям автобуса не дождешься.

Силия внезапно остановилась и смерила Элспет взглядом.

— Скажи, он тебя достает?

— Меня?

— Пытается подкатиться, когда миссис нет дома?

— Ах, вот ты о чем! Нет, — поспешно ответила Элспет. — С чего ты взяла?

— Не верю я этим владельцам ночных клубов. И мне не нравится, как он смотрит на девушек.

— Глупости. Он почти не разговаривает со мной.

— Глупости? А вот послушай. Глэдис, та девушка, что работала у них до тебя, была уволена, когда миссис Серафино застукала мужа при попытке соблазнить её. А ведь Глэдис не была и вполовину так хороша собой, как ты.


Стенли Добл был типичным обитателем Барнардз-Кроссинг, даже своего рода прообразом некоторой части населения Старого Города. Коренастый сорокалетний здоровяк с волосами песочного цвета, уже тронутыми сединой, и грубой, загорелой до черноты кожей. Видно было, что он нечасто сидит в четырех стенах. Стенли умел все: построить лодку, починить канализацию и электропроводку, подстричь лужайку на летнем солнцепеке, исправить машину или привести в порядок лодочный мотор в штормящем море. Он никогда не уставал. Время от времени Стенли подрабатывал даже рыбалкой и ловлей омаров. И без труда находил себе место, но нигде не задерживался слишком долго, получая ровно столько денег, сколько ему было нужно. Так было, пока он не устроился в храм. Здесь Стенли и трудился с тех самых пор, как еврейская община купила старый особняк и перестроила его, превратив в школу, гражданский центр и синагогу. Тогда он был важным человеком: без него это здание просто развалилось бы на части. Благодаря Стенли котел, проводка и канализация исправно исполняли свое предназначение; он подлатал крышу и за лето выкрасил весь дом изнутри и снаружи. Когда был построен новый храм, Стенли, разумеется, пришлось заниматься другими делами. Ремонтировать было почти нечего, поэтому Добл поддерживал чистоту в здании, присматривал за лужайкой и кондиционерами летом и за отоплением зимой.

И сегодня, этим ясным утром вторника, Стенли тоже не бездельничал: он орудовал граблями на газоне перед храмом и уже собрал несколько бушелей скошенной травы и листьев. И хотя на лужайке по другую сторону храма было столько же работы, если не больше, Стенли решил устроить обеденный перерыв. А потом будет видно: захочется, уберет газон на задах, а нет — так оставит его на завтра. Торопиться особо незачем.

В холодильнике на кухне Стенли хранил картонку молока и несколько ломтиков сыра. Некоторые сорта мяса, точнее, все, кроме купленных в особых магазинах кошерной снеди, в храмовом холодильнике держать не полагалось. Но производство молока и сыра не требовало убоя скота, и, значит, они считались «чистыми». Стенли подумал, а не выпить ли ему кружечку пива. Его машина — дряхлый «форд» сорок седьмого года выпуска, с оторванным брезентовым верхом, покрытый ярко-желтой краской, оставшейся с последнего ремонта в чьем-то доме, — стояла на огороженной площадке перед храмом. Можно было доехать до «Кубрика» и вернуться за какой-нибудь час. Стенли никому не докладывался, но миссис Шварц сказала, что, быть может, ей понадобится его помощь, чтобы украсить храм к предстоящему заседанию сестричества, и Стенли решил не покидать рабочее место. Кроме того, если он ввяжется в какой-нибудь нескончаемый спор в «Кубрике» (к примеру, о том, чем лучше покрывать выходящие к морю фасады домов — дранкой или гонтом, или о том, победит ли «Селтик» в чемпионате), ещё неизвестно, когда удастся вернуться обратно.

Стенли умылся, достал из холодильника молоко и сыр и отнес их в свой уголок в подвале, где стояли колченогий стол, койка и плетеное кресло, вытащенное с городской свалки после очередного похода туда. Посещение помоек было излюбленным занятием некоторых слоев местного общества.

Стенли сел к столу и принялся жевать бутерброды, запивая их молоком и с легкой грустью разглядывая сквозь узкое оконце и редкие кусты ноги прохожих — мужские в брюках и стройные, соблазнительные женские, затянутые в шелковые чулки. Иногда он изгибался, чтобы попялиться на какие-нибудь особенно красивые дамские ножки, после чего одобрительно кивал своей седеющей головой и бормотал: "Красота-а… А?".

Стенли прикончил кварту молока и вытер губы шершавой волосатой ладонью, потом встал с кресла, лениво потянулся и снова сел, теперь уже на койку, после чего принялся чесать ребра и голову короткими сильными пальцами, похожими на обрубки. Затем он лег и повертел головой, чтобы на подушке образовалась вмятина. Несколько секунд Стенли таращился на трубы, пересекавшие потолок будто кровеносные сосуды на анатомическом рисунке, потом перевел взгляд на стену и приклеенную к ней коллекцию "художественных фотографий" женщин на разных этапах разоблачения. Все были как на подбор грудастые, соблазнительные, в теле. Глаза Стенли блуждали по снимкам, губы растянулись в удовлетворенной ухмылке.

За окном послышались женские голоса. Стенли перевернулся на бок, чтобы посмотреть, кто пришел, и сумел разглядеть две пары ног, обтянутых белыми чулками, а рядом — колесики детской коляски. Кажется, он знал этих девушек: они проходили мимо довольно часто, и ему очень нравилось подслушивать обрывки их разговоров. Ощущение было такое, словно он подглядывает в замочную скважину. Почти такое же.

— …ну, тогда заканчивай с делами, а потом садись на сейлемский автобус, а я тебя встречу, и мы перекусим на автовокзале.

— Я вообще-то собиралась задержаться в Линне и сходить в «Рай».

— Но там крутят длиннющие фильмы, которые никогда не кончаются. Как же ты доберешься до дома?

— Я проверяла, сеанс заканчивается в половине двенадцатого. Вполне успеваю на последний автобус.

— А не боишься возвращаться так поздно одна?

— Этим рейсом ездит немало народу, а от остановки до дома всего пара кварталов… Энджи, немедленно иди сюда!

Послышался дробный топот каблучков, и мгновение спустя ноги в белых чулках скрылись из поля зрения Стенли. Он снова лег на спину и принялся изучать фотографии. На одной была запечатлена смуглая брюнетка в поясе и черных чулках. Стенли таращился на снимок до тех пор, пока брюнетка не превратилась в блондинку, а черные чулки — в белые. Вскоре после этого челюсть его отвисла, и Стенли захрапел, зычно и размеренно. Его храп напоминал рокот лодочного мотора на высокой волне.


Майра Шварц и ещё две женщины из сестричества, готовившие маленький зал к собранию и праздничному ужину, отступили на шаг и, чуть склонив головы набок, уставились на стену.

— Может, чуток повыше, Стенли? — спросила Майра. — Как вы думаете, девочки?

Стоявший на стремянке Стенли послушно поднял лист гофрированной бумаги ещё на пару дюймов.

— По-моему, надо немного опустить.

— Возможно, вы правы. Стенли, можно малость пониже?

Стенли вернул вывеску на прежнее место.

— Так держать, Стенли! — воскликнула Майра. — В самый раз, правда, девочки?

Две женщины с воодушевлением согласились. Они были гораздо моложе председательницы сестричества. Эмми Адлер едва исполнилось тридцать, а Нэнси Дретман хоть и была малость постарше, но вступила в сестричество совсем недавно. Поскольку эти женщины состояли в комиссии декораторов, они пришли в храм в брюках, чтобы заняться делом, но вдруг сюда заявилась расфуфыренная в пух и прах Майра, которой приспичило "посмотреть, все ли в порядке", и тотчас приняла командование. Эмми и Нэнси не очень любили заниматься украшательством, но эту работу обычно поручали сестрам с небольшим стажем. И если они докажут, что хотят трудиться, им доверят более важные задания. Например, рекламу. Тогда они начнут обхаживать местных торговцев и деловых партнеров своих мужей, чтобы те давали рекламу в Программном Альбоме. Или их введут в комитет дружбы, и тогда эти женщины будут навещать больных. А когда они докажут, что справляются с работой, сиречь умеют заставить других вкалывать вместо себя, их имена будут занесены в список кандидатов в члены исполнительного совета. И это будет их «потолок».

Ну, а пока они оттачивали свои начальственные навыки, тыркая Стенли. Явившись в храм за час до миссис Шварц, обе женщины попросили у смотрителя помощи, хотя знали, что он с куда большей охотой занялся бы лужайкой.

— Почему бы вам не начать самим? — спросил их Стенли. — А я приду чуть позже и пособлю.

Но миссис Шварц, в отличие от них, и слушать не пожелала такую чепуху. Приехав в храм, она четко и ясно заявила:

— Стенли, мне нужна ваша помощь.

— Я должен убрать этот мусор, миссис Шварц, — ответил он ей.

— Мусор никуда не денется.

— Хорошо, мэм, сейчас приду, — обреченно молвил Стенли, отложил свои грабли и отправился за стремянкой.

Работа оказалась скучной и утомительной и не принесла ему никакого удовольствия. К тому же, Стенли не любил, когда им командовали женщины, особенно такие суровые и надменные, как миссис Шварц. Едва он успел повесить на стену бумажное украшение, как открылась дверь, и в комнату заглянул раввин.

— О, Стенли! — воскликнул он. — Можно вас на два слова?

Стенли проворно спустился со стремянки, и гофрированный лист тотчас провис. Гвоздик вывалился из стены, и все три женщины застонали от досады. Только теперь раввин заметил их, кивком извинился за вторжение и снова обратился к смотрителю:

— Через день или два мне придет посылка с книгами. Весьма редкими и ценными, поэтому не разбрасывайте их вокруг, а сразу же принесите ко мне в кабинет.

— Хорошо, рабби. Но как я узнаю, что там книги?

— Посылка будет из колледжа Дропси, и вы узнаете об этом, прочитав ярлычок, — ответил раввин, потом снова кивнул дамам и был таков.

Майра Шварц с мученическим смирением дождалась возвращения Стенли.

— Должно быть, дело и впрямь весьма важное, если раввин счел нужным оторвать вас от работы, — едко заметила она.

— Я все равно собирался спуститься и передвинуть стремянку, — ответил смотритель. — Он хочет, чтобы я позаботился о книгах, которые должны прийти по почте.

— Очень ответственное задание, — насмешливо проговорила Майра. Думаю, в ближайшие дни Его Святость ждет маленький сюрприз.

— Но, по-моему, он просто не заметил нас, когда заглянул сюда, сказала Эмми Адлер.

— Не понимаю, как нас можно не заметить, — возразила миссис Дретман и продолжала, обращаясь к Майре: — Кстати, в продолжение ваших слов. Мой Морри входит в совет директоров, и не далее как вчера ему позвонил мистер Бекер, просил непременно явиться на специальное заседание…

Миссис Шварц махнула рукой в сторону Эмми Адлер и шепнула:

— Тс-с! Ни слова об этом.

5

Элспет Блич заканчивала работу в полдень, но ей редко удавалось покинуть дом Серафино раньше, чем в час. Миссис Серафино всегда страшно суетилась, пичкая детей ленчем, и вечно вопила из кухни: "Эл, куда вы поставили тарелку Анджелины?" или: "Эл, не могли бы вы задержаться на минутку и усадить Джонни на горшок? Никуда ваш автобус не денется!" Поэтому Элспет предпочитала сама потчевать детей дневной трапезой и уезжала часовым автобусом, а иногда задерживалась даже до половины второго.

Ну, а сегодня ей и вовсе было безразлично, во сколько уходить, потому что прием у врача назначен на четыре часа. День был жаркий, парило, а Элспет хотелось явиться к врачу свежей и не потной: как-никак, осмотр дело интимное. Она с удовольствием задержалась бы на работе часов до трех, да боялась возможных расспросов хозяйки.

Когда миссис Серафино спустилась вниз, Элспет кормила детей ленчем.

— О, вы уже трапезничаете, — заметила хозяйка. — Не стоило начинать. Я сама их покормлю. Можете одеваться, Элспет.

— Они уже доедают, миссис Серафино. Почему бы и вам не позавтракать?

— Ну, если вы не против. Страх как хочу кофе.

Миссис Серафино не отказывалась от услуг Элспет и не рассыпалась в благодарностях перед ней, чтобы та не возомнила о себе лишнего. Когда девушка покормила детей и повела их наверх, хозяйка даже не пошевелилась.

Укладывать детей в постель было лишь немногим легче, чем запихивать в них ленч. Когда Элспет, наконец, спустилась вниз, миссис Серафино беседовала с кем-то по телефону. Она прикрыла трубку ладонью, сказала: "О, Элспет, дети уже в постели? Я как раз собиралась подняться и уложить их" и продолжала прерванный разговор.

Элспет отправилась в свою комнатку при кухне, закрыла дверь на задвижку, бросилась на кровать и машинально включила радиоприемник."…это был Берт Бернс, — бодренько вещал ведущий, — с последним хитом "Блюз кукурузной водки". А теперь прогноз погоды. Упомянутая нами ранее область низкого давления приближается, а значит, не исключены облачность и туманы по вечерам. Возможны проливные дожди. Полагаю, в жизни каждого выдаются ненастные деньки, ха-ха! А сейчас для миссис Айзенштадт из Сейлема поют "Веселые хулиганы". Поздравляем вас в восьмидесятитрехлетием, миссис Айзенштадт!"

Песня повергла Элспет в дремотное состояние. Девушка перевернулась на спину и уставилась в потолок, злясь при мысли о том, что в такую жару придется наряжаться во все лучшее. В конце концов она тяжело поднялась и стянула через голову платье. Затем расстегнула лифчик и «молнию» пояса для чулок и освободилась от него, не позаботившись отстегнуть сами чулки. Бросив белье в нижний ящик столика, она повесила платье в шкаф.

Элспет слышала, как миссис Серафино разогревает кофе и достает из холодильника апельсиновый сок. Бросив взгляд на запертую дверь, девушка вошла в тесную ванную и включила душ.

Когда полчаса спустя она вышла из своей комнатки, на ней было желтое хлопчатобумажное платье без рукавов, белые туфельки и белые перчатки, в руках — тоже белая пластмассовая сумочка. Короткие волосы зачесаны назад и туго стянуты белой ленточкой. Мистер Серафино куда-то вышел, но его супруга все вертелась в кухне, по-прежнему в халате и шлепанцах.

— Прекрасно выглядите, Эл, — заметила она, приканчивая вторую чашку кофе. — У вас намечается что-то особенное?

— Да нет, вечер как вечер. Схожу в кино, и все.

— Желаю приятно провести время. У вас есть ключ?

Девушка раскрыла сумочку и показала хозяйке ключ, прицепленный к «молнии» кармашка для мелочи. Вернувшись к себе, она прикрыла дверь, миновала короткий коридор и вышла из дома через черный ход. Элспет поспела ваккурат к автобусу и села сзади, у открытого окна. Когда автобус тронулся, Элспет пошарила в сумке, нашла тяжелое старомодное золотое обручальное кольцо, надела его на палец и снова натянула перчатку.

Джо Серафино вернулся в кухню. Он был чисто выбрит и при полном параде.

— Девчонка уже ушла? — спросил Джо жену.

— Ты об Элспет? Да, несколько минут назад, а что?

— Если она собралась в Линн, я мог бы её подбросить.

— С каких это пор ты стал ездить в Линн?

— Надо отогнать машину в мастерскую, исправить эту штуку, которая поднимает крышу. Позавчера был дождь, а её заело, и в итоге я промок до нитки.

— А чего тянул аж до сегодняшнего дня?

— Погода была хорошая, вот я и забыл про эту дрянь, — беспечно отвечал мистер Серафино. — Но сейчас передали, что возможны ливни. Впрочем, что это за допрос с пристрастием?

— Никакого пристрастия. Спросить, что ли, нельзя? Во сколько вернешься? Или, может, это тоже не моего ума дело?

— Отчего же, валяй, спрашивай.

— Ну, и?

— Не знаю. Возможно, задержусь и перекушу в клубе! — сердито ответил Джо и пулей вылетел с кухни.

Миссис Серафино услышала, как хлопнула входная дверь. Потом завелся мотор. Она стояла, глядя на дверь комнатушки Элспет, и лихорадочно соображала. С чего это её муж, который прежде вел себя так, словно Элспет и вовсе не существовало, вдруг решил выказать такую услужливость? И почему он побрился именно сейчас? Обычно Джо делал это перед самым отъездом в клуб. У него была очень бойкая щетина, и бриться раньше просто не имело смысла.

Рассуждения эти мало-помалу переросли в подозрения. Интересно, почему сегодня эта девица так припозднилась? Она работает до полудня. С чего это Элспет вызвалась кормить и укладывать детей? Кто её просил? Никакая другая девушка уж точно не стала бы этого делать. А Элспет ушла только в половине третьего. Может, она дожидалась Джо?

Да ещё эта задвижка на двери. Раньше привычка Элспет запираться забавляла миссис Серафино и казалась ей нелепой. Но так ли уж это смехотворно? Может, Элспет запирается вовсе не от Джо, а от своей хозяйки? В её комнату можно попасть через заднюю дверь дома. А вдруг Джо иногда ходит туда, зная, что дверь в кухню заперта, и жена не сможет им помешать?

Эта мысль потянула за собой другую. Хотя девчонка работает у них уже три с лишним месяца, она, похоже, так и не обзавелась друзьями. Другие девицы по выходным бегают на свидания, а она — нет. Почему? Да и подружка у неё только одна, эта молодая кобылица Силия, что работает у Хоскинсов. Может, Элспет не ходит на свидания, потому что тянет любовную песнь на пару с Джо?

Миссис Серафино посмеялась над своими глупыми подозрениями. Что за ерунда. Ведь Джо почти неотлучно при ней. Каждый вечер они встречаются в клубе. Кроме четверга. Стоп, да ведь как раз в четверг у Элспет выходной!


Мелвин Бронштейн в который уже раз тянулся к телефону и отдергивал руку, так и не сняв трубку. Был седьмой час, и все работники уже разошлись по домам. Остался только Эл Бекер, но он сидел в своем кабинете и, судя по разложенным на столе тетрадям, намеревался проторчать там довольно долго.

Теперь можно было без помех позвонить Розали. Мелвин мог не думать о ней целую неделю, но по четвергам, в дни свиданий, испытывал непреодолимое желание встретиться с этой женщиной. За год общения их отношения превратились в рутину. Каждый четверг после обеда Розали звонила Мелвину, а потом они встречались в каком-нибудь ресторане и ужинали, после чего уезжали за город и снимали комнату в мотеле. Мелвин непременно доставлял Розали домой до полуночи, потому что нянька, присматривавшая за её детьми, не желала засиживаться слишком поздно.

Но недавно их отношения претерпели перемену. Ни в прошлый, ни в позапрошлый четверг Мелвин не виделся с Розали, и всему виной её глупые страхи. Розали боялась, что муж, с которым она не жила, приставил к ней наемных соглядатаев.

— Даже не звони, Мел, — умоляла она Бронштейна.

— Так ведь от звонка вреда не будет, — увещевал он её. — Не думаешь же ты, что они станут возиться с твоим телефоном.

— Нет, не думаю, но я могу поддаться слабости, и все начнется по-новой.

Мелвин уступил. К тому же, страхи Розали в какой-то степени передались и ему. А ведь сегодня четверг. Нет, он просто обязан позвонить. Хотя бы узнать, нет ли каких новостей. Если бы только он мог поговорить с ней. Мелвин был уверен, что её желание, столь же пылкое, как и его собственное, наверняка окажется сильнее страха.

Всеми силами стараясь выглядеть непринужденно, Бекер вошел в кабинет и сказал:

— Слушай, Мел, едва не забыл: Солли просила непременно привезти тебя к нам, зовет ужинать.

Бронштейн усмехнулся. Месяц назад Эл и Солли случайно увидели Мела в обществе Розали и с тех пор всеми правдами и неправдами стараются залучать его к себе по четвергам.

— Ой, не наседай на меня, Эл. Мне хочется побыть одному.

— Собрался поужинать дома?

— Нет, куда там! Дебби поедет резаться в бридж, а я заскочу куда-нибудь перекусить и отправлюсь в кино.

— Знаешь, что, мальчик, приходи потом к нам, проведем вечер вместе. У Солли новые пластинки с заумной музыкой. Послушаем, а потом заглянем в бильярдную, сгоняем пару партий.

— Ладно, может, зайду, если буду проезжать мимо.

Бекер предпринял ещё одну попытку.

— Слушай, у меня идея получше. Что, если я позвоню Солли, скажу, что остаюсь в городе, и мы с тобой славно проведем вечерок. Пообедаем где-нибудь, пропустим по стаканчику, а потом сходим в кино или кегельбан?

Бронштейн покачал головой.

— Брось, Эл. Езжай домой и отдыхай себе. Я не пропаду. Может, ещё заеду к вам, — он встал из-за стола и обнял старшего партнера за плечи. Хватит сидеть, отправляйся. Я тут все запру. — И Мел тихонько подтолкнул Эла к двери.

Затем снял трубку и набрал номер. Долго слушал длинные гудки и, наконец, дал «отбой».


Осмотр закончился только в седьмом часу. Элспет поблагодарила медсестру в приемной за листок с диетой и памятку для беременных, после чего аккуратно свернула все это добро и засунула в сумочку. Уже собираясь уходить, она спросила, нет ли в здании телефона-автомата.

— В вестибюле стоит будка, но вы можете позвонить отсюда.

Элспет стушевалась и покраснела, а медсестра понимающе улыбнулась.

Войдя в будку, Элспет набрала номер и принялась молиться, чтобы Он был дома.

— Это я, дорогой, — сообщила она, услышав голос в трубке. — Нам необходимо встретиться, это очень важно.

Послушав немного, она продолжала:

— Нет, ты не понял. Я должна кое-что тебе сказать… Нет, не по телефону… Я в Линне, но скоро вернусь в Барнардз-Кроссинг. Мы можем поужинать вместе. Я хотела перекусить в «Прибое», а потом пойти в «Нептун», посмотреть кино.

Она кивнула, выслушав ответ, как будто собеседник мог видеть её.

— Да, знаю, в кино ты со мной не пойдешь, но ведь есть-то тебе надо, так почему бы не поужинать вдвоем? Я буду в «Прибое» часов в семь. Ну, пожалуйста, попробуй успеть. Если не придешь до половины восьмого, я буду знать, что ты не смог выбраться. Но ты уж постарайся, а?

Прежде чем отправиться на автовокзал, Элспет заглянула в кафетерий и дважды перечитала памятку для беременных. Убедившись, что усвоила немногочисленные и немудреные правила, она запихала брошюру за кожаную спинку сиденья. Оставлять её у себя было слишком опасно: не ровен час, миссис Серафино увидит.

6

В половине восьмого Яков Вассерман позвонил в дверь дома, в котором проживал раввин. Ему открыла миссис Смолл — маленькая шустрая женщина с головой, увенчанной копной белокурых волос, которая, казалось, мешала ей сохранять равновесие. У неё были большие голубые глаза и открытое лицо, которое не выглядело простоватым лишь благодаря маленькому, но твердому и решительному подбородку.

— Входите, входите, мистер Вассерман. Я так рада видеть вас.

Услышав, кто пожаловал, поглощенный чтением раввин встал и вышел в прихожую.

— О, мистер Вассерман! Мы только что отужинали, но, может быть, вы примете участие в чаепитии? Завари чаю, дорогая.

Он провел гостя в комнату, а миссис Смолл отправилась ставить чайник. Положив свою книгу на столик, Дэвид вопросительно уставился на почтенного посетителя, и Вассерман заметил, что взгляд у раввина не только мягкий и добрый, но и проницательный. Старик нерешительно улыбнулся.

— Э… вот в чем дело, рабби. Прибыв в нашу общину, вы выразили желание присутствовать на заседаниях совета. Я всей душой поддержал вас. Оно и верно: если приглашаешь в общину раввина, он должен бывать на заседаниях, где намечаются и обсуждаются дела. Что может быть лучше? Но члены совета проголосовали против. И знаете, чем они это объяснили? Тем, что раввин — наемный служащий прихода. Допустим, обсуждаются его контракт и жалование. Не может же он присутствовать при этом. Ну, а что мы имеем в итоге? Вопрос не поднимался целый год и всплыл только на последнем заседании, когда я предложил обсудить ваш контракт на следующий год. Ведь до летних каникул осталось каких-нибудь два заседания.

Вошла миссис Смолл с подносом. Поухаживав за мужчинами, она налила чаю себе и села.

— Ну-с, и что же решили с контрактом? — осведомился раввин.

— Ничего не решили, — отвечал Вассерман. — Отложили до следующего собрания, сиречь, до воскресенья.

Раввин уставился на свою чашку и сосредоточенно свел брови, потом тихо проговорил, будто думая вслух:

— Нынче у нас четверг, до собрания ещё три дня. Если бы они одобрили контракт и голосование было простой формальностью, вы сообщили бы мне об этом в воскресенье. Будь вероятность одобрения высока, но не стопроцентна, вы, возможно, сказали бы мне об этом при следующей встрече, то есть, во время службы в пятницу вечером. Но в том случае, если голосование сулит неопределенные или даже неблагоприятные для меня результаты, вы не станете упоминать об этом в пятницу, чтобы не портить мне саббат. Следовательно, ваш сегодняшний приход может означать только одно: у вас есть основания считать, что мой контракт не будет продлен, верно?

Вассерман восторженно покачал головой, повернулся к супруге раввина и шутливо погрозил ей пальцем.

— Никогда не пытайтесь водить вашего супруга за нос, миссис Смолл. Он разоблачит вас в мгновение ока, — старик снова взглянул на раввина. — Нет, рабби, неверно. Точнее, не совсем верно. Позвольте, я объясню. В совете директоров сорок пять членов. Представляете себе эту ораву? В советах «Дженерал-электрик» или "Юнайтед Стейтс стил" и то столько не наберется. Но вы и без меня знаете, как созываются такие советы. Туда пихают всех мало-мальски видных людей, которые хоть чуть-чуть помогают храму или могут помочь в будущем. Считается, что это высокая честь. Сами того не заметив, вы в конце концов получите совет, состоящий из наиболее зажиточных прихожан. В других церквах и синагогах — та же картина. Из этих сорока пяти человек только пятнадцать являются на каждое собрание, ещё с десяток приходят от случая к случаю. А остальные — и вовсе раз в год. Если в воскресенье соберутся только пятнадцать завсегдатаев, мы получим подавляющее большинство голосов, возможно, семьдесят пять процентов. Почти для всех наших это была бы формальность, они бы проголосовали за контракт, и дело с концом. Но нам не удалось предотвратить недельную отсрочку. Такое решение казалось разумным, да и вообще мы всегда поступаем так при рассмотрении важных вопросов. Но оппозиция во главе с Элом Бекером что-то замышляет. Эл вас недолюбливает. Только вчера я узнал, что они не пожалели сил и обзвонили человек тридцать из тех, которые редко приходят на заседания. И, насколько я понимаю, дело не ограничилось увещеваниями. Давили, как могли. Вчера, когда Бен Шварц поведал мне об этом, я тоже принялся названивать, но опоздал. Большинство уже склонилось на сторону Бекера и его дружков. Вот как обстоят дела. Если на собрание, как обычно, придут одни завсегдатаи, мы без труда одержим победу. Но если Бекеру удастся созвать совет в полном составе… — Вассерман развел руками, заранее признавая поражение.

— Не могу сказать, что эта весть застала меня врасплох, — удрученно молвил раввин. — Я опираюсь на традиционный иудаизм и, вступив в раввинат, старался стать таким же раввином, как мои отец и дед, посвящать себя учению, а не затворничеству, не запираться в башне из слоновой кости, а быть частичкой еврейской общины и оказывать на неё какое-то влияние. Но я начинаю думать, что в современной американской еврейской общине таким, как я, нет места. Кажется, прихожане хотят, чтобы раввин был чем-то вроде исполнительного секретаря, основывал клубы, выступал с речами, налаживал связи между храмом и другими церквами. Возможно, это полезное дело, и я просто безнадежно отстал от жизни, но такая работа не по мне. Сейчас модно подчеркивать нашу схожесть с иноверцами, а все наши традиции, напротив, призваны высвечивать различия. Мы — не просто мелкая секта со своими особенностями. Мы — нация священнослужителей, избранная богом и посвятившая себя ему.

Вассерман нетерпеливо кивнул.

— Но такое предназначение не терпит суеты, рабби. Наши прихожане выросли в период между двумя мировыми войнами. Большинство никогда не ходило в хедер или даже воскресную школу. Как вы думаете, легко ли мне было основать тут храм? Тогда здесь жило с полсотни еврейских семейств, но все равно, когда умер мистер Леви, каких мучений мне стоило собрать миньян, чтобы его родные могли прочесть Кадиш. Я лично посетил все еврейские дома в Барнардз-Кроссинг. А какая была жизнь. Некоторые вскладчину покупали машины, чтобы возить детей в воскресную школу в Линн. Другие выписывали учителя сюда, чтобы готовить мальчиков к бар-мицва, а потом соседи созванивались и возили его из дома в дом, передавая по цепочке. Я первым делом стал ратовать за создание еврейской школы, чтобы мы могли проводить праздничные богослужения в её здании. Кое-кто считал, что это слишком дорого, иные не хотели, чтобы их дети посещали днем специальную школу и чувствовали себя обособленными от других. Но мало-помалу я их убедил. Раздобыл сметы, расценки, чертежи, и в конце концов мы купили здание. Это было как чудо. По вечерам и воскресным дням там, бывало, собирались все. Женщины приходили в брюках, мужчины — в комбинезонах, и все работали вместе — чистили, красили, починяли. Тогда у нас не было ни клик, ни партий. Все хотели одного и того же и добивались цели объединенными усилиями. Этим молодым людям недоставало знаний, большинство не умело даже молиться на иврите. Но какой был дух!

Помню наши первые службы в дни Великих праздников. Я одолжил скрижаль в синагоге в Линне, был предводителем и чтецом, даже произнес короткую проповедь. В Судный день мне немного помог ректор еврейской школы, но основную работу я сделал сам. Провозился целый день, да ещё на голодный желудок. Я уже немолод, и жена беспокоится. Но никогда мне не было так радостно, как в ту пору. Какой дивный дух царил здесь! Вот были годы!

— А что произошло потом? — поинтересовалась супруга раввина.

Вассерман криво усмехнулся.

— Мы начали разрастаться. В Барнардз-Кроссинг стали селиться евреи. Мне приятно думать, что их привлекли школа и храм. Когда тут жило пятьдесят семейств, все друг друга знали, и любые разногласия можно было уладить в личной беседе. Но если число семей переваливает за три сотни, как сейчас, все меняется. Люди обособлены, разбиваются на группы, которые даже не знают друг о друге. Возьмите Бекера сотоварищи, Перлштейнов и Корбов с Гроув-Пойнт. Все они держатся особняком. Бекер — неплохой человек, даже, я бы сказал, очень хороший, как и все те, кого я упомянул. Но их мнения отличны от наших с вами. С их точки зрения, чем больше и влиятельнее храм, тем лучше.

— Но, раз они платят, стало быть, им и заказывать музыку, — заметил раввин.

— Храм и община куда важнее горстки щедрых благодетелей, — отвечал Вассерман. — Любой храм…

Но тут кто-то позвонил в дверь, и он умолк. Раввин пошел открывать. За порогом стоял Стенли.

— Вы ведь совсем извелись, дожидаясь этих книжек, рабби, — начал он. — Вот я и решил заглянуть к вам по пути домой, сообщить, что они прибыли. Здоровенный дощатый ящик. Я отнес его к вам в кабинет и снял крышку.

Поблагодарив Стенли, раввин вернулся в гостиную. Он едва скрывал возбуждение.

— Мириам, мои книги приехали.

— Я так рада, Дэвид.

— Не возражаешь, если я пойду и просмотрю их? — спросил раввин, но тотчас спохватился, вспомнив о госте. — Это довольно редкие книги. Мне их прислали из библиотеки колледжа Дропси. Я ведь пишу труд о маймонидах, объяснил он.

— Я как раз собирался уходить, рабби, — заверил его Вассерман, поднимаясь со стула.

— Нет-нет, посидите еще, мистер Вассерман. Вы даже не допили чай. Мне будет неловко, если вы уйдете. Мириам, убеди его остаться.

Вассерман дружелюбно улыбнулся.

— Я вижу, вам не терпится добраться до своих книг, рабби, и не смею задерживать вас. Может быть, вы пойдете, а мы с миссис Смолл ещё малость посудачим?

— Вы и правда не против? — спросил раввин и, не дожидаясь ответа, бросился в гараж.

Но жена преградила ему путь. Задиристо вздернув остренький подбородок, она заявила:

— Нет, Дэвид Смолл, без пальто ты из дома не выйдешь.

— Но там довольно тепло…

— Это сейчас. А скоро начнет холодать.

Раввин сдался и полез в шкаф за пальто, но не надел его, а небрежно перебросил через руку.

Миссис Смолл вернулась в гостиную.

— Он как ребенок, — извиняющимся тоном произнесла она.

— Нет, — ответил мистер Вассерман. — По-моему, он просто хочет побыть наедине с собой.


"Прибой" считался неплохим рестораном. Умеренные цены, быстрое и четкое обслуживание безо всяких изысков и излишеств, незатейливое убранство и хорошая еда. А блюда из даров моря — так и вовсе великолепные. Прежде Мел Бронштейн никогда не столовался там, но сегодня, когда он катил мимо, от ресторана отъехала какая-то машина, на стоянке освободилось место, и Мел расценил это как знак судьбы. Он вспомнил, что о ресторане неплохо отзываются, и загнал свой здоровенный синий «линкольн» на только что освободившуюся площадку.

Войдя, Мел увидел, что народу в зале не так уж много. Он уселся в отдельной кабинке и заказал мартини. Стены были украшены рыбачьими сетями и иными принадлежностями морского промысла: парой весел, корабельным штурвалом красного дерева, яркими поплавками от ловушек для омаров, а на одной из стен не было ничего, кроме здоровенной меч-рыбы, укрепленной на широкой доске.

Мел огляделся по сторонам и, к своему удивлению, не заметил ни одного знакомого лица. «Прибой» располагался в низине, в Старом Городе, и обитатели Чилтона нечасто наведывались сюда.

Почти все кабинки были заняты парочками, но напротив Мела и чуть наискосок одиноко сидела молоденькая девушка. Не сказать, чтобы красавица, но хорошенькая и совсем свежая. Судя по тому, что она то и дело поглядывала на часы, девушка кого-то дожидалась. Она ещё не заказала еду и лишь изредка потягивала воду из стакана. Не оттого, что ей хотелось пить: просто все вокруг что-нибудь да потребляли.

К Бронштейну подошла официантка, чтобы осведомиться, готов ли он сделать заказ, но Мел лишь указал на свой опустевший бокал, давая понять, что хочет повторить возлияние.

Приятель девушки все не приходил, и она явно начинала волноваться. Заслышав звук открываемой двери, она всякий раз оборачивалась и ерзала на скамейке. Но потом её настроение претерпело внезапную перемену, и девушка расправила плечи как человек, принявший некое решение. Стянув белые перчатки, она запихнула их в сумочку. Похоже, теперь девушка была готова заказать себе ужин. Мел разглядел на её пальце обручальное кольцо, но мгновение спустя она сняла его, раскрыла сумочку и бросила колечко в кармашек для мелочи. Потом подняла глаза, увидела, что Мел наблюдает за ней, покраснела и отвернулась. Бронштейн взглянул на часы. Было без четверти девять.

Поколебавшись лишь долю секунды, Мел выбрался из кабинки и подошел к девушке. Та вздрогнула и подняла глаза.

— Меня зовут Мелвин Бронштейн, — представился он. — И я — вполне приличный человек. Ненавижу трапезничать в одиночестве. Полагаю, что и вы тоже. Не желаете ли присоединиться ко мне?

Глаза девушки по-детски округлились. На миг она потупила взор, потом снова посмотрела на Мела и кивнула.


— Позвольте подлить вам чаю, мистер Вассерман.

Гость благодарно кивнул.

— Передать не могу, как скверно у меня на душе, миссис Смолл. В конце концов, это ведь я пригласил вашего супруга. Сам выбрал его.

— Да, я знаю, мистер Вассерман. Мы с Дэвидом, помнится, ещё удивлялись этому. Когда приход нанимает раввина, кандидатов обычно приглашают по очереди, и каждый проводит субботнюю службу, встречается с советом директоров или обрядовой комиссией. Но вы сами приехали в семинарию и под свою ответственность выбрали Дэвида, — Мириам Смолл взглянула на Вассермана и тотчас опустила глаза. — Возможно, обрядовая комиссия отнеслась бы к нему более дружественно, если бы в ней царило единодушие, — тихо добавила она.

— Вы думаете, я настаивал на своем праве единоличного выбора? Поверьте, миссис Смолл, на меня взвалили эту ответственность. Я бы предпочел, чтобы решение принимала обрядовая комиссия или совет, но здание достроили в начале лета, а совет не пожелал собираться в полном составе до сентября. Когда я предложил обрядовой комиссии отправиться в Нью-Йорк — нас ведь только трое: мистер Бекер, мистер Райх и я, — Эл Бекер настоял, чтобы я поехал туда один. "Да что мы с Райхом смыслим в раввинах, Яков? — вот что он сказал, слово-в-слово. — А ты знаешь в них толк, тебе и ехать выбирать. Мы согласны на любого". Может, он был занят и не мог покинуть город, а возможно, говорил то, что думал. Поначалу мне не хотелось брать всю ответственность на себя, но потом я поразмыслил и решил, что, может быть, так оно и к лучшему. В конце концов, Райх с Бекером и впрямь ничего в этом не понимают. Бекер даже не умеет прочесть молитву на иврите, да и Райх немногим лучше. Я уже научен горьким опытом. Когда решали, с кем заключить контракт на строительство храма, они наняли Христиана Соренсона. Архитектор-еврей их, видите ли, не устраивал. Кабы я не возмутился, имя Христиана Соренсона — Христиан, надо же! — так вот, сейчас оно красовалось бы на бронзовой плите перед храмом. Представляете? "Известный храмовый зодчий Христиан Соренсон, утонченный господин в пенсне на черной тесемке и черном атласном галстуке-бабочке, изготовил пластилиновый макет длинного приземистого здания, похожего на коробку, с высокими узкими окнами, перемежающимися декоративными колоннами из нержавеющей стали". "Я посвятил две недели постижению основ вашей веры, господа, и мой проект отражает её главные постулаты". Подумать только: иноверец, способный за две недели разобраться в основах иудаизма! "Как вы заметили, эти протяженные линии придают зданию воздушность и легкость. Прослеживая их, взор невольно устремляется ввысь. Проект прост, здание не отягощено излишествами и разной там мишурой". Интересно, что он имел в виду? Звезду Давида, семисвечье, Скрижали Закона? "Оно — суть воплощение простоты и практичности, а также, если позволите, господа, здравого смысла, на котором зиждется ваша вера. Колонны из нержавейки отражают чистоту этой веры и её стойкость, способность сопротивляться натиску времени. В фасаде — несколько дверей из нержавеющей стали, а слева и справа от них — длинная стена из глазированного белого кирпича вровень с дверьми. Она плавно изгибается, смягчая общий план и линии, и придает зданию гармонию с окружающей местностью. Как видите, строение напоминает человека с распростертыми объятиями, призывающего людей к молитве. А с практической точки зрения, эти две стены отделяют автостоянку перед храмом от обрамляющей его с трех сторон лужайки". Каково, а? По крайней мере, мне удалось добиться, чтобы на плите поставили только его инициалы. Да и не здание определяет царящий в приходе дух. А вот характер раввина может оказать влияние. Короче, я согласился отправиться в семинарию один.

— А почему вы выбрали моего Дэвида, мистер Вассерман?

Старик ответил не сразу. Он понимал, что супруга раввина — женщина умная и напористая, и с ней надо держать ухо востро. Вассерман попытался вспомнить, что же именно так привлекло его в Дэвиде Смолле. Во-первых, он был хорошо подкован и знал Талмуд. Во-вторых, конечно же, то обстоятельство, что Смолл — продолжатель славной династии раввинов, да и супруга его — тоже дочь раввина. Это сыграло известную роль. Человек, выросший в домашнем «раввинате», скорее всего, будет придерживаться традиционных, консервативных убеждений.

Но, увидев раввина в первый раз, Вассерман испытал разочарование: молодой человек выглядел далеко не представительно, обыкновенный юнец, каких много. Однако позднее, в ходе беседы, Вассермана подкупили дружелюбие и здравомыслие Дэвида Смолла. А голос и движения раввина разбудили воспоминания о старом бородатом патриархе, учившем маленького Якова премудростям Талмуда на родине. Голос Дэвида звучал так же ласково и убедительно, почти певуче. Такая речь была свойственна всем талмудистам.

Тем не менее, решив дело, Вассерман почти сразу же почувствовал сомнения. Нет, сам он был вполне удовлетворен, однако подозревал, что большинство прихожан едва ли мечтало о таком раввине, как Дэвид Смолл. Кое-кто ожидал увидеть рослого мужа сурового обличья, с зычным раскатистым гласом, похожего на католического епископа. Но раввин Смолл был невысок, а голос его звучал мягко, дружелюбно и буднично. Другие думали, что к ним приедет веселый молоденький выпускник в серых фланелевых брюках, который будет чувствовать себя как рыба в воде на площадке для гольфа или теннисном корте, да ещё иметь юную женушку. Раввин Смолл был худосочен, бледен, носил очки и, ясное дело, не отличался атлетизмом, хотя и пребывал в добром здравии. Третьи представляли себе раввина как эдакого энергичного чиновника, затейника и доставалу, который тотчас начнет учреждать комитеты, уговаривать и увещевать прихожан участвовать во все более масштабных общественных проектах. Но Смолл был рассеян, приходилось то и дело напоминать ему о назначенных загодя встречах. Для него не существовало таких понятий, как «время» и «деньги». Охотно выслушивая предложения, он так же охотно забывал их, особенно если они не вызывали у него особого интереса.

Вассерман принялся тщательно подбирать слова.

— Ну, что ж, миссис Смолл, скажу вам так: я выбрал вашего супруга, потому что он мне понравился, хотя и не только поэтому. Как вы знаете, я беседовал ещё с несколькими. Все они хорошие ребята с умными еврейскими головами на плечах. Но для работы в общине одной сообразительности раввину мало. Он должен быть человеком смелым и стойким в своих убеждениях. Я довольно долго общался с каждым из них, говорил о роли раввина в общине, и все они соглашались со мной. Мы вроде как прощупывали друг друга. На собеседовании без этого не обойтись, и, как только они начинали думать, что поняли, какого направления я придерживаюсь, тотчас излагали мне сходные мысли, причем гораздо более складно, чем я мог бы изложить их сам. Но ваш супруг, как мне показалось, совершенно не интересовался моими воззрениями. А когда я принялся делиться ими, он попросту не согласился со мной. В самой уважительной форме, спокойно, но твердо. Соискатель места, который перечит своему будущему работодателю, — либо дурак, либо человек стойких убеждений. А считать вашего супруга дураком у меня не было ни малейших оснований.

Теперь и вы ответьте мне на один вопрос, миссис Смолл. Почему ваш супруг согласился занять предложенную должность? Уверен, что в семинарии всем кандидатам рассказали о нашей общине, да и я в беседе с мистером Смоллом честно ответил ему на все вопросы.

— Вы полагаете, он должен был искать общину поспокойнее? С более традиционным укладом жизни и устоявшимся отношением к раввину? — миссис Смолл допила чай и поставила чашку на стол. — Мы это обсуждали, и Дэвид сказал, что у таких общин нет будущего. Двигаться по наезженной колее, отбывать время на работе — это не для Дэвида. Он действительно убежденный человек. И он считал, что сумеет заразить этим общину. И то, что вы приехали за раввином один, без свиты из косных людей вроде мистера Бекера, навело Дэвида на мысль, что у него есть шанс. А теперь выясняется, что он ошибался. Они твердо намерены отправить его в отставку?

Вассерман передернул плечами.

— Двадцать один верный голос против. Эти люди очень сожалеют, но они уже дали обещание Элу Бекеру, доктору Перлштейну или ещё кому-нибудь. Двадцать человек говорят, что проголосуют за раввина, но по меньшей мере в четверых из них я не уверен. Они могут и вовсе не явиться. Обещать-то обещали, но, судя по их тону… "В субботу я уезжаю, но, если вернусь к голосованию, можете рассчитывать на меня". Значит, можно рассчитывать, что в воскресенье утром их не будет, а при следующей встрече они скажут: "Какая жалость. Мы так спешили к началу заседания".

— В сумме это — сорок один человек. А остальные четверо?

— Они обещали подумать. Значит, уже решили голосовать против, но не хотели препираться со мной. Что можно сказать человеку, который обещает подумать? Попросить его не думать?

— Ну, если они хотят, чтобы…

— Да откуда они знают, чего хотят? — внезапно вспылил Вассерман. Когда сюда приехали первые жители, и я попытался собрать приход, даже не приход, а, скорее, маленький клуб, на случай, если, боже, упаси, что-нибудь стрясется и нам понадобится миньян, — даже тогда они говорили, что нет времени, или им не нужна организованная обрядовая служба. А несколько человек заявили, что не могут себе этого позволить. Но я не отставал от них. Будь иначе, разве были бы у нас сейчас храм с кантором и раввином и школа с учителями?

— Но, по вашим собственным подсчетам, двадцать девять человек из сорока пяти…

Вассерман тускло улыбнулся.

— Может быть, я слишком заупокойно настроен. Может, те, кто обещал подумать, и впрямь ещё не приняли решение. А Эл Бекер, Ирвинг Файнголд и доктор Перлштейн — так ли уж они уверены, что на собрание придут все, кто обещал им поддержку? Виды на будущее не радужны, но шанс есть. Буду с вами откровенен, миссис Смолл. Доля вины лежит и на вашем супруге. В нашем приходе немало людей — и это не только дружки Бекера, — которые считают раввина своим представителем в общине. Этих людей не устраивает поведение мистера Смолла. Им кажется, что ему едва ли не наплевать на них. Он забывает о назначенных встречах, неряшлив, не обращает внимания на свой облик на амвоне. Ходит в мятой одежде. Негоже в таком виде обращаться к прихожанам или заседающим.

Миссис Смолл кивнула.

— Знаю. Вероятно, кое-кто из этих критиков возлагает вину на меня. Жена должна заботиться о муже. Но что я могу сделать? По утрам он выходит из дому опрятным, но не могу же я следовать за ним по пятам весь день. Он ученый. Увлечется какой-нибудь книжкой, а все остальное побоку. Если ему приспичит прилечь и почитать, он плюхается прямо в пиджаке. Размышляя, он ерошит себе волосы, они путаются, и создается впечатление, что Дэвид вечно спросонья. Во время занятий он делает записи на карточках и складывает их в карманы, поэтому вскоре они начинают оттопыриваться. Он ученый, мистер Вассерман, именно таким и должен быть раввин. Я понимаю, что вы имеете в виду и чего хотят прихожане. Им надо, чтобы раввин вставал и обращался к богу во время собраний. Чтобы склонял голову, словно пред ликом Всемогущего, и закрывал глаза, дабы не ослепнуть от Его сияния. Чтобы вещал низким зычным голосом, не таким, каким говорит с женой, а голосом актера. Но мой Дэвид не лицедей. Неужели вы думаете, что богу нравится внимать зычному утробному гласу, мистер Вассерман?

— Дорогая миссис Смолл, я не собираюсь противоречить вам. Но мы живем среди людей. А людям нужен не такой раввин, и, значит, раввин обязан быть не таким.

— Мистер Вассерман, скорее мой Дэвид изменит мир, чем мир — моего Дэвида.

7

Прибыв в клуб и увидев в гардеробе новую девушку, Джо Серафино подошел к метрдотелю и спросил:

— Что там за бабенка, Ленни?

— У Нелли опять малыш захворал, и я взял эту девочку на подмену. Не успел тебе сказать.

— Как её звать?

— Стелла.

Джо смерил девушку взглядом.

— Да, наша униформа ей определенно к лицу, — признал он. — Ладно, когда тут будет поспокойнее, пришли её ко мне в кабинет.

— Только никаких глупостей, Джо. Не вздумай её охмурять. Кажется, она троюродная сестра моей жены.

— Угомонись, Ленни. Должен же я спросить её имя, адрес и номер страховой карточки, — Джо усмехнулся. — Или ты хочешь, чтобы я приволок гроссбух прямо сюда?

Он отправился обходить обеденные залы. Обычно Джо подолгу терся среди посетителей, приветствуя кого взмахом руки, кого кивком, иногда присажваясь за столик какого-нибудь завсегдатая, чтобы поболтать несколько минут. После каждой такой беседы он непременно щелкал пальцами, подзывая проходящего мимо официанта, и говорил: "Принесите этим добрым людям выпить, Пол". Но в четверг, когда у всех домашних прислуг был выходной, в клубе царила другая атмосфера. Оставалось много свободных столиков, посетители едва притрагивались к питью, переговаривались вполголоса и, казалось, пребывали в унынии. Даже обслуживание было не то: официанты не сновали по залу, выполняя заказы, а толклись в дверях кухни. Когда Леонард сердито зыркал на них или щелкал пальцами, они неохотно разбредались, но, стоило ему повернуться спиной, тотчас снова сбивались в кучку.

По четвергам Джо едва ли не весь вечер просиживал у себя в кабинете, просматривая счета. Сегодня он закончил раньше обычного и попытался немного вздремнуть на кушетке, когда вдруг послышался стук в дверь. Джо поднялся, устроился за письменным столом, положил перед собой расходную книгу и проговорил чуть резковатым тоном занятого человека:

— Войдите.

Он услышал лязг дверной ручки и усмехнулся. Встав из-за стола, Джо открыл задвижку, на которую запирал дверь по вечерам, и указал девушке на кушетку.

— Садись, дитя, я сейчас.

Он с непринужденным видом прикрыл дверь, уселся в шарнирное кресло и сосредоточенно уставился в гроссбухи. Минуту-другую Джо, казалось, был поглощен работой: делал пометки и сверялся с учетной книгой. Наконец он повернулся вместе с креслом и медленно смерил девушку взглядом с головы до ног.

— Как тебя зовут?

— Стелла. Стелла Мастранджело.

— Как это пишется? А, впрочем, ладно, выведи-ка его вот на этом листке.

Девушка подошла и склонилась над столом. Она была молода и свежа, с гладкой смуглой кожей и черными озорными глазами. У Джо руки чесались похлопать её по попке, соблазнительно обтянутой черными атласными форменными шортами. Но он одернул себя и все тем же деловитым тоном добавил:

— Напиши адрес и номер страховки. Пожалуй, и телефон тоже, на тот случай, если ты срочно понадобишься здесь.

Стелла написала все, что требовалось, и выпрямилась, но не отошла к дивану, а облокотилась о край стола и стрельнула глазками на Джо.

— Это все, мистер Серафино? — спросила она.

— Да, — он уставился на бумажку. — Понимаешь, время от времени нам может быть нужна твоя помощь. Нелли намекала, что хочет получить ещё один свободный вечер, чтобы сидеть с ребенком.

— Я буду очень признательна, мистер Серафино.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Твоя машина здесь?

— Нет, я приехала автобусом.

— Как же ты будешь добираться домой?

— Мистер Леонард сказал, что я могу уйти до полуночи. Как раз успею на последний автобус.

— А не страшно возвращаться одной в такой поздний час? Придумала тоже! Знаешь, что, сегодня я тебя подброшу, а в следующий раз договорись с кем-нибудь заранее. Пэту, что работает на стоянке, обычно удается уломать кого-нибудь из таксистов.

— О, мне так неловко вас утруждать, мистер Серафино!

— А что тут такого?

— Э… мистер Леонард говорил…

Джо поднял руку.

— Никто не узнает, — небрежно-увещевающим тоном молвил он. — Вон та дверь ведет прямиком на стоянку. Уходи без четверти двенадцать, топай до автобусной остановки и жди меня там. Я подъеду и заберу тебя.

— Но мистер Леонард…

— Если я нужен Ленни, он приходит сюда. Дверь заперта, значит, я лег прикорнуть. В таких случаях меня лучше не беспокоить, и он это знает. Понятно? Кроме того, нам с тобой надо поговорить о делах, верно?

Стелла кивнула и взмахнула ресницами.

— А теперь беги, дитя, ещё увидимся, — Джо по-отечески похлопал её по спине и отпустил с миром.


Днем в «Кубрике» подавали только бутерброды, пончики и кофе, но по вечерам тут можно было отведать фрикаделек со спагетти, жареных устриц с картошкой и сосисок с печеной фасолью. Меню было начертано на грязной засиженной мухами картонке, подоткнутой под раму зеркала в вестибюле. Каждое блюдо имело свой номер, и завсегдатаи называли его бармену. Почему-то считалось, что это ускоряет обслуживание.

Днем и в самом начале вечера пили тут мало. Те, кто заскакивал перекусить, обычно брали эль или пиво. Более поздние посетители иногда выпивали рюмочку виски перед ужином. Но завсегдатаи вроде Стенли непременно возвращались часов в девять. Тогда-то в «Кубрике» и начиналась настоящая жизнь.

Покинув дом раввина, Стенли покатил на своей желтой колымаге прямиком в «Кубрик», получил излюбленную снедь и, взяв пару кружек эля, приступил к трапезе. Бесстрастно, будто станок, он пережевывал пищу, заглядывая в тарелку, только когда надо было зачерпнуть оттуда, и тотчас снова переводя взор на экран телевизора, висевшего под потолком в углу зала. Время от времени Стенли брал кружку и надолго припадал к ней, не отрывая глаз от экрана.

Когда бармен поставил перед ним тарелку, Стенли обронил какое-то метеорологическое замечание, но потом умолк и больше ни с кем не заговаривал. Телепередача кончилась, Стенли допил вторую кружку, вытер губы бумажной салфеткой и отправился к кассе, чтобы заплатить по счету.

Помахав бармену рукой, он покинул «Кубрик», проехал несколько кварталов и остановился у дома "Мамы Шофилд". Миссис Шофилд восседала в гостиной. Стенли заглянул туда, пожелал ей доброго вечера и поднялся наверх. В своей комнате он сбросил башмаки, рабочие джинсы и рубаху и растянулся на кровати, закинув руки за голову и уставившись в потолок. На стенах его жилища не было никаких картинок, не то что в подвале храма. "Мама Шофилд" не потерпела бы тут выставки. Единственным украшением служил календарь с изображением мальчика, играющего со щенком. Эта идиллия была призвана каким-то непонятным образом пробудить в душе зрителя теплые чувства к угольной компании Барнардз-Кроссинг.

Обычно Стенли на часок погружался в дрему, но сегодня ему почему-то не спалось. Он понимал, что начался очередной приступ хандры, объяснявшейся одиночеством. Такое случалось часто. В тех кругах, в которых вращался Стенли, его холостяцкое житье воспринималось как лишнее доказательство ума: не дал себя окрутить, молодчина. Но сегодня он вяло подумал, что, быть может, переумничал и облапошил самого себя. Что это за жизнь? Жирная бурда за стойкой бара, меблирашка, ожидание встречи с собутыльниками в «Кубрике». Вот и все. А кабы он был женат… Перед глазами замелькали приятные картинки семейной жизни, и вскоре Стенли тихонько захрапел.

Проснулся он без нескольких минут девять. Встал, облачился в парадный прикид и поехал в «Кубрик». Видения все не оставляли его. Он выпил больше обычного, в надежде утопить их, но картинки знай себе выныривали на поверхность всякий раз, когда прерывалась беседа или стихал шум.

Где-то к полуночи толпа начала рассасываться, и Стенли поднялся. Чувство одиночества обострилось до предела. Нынче четверг. Может, какая-нибудь девчонка сойдет с последнего автобуса на углу Оук и Вайн. Может, она будет усталая и с благодарностью примет приглашение Стенли прокатиться с ним остаток пути до дома…


Элспет устроилась на заднем сиденье машины. Дождь немного ослаб, но крупные капли по-прежнему лупили по асфальту, похожему на черную маслянистую поверхность пруда. Она успокоилась и, чтобы доказать себе это, неторопливо и изящно попыхивала сигареткой, что твоя актриса. Разговаривая, она смотрела прямо перед собой и лишь изредка бросала быстрый взгляд на своего собеседника.

Он сидел, напряженно выпрямившись, глаза его округлились и не мигали, губы были плотно сжаты. От злости? От раздражения? Или от отчаяния? Этого Элспет определить не могла. Продолжая говорить, она подалась вперед, чтобы раздавить окурок в пепельнице, встроенной в спинку сиденья.

Элспет скорее почувствовала, чем увидела, как его рука тянется к ней. Вот она коснулась горла. Элспет уже собралась было повернуться и улыбнуться ему, но тут его пальцы ухватили серебряную цепочку. Элспет хотела пожаловаться, сказать, что ей больно, но он внезапно резко вывернул руку, и толстая цепь… В общем, жаловаться и кричать было поздно. Крик застрял у неё в горле, голову окутал красный туман, который вскоре сменился кромешной чернотой…

Он продолжал сидеть, вытянув руку и сжимая цепь, словно старался удержать злую собаку. Потом расслабился и, когда Элспет начала клониться вперед, схватил её за плечо и снова усадил на место. Подождал немного, опасливо открыл дверцу и выглянул из машины. Убедившись, что поблизости никого нет, он вылез, сгреб Элспет в охапку и выволок наружу. Ее голова безвольно откинулась назад.

Не глядя на девушку, он бедром захлопнул дверцу машины и понес Элспет к тому месту, где стена была не выше трех футов. Перегнувшись через стену, попробовал мягко усадить девушку на траву по другую сторону, но тяжелое тело выскользнуло из рук. Слепо шаря впотьмах, он попытался прикрыть ей веки, чтобы дождь не заливал глаза, но нащупал только волосы. А переворачивать тело не имело смысла.

8

Будильник на ночном столике раввина Смолла был поставлен на без четверти семь. Раввин вполне успевал принять душ, побриться и одеться к утренней службе, которая начиналась в половине восьмого.

Дэвид протянул руку, оборвал звон, но вместо того, чтобы встать, издал какой-то довольный звук, присущий животному миру, и перевернулся на другой бок. Жена потрясла его за плечо.

— Не проспи службу, Дэвид.

— Я сегодня не пойду.

Мириам показалось, что она правильно поняла мужа. Во всяком случае, настаивать она не стала. Кроме того, накануне Дэвид вернулся домой очень поздно, когда она уже давно спала.

Наконец раввин поднялся, удалился в кабинет и принялся читать утреннюю молитву, а Мириам тем временем собирала ему завтрак. Услышав его восторженный голос, вещавший: "Услышь, Израиль, господь есть Бог наш, Он един", она поставила на огонь кастрюльку с водой. Когда донесся стрекот Амиды, Мириам положила в кипяток яйца и варила до тех пор, пока не услышала певучее "Алину!"

Спустя несколько минут раввин вышел из кабинета, расправляя и застегивая левый рукав сорочки, и, как обычно, в смятении уставился на накрытый для него стол.

— Так много?

— Ты должен хорошо питаться, дорогой. Все говорят, что завтрак главная трапеза дня.

Свекровь не уставала подчеркивать это самым настоятельным образом. "Пожалуйста, следите, чтобы он ел побольше, Мириам. Не спрашивайте, чего ему хочется. Когда перед ним книга, а в голове — идея, он может поглодать корочку и удовольствоваться этим. Смотрите, чтобы он питался по часам и разнообразно, да витаминов давайте побольше".

Мириам уже позавтракала ломтиком поджаренного хлеба, чашкой кофе и сигаретой, но продолжала стоять над душой у Дэвида, пока он не съел грейпфрут, после чего поставила перед мужем миску каши. Облик Мириам не оставлял сомнений в том, что она намерена впихнуть в Дэвида все до последней ложки. Когда с кашей было покончено, она подала на стол яйца и ломтик поджаренного хлеба с маслом. Вся хитрость заключалась в том, чтобы не давать мужу передышки, во время которой его может посетить какая-нибудь мысль, и он утратит интерес к пище. Лишь когда он принялся за яйца и бутерброд, Мириам налила себе вторую чашку кофе и уселась напротив раввина.

— Мистер Вассерман ещё долго сидел после моего ухода? — спросил он.

— Около получаса. Кажется, он считает, что я должна лучше ухаживать за тобой, следить, чтобы твой костюм всегда был отутюжен, а волосы причесаны.

— Да, мне не мешало бы выглядеть поопрятнее. Как сейчас? Ничего? Галстук желтком не залит?

— У тебя превосходный вид, Дэвид, но это ненадолго, — Мириам взыскательно оглядела мужа. — Может быть, стоит купить заколку для воротничка, тогда галстук не будет сбиваться набок.

— Для этой заколки нужен особый воротник. Я однажды пробовал. Он меня душит.

— А не мог бы ты пользоваться помадой для волос, чтобы прическа держалась?

— Хочешь, чтобы женщины начали гоняться за мной?

— Только не говори, что тебе все равно, нравишься ли ты женщинам.

— Думаешь, этого будет достаточно? — с наигранной серьезностью спросил раввин. — Сорочки с заколкой в воротнике и капельки бриолина на волосах?

— Нет, кроме шуток, Дэвид. Это немаловажно. Мистер Вассерман ясно дал понять. Как ты думаешь, они провалят твой контракт?

Раввин кивнул.

— Вполне вероятно. Едва ли он пришел бы к нам вчера, если бы думал иначе.

— Что будем делать?

Он передернул плечами.

— Сообщим в семинарию, что я свободен, и попросим подыскать мне другой приход.

— А если эта история повторится?

— Снова сообщим и снова попросим, — раввин рассмеялся. — Помнишь Мэнни Каца, раввина, у которого жена похожа на сорванца? Он потерял три места, и все из-за нее. Летом она расхаживала по дому в шортах, на пляже щеголяла в бикини, как и все прихожанки её возраста. Но простой молодой женщине это позволительно, а супруге раввина — нет. Между тем, Мэнни ни разу не призвал свою жену сменить облик. В конце концов он получил место во Флориде, где, похоже, все одеваются, как его супруга. Он и поныне там.

— Повезло, — сказала Мириам. — Ты надеешься найти конгрегацию, рассеянные старейшины которой ходят в мятых костюмах и забывают о назначенных встречах?

— Вероятно, это не получится. Но, когда мы устанем от скитаний, я найду себе преподавательскую работу. Кого волнует, как одет учитель?

— Почему бы не сделать этого уже сейчас? Зачем дожидаться, пока нас выкинут из полудюжины приходов? Я бы не отказалась быть женой учителя. Ты можешь получить место в колледже, где преподают на семитских языках. Возможно, даже в самой семинарии. Подумать только, Дэвид, мне больше не придется оглядываться на предводительницу сестричества, которой не нравится, как я веду хозяйство, или президента местного Хадасса, считающего, что я безвкусно одета.

Раввин усмехнулся.

— Да, но там будет супруга декана. Зато мне не придется посещать общинные завтраки.

— А мне — улыбаться каждому прихожанину.

— Неужели сейчас приходится?

— А то нет. До боли в скулах. Слушай, Дэвид, давай так и поступим.

Раввин удивленно посмотрел на жену.

— Так ты не шутишь? — Его лицо вдруг посерьезнело и омрачилось. Пожалуйста, не думай, будто я не понимаю, что потерпел здесь поражение, Мириам. И меня это удручает. Не столько сознание неудачи на избранном поприще, сколько ощущение, что я нужен прихожанам. Я это знаю, а вот они пока нет. Что случается с приходом, в котором нет такого человека, как я? Он иссыхает, перестает быть религиозным институтом. Еврейским религиозным институтом. Это не значит, что такие приходы бездействуют. Напротив, они превращаются в настоящие ульи, где кипит работа. Создаются десятки кружков, клубов, комитетов. По интересам, изящных искусств, спортивные. В большинстве своем — псевдоеврейские. В балетной студии ставят какой-нибудь танец, который получает название "Дух пионера Израиля", вокальный кружок включает в репертуар "Белое Рождество" и распевает её в христианских церквах в Неделю Братства, а христианский ведущий тенор тянет в ответ "Эли, Эли". Раввин проводит пышные праздничные богослужения, причем все делают он сам и кантор, а остальные подключаются лишь изредка. Попав в такой храм, нипочем не догадаешься, что ты в прибежище духа народа, который уже более трех тысячелетий считает себя нацией священнослужителей, присягнувшей Господу. Оно и понятно, если и раввин, и прихожане всеми силами подчеркивают, что синагога не отличается от любой другой церкви в общине.

В дверь позвонили. Открыв, Мириам увидела плотного мужчину с приятным ирландским лицом и белой как снег шевелюрой.

— Раввин Дэвид Смолл?

— Да? — раввин вопросительно взглянул на пришельца, а затем — на карточку, на которой было начертано: Хью Лэниган, начальник полиции Барнардз-Кроссинг.

— Могу ли я побеседовать с вами наедине? — спросил полицейский.

— Разумеется, — раввин провел его в кабинет и прикрыл дверь, попросив жену позаботиться, чтобы их не беспокоили. Потом пригласил посетителя присесть, уселся сам и устремил на Лэнигана вопрошающий взор.

— Ваша машина всю ночь простояла возле храма, рабби, — сказал тот.

— Это запрещено?

— Конечно, нет. Стоянка — частное владение, и если уж кто имеет право оставлять там машину, так это вы. Даже когда машины бросают на ночь на улицах, мы обычно закрываем на это глаза. Разумеется, не зимой, когда эти машины мешают убирать снег.

— Так, и что же?

— Короче, мы удивились: почему вы оставили её на стоянке, а не водворили в гараж?

— Думаете, её могли угнать? Ответ прост: я бросил машину на стоянке, потому что у меня не было ключа от замка зажигания, — раввин растерянно улыбнулся. — Боюсь, это не очень понятно. Видите ли, я провел вечер у себя в кабинете, не терпелось просмотреть кое-какие новые книги. Уходя, я захлопнул дверь, и замок защелкнулся.

Лэниган кивнул.

— И все мои ключи, в том числе и ключ от кабинета, остались на столе внутри. Я не мог открыть дверь и забрать их, поэтому был вынужден возвращаться домой пешком. Ну, что, можно считать эту тайну раскрытой?

Лэниган задумчиво кивнул.

— Как я понимаю, у вас каждое утро служба. Но сегодня вы не пошли в храм, рабби.

— Совершенно верно. В моем приходе есть люди, которым не нравится, когда раввин пропускает службу, но я не думал, что дело дойдет до жалобы в полицию.

Лэниган усмехнулся.

— На вас никто не жаловался. Во всяком случае, мне как шефу полиции.

— Довольно, мистер Лэниган. По-видимому, что-то стряслось, и моя машина тем или иным образом связана со случившимся. Точнее, не машина, а я сам, иначе вас не интересовали бы причины моей неявки на утреннюю службу. Если вы расскажете мне, в чем дело, вполне возможно, что я сумею просветить вас по всем интересующим вопросам или хотя бы оказать вам более осмысленную помощь.

— Вы правы, рабби. Но, поймите, мы связаны определенными правилами. Здравый смысл говорит мне, что носитель сана не может быть замешан в этом деле. Но как полицейский, я…

— Как полицейский, вы не имеете права руководствоваться здравым смыслом? Вы это хотели сказать?

— И это не так уж далеко от истины! Тем не менее, в данном случае отказ от здравого смысла вполне оправдан. Мы обязаны опросить всех, кто может оказаться причастным к делу. И, хотя я знаю, что раввин — не более вероятный кандидат на роль злодея, чем, скажем, пастор или католический священник, мы должны проверить всех, поскольку совершено преступление, и его надо расследовать.

— Не берусь судить, что сделает и чего не сделает католический священник, но раввин в поступках своих ничем не отличается от простого человека. Мы — даже не носители сана, как вы изволили выразиться. У меня нет никаких обязанностей и льгот, которых нет у любого из моих прихожан. Считается, что я просто хорошо знаю закон, по которому мы должны жить.

— Очень любезно с вашей стороны, рабби, изложить дело таким образом. Буду с вами откровенен. Нынче утром на землях храма, под стеной, отделяющей лужайку от автостоянки, было найдено тело девушки лет девятнадцати или двадцати. По-видимому, она погибла прошлой ночью. Когда медэксперты закончат работу, мы будем более-менее точно знать время смерти.

— Погибла? Несчастный случай?

— Нет, рабби. Ее задушили довольно толстой серебряной цепью. Какой уж тут несчастный случай.

— Но это ужасно. Она… она была моей прихожанкой? Я её знал?

— Вам знакома некая Элспет Блич? — спросил шеф полиции.

Раввин покачал головой.

— Элспет — весьма необычное имя.

— Производное от Элизабет. Имя, разумеется, английское. Девушка была родом из Новой Шотландии.

— Из Новой Шотландии? Туристка?

Лэниган усмехнулся.

— Нет, рабби, местная. Как вам известно, во время революции множество зажиточных и видных граждан колоний, особенно массачусетсев, бежало в Канаду. Главным образом, в Новую Шотландию. Их называли лоялистами. А теперь их потомки возвращаются сюда и поступают в услужение, потому что предки в свое время дали маху, дав деру. Эта девушка работала у Серафино. Вы знаете Серафино, рабби?

— Имя, вроде, итальянское, — с улыбкой ответил раввин. — Не знал, что среди моих прихожан есть итальянцы.

Лэниган тоже улыбнулся.

— Да, они итальянцы и не ходят в ваш храм, а ходят в мой — "Морскую звезду".

— Вы католик? Должен признаться, я удивлен. Не думал, что католик может стать начальником полиции Барнардз-Кроссинг.

— После революции здесь осталось несколько католических семейств. В одном из них я и родился. Кабы вы изучили историю городка, то знали бы, что здесь у нас — одно из немногочисленных мест в пуританском Массачусетсе, где католик может обрести тихую гавань. Этот город основали люди, не слишком приверженные пуританизму.

— Очень занятно. Надо будет как-нибудь выкроить время и исследовать этот вопрос, — раввин помолчал. — А эта девушка… На неё напали? Или изнасиловали?

Лэниган развел руками.

— Похоже, ни то, ни другое. Медэксперты скажут точнее. Никаких следов борьбы. Ни царапин, ни порванной одежды. Но на девушке не было платья, только комбинация и легкое пальто, а поверх него — прозрачный дождевик. Видно, у бедняжки не было возможности оказать сопротивление. Эта цепочка у неё на шее — нечто вроде собачьего «строгача». Так, кажется, говорят. Она сидела довольно плотно. Убийца просто схватился за неё и крутанул.

— Ужас, — пробормотал раввин. — И вы думаете, что это произошло на земле храма?

Лэниган сложил губы бантиком.

— Точно мы не знаем. Вполне возможно, её убили где-то еще.

— Тогда зачем привезли туда? — спросил раввин и устыдился своих мыслей. А подумал он о том, что какие-то заговорщики совершили обрядовое убийство и теперь хотят опорочить еврейскую общину, повесив на неё это невероятное преступление.

— Если подумать, место там подходящее, — ответил начальник полиции. Неверно было бы полагать, что здесь, в пригороде, много укромных уголков, где можно избавиться от трупа. Это не так. Все участки, не занятые жилыми домами, уже давно принадлежат влюбленным парочкам. Я бы сказал, что храмовая усадьба — едва ли не самый удачный выбор. Там темно, и в непосредственной близости нет ни одного жилья. Ночью возле храма вряд ли встретишь прохожего, — Лэниган помолчал. — Кстати, в какое время вы были там?

— Думаете, я мог что-то слышать или видеть?

— Ну, в общем, да.

Раввин улыбнулся.

— Кроме того, вас интересует, чем я сам занимался во время убийства. Ну, что ж. Из дома я ушел в половине восьмого или в восемь. Точнее не скажу, потому что не имею привычки смотреть на часы, да и редко когда надеваю их. Я распивал чаи в обществе моей жены и мистера Вассермана, старшины нашего прихода, когда вдруг к нам заглянул Стенли, смотритель храма. Он сообщил мне о прибытии ящика с книгами, которые я заказывал. Я извинился, сел в машину и поехал в храм. Я покинул дом через несколько минут после ухода Стенли, так что спросите его, а также мистера Вассермана и мою жену. Это поможет вам установить более-менее точное время. Загнав машину на стоянку, я отправился прямиком в свой кабинет на втором этаже храма и просидел там до полуночи. Это я знаю наверное, потому что случайно взглянул на настенные часы. Они показывали двенадцать, и я решил, что пора домой, но сначала надо было дочитать главу, и я ещё немного задержался… В этот миг раввина осенило. — Вот что, когда я подходил к дому, хлынул ливень, и мне пришлось преодолеть остаток пути бегом. Это поможет вам более точно определить время. Наверное, бюро погоды ведет какой-то учет.

— Ливень начался без четверти час. Это мы проверили в самую первую очередь, потому что на девушке был дождевик.

— Ясно. Обычно я дохожу от храма до дома минут за двадцать. Это я знаю, поскольку в пятницу вечером и в субботу утром мы добираемся туда и обратно пешком. Но вчера я, наверное, шагал медленнее, чем обычно, потому что размышлял о прочитанном.

— Однако часть пути вы проделали бегом.

— Да, но не более сотни ярдов. Думаю, я шел минут двадцать пять. А значит, покинул храм двадцать минут первого.

— Встретили кого-нибудь по дороге?

— Нет, только патрульного полицейского. Он сказал "добрый вечер". Наверное, знал меня.

— Должно быть, это Норман, — Лэниган улыбнулся. — Он бы и с незнакомцем поздоровался. В час ночи он звонит в участок из будки на Лозовой улице, что возле храма. У него и узнаю точное время.

— Вы хотите сказать, что он все записывает?

— Вероятно, нет, но он вспомнит. Славный парень. Полагаю, что, войдя в храм, вы зажгли свет?

— Нет. На улице ещё не стемнело.

— Но лампу в кабинете вы включили?

— Разумеется.

— Так что любой прохожий увидел бы свет?

Раввин призадумался и покачал головой.

— Нет. Ведь я зажег только настольную лампу. Конечно, я открыл окно, но опустил жалюзи.

— Почему?

— Честно говоря, не хотел, чтобы меня тревожили. Какой-нибудь прихожанин мог брести мимо, увидеть свет и заглянуть поболтать.

— Итак, человек, приближавшийся к храму, не догадался бы, что там кто-то есть. Верно, рабби?

Раввин опять поразмыслил и кивнул. Начальник полиции улыбнулся.

— Это имеет какое-нибудь значение?

— Возможно, поможет прояснить вопрос о времени. Допустим, свет был виден. На стоянке — ваша машина. Ясно, что в здании кто-то есть. Значит, он может выйти оттуда в любую минуту. В таком случае правомерно предположить, что тело спрятали за стеной после вашего ухода. Но если свет не был заметен снаружи, этот человек мог решить, что ваша машина осталась на стоянке, потому что вам не удалось запустить мотор. Тогда тело могли подкинуть, пока вы были наверху. По предварительным прикидкам эксперта, девушку убили около часа ночи. Правда, пока это только догадка знающего человека, которая может подтвердиться лишь в том случае, если свет вашей лампы был виден с улицы. Если же нет, тело могли бросить там в любое время в течение вечера.

— Понятно.

— А теперь подумайте хорошенько, рабби. Вы видели или слышали что-нибудь необычное? Может быть, крик? Шум въезжающей на стоянку машины?

Раввин покачал головой.

— И никого не видели ни из окна кабинета, ни по дороге домой?

— Только полицейского.

— Вы сказали, что не знакомы с Элспет Блич. А может быть, вы знаете её хотя бы в лицо? В конце концов, она жила у Серафино, а это недалеко от храма.

— Такое возможно.

— Девушка лет двадцати, белокурая, пять футов четыре дюйма, чуть полновата, но весьма привлекательна. Вероятно, позднее я смогу показать вам фотографию.

Раввин покачал головой.

— Не знаю. Мало ли виденных мною девушек соответствуют этому описанию? Пока никого не припоминаю.

— Что ж, спрошу по-другому. Может быть, вчера или позавчера вы подвозили похожую девушку на своей машине?

Раввин с улыбкой покачал головой.

— И пастор, и католический священник, и раввин должны быть в равной степени осмотрительны в такого рода делах. Как и любой из них, я не стал бы подвозить незнакомую молодую женщину. Прихожане могут понять это превратно. Нет, я никого не подвозил.

— А ваша супруга?

— Она не водит машину.

Лэниган поднялся и протянул руку.

— Спасибо, рабби, вы мне очень помогли.

— Всегда к вашим услугам.

— Надеюсь, какое-то время машина вам не понадобится, — произнес Лэниган с порога. — Сейчас её осматривают мои люди.

Раввин изумленно вскинул брови.

— Видите ли, в ней нашли сумочку той девушки.

9

Хью Лэниган знал всех городских старожилов, в том числе и Стенли. Начальник полиции разыскал смотрителя храма в трапезной, где тот устанавливал длинный стол, на котором вскоре появятся чайные приборы и блюда с пирожными, обычно поглощаемыми членами сестричества по пятницам после вечерней службы.

— Я все по тому же делу, Стенли.

— Понятно. Только я ведь уже рассказал Ибэну Дженнингсу все, что знал.

— А теперь расскажи мне. Вчера вечером ты отправился к раввину, чтобы сообщить ему о ящике с книгами. В котором часу почтальон доставил этот ящик?

— В шесть или начале седьмого.

— А когда ты отправился к раввину?

— Где-то полвосьмого. Здоровенный был ящик, из досок. Я расписался за него, хоть он и был для раввина. Поначалу я и не знал, что в нем книжки. То есть, раввин мне говорил, что ждет какие-то там книги, только я ведь и понятия не имел, что они приедут в ящике. Но потом разглядел, что отправитель — колледж Дропси. Раввин вроде обронил, что книжки, мол, из Дропси. Умора. Надо же назвать так учебное заведение.

— Ладно. Ты давай лучше расскажи про ящик.

— Ах, да. Короче, прочитал я название и вспомнил, что книжки должны прийти оттуда. Стало быть, думаю, это они и есть. Ты мне не поверишь, Хью, но этот раввин хоть и славный малый, а знать не знает, за какой конец надо держать молоток. А посему, что бы ни было в том ящике, мне пришлось вскрывать его самому. Верно я говорю? Вот я и решил: вскрою без проволочек, чего тянуть? Короче, поволок я этот ящик к раввину в кабинет. Ох, и тяжелый же был короб, Хью. Потом закончил тут дела и решил: пойду-ка скажу раввину, что книги прибыли. Уж больно ему не терпелось их получить. К тому же, мне было по пути.

— Где ты теперь обретаешься, Стенли?

— Да вот, снял комнатушку у "Мамы Шофилд".

— Вроде бы, раньше ты жил при храме.

— Ага, в старом здании. На чердаке. Прелестная была комнатка, да и работа рядом. Но потом евреи сказали «хватит». Стали доплачивать мне по несколько долларов в месяц, чтобы я снял жилье. С тех пор я у "Мамы Шофилд".

— А почему они сказали "хватит"? — спросил Лэниган.

— Отвечу как на духу, Хью. Они дознались, что у меня иногда собираются компашки. Никаких пьянок-гулянок, Хью, я бы такого никогда не допустил, да ещё в действующем храме. Просто пара дружков, разговоры за пивом. Но им, евреям, наверное, втемяшилось, что я могу привести туда девицу, да ещё в какой-нибудь из их священных дней, — Стенли громко прыснул и хлопнул себя по коленке. — Наверное, боялись, что, пока они будут молиться внизу, я стану кувыркаться с девкой наверху. А тогда получится что-то вроде короткого замыкания, и их молитвы не попадут на небеса, понимаешь?

— Продолжай.

— Ну, вот они и сказали, чтобы я подыскал комнату. Так я и сделал. Безо всяких там обид.

— А здесь, в новом здании, тебе случалось ночевать?

— Только зимой, после снегопадов, когда надо рано поутру чистить тротуары. У меня есть раскладушка в котельной.

— Пойдем-ка туда, посмотрим на нее.

Стенли повел его вниз по короткой железной лесенке и отступил в сторону. Лэниган толкнул огнеупорную стальную дверь. В котельной было идеально чисто, если не считать того угла, где стояла раскладушка Стенли. Лэниган заметил, что одеяла на ней измяты.

— Что, так и не заправил с прошлого снегопада? — спросил он хозяина.

— Я дремлю после обеда, — непринужденно ответил тот, следя глазами за полицейским, который лениво разглядывал окурки в пепельнице. — У меня тут никогда не бывает гостей.

Лэниган уселся в плетеное кресло и окинул взором картинную галерею Стенли. Тот стыдливо ухмыльнулся. Начальник полиции указал ему на койку, и смотритель послушно сел.

— Ладно, давай разберемся. Около половины восьмого ты заехал к раввину и сообщил о прибытии коробки. Почему ты не мог дождаться утра? Думал, раввин уйдет из дома на ночь глядя?

Вопрос удивил Стенли.

— Конечно. Он часто сидит в кабинете, читает вечерами.

— А что ты сделал потом?

— Поехал домой.

— Останавливался по дороге?

— А то нет. В «Кубрике» поужинал и хлебнул пивка. Потом отправился к "Маме Шофилд".

— И сидел дома?

— Первую половину вечера. Затем вернулся в «Кубрик» выпить пива.

— Во сколько ушел оттуда?

— Где-то в полночь, может, чуть позже.

— И поехал прямиком к Шофилд?

Стенли на миг замялся и, наконец, промычал:

— Угу.

— Кто-нибудь видел, как ты входил?

— Нет. А кто мог видеть? У меня свой ключ.

— Ладно. Во сколько ты пришел на работу нынче утром?

— Как всегда, часов в семь.

— И чем занялся?

— Ну, полвосьмого у них тут служба. Я зажег свет и открыл пару окон, чтобы малость проветрить, а потом приступил к обычным делам. В это время года приходится все больше за лужайкой глядеть. Орудовал граблями, убирал скошенную траву. Начал-то ещё вчера, со стороны Кленовой улицы, сегодня продолжил, прошел помаленьку вдоль заднего фасада и вокруг храма. Тогда-то и увидел ту девушку. Евреи как раз выходили после службы и рассаживались по машинам, когда я заметил её у кирпичной стены. Подошел, гляжу — мертвая. Высунулся из-за стены и увидел мистера Мусинского. Он каждое утро приходит. Окликнул его, он подошел, посмотрел и позвонил вам из храма.

— Ты видел тут утром машину раввина?

— Конечно.

— Удивился?

— Не особенно. Подумал, что он приехал на утреннюю службу, только немного рановато. Когда не нашел его в храме, то решил, что он в кабинете.

— Не поднимался посмотреть?

— Нет, зачем мне это?

— Ну, ладно, — Лэниган встал, и Стенли последовал его примеру. Начальник полиции вышел в коридор, смотритель — за ним. Оглянувшись, Лэниган деловито спросил: — Ты, конечно, узнал эту девушку?

— Нет, — поспешно ответил Стенли.

Полицейский повернулся всем телом и уставился на него.

— Хочешь сказать, что никогда прежде её не видел?

— Ту девчонку, которую…

— Разве мы не о ней говорим? — холодно спросил Лэниган.

— Слушай, я ведь тут работаю. Конечно, вижу разных людей. Да, встречал я её. Гуляла с этими детишками макаронников.

— Ты знал, кто она?

— Говорю же, видел я её, — устало повторил Стенли.

— Может, приударял за ней?

— Зачем мне это? — возмутился смотритель.

— Да затем, что ты ни одной юбки не пропустишь.

— Не приударял.

— Когда-нибудь с ней разговаривал?

Стенли выудил из кармана комбинезона грязный платок и принялся вытирать лоб.

— В чем дело? Жарко?

— Черт возьми, Хью, — взорвался Стенли. — Чего ты норовишь впутать меня в это дело? Конечно, я с ней разговаривал. Стою на улице, а тут молодая цыпочка с двумя малышами. Один из них возьми и начни обрывать листья с кустов. Естественно, я не мог не подать голос.

— Естественно.

— Но я никогда с ней не гулял.

— И не показывал ей этот твой свинарник в подвале?

— Нет. Просто «привет» или "славное утро", — упрямо ответил Стенли. — Да она и отвечала не всегда.

— Могу себе представить. А откуда ты знаешь, что дети итальянцы?

— Видел их с папашей Серафино, а с ним я знаком, потому что работал в их доме.

— Когда это было?

— Когда я его видел? Дня два или три назад. Он ехал в своей машине с откидным верхом, заметил детей с девицей, остановился и спросил, не хотят ли малыши мороженого. А потом все забились на переднее сиденье, дети ещё дрались за место у дверцы, девица ерзала, а старик вроде как гладил её по заду. Смотреть было противно.

— Противно, потому что это был он, а не ты?

— Во всяком случае, я не женатый человек и не отец двоих детей.

10

У Серафино выдалось суматошное утро. По четвергам миссис Серафино ложилась спать пораньше, но все равно вставала только в одиннадцатом часу. Однако сегодня её разбудили дети, которые долго и безрезультатно колотили в дверь комнатки Элспет, а потом ворвались в родительскую спальню и потребовали, чтобы их одели.

Злясь на проспавшую няньку, миссис Серафино накинула халат и отправилась будить Элспет. Громко постучав в дверь, она позвала девушку по имени. Та не ответила, и тогда миссис Серафино решила, что Элспет, возможно, нет в комнате. А значит, она и вовсе не ночевала дома. Это было грубейшим нарушением договоренности, которое каралось немедленным увольнением. Миссис Серафино уже собралась выбежать из дома, чтобы заглянуть в окошко Элспет и убедиться в обоснованности своих подозрений, когда вдруг раздался звонок в дверь.

Миссис Серафино была уверена, что пришла Элспет, готовая скормить ей какую-нибудь сказочку об утерянном ключе. Она резко распахнула дверь. И увидела полицейского в мундире. Халат её распахнулся одновременно с дверью, и на миг миссис Серафино словно окаменела, тупо глядя на пришельца. Когда он покраснел, она вдруг поняла, что выставила напоказ все свои прелести, и торопливо закуталась в халат.

А потом начался утренний кошмар. Пришли ещё полицейские, в форме и в цивильном платье, телефон звонил без умолку, и легавые вели с кем-то долгие беседы. Миссис Серафино попросили разбудить мужа, чтобы он поехал с одним из офицеров в морг и по всей форме опознал труп.

— А я что, не могу? — вопрошала она. — Дайте ему поспать спокойно.

— Должно быть, у него чистая совесть, если он может спать, когда творятся такие дела, — грубовато ответил офицер и дружелюбно добавил: — Поверьте мне, мадам, будет лучше, если вы отправите его. У покойницы не ахти какой цветущий вид.

Кое-как удалось одеть и накормить детей. Даже приготовить себе нечто вроде завтрака. И все время, пока миссис Серафино ела, её изводили вопросами. Один офицер их задавал, другой записывал ответы. Измерения и фотосъемка комнаты девушки тоже сопровождались расспросами, причем довольно настырными, словно полицейские надеялись застать миссис Серафино врасплох.

Наконец они отчалили. Дети играли на заднем дворе, и миссис Серафино решила прилечь на несколько минут, но тут в дверь опять позвонили. Вернулся Джо. Жена пытливо вгляделась в его черты.

— Это она?

— Конечно, она, кто ж еще-то? Думаешь, легавые не знали этого до моего похода туда?

— Тогда зачем ты им понадобился?

— Закон требует, вот зачем. Таков порядок, и приходится с этим мириться.

— Они задавали тебе вопросы?

— Легавые всегда задают вопросы.

— Какие? О чем они спрашивали?

— Ну, были ли у неё враги. Как звали её дружка. Кто подружки. Когда я видел её последний раз.

— И что ты ответил?

— А ты как думаешь? Сказал, что про дружка не знаю, а единственная подружка — та девка Силия, которая работает у Хоскинсов. Что, по-моему, девчонка выглядела нормально и не была ни расстроена, ни подавлена.

— Ты сказал им, когда видел её последний раз?

— Конечно. Вчера в час дня. Или в два. Господи, чего ты ко мне пристала? Сначала легавые, потом ты. Хоть домой не приходи. Утро кончилось, а я ещё и чашки кофе не выпил.

— Я сварю тебе кофе, Джо. Может, поджарить хлеба? Хочешь яиц или каши?

— Нет, только кофе. Я весь на взводе, желудок будто узлом завязали.

Миссис Серафино принялась разогревать кофе. Не поворачивая головы, она спросила:

— Так когда ты видел её последний раз, Джо? В час или в два?

Джо возвел очи горе.

— Давай прикинем. Я спустился и позавтракал. Это было около полудня, верно? Тогда-то я её и видел. Кажется, так… Во всяком случае, я слышал, как она кормила и укладывала детей. Потом я поднялся наверх, чтобы одеться, а когда опять спустился, она уже ушла.

— А после этого вы не виделись?

— Куда ты клонишь? Черт, чего тебе надо?

— Ты же собирался подбросить её до Линна, помнишь?

Его смуглые щеки чуть порозовели. Джо медленно поднялся из-за стола.

— Ну-с, ладно, давай начистоту. На что ты намекаешь?

Миссис Серафино немного струхнула, но она уже зашла слишком далеко и не могла остановиться.

— Думаешь, я не видела, как ты на неё поглядываешь? Откуда мне знать, что вы не встречались в её выходные дни? Может, прямо тут, пока меня не было дома.

— Так вот оно что! Стоит посмотреть на девку, и я уже с ней сплю! А потом она мне обрыдла, и я её убил. Ты это хочешь сказать? Полагаю, что, как добропорядочная гражданка, ты должна сообщить об этом легавым.

— Ты знаешь, что я этого не сделаю, Джо. Но кто-то мог вас видеть. Если так, я скажу, что посылала её с поручением, и прикрою тебя.

— Я должен был бы запустить вот этим тебе в физиономию, — гаркнул Джо, хватаясь за сахарницу.

— Вот как? Брось изображать оскорбленную невинность, Джо Серафино! — заорала его жена. — Не говори мне, что не способен приударить за девушкой, с которой делишь кров. Я видела, как ты возил её и детей на машине и как терся о нее, помогая вылезти. Интересно, почему ты никогда не помогаешь вылезти мне? Я видела вас из окна кухни. А та, другая девчонка, Глэдис? Не пытайся уверить меня в том, что между вами ничего не было. Она ходила по своей комнате едва ли не в чем мать родила, а ты сидел на кухне, и дверь была наполовину открыта. А сколько раз…

В дверь позвонили.

— Миссис Серафино? — осведомился Хью Лэниган. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

11

Элис Хоскинс проживала на Брин-Мор, 57, была матерью двоих детей и, совершенно очевидно, готовилась вот-вот разродиться в третий раз. Она пригласила начальника полиции в гостиную, застланную узорчатым перламутрово-белым ковром от стены до стены и обставленную в стиле датского модерна: странные штуковины из полированного тика и черная парусина. На вид мебель казалась причудливой и непригодной к практическому применению, но в действительности была довольно удобна. Кофейный столик представлял собой ореховую доску на стеклянных ножках. На одной стене висело большое абстрактное полотно, изображавшее нечто смутно похожее на голову женщины, на другой — забавная маска из черного дерева. Ее резкие черты были выразительно подчеркнуты белыми штрихами. Повсюду стояли переполненные пепельницы из граненого хрусталя. Такие комнаты кажутся красивыми лишь при условии, что их содержат в безупречном порядке и все в них расставлено по своим местам. А тут царил кавардак. На полу валялись россыпи игрушек, на белом проволочном кресле висел красный детский свитер, на камине стоял стакан, на четверть наполненный молоком, а на кушетке лежала смятая газета.

Миссис Хоскинс, пузатая, но одновременно тощая и осунувшаяся, вперевалку подошла к кушетке, смахнула газету на пол и уселась, после чего похлопала по дивану рядом с собой, предложила Лэнигану сигарету из хрустальной шкатулки и закурила сама. На столике стояла хрустальная зажигалка, но, когда Лэниган потянулся к ней, миссис Хоскинс сказала: "Она не работает" — и чиркнула спичкой, а затем сообщила:

— Силия гуляет с детьми, но вот-вот вернется.

— Ничего страшного, — ответил Лэниган и тотчас перешел к делу. — Она была близкой подругой Элспет?

— Силия дружна со всеми, мистер Лэниган. Она из тех дурнушек, которые легко заводят друзей. Дурнушки часто бывают щедро наделены другими достоинствами. Одни — умом, другие — умением дружить и развлекаться. Силия такая и есть. Веселая, общительная, любит детей, а они так и вовсе души в ней не чают. Моя задача — родить, все остальное Силия берет на себя.

— Давно она у вас?

— С тех пор, как я разродилась первенцем. Пришла, когда я была на девятом месяце.

— Так она значительно старше Элспет?

— Конечно. Силии двадцать восемь или двадцать девять.

— Вы с ней говорили об Элспет?

— О, да, мы беседуем обо всем на свете. Мы с ней добрые подружки. Понимаете, Силия хоть и не очень образованная, но здравомыслия ей не занимать. Полагаю, она бросила учебу где-то во втором классе, но много повидала и разбирается в людях. Элспет она жалела. Силия вообще сердобольная, а тут такое дело. Девочка была не местная, всех сторонилась, что, по-моему, до некоторой степени оправданно. Робкая была, не любила гулять и развлекаться. Силия-то ходит в кегельбан и на танцы, летом с ребятами на пляж, а зимой — на каток, но ей так и не удалось вытащить куда-нибудь Элспет. Разве что иногда в кино, да ещё на прогулки с детьми. А вот на танцы и в кегельбан — дудки: Элспет не ходила в места, где можно познакомиться с мужчинами.

— Вы наверняка судачили о причинах такого её поведения.

— Разумеется. Силия считала, что дело тут отчасти в природной застенчивости. Вы же знаете, есть такие девушки. А может, у Элспет не было бального платья. Подозреваю также, что компания Силии просто старовата для Элспет.

Лэниган порылся в кармане и выудил фотографию девушки в обществе детишек Серафино.

— Миссис Серафино снабдила меня этим снимком. Единственная фотография девушки. Как, по-вашему, хорошо ли передано сходство?

— Да, это она.

— Было ли ей свойственно именно такое выражение лица, миссис Хоскинс? Возможно, мы дадим эту фотографию в газеты.

— Как, прямо с детьми?

— Нет-нет, их мы затемним.

— Думаю, этого достаточно для удовлетворения любопытства публики, но я не знала, что полиция настолько чутка, — холодно сказала миссис Хоскинс.

Лэниган рассмеялся.

— Все наоборот, миссис Хоскинс. Мы надеемся, что чуткость проявят газетчики, напечатав снимок. Вероятно, это поможет нам установить, где Элспет была вчера.

— Извините меня.

— Итак, это выражение лица было типичным для нее? — повторил Лэниган.

Миссис Хоскинс снова взглянула на снимок.

— Да, эта мина в её духе. Вообще-то она была миловидной девушкой. Чуть полновата, но не дородна. "От кукурузы" — так она говорила. Может быть, лучше сказать «пышная». Разумеется, я видела её в обществе детей, а значит, либо почти, либо совсем без косметики и с зачесанными назад волосами. Но покажите мне женщину, которая выглядит сногсшибательно, когда хлопочет по хозяйству или возится с детьми. Однажды я увидала её расфуфыренной и на шпильках, да ещё с завивкой. Весьма и весьма мила. Это было через несколько дней после её прихода к Серафино. Да, в феврале, на день рождения Джорджа Вашингтона. Мы купили два билета на бал полицейских и пожарников и, разумеется, подарили их Силии…

— Разумеется, — повторил Лэниган.

— Э… — она замялась и залилась краской. — Ой, извините.

— Ничего, миссис Хоскинс. Эти билеты всегда кому-нибудь дарят. Чаще всего — служанкам.

— Как бы там ни было, Силия предпочла пригласить с собой Элспет, а не одного из своих приятелей. Элспет зашла к нам, а потом мой муж отвез их на бал.

За дверью послышалась возня.

— А вот и Силия с ребятишками, — объявила миссис Хоскинс.

Дверь не просто открылась, её будто распахнуло взрывной волной, и мгновение спустя Хью Лэниган очутился в средоточии круговорота людских тел. Двое детей, миссис Хоскинс и Силия принялись вертеться вокруг него. Женщины пытались освободить малышей от кепочек и свитеров.

— Я накормлю их, Силия, — сказала миссис Хоскинс, — а ты поговори с этим господином о бедняжке Элспет.

— Я Лэниган, начальник полицейского управления Барнардз-Кроссинг, представился он, когда они остались вдвоем.

— Я знаю. Вы были на балу полицейских и пожарников в прошлый день рождения Вашингтона. Вы с вашей миссис возглавляли Большой марш. Она хорошенькая.

— Благодарю вас.

— И, видать, не дурочка. Чувствуется, что не ветер в голове.

— Да? Что ж, вы совершенно правы. Вижу, что вы прекрасно разбираетесь в людях, Силия. Скажите, какое впечатление на вас производила Элспет?

Прежде чем ответить, Силия ненадолго задумалась.

— Большинство людей считало её эдакой тихой мышкой, но вполне возможно, что это была лишь видимость.

— То есть?

— Она была скорее отстраненная, чем молчаливая, и очень скрытная. Я думала, что бедняжке тут одиноко без друзей. А поскольку я вроде как местная старожилка, моим долгом было вытащить её из скорлупы. А тут миссис Хоскинс подарила мне эти два билета, я пригласила Элспет, и мы славно повеселились. Она не пропустила ни одного танца, а в перерыве подцепила дружка.

— Она была довольна?

— Ну, не то чтобы хохотала и повизгивала весь вечер, но было видно, что ей весело. Такое спокойное веселье, знаете? Сдержанное. В её духе.

— Что ж, начало многообещающее.

— Оно же стало и концом. Сколько раз я потом звала её на танцы и на встречи с парнями, но она никогда не соглашалась пойти. У меня много друзей, я могла бы пристраивать её каждый четверг, но Элспет всегда отказывалась.

— Вы когда-нибудь интересовались причинами?

— Конечно. Но она отвечала, что не в настроении, или устала, или хочет пораньше попасть домой, или мается мигренью.

— Возможно, она была нездорова, — предположил Лэниган.

Силия покачала головой.

— Ничего подобного. Какая девушка пропустит свидание из-за головной боли? Я думала, что, может, у неё нет одежды, или она робеет, но потом решила, что причина в другом, — Силия понизила голос. — Однажды мы собирались в кино, и я дожидалась, пока Элспет оденется. Она причесывалась, а я разглядывала вещи на столике. У неё была шкатулка навроде ларца для драгоценностей, а в ней — бисер, булавки, заколки всякие. Короче, рылась я там, не из любопытства, а просто так, понимаете, и нашла обручальное кольцо. И спрашиваю ее: Эл, ты что, замуж собралась? Ну, как бы в шутку, знаете? А она покраснела, тотчас шкатулку закрыла и ответила, что, мол, кольцо принадлежало её матери.

— Думаете, она могла состоять в тайном браке?

— Это объясняет её отказ гулять с парнями, верно?

— Да, возможно. А что об этом думает миссис Хоскинс?

— Я ей не говорила. Считала это тайной Элспет. Стоило сболтнуть, и все могло дойти до Серафино, а тогда Элспет, чего доброго, потеряла бы работу. Впрочем, это было бы неплохо. Я ей не раз советовала найти местечко получше.

— Миссис Серафино дурно с ней обращалась?

— Да нет, похоже, хорошо. Конечно, они не дружили, как мы с миссис Хоскинс, но это естественно. Я тревожилась, потому что Элспет сидела там ночами совсем одна, если не считать детей, а её комната на первом этаже.

— Она боялась?

— Поначалу да, а потом, наверное, привыкла. Район тут хороший, спокойный, так что со временем она почувствовала себя в безопасности.

— Понятно. Ну, а вчера? Вы знали, чем она собиралась заниматься?

Силия медленно покачала головой.

— Я не видела её со вторника, когда мы вместе гуляли с детьми, — её лицо просветлело. — Она тогда сказала, что ей неможется и надо бы сходить к врачу, провериться. А потом пойти в кино. Припоминаю, она говорила что-то о походе в «Рай», а я сказала, что там ужасно длинный фильм. Но Элспет ответила, что, мол, все равно успеет на последний автобус, а от остановки дойдет пешком, хоть час и поздний. И вот, произошло как раз то, против чего я её предостерегала, — глаза Силии наполнились слезами, и она прижала к ним платочек.

Вернувшиеся в гостиную дети удивленно таращились на собеседников. Когда Силия расплакалась, один из мальчиков подбежал к ней и обнял, а второй принялся колотить Лэнигана крохотным кулачком. Лэниган мягко отстранил ребенка и со смехом сказал:

— Угомонись, малыш.

В дверях появилась миссис Хоскинс.

— Он думает, что это вы довели Силию до слез? Какой рыцарь! Иди сюда, Стивен, иди к мамочке.

На умиротворение малышей ушло несколько минут. Наконец их с горем пополам выдворили из гостиной, и Лэниган снова остался наедине с Силией.

— Итак, Силия, скажите, что вас пугало и против чего вы предостерегали Элспет?

Силия в недоумении уставилась на него, потом вспомнила.

— Ну, чтобы не возвращалась одна поздней ночью. Я говорила, что на её месте не стала бы так делать. От остановки до дома всего два квартала, но там деревья и тьма кромешная.

— И все? Может, было ещё что-то?

— Куда уж больше? — Ее глаза снова увлажнились. — Она была молодая и ещё совсем наивная. Раньше у Серафино работала другая девушка, Глэдис, она лишь чуть-чуть старше Элспет, но я с ней никогда не дружила, хотя мы часто ходили вместе по разным местам. Глэдис была молодой да ранней, знала, что почем, а вот Элспет… — Силия помолчала и вдруг взволнованно спросила: — Скажите, когда её нашли, все было нормально? То есть, я хочу знать, изнасиловали её или нет? Я слышала, её обнаружили голой.

Лэниган покачал головой.

— Нет, следов домогательств не обнаружено. К тому же, она была более-менее одета.

— Хорошо, что сказали, — простодушно ответила Силия.

— Это все равно будет в вечерних газетах, — Лэниган поднялся. — Вы мне очень помогли и наверняка сообщите нам, если вспомните что-нибудь еще.

— Да, да, — воскликнула Силия и порывисто протянула руку. Лэниган подивился мужской твердости её рукопожатия и двинулся к двери, но тут в голову ему вдруг пришла новая мысль.

— Кстати, как к Элспет относился мистер Серафино? Не обижал?

Силия одобрительно, даже восхищенно посмотрела на него.

— Ну, наконец-то.

— Так-так?

— Он делал вид, будто ему плевать, жива она или нет. Почти не заговаривал с ней, но подглядывал, если думал, что его никто не видит. Он из тех мужчин, которые раздевают девушек глазами. Это мне Глэдис говорила. Но она считала, что он забавный, и даже поддразнивала его.

— И чем это кончилось?

— Миссис Серафино заревновала и спровадила Глэдис. По-моему, жены не ревнуют без причины.

— Но в таком случае ей следовало бы нанять женщину постарше.

— А где она нашла бы женщину постарше для такой работы? Шесть дней в неделю с детьми, да ещё не спать до двух или трех часов ночи.

— Понимаю.

— А кроме того, мистер Серафино сам решал, кого нанимать.

12

Лейтенант Ибэн Дженнингс был угловатым мужчиной без малого шестидесяти лет. Его голубые глаза обильно слезились, отчего он был вынужден то и дело промокать их платком.

— Чертовы зенки, с июня по октябрь реву в три ручья, — буркнул он, когда Хью Лэниган вошел в кабинет.

— Наверное, аллергия, — предположил начальник полиции. — Тебе надо бы пойти провериться.

— Да я проверялся года два назад. Врачи сказали, что я чувствителен к миллиону раздражителей, но ни один из них не действует в это время года. Может, у меня аллергия на отпускников?

— Вероятно, хотя они приезжают только в начале июля.

— Да, но есть такая штука, как ожидание беды. Узнал что-нибудь про девушку?

Лэниган бросил на стол фотографию, полученную от миссис Серафино.

— Это пойдет в газеты. Может, кто откликнется.

Дженнингс дотошно изучил снимок.

— А она ничего себе. Куда миловиднее, чем была нынче утром. Мне нравится такое сложение. Люблю, когда они крепенькие. Костлявых-то нынче развелось сверх всякой меры. Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

— У меня тоже кое-что есть. Лаборатория прислала отчет, — Дженнингс протянул лист бумаги. — Прочти последний абзац.

Лэниган тихонько присвистнул.

— Она была на третьем месяце беременности.

— Это придает делу новый оборот, верно? Все, кто её знал, говорят, что девчонка была слишком застенчивая и не встречалась с мужчинами.

В этот миг открылась дверь, и вошел патрульный полицейский.

— Загляни на пару минут, Билл, — окликнул его Лэниган.

— Есть, сэр.

Патрульный Уильям Норман был молодым черноволосым парнем с серьезной и сосредоточенной миной. Хотя он знал Хью Лэнигана всю жизнь, и они обращались друг к другу по имени, Норман вытянулся во фрунт.

— Садись, Билл.

Норман устроился на одном из казенных стульев. Он был весь внимание.

— Извини, что не смог отпустить тебя вчера. Некем было подменить, вот и пришлось тебе дежурить в день помолвки.

— Ничего страшного, сэр, Элис все поняла.

— Чудесная девушка. Из неё выйдет замечательная жена. Рэмси вообще хорошие люди.

— Да, сэр, благодарю вас.

— Мы с Бадом Рэмси росли вместе, а Пегги я помню ещё с пеленок. Люди старой закваски, немного простоваты и строгих правил. Короче, соль земли. Они не только не возражали, но даже одобрили твой выход на дежурство вчера вечером.

— Элис говорит, гости вскоре разошлись. Полагаю, я мало что потерял. Насколько я понял, Рэмси рано ложатся спать, — он слегка покраснел.

Лэниган сверился с распорядком дежурств.

— Так-так, вчера ты заступил в одиннадцать часов.

— Да, сэр, но от Рэмси ушел в десять тридцать, чтобы успеть переодеться. Патрульная машина подобрала меня и довезла до площади Вязов. Это было без нескольких минут одиннадцать.

— Ты шел на север по Кленовой к Лозовой?

— Да, сэр.

— И должен был позвонить с Лозовой в час ночи.

— Так я и сделал, сэр, — Норман вытащил из кармана маленькую книжечку. — Позвонил три минуты второго.

— Не заметил по пути чего-нибудь необычного?

— Нет, сэр.

— Никого не встретил?

— Встретил?

— Да. Никто не шел на юг по Кленовой, пока ты шагал на север?

— Нет, сэр.

— Ты знаешь раввина Смолла?

— Видел то тут, то там.

— А вчера не видел? Он говорит, что встретил тебя по пути из храма домой. Где-то в половине первого или чуть позже.

— Нет, сэр. Проверив, хорошо ли заперты двери у Гордона, я больше никого не видел до самого звонка в участок.

— Любопытно. Раввин сказал, что встретил тебя, и ты поздоровался.

— Нет, сэр, это было не вчера. Пару дней назад я и впрямь встретил его, идущего из храма поздней ночью, и поздоровался с ним. А вчера — нет.

— Хорошо. Что ты делал после того, как дошел до храма?

— Проверил, заперта ли дверь. На стоянке была машина, я осветил её фонариком. Потом позвонил в участок.

— Не видел и не слышал чего-либо необычного?

— Нет, сэр. Эка невидаль, машина на стоянке.

— Хорошо, Билл, спасибо, можешь идти, — сказал Лэниган.

— Раввин говорил тебе, что видел Билла? — спросил Дженнингс, когда Норман ушел.

Лэниган кивнул.

— Стало быть, раввин врал? Что бы это значило, Хью? Может, он её и удушил?

Начальник медленно покачал головой.

— Раввин? Едва ли.

— Почему это едва ли? Он же наврал, что видел Билла. А значит, был в другом месте. Возможно, в таком, где ему быть не пристало.

— Зачем ему лгать, если нам ничего не стоит проверить его показания? Это не имеет смысла. Скорее, он напутал. Ученый человек, в голове — одни книжки. Когда Стенли сообщил раввину о прибытии заказанных книг, у него в гостях сидел президент храма. Но раввин все равно помчался в храм и до полуночи пробыл в своем кабинете, читая эти книги. Такой человек вполне мог напутать, говоря о случайной встрече с полицейским, имевшей место несколько дней назад. Должно быть, он просто запамятовал, что было позавчера и днем раньше, и думал, будто встретил Билла вчера ночью. А на самом деле это было чуть ли не неделю назад.

— По-моему, он поступил несколько странно, оставив гостя, тем более президента храма. Раввин говорит, что занимался, но почем нам знать? Может, он принимал ту девицу у себя в кабинете. Вспомни обстоятельства дела, Хью. Эксперт говорит, что она умерла в час ночи плюс-минус двадцать минут. Раввин признает, что как раз тогда был в храме.

— Нет. По его словам, без двадцати час он вернулся домой.

— А вдруг он малость темнит? Накинул пять или десять минут. Никто его не видел. Сумочка девушки лежала в его машине. И ещё одно, — Дженнингс поднял указательный палец. — Нынче утром он пропустил службу. Почему? Может, не хотел вертеться в храме, когда найдут тело?

— Но ведь он раввин, божий человек!

— Ну и что? Человек ведь. Вспомни того священника в Сейлеме, отца Доматопулоса. Пару лет назад он попал в переплет из-за девки.

Лэниган брезгливо поморщился.

— Там было совсем другое дело. Во-первых, он не водил девушку за нос. Во-вторых, греческим попам разрешают жениться. Насколько я понимаю, это даже поощряется. Скандал возник из-за того, что родители девушки навязывали ему свою дочь силой.

— Подробностей я не помню, — ответил Дженнингс, — но скандал там был, это точно.

— Весь сыр-бор разгорелся, когда о свадьбе узнали соседи. Большинство из них считало, что греческим священникам, как и католическим, положено жить бобылями. И их возмущало, что поп дружит с девушкой. Но он греко-православный, а значит, имел полное право.

— По моему мнению, ни один мужчина не застрахован от неприятностей с женщинами, — рассудил Дженнингс. — Я считаю, что от них не спасет даже высокое призвание. Ни пастор, ни католик, ни раввин не совершат никакого другого преступления, поименованного в уголовном кодексе. Они не украдут, не вломятся в дом, не ограбят человека, не станут печатать деньги. То ли их не волнует богатство, то ли они умеют держать себя в узде. Но с женщинами любой из них может проколоться, даже католик. Вот тебе моя точка зрения.

— Что ж, ты во многом прав, Ибэн.

— А вот тебе ещё один довод. Кто у тебя есть, кроме раввина?

— Ну, это как раз не довод. Мы ведь только приступили к делу. Но даже сейчас можно построить множество разных версий. Возьми хотя бы Стенли. У него есть ключ от храма и раскладушка в подвале. Вся стена над ней заклеена фотографиями голых девиц.

— Да, Стенли тот ещё волокита, — признал Дженнингс.

— А как девицу доставили туда, где было найдено тело? Весит она немало, а раввин — далеко не здоровяк. Зато Стенли без труда дотащил бы её.

— Да, но стал бы он подбрасывать сумочку в машину раввина?

— Вполне мог и подбросить. А может, они забились в машину, чтобы спрятаться от дождя. У колымаги, на которой ездит Стенли, вовсе нет крыши. И ещё одно. Допустим, убийца какое-то время крутил любовь с девушкой. Достаточно долго, чтобы обрюхатить её. На кого бы ты поставил — на раввина с его кабинетом или на Стенли с его подвалом? Кабы раввин и впрямь встречался с девушкой, Стенли наверняка пронюхал бы об этом в первую же неделю. Ведь он наводит в храме порядок по утрам. А вот если с ней встречался Стенли, раввин никогда не узнал бы об этом.

— Оно, конечно, верно. Что тебе рассказал Стенли?

Лэниган передернул плечами.

— Говорит, выпил несколько кружек пива в «Кубрике» и поехал домой. Он обретается у "Мамы Шофилд", но никто не видел, как Стенли возвратился туда. Как знать, может, он повстречал девушку по пути из «Кубрика».

— Мне он поведал то же самое, — сказал Дженнингс. — Почему бы нам не вытащить его сюда и не расспросить повъедливее?

— Потому что у нас ни черта на него нет. Ты спрашиваешь, кто, если не раввин, вот я и назвал тебе Стенли как возможного подозреваемого. Могу назвать ещё одного. Как насчет Джо Серафино? Он мог крутить с ней любовь, не выходя из дома. Миссис Серафино делала покупки и хлопотала по хозяйству. Девчонка только сидела с детьми. Значит, они нередко оставались в доме одни. На двери комнаты есть задвижка, стало быть, можно не волноваться, даже если миссис неожиданно вернется домой. Через кухню миссис Серафино войти не могла, зато Джо мог тихонько улизнуть через черный ход. Возможно, именно поэтому у девушки не было приятелей. Зачем они ей, если любовник под боком? А ещё это объясняет, почему она была одета таким причудливым образом, когда мы нашли её. Должно быть, девушка вернулась домой, сняла платье и повесила его в шкаф. Допустим, в комнату вошел Джо и уговорил Элспет совершить короткую прогулку. Шел дождь, и надо было надевать плащ. Зачем тогда возиться с платьем? Кроме того, если они были близки, значит, Джо видел её не только в комбинации, но и без. Миссис Серафино спала и ничего не подозревала.

— А что, такое и впрямь могло быть! — с воодушевлением воскликнул Дженнингс. — Пошли на прогулку, добрались до храма, и тут хлынул настоящий ливень. Вот они и укрылись в машине раввина.

— Более того, и Стенли, и Силия, которая дружила с убитой, намекали на её связь с Серафино. Да и миссис Серафино, похоже, боялась, что её муж может оказаться причастным к делу. Зря я не поговорил с ним сегодня с утра пораньше.

— Я поговорил. Мы разбудили его, чтобы опознал труп. Он, конечно, расстроился, но и только. Учитывая обстоятельства, это вполне естественно.

— Какая у него машина?

— "Бьюик" с откидным верхом.

— Ни разу не видел.

— Может, нам стоило бы расспросить Джо? — предложил Дженнингс.

Лэниган рассмеялся.

— И что ты узнаешь? Что с восьми вечера в четверг до двух ночи в пятницу он был в своем клубе, где его, вероятно, видели человек пять работников и полсотни посетителей? Я пытаюсь вдолбить тебе, что подозреваемым несть числа, и нет смысла гадать, кто убийца. Вот тебе ещё одна кандидатура. Силия. Считается, что она — единственная близкая подруга покойной. А ведь Силия — крупная, здоровая и сильная молодая женщина.

— Не забывай, что Элспет была на сносях. Может, Силия и здоровая, только обрюхатить её все равно не смогла бы.

— Я и не забываю. Ты исходишь из предположения, что Элспет убил человек, который её обрюхатил. Но это вовсе не обязательно. Допустим, Силия была влюблена, а Элспет крутила с её дружком. Допустим, он и обрюхатил Элспет, а Силия дозналась. Она говорила мне, что Элспет собиралась на прием к врачу. Что, если Силия догадалась, в чем дело? Или Элспет сама рассказала ей. Это было бы вполне естественно, коль скоро у Элспет в здешних краях нет ни родных, ни близких. Она наверняка доверилась бы старшей подруге. Значит, Силии и никому другому. Возможно, даже назвала бы имя виновника, не зная, что Силия сама влюблена в этого человека.

— Но Элспет не была знакома ни с одним мужчиной.

— Так говорит Силия. Миссис Серафино тоже считала, что Элспет не зналась с мужчинами, но упомянула о каких-то письмах с канадскими марками, приходивших на имя девушки. Могу добавить, что вчера Силии не было дома, и вернулась она довольно поздно. Миссис Хоскинс спала и не знает, во сколько та пришла. Допустим, Силия увидела свет в комнате Элспет. Она знала, что девушка ходила к врачу, и заглянула спросить, как и что. Опасения девушки подтвердились, и она хочет излить душу. Силия уговаривает её накинуть пальто и дождевик, и они отправляются пройтись. Доходят до храма, и тут начинается потоп. Они залезают в машину раввина. Там Элспет рассказывает Силии, кто виновник, Силия впадает в бешенство и душит её.

— Это все? Больше подозреваемых нет?

Лэниган улыбнулся.

— Для начала хватит.

— И все-таки я ставлю на раввина, — рассудил Дженнингс.

Тотчас после ухода Лэнигана раввин отправился в храм. Он не думал, что сумеет помочь делу, просто чувствовал: так надо. К сожалению, он был бессилен что-то сделать для этой несчастной девушки и ни бельмеса не смыслил в работе полиции. Если подумать, в храме он будет ничуть не более полезен, чем дома. Но, коль скоро храм как-то связан с этой историей, раввин должен быть там.

Он наблюдал за полицейскими из окна кабинета. Они деловито что-то фотографировали, измеряли, изучали. Кучка зевак, состоявшая преимущественно из мужчин, таскалась за полицейскими по автостоянке и подбирались поближе всякий раз, когда кто-то из сыщиков открывал рот. Раввин подивился такому обилию праздных личностей: время было рабочее. Но потом заметил, что состав толпы непрерывно меняется, хотя численность остается более-менее постоянной. Подъезжали машины, водители спрашивали, что случилось, ненадолго присоединялись к зевакам и отбывали восвояси. Неудивительно: смотреть, по сути дела, было не на что. Тем не менее, раввин не мог заставить себя отойти от окна. Он опустил жалюзи и прикрыл ставни, чтобы его не было видно со стоянки. Машину раввина охранял полицейский в мундире, отгонявший особенно любознательных наблюдателей. Репортеры и фотографы уже прибыли на место преступления, и раввин гадал, скоро ли они явятся к нему в кабинет, чтобы взять интервью. Он понятия не имел, как с ними разговаривать, не знал, следует ли ему принять их всех скопом. Может, лучше направить эту братию к мистеру Вассерману, который, в свою очередь, отошлет репортеров к поверенному, занимавшемуся правовым обеспечением деятельности храма? С другой стороны, отказ обсуждать случившееся, вероятно, вызовет подозрения.

Наконец раздался стук в дверь. Но пришли не репортеры, а полицейские. Высокий человек со слезящимися глазами объявил, что он — лейтенант Дженнингс, и добавил:

— Стенли сказал, что вы здесь.

Раввин молча указал пришельцу на кресло.

— Мы хотели бы отогнать вашу машину в полицейский гараж, рабби, чтобы как следует осмотреть её, — сказал Дженнингс.

— Разумеется, лейтенант.

— У вас есть поверенный, рабби?

Раввин покачал головой.

— Разве он мне нужен?

— Э… может, я и не должен вам этого говорить, но мы хотели бы сделать все по-свойски, как друзья. Будь у вас поверенный, он мог бы посоветовать вам отказаться сотрудничать с нами, если вы не хотите этого делать. Разумеется, в таком случае мы без труда выправим судебное постановление.

— Все в порядке, лейтенант. Если вы считаете, что, отогнав мою машину в город, приблизитесь к разгадке этой потрясающей истории, то действуйте.

— Если у вас есть ключи…

— Разумеется, есть, — раввин отцепил ключи от лежавшей на столе связки. — Вот этот — от замка зажигания и «бардачка», а этот — от багажника.

— Я выдам вам расписку.

— В этом нет нужды.

Подойдя к окну, раввин увидел, как лейтенант садится в его машину и уезжает, и с удовольствием отметил, что изрядная часть толпы отбыла вместе с ним.

Несколько раз в течение дня он пытался дозвониться жене, но линия была занята. Раввин позвонил в контору мистера Вассермана, и ему сообщили, что президент ушел и сегодня уже не вернется.

Тогда раввин раскрыл одну из лежавших на столе книг, пролистал, сделал пометку на карточке, заглянул в другую книгу, тоже что-то отметил. Спустя пять минут он с головой погрузился в свои изыскания.

Зазвонил телефон. Оказалось, это Мириам.

— Я два или три раза пытался дозвониться тебе, но было занято, — сказал ей раввин.

— Я положила трубку на стол, — объяснила Мириам. — Едва ты ушел, все начали трезвонить, спрашивать, слышали ли мы новость. Хотели знать, могут ли они что-нибудь сделать для нас. Кто-то даже сказал, что тебя арестовали. Тогда-то я и сняла трубку. Но телефон начал потрескивать, и я подумала, что, может, у кого-то важное дело, и надо опять положить трубку на рычаг. Тебе кто-нибудь звонил?

— Никто, — раввин усмехнулся. — Наверное, не хотят признавать, что готовы разговаривать с местным врагом общества номер один.

— Не надо, прошу тебя! Это не тема для шуток. Что мы будем делать, Дэвид?

— Делать? А зачем что-то делать?

— Ну, понимаешь, звонил мистер Вассерман, приглашал пожить у них.

— Но это же глупо, Мириам. Сегодня саббат, и я надеюсь провести его в собственном доме, за собственным столом. Не волнуйся, все будет хорошо. Я вернусь к ужину, а потом отправлюсь на службу, как всегда.

— А что ты делаешь сейчас?

— Работаю над статьей о маймонидах.

— Неужели это так срочно?

Раввин уловил напряженные нотки в её голосе и простодушно спросил:

— А чем ещё мне заниматься?

13

На вечернюю службу явилось раз в пять больше народу, чем обычно, и это немало огорчило членов сестричества, которые приготовили угощение и накрыли стол в трапезной.

Памятуя о причинах столь неожиданного рвения, раввин тоже не слишком обрадовался росту численности прихожан. Он сидел на возвышении возле священного ковчега и угрюмо размышлял. В конце концов Дэвид решил, что ни словом не обмолвится о вчерашней трагедии. Сделав вид, будто изучает молитвенник, он на самом деле исподлобья разглядывал прихожан, никогда прежде не посещавших пятничную вечернюю службу, и улыбался, лишь когда в храм входил кто-нибудь из завсегдатаев. Так он давал им понять, что знает: они действительно пришли помолиться, а не утолить пошлое любопытство.

В числе завсегдатаев были и Шварцы, коль скоро Майра занимала пост председательницы сестричества. Обычно они сидели сзади, в шестом или седьмом ряду, но сегодня супруги разделились: Бен уселся на облюбованное место, а Майра подошла ко второму ряду, где сидела супруга раввина, и устроилась по соседству. Наклонившись к Мириам, Майра похлопала её по плечу и что-то шепнула на ухо. Миссис Смолл сначала застыла, потом кое-как выдавила улыбку.

Наблюдавший эту сценку раввин был тронут проявленным председательницей сестричества участием, тем паче что он никак не ожидал ничего подобного. Но по зрелом размышлении понял: Мириам хотят подбодрить, и этот жест Майры — проявление сочувствия к женщине, муж которой попал под подозрение. Вот вам и ещё одно объяснение роста числа прихожан. Некоторые, вероятно, явились сюда в надежде, что он заведет речь об убийстве, другие хотели посмотреть, не загорится ли на воре шапка. Стало быть, промолчать нельзя: это может создать неверное впечатление и навести на мысль, что он боится затрагивать щекотливую тему.

Дэвид не упомянул о прискорбном происшествии в своей проповеди, но, когда служба близилась к завершению, произнес такие слова:

— Прежде чем скорбящие поднимутся с мест и прочтут поминальную молитву, позвольте напомнить вам об её истинном значении.

Прихожане встрепенулись, подались вперед и навострили уши. Наконец-то дождались!

— Бытует убеждение, — продолжал раввин, — что, читая Кадиш, мы отдаем дань памяти усопшему, которого любили. Если вы внимательно изучите эту молитву или её английский перевод на соседней странице, то заметите, что в ней нет ни единого упоминания о смерти и душе почившего. Это, скорее, утверждение веры в бога, его могущество и величие. В чем же тогда заключается значимость этой молитвы? Почему именно её читают скорбящие? И почему Кадиш произносится в полный голос, когда большинство наших молитв читается шепотом? Быть может, сам способ вознесения молитвы дает нам ключ к пониманию её смысла. Это молитва не за души усопших, а за души живых. Это заявление человека, только что понесшего тяжелую утрату, заявление, в котором человек утверждает, что по-прежнему верит в бога. Тем не менее, в нашем народе продолжает бытовать убеждение в том, что Кадиш — суть долг, который мы воздаем умершим, а поскольку еврейская традиция сообщает обычаю силу закона, я тоже скажу Кадиш вместе со скорбящими. Скажу ради человека, который не был нашим прихожанином, даже не придерживался нашей веры. Человека, о котором мы мало что знаем, но трагическая гибель которого волею судеб коснулась каждого из членов нашей конгрегации…

По пути из храма домой Дэвид и Мириам почти не разговаривали. Только возле двери раввин, наконец, нарушил молчание.

— Я заметил, что миссис Шварц всячески стремилась выказать сочувствие.

— У неё добрая душа, Дэвид, и она хотела помочь, — ответила Мириам. Ох, Дэвид, эта история может выйти нам боком.

— Я тоже склоняюсь к такому заключению, — согласился раввин.

В их доме заливался телефон.

14

Впрочем, благочестивые устремления возродились ненадолго, и уже в субботу утром религиозный пыл прихожан иссяк: на службе, как обычно, присутствовало человек двадцать. Вернувшись домой, раввин застал там поджидавшего его Лэнигана.

— Не хотелось бы мешать вашему саббату, — извиняющимся тоном молвил начальник полиции, — но и прерывать расследование тоже не хочется. У полицейских не бывает выходных.

— Ничего страшного. Наша вера разрешает жертвовать ритуалом, если происходит нечто непредвиденное.

— Мы почти закончили осмотр вашей машины, и завтра кто-нибудь из ребят пригонит её. А если вам случится быть в городе, можете забрать её сами.

— Прекрасно.

— Если можно, давайте обсудим наши находки, — Лэниган извлек из чемоданчика несколько целлофановых пакетиков с черными пометками. — Так, посмотрим… Вот это добро было найдено под передним сиденьем, — он вывалил содержимое мешочка на письменный стол. Россыпь монет, квитанция об оплате ремонта машины, выписанная несколько месяцев назад, конфетный фантик, маленький календарик с еврейскими и англо-саксонскими знаменательными датами и капроновая шапочка.

Раввин с любопытством оглядел все это.

— Да, наше добро, — сказал он. — Во всяком случае, шапочку я узнаю, она принадлежит моей жене. Но вам лучше справиться у нее.

— Мы уже спрашивали.

— Не могу с уверенностью утверждать, что мелочь и фантик тоже наши, но мне доводилось пробовать такие конфеты. Календарик мой. Разные учреждения и фирмы издают их в еврейский Новый год. Я получаю такие десятками, — раввин выдвинул ящик стола. — Вот ещё один.

— Хорошо, — Лэниган сложил хлам в мешочек и опростал на стол второй пакет. — Это было в мешке для мусора под приборной доской.

Несколько смятых салфеток с пятнами губной помады, палочка от «эскимо» в шоколаде и пустая сигаретная пачка.

— Ничего необычного, — заметил раввин.

— Ваша супруга пользуется такой помадой?

Раввин улыбнулся.

— Почему бы вам не спросить ее?

— Мы спрашивали, — сказал Лэниган. — Ответ — да.

Он опустошил