Book: Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара. Книга первая



Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара. Книга первая

Евгений Вишневский

Приезжайте к нам на Колыму

Записки бродячего повара. Книга первая

Безалаберные и отрывочные, но абсолютно достоверные путевые заметки о путешествиях в различные экзотические уголки нашей страны, сделанные в промежутках между поимкой рыб, добычей зверей и птиц, а также варкой, жарением, печением, пассированием, солением, вялением, копчением и последующим поеданием созданного.

Предисловие

Мой отец говорил мне одно и то же всякий раз, когда, сидя дома за обильным столом, с любовью накрытым моей матерью, в кругу родственников и друзей, я рассказывал о своих необыкновенных путешествиях:

— Ну ладно, вот объездил ты весь белый свет, в какой только тмутаракани не побывал, а ни одной фотографии оттуда не привез — поглядеть-то ни самому, ни другим не на что... Вот погоди, состаришься, и никакой памяти у тебя об этих диковинных местах не останется. Заводи, заводи себе, пока не поздно, фотоаппарат.

— Да ведь я не умею фотографировать, — разводил я руками. — Пробовал — не получается.

— Да чего там уметь-то? Поставил диафрагму, нужную выдержку, навел на резкость, нажал на кнопку — готово!

— Э-э нет, отец, фотографирование — это искусство. А ко всякому искусству непременно нужно иметь талант, иначе лучше и не связываться, — отвечал я.

— Ну да, скажи уж лучше, что тебе денег жалко, — усмехаясь, начинал подначивать он меня. — Хочешь, я подарю тебе фотоаппарат, если уж ты такой жмот.

Такие вот шутливые перепалки возникали у нас с отцом всякий раз, как я возвращался откуда-нибудь с Алтая, Ямала, Полярного Урала, Восточных Саян или Байкала. Это шутливое пикирование, превратившись в обязательный ритуал, по-своему забавляло меня, я начал даже считать его непременной точкой к каждому своему путешествию. Однако с течением времени, сперва незаметно, затем все сильнее и сильнее, мною начало владеть некое чувство, похожее на беспокойство: а ведь, пожалуй, в чем-то отец и прав — надо как-то останавливать прекрасные мгновения моих действительно замечательных путешествий, каким-то образом фиксировать их с тем, чтобы потом, в будущем, вновь переживать с помощью своей памяти. Фотографировать я, надо прямо признать, не умею, и похоже, в этом даре мне отказано раз и навсегда, но ведь я худо-бедно могу описывать свои переживания словами. И тогда я решил писать дневники, причем непременно описывать каждый день, каким бы скучным и ординарным он ни казался.

Я записывал события каждого прошедшего дня обычно вечерами у костра, печки или примуса (в зависимости от местности и обстоятельств) и взял себе за правило описывать как можно подробнее не только все произошедшие события, не только все разговоры, которые велись у нас в отряде, но и какие-то мысли, пришедшие мне в связи с этими разговорами. (Впоследствии, много лет спустя, а иногда и почти сразу же становились очевидными наивность, дилетантизм многих мыслей и суждений, а частенько и самое обыкновенное завирание. Но я решил ничего в дневниках не исправлять, оставить все, как было: ведь и дилетантизм, и наивность, и желание подзагнуть ради красного словца — все это тоже было частью того времени и того путешествия.) Разумеется, писал я наспех, небрежно, но, удивительное дело, несмотря на это (а может, как раз наоборот, именно благодаря этому), мне самому и моим ближайшим друзьям, которым я давал эти заметки, читать их было интересно. Видимо, основную прелесть в них составляет не художественное и стилистическое достоинство (откуда там оно?!), но то, что называют «обаянием факта». Так в посредственном кинофильме совершенно прекрасными выглядят вмонтированные туда кадры хроники, и самой выразительной и яркой кажется «игра» обычного прохожего, который не подозревает, что его снимают на пленку.

К сожалению, я пришел к мысли описывать каждый день своих экспедиций довольно поздно, и об очень многих моих путешествиях, увы, не сохранилось ни строчки. Несколько раз я пробовал, напрягая свою память и фантазию, восстановить их (хотя бы частично, самые яркие моменты!), получалось все же не то. Мало того, некоторые свои записи мне пришлось оборвать задолго до окончания путешествия: на Курильских островах у меня просто кончилась бумага, а на Восточном Таймыре, на мысе Цветкова, мне было так плохо, что даже писать об этом не хотелось...

И вот теперь, по мере того как все большее время отделяет меня от моих путешествий по Алтаю, я начинаю забывать яркие и жутковатые подробности ночной грозы, которая застала нас на самой вершине горы Ревнюхи (огненные стрелы молний вонзались прямо у наших ног, и одна попала даже в наш котелок и расплавила его). И мерзкую сцену убийства медведя, которого лесник поймал в петлю и продал геологам-съемщикам на мясо. Три часа палили они в бедного зверя из двух карабинов, мелкокалиберной винтовки и жаканами из ружья. Медведь уж был весь дырявый, как решето; кровь хлестала из него фонтанами, а он все рвался в этой проволочной петле — морда в пене, глаза налиты кровью...

Начинает уж стираться из памяти и наш пеший переход по ямальской тундре вдвоем с профессором-геологом, грузином по национальности (вот уж и фамилию его забыл, и имя-отчество). Дорогой он мне рассказывал о своем отце, сподвижнике Сталина и Камо, об их засадах на Военно-Грузинской дороге, а над нами, распластав свои огромные белые крылья, все летела полярная сова и круглыми желтыми глазами не мигая смотрела на нас...

И рискованное путешествие по Восточным Саянам, вверх по бешеной реке Китой, когда мы пытались пройти с вьючными лошадьми крутыми горными тропами в те места, куда до нас лишь однажды прошли геодезисты, да и то не на лошадях, а на оленях. (Спасибо, хватило у нас тогда благоразумия повернуть после того, как одна за другой сорвались в Китой две лошади.)

И страшное наводнение в верхоянской горной стране, когда сидели мы на крохотном уступе, а вода у нас на глазах поднималась все выше и выше, нам же деваться было некуда.

И удачливая охота на красавца изюбря возле солонцов, где мы в охотничьем скрадке приманивали его игрой на берестяной дудочке.

И многое, многое другое. То, что было, да сплыло и, постепенно выцветая, уходит из моей памяти навсегда.

Но то, что удалось записать, — осталось, и теперь, перечитывая снова и снова эти свои небрежные записи, я опять бреду сквозь роскошный, совершенно непуганый мир зверей, рыб и птиц по отливной полосе Кунашира; продираюсь через бамбуковые джунгли Итурупа; пересекаю в кузове самосвала всю знаменитую «золотую» колымскую трассу; обхожу причудливые, сияющие неземным светом ледяные торосы моря Лаптевых; пеку хлеб на примусе в таймырской тундре на склонах каменного «торта» диковинного горного массива Тулай-Киряка-Тас. И если вместе со мной хотя бы малую толику моих переживаний испытает и тот, кто никогда не бывал в этих необыкновенных местах, а просто на досуге перечитал мои скромные заметки, я буду счастлив вдвойне.

...Прошло довольно много лет. Мои экспедиционные дневники разбрелись среди друзей и знакомых, так что у меня самого остались лишь обрывки да первоначальные, устланные комариными трупами и закапанные свечным салом книжечки-пикетажки[1], в которых прочесть что-либо с каждым годом становилось все труднее. И вот в один прекрасный день, убоявшись того, что и эта овеществленная память изотрется без следа, я решил свои экспедиционные дневники восстановить.

Я редактировал свои корявые строки десяти-, двенадцати- и даже семнадцатилетней давности, стараясь сохранить в них то давнее время, те обстоятельства и того, давнего, себя. Удалось ли мне это — не знаю, но я старался, честное слово. Вместе с тем время от времени я не мог удержаться от комментариев с точки зрения себя сегодняшнего. Может, это и испортило мои бесхитростные заметки, но зато связало их все в единый тугой узел, прочно свив прошлое с настоящим.

-----


1967 год

Курильские острова

27 июня

Итак, я лечу на Курилы.

Леня Парфенов, с которым мы прошлым летом пытались пройти на вьючных лошадях в самые верховья саянской реки Китой, нынче твердо обещал мне экспедицию на Курильские острова, которую он сам и должен возглавить.

Первая посадка моего самолета — в Иркутске.

В аэропорту жарко, пыльно, пусто. В воздухе разлита не то чтобы нега, а скорее просто лень. Сонны и ленивы служительницы храма воздушных перевозок, клюют носом сомлевшие милиционеры, продавщица сувенирного киоска, торгующего пузатыми бурятскими вазами, с ненавистью смотрит на уныло бредущих мимо нее пассажиров, и во всем ее облике виден вопрос: «Зачем я здесь? Чего им всем от меня надо?»

Взлетели мы, однако, точно по расписанию, без задержки.

Очень красив Байкал, когда смотришь на него сверху, из окна самолета. Байкальская вода имеет какой-то необыкновенно глубокий синий цвет. Вообще, я давно заметил, что очень холодная вода имеет несколько другой цвет, более насыщенный, что ли. Ах, про Байкал можно было бы написать не одну восторженную страницу. Бывал, бывал я на его берегах и с иркутской, и с бурятской стороны, плавал по его волнам, ловил омуля сетями (не браконьерствовал, нет, ловил по разрешению: для научных ихтиологических исследований) и даже около двух часов провел однажды в байкальской холодной воде, забивая в дно какую-то трубу. Впрочем, к описываемому мною здесь путешествию это никакого отношения не имеет.

Точно по расписанию самолет приземлился в Хабаровске. Здесь мне предстоит пересадка на самолет, следующий в Южно-Сахалинск. Рейсов на Сахалин довольно много, то ли пять, то ли даже семь, но что творится возле окошка диспетчера по транзиту! Что вообще творится в аэропорту и прилегающих к нему окрестностях! Впрочем, тот, кто летал транзитом через Хабаровск на Сахалин, Камчатку, Командоры и в Приморье, сам прекрасно знает, что такое Хабаровский аэропорт летом, тем же, кто не бывал там, рассказывать бесполезно — не поверят.

Внутри аэровокзала жарища и вонь такая, что кружится голова. Даже мухи, которые вонь и жару испокон веку любили, и те тут, кажется, подохли. Но люди живут. С кулями поклажи, с ошалевшими детьми, с охрипшими от постоянного крика младенцами. Возле диспетчера по транзиту стоит плотно сцементированная толпа. О том, чтобы протиснуться внутрь ее, нечего и думать, страшно даже подойти. Какой-то озверевший потный мужик в шляпе и галстуке, сбившемся набок, свирепо орет своим детям, мальчику лет семи и девочке лет четырех:

— Две бутылки лимонаду я вам дал, и чтобы отсюда, от вещей, — ни шагу! Что бы ни случилось! Сколько бы я ни отсутствовал! Понятно?! Сидеть здесь!

— А если пописать захочется? — испуганно спрашивает девочка.

— Писать в штаны! — кричит мужик и, погрозив пальцем детям, летит к очереди транзитников.

Все туалеты, разумеется, заколочены досками — в аэровокзале давно засорена вся канализация и нет воды. К двум ларькам, где продают кое-какую снедь и (это главное!) питье, стоят многочасовые очереди. Осатаневшие продавщицы покупателей только что не бьют: ругают матом, обвешивают и обсчитывают едва ли не вдвое, но, доведенный до последней крайности, пассажир готов на все ради куска бледной, небритой курицы и бутылки пива или ситро.

Вся растительность на привокзальном скверике вытоптана. Деревья стоят унылые, с пожухлыми листьями. Оно и понятно — земля вокруг них тверда, как камень. Повсюду, насколько хватает глаз, стоят бивуаком пассажиры, живущие здесь, наверное, далеко не первый день. На клумбе, что разбита на привокзальной площади, какой-то неопрятный мужик с хворостиной пасет цыплят. Рядом стоит клетка, в ней он, видимо, и надеется довезти их до дома. Мужик с цыплятами — местная достопримечательность, летит он куда-то на север Камчатки и живет здесь уж вторую неделю.

— Это еще что! — машет рукой в сторону пастуха веселый нетрезвый дедок. — Тут намедни один с ящиком ходил. За рупь час посидеть давал. На ящике.

— И что же? — заинтересовался я. — Неужто платили?

— А ты, милый человек, постой на ногах денек-другой, а я потом посмотрю на тебя, — смеется дедок. — Тут не только рупь, червонец отдашь.

— И никто не побил его за эту коммерцию?

— И-и, милый, — сплюнул дедок, — если тут всех бить, кого надо, за это вот дело... — Он не договорил и пошел прочь, но потом вдруг вернулся: видно, хотелось ему поговорить. — Ведь было уж все это, парень, было... В двадцатых годах, но только на железной дороге. Там тоже и неделями жили, и теплушки с ходу брали, и арапов всяких насмотрелись — во! — Он рубанул себя ребром ладони по горлу. — Транспорт меняется со временем, а больше — ничего. Ну и еще, конечно, надобность.

— Какая надобность? — не понял я.

— Обыкновенная, — развел руками дедок. — Раньше человек за какой надобностью по железной дороге ездил? За крайней. А теперь? О!.. Вот я, к примеру, в дом отдыха еду, отдыхаю то есть, вот уже четвертые сутки отдыхаю. — Он опять сплюнул, махнул рукой и пошел прочь.

К вечеру в этом аду я нашел наконец оазис. Им оказался кинозал; там были, разумеется, сидячие места, покой, относительная тишина и даже почему-то прохлада. Чудом проник в этот благословенный уголок и просидел в нем десять часов кряду. Фильм конечно же никого не интересовал — все пассажиры спали. Каждые два часа киномеханик будил «зрителей» и собирал с них деньги за билеты. В программе у него было два фильма: один хороший, другой плохой. Первый, хороший, назывался «Ход конем» — тихий и почти без музыки, другой же — просто напасть — «Живые и мертвые», со стрельбой, взрывами и криками «Ура!». Сперва «зрители» пытались уговорить механика вообще «никакого кина не крутить», причем предлагали за это приличную взятку, но механик оказался, к сожалению, неподкупен. Впрочем, его все-таки уломали показывать только тихий «Ход конем». Правда, и тут он для приличия покочевряжился, но, сжалившись над детьми, согласился.



28 июня

Утром я предпринял отчаянную попытку улететь, и она мне удалась. Весь вчерашний день я провел недаром: наблюдал обстановку, взвешивал шансы, разрабатывал стратегию.

Обстановка была крайне сложной. Едва только по радио объявляли посадку на рейс восточного или северо-восточного направления, как сотни людей с вещами и детьми бросались к «накопителю» (замечательное слово, особенно для этих вот условий), и тут уж было совершенно не важно: на этот рейс у тебя билет, на другой ли; за сегодняшнее, вчерашнее, завтрашнее число или, может, недельной давности; проходил ты регистрацию, сдавал багаж или нет, все пустяки, все мелочи. Главное, прорваться сквозь заветные двери: назад никакая сила тебя уже вытолкнуть не сможет.

Я нашел какую-то совершенно отчаявшуюся тетку с двухлетним малышом и огромным чемоданом и предложил ей свою помощь. Взяв малыша на руки, я стал пробираться сквозь толпу, следом за мной двигалась тетка с чемоданом. Теперь, с пацаном на руках, я имел полное моральное право работать локтями и всем телом, как угодно, да и народ, пусть нехотя, ворча и ругаясь, но человека с ребенком вперед все-таки пропускал. Я же при этом не чувствовал никаких угрызений совести: без меня эта тетка сидела бы здесь до второго пришествия.

И вот я в Южно-Сахалинске, который все здесь несколько фамильярно зовут просто Южным. Пограничники проверяют документы у пассажиров прямо в самолете. С интересом ждал какого-нибудь инцидента, но, к сожалению, ничего не произошло. Погода стоит премерзчайшая: туман, сквозь который сеет мелкий дождь, небо плотно закрыто тучами. Как сел наш самолет, непонятно.

При японцах[2] Южно-Сахалинск назывался Тоехара — Золотое поле. Очень символичное название для геологов.

Здание СахКНИИ[3] было в свое время выстроено американцами и подарено японцам для развития науки. Имеет оно форму боевого корабля, пушки которого нацелены на север, то есть на Россию. В самом здании — у лестниц широкие медные ступени, в двусветных окнах красивые витражные стекла, в коридорах веет прохладой и, к сожалению, все той же сыростью.

Здесь, в СахКНИИ, меня ждал страшной силы удар. Оказывается, Лени Парфенова ни на Сахалине, ни на Курилах нынче не будет: у него изменились планы, и он улетел на Командоры. Правда, он договорился, что меня возьмут рабочим в маленький отряд, который посетит все южные Курильские острова: Кунашир, Шикотан и Итуруп. Но этот отряд в составе двух человек (я должен быть третьим) уже давно на Кунашире и ждет меня там не позднее пятого июля. Если же я не попаду на остров до этого времени, то могу со спокойной душой возвращаться назад. При этом все необходимые документы я должен выправить себе сам. Неплохое начало путешествия.

29 июня

Ездил в Пограничное управление за пропуском на Курилы. В вестибюле солдат-постовой чистил огромный военный кинжал. На меня он не обратил ни малейшего внимания. Возле знамени, которое лениво свисало за стеклом витрины, стоял окаменевший солдат в парадной форме. На штыке его карабина плясал неизвестно откуда взявшийся зайчик — погода сумрачная, и во всех помещениях Управления горит электрический свет.

Очень долго ходил я по всяким комнатам и кабинетам, пока наконец не выяснил, что пропуска на въезд в пограничные зоны гражданским лицам выдает милиция.

Вот так без толку прошел весь день. По-прежнему сеет мелкий дождь и конца ему не видать.

30 июня

Еще один сюрприз: для того чтобы получить пропуск на Курилы, я должен временно прописаться в пределах Сахалинской области. Лучше всего это сделать в Новоалександровке, где расположен СахКНИИ: в сельсовете всяческие бумаги с печатями выправлять гораздо проще. Целый день доставал в институте разрешение на прописку в общежитии сроком на три месяца, а когда добыл, рабочий день закончился.

Вот и еще один день позади, а сдвигов пока никаких. Завтра же — суббота, нерабочий день. Потом воскресенье, да пароходом плыть до Кунашира не менее двух суток. Боюсь, придется мне возвращаться домой несолоно хлебавши.

А «бичей» на Сахалине зовут богодулами. Откуда взялось это слово и что оно в точности обозначает, сказать затрудняюсь. Богодулы стоят возле многочисленных пивнушек и оглядывают окрестности скучным взглядом. А дождь между тем все сеет и сеет. Сопки в тумане.

К пиву тут подают вяленую, чуть сладковатую корюшку и еще чилимов (маленьких соленых рачков), очень вкусных.

1 июля

Полдня искал коменданта общежития. Я знал про него лишь то, что зовут его Мишей и что он бывший богодул, якобы взявшийся за ум. И еще я знал: за бутылку Миша готов на все. Нашел я Мишу в домоуправлении. Он был необыкновенно сумрачен, и руки у него тряслись.

— У меня сегодня выходной, — сразу же предупредил он. — Я сюда совершенно случайно зашел. Меня один хороший человек попросил.

— Так, может, я и есть тот самый хороший человек? — игриво предположил я.

— А это мне неизвестно, — все так же хмуро сказал Миша и стал без видимой надобности перебирать домовые книги.

Я достал из портфеля бутылку портвейна и поставил перед Мишей. Не говоря ни слова, Миша полез в обшарпанный однотумбовый стол и вынул из верхнего ящика стакан. В мгновение ока откупорил он бутылку и в два приема осушил ее.

— Паспорт давай, — все так же хмуро сказал он, вытерев рот тыльной стороной ладони.

Я подал паспорт, внутри которого уже лежали все необходимые бумаги.

— Пошли, — сказал Миша и бросил стакан в ящик стола. — Там обед через полчаса.

Меня с собой в милицию Миша не пригласил, а заставил торчать во дворе под дождем. Впрочем, отсутствовал он недолго, минут пятнадцать.

— Теперь в столовую пошли, — все так же хмуро бросил он. — У нас это обмыть полагается.

— Вы паспорт-то отдайте, — робко попросил я.

— Там и отдам, — отрезал Миша.

— А вдруг в бумагах какие-нибудь неточности? — предположил я. —- Ведь пограничная же зона...

— Что я, пропусков на Курилы не делал? — усмехнулся Миша. — Все там верно.

В магазине была только ужасная корейская водка с привкусом горелой рисовой каши (как выяснилось впоследствии), с которой мы и явились в столовую. К нашему столику тотчас подошли два богодула (видимо, Мишины знакомые) и робко стали сбоку, заглядывая нам в глаза. Вначале мы понемногу налили им.

— Только стаканы потом чистые принесите, — распоясался Миша, — мы после вас пить брезгуем!

Все документы были выправлены конечно же абсолютно верно, а их «обмывание» очень сблизило нас с Мишей.

По дороге домой Миша непрерывно матерился, виртуозно понося все на свете: свое начальство, работу, семью, погоду, остров Сахалин и эту распроклятую жизнь, которой он вынужден здесь довольствоваться. Но тут я ненароком обмолвился, что на Сахалине уже во второй раз, а в первый раз приезжал сюда проводить Всесибирскую физико-математическую олимпиаду школьников. И вдруг оказалось, что в этой самой олимпиаде участвовал сын Миши. Как только это выяснилось, Миша совершенно переменился: он бросил материться, стал идти ровнее и начал говорить со мной о вещах возвышенных и прекрасных.

Но и этого оказалось мало. Судьбе было угодно, чтобы вскорости на мостике через мутный ручей, пересекавший Новоалександровку, мы повстречали того, о ком говорили, — Мишиного сына. Миша суетливо представил меня ему, а сам отошел в сторону. Вначале разговора у нас никак не получалось, впрочем, это легко объяснить: я был не совсем трезв и шел вместе с Мишей. Но потом мой рассказ о нашем Академгородке и об университете увлек Мишиного сына, и его неприязнь совершенно пропала. Мы разговаривали довольно долго, а Миша стоял все так же неподалеку и умильно смотрел на нас.

— Вот я, к примеру, богодул, а он — нет, не в меня, большим человеком будет, вот увидишь! — горячо говорил мне Миша, когда сын его, попрощавшись, ушел. — Слушай, пойдем ко мне домой, а? У меня свежая икорка есть, бутылочку возьмем, посидим тихо, красиво, по-человечески, пойдем, а?

— Нет, Миша, спасибо, — решительно отказался я. — Мне на сегодня хватит. Завтра тяжелый день.

— Ну, тогда после поля заходи, ладно?

Я пообещал ему это, хотя отчетливо понимал, что, скорее всего, видимся мы с Мишей в последний раз.

2 июля

Итак, все сложилось наилучшим образом: документы у меня в кармане, билет на пароход тоже, нашлись даже попутчики — маленький отряд тектонистов, с которым я и отправляюсь нынче на Курильские острова.

Сначала мы ехали автобусом от почти родной мне уже Новоалександровки до Южного, потом на мотрисе до портового города Корсакова. Мотриса — это диковинный транспорт (во всех моих последующих путешествиях я нигде не встречал ничего подобного), помесь автобуса с электричкой — представьте себе огромный обшарпанный ЗИЛ, поставленный на рельсы и питающийся от линейных проводов. В Корсакове мы сядем на теплоход «Якутия», который через двое суток доставит меня на Кунашир (разумеется, если позволит погода).

Моими попутчиками оказались геолог Володя и двое его рабочих, совсем еще зеленые пареньки лет шестнадцати-семнадцати. Первое, что они сделали, усевшись в мотрису, — прямо из горла на глазах у изумленных пассажиров выпили бутылку водки.

— Посошок на дорожку, — пояснил мне Володя и пригласил присоединиться.

Я от этой чести отказался, но беседу поддерживал не без интереса. Впрочем, беседовал со мной в основном один из Володиных рабочих, бойкий белобрысый паренек с круглыми нахальными глазками. Мать у него уехала на материк, на курорт, а отчим лег в больницу лечиться от алкоголизма. Мать оставила соседке деньги и велела выдавать сыну по два рубля ежедневно — на обед. Но ушлый сынок устроился обедать у приятеля (вместе с которым он как раз сейчас и ехал в поле), а через день они покупали бутылку водки (тогда еще цены позволяли это).

— Интересно, поди, на Курилы-то попасть? Ты бывал там?

— Да чего там интересного. — Парень махнул рукой и отвернулся, уставившись в окно.

— А зачем же ты едешь туда? — удивился я.

— Да дома скучно, обед готовить надо.

— А в поле вы, что же, голодными сидеть собираетесь?

— Ну, там хоть есть из чего...

— А отчима-то ты, выходит, одного бросил?

— Да на кой он мне в больнице-то? — хмыкнул парень.

— ? .

— Дома-то он как с матерью полается, она дверью хлоп — и из дому. Ну, он, конечно, меня сразу в магазин за бутылкой. А мне того и надо, ему-то полрюмочки, он и с копыт... Тогда я Сережку свистну. — Парень ткнул большим пальцем в своего соседа. — Мы с ним бутылку и додавим. А ежели отчим в больнице, на кой он мне?

Вот в таких разговорах шло у нас время в дороге, пока мотриса, петляя между сопками, мчала меня к Корсакову. Минут через сорок нам открылся сусально-голубой Анивский залив. Все пассажиры как по команде повернули в сторону моря головы, хотя наверняка все они видели его не один раз. Погода нынче отменная — солнце, полный штиль, на небе ни тучки, туман и мелкая морось исчезли, словно бы и не было их все эти дни вовсе.

Корсаков - довольно приятный портовый городишко. Главная площадь его называется почему-то «Пять углов» (как в Ленинграде). Вся она по периметру застроена маленькими пивнушками и забегаловками. Пиво в пивнушках подают вполне приличное, а к нему — великолепную закуску: тех самых чилимов (соленых рачков), моллюсков, рыб и вяленых морских гадов. Сегодня во всех злачных заведениях Корсакова траур: умер знаменитый в здешних местах богодул. Рядом с нами за мокрым мраморным столиком рыдал какой-то мужик и все время обижался на нас, что мы не можем понять, какое это тут для всех горе. Мы говорили, что понимаем, а он не верил (и правильно делал).

Перед входом на Корсаковский базар висит огромный плакат: «Продажа рыбы и других морепродуктов категорически запрещена!» Так что торгуют здесь в основном редиской и еще фестивальными платками. Вот вам и приморский город!

Трехпалубный лайнер «Якутия» стоит у причала и сияет в лучах заходящего солнца. Весь он — шик, блеск, комфорт, красота и фешенебельность. Нам на четверых выдали каюту второго класса. Это шестигранная железная коробка с двухъярусными койками и маленьким круглым иллюминатором, расположенным почти у самого уровня воды. Едва поселившись, мои попутчики достали три бутылки водки и сразу выпили их. После чего моментально уснули, причем Володя не смог даже добраться до койки и рухнул прямо за столом, положив голову в объедки.

Ночь. Я вышел на верхнюю палубу. Свежо и тихо. Небо полно звезд. Наш корабль мягко движется в черной маслянистой воде, полной светящегося планктона. Наслаждался одиночеством, тишиной и феерической этой красотой до тех пор, пока не озяб.

Наш корабль битком набит новобранцами, которые едут служить на Курилы. Их еще во Владивостоке переодели в форму, они тычутся во все углы, а старшины и офицеры непрерывно над ними строжатся:

— Зачем тут?

— Почему не спишь?

— Это еще что за избу-читальню здесь устроили?!

Спят солдаты в креслах курительных салонов, на теннисных столах, просто на полу в танцевальном зале, на стульях и столах в библиотеке, а также прочих местах отдыха и общественного пользования. Все нижние палубы и все каюты третьего класса битком набиты ими. Каюты же первого и второго класса почти пусты: кроме нас там едут лишь офицеры, сопровождающие набор.

3 июля

Погода по-прежнему прекрасна. Проснулись мои попутчики, и мы пошли в ресторан завтракать.

Во время завтрака все вдруг кинулись к правому борту: морем шло небольшое стадо китов-касаток. Касатки играют, резвятся, и на наш теплоход никакого внимания не обращают. Впрочем, что им до нас: это их стихия, они тут хозяева, а мы — народ пришлый.

Наконец показался первый курильский остров — Итуруп. Подходим к столице острова, поселку Курильск, что примостился у подножия вулкана Богдан Хмельницкий. Поселок довольно невзрачен — так, кучка сереньких строений, неряшливо разбросанных по берегу, но зато вулкан так красив, что глаз оторвать невозможно. Весь он зеленый, и по зелени этой разбросаны бурые пятна скал и белые штрихи (это в глубоких расселинах лежит снег), а на плоской вершине вулкана — большое кудрявое облако.

Стали на рейде километрах в четырех от поселка. Подошел плашкоут, опустили с нашего лайнера парадный трап. Матросы работают спокойно и даже как будто лениво, словно нехотя выполняя приказы вахтенного офицера. С плашкоута и с теплохода кинули друг другу по лассо из толстых белых канатов и, как ни странно, с первого же раза попали. С плашкоута к нам на теплоход высаживается пропасть народу: встречающие (сразу же объятия, поцелуи и т. п.), просто любопытные и бездельники, но в основном — любители пива. Эти гуськом вдоль бортов торопливо движутся к нашему корабельному ресторану и вскоре появляются, счастливые, обратно, неся в охапках, как поленья, бутылки с пивом. Своего пива на Курилах нет, и любители его очень мучаются. Приход каждого лайнера, в ресторане которого есть пиво, для них большой праздник, о котором долго будут потом вспоминать, смакуя по глоткам скоропортящуюся добычу.

Но вот вахтенный офицер дал прощальный гудок, и курильский плашкоут покинул нас. На остров отправляется небольшой десант биологов из Владивостока и Ленинграда. В основном это девицы в кокетливых платочках и с миниатюрными рюкзачками.

Идем вдоль Итурупа, самого длинного острова курильской гряды. Входим в пролив между Итурупом и Кунаширом с тем, чтобы далее идти уж не охотской, а тихоокеанской стороной островов. Начинает штормить, неизвестно откуда появились вдруг тучи и закрыли все небо, заморосил дождик. По судовому радио передают приказ: «Ввиду наступления штормовой погоды задраить люки и иллюминаторы!» Недолго баловало нас солнышко, говорят, оно тут — редкость.

Мои попутчики уныло сидят в каюте. После завтрака они на палубу не высовывали и носа. Наверное, маются с похмелья, а тут еще хоть и небольшая, но качка — не позавидуешь ребятам.

К Южно-Курильску, столице Кунашира, подошли глубокой ночью. Льет проливной дождь, шторм разыгрался не на шутку, но на берегу заметно большое оживление: ждут пополнение, которое мы привезли. За солдатами пришла огромная пустотелая баржа, называемая в миру «танковозом». Вот на такой точно барже Асхат Зиганшин и его друзья сорок девять суток болтались по Тихому океану. Сорвало их здесь, на Курилах, на Итурупе. По поводу этого подвига (вот даже и не знаю, брать это слово — подвиг — в кавычки или нет) мне уже рассказали офицеры и старшины массу версий. Впрочем, все эти версии сходились в одном: если бы нашли этот «танковоз» наши, а не американцы, загремела бы «отважная четверка» на губу (по одним версиям) или в дисбат (по другим), а тут подвезло ребятам — стали они рекламой «русского духа». Один старшина говорил мне, что «герои» обязаны были на барже иметь НЗ на тридцать дней, да они давно обменяли его на водку, напились в стельку, толком не пришвартовались, вот их и сорвало. Другой, старший лейтенант, говорил, что, как раз наоборот, «танковоз» Зиганшина в аккурат накануне разгружал транспорт с продовольствием, и удалая команда от души погрела руки: баржу они так набили ворованной жратвой, что та еле держалась на плаву, а потому могли они не сорок девять, а сто сорок девять дней болтаться по океану. Словом, много всякого говорили. Но, честно говоря, не очень-то я всем этим наговорам верил: с недавних времен дегероизация стала у русского человека страстью: дескать, такой же, как я, и вдруг герой — да быть этого не может, что-то здесь не так.



Пустой «танковоз», посланный за новобранцами, часа полтора пытался пришвартоваться к нам. Уж он и с одного борта заходил, и с другого: швыряет легкую посудину до самой второй палубы. Наконец каким-то чудом пришвартовались. Опустили штормтрап. Нашелся было и смельчак, который попытался по нему спуститься, но парня едва не расшибло о борт теплохода. Пришлось опускать парадный трап, что и сделали с превеликим трудом.

Третьим рейсом «танковоз» взял гражданских пассажиров, и меня в их числе. И вот я уже стою на летающей вверх-вниз ребристой железной крыше, а со второй палубы мне машут руками и кричат что-то мои бывшие попутчики, причем я замечаю, что нахальный белобрысый парень потихоньку «мечет харч за борт».

А еще через десять минут я ступил на землю моего первого курильского острова, Кунашира. Здесь на берегу меня ожидал в полном составе наш отряд: начальник Володя (геолог) и рабочий Коля (выпускник средней школы и лыжник-перворазрядник). Ночным поселком пришли мы в резиденцию нашего отряда — промокшую насквозь баню местной цунами-станции. Все мы вымокли до нитки, разумеется. Ужинали моими подарками: пивом и свежими овощами.

4 июля

С утра опять хлещет дождь, поселок и сопки в тумане.

Главная улица Южно-Курильска носит забавное имя: улица Третьего сентября[4]. Третье сентября — день освобождения Кунашира от японцев. Одним из центральных зданий улицы является магазин «РЫБА», который торгует исключительно водкой. Во время путины вся водка с прилавков на Курилах исчезнет — объявят сухой закон, — чем, интересно, будет торговать этот магазин тогда?

Еще на Сахалине мои друзья рассказывали мне о «сайре». Разумеется, речь шла не о рыбе, чего о ней говорить, а тем более брать это слово в кавычки?! «Сайрой» на Курилах называют вербованных сезонных работниц, приезжающих на путину. На Шикотане (это столица «сайры»), Кунашире и Итурупе собирается ее превеликое множество, десятки тысяч. Живут «сайры» в огромных бараках-общежитиях и, по рассказам очевидцев (а более, по слухам), сильно скучают в свободное от работы время. Не полагаясь на прихоти судьбы, развлечения себе устраивают сами. Чего только не наслушался я об этих необыкновенных развлечениях! Рассказывали (с массой подробностей) об изнасилованиях доверчивых мужчин, о том, что в прежние времена на время путины мужчинам даже выдавали оружие — от «сайр» отбиваться; о лишении девственности подруг по общежитию с помощью зубной щетки; о жутких оргиях в бараках; о пограничниках, только с помощью автоматического оружия наводивших порядок по ночам, и много всяких других душераздирающих историй. Я, правда, по причине здорового своего скептицизма, не очень-то во все это верил. Но, приехав на Кунашир, первым делом решил посмотреть на «сайру» своими глазами.

Ничего необыкновенного я конечно же не увидел. Ходят по поселку молодые разбитные бабенки и время от времени отпускают скабрезные шуточки. Вот и все.

Вечером всем отрядом ходили в районный Дом культуры смотреть кино. Чтобы в зал не проник безбилетник, билетерша заперла дверь на ключ и, видимо, ушла домой. Страшно и смешно. Фильм оказался очень плох, и уже минут через двадцать народ потянулся к выходу. Зрители (а было их всего человек десять — пятнадцать) бродили в темноте по залу в поисках выхода, затем начали барабанить во все двери. Спустя примерно полчаса двери отперла сердитая билетерша:

— Ну, чего вам?

— Домой хотим.

— Так фильм-то еще не кончился.

— Смотрите его сами.

5 июля

Всему на свете приходит конец. Пришел он и плохой погоде: нынче с утра полное солнце, на небе ни тучки, настроение у всех сразу поднялось, и мы отправляемся в поход. Вообще, наша экспедиция сугубо рекогносцировочная: наша задача - осмотреть как можно больше мест на южных Курилах с тем, чтобы Володя к будущему году смог выбрать себе участок для более детальной проработки.

До вулкана Менделеева (тут его конечно же зовут просто стариком Менделем) доедем на машине. У подножия вулкана аэропорт и военная часть, поэтому туда есть дорога. Вначале едем берегом океана вдоль по отливной полосе. Большие сердитые волны накатываются на берег (вчерашний шторм здорово раскачал океан, и морская стихия, несмотря на нынешнее полное безветрие, все никак не может успокоиться), а из воды торчат полузатопленные ржавые коробки бывших судов. На этих искусственных островках сидят грязно-белые птицы — глупыши. Они прозваны так за предельную неразборчивость в еде. Шофер выжимает из старенького автобуса все его силы: вот-вот должен начаться прилив. Но тут дорога круто поворачивает вверх, в сопки, и на пути нашего автобуса совершенно неожиданно возникает полосатый шлагбаум. Остановились, ждем, шофер нетерпеливо сигналит, но нигде никаких признаков жизни незаметно. Наконец минут через пять из-за деревьев возникает седой как лунь старик с двумя белыми кирпичами в руках, но идет он отнюдь не к шлагбауму, а в противоположную сторону, к своему дому. Поравнявшись с нашим автобусом, старик проворчал себе под нос так, чтобы слышали все пассажиры:

— Вот и ездиют, ездиют, а зачем ездиют?.. Ни покою, ни отдыху...

Терпеливо ждем. Молоденький лейтенант с погонами связиста поясняет мне:

— Это ничего, ничего. Он побухтит-побухтит и откроет. Скучно ему: один тут живет...

Словно услышав лейтенанта, старик положил кирпичи на землю, вернулся к шлагбауму и открыл его. Шофер весело матюгнулся, выжал сцепление, да так, что наш старенький автобус будто подпрыгнул на всех своих четырех колесах, и мы полезли вверх на сопку. Для чего поставили посреди дороги этот шлагбаум? Неужели специально для развлечения одинокого старика?

В автобусе вместе с нами едут в отпуск четверо ребят. Один в Москву, другой на Украину, третий в Молдавию, а четвертый и вовсе — в Мордовию. Степенно рассуждают о свойствах самогона сахарного, вишневого, виноградного и картофельного. Вообще, спиртные напитки — это почему-то главная тема всех мужских разговоров. (Да и в моих скромных записках, признаться, очень уж много пьяных, водки, разговоров о спирте и сухом законе, но что делать, так все оно действительно и было, я ничего здесь не придумывал.)

— Нам вот кажется, — философствует тот, что собрался в Мордовию, — что только у нас, на Курилах, по-настоящему пить умеют. А ведь, между прочим, и на материке есть люди не хуже нашего. Я вот в прошлый раз в отпуск спирту привез медицинского, ну, думал, удивлю! А братан стакан налил, жахнул — не поморщился и, веришь-нет, даже запивать не стал. Вот это мужик!

А между тем природа, сквозь которую продвигается наш трудяга автобус, безусловно, заслуживает и внимания, и подробного описания. Прежде всего поражает своими размерами трава: лопухи и медвежьи дудки в два человеческих роста. Мне рассказывали, что биологи СахКНИИ много лет изучали вопросы этого гигантизма, надеясь получить картофелины величиною с арбуз и пшеницу размером с кукурузу, но вот обида — кроме лопухов и дудок, никакие растения к гигантизму за все эти годы склонить так и не удалось, а от этих культур, как известно, толку немного. По обеим сторонам нашей бесхитростной дороги стеной стоит карликовый бамбук, с деревьев свисают настоящие тропические лианы, а рядом растут деревья, которые прежде я встречал лишь в тайге да лесотундре: пихта и ель. Ветры, дующие над Курилами, формируют кроны деревьев. Мимо нас проносились сосны, которые ни с чем не спутаешь: такие я прежде видел на японских гравюрах — деревья с коренастыми сучьями и летящей кроной — и с тех же гравюр ландшафты: вулкан, поросший кудрявым лесом, а на вулкане непременно — пухлая белая тучка. Попутчики обратили наше внимание на местное диво — тоненькую березку, которая растет не с земли, а с причудливо изогнутого ствола сосны (об этих деревьях писал в «Комсомольской правде» В. Песков и фотографию приводил). Оставшуюся часть дороги все пассажиры строили догадки о том, что будет, когда эта березка подрастет: то ли она засохнет, то ли, наоборот, засушит свою сосну. (Интересно бы сейчас побывать на Кунашире и посмотреть, что стало с этими деревьями по прошествии стольких лет.)

— Да какая разница? — уже подъезжая к Менделееву, философски изрек наш водитель. — В конечном счете все умрем: и сосна эта, и березка, и мы с вами. Одни раньше, другие позже.

В буфете аэропорта Менделеево, куда мы зашли подкрепиться перед дальней дорогой (до Серноводска идти пешком километров двадцать), пили водку толстый майор с большим рыхлым лицом, молоденький щеголеватый лейтенант и какой-то весь жеваный старшина. Майор восторженно рассказывал своим сотрапезникам о том, как замечательно он вчера напился, рассказывал ярко, с множеством замечательных подробностей: и как он упал в лужу позади казармы, и как его, тяжелого, в беспамятстве тащили домой солдаты, и как он облевал одного из них сверху донизу (эта часть рассказа вызвала наибольшее оживление в публике), как жена не хотела пускать его домой... При этом лейтенант тоже пытался вставить в этот рассказ свое слово, ему страсть как хотелось овладеть вниманием общества:

— А вот я на прошлой неделе!.. Когда я на Горячий пляж приехал, мы там с другом... — Но ему конечно же трудно было противопоставить что-то рассказу толстого майора, рассказу, полному большой жизненной силы.

Один лишь старшина молчал и, уставясь в одну точку, все пил рюмку за рюмкой.

Много лет не дает мне покоя мысль: откуда в русском народе эта мазохистская страсть описывать с таким смаком и удовольствием свое собственное свинство?! Почему способность напиться до полного остолбенения выдается в мужских компаниях за высочайшую удаль и прекрасное свойство русского духа?! Вот скажите, какую такую воспитательную работу сможет проводить этот майор со своими подчиненными, которые тащили его, пьяного и облеванного, домой?

По дороге, проложенной сквозь густые курильские джунгли, движется наш маленький отряд в поселок Серноводск, на пограничную заставу. Коллеги мои так легки на ногу (оба они — отменные спортсмены-лыжники), что мне приходится спешить изо всех сил, им же дорога, как видно, не доставляет никакого труда. Дорога, разумеется, совершенно пустынна. Вокруг верещат какие-то птицы, слышен треск сучьев, какие-то шорохи, тяжелые шаги и даже рядом словно бы кто-то сопит. Постепенно во всех этих звуках, в этой симфонии жизни, начинает слышаться сначала еле-еле, а затем все мощнее и мощнее ритмичный гул, который постепенно заглушает все, и вот за очередным поворотом дороги нам вновь открывается Тихий океан.

Серноводск — довольно большой поселок, на окраине которого уютно расположилась пограничная застава. Поселок-то большой, но совершенно заброшенный — ряды домов с выбитыми стеклами, разрушенной кровлей, проломленными стенами. Такое впечатление, что, бросая поселок, люди в остервенении ломали свои бывшие жилища.

На пограничной заставе, куда мы пришли отметиться (таков порядок!), нас вначале встретили очень сухо. Начальник заставы, старший лейтенант, долго куражился, запрещая нам все: нельзя было фотографировать, ходить по отливной полосе далее километра от заставы, лазить на сопку, находиться на территории заставы. Однако несколько бесхитростных анекдотов, рассказанных мною, смягчили его сердце, и он, постепенно, один за другим отменяя свои запреты, в конечном счете разрешил нам все, даже смотреть вечером в казарме кино. И в дальнейшем анекдоты, байки и веселые истории были нашей бесценной валютой на пограничных заставах, во многом способствовавшей успешному выполнению нашего задания. Геолог Володя (наш начальник) первое время ходил на заставы сам, сам пытался договариваться с местным начальством, при этом он страшно боялся уронить свой авторитет, пыжился, надувал щеки и вообще строил из себя большого ученого. Ни к чему хорошему это конечно же не приводило. Но потом он на заставы всякий раз посылал меня, и никаких проблем с пограничниками у нас не было.

Пошли в наш первый маршрут берегом океана. Полный прилив, густой туман скрыл все вокруг, видимость — пять-шесть метров. После недавнего шторма на прибрежной полосе валяется множество предметов, выброшенных океаном: стеклянные поплавки в цветной оплетке, полиэтиленовые сосуды (преимущественно японские) самого разного предназначения, очень красивая женская босоножка (правая) и множество другого замечательного хлама.

Поздно ночью помогали солдатам ловить неводом корюшку в близлежащей речушке. В первый же заброд поймали ее великое множество: несколько центнеров, а может, и тонн, так что невод пришлось вытягивать вездеходами.

Ночевали в единственном жилом доме брошенного поселка, там квартируют энтомологи из Ленинградского университета: веселый бородатый начальник и три милые улыбчивые девушки (они-то этот дом и приспособили для жилья). В домике чисто, уютно и даже красиво, хотя повсюду, куда ни падает взгляд, стоят банки с заспиртованными червями, блохами и прочей мерзостью. Нас накормили бесхитростным ужином, но зато стол был застлан настоящей скатертью и на нем стояли цветы. Потом до глубокой ночи девушки, сидя на пороге своего дома, пели песни, а начальник аккомпанировал им на гитаре.

6 июля

Встали мы рано и повторили вчерашний маршрут, чтобы сфотографировать все разрезы, чего вчера нельзя было сделать из-за тумана. В океане отлив, и идти по укатанной прибоем полосе легко и приятно, словно по асфальту. Говорят, одно время в Южно-Курильске даже самолеты садились на отливную полосу. Пообещали солдату, несшему вахту на пограничной вышке (скворцу в скворечнике — так их тут зовут), что никаких пограничных объектов мы фотографировать не будем. В ответ он только махнул рукой: дескать, снимайте, что хотите!

С рюкзаками, битком набитыми всякой едой (подарки наших милых хозяев и пограничников), в полдень пустились в путь — на охотскую сторону острова. Нас предупредили, что, хотя расстояние здесь и небольшое — всего шесть километров, — но дорога очень тяжелая, вернее, даже и не дорога, а тропа, которая временами совершенно исчезает, и тогда иди, как сам знаешь.

Все оказалось правдой и даже более чем правдой. Идти очень тяжело: то болото по колено, а в нем прорва комаров; то заросли почти совершенно непроходимого бамбука, который нужно буквально проламывать, ложась на него всем телом; то глубокие протоки по пояс, по грудь, по шею, а одну так даже пришлось переплывать, держа рюкзаки над головой; то почти отвесные скалы, где надо карабкаться, хватаясь за ветки, корни деревьев, обломки скал, шероховатости и выступы не только руками, но и зубами... Словом, за десять часов непрерывной ходьбы (впрочем, вернее сказать, движения: тут кроме ходьбы было и плавание, и лазанье и карабканье) мы еле-еле смогли одолеть эти проклятые шесть километров. Мы вышли на охотскую сторону острова и сразу же наткнулись на пограничный обогреватель — рубленую избушку площадью не более двух квадратных метров, но с печкой и полатями. Здесь и решили заночевать.

А часа через два нас застукал пограничный наряд. Эта сволочь, старший лейтенант с серноводской заставы, не сообщил соседям о наших передвижениях (хотя и обязан был это сделать, мы доложили свой маршрут по всей форме и получили от этого начальника разрешение), так что мы оказались нарушителями пограничного режима, причем в самой «горячей» точке острова — через пролив невооруженным глазом видны огни Японии, там полуостров Сиретоко.

И вот в кромешной тьме под конвоем двух автоматчиков мы, нарушители границы, идем на заставу в Алехине. По проливу шарит мощный пограничный прожектор, освещая попеременно то одинокие скалы «Два брата» (сколько их, этих братьев по всему дальневосточному побережью!), то кусок нашего, то японского берега, то воды пролива, ширина которого здесь всего двадцать два километра. Зрелище яркое, но отдающее театральностью. Наш конвой, добродушные молодые ребята, никакого зла на нас не держит. Они все понимают (тем более что, оказывается, серноводский старлей — сволочь известная), разумеется, он нас просто подставил, но что поделаешь — служба. По инструкции разговаривать с задержанными категорически запрещено, но солдаты так соскучились по «свежему» человеку, что треплются с нами всю дорогу. Мы узнали, что оба они родом из Бурятии, что начальник у них, в общем, мужик неплохой, но бывает, что и ему вожжа под хвост попадает, что скоро у них дембель, которого они конечно же ждут не дождутся, что горбуша в реки пока почему-то не идет, хотя уже и пора бы ей, а вот зато корюшки нынче — завались, бочками черпают, что содержать под стражей нас будут в доме, откуда позавчера уехал насовсем старшина-сверхсрочник с беременной женой, что сейчас у них живут строители — солдаты из Корсакова, которые ставят им новую заставу, что совсем рядом тут из-под земли бьют горячие серные источники и солдаты принимают там ванны, что в футбол и волейбол они играют со строителями на интерес — на дневную норму сливочного масла (тридцать граммов на человека) и т. д. и т. п.

Так, за разговорами, незаметно добрались мы до заставы, где наши конвоиры и сдали нас с рук на руки начальнику заставы, высокому, статному блондину, который, несмотря на глубокую ночь, принял нас в полной парадной форме (может быть, только так и положено принимать нарушителей?). Начальник слегка пожурил нас и составил <b>акт о нарушении пограничного режима</b>, по штуке на каждого. Каковые акты и хранятся, я надеюсь, в строгих архивах Алехинской пограничной заставы и до сих пор.

7 июля

Как и предсказывали симпатичные конвоиры, поселили нас в доме бежавшего старшины-сверхсрочника, но караула не поставили и свободы передвижений не ограничили. Правда, мы должны провести на заставе не менее суток, пока начальник свяжется со своим управлением, где и решат нашу дальнейшую судьбу. Под одной крышей с нами живет младший лейтенант Коля, командир взвода военных строителей, которые рубят в Алехине новую заставу. Делать ему здесь абсолютно нечего: начальство за тридевять земель, всеми строительными делами заправляет прораб (старший сержант сверхсрочной службы), воспитывать же подчиненных ему солдат у Коли нет ни сил, ни желания, ни возможностей. Водки здесь нет, в самоволку бегать некуда (да в пограничной зоне не очень-то и побегаешь), к тому же большинство Колиных солдат — дембеля и к политико-воспитательным беседам относятся с таким откровенным равнодушием, что у Коли давно уже опустились руки. Целыми днями шляется он по отливной полосе, подбирая различные японские предметы, выброшенные океаном, и смертельно скучает. Нам он обрадовался несказанно и сразу же рассказал всю свою жизнь. О том, что учился он в Москве, в Высшем пограничном училище, где ему было очень хорошо; что чуть было не загнали его замполитом на китайскую границу, а там комары, злые как собаки, и через день боевая тревога; рассказал, сколько денег ему платят сейчас и сколько будут платить в ближайшем будущем и т.д. и т.п. Старшина оставил Коле в наследство хорошо ухоженный огород с картошкой, редиской, репой и даже с клубникой, и Коля с самого утра стал угощать нас этими деликатесами.

Обедать нас пригласил к себе начальник заставы, прислав вестового. По случаю нашего визита (правда, вынужденного) был отдан приказ забить поросенка, так что обед был просто роскошный. За обедом геолог Володя осторожно осведомился, не последний ли это поросенок на заставе. Оказалось, что нет, не последний, есть еще один, и его на днях лишили моциона до Дня строителя, когда прораб (старший сержант) пообещал вручить пограничникам ключи от их новой заставы.

После обеда Коля повел нас принимать серные ванны. На берегу моря стояли две совершенно развальные грязные хибары со щелястыми стенами и дырявой загнутой крышей, в эти хибары по двум желобам бежали бойкие ручейки, один — с холодной, другой — с горячей водою. А в хибарах находились два громадных деревянных ящика, по одному в каждой, ящики были доверху налиты водой. Мы разделись и, стуча зубами от холода, залезли в эти ящики. Боже, какое блаженство! Мы так разнежились, лежа в этих ваннах, что говорить ни о чем не хотелось, и даже Коля совершенно молчал. В желобах, по которым из недр вулкана бежала вода, были устроены специальные приспособления, косо скользящие дощечки; передвигая их, можно было увеличивать или уменьшать приток горячей воды в ванну. Прежде, при японцах, здесь были императорские дачи (на некоторых картах эти места до сих пор так и называются — «Императорские дачи»), и микадо, наверное, частенько наезжал сюда охотиться на уток, лис и медведей, а заодно и погреться в этих целебных ваннах. Если посмотреть повнимательней, то и сейчас можно заметить уже почти совершенно сгнившие остатки былой императорской роскоши. Уток, лис и медведей здесь по-прежнему великое множество. Причем лисы летом, словно собаки, роются на солдатских свалках, совершенно не пугаясь людей, словно знают, что сейчас, в своих облезлых шкурах, они интересовать никого не могут. (Ту же самую картину мы наблюдали всегда и на Таймыре, но там вместо лис бывали песцы.)

Смеркается. В проливе появилось большое огненное пятно — это зажег свои огни японский порт Раусу, что расположен как раз против Алехинской заставы. К берегу причаливает пограничный катер. Лейтенант с нашивками морских погранвойск и два матроса привезли пограничникам в подарок прекрасные японские сети, а в них — трех огромных, еще живых палтусов. Пограничники же подарили морякам свинину.

Вечером мы с Колей принимали у себя в доме командира заставы. Я постарался не ударить в грязь лицом, и ужин по всем статьям удался. Однако, против ожидания, гвоздем его оказался рассказ Коли о своем приятеле, с которым он вместе кончал пограничное училище:

— Вот приехал он на Итуруп. Скучища смертная. Ходил он, ходил по отливной полосе, сапогом камешки поддавал, и вдруг захотелось ему жениться. Да так захотелось, что хоть волком вой. Политзанятия с солдатами проводит, а сам все о бабе думает, на вечерней поверке стоит, а сам все о том же мечтает. Словом, извелся весь. А вокруг, хоть плачь, ни одной юбки, то есть совершенно никакой, даже самой завалящей. Вот он и пишет тетке на материк: хочу жениться — нету сил, ищи невесту. Вот проходит время — ему письмо, а в нем фотокарточка. Он смотрит, вроде бы ничего — да ему бы тогда любая ведьма понравилась, — ну, он и пишет тетке: вези! Но ведь это легко сказать — вези, а чтобы ее привезти, сами знаете, сколько бумаг надо выправить. Но он в лепешку разбился, а все документы, какие надо, сделал. Тетка ему телеграмму отбивает: встречай, едем! Ходит он по отливной полосе и волнуется: на фотографии какую хочешь уродину симпатичной сделать можно! Но с другой стороны, он-то хоть фотографию видел, а она про него только с чужих слов знает — и ничего, едет. Сейчас вот уже три года как вместе живут. Ничего, вполне прилично.

Окончив рассказ, Коля вздохнул — сам он был холост.

В заключение приема командир сообщил нам, что все формальности, связанные с нашим нарушением, улажены и мы завтра с утра можем двигаться своим маршрутом дальше.

8 июля

Тепло простившись с гостеприимными представителями закона, мы с утра отправились по отливной полосе на север, к следующей пограничной заставе — Третьяково. Ветер буквально валит с ног, на море сильнейший шторм —  баллов семь-восемь, никак не меньше. Темно-зеленые волны с белыми барашками влетают на отливную полосу к нашим ногам, а прямо против нас, через пролив, громоздятся горы японского полуострова Сиретоко, которые в свистящем, ревущем воздухе кажутся совсем близкими. Да, приятно, что идем мы сушей, а не морем.

Обогнув мыс с «Двумя братьями» вышли к пограничным прожекторам, тем самым, что позавчера ночью устроили для нас такое замечательное театральное представление. Здесь самое строгое пограничное место, категорически запрещено разводить костры и местами даже ходить по отливной полосе, чтобы пограничники могли видеть следы нарушителей границы. В Алехине нам рассказали, что на этой вот самой полосе поймали двух японских шпионов. Одного русского, по фамилии Голубев, он во время войны был завербован японцами, они его как следует подготовили и потом с аквалангом забросили на Кунашир. Вот на этой самой полосе его, мокренького, и сцапал пограничный наряд. Второй же шпион, натуральный японец и профессионал, до того не однажды уже (тоже с аквалангом) навещал Кунашир, причем высаживали его с рыбацкой шхуны каждый раз где-то возле Серноводска (конечно, тот сволочной старлей только и горазд, что измываться над такими бедолагами, как мы, он бы лучше шпионов ловить научился). Японского шпиона интересовал гарнизон, стоящий в Менделееве: он по бамбукам пробирался почти к самой вершине вулкана и оттуда с помощью знаменитой японской кинотехники снимал учебу, работу, жизнь и быт тамошнего гарнизона (пьянчугу майора, наверное, тоже, лежат где-нибудь в японском шпионском ведомстве компрометирующие снимки!), а потом все теми же бамбуками благополучно возвращался назад, на шхуну, которая ждала его в нейтральных водах. Но вот стоило ему всего один раз высадиться здесь, между Алехинской и Третьяковской заставами, как пришел конец его гадкой карьере.

Бывший поселок Третьяково, на околице которого красуется новая застава, недавно построенная Колиными ребятами, брошена людьми, как видно, уже давно. Песок почти полностью пожрал уже все строения, посреди бывшей главной площади ржавеют разбитые сейнеры, кругом гниют километры сетей, валяются разбитые ящики и бочки, на останках разделочных столов и лотков лежит «культурный» слой, местами превышающий полметра. Говорят, что раньше на таких вот маленьких рыбзаводиках в основном и консервировали рыбу, делали икру и балыки, сейчас же всю эту работу делают плавучие базы. Может, это и выгодней, но вид селений, пожираемых песком, грустен и наводит на нехорошие мысли.

По заставе шляется толпа подростков лет одиннадцати-двенадцати. Вид у них довольно хулиганистый, занимаются они в основном тем, что дерутся друг с другом из-за пограничных сувениров. Это лагерь ЮДП — юных друзей пограничников. Да, хорошую свинью подложил кто-то Третьяковской заставе: ведь с этой публикой надо возиться, кормить-поить ее, а не дай бог что-нибудь случится с кем-нибудь из этих друзей (рядом море, оружие)! Впрочем, командира заставы, атлета с римским профилем, голого по пояс и в тренировочных штанах, все это, казалось, нисколько не волновало. На нас он тоже не обратил никакого внимания, лишь махнул рукой: дескать, все я про вас знаю, идите дальше своей дорогой. (Не думаю, чтобы командир проявлял беспечность, скорее всего командир Алехинской заставы в отношении нас все сделал профессионально, и потому никаких препятствий у нас не возникло.)

Тропой, петляющей в густых джунглях, ушли в Менделеево. Дорога, конечно, не подарок: и сопки, и болота, но в сравнении с тем, что нам пришлось пережить позавчера, это сущий пустяк.

В Менделееве гостиница закрыта на замок — хозяйка ушла в баню. Мы как-то привыкли все больше видеть гостиницы, где «свободных мест нет», здесь же; наоборот, нет ни одного занятого места. Ночевали втроем во всей гостинице — каждому досталось по комнате. Впрочем, хозяйка говорит, что позавчера тут спали по двое на каждой кровати — ждали самолет из Южно-Сахалинска.

9 июля

Прилетел самолет из Южно-Сахалинска. На летном поле хлопочет Иван Минич, седой обветренный старик в авиационной форме, начальник аэропорта, а также весь прочий персонал в единственном лице. Пассажиры, у которых Иван Минич с пограничниками проверил документы, получили у Ивана Минича багаж, и Иван Минич повел их на посадку в автобус. Минут десять Иван Минич о чем-то говорил с шофером, причем тот все время серьезно кивал головой. После кратких переговоров Иван Минич позволил ехать этим автобусом в Южно- Курильск и нам.

Посреди дороги автобус вдруг остановился, шофер выскочил из него и кинулся под откос, в джунгли. Паники в автобусе, однако, не произошло, все сидели и терпеливо ждали. Минут через пятнадцать из зарослей карликового бамбука показался тягач, который тащил по почти отвесному склону грузовик с дровами. За рулем грузовика сидел наш шофер, а рядом с ним какой-то белобрысый парень, который смущенно улыбался. Тягач вытащил грузовик на дорогу, наш шофер уступил место за рулем в грузовике, вернулся в свой автобус, и мы поехали дальше.

У въезда в Южно-Курильск, прямо на отливной полосе, воткнувшись головой в песок, лежал человек. Ба, мы же совсем забыли: сегодня тут большой праздник — День рыбака, последний день с водкой. С завтрашнего дня на всех Курилах — сухой закон!

В поселке праздник в самом разгаре: на рейде болтается множество сейнеров и грузопассажирский пароход «Курильск» (несколько лет спустя я путешествовал на нем, причем не один, а со своим театром). На остров завезли двадцать пять бочек пива, которое несут по улицам прямо ведрами. В столовой (есть даже сметана!) все столики заняты. От одной компании к другой кочует пьяненький старичок в морской фуражке с крабом. У старичка сизый нос и слезящиеся голубые глазки, он произносит бесхитростные тосты, непрестанно извиняясь. Какая-то длинноногая блондинка идет по мостовой на четвереньках, заливаясь от хохота. Пьяные «сайры» прямо на улице просятся к любым встречным рыбакам «в коечку». На стадионе большой спортивный праздник: поднятие гирь, перетягивание каната, эстафеты и венец состязаний — футбольный матч между рыбаками и пограничниками. Несколько нахальных «сайрочек», окружив крытый военный грузовик, просят взять их с собой, в казармы. Молодой старший лейтенант, явно смущенный пикантностью ситуации, отбивается от девушек, как только может:

— Вам же завтра с утра на работу, рабочий день ведь завтра...

— Да мы утречком по холодку в момент добежим.

— Да в какой же момент-то?! От нас до поселка двадцать пять километров, вы же их с похмелья-то целый день идти будете.

— Да мы ничего, мы добежим... Возьми, начальник, а?..

— Да не положено в казарму посторонним...

— Какие же мы посторонние, мы свои...

— Да мне за вас майор голову снимет!

— Кого там снимет! Майор, поди, тоже мужчина, ему тоже небось бабу охота...

(Черт его знает, может, все-таки в рассказах о «сайре» и есть большая доля истины.)

10 июля

С утра наш геолог Володя ходил на местную погранзаставу за пропусками и разрешениями на следующий маршрут, до северной оконечности Кунашира, и узнал, что итоги вчерашнего праздника в Южно-Курильске таковы: двое убитых, один покалеченный, еще за двумя гонялись с ножами, но, слава Богу, не догнали. По здешним меркам результат средний (бывает, праздник обходится дешевле, бывает, дороже). Но есть и новость: экипажи нескольких сейнеров, объединившись, обратились в поселковый Совет с просьбой праздновать не День, а Неделю рыбака, потому что так и так всю неделю никто работать не будет — все будут похмеляться.

Часов в одиннадцать утра в сильный туман мы вышли с полными рюкзаками (немного еды, посуды, личные вещи, маленькая палатка, чехлы от спальных мешков) на север Кунашира. Идти туда океанской стороной острова не менее трех дней.

Километрах в пяти от поселка возле селения Отрадного (селение конечно же брошенное) нас остановил пограничный наряд с прекрасной умной овчаркой пепельного цвета. Пограничники долго и тщательно проверяли наши документы, но, поскольку все у нас было в полном порядке, разрешили следовать дальше, пожелав счастливого пути.

Тем временем туман еще более сгустился, идем, словно в молоке. Ветер стих совершенно, но океан, раскачанный двухдневным штормом, все еще продолжает бушевать, выбрасывая нам под ноги медуз, маленьких крабов, морских ежей, а также различные пластиковые сосуды, поплавки, щепки, обрывки сетей и прочие предметы.

А километрах в десяти от поселка, в заливе Космодемьянский, стояла табором бригада рыбаков колхоза «Россия». Лагерь их обустроен как следует: большая армейская палатка на деревянном каркасе, в ней нары, стол. Возле палатки, на берегу — большая железная печка, над нею — навес. Кругом лежат горы новеньких капроновых сетей и большие желтые пенопластовые круги поплавков. Сейчас рыбаки готовят грузила — набивают песком большие «крапивные» мешки. Нас рыбаки встретили приветливо и сразу же потащили за стол обедать.

— Извините, ребята, рыбы пока нет, — смущенно улыбаясь, разводил руками молодой повар, — суп с тушенкой. Рыбаки, а без рыбы. Вы когда обратно-то пойдете?

— Да, наверное, через неделю, может, дней через десять, — солидно отвечал наш Володя.

— Ну, через неделю-то мы уж вас точно и балычком угостим, и икоркой, это не сомневайтесь.

Среди рыбаков вертится рыжий веснушчатый мальчишка лет десяти.

— А чего же это вы без ружья идете? — спрашивает он нас.

— Да на что нам лишняя тяжесть? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— А говорят, возле Тяти мишек полно...

— А мы песню заорем, засвистим, заулюлюкаем, мишка испугается и убежит, — снисходительно улыбаясь, говорю я маленькому нахалу.

— Ну, это смотря какое ваше счастье, — встревает в разговор длинный костлявый рыбак в телогрейке, надетой на голое тело, — я в прошлом году и пел, и свистел — ни хрена! Бежит за мной — и на тебе! Спасибо, под горку бежать пришлось — медведь под горку слабо бежит. Добежал я до моря, залез на камень и сижу там, как попка на жердочке. А он, скотина, ходит по отливу, смотрит на меня да облизывается. Часа три этак ходил, а я все сидел как столпник... Потом шлюпка с сейнера подошла, и сняли меня с камня ребята.

— А почему же в море-то за вами медведь не полез? — испуганно спросил наш Коля.

— Что он — дурак, в море-то лезть? —- засмеялся рыбак.

Так мы и не поняли, шутил рыбак, стращая нас, или рассказывал действительный случай.

Поблагодарили рыбаков за гостеприимство и двинулись дальше. На прощанье мальчишка пожелал нам:

— Чтобы вас в бамбуках мишенька скушал.

Чем-то мы ему не понравились.

Опять идем вдоль по отливной полосе. Туман потихоньку развеивается, открывая нам совершенно непуганый мир зверей, птиц и вообще всякой живности. Причем все что-то едят. Вон валяется огромный дохлый сивуч, морской лев, в боку у него три больших дыры — следы разрывных пуль. Кто стрелял в этого красавца, для какой надобности? Этого сивуча с разных концов пожирают, опасливо косясь друг на друга, лисы и стервятники. Причем стервятники клюют голову, а лисы, вымазавшись в крови, как вурдалаки, рвут сладкое загнившее мясо возле ран. Чуть подальше три лисы доедают труп сивучонка и тоже не обращают на нас ни малейшего внимания. Даже обидно, ей-богу! Тысячи уток и бакланов кормятся у самого берега и на наши крики, свистки, даже камни, которые Коля в остервенении швыряет в их скопления, отвечают поразительным равнодушием. Вдалеке видим медведя, который тоже что-то жрет в устье мелкого ручья, но медведь при нашем приближении, правда, нехотя бросает свою трапезу и не торопясь скрывается в бамбуках.

Под самый вечер, словно специально нам к ужину, море выбросило прямо под ноги большого живого налима, из которого мы и сварили уху.

11 июля

Встав пораньше, двинулись на север дальше, по-прежнему берегом океана. Над водой вновь лежит туман, хотя и не такой плотный, как вчера утром. На камнях, торчащих из моря, серыми изваяниями сидят стервятники. Вот один лениво поднялся, несколько раз махнул крыльями и вдруг упал в море. Тут же поднялся в воздух — в когтях у него извивалась большая рыбина.

На обед в речке Мостовой поймали первую горбушу. Несу ее на палочке, и всем отрядом строим догадки: горбыль или горбуша, с икрой или без икры.

Подошли к мысу Геммерлинга. Еще на погранзаставе в Южно-Курильске пограничники говорили нам, что берегом этот мыс не обойти. Володя ушел в разведку, а мы разулись, сели на песочке. Сидим и осматриваем окрестности. А они действительно стоят того, чтобы их внимательно рассмотреть! Мыс так красив, что описать его мне, пожалуй, не под силу. Это просто какое-то чудо, созданное природой: отвесные скалы высотой метров двести — триста словно бы сложены из гигантских каменных, поставленных на попа брусьев, идеально ровно тесанных; они с трех сторон окружают уютную бухточку, вход в которую с четвертой стороны закрывает длинное тонкое лезвие высоченной скалы. И в эту скалу с ревом бьется океан.

Володя вернулся через полчаса с двумя пограничниками, майором и солдатом. Майор подтвердил, что берегом мыс обойти невозможно — нужно карабкаться по почти отвесным скалам и переплывать четыре залива, так что придется нам возвращаться назад и идти тропой в обход через джунгли.

Возле речки Мостовой, к которой нам пришлось возвратиться, сварили уху из пойманной здесь же горбуши, а икру ее засолили. Однако первый блин вышел комом — икру я пересолил.

После обеда простились с пограничниками и двинулись в глубь бамбуков. Идем кучно, не растягиваясь, все-таки боимся встречи с медведем. Однако вместо медведя встретили здоровенного лиса. Он стоял прямо посреди дороги и с любопытством смотрел на нас. И буквально за два шага, вильнув облезлым хвостом, нехотя ушел в бамбуки.

Вечером вновь спустились к океану и стали на ночлег в рыбачьем балагане на речке Саратовской. Ужинали при свечах за столом, стоящим на крутом бережку речки, а перед самым отходом ко сну прямо у стола поставили сеть, валявшуюся возле балагана. Здесь я разыскал стеклянную трехлитровую банку, которую тщательно вымыл с песком и водорослями — под завтрашнюю икру.

12 июля

Я встал, по обыкновению, первым и сразу же обнаружил, что огарки свечей, которые мы вчера оставили на столе, скушали вороны. Лисы, привлеченные какими-то соблазнительными запахами, сделали шесть подкопов под наш балаган. А в сетку, к сожалению, не попалось ничего: видно, горбуша в реки еще не идет.

Опять идем по тропе в бамбуках. Это, конечно, не так интересно, как идти берегом океана, зато тут часто попадаются поляны, полные спелой земляники. Причем земляника очень крупная и растет хотя и среди сплошных бамбуков, но почему-то правильными рядами. Может, это бывшие культурные плантации, возделываемые при японцах, которые теперь поглотили джунгли?

Пришли на бывшую погранзаставу Тятино, расположенную у самого подножия великого курильского вулкана Тяти. Застава оставлена совсем недавно: года три-четыре назад, не более, но джунгли уже заполонили все пограничные сооружения: строения переплетены лианами, сквозь полусгнившие доски пола растет бамбук, и вообще заставы уже почти и не видно в трехметровых лопухах и медвежьих дудках. Из останков конюшни, переплетенных лианами, разожгли костер и сварили обед. Обедали на пограничной вышке (в «скворешнике»), откуда открывался потрясающий вид на океан, океанский берег, подножие вулкана и его дальние склоны. Вокруг, насколько хватает глаз, все то же буйное царство природы и никаких признаков людей.

После Тятина тропа круто ушла в горы, и океан уже даже почти и не был слышен. Зато теперь явственно слышен медвежий рев, и повсюду на тропе видны свежайшие медвежьи следы. А вот даже и следы медведицы с медвежонком — это совсем опасно. Дорога, вернее тропа, ползет все круче по скалам и распадкам, бамбук стоит стеной выше человеческого роста, приходится буквально проламывать его всем телом. Смеркается, но становиться лагерем здесь, в медвежьем царстве, без дров и воды, среди бамбуков нам кажется немыслимым делом. Вскоре опускается кромешная тьма. Идем с фонариком, у которого откровенно садится батарейка. Единодушно приходим к выводу, что американцам никогда не победить во Вьетнаме — ходить по бамбукам белому человеку невозможно! Самое страшное сейчас — потерять тропу. Несколько раз теряем ее и вновь находим. Наконец ставим палатку прямо поперек тропы и, обессиленные, безо всякого ужина засыпаем.

13 июля

Рано утром, быстро свернув лагерь, бросаемся дальше, не позавтракав и даже не умывшись. Впрочем, о каком завтраке могла идти речь: тут нет ни дров, ни воды. Все мысли об одном: скорее вниз, к океану! Однако ломиться по проклятому бамбуку нам пришлось еще часа четыре, прежде чем мы вышли к Кругловской погранзаставе, а она тоже оказалась брошенной. Ох, до чего же надоело брошенное человеком жилье! Посмотришь на карту — поселки через каждые пять километров, а как пройдешь берегом, так и увидишь, что все это либо брошенные заставы и поселения, либо просто разрушенные избы да рыбацкие балаганы, а вместо поселка Никитинского, например, который обозначен на карте, просто стояла посреди ручья ржавая железная кровать с панцирной сеткой — вот и весь поселок!..

Однако вскоре людей мы все-таки увидели — километрах в трех от брошенной погранзаставы, на берегу озера Круглое, располагалась точка ПВО. Солдаты обрадовались нам, как родным, и тут же обрушили на нас массу удовольствий (а мы восприняли их как плату за все вчерашние страхи и мучения): сначала нас напоили настоящим деревенским молоком, желтым и жирным, а потом пригласили в прекрасную русскую баню с вениками (правда, бамбуковыми) и свирепой парной. При этом ребята ужасно удивились, что мы ночью да еще без оружия прошли тропами через бамбуковые джунгли. Они рассказали нам множество историй, когда такое путешествие оканчивалось трагически. Оказывается, этими тропами ходят через джунгли только верхом на лошадях хорошо вооруженные наряды пограничников. Мы сразу же вспомнили наш ночной переход через эти ужасные бамбуки, и нам опять стало страшно.

14 июля

С утра ушли на охотскую сторону Кунашира, на заставу в Урвитово. Пограничники приняли нас очень приветливо и даже выделили целую квартиру, где недавно жил замполит. В квартире пусто, в одном углу стоит солдатская койка, а в другом углу на яйцах сидит наседка. По квартире изредка пробегают крысы, и наседка с ними все время воюет.

Вечером Володя ушел в маршрут, а мы с Колей пошли на берег моря ловить рыбу кунжу на блесны, которые нам дали пограничники. Вместе с нами увязались Игорь и Коля, ребятишки здешнего старшины-сверхсрочника, а с ними — Мишка, здоровенная заставская собака, черная ленивая дворняга. Ребята ездят на этом Мишке верхом, крутят ему хвост и вообще относятся крайне непочтительно. Мишка же не только терпеливо сносит все это, но даже как будто жмурится от удовольствия, по крайней мере, смотрит на ребят с нескрываемым обожанием. Весь вечер, помогая и мешая ловить нам рыбу, пацаны трещали без умолку, сообщив массу полезных и бесполезных сведений из жизни заставы:

— А Мишка намедни трех лис задавил...

— Ага, поймал и задавил.

— А еще у нас тут лошади есть: Васька-большой и Васька-маленький. И кобыла Стрелка.

— А в запрошлом годе солдаты прямо на заставе медведя убили.

— Я сам видел.

— И я тоже.

— В этом году тоже приходил один, лохматый такой и совсем черный. В него из ракетницы стрельнули, он и убежал. За ним ребятах автоматами в бамбуки бросились, да нешто его там догонишь!

— В бамбуках-то!

— А еще у нас коровы есть, Майка и Римма, и у каждой по телку. Прошлым летом еще три коровы было, да съели их зимой.

— А быка резать не стали...

— Я говорил командиру, чтобы лучше быка зарезали — от него ни телков, ни молока...

— И я говорил... А командир смеется, но быка резать не велит.

— Я осенью в школу пойду, и меня в Москву отвезут на вертолете. Вообще-то, я давно тут живу — ту зиму, и еще ту, и еще ту. И, наверное, еще ту. А Игорь прямо здесь, на заставе, и родился.

— Нынче зимой солдаты на лыжах на самую вершину Тяти лазили. И оттуда прямо на заставу на лыжах съезжали.

— Я тоже хотел, да командир не разрешил.

— А когда горбуша и кета в речки идет, мы с Игорем ее палками бьем и на заставу таскаем...

— Палками и камнями...

— Только горбуша — она ничего, а вот кета — шибко тяжелая.

Так, слушая ребячью болтовню, поймали мы за вечер семь довольно крупных кунж, более килограмма каждую, которых и отнесли на солдатскую кухню.

Устраиваясь спать, бросили жребий, кому спать на кровати, а кому на полу. Мне, как обычно, повезло: я устроился на кровати. Володя с Костей соорудили себе ложе из матрацев, подушек, досок и кирпичей, выстроив вокруг него невысокую ограду, которая, по их мнению, должна помешать крысам бегать хотя бы по физиономиям спящих. То ли сыграло свою роль это инженерное сооружение, то ли крысам было не до нас, то ли, намаявшись по бамбукам, ребята спали мертвым сном, но ночь прошла спокойно.

15 июля

Чтоб не ломиться опять через эти проклятые бамбуки, решили ждать пограничный вертолет, который вскорости должен прийти на заставу с Горячего пляжа. Но с самого утра зарядил проливной дождь, так что нынче надежд на вертолет никаких.

В обед сегодня на заставе уха из тех самых кунж, что мы поймали вчера вечером, — вот и от нас польза пограничникам! Ободренные этим, уже втроем вечером пошли на отливную полосу рыбачить. Однако только успел я поймать парочку хороших рыбин, как возле самого берега показалась любопытная морда тюленя с круглыми глазами и жесткой щеточкой усов. Следом за первым тюленем показался еще один, потом еще и еще. Все, можно сматывать удочки, теперь уже больше рыбы не поймать.

За рыбалкой не заметили, как разнесло в клочья туман над морем. Теперь совершенно явственно виден весь пролив Екатерины и соседний остров Итуруп, а на нем большой вулкан с рваными краями кратера — это Чекист. А на самой северной оконечности Кунашира стоит высокий каменный столб. Это — маяк.

16 июля

Вертолета нет. Сегодня воскресенье, и море совершенно гладкое и голубое. Удивительная штука это самое море, все время оно разное. Вот такое сусально-голубое, как на открытках... А бывает оно словно вспаханное поле — я однажды даже удивился: встал утром — моря нет — сплошь темно-серые вывороченные глыбы... А еще оно бывает покрыто темно-зелеными волнами в белых барашках, бывает антрацитно-черным... Словом, всяким.

Днем мы с Колей и Игорем пошли ловить форель в горных ручьях. Я поймал одну рыбину, очень бойкую и красивую, но сразу же распорол себе ногу о колючую проволоку, брошенную в кустах. К счастью, рана оказалась неглубокой.

Поздно вечером сидели мы в радиорубке с солдатами, слушали магнитофон и японцев, а я, как обычно, рассказывал анекдоты. Парни буквально смотрели мне в рот. Потом, чтобы как-то отблагодарить нас за доставленное удовольствие, они подарили нам несколько очень красивых пузырьков из-под виски, сакэ и каких-то других, неизвестных мне напитков. После хорошего шторма, рассказали ребята, этих пузырьков валяется на отливной полосе множество. При этом частенько пузырьки бывают на треть, на четверть, а то и наполовину полны виски, сакэ, вина. Конечно, все это вперемешку с морской водой, гадость несусветная, но других возможностей получить алкоголь здесь нет, а поэтому каждый норовит попасть в наряд после хорошенького шторма. Однако во избежание неприятностей начальник заставы тут сам отправляется путешествовать по отливной полосе с молотком в руках (у него и молоток такой специальный есть на длинной ручке, вроде геологического) и колотит эти бутылки. А если он проспит или замешкается, глядь, а ползаставы уж выпивши.

17 июля

Вертолета по-прежнему нет. Утром ходили помогать солдатам ремонтировать стрелковый полигон. Там есть такое специальное устройство: по узкоколейным рельсам с помощью стального троса двигается тележка, а на ней стоит мишень, в которую и стреляют пограничники на учениях из блиндажа и отрытых повсюду окопчиков. Во многих местах рельсы продырявлены пулями. Очень любопытно было бы побывать на этих стрельбах и, может быть, даже пострелять самим, но, во-первых, вряд ли нам это разрешат, а во-вторых, завтра мы во что бы то ни стало должны покинуть гостеприимную Урвитовскую заставу. Если вертолета не будет, придется и назад идти пешком.

Вечером отправились ловить кунжу, причем на этот раз с самыми серьезными намерениями: продуктов у нас мало, а до Южно-Курильска идти не менее трех дней. Однако именно сегодня рыба ловиться категорически отказывается, и за весь вечер я поймал одну маленькую кунжечку, граммов в шестьсот весом, мои же товарищи не поймали вовсе ничего.

Когда почти совсем стемнело и мы собрались уходить, на гребне берегового вала показалась пара: начальник заставы в парадной шинели под ручку с женой в демисезонном пальто и шляпке. Несколько раз чинно прошлись они по отливной полосе, потом начальник вынул закидушку, несколько раз забросил ее в море и поймал хорошую рыбину. После чего парочка удалилась восвояси все тем же прогулочным шагом, неся добытую рыбину впереди себя на длинном прутике.

18 июля

С утра пал сильнейший туман, надежд на вертолет никаких, а потому, делать нечего, выходим в обратный путь пешком.

Ребята-пограничники, встав в четыре утра, поймали нам десяток отменных кунж, причем уже и вычистили их, и выпотрошили, и даже слегка присолили.

Идем назад тем же путем через бамбуковые джунгли. Как же это, интересно, мы умудрились пройти здесь ночью?! Тут и днем-то идти страшно. Свистим, кричим, во все горло орем какие-то несуразные песни. Идем почти бегом, на пределе своих возможностей (особенно достается мне, моим голенастым попутчикам такая ходьба, похоже, даже в радость), но эти страшные перевалы надо непременно пройти с ходу, потому что воды тут нет.

Сделали всего один коротенький привал, не более получаса, всухомятку перекусили — и снова давай Бог ноги!

Уже под вечер, когда начали сгущаться сумерки, спустились мы к океану и стали располагаться на ночлег в пограничном обогревателе, уютно спрятанном в трехметровых лопухах. И тут мы сперва услышали, а затем увидели вертолет, летевший на Урвитовскую заставу. Надо же, какая обида!

19 июля

Встали пораньше, быстро позавтракали малосольной кунжей и отправились дальше. Как ни торопимся, а нету сил пройти мимо алых россыпей земляники. Теперь, в яркое солнечное утро, явственно видно, что все это в прошлом прекрасно ухоженные культурные плантации, ныне заполоненные джунглями. Видимо, при японцах были тут и сады, и, может быть, даже виноградники.

За Рубежным мысом наткнулись мы на огромное лежбище сивучей. Сперва мы рассматривали их очень осторожно, в бинокль, прячась за валунами. Но постепенно, подбираясь все ближе, подошли к самой кромке прибоя и стали рассматривать прекрасных зверей, совершенно не таясь — стоя в полный рост. Вожак, огромный седой красавец со свисающими складками кожи, лежа на валуне, в упор смотрел на нас своими немигающими круглыми глазками, но сигнала тревоги стаду не подавал. Вокруг на всех больших и малых камнях, торчащих из воды, лежали неподвижные усатые бочки и грелись на солнышке. Самки, плавая на спине, кормили рыбой детенышей, причем после того, как детеныш откусывал кусок, мать эту рыбину непременно окунала в воду. Интересно, мыла она рыбу или солила ее? А вокруг в воде резвилась молодежь, молодые сивучи прыгали, ныряли и все время норовили спихнуть с камня в воду какого-нибудь слишком уж разнежившегося ротозея. Мы проторчали возле этого лежбища целый час и с явной неохотой двинулись дальше. Что делать, надо торопиться.

Обедали на старом месте, на брошенной заставе Тятино, на том же самом «скворешнике» и костер разводили из тех же самых обломков конюшни.

Ночевать остановились в том же самом рыбачьем балагане на речке Саратовской, где вороны пожрали у нас огарки свечей. На ночь поставили все ту же сетку — авось что-нибудь да попадется в нее. Течение в речке сильное, сетка моментально выгнулась дугой, и грузила-камни, которые мы набросали в сеть, долго ее не удержат.

20 июля

Сетку нашу конечно же моментально сорвало течением, но в нее успели влететь одна здоровенная горбуша и пять больших кунж. Горбушу выпотрошили, икру засолили (сделали так называемую «пятиминутку»), на этот раз удачно. Икру за завтраком съели, а рыб оставили на радость лисам, воронам и медведям — у нас еще не кончились подарки пограничников с Урвитовской заставы.

Огибая мыс Геммерлинга, наткнулись на свежайшие медвежьи следы совершенно гигантских размеров — видимо, какой-то сверхмедведь, хозяин здешних мест, ревизовал подходы к речкам — готовился к большой путине.

К вечеру вышли на стан рыболовецкой бригады колхоза «Родина», той самой, где десять дней назад нас угощали обедом и где маленький нахал пожелал нам попасться в лапы медведю. Тогда же бригадный повар пообещал вдоволь накормить нас икрой и рыбой. Были мы теперь очень голодны, а потому сразу вспомнили его обещания. Но действительность превзошла все наши ожидания: еще издалека, от самого мыса, увидели мы у рыбаков на столе огромную алую гору и, пока шли, размышляли, что же это такое могло бы быть?..

Это оказались крабы. Отбросив все условности, накинулись на чудесное лакомство и сожрали его целую гору, оставив на столе живописные руины.

Теперь в океане, прямо против лагеря, огромной дугой выгнулся ставной невод с желтыми пенопластовыми кругами поплавков. Ставить такой невод - каторжный труд: только на одни грузила надо не менее пятисот мешков с песком (все их надо не только набить, надежно завязать, вывезти в океан и выбросить за борт в строго определенном месте, но и выбросить так, чтобы мешок лег на дно непременно хохлом вверх). Зато, если не будет сильного шторма, дальнейшая рыбалка состоит лишь в вычерпывании рыбы, попавшей в огромный садок. Ну а шторм конечно же заставляет всю работу переделывать заново. Другой страшный бич рыбаков, промышляющих ставным неводом, — нерпы. Они пролазят внутрь гигантского садка и уж там жируют вволю (тем более что самим им из садка ни за что не выбраться), откусывая у рыб одни лишь головы — самую вкусную, по их понятиям, часть.

Рыбаки посоветовали нам задержаться у них: скоро должен прийти грузовик, на котором вместе с рыбой мы сможем добраться до Южно-Курильска. Ждали мы довольно долго, и, когда уже совсем было собрались идти пешим ходом, в сумерках, вихляясь из стороны в сторону, прибыл наконец обшарпанный трехосный ЗИЛ. Шофер, как мы и предполагали, был совершенно пьян. Где же, интересно, он сумел напиться, вопреки сухому закону?! Шофер с трудом вылез из кабины, прислонился к колесу и стал мучительно икать, дрожа как осинов лист и лязгая зубами.

— Возьми телогрейку-то, замерз ведь, — сказал ему наш сердобольный Коля.

— Да это я не от холоду, — жалко улыбнулся шофер, продолжая лязгать зубами, — это газ из меня выходит. Вот ведь и не хочешь керосинить, а надо: иначе все зубы в куски пообстучишь. У вас случаем глотка не будет, а?

— Нет-нет, — поспешно сказал наш начальник.

А мы все переглянулись: ехать с этаким молодцом через горы?!

Ходит злой, как сатана, бригадир и ругается в Бога, в душу, в мать, во всех святых угодников:

— Сволочи! Мерзавцы! Захребетники! Начальство толстозадое! Никогда они к путине не готовы! Редактора бы сюда, полюбоваться! Опять только одну машину прислали, а чего я с остальной рыбой делать буду?! Где две другие машины, где, я вас спрашиваю?! На материке попробуй такую рыбу днем с огнем сыскать! Горбуша-серебрянка, высший сорт! А как триста центнеров корюшки на перевале гнить бросили, это что, по-хозяйски?! Медведей откармливать заместо людей! Дак медведь и так жирный! У, гады ползучие! Я вот возьму брошу все к чертям собачьим и сам в Москву поеду! Я не посмотрю — я до самого редактора дойду, у меня денег хватит!

Вместе с рыбаками вычерпываем рыбу сачками сначала из невода в лодку, потом из лодок в ящики и оттуда — в машину. Океан довольно ощутимо покачивает, а рыба, оказывается, в шторм тоже укачивается и ложится тогда на дно, ну а поскольку ее сейчас в садке тонн десять — пятнадцать, то попотеть и нам, и рыбакам —- всем досталось. Молодой рыбак Толя, с которым я работал в паре, жаловался мне:

— Я на путине всего-то второй год, никак привыкнуть не могу — до слез жалко, когда рыбу выбрасывать приходится. Старые-то рыбаки уже привыкли, смеются надо мной, а я вот не могу — и все!

— Неужто и в этом году рыбу выбрасывать будете? — ужасаюсь я.

— Конечно. В этом году рыбы, похоже, туча будет. Итуруп, говорят, уж весь по колено в горбуше. С бригады по двадцать центнеров в день принимают, а они ее по сто и больше ловят. Обещали плавбазы подогнать, да, говорят, и на Сахалине та же история — от рыбы разгрузиться не могут.

Тем временем мы доверху набили ЗИЛ ящиками с рыбой и, прицепив тросом к задку машины кунгасы, вытащили их на берег, причем пьяный шофер чуть не разбил лодки. И вот когда мы уже совсем решили, что сейчас поедем, бригадир вдруг достал из-за пазухи бутылку водки и, сказав, что первую рыбу непременно надо обмыть, иначе ловиться не будет, налил себе, еще двоим рыбакам (почему только этим и никому более, я не знаю) и с полстакана — шоферу.

Хорош борец за правду — нечего сказать! Шофер и так еле на ногах стоит, куда же ему еще-то? Ну, о нас, конечно, бригадир и не думает — что ему нас стесняться и думать о нашей безопасности в этом рейсе — это-то наплевать, но ведь машина-то за ними на всю путину закреплена, разобьет ее этот орел в горах — на чем тогда рыбу вывозить, на себе? Те самые триста центнеров корюшки, рассказал мне Толя, тоже ведь так загубили: напоили тракториста — уважили хорошего человека — вот он и залез в болото по самую трубу.

Наконец мы все-таки поехали. Рыбу сопровождают два рыбака — один в кабине, другой вместе с нами в кузове сидит на ящиках с горбушей. Он слегка выпивши (это один из тех, кто вместе с бригадиром обмывал «первую» рыбу), а потому непременно желает с нами делиться впечатлениями:

— А не станут у нас рыбу принимать, так и хрен с ними! Мы своих два с половиной куска и на икре возьмем. Будем только икру делать, а рыбу — в яму! У нас и мастера по икре есть — все честь по чести. Ход, похоже, нынче добрый будет, ничего...

— Да зачем же рыбу выбрасывать? — спрашиваю я. — Может, заодно бы и балыки делать?

— Нет, балыки мы не имеем права делать.

— Не умеете?

— Почему это не умеем, мы, брат, из рыбы все умеем, документа у нас на балыки нету. Экзамен надо на мастера по балыкам сдавать, а был бы документ... — Не окончив фразы, он махнул рукой, зевнул и улегся спать прямо на ящиках, подложив под голову большую окровавленную рыбину.

А ночь вокруг какая-то совершенно чернильно-черная. Ни луны, ни звезды, ни огонька. Дорога не просто плохая, а никакая — наш ЗИЛ буквально карабкается по сопкам и скалам. При этом пьяный шофер управляет им, как самоед собаками. Один раз, видимо переключая скорости, он забыл что-то там такое нажать или, наоборот, нажал что-то не то, совершенно лишнее, и наша тяжелая колымага покатилась задом к страшному обрыву, о который с глухим ревом бились волны океана. Мы совсем уже собрались было прыгать из кузова, но в нескольких метрах от пропасти шофер очнулся, нажал то, что было нужно, и наша машина с глухим ревом поползла вверх. Нет, уж лучше шарашиться ночью по бамбукам, чем ездить на машине с этакими-то приключениями — медведь, он хоть трезвый.

Километрах в трех от Южно-Курильска машина стала — прекратилась подача бензина в двигатель: что-то там перестало сосать. Шофер с обоими рыбаками, наши Володя с Колей долго ходили вокруг распахнутого капота, что-то такое замазывали в двигателе придорожной грязью, что-то сплющивали молотком, потом, наоборот, что-то расковыривали толстым гвоздем — машина проезжала метров триста — четыреста и опять останавливалась. Один лишь я все также сидел в кузове и одиноко смотрел в чернильное небо: в моторах я ничего не понимаю, а хлопотать вместе со всеми, создавая видимость кипучей деятельности и своей причастности к делу, считал делом глупым и унизительным.

Наконец в четвертом часу утра, при слегка уже забрезжившем рассвете, совершенно измученные, добрались мы до своей цунами-станции, прихватив в подарок хозяевам пяток отменных горбуш. На чем и закончился наш замечательный поход на север Кунашира — одно из самых ярких приключений в моей жизни.

21 июля

Сегодня я устраиваю парадный обед для наших хозяев. Три рыбины я пущу на балыки, из голов сварю уху, а из филейных частей двух оставшихся рыбин приготовлю рыбные пельмени.

Но только я освободил две рыбины от кожи и костей, только приготовил фарш для пельменей, как пришел наш геолог Володя и отменил все. Через сорок минут катер «Орлец» уходит на остров Шикотан, и нас на нем туда могут отвезти. «Орлец» везет на Шикотан гроб с покойником. Там, на Шикотане, кто-то кого-то разнимал в драке, и вот добром это не кончилось. Правда, парня успели довезти на катере до больницы в Южно-Курильске, но это единственное, что смогли для него сделать: он тут же и умер. И вот теперь его везут на Шикотан обратно — хоронить. На носу катера стоит большой гроб, укутанный в брезент.

Вместо обещанных сорока минут катер простоял три часа. Жаль, за это время я не только успел бы приготовить обед, но и попотчевать им наших милых хозяев (да и самим нам очень не мешало бы подкрепиться: как известно, выходить в море с пустым трюмом плохо — укачает).

Идем Тихим океаном. Нынче он, слава богу, действительно тих. Словно играя в догонялки с нашим катером, вокруг резвится большая стая дельфинов. Симпатичные, какие-то необыкновенно гармоничные звери (их и зверьми-то называть не хочется), прыгая перед самым носом нашей маленькой посудины, сопровождают нас до самого Шикотана. Володя пробует фотографировать их, но, по-моему, ничего из этого не получится[5].

Против ожиданий наш катер пришел почему-то не в Малокурильск, а в Крабозаводск, где и простоял всю ночь у пирса. И только рано утром все с тем же печальным грузом на носу мы ушли в Малокурильск.

22 июля

Малокурильск — главный поселок острова Шикотан, можно сказать, его столица. Это царство сайры (и в кавычках и без кавычек, то есть и рыбы сайры, и обработчиц этой рыбы). В этом году кроме традиционной «сайры», то есть вербованных сезонных работниц, в Малокурильске работает много студенток из Владивостока, Южно-Сахалинска и даже Москвы. Это бойцы студенческих путинных отрядов. Они ходят в негнущихся зеленых робах, на которых белой масляной краской нарисованы всякие эмблемы и написаны названия вузов. Между «сайрами» и студентками существует глухая вражда. Студентки даже и живут отдельно — в Студгородке, расположенном на невысоком плато, с которого открывается замечательный вид на бухту и поселок. При входе в Студгородок висит огромный плакат: «Сайра — это не здесь!» Некоторые «сайры» маскируются под студенток, нося такие же зеленые робы, но настоящая «сайра» презирает этих отщепенок.

На местной цунами-станции, где теперь будет резиденция нашего маленького отряда, по случаю субботы и солнечного дня объявлен выходной, и все ребята-геофизики ушли отдыхать на Матакутан, узкий длинный залив океана, далеко вдающийся в глубь острова. Слово «Шикотан» по-японски означает «Красивое место», и название это никаких возражений не вызывает: остров действительно очень красив — маленький, скалистый, изрезанный множеством бухт и бухточек, поросший реликтовым лесом.

Вдоль берега Матакутана на камнях, нагретых солнцем, нежатся жены ребят-геофизиков с цунами-станции, сами же ребята в аквалангах плавают в бухте и достают с ее дна крабов, которых женщины варят на маленьком костерке в морской воде, почерпнутой отсюда же, из бухты. Предлагают опуститься под воду и мне. С удовольствием принимаю это приглашение. Надеваю теплые носки, свитер, перчатки (вода здесь очень холодная — рядом проходит какое-то знаменитое холодное течение), поверх всего этого легкий водолазный костюм, надеваю маску, ласты и лезу под воду.

Мир прекрасный и необыкновенный открывается мне: плавают, шевеля поплавками, рыбы, бегают крабы, на своих белых парашютиках висят медузы, а кругом колышутся заросли морской капусты, длинные, покрытые какими-то пузырьками водоросли, на дне лежат одетые в зеленые мхи скользкие камни. Мир законченный, особый, гармоничный и совершенно чуждый мне. Я испытываю ни с чем не сравнимые ощущения. Конечно, все это я неоднократно уже видел на различных экранах, начиная с фильма моего детства (назывался он, помнится, «Гибель Орла») и кончая еженедельными выпусками Клуба кинопутешественников, но ощущения здесь совсем другие: там ты отстранен от этого мира, а тут являешься его непосредственным участником, частью его. Ошалев от радости, я запутался в морской капусте и, потеряв маску, едва не захлебнулся.

23 июля

Сегодня с утра наши Володя с Колей ушли в маршрут, а меня оставили на цунами-станции для всяких хозяйственных дел. Нынче воскресенье, но на путине выходных не бывает, хотя по возможности в этот день пытаются устраивать кое-какие развлечения. Вот и сегодня днем будет футбольный матч между моряками и студентами путинных отрядов, а вечером в клубе танцы под оркестр (студенческий, разумеется). Студентов-футболистов на один день даже освободили от работы, но это им не помогло, они проиграли со счетом 0:2.

И вот они, танцы! Кавалеров в зале совсем немного: несколько студентов, несколько рыбаков, несколько солдат-пограничников. И все они конечно же пользуются пристальным вниманием дам. Но зато уж этих самых дам — глаза разбегаются! Цветник такой, какого и вообразить себе невозможно: «сайрочки», одетые с вызывающей роскошью и с причудливыми массивными украшениями в ушах, на шее и запястьях; студентки, все, как одна, в своих зеленых робах; солидные, строгие дамы в деловых костюмах, а одна даже в пиджаке. У «сайрочек» какая-то болезненная страсть к немыслимым расцветкам в одежде, откровенное желание поразить наповал подруг и многочисленных соперниц. Преобладают сочетания ярко-зеленого с оранжевым, черным и белым — вот такие мексиканские колористические сочетания. Танцуют в основном твист и недавно вошедший в моду шейк. Эти танцы здесь очень удобны: необязательно разбиваться на пары и искать для танца кавалера. Среди танцующих выделяется молоденький мальчик в черном костюме и галстуке-бабочке. Он отдается танцу совершенно, глаза его полузакрыты, движения исполнены какой-то странной вычурной пластики, весь он в стихии конвульсивного сладостного подергивания. Дамы смотрят на него с немым восхищением и на его общество в танце даже не претендуют.

Без пяти одиннадцать моряки, рыбаки и пограничники начали собираться на выход — не позже одиннадцати им надо быть на кораблях. Дамы шутят с рассерженными кавалерами, пряча их бескозырки.

И вот танцы закончены, но о конце веселья не может быть и речи. Оно будет продолжено едва ли не до самого утра в бараках и окрестных кустах.

24 июля

Туман, упавший на остров с утра, к обеду разнесло, и солнце снова засияло во всю мочь. Мне нужно сегодня просушить и прожарить на нем все наше экспедиционное имущество. А ребята-геофизики с семьями пошли купаться и загорать на свою «лужу». Поскольку купаться в океане здесь холодно, ребята взорвали посреди ручья, что протекает в полукилометре от их станции, приличный заряд взрывчатки — и получился отличный бассейн для купания. Глубина в нем небольшая, чуть выше пояса, но и этого вполне достаточно, да и за детей можно не беспокоиться — не утонут.

Вообще, живут ребята на цунами-станции дружно и интересно. Все солнечные дни по возможности объявляются здесь выходными, а пасмурные субботы и воскресенья — рабочими. Впрочем, поскольку квартиры, лаборатории и мастерские расположены в одном доме — квартиры на втором этаже, а лаборатории и мастерские на первом, работают все, когда им вздумается, частенько даже и по ночам.

25 июля

Сегодня на цунами-станции объявлен большой аврал — все мужское население (и я в том числе) отправляется в ближнюю бухту, которую все здесь зовут «нашей» бухтой, для производства каких-то важных и тяжелых морских работ. Идти надо километра два через сопки, а потом спускаться по канату с очень высокого обрыва на берег океана. Для работы геофизикам нужен катер, и сегодня пограничники обещали его дать.

Сначала в путь отправились женщины, и я с ними. У нас в рюкзаках посуда, еда, две бутылки водки (сухой закон не про нас) и теплая одежда для водолазов. Ребята же пойдут следом — им надо еще проверить акваланги, водолазные костюмы, какие-то приборы и устройства для работы. Все это они, разумеется, потащат на себе.

«Наша» бухта, не в пример красавцу Матакутану, оказалась дикой, неприветливой и даже какой-то неопрятной. Здесь полно мелких острых камней, вода мутная, дно столь густо заросло капустой, что в воде не только ничего не видно, но и всякое передвижение с аквалангом затруднено.

Очень долго ждали пограничный катер да так и не дождались. Часа через три вернулся начальник станции Андрей и сказал, что у пограничного начальства переменились планы и на сегодня нам в катере категорически отказано. Вздохнули, развели руками, съели все припасы, выпили водку и тем же путем, вверх по канату, потом тропами через сопки несолоно хлебавши вернулись восвояси.

Вечером ходили в гости (на день рождения) к моряку-пограничнику, старшему лейтенанту Валере в военный городок. Валера холост, но стол, которым он нас встретил, всех сразил наповал. При этом все напитки и кушанья были японскими: виски «Никка», несколько видов сакэ, два неизвестных мне сорта вина и даже шампанское; очень вкусные маринованные грибы (тоже неизвестные мне, японские), различные рыбки, моллюски, какие-то маринованные травы, диковинные салаты, а к ним необыкновенные соусы. Словом, сказка, а не стол: все экзотично, ароматно, пряно, красиво. И все расфасовано в изящнейшие баночки, скляночки, бутылочки.

— Откуда это великолепие? — ахнув, спросил я.

— Да мы тут намедни одну шхуну в наших водах изловили, — смущенно сказал Валера. — Ну, и попользовались...

Прилично выпив, под окнами замполитовой квартиры я всю ночь травил политические анекдоты. Боюсь, что за эту ночь замполит поседел.

Пока мы пировали у Валеры, вернулись из маршрута мои Володя с Колей и принесли с собой довольно крупных утят. У пограничников были учения — они накопали окопов, а глупые молодые утята только-только начали становиться на крыло. Вот и нападали они в окопы, а выбраться оттуда пока что не могли. Мы оставили Володе с Колей записку, где объяснили, как найти холостяцкую квартиру Валеры (и даже привели чертеж). Но ребята так и не пришли, сказав впоследствии, что очень устали, я же думаю — постеснялись.

26 июля

Все дела сделаны, теперь нам осталось только дождаться корабля, который увезет нас на остров Итуруп. По расписанию корабль должен прийти завтра, но на море все расписания весьма приблизительные: он может быть и сегодня, и завтра, и через неделю.

Утром наши славные хозяева повели нас знакомиться с еще одной местной достопримечательностью: крейсером итальянской постройки (откуда бы, интересно, взяться на Шикотане итальянскому крейсеру?), давным давно выброшенным штормами на берег. Крейсер лежит на боку довольно далеко от воды и имеет весьма жалкий вид. По грязным гнилым веревкам, свисающим с корабля, забрались на его борт. Бродим по каютам, палубным надстройкам, заглядываем в рубку, на капитанский мостик, спускаемся в трюм. Изнутри крейсер выглядит еще гаже, чем снаружи: все в нем сгнило, заржавело, переборки вырваны с «мясом», повсюду какие-то заплесневелые не то веревки, не то канаты, грязь, вонь, нечистоты и в довершение всего — в дула грозных некогда орудий, которые теперь криво смотрят в землю и в небо, засунуты пустые бутылки из-под «Розового крепкого». Несмотря на то, что крейсер покоится на земле, все время ощущаем качку. Это, видимо, оттого, что все палубы, трапы и переходы сильно наклонены к поверхности земли, и всякий при ходьбе по ним вынужден двигаться под значительным углом к ней. Удивительное ощущение: знаешь, что находишься на твердой земле, а качает, как на море в шторм.

На рейде у входа в Малокурильскую бухту дымят здоровенные плавучие заводы, их здесь зовут «краболовами», несмотря на то, что обрабатывают они вовсе не крабов, а все ту же сайру.

— Вот бы где побывать-то, — мечтательно произнес я за обедом, — окунуться, так сказать, в атмосферу завода-корабля, своими глазами увидеть мир, ограниченный небом, водой, качающейся палубой и железными стенами-переборками, хотя бы на краткое мгновение ощутить тамошнюю жизнь, состоящую из работы, тяжкого отдыха и специфических отношений. Впрочем, это, видимо, невозможно...

— Ну почему же невозможно? — повернулась к своему мужу, начальнику цунами-станции Андрею, инженер Бэлла. — Сделаем красивые бумаги да и поедем... Мы с Галей давно уже собирались посетить краболов, да никто из наших кавалеров нас сопровождать не хотел, а тут уж все разом: и гостя порадуем, и сами попользуемся... У них же в ларьках товары японские!

Сказано — сделано, и вот появляется на свет солидная бумага, отпечатанная на фирменном бланке Академии наук СССР: «На морские суда Сахалинрыбпрома направляется группа сотрудников цунами-станции для опроса свидетелей моретрясений».

После краткого ожидания на пирсе и проверки документов садимся в мотобот, и он, оставляя за собой пенный бурун, мчит нас к огромному, сверкающему белой и голубой красками краболову «Александр Косарев».

При ближнем рассмотрении корабль оказался не просто большим, а громадным, но отнюдь не сверкал чистотой. Напротив, был он весь какой-то довольно грязноватый и даже закопченный, а изо всех окошек, которые в три ряда опоясывали борта, что-то торчало, болталось, хлопало по ветру: балычки красной рыбы, чулки в резинку, но более всего —- интимные принадлежности дамского туалета. Нам опустили парадный трап, помогли взобраться на палубу, и вахтенный матрос тотчас провел нас в каюту старшего помощника капитана - директора плавбазы.

Старпом красив, солиден и даже респектабелен, но заметно волнуется, общаясь с большой наукой. Он усадил нас в кресла, обитые бордовым плюшем, и начал подробно рассказывать о наиболее интересных, с его точки зрения, случаях, приключившихся с их базой в море. Бэлла старательно записывала все это в объемистый блокнот, мы же с Галей, придав лицам значительное выражение, в такт кивали головами, украдкой глазея по сторонам. Мне очень хотелось, чтобы рассказы эти как можно быстрее кончились, кроме того, мне было немного стыдно. Думаю, то же чувствовали и мои спутницы.

Промариновав нас около часа, старпом достал бутылку какого-то довольно приятного сладковатого вина (японского конечно же), и мы выпили за содружество науки и производства, после чего старпом подарил каждому из нас по красивой сувенирной коробке с образцами продукции их плавбазы. В коробке были малюсенькие баночки с крабами, красной икрой, сайрой и кетой семужного посола. И только было мы собрались идти туда, куда нам мечталось: дамы — в промтоварный корабельный ларек, а я — шататься по кораблю, как явился все тот же вахтенный матрос и доложил, что сейчас на берег отправляется мотобот — он везет на берег ужин матросам, которые на берегу грузят баночки для консервов, — и этот мотобот может увезти нас с собой на берег. А следующий пойдет только глубокой ночью или даже завтра утром. Тяжело вздохнув, отправляемся восвояси. Впрочем, так нам и надо!

Поскольку завтра по расписанию должен быть теплоход (впрочем, вовсе не обязательно, что он будет) и наш маленький отряд покинет на нем остров Шикотан (что, впрочем, тоже необязательно — нас могут и не взять), до глубокой ночи гуляли по Малокурильску, прощаясь с этим симпатичным поселком. Интереснее всего, конечно, в порту. К пирсу лихо подкатывают МРСы[6], все в красных и синих лампочках, как рождественские елки — рыбу сайру ловят на свет. Сперва включают синие лампы, и сайра отовсюду, как завороженная, плывет на синий свет, затем синий свет гасят и включают красные лампы — сайра, ошалев, застывает, как в столбняке, тут-то ее и выгребают на борт. Это японская технология. Поэтому-то все эти лихие посудины так иллюминированы. Красные флаги на них располагаются почему-то рядом с трубой, так что эти символы государственности совершенно прокоптились и стали черными, как у пиратов, и даже серп с молотом похожи на кости. Рыбаки, небритые, с красными от бессонницы глазами, стоят на палубе враскоряку, выгружая ящики с сайрой вперемешку с истекающим льдом, и весело матерятся с приемщицами.

27 июля

Как ни странно, теплоход «Норильск» пришел точно по расписанию. Нас провожают ребята-геофизики с цунами-станции и старший лейтенант-пограничник Валера, на дне рождения которого я рассказал множество анекдотов, чем совершенно расположил его к себе. Теплоход полон, и на пирсе огромная толпа желающих уехать на материк. Благодаря расторопности ребят с цунами-станции и связям Валеры нам удается не только попасть на борт теплохода, но даже и раздобыть места в каюте, правда в третьем классе. Этим рейсом на материк с рыбокомбината отправляют человек тридцать девиц из вербованных, которых уволили по сорок седьмой статье КЗоТ[7] (за пьянство, аморалку и невыход на работу), — «сайровые сливки», как их тут все называют. Не представляю, какие надобны пьянство (при сухом-то законе!) и аморалка, чтобы за это выгнали даже отсюда — при острейшем дефиците рабочей силы, в самый разгар путины. «Сливки» весело прощаются с островом, подругами и многочисленными своими ухажерами со слезами, смехом, матом, припевками и приплясками.

Маршрут нашего теплохода довольно причудлив: он пойдет вначале вдоль океанской стороны Итурупа, с севера обогнет этот остров, выйдет на его охотскую сторону, пройдет вдоль нее до Курильска, а затем повернет на Сахалин, к Корсакову, а уже оттуда пойдет до Владивостока. Вместе с нами в каюте проживают еще трое: художник Коля из Владивостока, весь какой-то поросший зеленым мхом древний дед с висячими казацкими усами, и рыбак с огромными, набрякшими, как у Вия, веками.

Ночь. Вышел на верхнюю палубу, битком набитую бескаютными пассажирами. В разрывах туч сквозь клочья тумана видны крупные яркие звезды. На носу теплохода «сайровые сливки» хлещут одеколон прямо из пузырьков.

28 июля

Утром пришли в Касатку, порт на океанской стороне Итурупа, откуда в свое время и отправилась в свое сорокадевятидневное путешествие «отважная четверка» Асхата Зиганшина. Раньше в Касатке был большой кито-комбинат, а теперь то ли китов не стало — всех повыбили, то ли наши конвенцию подписали, обязуясь не бить китов в этих широтах, но комбината больше не существует, однако в память о нем все побережье буквально усеяно гигантскими костями морских исполинов: позвонками, ребрами, челюстями, что придает местности совершенно фантастический вид. Теперь в Касатке есть только военный гарнизон да маленький аэродромчик, на который, правда, садятся самолеты даже из Южно-Сахалинска.

Пока наш теплоход стоял на рейде, мы со всем нашим экспедиционным имуществом маялись возле трапа, покуда наш начальник, геолог Володя, принимал трудное решение: выгружаться на берег или нет. Вообще-то, нам нужно в Курильск, но он расположен на охотской стороне острова, а как попасть туда — вот задача! Добрые советчики, которых, как и везде в таких случаях, пруд пруди, буквально засыпали нас советами (причем советчики — сплошь бывалые люди, неоднократно пересекавшие Итуруп как туда, так и обратно). Жаль только, что советы эти были абсолютно противоречивы: геологи утверждали, что из Касатки в Курильск попасть ничего не стоит, туда якобы чуть ли не такси ходят; пограничники же, напротив, говорят, что никаких дорог с океанской стороны Итурупа на охотскую нет и никогда не было. Ах как было бы соблазнительно уже сегодня к обеду оказаться в Курильске (мы уже даже погрузились было со всеми своими вещичками в «танковоз»), но в последний момент решили все-таки не искушать судьбу и, плюнув на двое суток вынужденного безделья, отправились на теплоходе в обход острова, прямо в Курильск.

Наш рыбак с веками, как у Вия, который начал пить водку и спирт сразу же, как только попал на корабль (здесь сухого закона нет), теперь допился до белой горячки. Он лежит на своей койке на спине, широко раскрыв глаза, и бредит, произнося одну и ту же фразу из пяти слов, четыре из которых матерные. К тому же он напоил и деда. Дед петушится, предлагая мне подраться «на кулачках». Я уклонился от этого заманчивого предложения, залез к себе на второй этаж (у нас двухъярусные койки) и стал смотреть в иллюминатор. Полный штиль, море плавится на солнце, и неописуемо яркий свет заливает нашу каюту. Дед, подпрыгивая петушком, все лезет ко мне мериться силами. Пришлось встать и уйти на верхнюю палубу.

Стоим под разгрузкой. Моряки, свободные от вахты, ловят в плетеные корзины, подвешенные на талях, огромных крабов. Приманкой служат тухлые бычки, заботливо наловленные загодя и где-то в недрах теплохода протушенные до пронзительной вони. Эти лакомства привязывают веревочкой к дну корзины, корзину опускают на дно, там в нее отовсюду сползаются крабы, минут через десять — пятнадцать корзину быстро поднимают. Добыча во многом зависит от сноровки матроса, работающего на талях: почуяв неладное, крабы начинают из корзин расползаться, и тут очень важно корзину поднять очень быстро (глубина, на которую опущена приманка, довольно значительна). Сколько раз под веселые матерщинные проклятия краб или даже два, уже почти поднятые до уровня палубы, успевали перевалиться через край плетеной западни и плюхнуться в спасительное море.

Вместе со мной охоту за крабами наблюдает наш сосед, художник Коля.

— Вот она экзотика-то, — говорю я ему, — вот чего рисовать надо.

— Да я уже этой экзотики наелся — во! — Художник проводит себе по горлу ребром ладони. — Два месяца в командировке, больше пяти сотен листов набросал. И на промысел с рыбаками ходил, и в цехах на рыбообработке был, и на погранзаставах, и на цунами-станции — везде. Одних портретов больше двух сотен. Мне в Доме культуры комнатушку для работы выделили, так я там неделями жил, особенно поначалу. Среди «сайрачек» такие типажи встречаются — всю жизнь не забудешь! Смешно, некоторые, самые отчаянные, вдруг да ляпнут с таким видом, дескать — была не была: «А хочешь, я догола разденусь, голую себя рисовать позволю, а?» Для них это какой-то эротический акт, что ли, позировать голой... А мне — привычная работа: у нас в институте этой обнаженной натуры было!.. — Он засмеялся и махнул рукой. — Я, помню, зачет по «обнаженке» раз пять сдавал, так что у меня к этому делу до сих пор идиосинкрозия.

Вечером нашего рыбака забрал в карцер пассажирский помощник капитана.

29 июля

С утра полный штиль, прекрасная солнечная погода, да еще наш теплоход сопровождает большое стадо веселых дельфинов. Все пассажиры конечно же толпятся на верхней палубе, кричат, показывают на дельфинов пальцами, смеются.

— Мама, посмотри, какая веселая рыбка! — в восторге кричит какой-то ребенок.

Всеобщее возбуждение достигает апогея, и какой-то не совсем трезвый рыбак в восторге швыряет в голову ближайшему дельфину пустую винную бутылку, но, к счастью, промахивается. После этого публика почему-то теряет к дельфинам всякий интерес и разбредается по своим углам.

В обед вернулся из карцера наш рыбак. Вернулся, разумеется, трезвый, тихий и весь даже какой-то просветленный. Карцер ему пришлось освободить для какой-то девицы из числа «сайровых сливок». Придя в каюту, наш рыбак сразу же взял в руки книжку и начал читать ее. Так до самого Курильска никуда больше со своей койки не отлучался, не брал в рот и маковой росинки, все только лежал, читал да время от времени вздыхал.

В ресторане, где мы обедали вместе с художником Колей, тому повстречался его друг, рыбак, который был отпущен на материк по телеграмме: кто-то из его ближайших родственников опасно заболел. Места в каюте Володе не досталось, слоняться, как бездомный кот, по палубе Володя считал ниже своего достоинства, а потому жил он в ресторане. И поскольку просто так занимать место за столиком считал неприличным, то все время заказывал понемногу водочки и к ней — какую-нибудь легкую закуску. Единственное, чего ему не хватало, так это собеседников и даже не столько собеседников, сколько слушателей, а потому, едва только мы сели за стол, как он тотчас начал:

— Пришли мы нынче в начале лета в Крабово. Сошли на берег, заходим в магазин, а там только разливное вино по три двадцать за литр. А у меня с собой ни кружки, ни плошки. Смотрю, две «сайрочки» с бидончиками у стенки стоят, медяки считают. Только-только первые «сайрочки» тогда появились, денег пока у них — ни гроша, работа еще толком не началась, сайры нету, а на камбале с навагой много не заработаешь. А бидончики у них, значит, трехлитровые. Я два червонца достаю, подхожу к «сайрочкам»: так, дескать, и так, наше вам почтение, не одолжите ли посуду? Тем более что сам я один и идти мне особенно некуда. Ну, они, конечно, согласные. Мы идем к ним в общежитие, я бидончики несу, а сам поглядываю на своих «сайрочек» и голову ломаю: как же с ними спать-то, уж больно страшны, что одна, что другая. Приходим мы к ним в барак; комнату, конечно, на ключ, смотрю: там еще две подруги, одна такая же страхолюдина, зато другая: глаза черные с искрами, на щеках ямочки, улыбка на тридцать два зуба, и тут, и тут — все в полном комплекте, ну не «сайра» — персик! Выпили мы за знакомство, за прекрасных дам и все такое прочее, и вдруг слышу я, говорит этот «персик» на ухо своей подруге, которая сидит рядом и все время меня за руку держит, чтобы не убежал, что ли: «Отдай его мне! Добром отдай, а то силой уведу!» А подруга ей в ответ змеиным шепотом: «Только попробуй, падла, я тебе все бельмы вырву!» Я сижу смирно, как будто меня это вовсе не касается, мне даже интересно. Вот выпили мы один бидончик, приканчиваем другой... Смотрю: мои подруги хороши. «Ну, — спрашиваю, — как же вы меня делить будете?» И тут вдруг подходит ко мне этот «персик», садится на колени и, обняв за шею, говорит: «Слушай, у тебя глаза есть? На кой хрен тебе эти чувырлы сдались, ни кожи у них, ни рожи... Тебя же с них вырвет». Я говорю: «И то правда», и с этими словами уходим мы с ней из комнаты в лес, но на пороге я оборачиваюсь и вежливо говорю подругам: «Счастливо оставаться, спасибо за компанию и не поминайте лихом».

Володя заказал себе еще сто пятьдесят граммов и к ним селедочку, быстро выпил и сразу же стал продолжать:

— А прошлым летом, уже в самом конце путины, когда сухой закон закрыли, пришли мы туда же, в Крабово. Я взял в хозмаге два ведра эмалированных, по пять двадцать за штуку, а в них вина разливного, того же самого по три двадцать за литр. Пришел к себе в общежитие, ведра на стол поставил — всех угощаю! «Сайры», конечно, набежало полна комната, а мне что, жалко, что ли? Мне не жалко! Только некоторые «сайры» больно уж наглы: прибегут, опрокинут кружечку — и в дверь. Потом, будто ненароком, шасть в комнату опять, глазами зырк на стол: можно ли еще? А я лично так считаю: или на свои пей — денег-то у них хватает, особенно к концу путины, — или уж если с рыбаком пьешь, так с ним потом и ложись...

После этого Володя вдруг нахмурился и решительно заказал себе еще сто пятьдесят и салатик из морской капусты.

— А вот как ученые считают, — неожиданно переменил он тему разговора, — есть разница: работать на море или же на берегу?

Мы промолчали, не зная, что ответить, но Володе никакие ответы и не требовались.

— Вот пойду я на материке, допустим, плотником работать, — продолжал он, жуя стебелек капустки, — и выйду на работу пьяным. Позволят мне это на материке? Никогда: я же себе по пьянке голову или, не дай Бог, еще чего-нибудь отрублю, верно? А вот на судне совсем другое дело: он хоть какой пьяный, а сеть вязать будет. Опять же, идем мы в море, он хоть пластом лежи, а на борт я его возьму, потому что на свежем ветерке да если качнет чуток, он быстро протрезвеет, а иначе ведь мне самому придется за него его работу делать, верно?

Володя помолчал, посмотрел на спокойное, лазурное море и потом тяжело вздохнул:

— А ведь с каждым годом, ты посмотри, все хуже у нас и хуже. Разве сейчас против прежних лет заработки? А сколько рыбы выбрасывать приходится, да и не в том дело, что выбрасывать, тут дело в другом... Вот, бывало, в прежние годы приходит приемщик, спрашивает: «Сколько у вас тут рыбы?» — «Да центнеров тридцать, — говорим, — никак не меньше». — «Не-а, — говорит он, — тридцати не будет, двадцать пять от силы». — «Ну хрен с тобой, пиши двадцать пять». Он квитанцию выписывает, число ставит, печать, расписывается — и дело в шляпе. «А куда ее выгружать, рыбу-то?» — спрашиваю. «А, выкиньте ее за борт, — отвечает, — завод по самую трубу забит этой проклятой рыбой. Опять же ни соли, ни льда нету»... Вот как раньше-то было, а теперь? Квитанцию выпишут только за то, что принял завод в переработку, да еще примут вторым сортом. А какой такой второй сорт, она вся из моря, вся одинаковая... Потому-то народ из рыбаков и бежит. Конечно, и сейчас еще рыбакам платят... Но ведь это какая каторга: не спишь неделями, качка, все руки в волдырях, во, гляди, — он положил на стол свои огромные заскорузлые руки цвета молодой картошки, — видишь, вся кожа с ладоней слезла... А каких бичей сейчас в команду набирают — смотреть страшно. Его боцманом ставят, а он сачок вязать не может...

После этого Володя заказал себе еще сто пятьдесят, жареного палтуса и салат, а когда выпил и съел все это, то понес уже совершеннейшую ахинею. Мы встали из-за стола, раскланялись и ушли, а он этого, как мне кажется, даже и не заметил.

Поздно вечером наш теплоход пришел наконец в Курильск и стал на рейде. На «танковозе» прибыло еще человек двести желающих попасть в Корсаков и Владивосток, из них более половины — дети, которых отправляют в Корсаковский пионерлагерь. Охрипший пассажирский помощник капитана полчаса кричал в рупор:

— Теплоход полон! Никого, кроме детей, на борт не возьмем!

Но ему не очень-то верили. То же самое он кричал на Кунашире, Шикотане, охотской стороне Итурупа, а ведь все равно всех взяли. То же произошло и сейчас.

30 июля

Переночевали на чердаке дома, арендуемого ленинградскими биологами, а с утра двинулись на местную цунами-станцию, где мы, видимо, и будем жить до следующего похода.

Курильская цунами-станция стоит на высоком крутом берегу Охотского моря, откуда открывается замечательный вид на морские просторы и на здешний внешний рейд, расположенный у подножия вулкана Богдан Хмельницкий, где кроме нашего «Норильска» (почему он до сих пор болтается на рейде?) стоит трехпалубный красавец «Урицкий». Нас, как обычно, приняли очень сердечно: накормили, напоили (чаем, разумеется) и довольно уютно расквартировали.

Только я собрался готовить большой праздничный обед, как на нашу цунами-станцию был совершен набег. Оказывается, «Урицкий» — это туристский теплоход, и пассажиры его — народ в основном весьма пожилой, но игривый, в тренировочных костюмах, плотно обтягивающих дряблые тела, нагрянул к нам на станцию. При этом туристы были твердо убеждены, что коль скоро они прибыли на Курилы из столиц, заплатив за это такую кучу денег, то местные жители должны тотчас бросить все свои работы и заниматься лишь тем, что ублажать дорогих гостей. А на курильской цунами-станции между тем заниматься с туристами было совершенно некому: часть народу была в отпуске, часть на маршрутах, те же, что оставались на местах, были загружены работой по самое горло. Но, как и все курильчане (эти же качества я впоследствии наблюдал и у всех других жителей далеких окраин), здешние сейсмологи были гостеприимны и добры, а потому их страшно мучила совесть. И тогда курировать туристов вызвался я. Одевшись почище, нацепив на лацкан пиджака значок какой-то международной цунами-конференции и придав своей физиономии значительное выражение, я предстал перед притихшим народом. Я произнес короткую, но яркую вступительную речь, полную ужасных подробностей. Потом я водил туристов по станции, показывал им какие-то приборы и устройства (которые и сам-то видел первый раз в жизни) и плел, плел, плел. Все, что я говорил, разумеется, было враньем с первого до последнего слова, но правды моим слушателям и не требовалось, поскольку правда, как это и бывает в большинстве случаев, была скучна и неинтересна.

А под конец, так сказать, в качестве яркой точки нашей экскурсии я рассказал якобы достоверную историю о том, как несколько лет назад здесь, на Итурупе, во время цунами гигантской волной смыло сортир, прилепившийся к самому обрыву. Причем смыло в тот самый момент, когда там справлял большую нужду герой-пограничник. Целую неделю болтался смельчак по Охотскому морю, сидя на крыше сортира с голой задницей (штаны и трусы смыла все та же волна), пока его не сняли оттуда пограничные вертолеты, проявив незаурядную выучку и мастерство.

Руководитель группы туристов долго и горячо жал мне руку, а какой-то московский журналист, оказавшийся среди моих слушателей, все порывался тут же, на месте, написать о моих рассказах статью в центральную прессу. Мне стоило огромных трудов уговорить его не делать этого.

Сегодня воскресенье, и, как водится, все учреждения в поселке закрыты (даже почему-то и почта). Ребята с цунами-станции позвонили на рыбоводную станцию и попросили принять нас там, все показать и рассказать. При этом они непрерывно извинялись, что не могут сопровождать нас.

Рыбоводная станция привольно раскинулась посреди пышных кустов, на берегу бойкой речушки, километрах в пяти от поселка. Главное ее сооружение — дом со множеством окон синего стекла, у которого вместо пола ручей, разделенный невысокими бетонными барьерчиками на отдельные желоба. Тут искусственно осеменяют красную икру, выращивают мальков до размера мизинца, а потом отпускают их в море. Года через три-четыре великий инстинкт продолжения рода приведет их сюда, к месту рождения — к курильскому острову Итуруп.

Горбуша в реки наконец-то пошла вовсю. Идет она так, что воды не видно — одни рыбьи спины. Я прежде думал, что все рассказы о ходе красной рыбы — художественные преувеличения; не может такого быть, думал я, чтобы в реке рыбы было больше, чем воды. Оказывается, может! Мы разделись и зашли по пояс в воду, думали, что рыбы испугаются и будут шарахаться от нас в стороны. Ничуть не бывало: ошалелое стадо перло на нас, тычась носом в ноги, руки, живот, било по нашим ляжкам хвостами, пытаясь перепрыгнуть нас, как преграду. Ловить эту рыбу никакого труда не составляло: ее можно было просто брать руками. Молодой и горячий Коля хотел было нахапать гору горбуши и нести ее в поселок, сложив на руки перед собой, как поленья. Но я категорически воспротивился этому, а наш осторожный начальник Володя активно поддержал меня: не хватало нам только связаться с рыбнадзором. Тем более что у нас с собой ни мешка, ни рюкзака не было, так что эту рыбу пришлось бы нести через весь поселок на виду у всех.

— И правильно сделали, — заметил за ужином сейсмолог Сергей, когда мы рассказали ему об этом случае. — С нашим рыбнадзором шутки плохи — пришлось бы мне идти выручать вас.

— А если вам горбуши надо, — добавила его жена Наташа, — возьмите у нас на леднике. Икры надо — тоже пожалуйста. У нас ее много, не беспокойтесь.

— А помните, как в позапрошлом году рыбнадзор по домам ходил и приглашал всех брать рыбу и икру? — спросил их сын Валерка.

— Рыбнадзор приглашал рыбу брать? — удивился Коля.

— Начальство, наверное, приглашали брать, да? — догадался Володя.

— Да почему начальство, всех! — засмеялся Валерка.

— В позапрошлом году горбуша просто тучей в реки шла... — начал свой рассказ Сергей.

— Как нынче? — встрял я.

— Ну нет, нынче ход средний, неслабый, нет, средний... А в позапрошлом году было что-то необыкновенное. И посреди самого хода вдруг ударил тайфун, да не один, а разом два. Наша речка из берегов вышла и всю долину затопила, ну а как тайфун прошел, река-то в свои берега вернулась, а горбуша на траве лежать осталась...

— Вся долина от рыбы серебряная была, — вспомнил Валерка.

— И поскольку эта рыба, которая на траве осталась, все равно бы пропала, рыбнадзор и пригласил всех желающих брать ее, — продолжал Сергей.

— Рыбу тогда не брали, — вспоминала Наташа, — в ямы сваливали. Большие общественные ямы мужчины выкопали. Только икру брали.

— Мы две большие бочки насолили, — похвастался Валерка. — И сами всю зиму ели, и всем-всем знакомым на материк посылками слали.

— Когда еще такой случай представится? — вздохнула Наташа.

Поздно вечером мимо нашей станции брели к себе на теплоход туристы, усталые, отягощенные впечатлениями. Они шли, черпая носками пыль, и тащили, кто что мог. Сувениры! Один даже волок здоровенный кусок какого-то забора — это был шмат китового уса, и из него торчал гвоздь.

31 июля

С утра пошли в поселок по делам: я — на почту, Володя — на заставу за пропусками и разрешениями на дальнейшие маршруты, Коля — в магазин за продуктами по составленному мною списку.

Дорога от цунами-станции к поселку петлею спускается с невысокого плато в долину и проходит сквозь здоровенную арку, сделанную из двух китовых ребер. На ребрах всегда во множестве сидят и противно каркают огромные носатые курильские вороны, которых здесь почему-то ласково именуют «курильскими ласточками».

На почте — ни души, кроме, правда, хозяйки и ее сына, веснушчатого хулигана лет семи, который с огромной деревянной ложкой в руках тоскует над суповой миской, полной красной икры.

— Не хочу икры! — канючит он. — Картошечки хочу!

— Жри чего дают, пащенок! — орет на него мать. — Где я тебе картошки возьму! Картошки он хочет — а ананасов тебе не надо?!

Получил письма, присланные до востребования, на весь наш отряд и отправился на встречу с Колей, опасаясь, как бы он не проявил в покупках самоуправство.

Курильск — удивительный город. Это районный центр, но в нем самом никаких предприятий нет, и населяют его в основном всевозможные районные начальники. Прекрасна картина, когда утром идут они в свои учреждения, все в сапогах и галстуках, с портфелями под мышками и солидно раскланиваются друг с другом. Нынче по городу (вообще-то Курильск — поселок, но начальники называют его между собой только городом) разнеслась весть, что все учреждения поголовно едут заготавливать сено. Множество начальников столпились у крыльца райисполкома. Все в волнении курят и ждут приговора секретаря райкома партии и председателя райисполкома. Один из начальников саркастически говорит, обращаясь в пространство:

— А вот у меня, например, на столе шесть срочных бумаг лежит. Ежели я на сено уеду, кто же их визировать будет?! Тоже мне удумали, мудрецы! На сено!

Начальники томились довольно долго, но вот на крыльцо вышла завитая дама в пиджаке и торжественно объявила:

— Едут все, кроме заведующих отделами. На машину садиться у райспортсоюза.

Заведующие отделами, облегченно вздохнув, кинулись визировать свои бумаги. Толпа у крыльца сильно поредела.

В обед мы чинили рюкзаки у седенького пьяненького сапожника. (Удивительно, но сухой закон тут почти никому не помеха.) Ковыряясь шилом в нашем потрепанном инвентаре, он бормотал себе под нос:

— А у нас тут все начальники... Все, окромя только троих: сторожихи в райисполкоме, санитарки в больнице да истопника в пекарне. Я вот и то начальник сапожной мастерской. — Дед засмеялся и плюнул.

Вечером на городском стадионе состоялся футбольный матч между сборной города (поселка) и местными пограничниками. За сборную города играли девять школьников, зубной врач и председатель райспортсоюза. Начальники чинно сидели на лавках вокруг футбольного поля, портфели на коленях, руки на портфелях и командовали:

— Литвин, ты куда со своего края убежал?

— Мотин, сейчас же отдай мяч Свиридову!

— Ну куда же ты с мячом, куда, там же у тебя его отберут!

И затем, как некое резюме:

— Вот видишь, какой ты дурак.

Как и следовало ожидать, несмотря на активное руководство, сборная Курильска с треском проиграла пограничникам со счетом 7:1. Единственный гол в ворота пограничников забил зубной врач.

1 августа

На маленьком научно-исследовательском суденышке «Геолог» идем на юг острова Итуруп. Нам нужно попасть в Одесский залив. Корабль принадлежит Камчатскому институту вулканологии ДВНЦ[8], и ребята, которые бороздят на нем воды Охотского моря и Тихого океана, занимаются исследованием теплового баланса моря в связи с вулканической деятельностью подводных и надводных вулканов Курильской гряды. На судне множество всяких мудреных приборов, включая какую-то могучую научно-исследовательскую трубу, которую время от времени спускают лебедками на самое морское дно, на глубину до полутора километров. Кроме разных приборов и устройств весь корабль почему-то обвешан оружием, огнестрельным и холодным. Зачем оно вулканологам? Охотиться — на кого? Отбиваться от пиратов — откуда бы им взяться в наших водах? С самого раннего утра и до глубокой ночи, на мачте не переставая орет динамик. И очень сильно качает. Не обращая внимания на окружающие красоты, все трое лежим пластом.

К вечеру я, единственный из всего нашего отряда, нашел в себе силы подняться с ложа и выйти на палубу. В сгущающихся сумерках при распахнутом настежь небе, где уже начинали загораться огромные звезды, берег острова, вдоль которого мы идем, выглядел величественно и грозно: черные, с каким-то синим отливом скалы; крутые обрывы, о которые бьются волны Охотского моря; темные кружева просвечивающих насквозь зарослей бамбука; одинокие сосны все с той же летящей кроной, и вокруг — ни огонька, никаких следов присутствия человека. И тут вдруг откуда-то издалека, из-за берегового хребта, опоясывающего побережье, кто-то начал пускать ракеты: белую, потом зеленую; через минуту — опять белую, потом опять зеленую. И не одну, не две ракеты, а пар, должно быть, тридцать выпустил в воздух из-за хребта кто-то неведомый нам. Весь экипаж нашего судна высыпал на палубу. Все гадают, что это: сигнал бедствия, тайный знак кому-то или просто пьяное молодечество геологов, рыбаков или пограничников? Однако, стоя на палубе судна, болтающегося в морских волнах, мы могли только строить догадки — высадиться на берег у этих скал совершенно невозможно. Впрочем, без внимания такой факт капитан решил не оставлять и приказал дать радиограмму на погранзаставу в Курильск, а кроме того, сделал запись в судовом журнале.

2 августа

Вахтенный разбудил нас очень рано, в пятом часу утра: судно подходило к Одесскому заливу, где нас обещали высадить. Капитан, хоть и был свободен от вахты, не спал и вышел проводить нас. Он сухо, но вежливо попросил нас уплатить за суточное питание по три с полтиной за каждого едока. (Видимо, поэтому-то он и бодрствовал.) Пожав плечами, уплатили. (Это был единственный случай, когда с нас на Курилах взяли деньги за питание, причем, что самое смешное, именно тут мы как раз ничего и не ели, страдая от морской болезни.)

Только высадились мы из шлюпки на берег залива, как нас тотчас же сцапал пограничный патруль. Все наши документы были конечно же в полном порядке, но оказалось, что в этом заливе высаживаться вообще запрещено с какими бы то ни было документами.

Полчаса прямо на берегу продержал нас под охраной пограничный патруль, пока не приехал на таратайке начальник заставы, как выяснилось впоследствии, заочник Всесоюзного юридического института. Он долго и придирчиво рассматривал наши документы, чесал в затылке, не зная, что с нами делать, и вслух ругал верхоглядов с Курильской погранзаставы, которые выписали нам такие документы (в наших бумагах черным по белому было написано и подтверждено гербовыми печатями: пункт высадки — Одесский залив). Придя к заключению, что нашей вины в нарушении пограничного режима нет, начальник дал команду расконвоировать нас и после этого уже попросил (а не приказал) последовать с ним на погранзаставу, в поселок Лесозаводск, чтобы составить там все-таки акт о нарушении пограничного режима (подчеркнув — не по нашей вине) с тем, чтобы потом с укоризненным письмом переправить его на Курильскую погранзаставу.

В поселке Лесозаводском прежде был леспромхоз. Сейчас там, конечно, никакого леспромхоза не было, все дома, вся техника, все производственные помещения брошены и разорены, повсюду валяются сгнившие и полусгнившие бревна, но, в отличие от остальных, в этом поселке остались жители: в крайнем домике доживают свой век дед с бабкой. Прошлым летом к ним на побывку приезжал сын, что было для здешних мест ярким событием.

Лесозаводская застава потрясла нас своим убожеством: более разоренного военного строения мы не видели никогда. В полу и стенах огромные щели, все гнилое, косое, дырявое, ни на один косяк нельзя было опереться — весь дом тут же начинал ходить ходуном. Даже единственный колодец был ветхим, полуобвалившимся, со сломанным воротом. Воду из него доставали веревкой, связанной во многих местах. Как же это они, интересно, зимуют-то на такой заставе?! Главной достопримечательностью заставы является кот Дембель, огромный, как боров, рыжий и желтоглазый. Вальяжно раскинувшись на мягкой травке, он принимал солнечные ванны. По приказу командира кота совершенно не кормят, и питается он исключительно крысами, которых прежде на заставе, говорят, было великое множество. Застава почти пуста — все солдаты заготавливают сено для пограничных лошадей и коров. Обедали мы в холостяцкой квартирке начальника, такой же убогой, как и все прочие здешние строения. Обед был скромным, из солдатского котла, но с бутылкой армянского коньяка.

После обеда, даже не устроившись на жительство, ушли в маршрут на пляж Одесского залива, в то самое место, куда нас высадили вулканологи и где мы так и не сумели пока ничего рассмотреть. Этот залив имеет подковообразную форму, и на концах его стоят вулканы, справа — Стокап, слева — Атсанапури. Все это японские названия (которые, впрочем, и поныне указываются на всех солидных картах), пограничники же правый вулкан называют Богатырем, а левый — Чекистом. (Вот этого самого Чекиста мы и видели с северной оконечности Кунашира, с Урвитовской заставы.) При ярком свете вулканы очень красивы, особенно Стокап. Отчетливо виден его разрушенный кратер с неровными зубцами, поросший карликовым лесом. Даже незначительного воображения достаточно, чтобы представить себе, как из обоих вулканов текла, постепенно застывая, расплавленная магма: линия рельефа плавна, и склон одного вулкана постепенно переходит в склон второго. У подножия Атсанапури примостился рыбацкий поселок Таежный, разумеется брошенный. Причем, не в пример прочим брошенным рыбацким селениям, которых за наше путешествие насмотрелись мы предостаточно, этот уж больно хорош: уютные домики с резными наличниками, какие-то прихотливые терраски и мезонинчики; украшенные деревянной резьбой колодцы; красивые ворота, хозяйственные постройки, баньки... Видимо, ставилось все это с любовью. Думали, наверное, что строят на века, да вот не живется почему-то на Курилах русскому человеку. Здесь же ржавеют и гниют вытащенные на берег сейнеры, повсюду валяются сети, бочки, деревянные чаны. Все это, разумеется, покрыто «культурным» слоем и пришло в полную негодность. Грустно...

Вечером, вернувшись на заставу, купались в заливе Доброе Начало. Залив мелкий, и вода прогревается в нем до дна. Похоже, это единственное место на Курилах, где можно купаться без шерстяной одежды и легкого водолазного костюма.

Ночевать нас разместили в Ленинской комнате. В полу и стенах здоровенные щели, пол ходит ходуном, но зато политическая и идейно-воспитательная работа на самом высоком уровне: полно яркой и доступной наглядной агитации, множество довольно свежих (для здешних условий, разумеется) газет, журналов и брошюр.

В прошлом году в окрестностях Лесозаводской погранзаставы работала съемочная группа инженеров какого-то столичного проектно-изыскательского института. В Одесском заливе обнаружены промышленные запасы титано-магнетитовых песков, там предполагают добывать их, строить обогатительный комбинат, пирсы для океанских судов и все такое прочее. Солдат все это, конечно, очень занимает. Ведь если будет здесь большая стройка, будут свежие люди, возможно, даже женщины, будет выпивка, будет жизнь — словом, будет все, как на материке. Про нас думают, что и мы имеем к этим пескам (геологи же!) какое-то отношение, и потому относятся с большим уважением. Непрерывно пристают с расспросами, на которые мы даем уклончивые ответы.

3 августа

Ночью начался ливень, и мы в Ленинской комнате, вместе со всем нашим имуществом промокли до нитки (и до костей). Однако замечательные наглядные пособия нисколько не пострадали: они были развешаны на стенах и разложены на столах (а столы соответственно расставлены) таким образом, чтобы оставаться в безопасности и неприкосновенности. Мы же, не зная ничего об этой хитрости, расположились на свободных местах, и добром это не кончилось. Едва мы успели мало-мальски привести себя в порядок, как явился совершенно мокрый дневальный и пригласил нас на завтрак к командиру.

После завтрака, несмотря на дождь, мы решили двигаться дальше вдоль по кромке залива Доброе Начало. Командир уговаривал нас переждать непогоду, но, поскольку и сами мы, и все наши вещи были мокры, дождь нам был уже совершенно не страшен.

Не успели мы покинуть пределы разоренной, но политически грамотной заставы в Лесозаводске, как, словно по волшебству, вдруг сами собой раздвинулись тучи и сквозь них сверкнул солнечный луч. А следом вдруг возник ветер, который быстро очистил небо, и уже через полчаса дождя как не бывало. Мы идем в селение Ясное, там расположена пограничная комендатура. Очень красив полуостров, который образован вулканом Атсанапури (по южной кромке полуострова мы как раз сейчас и идем). Весь он состоит из плавных линий, сопряженно переходящих одна в другую: закругленная вершина вулкана плавно переходит в склоны, которые, в свою очередь, заканчиваются плавной береговой линией. Все названия на карте Курил уже русские: реки, заливы, проливы, селения, — и лишь вулканы остались японскими. Их, правда, тоже переименовали на русский лад, но далеко не везде эти названия прижились, и вулканы в основном все-таки зовут по-старому.

В комендатуре пусто, тихо, тепло. Каждый солнечный час солдаты используют для заготовки сена. Из начальства тоже никого нет: кто на заставах, кто на сене, большинство же, я думаю, на рыбалке — горбуша идет в реки валом. Нас принял старшина, временно замещающий все начальственные должности комендатуры. Он поселил нас в бывшей сапожной мастерской, дал кровати, чистое постельное белье, молока, рыбы и даже специально для нас распорядился вечером пустить кинофильм. (Правда, ужасно скучный — «Белые, белые аисты».) Кроме того, он пообещал нам дать в маршрут до Березовской заставы лошадь. Наши документы его совершенно не заинтересовали. Он просто привел нас в какую-то канцелярию, дал нам самим в руки печати и велел ставить их, куда мы захотим.

4 августа

Лошадь мы прождали до самого обеда. Наконец, когда мы уже совсем было решили, что все это не более чем трепотня и на Курилах у нас не может быть другого транспорта, кроме собственных ног, явился солдат и привел на веревке кобылу Машу, пожилую, смирную, с длинными белыми ресницами, выносливую (как сказал солдат), хитрую и симулятивную (как выяснилось впоследствии). С помощью все того же солдата соорудили нечто вроде вьюков, в которые и погрузили все наши рюкзаки.

Дорога очень плохая — высокий бамбук, грязь по колено да еще с мелким галечником вперемешку. (Впрочем, тут дорога хороша, лишь если она идет по отливной полосе.) Несмотря на то, что идем налегке, продвигаемся гораздо медленнее, чем предполагали. Машу в поводу ведет начальник Володя. Он считает, что государственное имущество числится теперь на нем, как на начальнике нашего отряда. К вечеру вышли наконец на берег моря к устью речки с многообещающим названием Горбуша. Здесь мы увидели следы оставленного недавно (не более двух-трех дней, я думаю) лагеря камчатских вулканологов (о чем можно было узнать по брошенной книжке-пикетажке с титулами института). Спасибо, что не надо рубить колья для палатки и рогульки для костра, да и хворосту наши предшественники запасли столько, что его хватит дня на два, не меньше. Сосновый лапник, который они настелили себе в палатку, еще не успел высохнуть и пожелтеть, а потому свою палатку мы разбили точно на месте наших предшественников. И кинулись рыбачить. Но тут выяснилось, что в реке Горбуше никакой горбуши нет и быть не может: совсем недалеко от устья речка падает со скалы водопадом около метра высотой — не думаю, чтоб горбуша смогла взять такое препятствие. Но зато речка буквально кишит крупной пятнистой форелью, которая, похоже, совсем не боится человека. Но, к сожалению, руками форель не поймать, а крючков и наживки на нее у нас нет (лучшая наживка на форель, как мы узнали — и не только узнали, но и многократно испытали сами, — красная икринка).

Сидим в сумерках у костра. Позади нас красавец Атсанапури, впереди обрывистые горы и скалы полуострова Челюсть, в который вдается довольно большой залив Львиная Пасть, а у его основания стоит мыс Клык. Так что со всей определенностью можно сказать, что чаевничаем мы сейчас у пасти курильского льва.

5 августа

Сегодня мой день рождения. Нынче мне стукнуло ровно тридцать лет. И по закону всеобщей подлости именно сегодня с самого утра льет как из ведра. В придачу к этому несчастью оборвала веревку и убежала (видимо, назад, в свое Ясное) наша Маша. И неизвестно откуда на нас напали свирепые комары, которые прежде нам на Курилах, в общем-то, не очень досаждали.

Делать нечего: вылезли под проливной дождь и, ругаясь самыми гадкими словами, пошли искать эту мерзавку. Долго шарашились по мокрым бамбукам, проваливаясь по пояс в колдобины с жидкой грязью (причем искали ее в трех разных направлениях), и, как ни странно, часа через три поймали: отличился молодой и легкий на ногу Коля. Привели беглянку в лагерь, в сердцах отстегали бамбуковой веткой и крепко-накрепко привязали, а для страховки еще и спутали ей ноги. Потом с помощью сухого лапника, вытащенного из под палатки, под уступом скалы, куда не особенно сильно проникал дождь, умудрились развести костер и даже сварить кофе. И только он у нас закипел, как, словно в насмешку, дождь кончился.

Кофе тем не менее пили, сидя в палатке: дождь хоть и кончился, но погода отвратная — ветер, холод, какая-то противная водяная пыль, все небо в тучах.

На двух кобылах подъехали ребята — пограничники с Березовской заставы. Они едут к себе в Березовку из комендатуры и везут коробки с кинофильмом, а также солдата-пекаря, которого им дали взамен фельдшера.(Чем вызван такой странный обмен, сказать затрудняюсь.) Ребята конечно же промокли до нитки и замерзли. Мы пригласили их погреться у костра (он, слава богу, еще не погас), дали горячего сладкого кофе. И, поскольку мы все все равно вымокли да и тучи как будто стало разносить, срочно свернули наш неудачный лагерь и отправились вместе с солдатами на океанскую сторону Итурупа, на Березовскую заставу, самую южную оконечность острова (тем более что двигаться с попутчиками веселей, безопасней, да и дорога им конечно же лучше известна).

До речки Подбазовой шли берегом все того же залива Доброе Начало, ведя Машу в поводу. Далее тропа вдруг круто стала подниматься в горы и скоро скрылась в бамбуковых джунглях. Дальше пешком идти стало очень трудно, почти невозможно. А потому все мы сели на лошадей — по двое на каждую (лишь наш начальник Володя восседает на заметно прогнувшемся Машином хребте посреди наших рюкзаков). Я сижу на крупе кобылы Астры, позади солдата-пограничника, держусь за луку седла и всю дорогу меня по груди больно шлепает коробка с кинолентой фильма «При попытке к бегству». Солдат, сидящий в седле впереди меня, видимо соскучившись по свежему человеку (все пограничники на Курилах любят рассказывать про свою жизнь и службу), всю дорогу рассказывает, не поворачиваясь ко мне:

— Сейчас у нас своего начальника нету — на материк уехал. Зачем-то его туда вызвали. Мы все решили, что это он чего-то такое схимичил: жил он здесь долго, все ему, видать, тут обрыдло, да и у жены здоровье не по здешнему климату... А дали нам покамест капитана из комендатуры. Этому — все до фени. На заставе сена ни клока — а ему плевать, ни икры, ни рыбы в зиму не запасли — ему тоже бара-бир. Спит по двадцать часов в сутки да все не чает, когда его от нас заберут. Семья у него в Ясном, а у нас он вроде бы как в командировке и ждет не дождется, когда эта командировка кончится...

— И выходит, ни на заставе у вас, ни во всей округе вообще ни одной женщины сейчас нет? — спрашиваю я.

— Теперь нету, — по-прежнему не оборачиваясь, отвечает мне сосед по кобыле, — а раньше была, жена старлея, командира нашего. Ох и хлебнули же мы с ней мурцовки!

— А вам-то что с ней, — пожал я плечами, — детей, что ли, крестить?

— Да детей, конечно, нам с ней не крестить, — после небольшой паузы ответил солдат, — только начальник на заставе — все! А она — его жена... Ох и страшна же была, как смертный грех... А он ее под тремя замками держал — она ведь сама-то из «сайр» была. Вот командир и боялся, что она по старой памяти хвостом крутить начнет. А кого там бояться-то?! Она же за него, как черт за грешную душу, держалась — деньжищи-то здесь знаешь какие офицеры гребут — ого-го!.. А уж жадна была, что Баба Яга — все до последней копейки у мужа выгребала.

— А вы это откуда знаете? — усмехнувшись, полюбопытствовал я.

— Так ведь на заставе все про всех всё знают... Ух уж до чего вредна была! Загорать где-нибудь в укромном уголке устроишься, разденешься до плавок, она увидит — сейчас же мужу нажалуется. Накажут. Теперь, слава богу, уехала...

За этими разговорами мы незаметно перевалили через хребет, прошли невысокое, заросшее все теми же порядком осточертевшими нам бамбуками плоскогорье и вниз по крутому оврагу свалились на тихоокеанскую сторону острова, в залив Рока.

Здесь, в рубленом пограничном обогревателе, мы и решили пока остановиться на жительство, дня три-четыре походить в маршруты, исследовав как следует окрестные берега, а уже затем идти на заставу, благо до нее здесь не более пяти километров.

— Скучно будет, — сказал нам пограничник, — звоните на заставу, в обогревателе телефон, прямой провод к вахтенному дежурному.

— Спасибо, — сказал Володя.

— Может, мы вам тут какого-нибудь шпиона поймаем, — добавил Коля. — Или просто нарушителя.

— Да чего их ловить, нарушителей-то, они сами на заставу придут, — засмеялся пограничник. — Не так давно было, в прошлом году кажется: километрах в десяти отсюда к северу японскую шхуну прибило к нашему берегу. Так японцы эти орали, свистели, из ружья стреляли, чтобы их только кто-нибудь обнаружил: у них там ни воды, ни еды не было. Их случайно с пограничного вертолета увидели, когда уже они от слабости почти что и ходить не могли. Так, веришь-нет, когда мы их арестовывали, они от счастья плакали, руки нам целовали.

Пограничники ударили своих кобыл каблуками в бока и тронулись дальше.

— Стойте! — закричал наш начальник Володя. — А что нам с Машей делать? Она же — государственное имущество, наверняка числится на ком-нибудь.

— А вы разнуздайте ее, снимите поклажу да пните хорошенько под зад — она сама дорогу на заставу найдет, — не оборачиваясь крикнул нам пограничник и пустил свою кобылу рысью.

Так мы и сделали.

Устраиваемся на полатях обогревателя. Растопили печурку — не столько холодно, сколько сыро, да и ужин легче готовить на печке, тем более что в такой сырости разводить костер — сплошное мучение.

Здесь, на океанской стороне острова, в берег бьет размеренно и методично огромная приливная волна. Над водой лежит плотный туман, и совершенно невозможно понять, где кончается небо и начинается море. Кажется, что приливная волна обрушивается на нас прямо с небес. Напротив обогревателя стоит огромная плавбаза, контуры которой в тумане почти не видны, зато хорошо видны огни, и до нас отчетливо доносятся все звуки. К плавбазе то и дело подкатывают сейнеры, очертаний которых мы тоже не видим, а видим лишь их синие и красные огни, пробивающиеся сквозь полосы тумана.

...На этом, к сожалению, мои курильские заметки заканчиваются — полностью исписался полевой дневничок-пикетажка, а никакой другой бумаги у меня с собой тогда не было. И поскольку я обещал, что ничего не буду восстанавливать по памяти, заканчивается и мой курильский дневник, хотя мое путешествие отнюдь не закончилось тогда тем самым табельным для меня днем (днем моего рождения) — пятым августа. Много еще было тогда замечательных приключений, которые до сих пор удерживает моя память.

И удачная ловля крупной форели под большим водопадом на южной оконечности Итурупа, когда мы стояли внутри ослепительной радужной подковы (в солнечную погоду — постоянной), и рыбы, которых мы выдергивали из воды, загорались то зеленым, то желтым, то розовым светом, в зависимости от того, в какой слой радуги влетали.

И большое лежбище каланов, непрерывно плававших, нырявших, вращавших хвостами и своими веретенообразными телами, все время находившимися в движении, которое, казалось, было подчинено какому-то неизвестному нам, но необыкновенно гармоничному закону. Зверей, настолько обаятельных, что было непонятно, как у кого-то могла подниматься на них рука (а ведь их человек едва не истребил полностью).

И участие в грустных хлопотах, связанных с похоронами солдата-пограничника, погибшего на Касатке под колесами единственного в тех местах автомобиля на единственной, длиною триста метров дороге.

И перегрузка в жестокий шторм крупной кеты с МРСа на плавбазу, когда легкое суденышко взлетало на высоту двухэтажного дома с тем, чтобы через мгновение ухнуть вниз, а ты должен был за это самое мгновение схватить двумя руками тяжеленный ящик и успеть сунуть его в руки рыбаку, нависшему над тобой с плавбазы. Я до сих пор помню, какой мучительный ком тошноты стоял у меня в горле и как в жестоком ритме работы он постепенно таял, и минут через пятнадцать я вдруг поймал себя на том, что морская болезнь куда-то совершенно пропала, зато свинцовой тяжестью начали постепенно наливаться все мышцы.

И еще многое, многое другое.

Наш маленький отряд мне пришлось бросить задолго до окончания полевого сезона. Во-первых, у меня давным-давно закончились все отпуска (и очередной, и «без содержания», и просто опоздание, заранее оговоренное с начальством), а во-вторых, передо мною брезжила возможность поездки в Югославию на Международный фестиваль студенческих театров в составе советской делегации.

На фестиваль я, правда, не попал, потому что опоздал (двое суток ожидания парохода, да сутки хода от Итурупа до Корсакова, да почти двое суток от Южно-Сахалинска до Новосибирска), но зато в тот самый день, когда я приехал, мне принесли телеграмму о том, что у меня родился мой первый сын — Петька, который шестнадцать лет спустя был со мной в поле, в тундре Северного Таймыра, на восточном берегу залива Нестора Кулика, великого озера Таймыр, в том самом месте его, откуда вытекает величественная Нижняя Таймыра.

И там он, Петька, встретил свое совершеннолетие. Было это третьего сентября.


1964 год

Колыма

13 июня

Вообще говоря, колымский дневник мне следовало бы начать не с сегодняшнего дня, а тремя-четырьмя днями позже: нынешний день и три последующих мы пробыли еще дома. Но поскольку именно на сегодня был твердо назначен наш вылет (однако человек предполагает, а обстоятельства располагают им), я и решил именно с этого дня начать свой дневник.

Итак, сегодня мы должны были отправиться в Якутск, но не успели управиться с хозяйственными делами в институте (и, похоже, понадобится нам на них еще не менее двух дней). Вчера до глубокой ночи ребята упаковывали в тюки наше снаряжение, а я ездил в Ельцовку покупать на весь полевой сезон для отряда картошку.

Нынче наша главная задача — сдать багаж до Якутска.

И вот весь наш отряд сидит на тюках в кузове грузовика, который едет в аэропорт Толмачево. Наш начальник, геолог Саня, с сыном и младшим братом Колькой (Колька тоже поедет с нами в поле) выйдут в Елыдовке.

Они везут в ветеринарную амбулаторию милую рыжую дворняжку Басю — ей там сделают два укола, от чумы и от бешенства, и тогда позволят нам взять ее с собой. Саня рассказывает:

— Молодая она еще, всего семь месяцев... Нам ее зимой под дверь подбросили слепым кутенком. У нас под дверью вот такая щелочка, сантиметра полтора, так она все в нее влезть норовила: лапами гребет, пищит, словно грудной младенец. У нас тогда теща жила, так с ней прямо истерика случилась — ребенка подбросили! И, главное, все это посреди ночи. Я вышел, смотрю: не ребенок — щенок... Долго из соски научиться пить не могла: вся молоком обольется, а в рот — ни капли. Потом ничего, приспособилась. Мы ей в матери старую лисью шапку отдали, она в нее носом уткнется, пыхтит — довольна! А до чего чистоплотная была, с самого, можно сказать, младенчества — просто на удивление. Я сперва думал про нее: лайка — и уши вроде бы стоят, и хвост крючком, а подросла, вон вам, пожалуйста — лапы кривые, одно ухо, правда, стоит, зато другое валяется. Я сперва ее хотел Бастыном назвать, был у меня такой замечательный пес, когда я на Селенняхе[9] работал — той же масти и лучших лаячьих кровей... А тут на днях сын выяснил, что, во-первых, это — сучка, а во-вторых, никакая не лайка, а самая обыкновенная дворняга, вот я и решил назвать ее Басей. С нами поедет... А чего, пускай, без собаки в поле скучно, да и от зверя сторожить будет. Конечно, медведя она на задницу не посадит и сохатого под выстрел не поставит, но хоть забрешет — и то спасибо. В прошлом году у нас на Верхоянье вокруг лагеря три дня медведь шатался — все перенюхал и возле самой палатки вот такую кучу навалил. А Бася уж, поди, такого безобразия не позволит. Не позволишь, Бася?

— Да, — вступил в разговор Юра, — без собаки в тайге делать нечего. Я вот в позапрошлом году в одном отряде работал на севере Красноярского края, так у нас на восемнадцать человек шестнадцать собак было. В вертолет садимся — базар, не поймешь, кого больше, людей или собак. Хлопот с собакой, конечно, много, но зато собака кормит: из маршрута, бывало, идешь — четыре, пять голов в рюкзаке. А попробуй-ка без собаки в тайге птицу добыть. И стреляли мы каждый только из-под своей собаки. Как-то раз иду я со своим Рексом, смотрю: недалеко от лагеря другой наш рабочий, Колька, со своей Мартой. И вдруг видим мы оба: на листвяшке две копалухи[10] сидят, ну Рекс с Мартой давай их вдвоем облаивать. Вдруг одна копалуха: «ко-ко-ко» — сейчас поднимется и улетит. Я из своей малопульки прицелился, шлеп — готова, так Колька мне чуть не в морду: «Зачем из-под моей собаки птицу бьешь?!»

— Хорошо бы, конечно, нам с собой настоящую собаку, охотничью, да где же ее взять? — вздыхает Гена.

— Ничего, на крайний случай годится и эта, — бодро отвечаю я.

— А то еще у нас случай был, — перешел вдруг с собак на лошадей Саня, — на восемнадцать лошадей в отряде — двенадцать жеребят... Прямо в маршруте у нас кобылы жеребились. Мы тогда в поле поздно поехали, лошадей в «Красном богатыре»[11] всех разобрали, пришлось нам жеребых кобыл арендовать. Двух жеребят, правда, пристрелить пришлось — совсем слабенькими родились — зато остальных всех благополучно привели назад и знакомым роздали — они же на нас не числились.

За этими разговорами мы незаметно доехали до Нижней Ельцовки, где Саня со своими ребятами и Басей отправились в ветеринарную амбулаторию, а мы заехали к хозяину, погрузили купленную у него вчера мною картошку и поехали дальше, в аэропорт Толмачево.

А там у нас поначалу груз принимать никак не хотели, требовали справку из инспекции по овощам и фруктам, что своими картошкой, луком и чесноком мы не заразим плодородную колымскую землю. Такой справки у нас конечно же не было (да и быть не могло), но мы сумели благополучно замаскировать свои овощи среди прочего снаряжения, после чего никаких препятствий к отправке нашего груза в Якутск не осталось.

14 июня

Сегодня утром выяснилось, что вчера с грузом мы забыли отправить резиновую лодку-пятисотку. Как лежала она внизу, у Юры в мастерской, так и лежит там. Придется тащить ее с собой, вместе со своими личными вещами. Что же делать — сами виноваты!

В лесочке, прямо против моего дома, выставка охотничьих собак. Ах, какие здесь ходят красавцы и красавицы, не чета нашей Басе! Хотя бы одну такую псину нам в поле! На выставке встретил Юру. Он очень озабочен: считает, что у нас мало патронов — надо как минимум тысячу штук по самым его скромным подсчетам.

15 июня

Пока мы все еще сидим дома, в Академгородке. Встречая знакомого, я все время ловлю себя на мысли: что бы выпросить у него для нашего отряда?

Был дома у своего старинного приятеля Левы, заядлого охотника. Он смотрел чемпионат Европы по боксу. Наши выигрывали, и на радостях Лева отдал мне все свои жаканы[12]. У нас, правда, будет и карабин, и винтовка-мелкашка, но вдруг ребята уйдут в маршрут с карабином, а в лагерь придет медведь или олень.

16 июня

Сегодня вечером мы наконец-то улетаем в Якутск. В бедную институтскую полуторку грузят свое имущество пять отрядов. У нас-то груза немного, килограммов сто пятьдесят-двести (все тяжелые и громоздкие вещи мы уже отправили грузовым самолетом), а у других — по четыреста—пятьсот. Огромная гора экспедиционного снаряжения высится в кузове, а поверх нее еще гнездится человек десять—пятнадцать геологов. Грустный шофер, за время работы в Институте геологии и геофизики привыкший ко всяким безобразиям, сначала пытался было протестовать, но потом махнул рукой.

— Ты обалдел, дядя?! — крутя пальцем у виска, кричит шоферу какой-то прохожий. — Да ведь тебе первый же автоинспектор дырку в талоне проколет.

— Проколет, — уныло соглашается шофер.

Но оказалось, что и это еще было не все: добрых полтора часа потом несчастная полуторка кружила по городку, собирая по квартирам чьи-то рюкзаки, спальные мешки, сумки и авоськи с презентами для друзей, живущих в разных уголках нашей необъятной страны. И когда, казалось, было уже погружено все, на самую вершину дьявольской пирамиды торжественно уселся наш Колька с Басей на руках.

Дорога до аэропорта прошла, против моих ожиданий, безо всяких эксцессов и неприятностей, если не считать того, что Басю в пути укачало. Уже в пределах видимости аэропорта ее начало тошнить на чьи-то щегольские рюкзачки, так что машину пришлось остановить и прогулять бедное животное.

Мы очень опасались, что Бася плохо перенесет длинный перелет до Якутска и ее укачает в самолете. Но как ни странно, в полете она вела себя хорошо и даже не страдала отсутствием аппетита: съела здоровенный пакет куриных костей.

17 июня

Первое, что мы увидели, прилетев в Якутск, — большое новое здание общественной уборной, выполненное из розового камня. Уборная, правда, закрыта, и вход в нее, куда ведут игривые лесенки с широкими каменными ступеньками и железными перильцами, заколочен досками. Так что пассажиры просто вынуждены изгадить все ближайшие дворы и строения.

Институт геологии и геофизики СОАН СССР[13] имеет (или, скорее, в недалеком прошлом имел) в Якутске собственную базу, куда мы и направились на такси в начале шестого утра по местному времени. Ворота, конечно, заперты, и на наш стук никто не откликается. Делать нечего, перелезли через забор и открыли себе ворота сами. Нашим глазам предстал довольно большой чистенький двор, поросший зеленой травой.

— В прежние годы, — рассказывает Саня, — здесь по нескольку отрядов собиралось из разных институтов, и геологи вот тут, во дворе, в футбол резались город на город: новосибирцы против москвичей или ленинградцев. А кто мяч через забор перепустит, того на две минуты удаляли, как в хоккее.

Минут пять колотили мы в дверь руками и ногами, прежде чем она открылась, и заспанная якутка пробормотала:

— Нету база. Раньше был, теперь нету. Данилов есть, база совсем нету. — И дверь перед нашим носом вновь захлопнулась.

Саня опять начал барабанить в дверь кулаками, выкрикивая:

— Откройте! У меня тут с позапрошлого года брезент оставлен, институтское имущество. Он на мне числится, откройте!

После довольно длинной паузы дверь отворилась — на пороге стоял сам товарищ Данилов в голубой майке и синих сатиновых трусах до колен.

— Раз ваше имущество здесь осталось, — со вздохом произнес он, — заходите. Но разместиться вам придется в чулане: в доме места нет да и база аннулирована.

Совсем недавно товарищ Данилов был начальником базы и представителем Института геологии и геофизики СОАН СССР в Якутске. Затем он сильно пошел в гору и даже дослужился до высокого чина начальника отдела снабжения всего Якутского филиала АН СССР, но потом вдруг его за что-то сняли со всех постов (должно быть, украл чего-нибудь), и теперь он работает сменным дежурным на местной электростанции. В прошлом году по дороге на Чукотку Саня залетал в Якутск и здесь, в этом самом доме, бывшем тогда базой института, угощал товарища Данилова коньяком, апельсинами, свежими огурцами и конфетами «Вишня в шоколаде». Саня тогда еще не знал о трагических метаморфозах, произошедших с карьерой товарища Данилова, и предполагал, что начальнику отдела снабжения не составит большого труда достать для Саниного отряда несколько литров спирта. Товарищ Данилов пил коньяк, ел апельсины и как-то суетливо повторял все время:

— Десять литров — это ерунда. Это для нас мелочи. Литров сто — двести — другое дело, а десять-то литров они дадут.

Саню сперва насторожило слово «они», но он решил, что это оговорка. Но уже на другой день выяснилось, что в отделе снабжения ЯФАНа[14] товарищ Данилов уже не работает и вообще нигде не работает, а только устраивается.

Сейчас товарищ Данилов смотрел на нас выжидающе: он явно не знал, как вести себя с нами, но нужный стиль общения возник сам собой: обе стороны никак не вспоминали о прошлогоднем инциденте, и все пошло хорошо.

Раздобыв грузовик все в том же ЯФАНе, ребята поехали в аэропорт получать наше снаряжение и договариваться о нашем дальнейшем следовании, мне же дано указание приобрести кое-какую выпивку и закуску и вообще подготовить вечерний прием.

И я отправился в город, вернее, не просто в город, а в столицу. Я здесь уже в третий раз: первый раз я был ранней весной (очень давно — проводил тогда все ту же Всесибирскую математическую олимпиаду); второй раз зимой (с нашим студенческим театром летали мы через Якутск в Тикси), под самый Новый год; и вот теперь — летом. Ни в какое время года ничего замечательного в Якутске обнаружить мне не удалось (кроме, конечно, потрясающих шестидесятиградусных морозов зимой). В особенности же все убожество этой столицы заметно сейчас, летом. Якутск — город, в котором нет никакой зелени. Ничего не растет в этом гиблом месте, ни деревья, ни кусты, только на центральной площади против обкома партии стоят шесть или семь чахлых растений, и по всему видно, что проживут они недолго. Это тем более удивительно, что со всех сторон к Якутску подступает лиственная тайга. Никакой сливной канализации эта столица не имеет, и вдоль всех тротуаров стоят лужи мутной зеленой жижи, которая на сорокаградусной жаре испаряется, и испарения эти, видимые невооруженным глазом, носятся в воздухе. Уже часа через два тело всякого человека покрывается какой-то липкой слизью, освободиться от которой невозможно. На приезжего человека Якутск производит впечатление города, только что разграбленного какими-то ордами: кругом полудома-полуруины, всюду поваленные заборы, непроходимые лужи нечистот, грязь, мусор, полчища жирных зеленых мух, стада крыс и развалины, развалины, развалины. Конечно, Чикаго, Нью-Йорк или, скажем, Рио-де-Жанейро тоже знамениты своими трущобами, их даже называют городами контрастов, здесь же никаких контрастов нет.

Поздно вечером в нашем чулане состоялся большой прием, на котором присутствовал товарищ Данилов вместе с той самой якуткой (он отрекомендовал ее как жену) и мой друг Володя со своим рабочим. Завтра утром они летят на Чокурдах (это Чукотка).

18 июня

Сегодня на меня возложено трудное и ответственное задание: закомпостировать наши билеты до Хандыги и оформить багажом пятьсот килограммов нашего снаряжения. Вчера Саня попытался отправить его грузовым самолетом, но начальнице смены в аэропорту очень хотелось, чтоб мы взяли спецрейс (а это лишних пятьсот — шестьсот рублей!), и она стала стращать нашего начальника, что, дескать, пока на полный самолет грузу не наберется, никто его в Хандыгу полупустым гнать не будет, а когда это случится (когда наберется полный самолет груза) — неизвестно, так что мы можем прокуковать там и неделю, и две, и даже месяц, ожидая свои вещички. Ну а что касается рейсового самолета, то ходит туда Ил-14, грузоподъемность у него маленькая, и если мы возьмем весь наш груз с собой, то почти никого из пассажиров более взять не удастся.

— Если же вы мне не верите, — сказала она в заключение, — то поезжайте со своими билетами и грузовыми квитанциями в город, в агентство Аэрофлота, вам там скажут то же самое.

И вот уж я в этом агентстве, стучу в легкую фанерную дверцу с табличкой «Начальник смены». Никто не отвечает. Стучу еще раз и, выдержав небольшую паузу, с вопросом: «Можно?» -— захожу. Представительная дама средних лет, одетая в форму Аэрофлота, высоко задрав подол форменного платья, демонстрирует, по всей видимости, новую кружевную комбинацию стоящей рядом подруге, тоже в форме Аэрофлота. При этом подруга не только рассматривает замечательную часть туалета, но даже и пробует ее пальцами на ощупь.

— Извините, — смущенно говорю я, — но я стучал. — И поспешно скрывшись за дверью, стучу еще раз.

— Да-да, — на этот раз отвечают мне.

Я осторожно вхожу, мимо меня проскальзывает дама, которую знакомили с комбинацией, и бегом пускается прочь. Начальница теперь одна. Она явно смущена, я же, разумеется, делаю вид, что ничего особенного не произошло. Стараясь поскорее избавиться от меня, незадачливая любительница красивою белья в два счета сделала все, о чем я просил ее, и, не веря своей удаче, я пулей вылетаю из агентства. Повезло!

Второй день не перестаю удивляться убожеству этой столицы. До чего же тягостное впечатление она оставляет: гниющее дерево, грязь, помои, канавы, обрывки неизвестных бумаг, и во всем этом копошатся мухи, крысы, собаки, кривоногие дети в рубахах до пупа. Интересно, зачем живут здесь люди? Что их может держать здесь? Деньги? Привычка? Невозможность устроиться ни в каком другом месте? Во множестве слоняются безо всякого дела да и валяются какие-то мятые, бесцветные личности, ошалевшие от водки, жары и ядовитых испарений.

Любопытства ради зашел в покосившуюся халупу с гордой вывеской: «Министерство путей сообщения ЯАССР». Никто меня конечно же не остановил. В крохотной комнатке на деревянном диване, стоящем у стены (это была единственная мебель), сидел сонный якут и ковырял пальцем в носу.

— Это Министерство путей сообщения? — удивленно спросил я его.

— Ага, — ответил малый.

— Путями сообщения, значит, управляет, — утвердительно спросил я (ужасно глупый вопрос).

— Ага, — нисколько не удивившись, ответил малый.

— Прежде всего авиация, конечно, да? Тут ведь главные-то дороги небось воздушные?..

— Не-а, — ответил малый, — самолетами Аэрофлот управляет. Он нам не подчиняется.

— Ну, тогда, видимо, речными судами: пароходами, баржами, самоходками. Якутия — великая речная держава! — зачем-то продолжал допытываться я.

— Нет, нет, — махнул малый рукой, — это Управление речного флота. Они нам тоже не подчиняются.

— Чем же тогда тут управляют? — удивился я.

— Ну, много чем... — глубокомысленно ответствовал малый, — по зимникам машины ходят, опять же трассы. Ну и гужевой транспорт, конечно, особенно по северу. Олени, собачьи упряжки, все такое прочее — это ведь тоже транспорт.

Пока я гулял по Якутску, к нам на базу (так существует она все-таки или нет?!) прибыли два московских отряда из ГИНа[15]. Во дворе, на травке валяются тюки, палатки, спальные мешки, надувные матрасы, облезлые оленьи шкуры. Среди этих вещей слоняются какие-то странные личности в новеньких зеленых штормовках. Длинный худой малый с испитым лошадиным лицом хмуро матерится:

— Не будет толку в отряде, где баба — начальник! Ни на что решиться не может, да и что с нее возьмешь: баба она и есть баба! Комар[16] бы копейки считать не стал — спецрейс так спецрейс, а эта пока с Москвой свяжется, пока визы да разрешения получит... Тьфу! И главное, ей-то кого бояться?! При таком-то свекре!

Как выяснилось вскоре, начальницей отряда у этого мужика была сноха Воронова, Председателя Совета Министров РСФСР. Как ни странно, она не только не пользовалась семейными связями, но даже и как будто стеснялась их. Даже в гостиницу ее, например, устраивал другой рабочий отряда, старший техник по должности и Герой Советского Союза (он получил это звание еще на войне). Вот он-то уж нещадно эксплуатировал свое звание для всех и всяческих отрядных нужд. (А чего, и правильно, молодец!) Начальником второго ГИНовского отряда тоже была женщина, и это тоже страшно бесило малого с лошадиным лицом.

Вечером дамы-начальницы давали прием, на который был приглашен товарищ Данилов с якобы супругой, весь наш отряд и старший техник, Герой Советского Союза. Стол был великолепен: дамы решили поразить воображение местных провинциалов московскими явствами и напитками, что им вполне удалось. За столом шел легкий светский разговор о предстоящей работе, погоде в здешних краях, политике и столичных новостях, касающихся искусства. Из этого же разговора мы узнали, что грубиян с лошадиным лицом — токарь одного из московских заводов, и, судя по всему, токарь хороший, раз на работе им дорожат и в обход всех законов каждое лето отпускают в экспедицию. Уж и под медведем этот малый побывал дважды, и со второй женой из-за своих ежегодных путешествий разводится, а вот, как видно, не может без поля, и все тут!

Ночью рабочие обоих московских отрядов, пригласив каких-то знакомых им якутов, устроили свой собственный прием, а вернее, длинную и тягостную пьянку на травке прямо посреди даниловского двора. Время от времени, просыпаясь от шума, я слышал из своего чулана такие сентенции:

— Нет, вот ты при всех здесь скажи, какое право ты имел десять лет не ходить в отпуск?

Или:

— Почему ты не живешь здесь, как король, хотя и имеешь такую возможность?

На что пьяный якут приводил какие-то совершенно дикие аргументы:

— А я два года секретарем райкома партии работал.

Или:

— А у нас и не организация вовсе, а только шесть человек. Это от организации в отпуск ходят, а у нас нельзя.

Время от времени разговор перемежался жуткими угрозами:

— Да я тебя сейчас на куски разрежу и в посылке маме твоей отошлю.

Однако закончилось все мирно: ни драки, ни поножовщины не произошло.

19 июня

Сегодня мы улетаем в Хандыгу. Поймав какую-то случайную ремонтную машину, грузим вещички и несемся в аэропорт. Там выясняется, что все мои хлопоты в агентстве Аэрофлота у начальницы смены были напрасными: наш груз уже отправлен в Хандыгу и со вчерашнего дня лежит там на складе. В Якутском аэропорту никакого сервиса нет: вещи, сданные в багаж, надо самим грузить в самолет, самим там стеречь их и потом самим получать в пункте назначения. Гена с Юрой свистнули где-то желтую грузовую тележку (хромающую на одно колесо), мы погрузили на нее свое имущество и повезли его к самолету Ил-14, стоящему в дальнем конце аэродрома. Вместе с нами на такой же желтой телеге, позаимствованной, видимо, там же, везут свой багаж — четырнадцать аккуратненьких ящичков — парни-гидрогеологи из Усть-Неры. Только подкатили мы телеги к нашему самолету, как вдруг он заурчал двигателями, задрожал всем телом и, неторопливо развернувшись, проследовал мимо нас к зданию аэровокзала. Ругаясь чудовищными словами, развернули и мы наш инвалидный транспорт и поехали следом за самолетом.

Прилетели в Хандыгу, в аэропорт Теплый Ключ, который находится километрах в семидесяти от поселка. Далековато, но говорят, что ближе места для аэропорта нет. Аэродром расположен на низкой галечной террасе посреди лиственной тайги. Справа, километрах в полутора, река Хандыга, слева, километрах в двадцати, Верхоянская горная гряда, хребет Сата-Дабан — синие горы с белыми прожилками. Палатку поставили в конце аэродрома, возле самой взлетной полосы. Больше ставить некуда — кругом кустарники и болота.

У входа на аэродром висит объявление: «Выход на летное поле без сопровождения дежурного строго воспрещен — штраф 10 рублей». Однако никаких дежурных нигде нет, а по полю свободно ходят пешеходы, ездят велосипедисты и мотоциклисты и даже какой-то лихач на «Москвиче». По вечерам все там же, на летном поле, прогуливаются парочки. Больше в Теплом Ключе гулять негде — кругом болота, кустарники и комары. По поселку во множестве слоняются без дела прекрасные охотничьи собаки, в основном лайки. Наша Бася выглядит рядом с ними плебейкой.

Юре не терпится заняться охотой и рыбалкой. Едва мы успели разбить лагерь и наскоро поесть, как он собрался промышлять. Втроем: он, я и Колька, взяв ружье, мелкашку, удочку и спиннинг, отправились мы на берег реки в надежде подстрелить утку или хотя бы поймать рыбу. Я давно заметил, что всякий путешественник считает: раз уж он отмотал несколько тысяч километров различными видами транспорта, затратив на это массу времени, сил и денег (пусть даже и не своих, а государственных), то непременно должен попасть в царство непуганых зверей, птиц и рыб. Точно так же рассуждали и мы, а потому были страшно разочарованы, когда увидели, что ни птицы, ни рыбы здесь нет и быть не может: на Хандыге только-только сошел лед, воды много, и вода мутная, с илом и камнями — какая уж тут рыбалка! Птицам, похоже, тут тоже нечего делать. Тяжело вздохнув, смотали удочки и, огорченные, отправились домой, еле-еле успев убежать от грозы.

20 июня

В десять утра в Теплый Ключ из Якутска прибывает самолет, и к этому времени в аэропорт подают автобус, который и довезет пассажиров до поселка. Этим же самым автобусом на местную автобазу отправляемся и мы с Саней.

Толстая рябая тетка, встречающая мужа, со смехом рассказывает знакомым подробности пожара, случившегося вчера в поселке:

— Занялось сразу, как его одной спичкой с четырех углов разом зажгли! И главное — ночью. Мужики со второго этажа в кальсонах прыгали, сонных детей в одеялы кидали — умора! Хорошо, мы на первом этаже живем — кой-какие вещички даже вытащить успели. У забора сложили, далеко вроде, а оно как бабахнет, да прямо головешкой нам в перины! Вот никогда бы не подумала, что перина так горит, прямо как бомба... Пожарников насилу дозвались. А они приехали — да все пьяные. Да и какие это пожарники, мальчишки лет шестнадцати... Когда уже, считай, все догорело, тогда и начальник ихний на пожар прибыл. Пьяный, конечно. Говорит: «Приказываю немедленно потушить пожар!» А чем его тушить, когда воды нету и водовозные бочки неизвестно где. Кинулись водовозов искать, а они оба в стельку пьяные. Господи, и смех и грех! Документы все сгорели, до листочка, к такой матери. Завтра пойду в сберкассу книжку восстанавливать, а уже потом в милицию — паспорт. Тридцать две квартиры, как корова языком... А загорелось-то от проводки, со второго этажа, с угловой комнаты. Хозяйка к родственникам в гости уехала, в Тампо, вот вернется она домой, а ей тут — сюрприз. Умора! И, как нарочно, прямо к самому пожару баржа с выпивкой подошла — полгода ждали. В первый-то день одну шампанскую выкинули — так-то ее кто брать будет, дорогая она, сволочь, а не спирт, не водка — чтобы захорошеть, знаешь сколько ее надо?! Мешками брали — истосковались, за зиму-то не только что весь одеколон, всю аптеку выпили... А вчера портвейн выкинули и эту... нет, не «Марию» — «Лидию» какую-то. Ну а водку со спиртом, конечно, к праздникам берегут...

И вот мы с Саней едем в Хандыгу, последние семьдесят километров знаменитой колымской трассы Хандыга — Магадан, едем по гравийной дороге, проложенной сквозь болотистую лиственную тайгу. От однообразия ли пейзажа за окном, от мелкой ли тряски или просто от привычки спать в дороге, но веки у меня сами собой вскорости сомкнулись, и проснулся я, словно бы меня кто-то толкнул в бок, когда уже наш автобус бежал среди новеньких двухэтажных деревянных домов, стоящих правильными шпалерами. В одном из самых первых рядов чернела дыра: вместо дома были дымящиеся до сих пор головешки. Поселок Хандыга стоит в том самом месте, где река Хандыга впадает в Алдан, который потом впадает в великую сибирскую реку Лену.

— В прошлом году, — рассказывает Саня, — здесь у самого причала затонул катер со всем районным начальством — налетел на баржу. Всего только два человека спаслись: капитан и его сын. Капитана от удара далеко в сторону отбросило, он потом и выплыл, а сын его умудрился баржу перенырнуть. А все остальные утонули: прокурор, начальник милиции, председатель райисполкома, все якуты, как водится, и только один русский - хирург из больницы. Уж так об этом хирурге народ горевал: «Якуты-то, хрен с ними, — говорили, — подумаешь, велика потеря — десяток якутов утоп, а вот доктора уж больно жалко. Хороший доктор был, когда у нас еще такой будет?!»

На автобазу мы пришли в самый обеденный перерыв. Начальство, конечно, обедает; делать нечего — пошли обедать и мы. Хандыгская столовая славится по всей трассе, и в ней недавно принимали даже министра северных провинций Канады. Тогда, рассказывают очевидцы, убрали со стен картину местного умельца (якут, вытянув руки, радуется толстым лучам восходящего солнца), а вместо нее расставили и развесили по стенам цветы в горшках, на столы постелили крахмальные скатерти. Готовят в столовой действительно хорошо: обильно, вкусно и совсем недорого.

Долго ожидали в приемной начальника Хандыгской автобазы. Вначале начальник был холоден и даже, пожалуй, суров: машин у него свободных нет, и, главное, он не понимает, почему должен давать их нам в аренду. Но когда мы предъявили ему свои бумаги, на которых стояли более чем солидные грифы: «Академия наук СССР», «кандидат геологоминералогических наук» и прочее, он сразу же переменил тон, и все было сделано в наилучшем виде. К людям науки здесь, видимо, относятся с почтением.

Положив на стол бумаги с обнадеживающими визами, сидим в диспетчерской и ждем начальника эксплуатации автобазы. В диспетчерской стоит неструганый стол и длинные лавки, на столе валяются расчетные ведомости заработков шоферов Хандыгской автобазы. От нечего делать знакомимся с их содержанием: шоферы зарабатывают здесь очень неплохо. Несколько раз в диспетчерскую заходил какой-то совершенно расстроенный великан в берете и футболке с тесемочками: он где-то выронил свои права и вообще все документы, а ему сегодня вечером бежать на Магадан. У него уже и машина, груженная комбикормом, стоит, и напарник есть, а вот документов, хоть плачь, нету.

— И ладно бы пьяный был — не обидно, — сокрушается великан в футболке, — а то целый день, как стекло, — и на тебе, пожалуйста...

Мы, как могли, утешали его, говорили, что уж здесь-то, где все друг друга знают, найдутся и его права, и все другие документы.

И тут вдруг словно вихрь влетел в диспетчерскую — это появился тщедушный молодой мужичонка в огромной лохматой кепке. Он влетел и сразу заполнил собой, своей кепкой, своим голосом, своими суетливыми движениями все пространство. Это и был долгожданный начальник эксплуатации автобазы.

— До Ягодной? — закричал он, искоса глянув на наши бумаги. — До Ягодной нам невыгодно. Нам там ловить нечего. Хотя погодите, пошлю-ка я оттуда Снисаря в Оротукан, там он и загрузится, верно?.. Какую вам колымагу пообещало начальство? «Уралец»? Да нешто «Уралец» — машина? Да он сдохнет на первом же перевале. Вот что, дам-ка я вам, ребята, ГАЗ. Кузов у него, правда, железный, и вообще, если говорить откровенно, самосвал он, но до центральной трассы как-нибудь добежите, а там уже и рядом. Снисарь у нас когда из Магадана прибежал? Вчера утром... Ничего, он малый холостой, дома ему делать нечего. На техосмотр его! Завтра к вечеру пусть и собирается... Значит, так, ребятки, поедет с вами шофером Снисарь, это фамилия у него такая, а звать его Виктором, человек он у нас новый и всего боится. Вам это даже хорошо — с нашими лихачами на перевалах и прижимах, да ежели, не дай бог, дождичек случится, в штаны со страху наделаете. А со Снисарем, бог даст, все и обойдется...

Мужичонка убежал в соседнюю комнату и тотчас притащил оттуда старенький арифмометр «Феликс». Ожесточенно крутя его ручку, начальник стал делать расчеты:

— Два сорок в час, да рупь шестьдесят суточных, да перепробег... перепробега нету... амортизация... накладные расходы... Так, платите в кассу сто двадцать пять рублей двадцать копеек.

Так мы получили в аренду машину на четверо суток.

Часа через полтора (за это время мы успели заплатить деньги и оформить все документы) пришел Виктор Снисарь, наш будущий шофер, неприметный конопатый парнишка с носом пуговкой, и мы договорились встретиться на автобазе завтра вечером, когда машина уже пройдет техосмотр и во всем нашем деле будет полная ясность. Однако, поразмышляв на досуге, мы с Саней решили до завтра в поселке не оставаться: во-первых, потому что мест в гостинице нет (и похоже, не было никогда), а во-вторых, вместо того чтобы болтаться здесь более суток, мы можем вернуться в Теплый Ключ, в свой отряд (почти что домой!) и хорошенько подготовить все наше снаряжение к длительному путешествию. Предупредив диспетчера Любу (она только заступила на смену и будет меняться завтра к ночи), что мы уезжаем, попросили ее передать нашему шоферу: пусть он забирает путевку и ищет нас в Теплом Ключе.

Подбросить нас на своей «Колхиде» взялся сам Витька Атаманов, один из суперасов Хандыгской автобазы, — он отправлялся в Магадан с грузом все того же комбикорма. (Откуда в Хандыге такая пропасть комбикорма, что его надо везти за полторы тысячи километров в Магадан, сказать затрудняюсь.) Сперва мы долго колесили по поселку: забирали какую-то швейную машинку и отвозили ее в починку; завозили Володьке Сухорукову (тому самому гиганту в футболке) бумажник с правами, деньгами и документами, забытый на заправке; помогали переезжать на новую квартиру какому-то совершенно пьяному Витькиному приятелю и сделали пропасть еще каких-то мелких, но чрезвычайно важных дел. При этом по дороге нас бесчисленное количество раз останавливали Витькины друзья и знакомые, чтобы пожелать фарту в дороге; спрашивали совета по самым разным вопросам, на что-то жаловались, о чем-то просили... Словом, Витька Атаманов пошел на Магадан, и это было в поселке событием.

И вот уже мы едем по гравийной дороге среди чахлых лиственниц, и Витька, польщенный вниманием редкостных слушателей, разливается соловьем:

— Живу я здесь, на Колыме, седьмой год и, хотите верьте, хотите нет, ни на что ее не променяю. Халупу мою видали? Маленькая, конечно, я к ней нынче летом пристройку делать буду. Зато своя... Мне ведь давали квартиру в новом доме — я наотрез... На хрена мне эта радость? Тут я себе и царь, и Бог, и господин. А там что? Пьяный пришел, бабу поучил — наутро весь поселок в курсе. А тут у меня и огородишко свой. Финики, конечно, не растут, но какие-никакие лучок, картошечка, капустка — за ради бога! И все свеженькое, с грядочки... Сам-то я с Урала, на Миасском заводе шофером-испытателем работал, у меня и сейчас братан там... Сто семьдесят в месяц получает... А я вот нынче в рейс пошел — полторы сотни взял. Мало будет — телеграмму бабе отобью: «Целую, вышли шестьдесят». Брат меня который год на материк зовет, а я боюсь — отвык я от материковских денег. Мы вот в прошлом году всей семьей на курорт ездили... У нас, учтите, и дорога, и путевка — все бесплатное. Взяли с собой три шестьсот, не хватило. Отбил телеграмму на базу — выслали пятьсот, потом из получки вычли. И всех делов... А братан с женой на курорт поехал, взял с собой сто семьдесят, так еще пятнадцать рублей назад привез... Отдохнул, называется!

И люди у нас не такие, как на материке. Вы не глядите, что тут больше половины бывших уголовников, замков у нас нет, и заработанных денег никто у тебя не отнимет. В Адлере подошел ко мне какой-то мужик и говорит: «Сел я, кореш, на мель. Дай мне взаймы сотен пять, домой приеду — верну, а сам я из Сусумана. Знаешь, такой городишко есть, на главной трассе, рядом с Берелехом?» — «Знаю, — говорю, — Сусуман, как не знать». Дал я ему пять сотен, ни расписки, ни хрена не взял, а видел его, между прочим, первый раз в жизни, он мне свой адрес оставил, только и всего. Прилетаем мы с курорта домой, а там уже перевод лежит — пятьсот рублей, как одна копеечка. А на материке?.. Э-э, да что там говорить!

В позапрошлую зиму мы дотла сгорели. Я еле выскочить из дому успел — ни шубы, ни шапки не вынес... Жена с дочкой в бане были, вот что на них было, то и осталось. Страховку за дом мне, конечно, выплатили. Да что мне эта страховка, пятьсот рублей, я накануне как раз получку принес — четыреста восемьдесят, жена ее в карман макинтоша положила. Вот вместе с макинтошем они и сгорели к такой матери. А сейчас, погляди, все у нас опять есть: и ковры, и приемник дорогой, и все такое прочее. Хотел я сперва и телевизор купить, да не ловит он тут ни хрена. Чего зря вещь в доме держать?

Летом я дома долго не сижу. Чего мне летом дома сидеть? Я чуть что — в рейс иду. У меня ведь по всей трассе и бабы, и кореша — все путем. И побутылить, и помышковать[17] — проблемы нет. Зимой — другое дело. Зимой — или грудь в крестах, или голова в кустах. Бегаем по зимникам через всю Якутию и Колыму — до самой Чукотки. Зимой, если мотор заглох, машина стала — кранты! Слезай — приехали! Если, конечно, никого по дороге не встретишь. А кого на зимнике встретишь?.. Так что сами понимаете, какие шофера тут выживают. А всякая рвань быстренько концы отдает, зиму-другую еще как-то продержится, а там — гроб и свечи! Ну а летом, летом совсем другое дело! Летом тут курорт... Вот у меня и удочки, и спининг, и карабин — все с собой. Даже уже и черви накопаны. Все рыбные места на трассе я наперечет знаю, ну и без мяса из рейса ни разу ни приезжал. Вот в прошлый рейс двух олешков завалил, да все ребятам-ремонтникам раздал по дороге. Домой привез одну заднюю ляжку, мне-то хватит... Музыка тоже с собой: вон «Спидола», магнитофон «Комета-206», между прочим, у вас в Новосибирске делают... Бабы наши знают, конечно, что и мышкуем мы по трассе, и бутылим, да давно уже рукой махнули, лишь бы только болезнь какую, интересную, не привез... Но у нас все мышки проверенные, а если какая и прочервивеет, на другой день об этом вся трасса знает...

Ну и законы на трассе, конечно, свои. Если я еду и вижу: поломался кто-то, стоит, пусть даже и незнакомый мне вовсе шофер, я дальше ехать права не имею, будь у меня хоть какой срочный груз, я должен помогать ему чиниться... У нас, бывает, машина с такого прижима навернется — смотреть страшно, ничего, кроме рамы, целого не осталось... Плевать, восстановим как миленькую, начальство и не догадается. У меня вон с собой на полмашины запчастей, даже задний мост есть. У нас это просто делается...

Вот этот участок, от Хандыги до Теплого Ключа, самый паршивый на всей трассе: ни гор, ни поворотов, ни прижимов, и прямой — все семьдесят километров насквозь видно. Больше всего здесь шоферов гробится, особенно когда домой из Магадана бегут. На перевалах да на прижимах не очень-то задремлешь, а тут вон, глядите, сколько деревьев машинами поперебито... — С этими словами Витька Атаманов подъехал к Теплому Ключу, и мы, пожелав ему фарту в дороге, покинули гостеприимную кабину.

В нашем лагере мы застали следы бурной административной деятельности: на суку чахлой лиственницы висел «Приказ № 1 по Колымскому экспедиционному отряду». В приказе объявлялась благодарность Басе — она поймала и задавила в нашей палатке полевую мышь.

21 июня

Далеко за полдень на старом обшарпанном самосвале в Теплый Ключ приехал наконец наш Витя Снисарь. Конечно, мы предполагали, что нам подадут отнюдь не «кадиллак», но это оказалось до такой степени «не кадиллак», что настроение у всех нас сразу упало.

— Ну и что? — пожал плечами Гена. — Нам же не на парад ехать. А такие вот потрепанные машины, как правило, бывают очень выносливы. — И мы, устыдившись минутной слабости, снова взбодрились и начали быстро загружать свое имущество в кузов. Сверху уселись сами, и Гена взял на руки Басю. (В кабину после долгих уговоров отправился Колька.)

— Ну! — дал команду Саня. — С Богом!

Километров через пять, перед самым хребтом Сата-Дабан, от трассы влево ушло ответвление: грязная грунтовая дорога с глубокими колеями.

— На Тополиный дорога пошла, — пояснил всеведущий Саня, — впрочем, какая это дорога?.. Зимник, одно слово... А сейчас лето, через километр завязнешь по самую кабину. Да и ехать туда незачем. Прежде в Тополином лагерь был. Сейчас вдоль трассы уже ни одного лагеря не увидишь: либо все по бревнышку раскатаны, либо в вольные поселки преобразованы. А там, на Тополином, все в целости сохранилось: и вышки, и бараки, и забор. Только проволоку колючую сняли. И на всех вышках — нагажено. Как только заключенных освободили, все они почему-то первым делом на вышки бросились большую нужду справлять.

— Видно, таким образом свое отношение показать хотели, — сказал догадливый Юра.

Машина полезла в горы, вверх, по правому берегу Хандыги. Пошел дождь. Сделалось холодно. Все мы надели телогрейки, а поверх них — плащи, но это не помогло — вскоре все мы до костей промокли и продрогли. Машина, натужно урча, лезет все выше и выше. Мы едем сейчас по таким кручам, ползем вдоль таких прижимов, что даже дух захватывает. Местами трасса становится так узка, что колеса машины почти висят в воздухе.

— Как же они здесь зимой-то ездят?! — ахает Юра. — А если гололед или, не дай бог, встречная машина?

— Как ездят, ладно, ты скажи мне, как эту дорогу строили? — удивляется Гена.

— И заметь, — добавляет Саня, — тут ведь даже гравий корзинами носили. Тачек, и тех не было, не полагалось. И еще добавь к этому зимой мороз то под шестьдесят, то за шестьдесят, а летом гнус. Да какой гнус!.. Бывало, в ладоши хлопнешь — на каждой руке слой битых комаров чуть не в палец толщиной.

Перед самым носом у нашей машины дорогу один за другим перебегают два зайца.

— Стой! — кричит Юра и хватается за ружье. — Саня, остановимся на пять минут всего... Зайцы — звери любопытные, далеко от дороги не побегут. Сейчас с зайчатиной будем. Поверь моему опыту, возле самой дороги сидят и смотрят на нас. Ужин будет что надо. Да и примета плохая, если заяц дорогу перебежал!..

— Какая зайчатина?! Какие приметы?! — сердится Саня. — Ты посмотри: небо как прорвало, дождина словно из ведра хлещет... Тут дай бог успеть перевалы до ночи пройти... Зайчатина!..

И вот он перед нами — знаменитый и грозный перевал Прижим. Узенькая дорога, да какая там дорога, почти что тропа, прилепилась к высоченной скале. Далеко внизу, под стометровым обрывом, вся в ледяных заберегах река Хандыга, сверху нависают камнепадные склоны. Перед последним поворотом к страшному Прижиму висит объявление: «Водитель! Будь осторожен. Перевал Прижим — особенно опасное место! Высади пассажиров!» Мы, однако, из машины высаживаться не стали, несмотря на все уговоры и увещевания нашего осторожного шофера: в таком холоде и такой сырости нет сил даже шевелиться, а не только вылезать из кузова и затем забираться в него обратно.

Едва проехав этот ужасный перевал, стали на ночь лагерем (здесь это слово приобретает совсем особенный смысл). Кругом скалы, грязь, сырость, и палатку ставить негде. К нашему счастью, возле нового, капитального моста через какой-то бешеный мутный ручей стоит старый, готовый вот-вот развалиться мост. Въезд на него, естественно, запрещен (да если бы он и был разрешен, въехать на мост все равно бы было невозможно: подъезды к нему полностью разрушены). Вот на этом мосту мы и поставили свою палатку, и даже костер развели из его обломков.

Пока Саня с Геной ставили палатку, Виктор копался в моторе своего самосвала, а я готовил ужин, Юра с Колькой спустились к реке, чтобы побросать спиннинг. Но на Хандыге вовсю идет половодье, плывут большие грязные льдины, ворочая здоровенные камни, ревет вода, вся в иле и песке. Ни о какой рыбе конечно же не может быть и речи.

22 июня

Противный моросящий дождь, начавшийся вчера вечером, идет по-прежнему. На мотоцикле приехали из близлежащего поселка два мужика. У них, оказывается, в устье нашего ручья стоит сетешка (спасибо, мы не знали об этом и не полезли ее проверять). В сетешку, правда, кроме десятка небольших хариусов, ничего не попало. Вообще, реку Хандыгу рыбной назвать никак нельзя. Но, рассказывали нам мужики, километрах в двадцати отсюда, в горах, лежат, одно возле другого, три озера. В одном водится хариус, в другом — таймень, в третьем — каталка [18]. И рыбы там столько, что, бывает, она топит сети. Но добраться к этим озерам можно только пешеходной тропой (там нельзя даже и вертолет посадить: кругом скалы). На плечах же, как известно, много рыбы не унесешь, вот, может, потому-то там она и кишит?

Решили дождь не пережидать, а отправиться дальше. Сегодня ехать в кабине Колька наотрез отказался («Что я, ребенок, что ли?»), и мы решили бросить на пальцах, кому там находиться. Повезло, разумеется, мне. Ребята уселись в кузове, надели все еще сырые телогрейки, сверху — плащи, а поверх полиэтилен. Словом, устроились как следует.

Но едва только мы спустились с перевала в долину, как дождь тотчас кончился и выглянуло солнце.

— Вот здесь, — рассказывает мне Виктор, — я в прошлый раз сохатого встретил. Ехал ночью, а ночи сейчас стоят белые... Ну, я фар-то и не зажигаю... Вдруг вижу: впереди, посередь дороги стоит что-то огромное, черное и как будто слегка колышется. Я испугался, врубил фары на полную катушку, а оно как прыгнет в сторону, только сучья затрещали...

После обеда я пересел в кузов, а в кабину перебрался Саня. Перевалили из бассейна Лены в бассейн Индигирки. Дорога пошла вниз, под гору, но теплее не стало, напротив, началась самая настоящая пурга. Минут сорок летели нам в лицо огромные хлопья мокрого снега. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: мы въезжали в знаменитую Оймяконскую долину — полюс холода. Однако постепенно по мере продвижения, становилось все теплее и теплее, и вскоре нам пришлось снять не только плащи, но даже и телогрейки. Юра не расстается с ружьем — повсюду бегают зайцы, и наш великий охотник умудрился подстрелить трех прямо по ходу машины.

В поселке Кюбюма расположен шоферской пункт. Здесь шофер может принять душ, пообедать (столовая работает круглые сутки) и даже поспать. Мало того, если он провел за рулем более двенадцати часов (а на каждом таком пункте водитель должен отмечать свой путевой лист), спать его уложат силой (это правило соблюдают тут очень строго). В Кюбюме возле шоферского дома стоит шесть тяжело груженных «татр» и «Колхида» с маркой Хандыгской автобазы. Шофер ее, естественно, знаком с нашим Виктором.

— Привет.

— Привет.

— Куда бежишь-то?

— В Ягодную. Экспедицию вот везу.

— Это дело хорошее. Геологи, поди, золото ищут?

— Да хрен их знает, чего они ищут...

— Ну да, ну конечно... А что это у вас за добыча, зайцы, что ли? — посчитав разговор с коллегой оконченным, водитель «Колхиды» обратился к нам. — На кой ляд вы их били-то? Сейчас на них ни жиру, ни мяса, так, кошка драная, а не заяц. Они же ведь только опоросились... А поезжайте-ка вы лучше, ребята, до Окунева озера, там рыбы возьмете. У вас снасти-то есть какие-нибудь?

— Есть у нас пара драненьких сетешек да спиннинг, — ответил я.

— Сети — это хорошо... Сетями возьмете... Километрах в сорока отсюда, на левой стороне... Оно так и называется — Окунево озеро...

Однако поесть рыбы было нам, видно, в тот день не суждено: никакого озера мы так и не нашли. Проехали километров шестьдесят, добрались уже в глубоких сумерках до аэропорта Оймякон, а ничего похожего на озеро с левой стороны так и не повстречали. Возле этого знаменитого поселка на берегу какого-то бойкого ручейка стали лагерем. До самого отхода ко сну Юра переживал эту нашу неудачу с Окуневым озером. Поразмыслив, решили, что шофер, скорее всего, неверно указал нам сторону, где лежал вожделенный водоем: он-то ехал навстречу нам и, видимо, озеро было с левой руки у него...

23 июня

Утро встретило нас тишиной, ярким солнцем и несметными полчищами комаров. Из зайцев, которых я вчера вечером ободрал и залил водой с небольшим добавлением уксуса, Гена (он сегодня дежурный) приготовил суп, Зря стращал нас шофер с «Колхиды» — суп получился довольно вкусный.

Проехали великую реку Индигирку. По дороге встречаем знаменитые колымские чифирные, своеобразные шоферские клубы. Оборудование их бесхитростно: рогульки с палками для костра, большая чистая металлическая банка, в которой и варят чифирь — черный тягучий напиток. Кое-где устроены даже стол и скамеечки. В железных банках укрыты от дождя кое-какие припасы, оставленные для неимущего путника: пара пачек чаю, галеты, сахар, иногда даже банка тушенки.

Вообще, чифирь — это особый колымский напиток, и о нем, пожалуй, есть смысл поговорить отдельно. Дилетанты считают, что чифирь — это просто очень крепкий чай. Заблуждение, чифирь — это совершенно особенный напиток, и приготовить его дело весьма непростое, это своего рода искусство. Настоящий чифирь, как я уже говорил, не льется, а, скорее, тянется. Он имеет довольно приятный горько-терпкий вкус и особенный, ни с чем не сравнимый аромат. Пьют его маленькими глоточками (без сахара, разумеется), слегка остуженным, размазывая языком по нёбу (как ликер). Искусство приготовления чифиря состоит из умения заварить чай и осадить нифеля [19]. Чифирь очень сильный тонизирующий напиток (иногда сильнее водки!), рождающий эйфорию, очень, правда, специфическую, настоянную на галлюцинациях (трудно сказать, к чему он ближе — к наркотикам или галлюциногенам), и, главное, полностью изгоняющий сон. Мне рассказывали случаи, когда на чифире люди работали без сна по восемь-десять суток (к сожалению, это работа даже не на износ — на полное уничтожение нервной системы). Чифирь — один из непременных атрибутов Колымы, и везде: в зоне, в лагере, на свободе, на трассе — чай, годный для чифиря (а для него годятся отнюдь не все сорта), котировался всегда так же высоко, как спирт, кодеин (средство от кашля и вместе с тем легкий наркотик), карабинные патроны.

— Однажды, — рассказывает Саня, — ехал я с одним отчаянным шофером из Усть-Неры в Сусуман на списанной машине. Погода была самая жуткая, какую только можно представить на Колыме, — гололед. Едем мы, а шофер мой все приговаривает: «Ничего, не журись, браток, скоро чифирня!» Подъезжаем мы к чифирной, смотрим: стоит два десятка машин, шоферы сгрудились, толпятся; слышим: сплошной густой и гневный мат. Подошли, смотрим: оказывается, какой-то кретин пробил гвоздем чифирную банку. «Мы этого гада все равно найдем! — кричат мужики. — Всю Колыму на ноги поставим, а найдем»...

— Ну и как, нашли? — спросил Колька.

— Не знаю, — пожал плечами Саня, — нашли, должно быть. Не того, так другого.

Километрах в двадцати от Оймякома встретили машину с прицепом с Хандыгской автобазы, груженную углем. На Колыме шоферов, водящих машины с прицепом, зовут почему-то алиментщиками, а про тех, кто везет два прицепа, говорят: двоим платит. Шофер, которого мы встретили, вот уже почти месяц в рейсе, а потому он сразу набросился на нашего Виктора с расспросами:

— Давно с Хандыги? Куда бежишь-то? А-а, экспедицию везешь, ну-ну... А я вот с двадцать восьмого в рейсе, да ни заработал, считай, ни хрена. В Магадане на пятачке машин собралось до нехорошей матери, а везти нечего... Стоял я, стоял, достал вот по блату грузу, да и то только до Кюбюмы... Ты не знаешь, там трактором разгружают или людей дают? Людей... это хорошо. А он смотрит, сколько грузу, или так, на слово, верит? А то мне пару ковшов сыпанули, пылища, не видать ни хрена, ну и показалось мне вроде, что полно, я и кричу ему: «Хорош!» А как пыль осела, гляжу: в самой-то машине еще ничего, а в прицепе и половины не будет... А мне в бумагах десять тонн написали. Как бы не повесили их на шею. А погода в Магадане, доложу я тебе, собачья: холод, ветер, с моря какую-то мокрую пыль тащит, а я, как назло, ни пальто, ни куртки, ни хрена с собой в рейс не взял. Не в телогрейке же мне по городу ходить, это же ведь Магадан, а не деревня какая-нибудь... Спасибо, мышки сами сейчас в шоферскую приходят... И молоденькие такие мышки, шустренькие, лет пятнадцати — шестнадцати, не больше... Женщин-то с вами нету, а то я лаюсь, как сапожник, неудобно может получиться, неприлично. Ну а в Хандыге какие новости?

— Да никаких особенных новостей нету, — пожав плечами, вяло ответил Виктор. — Вот только на днях дом сгорел. Тридцатидвухквартирный. А так, ничего нового.

— Если тридцатидвухквартирный, значит, не мой, — обрадовался шофер, — у меня двадцативосьмиквартирка. А какой дом-то, где?

— А знаешь, где написано на стене: «Жителям Хандыги от студентов-строителей Одессы»?

— Да я живу в нем, — оторопел шофер.

— Вот, а напротив и чуть наискосок...

— Погоди, давай по порядку. — Шофер вылез из кабины и, подобрав прутик, стал чертить им на обочине. — Вот трасса, вот дом с надписью... И какой сгорел? Этот? А-а-а, так это же общежитие СМУ... Да оно за зиму три раза гореть принималось. Это-то, хрен с ним, горит...

— Да нет, — встрял в разговор я, — похоже, не общежитие, говорили, семьями там живут.

— Жили там семейные, жили, а вообще-то это общежитие... У них уже проводка три раза за зиму занималась. Это уж все знали, что когда-нибудь они да сгорят. Хорошо еще, что не зимой... А Колька-то, как его, черта, фамилия, не помню... ну со мной вместе бежал в Магадан на КрАЗе... какую-то шавку в Усть-Нере подцепил и повез ее в Оротукан, четыреста километров в сторону. Вот правду говорят, что для дурака семь верст не крюк!.. Ты чего же это людей в самосвале везешь? Тут-то ни хрена, а на главной трассе тебя в момент за задницу возьмут. Ты по главной трассе ночью беги... Так, говоришь, сгорело общежитие СМУ? Ну, сгорело, так и хрен с ним, с общежитием! — Шофер засмеялся и, хлопнув дверцей, помчался в Кюбюму.

Перевалив из бассейна Индигирки в бассейн Колымы, оказались мы в Магаданской области. По случаю этого знаменательного события устроили праздничное чаепитие, и Саня, расщедрившись, налил всем по стопочке разбавленного спирта (кроме Виктора и Кольки, конечно).

Едем по трассе дальше, подремывая после праздничного обеда. И вдруг слышим Санин вопль из кабины:

— Юрка, карабин!

Прямо из-под колес нашей машины вверх по склону удирает огромный бурый медведина. Юра хватает карабин и, почти не целясь, навскидку стреляет. Он делает пять выстрелов подряд, но они, как ни странно, не причиняют медведю никакого вреда, и тот уходит вверх по склону.

— Что за чертовщина?! — Юра смотрит сначала медведю вслед, затем на карабин и вдруг орет благим матом: — Кто на стволе сидел и своей задницей мушку на сторону свернул?!

Мушка карабина действительно сбита на сторону. Ну что же, твое счастье, миша, живи теперь долго! Впрочем, может, это и хорошо, что не попали, на что он нам сейчас: ни шкуры с него, ни мяса. Представляю, сколько хлопот бы у нас сразу прибавилось: свежевать тушу, что-то делать с салом, мясом, медвежьей желчью...

Под вечер у небольшой речушки встретили мы четыре машины с Хандыгской автобазы и среди шоферов — наших знакомых: Витьку Атаманова, Володьку Сухорукова, а с ними еще каких-то Игоря и Генку. На Витькиной машине полетел подшипник, и ребята по очереди тащат его на буксире до ближайшего прииска. На берегу горит костерок, возле которого валяется большой шмат сала в промасленной бумаге. Парни пьют густой черный чай из зеленых кружек и заедают его розовыми пряниками.

— А-а, ребята, здорово! — как родным, обрадовался нам Витька Атаманов. — Когда выехали?

— Да на другой день, следом за вами, — сказал я.

— И только теперь нас догнали? — удивился Володька. — Да мы почти сутки на Окуневом озере стояли — рыбу ловили. Там какие-то мужики одной сетью за раз семь бочек рыбы взяли: щуки, окуня, хариуса. И вот Витьку, считай, полдня на буксире тащим... Как же вы ехали, пять километров в час?.. Или, может, вы ломались?..

— Почему ломались? — пожал плечами Виктор. — Просто ехали... спокойно... Тише едешь — дальше будешь.

— Это-то конечно, — согласился Генка, — от того места, куда едешь.

— Да ладно вам, — примирительно сказал Витька, — это же их дело. Как им надо, так и едут. Чемберлен-то наш не улетел в Магадан? — спросил он, видимо желая переменить тему разговора. — Это он догадался тебе в самосвал экспедицию посадить? У, живчик в кепке! Случись что — он в кусты, а виноват кругом ты будешь. Ты уж перед главной трассой в кустах отсидись, выезжай ночью. А то съест у тебя права мент — оглянуться не успеешь. Это на Хандыгской трассе медведь — автоинспектор, раз в году права проверяет, а там — не зевай, кума, на то и ярмарка... Да, парни, хлеба у вас нету?

У нас оставалась одна буханка на пять человек для ужина и завтрака, но половину ее мы все равно отдали шоферам.

Приехали на прииск Агыдалах, основанный в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году (о чем извещал специальный плакат у дороги). Прииск, разумеется, вольный. Двухэтажные домики, чистые улицы, клуб, магазин. Как мы ни спешили, а до закрытия магазина не успели. Подъезжаем к ларьку, а продавщица запирает и его. С трудом уговорили ее продать нам три буханки хлеба. Вообще-то до закрытия ларька еще много времени, но в поселке почему-то выключили свет. Ночи, правда, белые, и все видно, как днем, но в ларьке не предусмотрены окна, так что рассчитывались за хлеб мы ощупью.

Спустившись вниз с довольно высокого, но пологого перевала, мы увидели огни трех больших поселков, расположенных один возле другого. Перед нами лежала главная трасса Усть-Нера — Магадан. Это была знаменитая Нексиканская долина, или, как называли ее во времена Дальстроя, Долина Смерти. Один за другим стояли здесь страшные каторжные лагеря, в которых зэки мыли знаменитое колымское золото. Сейчас здесь — вольные прииски — «Большевик», «Комсомолец», им.Берзина и другие. По трассе возят теперь, бывает, даже иностранных туристов (достаточно вспомнить уже упоминавшегося мною министра северных провинций Канады).

Километрах в двух от главной трассы остановились сварить чаю, поужинать и, помня о советах шоферов, дождаться темноты. Глотаем густой колымский чай, и наш Витя вдруг разговорился:

— Не понимаю я наших шоферов, не понимаю! Пьяные за руль садятся, чифирят. Ошалеют от этого чифиря и едут. Все деньги зараз заработать хотят. Вот он сутки баранку крутит, его силой в шоферскую спать уложат, а он в окно — и давай Бог ноги! Пять километров пробежит, заснет, груз уронит. Сейчас-то еще ничего, а зимой!.. Этот месяц тыщу заколотит, другой тыщу, а там, глядишь, где-нибудь либо замерзнет, либо разобьется к такой матери... Каким риском, каким трудом эти деньги достаются, а, думаете, ценят они их? Как бы не так: мышам сотенные бумаги в лифчик засовывают, от рублевок прикуривают... Дикие люди: ради денег жизни не жалеют, чтобы потом бросить их на ветер!.. А мне этих тыщ не надо, мне жизнь дороже. У меня норма: четыре сотни в месяц выколотил — и хорошо. Всех денег все равно не заработаешь.

В час ночи под внезапно начавшимся проливным дождем выехали на главную трассу и вскоре без особенных приключений добрались до Сусумана. У въезда в аэропорт висит «кирпич» и, несмотря на то что в такую рань и погоду никакого, даже самого отчаянного, автоинспектора тут не встретишь, дисциплинированный Виктор наотрез отказался въезжать на территорию аэропорта. Тогда мы с Саней, покинув машину, якобы отправились искать местное начальство, чтобы испросить разрешения стать здесь лагерем. Никого, конечно, не нашли, вернулись и соврали Виктору, что разбудили самого главного начальника и он разрешил нам стать лагерем и ездить по территории аэропорта на грузовой автомашине.

Под проливным дождем и свирепым ветром с трудом поставили палатку и в пятом часу утра улеглись.

24 июня

Спали до обеда. Дождь кончился, но по-прежнему холодно и ветрено. Срок аренды нашей машины кончается только завтра, а потому, оставив Гену дежурным в лагере, отправились мы на ней осматривать Сусуман и близлежащий поселок Берелех.

Сусуман, молодая золотая столица, недавно получившая статус города, а Берелех хоть и существует давным-давно, но как был заштатным поселком, так им и остался. Причем в прежние времена он был по всей Нексиканской долине знаменит тем, что не имел ни лагерей, ни приисков. Своим существованием он был обязан ленд-лизу, через который (так же, как и через другие такие же специальные «вольные» поселки) американцы гнали свои самолеты с техникой, тушенкой и яичным порошком. Аэропорт, естественно, тоже назывался Берелехом, а поскольку Аэрофлот свои порты переименовывать не любит, то наш аэропорт называется по-прежнему Берелехом, хоть и расположен он фактически в Сусумане.

В Сусумане мы увидели первых каторжных зэков, обритых наголо, с номерами на спине и коленях. Они строят какое-то большое здание возле дороги.

25 июня

Рано утром на своем ставшем нам уже родным самосвале мы с Саней вдвоем отправились в близлежащий райцентр Ягодное (близлежащий, впрочем, по местным масштабам — сто километров). В Ягодном располагается большая геологическая экспедиция, один из отрядов которой ведет съемку листа как раз в тех местах, где мы должны будем работать. Наша задача — договориться о контактах с производственниками и, кроме того, получить на местной почте деньги, которые бухгалтерия института должна нам выслать туда.

Едем вдоль по трассе (впрочем, никаких других дорог здесь и нет). Саня в кабине, а я в кузове. Настелил себе сена, набросал ветоши и устроился довольно уютно, причем так, что меня не видно, я же видел вокруг все. Вдоль трассы один за другим стоят поселки — в прошлом сплошь каторжные лагеря, а ныне обыкновенные вольные прииски. В прежние времена Нексиканская долина давала стране почти дармовое золото (труд рабов не стоил, в сущности, ничего, все расходы были связаны лишь с их жалким питанием да охраной), а теперь это золото дорого — вольным приходится много платить, строить жилье, благоустраивать быт, думать о снабжении. Прямо вдоль дороги встречаются отвалы и на них — работающие драги, а навстречу прут потоком «татры», МАЗы, «колхиды». Да, это вам не Хандыгская трасса, тут зайцев дорогой не настреляешь.

С невысокого перевала открылся нам небольшой аккуратный поселочек, утопающий в зелени. При ближайшем рассмотрении, правда, выяснилось, что зелени не так уж и много: небольшая тополиная рощица да пара десятков пышных кустов, высаженных возле административных зданий. Поселок чистенький, какой-то словно недавно умытый, белые двухэтажные домики сияют под лучами солнца. Причем везде в округе небо плотно застлано тучами, и только здесь большая дыра — прямо против Ягодного. Говорят, что солнечная погода в этих местах бывает довольно часто — тут микроклимат.

На центральной улице в палатке продавались свежие огурцы и красные помидоры, очень хорошие на вид: огурцы небольшие, крепенькие, в зеленых пупырышках, а помидоры круглые, наливные, без единого желтого или зеленого пятнышка. Правда, и цена этим овощам хорошая: огурцы стоят семь, а помидоры — десять рублей за килограмм. Овощи эти, оказывается, местные, выращены в парниках, разумеется.

Возле автозаправки простились с нашим Виктором (скорее всего — навсегда), и старенький самосвал, четверо суток бывший нашим домом на колесах, слегка виляя своим обшарпанным задом, заляпанным раствором, укатил от нас в вечность.

Обедали в местном ресторане «Северянка», довольно славно расположившемся в веселеньком деревянном доме с голубыми ставнями, более похожем на дачу. В ресторане светло, чисто, на столах ослепительные скатерти, полевые цветы, а вечером, судя по всему, играет оркестр. И, как ни странно, совершенно пусто: кроме нас, всего один посетитель, здоровяк в пиджаке, помятой белой рубахе и несвежем галстуке. Посетитель совершенно пьян, и его дочерна загорелое лицо покрыто свежими ссадинами. Не успела официантка принять у нас заказ, как загорелый здоровяк, прихватив свои тарелки и графины, переместился к нам за стол и тут же начал рассказывать свою жизнь. Мы узнали, что он — техник-маркшейдер с какого-то далекого, глухого прииска. Их прииск занял первое место, получил переходящее красное знамя и огромную премию. Однако премию дали не всем рабочим и вообще не тем, кто ее заслуживает (так, по словам нашего нового знакомца, счел коллектив), и вот потому-то он, Володя (с этими словами здоровяк сунул каждому из нас огромную и грязную, как лопата, ладонь), прилетел сюда, в главную контору экспедиции, выяснить правду и отстаивать права рабочих. Но, прилетев на вертолете в Ягодное, Володя сразу же напился водки и коньяку и с тех пор не просыхает.

— Вы не обращайте внимания, — сказал он, указывая пальцем на свои ссадины, — это я вчера здесь, в ресторане, с крыльца упал. — И принялся настойчиво угощать нас коньяком.

Мы твердо отказывались.

— Нет, почему?!! Почему?!! — хлопнул он вдруг ладонью по столу так, что все приборы подпрыгнули. — Скажите, им премия за что?! За что премия бухгалтерам?! Они его мыли?! Комаров кормили?! По восемь месяцев без баб и водки сидели?! Ненавижу! Вот прямо сейчас пойду и перестреляю всех бухгалтеров к такой матери!.. И ведь по тыще каждому!.. По тыще!.. За что?!!

Подошла толстая фамильярная официантка и сказала Володе:

— Вон там товарищ твой пьяный к нам на кухню взошел, и его на улицу выкинули...

Володя встал, вышел на крыльцо, но буквально через минуту вернулся назад:

— Хрен с ним! Он же выпимши был... — сказал Володя и махнул рукой, усаживаясь вновь к нам за стол.

Официантка, которая все продолжала стоять у нашего стола, вдруг сложила губы бантиком и высокомерно спросила:

— А ведь я два бифштекса жарить заказала. Кто за второй бифштекс платить будет?

— Да заплачу я тебе за десять бифштексов, — рассвирепел Володя, — только катись отсюда к едрене фене!..

— Ты тут не очень-то лайся, — уходя, бросила через плечо официантка, — а то я на тебя живо управу найду.

— Нет, — грустно покачал головой Володя, — не пойду я нынче в управление, не пойду... Покамест я в приличный вид не приду, я к ним, к бухгалтерам этим проклятым, на глаза не покажусь. Раз я за правдой приехал, то должен быть как огурчик.

— Да ведь ты, пока все деньги не пропьешь, не успокоишься ни за что, — сказал я ему, — у тебя денег-то много осталось?

— Деньги что... — грустно сказал Володя, — деньги кончатся — сберкасса выручит.

— А на книжке-то у тебя их много? — продолжал я неприличные расспросы.

— Много, — огорченно махнул рукой Володя, — целый год пьянствовать можно.

— Жениться бы тебе надо, — посоветовал ему Саня.

— Да я уже пробовал раз, — грустно сказал Володя, — больше не хочу — И он опять стал настойчиво угощать нас коньяком. — А вы, собственно, кто такие? — вдруг подозрительно сдвинул брови борец за правду, — с виду геологи, а сами не геологи, нет... Настоящий геолог от коньяка не откажется. А может, вы стукачи какие-нибудь, а?..

— Да нет, — примирительно сказал Саня, — нам сейчас к начальству идти. Сейчас мы не можем. Вот вечером — пожалуйста.

— А-а-а, — вдруг догадался Володя, — так вы — большие начальники, и вам на людях пить нельзя. Точно? Точно! Начальник экспедиции, — он ткнул Саню пальцем в грудь, — и прораб. Как я вас раскусил, а?! — И он весело засмеялся, довольный своей сообразительностью. — Вечером, — игриво подмигнул он нам, — в гостинице, ага?

— Ага, — согласились мы, рассчитались и ушли.

С грустью думали мы о тех рабочих, чьи права прилетел защищать маркшейдер Володя. Не дождутся они премии. Привезут его, родимца, на прииск, чуть теплого, и, должно быть, скажет он, что правды у начальства нипочем не добьешься и надо терпеть.

Пока Саня улаживал наши дела в геологоуправлении экспедиции, я знакомился с местной многотиражкой, вывешенной под стеклом на улице. С удивлением прочитал название передовой статьи — «Достижения и упущения в нашей партии». И начиналась она так:

«Наряду со значительными достижениями есть в нашей партии и крупные недостатки: слаба трудовая дисциплина, много финансовых нарушений и должностных злоупотреблений...»

Я даже рот открыл от удивления и лишь в самом конце статьи понял, что речь идет о какой-то геологической партии.

Тем временем вернулся довольный Саня и сказал, что в аккурат там, где мы будем стоять лагерем (опять оно, это проклятое слово!), на реке Инынье в устье ручья Паук, располагается большая съемочная партия с собственной рацией, лошадьми, стационарными палатками, баней, погребом, большими складами продовольствия и всякого другого имущества. Экспедиционное начальство уже отдало приказ в эту партию всячески помогать нам в нашей работе.

В кассе почтамта безо всяких хлопот получили мы причитающиеся нам две тысячи рублей и собрались в обратный путь к себе, в Сусуман. Однако на автовокзале выяснилось, что ближайший автобус в нашу сторону будет лишь в половине второго ночи, и мы отправились на автобазу, надеясь поймать попутную машину. Идти пришлось через ту самую тополиную рощицу (она здесь гордо именуется парком), где располагалось кафе «Лето», невзрачный грязноватый сарай с мокрыми мраморными столиками. В кафе подавали пиво и вермут. Мы заказали по кружке бархатного пива (пиво было трех сортов: бархатное, мартовское и рижское) и, едва начав его пить, опять увидели маркшейдера Володю. Теперь он был уже без пиджака и галстука, но зато в белой шляпе, на ногах пока держался, но было видно, что на это он употребляет все свои силы. В руке у Володи была кружка вермута.

— А-а-а! — как родным, обрадовался он нам.

Но мы, быстро выпив свое пиво, встали и ушли, не желая продолжать разговор.

— Понимаю, — сказал Володя нам вслед, — понимаю...

Возле ворот автобазы стоял огромный МАЗ, тяжело груженный шифером. Кабина его была раскрыта, и из нее высовывался чей-то зад, туго обтянутый синим комбинезоном.

— Эй, хозяин, — постучал Саня в дверцу кабины, — до Сусумана не подбросишь?

Зад исчез в недрах кабины, а вместо него показалась стриженная ежиком седая голова старика кавказца с огромным носом и ртом, полным железных зубов.

— А спать дорогой не будешь? — подозрительно спросил нас старик.

— Да нет, зачем же нам спать средь бела дня, — пожал плечами Саня и искоса посмотрел на меня (знал за мной гадкую привычку засыпать в дороге).

— Тогда садись! — широким жестом пригласил нас в кабину гостеприимный хозяин.

Едва мы уселись на широком сиденье, как наш шофер шикарным жестом поддал газу, и тяжелый МАЗ тронулся в путь. Нагружена машина была ужасно — под шифером, оказывается, лежало еще и листовое железо, — а потому на перевалы ползла она с трудом, надсадно ревя; виражи и серпантины одолевала очень осторожно, плавно вписываясь в повороты. Шофер-кавказец непрерывно творил мелкие чудеса, управляя машиной с таким виртуозным мастерством, что мы только ахали да переглядывались. И при этом он непрерывно говорил, перескакивая с одной животрепещущей темы на другую:

— Сам я армянин, видишь? Один армянин на всю трассу — были бы другие, так я бы их знал... В тридцать четвертом высшее танковое училище закончил, всю войну прошел, четыре раза горел, во, гляди, — он показал нам руки, сплошь покрытые какими-то розовыми струпьями, — и все зубы железные... На курсы приехал — ни слова по-русски не знал, только матом ругаться умел. Воевал с первого дня, от самого Кишинева отступал... Кого ненавижу, так это хохлов. Веришь-нет: отступали мы обгорелые, пешие, босые, попить просим — не дают. Немцы, говорят, и то, хиба, лучше вас... Ах ты, сука рваная, немец ей лучше... Вот он им показал, как он лучше-то... И еще евреев не люблю. Правильно их Гитлер давил... Вот ты заметь: стоит одному еврею на хлебное местечко пристроиться, глядь — через день вокруг него одни евреи... А вот кого уважаю, так это русских. Русские войну-то и выиграли... Не грузины, не татары — вода это все, а не народ, — русские! Русский и рубаху для тебя последнюю с себя снимет, и по морде даст, и приласкает — все от души!.. Нет, я в напарники себе только русских беру...

Война кончилась, ну, думаем, шабаш по домам! Хрен с маслом — на Восток нас погнали, против японца воевать... Через Хинганский хребет идти надо. Ну, раз надо — значит, надо... Там раньше даже лошади с вьюками не проходили, а мы и сами прошли, и всю технику на руках протащили. Японцам против нас куда там, желтозадым, только и умеют, что кишки себе выпускать — харакири это у них называется... А вот русский куда хочешь пройдет, если приказ есть.

А эту суку рваную, эту падлу разношерстную, May эту, я в двенадцати метрах от себя видел. На колени он, сволочь, становился, знамя нам целовал. Знал бы я тогда, что он такая дешевка, врезал бы из главного калибра, мокрого места, и того бы от этой Маы не осталось, только вонь одна... А воевать с китайцами мы будем, это я вам точно говорю. Я в Магадане радио китайское слушал. Они говорят, мы у них три тыщи километров территории отхватили. «Ах ты, скотина, — думаю, — да если бы мы у вас тогда япошек не раздавили, хрен бы ты вообще имел горбатый, а не территорию». Я нашему правительству так скажу: если война с китайцами начнется, вы молодняк туда не посылайте. Только нас, стариков. Да я один пол-Китая голыми руками передавлю, я знаю, как с ними обращаться надо.

Чем там совещание компартий закончилось? Кто за нас, кто против? Румыны? Видал я в войну этих румын, дерьмо — не народ! Эх, дали бы мне волю, я бы знаешь как сделал? Ни Румыниев, ни Польш, ни Чехословакии делать бы не стал. Баловство одно — безобразия разводить. А наделал бы я из них союзных республик: Польскую ССР, Чехословацкую ССР, Австрийскую ССР, а Германию бы, хрен с ними, сделал бы двадцать четвертой республикой. И такой бы порядок был — мое почтение. А то, что за хреновина такая — чехи против нас поднялись! Да мы же их из-под немцев освобождали, сто тыщ наших ребят там лежать осталось, это что, зазря?! Ну уж хрен! Вот Сталин бы такого безобразия не допустил...

Ты посмотри, все плюются: Сталин, Сталин!.. А что Сталин? При Сталине порядок был, а не бардак, как сейчас. Ведь если так дальше пойдет, все к чертям собачьим разворуют, да и не столько разворуют, сколько по ветру разнесут... Сейчас нам крепкий хозяин нужен — либо Сталина из могилы подымать, либо Петра Первого... Я вот с сорок восьмого года тут. Раньше, при Сталине-то, за получкой с наволочкой ходил — двадцать две, двадцать пять тыщ (старыми, конечно), а теперь зимой тыщу несчастную выколотишь и доволен. Кругом лагеря, конечно, были... Сидели тут миллионами и политические, и урки. Только ведь раньше-то и зэкам платили тоже. Да, платили и на книжку клали... Конечно, били их, били страшно, сроку добавляли, мерли они, как мухи, но уж ежели выходил кто, то с деньгами... А сейчас платят зэкам? Хрен им сейчас платят. А ты говоришь: Сталин...

Да, народу много здесь сидело всякого... Дальстрой — это ведь своя республика была. В Хатынахе, на Симпантинке-реке, главный изолятор у них был. Там до сих пор золото мыть нельзя — трупы штабелями лежат: вечная мерзлота везде тут, и покойники не перепревают... И как назло, такая золотишная речушка... Начальником изолятора Гаранин был, тот самолично расстреливал, никому этого удовольствия не уступал. Шлепнули его в пятидесятом за какой-то перегиб. Потом другого поставили, фамилии уж и не помню, того через год тоже шлепнули — теперь уже за мягкотелость... А с самим Королевым, был такой начальник Дальстроя, я один раз в очень интересных обстоятельствах столкнулся. Бежим мы раз зимой по Хандыгской трассе — я и кореш. А колея узкая, свернул — застрял, а застрял — замерз. За нами следом легковая машина тащится и всю дорогу сигналит: мы-то груженые, тихо идем. Доехали до первого разъезда, стали. И вдруг выходит из легковушки сам Королев, наган достает. «Ты знаешь, — кричит,— кто я такой?! Да я тебя сейчас к такой матери кончу здесь на месте». — «Да хоть сам Господь Бог, — отвечаю я ему, — а только разъезда тут нет, а в сугроб лезть — верная смерть!» Взводит тогда Королев наган, и шофер его тоже наган достает, на меня наставляет, кричит: «Ты знаешь, падлина, с кем лаешься, или не знаешь?!» — «Ах ты шавка, шестерка дешевая, — говорю я этому шоферу, — начальник за наган — и ты за наган?! Витька! — кричу я напарнику, — бери карабин!» — Мы по трассе тогда без оружия не ездили. Ну Витька, конечно, карабин из кабины высовывает, а я говорю этому Королеву: «Пускай ты убьешь меня, сука, ладно... За нами следом еще шесть машин с нашей автобазы идут, все ребята с карабинами. Положат вас тут, как миленьких, а машину под откос пустят. До весны твои вохры тайгу прочесывать будут — хрен найдут, и окажешься ты, дешевка, без вести пропавший...»

И тут как раз шесть наших машин подъезжают одна за другой.

«Ребята! — кричу я. — Карабины!»

И сразу изо всех кабин на этого Королева дулы глядят... Хлопнул он дверцей и уехал. Километров пять до Кюбюмы не доезжаем, смотрим: лежит его машина в кювете колесами вверх. Сам он на дороге стоит, руки вверх поднял: стой, дескать! Я торможу. Ребята тормозят.

«Вытащите нас! — говорит Королев. — Я приказываю».

«А вот хрен тебе, дядя, — говорю, — как перевернулся, так и на ноги становись. Ты на меня с наганом, а я тебя вытаскивай?! Ребята! — говорю я шоферам, — кто эту сволочь из кювета вытащит, будет иметь дело со мной». Никто его, конечно, вытаскивать не желает.

Королев кричит мне: «Как фамилия?! Да я с тобой знаешь что сделаю?!!»

«Хрен тебе, — говорю, — дядя, а не фамилия. Хочешь, номер машины пиши. Поехали, ребята!»

Приезжаю на базу. Вызывает меня начальник и говорит: «Велено тебя снять с машины и сам знаешь чего».

«Ладно, — говорю, — снимай. У меня денег хватит. Я сейчас на самолет и — к Сталину. Он в обиду не даст. А посадишь меня, другой полетит, другого посадишь — третий. Всю автобазу посадишь, один останется — он и полетит. Нет сейчас таких законов — шоферам на трассе под нос наган совать».

Начальник звонит Королеву: так, дескать, и так. Тот спрашивает: «А работает как?»

«Два плана», — говорит начальник.

«Ладно, хрен с ним, пускай работает», — говорит Королев.

Вот так я живой и остался.

Я за правду всегда отчаянный был. Как-то года три или четыре назад останавливает меня в Магадане мильтон, старший лейтенант: «Отвезешь мне домой два мешка картошки» — и адрес называет. «Не имею, — говорю, — такого задания: картошку тебе возить». — «Как так не имеешь?! — взвился мильтон. — Права!» — «Не дам прав». — «Тогда поехали со мной в управление. Там разберемся». — «Поехали... — соглашаюсь я, — отчего не разобраться...»

Приезжаем мы в управление, ведет он меня к начальнику, а начальник смотрит на меня и лыбится во весь рот: «Оганесян?» — «Оганесян». — «Что же ты, Оганесян, мать твою перемать, своего боевого командира не узнаешь?»

Глянул я на него: батюшки-светы! — да это же наш командир полка гвардии полковник Захаров. Обнял он меня и говорит: «Никаких разговоров. Сегодня ты мой гость, а все дела отменить!»

Пришли мы к нему домой: жена увидела меня — ахнула! Ну, выпивка какая хочешь, закусочка там всякая — это само собой... Душ, чистое бельишко... Словом, приняли как родного, а ведь сколько лет прошло...

Но с другой стороны, посудите сами: как же им меня не помнить? Стояли мы тогда в Маньчжурии, и схватил наш комполка где-то на стороне трипперок. А тогда ведь это дело в больницах не лечили, только у частника — пятьсот рубликов укол. Вот, бывало, и дает мне мой полковник машину вроде как для подготовки стажирующихся солдат... А я, понятное дело, сено частнику вожу, деньги заколачиваю. Ну а под вечер являюсь к командиру, выручку на стол; он идет — укол делает. Вот так-то. Да-а, веселое тогда время было, веселое...

Американцы-то нам какую козью морду заделали. Я уж совсем думал, что наши к совещанию компартий человека на Луну высадят... И за что ученым такие деньги платят?! Это какой позор, если американцы вперед нас на Луне будут, а ведь все к этому идет... Денег нет? Ерунда, на такое дело деньги всегда найти можно. Да я вот нынче же, как из рейса приду, лично Брежневу письмо напишу: если у вас денег не хватает, мы поможем. Все шоферы Артыкской автобазы по полсотни скинутся — только чтобы мы первыми на Луне были!..

А на Луне, там чего: тайга или море? Ну, если камни да пыль, то золото должно быть — уж в чем в чем, а в золоте я разбираюсь...

Произнося эту пылкую сбивчивую речь, полную эмоций, матерщины, ярких деталей и несомненных преувеличений (мягко говоря), наш водитель временами бросал баранку, хватался за голову, в огорчении бил что есть мочи по рулю. Тяжело груженная машина шла в это время через перевалы, ползла по серпантинам, преодолевая осыпи и крутые повороты. Нам сперва было страшновато, но потом мы то ли привыкли, то ли рассказ захватил нас целиком, и бояться мы перестали.

Подъехав к поселку Берелех, наш рассказчик остановил машину у шоферского пункта и, грустно улыбнувшись, развел руками:

— Приехали. Сейчас меня тут спать на шесть часов уложат. Черт бы побрал эти санатории — мне же ведь к двадцать седьмому путевку сдать надо, а то в этом месяце получать будет нечего...

От Берелеха до Сусумана добрались на попутном автобусе, который приезжал сюда заправляться. Всю дорогу Саня мучился дилеммой: заплатить или нет рубль шоферу.

— Несколько лет назад, — рассказывал он мне дорогой, — вез меня один малый на списанной машине в жуткий гололед через такие перевалы... Да я уже рассказывал тебе... Полторое суток ехали... Я ему червонец даю, а он как заорет: «А ну убери свою десятку, козел вонючий! Закона трассы не знаешь?!»

Посовещавшись, денег шоферу решили не давать, и он воспринял это как должное.

Вечером играли с местными парнями в футбол. Защитник сусуманцев Миша сильно «подковал» Саню своим тяжелым армейским башмаком. Если бы мы знали, какие тяжелые последствия будут у нас от этого глупого, никому не нужного матча!

26 июня

Санина нога за ночь распухла и даже пошла какими-то синими пятнами. От сильной боли наш начальник не сомкнул глаз. Сейчас он не может не только ступить на эту ногу, но даже и обуться. Значит, надо идти в больницу. Теперь все отрядные хлопоты ложатся на меня.

Первая же проблема, которую мне пришлось разрешать в одиночку, несла в себе все признаки абсурда (разве могло быть иначе?!). Оказалось, что аэропорт Берелех не имеет своего собственного вертолетного отряда, а те машины, что работают здесь (и, соответственно, их экипажи), приписаны Сеймчанскому авиаотряду, и вертолетчики числятся тут в командировке. Поэтому деньги за нашу заброску мы должны платить Сеймчанскому отряду, и Сусуманское отделение госбанка отказывается у нас их принимать. Ситуация, глупее которой придумать что-либо трудно: для того чтобы заплатить деньги за рейс, который будет выполняться из Берелехского порта (и возвращаться в него же), я должен по трассе доехать до Магадана (это около тысячи километров), оттуда самолетом улететь в Сеймчан (билет туда достать тоже непросто), а потом тем же путем вернуться назад — в Сусуман. И все это для того, чтобы совершить пятиминутную операцию: не получить, нет — отдать деньги!

Минут пятнадцать уламывал я управляющего конторой госбанка в Сусумане, затем заказал междугородный телефонный разговор, полчаса уговаривал начальника Сеймчанского авиаотряда и — о радость! — уломал и того и другого. Нам разрешили внести деньги в Сусуманское отделение госбанка переводом в Сеймчанское отделение, что я без промедления тут же и совершил (а то вдруг они передумают!).

Поздно вечером, когда я шел к себе в лагерь с ведром воды, навстречу мне из придорожных кустов вышел пьяный эскимос (а может, чукча, я еще не научился их различать) с острой строительной скобой в руках. По рассказам Сани я уже знал, что распрямленная строительная скоба — традиционное лагерное оружие в здешних местах. Традиционный вопрос:

— Прикурить есть?

— Чего же тебе прикуривать-то? — спрашиваю я. — У тебя же ни папиросы, ни сигареты нет... Сам я некурящий, хочешь — пошли в лагерь, там у нас все есть.

Эскимос промямлил что-то, пожевал зачем-то губами и вновь нырнул в кусты. А минут через десять вышел к нашим палаткам все с той же скобой в руках. Саня на одной ноге кинулся в палатку за карабином. Но Юра опередил его — он подошел к эскимосу и, вырвав у него из рук скобу, забросил ее далеко в кусты. Потом дал эскимосу пинка под зад, и тот скрылся с наших глаз теперь уже окончательно.

После этого случая Саня распорядился нести в лагере круглосуточное дежурство.

27 июня

Санина нога все хуже и хуже. Повезли мы его в больницу, а там хирург вчера пил, поэтому сегодня принимает только после обеда.

Оставив Саню дежурным в лагере, отправились покупать продукты на весь сезон. Продуктов надо много: мешок муки, ящик сахару, полмешка крупы, ящик масла, мешок соли (в надежде на то, что удастся заготовить впрок рыбы и мяса) и кучу всяческой мелочевки. В Сусуманском автохозяйстве арендовали на четыре часа тот самый микроавтобус, что за десять копеек возил пассажиров из города в порт и обратно. Колесим по магазинам, делая оптовые закупки. Шофер микроавтобуса ворчит:

— Я бы за это время уже четвертной заработал.

— Так мы же больше заплатили, — удивляется Юра его ворчанию, — наличными внесли в вашу кассу все как положено.

— Это вы автохозяйству заплатили, а не мне, — горько усмехается шофер, намекая на то, что ему следует дать в лапу.

Но мы притворяемся, что не понимаем его намеков.

Купили все, кроме соли. В продаже только мелкая, тонкая соль, а ею невозможно солить впрок ни рыбу, ни мясо. Нам нужна крупная, темная соль, а такой нигде нет. Обегали все магазины и уже хотели было, махнув рукой, купить тонкую, как какая-то женщина сказала нам, что в соседней столовой на столах стоит та соль, что нам нужна, темная и крупная (очень неудобная, кстати, в столовой). Бросились в эту столовую и быстро произвели размен, причем директриса долго благодарила нас.

А врач сказал, что дела с ногой у Сани плохи: возможен перелом пяточной кости со смещением, а что большая трещина — так это почти наверняка. Он дал направление в рентгеновский кабинет. Там пока, правда, нет пленки, и поэтому установка не работает, однако к понедельнику пленку обещали достать.

Поздно вечером слушали прекрасный концерт американской джазовой музыки. Передавали композиции Дейва Брубека, Дюка Эллингтона и даже Телониуса Монка. Это был концерт по заявкам радиослушателей из Хабаровска.

28 июня

Сегодня ночью Саня сумел уснуть, а днем даже пытался ходить с костылем.

— Чего нам понедельника ждать?! — хорохорится он. — Авось не пропаду.

И посылает меня к вертолетчикам договариваться о нашей заброске. На поле стоят два красивых зеленых вертолета, но ни один из них везти нас не собирается: один занаряжен патрулировать тайгу на случай пожара, другой — развозить водку и колбасу по дальним приискам.

На территории Берелехского аэропорта тоже имеется кафе «Лето». (Это название для точек культурного отдыха тут очень популярно, видимо, все лучшее здесь связывают именно с этим временем года.) Впрочем, «кафе» — это, пожалуй, громко сказано, я бы назвал это заведение павильоном — все тот же невзрачный сарайчик, все с теми же мокрыми мраморными столиками, но подают тут пиво, вермут, шампанское и прихотливую закуску: мясо, рыбу, свежие огурцы и помидоры. Сусуманское пиво славится по всей трассе: говорят, в прежние времена сидел здесь какой-то знаменитый на всю Россию пивовар. Срок (как и у большинства) был у него достаточный, а потому он сумел тут хорошо наладить производство. Сижу, пью это прекрасное пиво и наблюдаю всяческие жанровые сценки из повседневной жизни.

Вот в очередь, состоящую из прилично одетых пассажиров, ожидающих самолета на Магадан, затесались два «бича», небритых, суетливых, пьяноватых. Третий «бич», видимо их приятель, стоит в некотором отдалении и как-то настороженно и нервно оглядывает очередь, прилавок и хмурую здоровенную продавщицу в белом халате. «Бичи», стоящие в очереди, ведут себя прилично: не лезут вперед, не лаются, никого не толкают локтями и не наступают людям на ноги. Наконец подошла их очередь, и заказали они всего — и пива, и шампанского, и вермута, и еды всякой — рублей на пятьдесят.

— У вас деньги-то есть? — строго спрашивает их хозяйка заведения.

— Есть, есть, — суетливо кивает тот, третий «бич», стоящий в стороне, и издалека показывает в кулаке большую пачку смятых денег.

— А есть, так рассчитывайтесь! — строго говорит хозяйка. — Нечего очередь задерживать! Иди сюда! Ты чего встал-то там или мне самой к тебе на поклон идти?!

— Сейчас, сейчас, — скороговоркой приговаривает «бич» с деньгами и идет к прилавку, но идет как-то уж очень медленно.

Тем временем его друзья, наоборот, буквально летают по заведению, перетаскивая на дальний столик снедь и напитки, отхлебывая по дороге пиво и вино, засовывая двумя руками в рот сразу и мясо и помидоры.

— Сколько я вам обязан, а? Сколько?

— Ты мне валять дурака здесь брось! — грозно хмурится хозяйка. — Сорок два рубля пятьдесят шесть копеек. Или тебе счет выписать, как в ресторане?!

— Что-то мало больно, — удивляется «бич», — ты лучше считай, а то проторгуешься. — И с этими словами вываливает на прилавок огромную кучу денег: сотни, полусотни, четвертные, десятки, но только все старые, дореформенные.

— Это что еще за шутки? — взревела ошарашенная продавщица. — А ну давай настоящие деньги! — И, протянув руку через прилавок, схватила «бича» за воротник.

— А это тебе какие, испанские?! — заорал «бич». — Мало, на еще, я нежадный.

Продавщица свистит в свисток, и из подсобки прибегают какие-то здоровенные мужики (грузчики? вышибалы?), хватают «бичей» и волокут куда-то. «Бич» с деньгами орет жутким голосом:

— За что?! Двенадцать лет в тайге золото мыл! Новых законов знать не знаю! Только сегодня к людям вышел!.. — И при этом как-то умудряется залпом выпить полную кружку вермута и запихать в рот здоровенный кусок мяса. Два его приятеля в дальнем углу «кафе» тем временем успели сожрать и выпить почти все, что принесли. При этом они умудрились открыть две бутылки шампанского и выпить их прямо из горла. (Лично я считаю это незаурядным достижением. Кто не верит, пусть попробует сам выпить из горла бутылку теплого шампанского.) Часть денег из этой огромной пачки вывалилась на пол, посетители рассматривают их как какие-то диковины.

Ко мне за столик подсаживается пьяноватый дед с двумя железными зубами (остальных зубов нет) и смеется, указывая пальцем на отчаянных этих «бичей»:

— Видал арапов?.. Ну и публика... Новых порядков он не знает... Да все они знают лучше нас с тобой... А вы кто сами-то будете? А, геологи, это дело доброе... Золото небось ищете, ну-ну... А мы вот лесные пожарные, тайгу тушим, если что... Все сидели здесь, конечно... И я сидел, а чего стесняться-то, сидел за мое поживаешь... Видишь, зубов нету? Это верный знак: раз зубов нету, значит, на Колыме сидел. Они тут от морозу выпадают, а у кого шибко крепко сидят, начальство выбивает, чтобы никто не выделялся... Гуляем мы нынче культурно, в кафе... Этот месяц хорошо получили. Нам ведь сдельно плотют — с пожара. Нынче рыбаки да охотники хорошо тайгу жгли... А вот ваш брат, геолог, нам мало фарту приносит. Вы жгите ее, мы потушим, а то ведь у нас оклад-то сто десять, ну там всякие коэффициенты да надбавки, это, конечно, само собой... Да с одного окладу-то шибко не пожируешь... Завтра, говорят, к нам начальство из Магадана прилетит, техминимум принимать: ночью на тайгу из вертолета прыгать будем... Ни хрена нам за этот техминимум не плотют, зачем вот, скажи на милость, я себе кости об эту тайгу бесплатно ломать должен?.. — Но тут его позвали за соседний столик, и он ушел, пожелав мне фарту.

Вечером к нам в лагерь пришел мириться позавчерашний эскимос (или чукча). Строительной скобы у него на этот раз не было, но была бутылка вермута. Пить мы с ним не стали, но от беседы не отказались. Эскимос представился нам как известный чукотский поэт и троюродный брат Рытхэу. На днях буквально у него в Магаданском книжном издательстве выходит книжка стихов, а кроме того, он — известный на Чукотке косторез, и собиратель танцев, и вообще внук главного чукотского шамана. Сидел тут за убийство одного гада, которого просто обязан был убить, а через месяц, когда он заработает много денег, непременно улетит домой, на Чукотку, либо в сам Якутск и поступит там в университет. И с нашей стороны просто глупость и невежество не выпить с таким замечательным человеком. Но поскольку пить с ним мы и после этого отказались, эскимос, смертельно обидевшись, ушел, но ушел недалеко, в кусты по соседству с нашим лагерем, где и выпил свой вермут в одиночку. После чего свалился замертво и уснул.

29 июня

Когда рано утром с ведрами, полными воды, я шел мимо портовской столовой, меня встретили вертолетчики и сказали, что нынче мы поставлены в план, так что через пару часов должны быть готовы к заброске на точку.

Груза у нас с собой довольно много, да пять пассажиров, не считая Баси, а вертолет Ми-4 больше полутонны не возьмет за один раз, так что забрасываться нам придется двумя рейсами.

Первым рейсом улетели все, кроме нас с Геной. У нас в запасе часа два-три для того, чтобы написать письма (в тайге почтовых ящиков нет, так что пока нас не снимут, писем ни нам, ни от нас не будет), упаковать оставшиеся вещи и сдать на хранение то имущество, которое не пригодится нам на Инынье.

Камера хранения аэропорта полна под завязку, в самом порту — дым коромыслом: двух предыдущих рейсов на Магадан не было — говорят, там на взлете разбился Ил-18. (Впоследствии это оказалось самым обыкновенным враньем, любят у нас рассказывать всякие страсти, накручивая трагические подробности, в жизни же обычно все проще и скучнее — не было двух рейсов, и все.) И вот сейчас после длительных проволочек первый борт уходит на Магадан. С самолета сняли всех, кого только возможно: бортпроводницу, радиста и даже механика, чтобы забрать пассажиров с детьми и телеграммами о смерти.

Тюк с ненужным нам снаряжением я пристроил в сарае у того самого Миши, который «подковал» Саню во время этого глупейшего матча. Миша до сих пор переживает и хочет хоть как-то загладить свою невольную вину.

И вот мы с Геной уже в вертолете. Наша машина закладывает широкий круг над городом, пролетая над стадионом, где как раз сейчас идет футбольный матч, и я успеваю заметить, что красные наседают на ворота синих, а те отбиваются из последних сил. Больше же ничего мне увидеть не удалось (что за глупый у меня такой организм — не могу не спать в полете).

Просыпаюсь я оттого, что Гена тычет меня в бок кулаком — прилетели! Наш вертолет идет на посадку. Внизу, прямо под нами, — большой капитальный лагерь, стоящий на высоком берегу речушки, неподалеку от него, километрах в полутора, сразу за небольшим лесистым островком стоят уже три наших палатки, около которых ходит грустный Колька и хлопает себя по шее, истребляя комаров. Почти сразу же за нашими палатками круто вверх поднимаются невысокие сопки, на треть поросшие густым лесом, а впереди — продуваемая насквозь, широкая галечная терраса, по которой катится бойкая речушка.

Как только вертолет совершил посадку, пилоты разделись и полезли купаться в Инынью (так зовут нашу речку), а на них тотчас бросились полчища комаров. Один из летчиков взял спиннинг и стал бросать блесну в реку, намереваясь, видимо, поймать рыбу. Ледяная вода в реке и кровожадные комары, собравшиеся, кажется, со всей округи, сделали свое дело, и вертолетчики бросились назад, к себе в машину. Тем временем из соседнего лагеря пришли геологи и принесли свежего мяса. Пока вертолет заходил на посадку, они успели убить небольшого любопытного оленя. Однако вертолетчики от предложенного мяса отказались:

— Нет, ребята, — сказал командир, — ну посудите сами, зачем оно нам сейчас? Мы же ведь дома-то, в Сеймчане, не раньше чем послезавтра будем, а в пилотской гостинице что нам с ним делать?.. Вот когда мы вас перебрасывать будем, тогда уж вы нам, будьте ласковы, и мясца и рыбки расстарайтесь, а мы вам пивка холодненького захватим, молочка или сметанки.

— Да, парни, — сказал, весело блестя зубами, молодой механик, — мы завтра на речку Лесную будем лесоустроительную партию забрасывать. А там, учтите, восемь баб... Конечно, отсюда пешком далековато, километров двадцать будет, ну да уж коли приспичит ретивое... — С этими словами, даже отказавшись от обеда, который уже успел на скорую руку сварить Юра (вот как доконали их комары), вертолетчики улетели.

Геологи пригласили нас вечером к себе на ужин и намекнули, что не обидятся, если мы прихватим с собой бутылочку-другую. После чего они убыли восвояси, а вместо них на противоположном берегу Иныньи возник завхоз, толстый седой старик по имени Евсеич. Он бегал по противоположному берегу реки и шутил:

— Кто такие?! По какому такому праву вы имеете права тут поселяться? Порядков не знаете?! Почему отмечаться не пришли?! — перебраться к нам Евсеич не может — на нем короткие сапоги, а воды в реке в самом мелком месте почти по пояс.

И вот вечером, взяв бутылку коньяку и фляжку спирту, свежей картошки и репчатого лука, мы отправились в гости к соседям. В большой каркасной палатке, которая, по-видимому, служит и кабинетом начальника, и камералкой, и кают-компанией, нас принял начальник партии со странным именем Ор Николаевич, здесь же были геологи Борис и Виктор, а также практикантка из Иркутского университета Наташа (тоже геолог). Ор слегка выпивши, смотрит на нас из-под очков колючими глазами и отрывисто говорит:

— Я, признаться, был удивлен: прилетают коллеги и становятся обособленным лагерем... Наше общество вас чем-то не устраивает?.. Или, может быть, вы хотите таким образом подчеркнуть разницу...

Вначале, несмотря на тосты за дружбу и добрососедство, никаких контактов с геологами у нас не получалось. Ор Николаевич вставлял время от времени:

— Только не надо говорить красивых фраз...

Или:

— И давайте обойдемся без банальностей...

Но где-то в середине нашего странного банкета Саня увидел на маленькой полке, где стояли книги, которыми геологи, видимо, пользовались в своей работе, одну, написанную им, — «Острокоды северо-востока СССР». Он взял эту книгу, полистал ее и затем представился. И Ора Николаевича сразу будто подменили: исчез колючий блеск глаз, а следом за ними вскоре и Борис с Виктором взахлеб стали говорить о своей работе, сыпя непонятными мне терминами и дружно ругая какую-то Геологическую Даму, которая, оказывается, ну совершенно ничего не понимает ни в фауне, ни в биостратиграфии, а туда же — берется судить и даже рекомендовать...

В кают-компанию зашел Евсеич. Он принес кастрюлю с жареной оленьей печенкой. Евсеичу налили стопку коньяку, он выпил, крякнул, полез было закусывать, но Ор Николаевич так свирепо посмотрел на него, что тот сразу же заторопился и ушел.

Глубокой белой ночью, слегка пошатываясь, возвращаемся к себе в лагерь и несем подарок геологов — переднюю ногу того самого, любопытного олешка.

— Нет, амун[20] ты Саня, а не начальник, — весело говорит Юра, — вон, посмотри, как у людей дело поставлено, белые люди отдельно, негры отдельно... Сунулся было один, со свиным рылом в калашный ряд, так ему чуть не по морде... А у нас что за отряд — все вместе, не поймешь, кто начальник, кто работяга... Скучно...

— Ладно, Юра, — говорит, усмехаясь, Саня, — если уж тебе так хочется порядка и чинопочитания, вычистишь мне завтра к утру гуталином резиновые сапоги, а у кед выгладишь шнурки, понял?!

30 июня

Рано утром к нам в лагерь пришли геологи: Ор Николаевич, Борис и Виктор. В подарок нам они принесли ящик болгарских помидоров. Я быстренько сервировал праздничный чай на свежем воздухе. Геологи беседуют о своей работе (обнаруживая по всем буквально вопросам полное взаимопонимание), а рядом слоняется с постной физиономией Колька: жарища, а ни штормовку, ни сапоги снять невозможно — комары. Ор Николаевич спрашивает у Сани, указывая на Кольку пальцем:

— Молодой?

— Пятнадцать лет, — отвечает Саня, — брат мой младший.

— «Если друг оказался вдруг...» поет?

— А как же! — усмехается Саня.

— Знакомое дело, — начал свой рассказ Ор Николаевич, — было у меня что-то похожее в прошлом году... Не мог я тогда никак себе рабочих в поле найти, сами знаете, не всегда это просто, и пришлось мне взять двух парней семнадцатилетних. Подписку я дал, что отвечаю за них головой — несовершеннолетние! А ребята, между прочим, здоровее нас с вами, у одного даже какой-то разряд по борьбе. Вот пошли мы с одним из них в маршрут. Хороший такой маршрут, километров на двадцать пять. Сперва шел он бойко и все пел «Если друг оказался вдруг...». Потом петь перестал, идет, скучает, дальше больше — скрипеть зубами начал. Вечером вернулись мы в лагерь, он уже молчит и смотрит на меня исподлобья, волком... Утром просыпаюсь: нет ни того ни другого, и вещичек их тоже нету. Ну, я на коня — и вдогонку. Нагнал их возле Тоскана. А Тоскан, известно, что за река, к тому же в прошлом году жарища стояла несусветная, лед в горах не просто таял, а прямо плавился. Гляжу, они брючными ремнями два бревна связывают, переправляться вздумали. Я прямо с лошади как врезал плеткой пониже спины сперва одному, потом другому... Борец-то этот упал на спину, кричит: «Да, откуда я знал, что здесь столько комаров!» Рассчитал я их и через неделю вертолетом домой отправил!.. А этот-то как, ничего?

— Этот ничего, — усмехнувшись, сказал Саня, — пока не своевольничает.

— Сегодня мы всем отрядом на Лесную уходим. В лагере только завхоз останется. Вы с ним, смотрите, поаккуратней — еще тот это фрукт, — вставая из-за стола, сказал Ор Николаевич. — Вернемся мы в конце июля. Тогда по рации вызовем вам вертолет.

— Вы поможете нам фауну определить? — спросил Борис. — Это вообще-то у нас слабое место.

— Какой может быть разговор, — развел руками Саня, — конечно, чем можем — поможем.

Мы подарили геологам рюкзак картошки, луку и чесноку. Я пошел с Ором Николаевичем к ним в лагерь: мне были обещаны блесны, те самые, на которые берет здесь ленок.

После обеда поднялся сильный ветер, и сразу же исчез комар. Мы тотчас разделись донага, стали загорать и купаться. А вечером пришел к нам Евсеич (теперь уже в болотных сапогах) и, выпив рюмку разбавленного спирту, заявил:

— Все, ушли наши. Теперь я — вольный казак, и все у меня в руках: и продукты, и снаряжение. Так что если чего надо —- прошу безо всякого стеснения...

(Да, напрасно радовался Саня своей мудрости и дальновидности — тот факт, что мы разбили свой лагерь в полутора километрах от съемщиков и на противоположной стороне Иныньи, ничего в нашей жизни не изменил. Полтора этих километра и река Инынья не были для деда никакой преградой. Два раза в день, утром и вечером, как по расписанию, появлялся он у нас с одной-единственной целью: выклянчить чарку. Пить ему было нельзя: после каждой чарки он покрывался какой-то багровой сыпью и со стоном хватался за сердце, но каждый день под тем или иным смехотворным предлогом он появлялся у нас, и все мысли его были об одном: выпить.)

— Живу я, между прочим, в Киеве, в самом центре, — продолжал дед, — квартира у меня двухкомнатная, ванна, газ, все как положено, жинка сто пять килограммов, дочка-медалистка. Пенсии на двоих двести десять в месяц выходит, чего еще нужно человеку, кажется... Но я вот не могу без тайги, и все тут! Вот, глядите, — дед достал из кармана штормовки истрепанный паспорт, — видишь, временные прописки: Билибинская партия, Усть-Извилистая, Инынекая (это вот эта самая)... И каждый раз завхозом. Я, брат, завхоз — высший класс, поискать таких завхозов. Коммунист с сорок третьего, старший лейтенант запаса, это вам тоже не фунт изюма...

— На фронте в партию вступали? — вежливо поинтересовался Гена.

— Нет, я на фронте не был, — смутился почему-то Евсеич, — я на Востоке служил, но в очень ответственном месте... — Дед налил себе еще чарку спирту и, не разбавляя водой, выпил. — Очень... И вот сколько в поле ни езжу, — неловко переменил он тему разговора, — такого дурака, как наш начальник, еще не встречал. Охотиться не велит, коптильню строить не велит... На прошлой неделе геологи четыре дня одни пьянствовали, рабочим выдали только по бутылке водки на троих — и шабаш!.. Ну, ничего, он в последний раз в поле начальником поехал. Я в Ягодной первым делом в партконтроль пойду, он у меня еще попляшет. И этот молокосос, Борис наш, туда же. «Я, — кричит, — геолог, пять лет учился!» А мне хрен с тобой, чему ты там учился, тебя одного в тайге бросить — ты через день подохнешь!.. — Евсеич налил себе третью стопку, и Юра, откровенно пренебрегая правилами гостеприимства, убрал фляжку со стола. — Начальничек, мать-перемать, напьется и давай к рабочим приставать: то ему не так, это... Двое уже заявление подали — до первого вертолета. А мне говорит: ты, дескать, куркуль... Я ему говорю: «Ты слова-то выбирай, Ор Николаевич...»

— Все, — сказал Саня, вставая, — просим простить нас, завтра ранний подъем, а сейчас — отбой!

Евсеичу ничего не оставалось более, как ретироваться. Он выпросил полстакана спирта на опохмелку, пообещав за это соленых хариусов и ленков. Опасаясь, что, протрезвев, он забудет свои обещания, мы с Геной пошли провожать его. Кроме меркантильного интереса нашими действиями руководили и опасения за жизнь замечательного завхоза: мы опасались, как бы он не утонул или не расшибся о камни.

— А вы обратили внимание на его паспорт? — сказал нам Саня, когда мы устраивались на ночлег, — серия I-ЮП. Мне рассказывали, что такую серию имеют зэки со снятой судимостью...

— И в партии с сорок третьего года, — добавил Гена.

— Да я сразу понял, что он вохр, — сказал Юра.

— В войну, — продолжал Саня, — из зэков-стукачей почем зря вохров вербовали. Да-а, интересный у нас соседушка. Мы, я думаю, еще много интересных историй от него услышим...

1 июля

Мы думали, что нынче дед проваляется до обеда, но он явился к нам ни свет ни заря якобы затем, чтобы предложить оленины. Спирту ему не дали, и он, расстроенный, ушел. Вместе с ним за олениной отправился Гена (спирту-то мы хотя и не дали, но от оленины не отказались). Не успели они переправиться через реку, как прямо к нашему лагерю вышла олениха с маленьким, судя по всему, буквально на днях родившимся, олененком. Дед снял с плеча карабин и стал прицеливаться.

— Да ты что, дед, спятил?! — благим матом заорал Юра. — Разуй глаза-то: она же с теленком!

— Да я подумал: чего вам погребное мясо есть, — стал оправдываться Евсеич, — когда вот она свежанинка...

— Да не станем мы такую свежанинку есть, — рассердился Саня.

— И то правда, — неожиданно согласился дед, — без матери он сейчас непременно подохнет. Пусть отъедается до осени. Осенью оба наши будут.

Тем временем олениха со своим теленком спокойно прошла мимо нас и даже не повернула головы.

Часа через полтора вернулся Гена с двумя полными рюкзаками: один он нес на спине, другой — на животе. В первом рюкзаке было мясо, в другом — древесные угли. Из двух бревен я соорудил нечто вроде мангала: буду жарить на принесенных углях шашлыки (мяса я вчера намариновал полную кастрюлю).

Юра взял карабин и ушел в тайгу охотиться: очень уж неохота ему одалживаться у Евсеича. Часа через четыре он вернулся, устало присел у палаток и, сняв карабин, сказал:

— Берите ножи, топор, айда разделывать сохатого.

— Ура! — заорал Колька.

— Ну, Юра, — развел руками Саня, — ну, кормилец! У меня нет слов. Все снимите шляпы! — Это, видимо, относилось уже к нам, хотя никаких шляп на нас не было.

— Да нет, — грустно сказал Юра и вдруг в ярости хлопнул себя кулаками по коленам, — пошутил я. — Ушел от меня сохатый. Я, дурак, рыбалкой занялся. Иду вдоль ручья, смотрю: хариус в ямах просто кишит. Я паутов на себе ловлю, бросаю рыбам — хватают прямо на лету. А удочки-то у меня с собой нету, ну я и стал кашу из топора варить: нитку из рукава выдернул, булавку к ней привязал, а нитка-то короткая да и рвется вдобавок... Я от расстройства голову поднял, оглянулся, а он под берегом стоит, от комаров прячется — поджарый, рыжий, на ногах высоких, морда тупоносая и рожищи — во! А я, дурак, пока этой рыбалкой занимался, карабин снял да на берегу положил. Ну, пока я крался за карабином, пока поднимал, он как ломанется в тайгу! Я вслед ему выстрелил, да уже просто так, для очистки совести, уже бесполезно было. Сколько раз я давал себе зарок: пошел на охоту — охоться; пошел на рыбалку — рыбачь...

2 июля

Евсеич опять явился ни свет ни заря якобы затем, чтобы сообщить нам приятную новость: киевляне, оказывается, выиграли у московского «Динамо» со счетом 2:0. На радостях (не наших, дедовых) пришлось преподнести ему чарку. Он выпил, закусывать не стал, вытер губы рукавом и тотчас заторопился восвояси, пригласив меня завтра на рыбалку:

— Утром пораньше приходи ко мне. Вниз по Инынье пойдем ленка таскать.

— А снасти какие брать? — спросил я.

— Ничего не надо, у меня все есть, — ответил дед и, приветственно махнув нам рукой, пошел через реку вброд.

На завтрак опять жарил шашлыки. Съели их совершенно невозможное количество: килограмма по полтора каждый.

Нога у Сани подживает не по дням, а по часам. Дня через два пойдем, возможно, уже и в маршрут. А пока благоустраиваем лагерь, заготавливаем дрова, рыбачим и едим, едим, едим.

Вечером из старой двухместной палатки и ржавой железной печки соорудили коптильню. Теперь за сохранность рыбы и мяса (когда-нибудь мы же ведь добудем его!) можно не опасаться.

3 июля

Проснулся я оттого, что кто-то дергал меня за ногу.

— Ай-ай-ай, — причитал Евсеич (это был, конечно, он), — дрыхнешь, бессовестный ты завхоз! Уж я ждал тебя, ждал, да вот сам решил прийти. Теперь придется вверх по речке идти, а не вниз: возвращаться — пути не будет.

Евсеичу поднесли чарочку, он выпил, крякнул, понюхал корочку и, отказавшись от закуски, заторопился в путь.

Снасти для ловли рыбы у нас самые примитивные: обыкновенные длинные удочки с двумя лесками. На одной леске поплавок, крючок и маленькое грузильце, на другой — блесна с двумя красными тряпочками. Рыбалка здесь никаких способностей не требует: кристальная вода в речке так прозрачна, что дно просматривается практически при любой глубине, а рыба совершенно не пугана (как и вся живность тут вообще). Увидел ленка — бросаешь ему под самый нос блесну, он ее тотчас хватает, рывок — и вот уже по траве прыгает, выпучив глаза и хватая ртом воздух, сильный пятнистый хищник, мощно выгибая свое сильное веретенообразное розоватое тело, покрытое мелкой чешуей. Если же перед тобой в яме или на перекате стоит хариус, бросаешь ему под нос паута, пойманного у себя на шее или на рукаве и насаженного на крючок, привязанный к другой леске; мгновение — и вот у твоих ног скачет серый с синим отливом красавец, украшенный огромными, будто лакированными перьями плавников.

Так шли мы, рыбача, вверх по Инынье, разлившейся на множество проток, ручейков и русел, и вдруг увидели огромного матерого оленя с роскошными ветвистыми рогами. Он стоял совершенно неподвижно на небольшой поляне, весь в солнечных пятнах, и не мигая смотрел на нас.

— Сейчас я его, сейчас, — засуетился Евсеич, взводя затвор своего карабина. — Ну, постой еще маленько, парень, не вертухайся... — Это уже относилось к оленю.

Первый раз дед, однако, смазал. Олень и ухом не повел: как стоял на поляне, так и продолжал стоять. Евсеич выстрелил второй раз — олень повалился на бок и в агонии задергал ногами.

— Готов! — усмехнулся Евсеич. — Ты не гляди, что я старый да пузатый. Пулю кладу в пулю не хуже молодого. — Он отложил карабин в сторону и достал из-за голенища сапога нож. — Мясо мы с тобой брать не будем, чего его столько километров на себе тащить, хрен с ним, медведь попользуется. Печенку возьмем, язык да сала с задницы надерем. Больно уж я хочу вашего начальника свежей печенкой угостить...

Но тут вдруг, к неописуемому нашему удивлению, олень поднялся и медленно побрел в кустарник, приволакивая задние ноги.

— Евсеич! — в азарте кричу я. — Уйдет ведь! Стреляй!

— Куда он, на хрен, денется? — криво усмехается Евсеич. — Наш будет. Раз упал — значит, наш.

Однако олень тем временем совершенно скрылся в кустах. Евсеич дважды выстрелил ему вслед, но конечно же без толку. Мы бросились в погоню. Но попробуй найди его в тайге!

— Ищи, ищи, — посылаю я Басю по кровавому следу.

Однако эта Бася, которая старательно облаяла все пеньки по дороге, а за бурундуком чуть ли не на дерево залезла, виновато машет хвостом, смотрит нам в глаза и никакого следа брать не собирается. Тогда по следам бросаемся мы с дедом.

— Евсеич, — кричу я, — отдай мне карабин, ты ведь с ним помрешь по дороге!

Однако Евсеич карабина мне не отдал и еще километра два пробежал с ним по тайге, время от времени стреляя в сторону предполагаемого зверя, затем, шатаясь, вышел к Инынье, попил водички и лег помирать. Да-а, пробежать по тайге два километра в болотных сапогах да после чарки и молодому едва ли под силу. Это разве только в пылу охотничьего азарта можно сделать! Дед вытянулся во весь свой рост на прибрежной травке, положил под голову камень и затих.

Лежал он так часа два или три. Я побоялся отходить от него далеко и потому рыбачил в ямах неподалеку от бренного тела. Наконец Бася решила, что нам пора возвращаться домой: она подошла к деду, облизала ему лицо, и он тотчас проснулся.

Проходя мимо того места, где Евсеич ранил оленя, мы увидели сгустки крови и клочья оленьей шерсти.

— Навылет пуля прошла, — заключил Евсеич, — сегодня же парень и подохнет. Ладно, пусть медведю праздник будет. Медведь тухлятинку страсть как любит, чует ее километров за сорок.

Назад шли мы очень долго, часа два, не меньше. Во-первых, дед еле-еле двигал ногами, а во-вторых, я временами оставлял его отдыхать на бережку, а сам обегал места нашей рыбалки, собирая оставленную там рыбу (таскать ее за собой мы не стали, оставляли на месте рыбалки). Дед хотя и бредет с трудом, но тем не менее языком работает исправно:

— Эх, ушли бы наши от лагеря подальше, я бы к вам за чаркой не ходил. Не-е-е-ет! У меня ведь и сахар, и дрожжи — все есть! Такой бы бражки сварил — лучше всякой горилки. А теперь нельзя: они же ко мне каждые четыре дня каюра присылают за продуктами. А на людях я бражку варить не имею права — партийный... Да-а, бражка — это вещь замечательная... Вот я в прошлом году на Чукотке работал, так там в соседней партии завхоз был очень большой любитель этого дела. Стали их по осени вывозить, а уже поздно было — снег лег. Вывезли всех; последний рейс остался — завхоза с остатками продуктов забрать, и все. А тут трах-бах — и на неделю нелетная погода. Завхозу делать нечего, постороннего глазу нет — вот он и завел себе бочку браги. А у них давным-давно уже никакой выпивки не было, вот он и соскучился. А уж коль соскучился, то и всякую меру потерял: взял да и выжрал всю бочку целиком за два дня без передыху. Ну, конечно, облевался весь, обделался — шутка ли в деле: бочку браги сожрать. И почудилось ему, что помирает он. А у него рация была, вот он и дает SOS, дескать, слушайте все: завхоз помирает! А там неподалеку, километрах, должно быть, в шестнадцати, еще одна партия стояла. Вот начальник той партии (они-то все еще в поле были) вызвал вертолет и стучит завхозу: держись, дескать, браток, я тебе санрейс вызвал. Ну, прилетает к этому завхозу вертолет Ми-2, аварийно-спасательный рейс, с врачом, конечно, все как положено. Ветрина тогда был ураганный, облачность, как ватное одеяло, но они прорвались: человек же гибнет, спасать надо... Ну, прилетели, значит; врачиха завхоза увидела и говорит: «Я таких не пользую».

Пилот тоже: «Мне он тем более не нужен ни на хрен. Он мне всю машину изгадит».

Махнули они на этого завхоза рукой и пошли прочь: улетать назад собираются. Тогда завхоз хватает карабин, заряжает обойму: «Раз так, — кричит, — застрелю сейчас вас к такой матери!» — и вправду начинает стрелять.

Летчик с врачихой залегли за вертолетом. Летчик орет завхозу: «Что же это ты, скотина, делаешь?! Я же ведь на Севере пятнадцать лет отлетал без единой аварии. Мне через полгода на пенсию выходить. Такая пенсия пропадет!»

А завхоз, конечно, пьяный, больной, руки трясутся — в кого он там попадет! Разрядил в вертолет всю обойму, и больше ему крыть нечем. Летчик с врачихой из укрытия своего встали, сели да и улетели. А завхоза потом за хулиганство на пятнадцать суток посадили. Так что все кончилось хорошо.

4 июля

Сегодня в нашем отряде знаменательный день: Саня с Колькой пошли в первый маршрут. Юра с Геной остались хозяйничать в лагере, я же отправился к соседям проведать Евсеича.

Прихожу. У соседей тишина, нигде ни одной живой души. Заглянул в палатку к деду, вижу: лежит в марлевом пологе какое-то бездыханное тело.

— Дед, ты живой?! — кричу я.

— Живой, живой, — кряхтя, высовывает Евсеич из-под полога босые пятки, — заходи. Я нынче в шесть утра встал, уже все дела переделал: воды натаскал, печку истопил, суп сготовил. Есть хочешь?

— Нет, спасибо. Мы завтра хотим у тебя хлеба испечь и в баньке помыться. Можно?

— Приходите, конечно, — засуетился дед, — только дрова на выпечку и на баньку сами резать будете.

— Разумеется... — пожал я плечами.

— Муки на полную квашню два ведра берите, а дрожжи у меня свои, дрожжей не надо. А чарочка-то будет?

— После бани непременно, — засмеялся я, — как же после бани не выпить?

— Вот это по-нашему, это правильно, это по-русски. — Дед засуетился пуще прежнего. — Суворов говорил: ружье заложи, а после бани непременно выпей. А может, не Суворов, может, Петр Первый...

Евсеич дал мне флакон уксусной эссенции и марлевый полог в обмен на наш бязевый. Бязевый, конечно, дороже, но спать в нем из-за духоты невозможно.

— Ты мяса, мяса-то бери, — продолжал он, — и масла сливочного сколько нужно, пожалуйста. Ящик, два, мне не жалко, — и, заметив мое недоумение, добавил: — Три шестьдесят кило, накладную покажу.

— Нет-нет, — поспешно отказался я от этого заманчивого предложения, — масла нам не надо, спасибо. (Очень я опасался, что дед хотел нам сплавить за наличный расчет масло, приэкономленное им у своего отряда.)

Весь вечер я штопал свой полог: вчера комары не дали мне спать, назойливо просачиваясь во все щели, — и слушал великолепный джазовый концерт Дюка Эллингтона с Билли Экстайном, передаваемый «Голосом Америки». Почему-то американские радиостанции слышны тут гораздо лучше наших, так что все новости мы узнаем не из тех источников.

К ночи вернулись из маршрута Саня с Колькой. Саня весел и возбужден: местные разрезы превзошли все его радужные ожидания. Колька тоже оказался молодцом: работал исправно, не хныкал, не сачковал, не канючил и даже нашел несколько хороших скоплений острокод[21], за что и получил премию — право стрельнуть из ракетницы зеленой ракетой по случаю открытия сезона.

5 июля

Сегодня с собой в маршрут Саня взял Гену. Колька остался дежурить в лагере, а мы с Юрой отправились к соседям топить баню и печь хлеб. Колька, как и положено дежурному, встал нынче раньше всех и приготовил завтрак.

Опять жарища, ни ветерка, и возле дедовой пекарни роятся полчища комаров и паутов. Мы с Юрой нарезали для бани и пекарни сухих дров, березовых и сосновых (сухими смоляными дровами, сосной и кедрачом, хорошо разжигать огонь, а березовые дрова дают надежный устойчивый жар). Потом я оставил Юру топить баню и греть воду в большой железной бочке, подвешенной на перекладине между двумя лиственницами, а сам отправился месить тесто, выкатывать хлеба и готовить формы, пока топится печь.

С перевала к нам спускается небольшая кавалькада: с Лесной, из лагеря съемщиков, каюр Паша привел двух завьюченных лошадей. Паша зол как сатана и срывает зло на бедных, ни в чем не повинных животных:

— Тпру! Тпру! Стой же, козел вонючий! Заячья душа! Стой, сука[22]! Здоров был, Евсеич! Здорово, землячок! Гляди, Евсеич, на вредителя, врага народа! Это вот он я и есть. Эх, мать-перемать! Помнишь этого мерина, ну того, подыхал-то который, белого, толстогубого, помнишь? Развьючил я его, распутал да на тропе бросил, а начальник наш, козел очкастый, давай мне шить: ты, дескать, его нарочно подыхать бросил, медведям на поживу оставил, к березе привязал, вредитель!.. Мало того что он денег стоит, так ты мне еще и работу срываешь!.. Орал он на меня, орал, а мерин тот белый возьми да и выйди к нам из кустов... Да куда он на хрен денется?! Он же не дурак, понимает, что в тайге без людей пропадет. Я сразу начальнику заявление пишу: увольняюсь, дескать, к такой матери. Он спрашивает: «Почему?» — «А заболел», — говорю. «Ты знал, — говорит он, — куда ехал, чтобы болеть?!» — «А болезнь, — говорю, — не разбирает: знал — не знал»... И второй каюр, Витька, тоже заявление подает. До первого вертолета. Вас-то когда перебрасывать будут? — спрашивает он меня.

— Да числа двадцать пятого, — отвечаю я.

— Вот тогда и я с вами улечу. Послушай, землячок, — встрепенулся вдруг Паша, — а вам в партию каюр не нужен? Я старый каюр, опытный, кого хочешь спроси... У вас, говорят, начальник человек.

— Да зачем нам каюр, — пожал я плечами, — у нас и лошадей-то нет.

— Жаль, — вздохнул Паша. — Сколько в тайгу хожу, такого дурака, как наш начальник, первый раз встретил. Рыбу ловить не велит, зверя бить тоже. Колька-шлиховщик все равно ведь вдоль ручья работает. Ежели он рыбу увидит, неужели он ее не поймает?! А козел этот давай кричать: «План горит, а вы, вместо того чтобы работать, рыбу ловите!» Взял и выбросил в кусты двадцать ленков. Каких рыбин — красавцев! Ну скажите после этого, не дурак ли?! План у него горит, а когда четыре дня кряду пил, план не горел?! Рабочие четыре дня на рюкзаках сидели, ждали, когда он напьется... — Паша махнул рукой и пошел спать в «рабочую» палатку.

Евсеич, который прежде не упускал ни одной возможности обложить своего начальника, тут вдруг неожиданно принял его сторону:

— Ишь ты, гусь лапчатый, начальник ему нехорош, рыбу ловить не велит. Да дай им волю, они и работу, и совесть, и все на свете забудут. Пока Ор Николаич им гайки не позакрутил, они и на трое, и на пять суток из лагеря уходили, разбредутся по тайге — ищи их! Вялят рыбу да в мешки складывают...

Я не стал вмешиваться в эти сложные производственные отношения, от комментариев воздержался, просто сложил наши горячие еще буханки хлеба (они к этому времени как раз испеклись) и отправился восвояси.

В нашем лагере никаких признаков жизни. Колька, преступно пренебрегая высоким доверием, дрыхнет в пологе. Мясо, которое он должен был вывесить вялиться (под пологом и непременно в тени!), валяется на самом солнцепеке и все шевелится от копошащихся на нем мясных зеленых мух. Теперь его придется выбросить. Жаль, это килограммов десять отличной грудинки и окорока. Дал Кольке разгона, и он, хмуро огрызаясь, стал торопливо готовить ужин.

Пока я воевал с Колькой, на Юру (прямо к бане) вышел олень. Никакого оружия у нашего славного охотника с собой не было, бежать за карабином к Евсеичу было бессмысленно. Юра метнул в зверя свой топор (которым колол дрова), но конечно же промахнулся, а высокомерней красавец не торопясь скрылся в зарослях.

В баню ходили в две смены: во-первых, всем сразу в банной палатке было бы тесновато, а во-вторых, оставлять наш лагерь без какого бы то ни было присмотра Саня запретил. Баня хоть и расположена в каркасной палатке, но вся как настоящая: с шайками и даже с вениками. Камни Юра раскалил на совесть (геологи подобрали такие, чтобы они не трескались от сильного нагрева), но в крыше палатки кое-где сверкают дырочки, так что пар держится очень плохо, несмотря на то что мы подбрасываем кипяток на каменушку через каждую минуту. Так что даже и здесь нам временами досаждают комары и пауты.

— Амун это, а не баня, — ворчит Юра, — спасибо я еще палатку сверху пару раз горячей водой окатил, чтобы пар держался, да и то...

На ужин Колька состряпал нам оленьи котлеты, по две штуки на человека, причем котлеты маленькие, как в столовой.

— Да ты что?! — вытаращил глаза Юра, когда Колька подал ему его порцию. — Обалдел?! Тебе в тайге мяса жалко?! Мужика в поле двумя такими котлетками накормить хочешь? Да были бы хоть котлеты как котлеты. А это что?..

— Мало тебе, так возьми мою порцию, — огрызается Колька, — четырех котлет, я надеюсь, тебе хватит?

— Ну, это ты мне брось! — строго говорит Кольке Саня. — Тебе дело говорят, а ты в бутылку лезешь. И нечего тут в позу становиться, не дома.

— Правильно, — подтвердил Юра, — тем более что мне, например, и четырех таких котлеток мало.

6 июля

Сегодня я один остался в лагере. Саня с Геной опять ушли в маршрут, а Юра с Колькой, взяв винтовки и рюкзаки, отправились за мясом вверх по Пауку. (Паук — так называется ручей, у впадения которого в Инынью стоит лагерь съемщиков. Если посмотреть на карту, этот ручей и вправду со всеми своими притоками и ответвлениями напоминает паука.) Евсеич сказал, что по долине Паука гуляют лось с лосихой.

Едва только наши ушли, как тотчас явился дед (думаю, что этот момент он выжидал специально), промямлил что-то для приличия, а потом напрямик спросил чарку. Я чарки ему не дал: спиртом у нас распоряжается Саня. Евсеич тяжко вздохнул и, глубоко расстроенный, ушел.

Саня с Геной вернулись часов около девяти, усталые, но очень довольные. Местные разрезы продолжают восхищать нашего начальника, каждый день преподнося новые замечательные сюрпризы.

— Нет, это что-то особенное, — возбужденно говорит Саня, блестя глазами, — это не разрез, это подарок ко дню рождения!.. И столько таких остракод!

— Фортуна нам долги возвращает, — хитро посмеивается Гена, — не все же ей от нас отворачиваться.

Поужинали, я вымыл посуду, послушали радио, сыграли в шахматы, а наших охотников все нет и нет. Вот уже и двенадцатый час ночи пошел, а от них ни слуху ни духу — даже и выстрелов мы не слыхали.

— Надо что-то делать, Саня, — беспокоюсь я, — у них же ни карты, ни компаса с собой. Не дай бог, заблудятся: с тайгой-то шутки плохи! Благо светло сейчас круглый день, а все-таки за них страшновато.

— Да не должны они заблудиться, — задумчиво говорит Саня, — из водораздела Паука они выходить не должны, мы договорились, а тут, кроме как в Инынью, никуда больше не выйдешь. Юрка старый таежник, мужик опытный, хотя, впрочем, и на старуху бывает проруха...

К концу первого часа ночи, взяв с собой ракетницу с парой десятков разноцветных ракет, мы с Геной пошли ребятам на выручку. Саня велел залезть нам на вершину самой высокой сопки и оттуда пускать ракеты вверх. Если наши охотники, не дай Бог, заблудились, они хотя бы засекут направление и выйдут в долину Иныньи. Ну а ежели до двух часов ночи не будет от них сигналов, пойдем в лагерь к Евсеичу, включим рацию (благо Гена умеет на ней работать) и дадим SOS. Только переправились мы с Геной через реку, смотрим: идут наши охотники. Рюкзак за спиной у Юры битком набит, да и Колька, похоже, тоже что-то тащит за спиной: видимо, добыли наконец мяса.

— Да нет, — говорит Юра, устало валясь на траву возле наших палаток, — никого мы не добыли. Это я у Евсеича в долг последнее мясо забрал. Ничего, отдадим свежаниной. Не все же нам у него на иждивении жить, добудем и мы когда-нибудь зверя. Будет и на нашей улице праздник!

Однако вернулись ребята не совсем с пустыми руками: у Кольки в рюкзаке лежали два здоровенных хариуса, убитых Юрой из мелкашки. Обеих рыбин я тут же замариновал: завтра утром приготовлю из них большой согудай[23].

7 июля

Как обычно, я проснулся первым. Воздух звенит от комаров. До чего же неохота вылезать из полога в кишащую комарами палатку.

Искупался в ледяной воде Иныньи. Хорошо, что у нас в отряде нет женщин — весь купальный костюм составляют одни только кеды (без кед купаться никак нельзя — в речке полно острых камней). Хмурый Колька слоняется по берегу в штормовке и накомарнике.

— Колька! — кричит ему Саня. — А ну, сейчас же раздевайся и лезь в воду! Ты что, умываться сегодня не собираешься?!

— Да-а-а, — канючит Колька, — а комары?!

— Ну и подумаешь, невидаль какая, комары! — сердится Саня. — Сядет на тебя десяток-другой, всего и делов, зато после купания знаешь как себя чувствовать будешь!

Не решаясь перечить Сане, старшему брату и начальнику, Колька нехотя раздевается и, содрогаясь от ледяной воды и комаров, лезет в Инынью.

Сегодня в маршрут с Саней и Геной иду еще и я: нашему начальнику нужно наколотить много образцов, и он на эту тяжелую физическую работу занарядил и меня.

И вот уже во всю мочь колотим мы камни на довольно крутой осыпи и вдруг слышим карабинный выстрел со стороны нашего лагеря. Странно, карабин в нашем отряде всего один, и он сейчас у меня за спиной. Выходит, стрелял Евсеич, кого, интересно? После небольшой паузы слышим еще три выстрела подряд.

— Должно быть, Евсеич медведя бьет, — говорю я. — Он плакался, что у него всего-навсего три десятка патронов осталось и что оленя он больше стрелять не будет. Ему медвежья желчь нужна и медвежье сало.

— Должно быть, так, — соглашается Саня. — Он уже вчера намекал мне. Я, дескать, на вас пять штук патронов израсходовал, оленя убить вам хотел. Я, правда, ему сказал, что у нас самих боезапаса кот наплакал... Но пять-то штук ему отдать придется, а то вони не оберешься.

И вдруг, к неописуемом нашему удивлению, на противоположном берегу реки видим мы грустного Евсеича, который бредет, неся в авоське за спиной здоровенного ленка, а в руке — карабин. При этом бредет он отнюдь не со стороны нашего лагеря, а как раз наоборот — от устья Паука.

— Здоровеньки булы! — кричит нам дед с той стороны Иныньи. — Все, кончил я навигацию к такой матери, и удочку об коленку изломал. Дерьмо это, а не тайга — рыбы мало, мяса мало...

— Побойся Бога, Евсеич, как же мало? — удивляется Гена. — Олени кругом непуганые ходят. Чего же тебе еще надо?

— Олени-то ходят, — машет рукой Евсеич, — да что в них, в оленях-то?! Нет, домой хочу, в Киев. Ну ее, эту тайгу, к такой матери! Все, последний раз езжу, отъездился...

— Евсеич, это ты стрелял из карабина? — строго спрашивает его Саня.

— Ну, я стрелял, я, — нехотя ответил дед.

— А нам показалось, что стреляли там. — Я махнул рукой в сторону нашего лагеря.

— Мало ли чего вам показалось, — устало сказал Евсеич и присел на камень, — в сопках точно не поймешь, откуда выстрел. Да еще и ветер сейчас крутит.

— Медведя бил? — уважительно спрашиваю я.

— Да какого там медведя! — в сердцах машет рукой Евсеич. — Кабы медведя, так не обидно было бы... оленя! Ведь давал же я зарок — не стрелять больше оленей. А этот прямо на меня вышел, да такой матерый, такой красавец, рожищи — во! шкура от жира лоснится... Да какой-то, видать, заговоренный попался... Я его метров с двадцати бил. Первый раз ударил — он головой закачал. Ну, думаю, попал, сейчас на бок повалится. Нет, постоял-постоял, козел вонючий, да и пошел. И идет-то, главное, медленно, вразвалку: дескать, плевать я на тебя, Евсеич, хотел вместе с твоим карабином, а я сам как остолбенел... Потом пришел в себя, вдарил ему вслед еще три раза, да куда там, он уже на той стороне реки был, за порогами! Нет, все, кончаю я эту охоту и рыбалку кончаю. Отдыхать буду. Мне теперь только медведь нужен, а олень пускай хоть в палатку приходит, стрелять не стану.

Прошли с работой вниз по Инынье до самых порогов и там сделали привал. Сварили чаю и пообедали. Очень вкусный чай получается здесь. То ли вода, то ли воздух, в котором травы хорошо настаиваются, тому виною, не знаю. Как и все полевики, плотно едим мы утром и вечером, а вместо обеда у нас обычно легкий чай с бутербродами. Тем временем ветер пригнал с севера (может быть, даже с моря) низкие, тяжелые тучи, и неподалеку загромыхала гроза. Гроза в горной тайге — прекрасное, ни с чем не сравнимое зрелище, жуткое и восхитительное одновременно. Но о ней писать надо отдельно, и, видимо, мое слабое стило для этого не годится. В далеком теперь уже шестьдесят втором году на Алтае, сидя на вершине горы Ревнюхи, попали мы в самый центр такой грозы. До сих пор, как вспомню, мороз по коже от ужаса и восхищения. К счастью, а может, наоборот, к несчастью, гроза задела нас только легонько, самым своим краешком, и вскоре мы уже увидели огромную толстую радугу, переброшенную из реки Иныньи в реку Лесную. Радуга была таких чистых и ярких тонов, каких я прежде никогда не видывал. Саня сделал ее снимок на цветную пленку, но в сумерках навряд ли у него что-нибудь выйдет[24].

Совсем поздно, когда мы уже собрались в обратную дорогу, Саня обнаружил какое-то необыкновенное обнажение[25]. Несмотря на не совсем еще здоровую ногу, он прыгал от восторга, как молодой баран. С завтрашнего дня, решил Саня, чтобы не тратить столько времени на дорогу, устроим мы здесь выселки и будем работать с ночевкой дня по три-четыре.

Обратной дорогой Бася поймала за хвост куличка и так удивилась своей охотничьей удаче, что раскрыла пасть. Куличок-то и улетел.

8 июля

С утра ветер принес низкие мокрые тучки, из которых сразу же брызнул мелкий противный дождик. Выход на обнажение, естественно, отменяется, и Саня объявил выходной. Сидим в складской палатке, которая по совместительству является нашей кают-компанией: соль, мука и вата, хранящиеся в мешках, конденсируют влагу, и здесь относительно сухо и светло.

После обеда, сразу же как только кончился дождь, на той стороне Иныньи возникла фигура Евсеича в болотных сапогах.

— Здорово, войско польское! — заорал он нам. — Слыхали новость: «Спартак» у «Кайрата» 2:0 выиграл!

Мы вылезли из палатки.

— Слыхали, конечно,— спокойно сказал Саня, — мы каждый день «Последние известия» слушаем.

Евсеич потоптался на том берегу, не зная, как продолжить разговор, и, поскольку приглашения на чарку не последовало, убрался восвояси.

—У-у, Бандера! — с ненавистью ворчит Юра. — Опять спирт или патроны клянчить приходил. Ты, Саня, как он патроны спрашивать будет, ко мне его посылай. Дескать, патронами у нас Юрка распоряжается. А уж я с ним поговорю.

— Пять-то патронов отдать ему придется, — говорит Саня.

— Ну, пять-то, ладно, — вздыхает Юра, — но больше — шиш!

9 июля

С утра сияет солнце и дует холодный, свирепый ветер. Мы радуемся, что нет комаров, а Саня хмурится:

— Как бы нам этот ветер снегу не принес. Тут это вещь вполне возможная.

Саня, Юра и Колька ушли в маршрут, а мы с Геной остались в лагере. У нас ответственное задание: нарубить и перевезти в лодке на нашу сторону побольше веток ольхи, тальника и осины. Словом, всякого лиственного дерева для коптильни (кроме, правда, березы). На нашей стороне растет только хвойный лес, а мясо и рыба, копченные хвойными дровами, имеют пренеприятный горький привкус смолы, береза же дает не менее противный привкус дегтя.

Рубим кусты в два топора и вдруг сперва слышим, а потом и видим — вертолет. Разворачивается и идет на посадку прямо к нам, в Инынью.

— Не дай бог, сядет на наш берег речки, — причитаю я, — а не к соседям. Он же не только расшвыряет все эти ветки по долине, но еще и палатки нам сорвет!

На счастье, вертолет сел у соседей. Идет он, как выяснилось тут же, на речку Рассоху, в устье Иныньи (там работает еще одна съемочная партия) и везет туда большое начальство — самого начальника экспедиции, а к нам он присел, чтобы передать почту для геологов.

Начальник экспедиции вылез из машины, поднялся по косогору в лагерь Евсеича, заглянул в пару палаток, постучал зачем-то сапогом в железную бочку, где мы грели воду для бани, потом строго нахмурился и спросил у завхоза:

— Как обстановка в отряде? Жалобы, проблемы, нехватка в чем-нибудь есть?

— Никак нет! — по-военному отрапортовал нерастерявшийся дед, — ни жалоб, ни претензий! А обстановка нормальная, деловая обстановка.

— Это хорошо, — похвалил Евсеича начальник, — деловая обстановка — это прежде всего... А как план? Как производственные показатели?

— Все путем, — продолжал рапортовать лихой завхоз, — все по плану!

— А где же у вас геологи-то? — успокоился начальник. — Тут, я вижу, одни рабочие.

— Так все же в маршруте, — развел руками дед. — Где же им еще быть, геологам? На Лесной, это речка такая... Я вот один в лагере... Завхоз я, а вот... — кивнул он на нас с Геной (к этому времени мы уже были у вертолета), — соседи наши, научные работники из Новосибирска. У них лагерь рядом, за мыском...

— Ну как же, помню, помню, — сказал начальник и пожал нам с Геной руки. — Научные работники рядом — это хорошо, — добавил он веско. — Я вам числа двадцатого — двадцать пятого еще одного научного работника пришлю, Геологическую Даму. Вы, пожалуйста, передайте это геологам, — обратился он к Евсеичу, — и скажите, чтобы приняли ее как следует. — Затем он еще раз пожал всем руки (видимо, это уже был акт прощания), сел в вертолет и улетел.

Евсеич самодовольно пригладил седой ежик и зачем-то похлопал себя по животу.

— Ага, прилетит к нам, значит, баба. А их на базе никого, вот я ею и займусь вплотную. Старый конь борозды не испортит!

— Может, и не испортит, — усмехнулся Гена, — да мелко вспашет. Уж молчал бы ты, Евсеич, тоже мне конь нашелся!

Вечером к нам в лагерь вернулся Колька. Завтра вместо него к Сане на выселки уйдет Гена.

Поздно вечером, когда мы с Геной в кают-компании играли в шахматы, к нам ворвался Колька и закричал свистящим шепотом, словно боялся спугнуть дичь:

— Там ленки!

И действительно, в узкой протоке возле наших палаток ходят два здоровенных ленка. Колька схватил спиннинг и стал бросать его в воду, зацепляя по дороге кусты и деревья. Ничего конечно же не поймал, а только спугнул замечательных рыб.

10 июля

С утра Гена ушел на выселки, а мы с Колькой стали хозяйничать. Дует такой свирепый холодный ветер, что наши палатки прямо-таки трещат — как бы их не сорвало. О комарах, конечно, не может быть и речи.

На той стороне реки появился Евсеич с карабином за плечами и в коротких сапогах (значит, переправляться к нам не собирается).

— Эй, тезка, здорово! — кричит он мне (Евсеич называет меня тезкой потому, что мы с ним занимаем в наших отрядах одинаковые должности — завхозов, — а никакого объединяющего слова, кроме вот этого — «тезка», — он придумать не может), — нет ли у вас порошка какого-нибудь от головы. Я, черт его душу, прошлую-то ночь не спал — три выпечки делал. Нынче ночью уснул, слышу: Сильва лает. Сроду она не лаяла, я и голоса-то у нее не знал, сперва подумал даже, что это ваша Баська брешет, в одних трусах вышел, гляжу: медведь. Метрах в двадцати стоит и озирается. А темно, даже и мушки не видать... Я карабин из палатки высунул, так, наобум, просто вдоль ствола, вдарил, гляжу: не видать никакого движения... Неужели, думаю, первым выстрелом наповал уложил, вот это, думаю, удача!.. Нож взял, карабин на всякий случай... Подхожу с опаской, конечно, гляжу: а там ложбинка маленькая, в сторону тайги... Он по ней, видать, и врезал. И, что обидно, ни крови, ни шерсти не видно. Все, думаю, теперь-то уж его, медведя, сюда и калачом не заманишь!.. Каюра Витьку бужу — ему ночью с лошадьми выходить надо, чтобы в лагерь на Лесную засветло добраться, — лошадей вьючить стали, волнуются лошади, храпят. Что за черт, думаем, а он, оказывается, опять тут! Ну, мы с Витькой и залегли (у него тоже с собой карабин), я — у печки, а Витька — за поленницей. Я и говорю Витьке-то: «Ты его ближе подпускай, ближе, чтобы уже вдарить наверняка. Нас ведь двое, не так боязно подпускать его, в случае чего, один другого подстрахует. Пусть он на открытое место выйдет, чтобы мушку было видно как следует». А медведь здоровенный, на ногах высоких, матерый, идет вразвалочку, что твой гусар! У нас ведь на косе напротив лагеря пол-оленя брошено. Мясо на жаре протухло, вот запах по долине и несет. А миша на тухлятинку-то, известно, падок... Так красиво шел. Витька не удержался да как вдарит раньше времени, тоже, считай, наугад. Медведь завертелся на месте волчком. Витька вскочил из-за поленницы: «Ура!» А кого там «ура»... Медведь вдруг вертеться кончил да как припустит в гору! Мы потом посмотрели: ни крови, ни шерсти — один понос (слыхал про «медвежью болезнь»?)... Ах ты, растуды твою не так! Ведь сам приходил, сам! И желчь принес, и сало!.. А потом какой уж там сон... Вот и не могу нынче — голова раскалывается, и все тут...

Этот монолог, полный страсти, Евсеич произнес с другого берега реки, я же выслушал его из нашего лагеря (дед легко перекрывал своим басом шум горной реки Иныньи и расстояние метров тридцать).

— Ладно, Евсеич, — крикнул я, — погоди там, чего-нибудь поищу тебе от головы! — И я отправился копаться в наших медикаментах, а дед уселся на камень и стал терпеливо ждать. (Может, это было и неучтиво с моей стороны — оставить его, больного, на том берегу, но возиться с резиновой лодкой или тем паче переносить деда на спине — а это центнер с гаком — мне страсть как не хотелось.)

Перебрал всю нашу аптечку: чего тут только нет! И все лекарства с иностранными названиями, а что от головы, что от живота, что от насморка — поди узнай! Вернулся на берег и признался в своей медицинской несостоятельности.

— А, ничего, — махнул рукой Евсеич, — неси их всех сюда. Я каждой по паре приму — какое-нибудь да поможет.

Я надел болотные сапоги и приволок деду всю нашу обширную аптечку. Он высыпал себе в горсть таблеток и порошков, по паре каждого наименования, все это разом отправил в рот, запил водой из Иныньи и, почесав темя, сказал:

— Конечно, мне бы сейчас стопка лучше всякого лекарства помогла, но и на этом спасибо. — И побрел к себе в лагерь.

После обеда я устроил ревизию всем нашим припасам и продуктам. Выяснилось, что у нас осталось всего две с половиной буханки хлеба. Пора думать о новой выпечке, и я отправился в лагерь к соседям.

Евсеич лежит в своем пологе чуть живой — доконали его таблетки и порошки. Сегодня конечно же ни о какой выпечке не может быть и речи. Перед Евсеичем на столе стоит огромный противень яичницы из яичного порошка. В палатке, несмотря на сильный ветер, дующий вдоль реки, полно комаров и паутов. Я выгреб из печки немного горячих углей и бросил их на земляной пол. Палатка наполнилась дымом, и комары с паутами сразу же пропали.

— Ты ешь, ешь, — слабым голосом угощает меня дед, — и чай там на печке горячий, наливай!

— Спасибо, Евсеич, — отказываюсь я, — только что отобедал.

— Ну, тогда посиди просто так, я с тобой разговаривать буду, — просит он, — мне от разговоров легчает, а так — хоть помирай! Врачи, мать их душу, ты такие порошки людям делай, чтобы от них легчало, а они вон чего!.. Видал, какое мне облегчение сделалось — помираю! Ну, хочешь, я тебе про прежние времена рассказывать буду?.. Про Дальстрой расскажу, про лагеря здешние... Я ведь тут все прошел: огонь, воду и медные трубы...

— Ну, давай, рассказывай, — согласился я, — раз тебе от этого лучше. Да и мне интересно.

— Да-а, — слабым голосом начал дед, — Дальстрой — это такая сила была в прежние времена, ого-го! На моем веку знаешь сколько дальстроевских начальников сменилось?! Но из всех самый серьезный был — Петренко. Он один здесь, на Колыме, своей смертью помер. А другие... Тут ведь, как на войне, было, даже еще строже... Тут уж если снимали, то со всех постов разом и подъемные — девять грамм.

— А сам-то ты где здесь был? — осторожно спросил я. — И кем?

— Служил я здесь, служил, — торопливо ответил мне дед. — В Тоскане да на Зеленом мысу, там мужские лагеря были... В Эльгене служил, в Мылге, там лагеря женские были... Да много народу там сидело, ой много! И политических, и урок...

— А кого больше?

— Больше, пожалуй, все-таки урок. В Эльгене строгий лагерь был, ой строгий, особенно зимой. Минус пятьдесят — пятьдесят пять, обычная вещь, а греться негде... Но я-то их жалел, не всех, конечно, на всех жалости где напасешься, а так, некоторых... Крупы из Магадана им привозил, материи в горошек. У меня в Магадане жена жила, я туда часто ездил. И оттуда привозил...

Далее Евсеич пошел рассказывать о своих интрижках с заключенными дамами. Он сыпал именами, кличками, точными и безжалостными характеристиками. Каждую интрижку он описывал так смачно, с таким множеством подробностей и деталей, что я только диву давался. Ну и память у старика на такие вещи! (Ах, как потом казнил я себя, что сразу же, по горячим следам, придя к себе в лагерь, не записал все эти рассказы с их замечательными подробностями! Выбрал я себе из дедовых рассказов только один — его черед впереди, — остальные же пропали безвозвратно. Увы мне, нерадивому!) Рассказывал Евсеич о какой-то директрисе магазина из Киева с двадцатипятилетним сроком (тогда у многих такие сроки были), о какой-то Люське-чумичке, которая работала кочегаром на локомотиве без колес — местной электростанции («Я же туда ее и пристроил, — самодовольно говорил дед, — работа-то была самая блатная — в тепле»), о Катьке-незабудке, «воровке в законе» и множестве других женщин. А под конец рассказал он об одной политической болгарке:

— Ох и хороша была: высокая, здоровенная, килограммов под восемьдесят, — словом, красавица! Долго я вокруг нее увивался, все думал: как бы мне ее сподручней облапошить? Потому что на улице — зима, холод, что тут сделаешь?! Наконец заманил я ее как-то в засолочный цех. Там по осени капусту и зеленые помидоры квасили — со всей Колымы свозили. А зимой в цехе, конечно, пусто, и чаны стоят здоровенные, полукруглые, в два человеческих роста высотой. Ну, пол там, полати сделаны, все как положено. Холодно, конечно, — не топят, но все же не так, как на улице. Только я к ней полез, только на полати заваливать ее стал, она хвать меня за руку да как бросит через себя (приемчикам, видать, обучалась!) —- и я прямехонько угодил в этот чан. После этого слышу: дверь хлоп — и все тихо. Убежала, значит, сучка. Я кричать — никто не слышит, конечно, а чан скользкий, ледком подернулся, высокий — до края не дотянешься. Двое суток я в этом чане просидел, совсем уж замерзать стал... А чего, и замерз бы насмерть к такой матери, да, спасибо, приятель мой в этот цех бабенку приволок. Я как из чана закричу!.. Он испугался сперва, а потом подал лестницу, а я сам вылезти не могу: закоченел. Пришлось ему меня оттуда вытаскивать. Вот так я чуть-чуть ни за что ни про что не пропал... — Евсеич кончил рассказывать, и я словно бы очнулся.

Прошло часа три, а может, и все четыре. Сгустились сумерки, и я стал собираться домой.

— Ну, а потом, после пятьдесят шестого года, что с тобой стало, Евсеич? — спросил я, уходя. — И что вообще со всеми этими лагерями стало и с заключенными?

— Что стало с лагерями и с зэками, я не знаю. — Евсеич уже ожил и даже встал с постели. — Жинка моя сильно серчала, думала, что я ей изменяю. Так что я еще в пятидесятом в Магадан перебрался и стал там заведовать складом стройматериалов. Здоровенный у меня был склад — сто семьдесят тыщ тонн. А знаешь, что такое стройматериалы на Колыме — золотое дно!

Поздно ночью пришли с обнажения все ребята, мокрые (попали под дождь), но очень довольные: Юра наконец-то убил оленя, молодого телка лет трех-четырех. Кроме того, на блесну он поймал трех здоровенных ленков, одного килограмма на два, двух других — килограмма по полтора, так что рюкзаки у всех троих тяжеленные (Саня с Геной принесли еще и образцы.)

— Устали? — участливо спросил Колька, волоком оттаскивая рюкзаки в складскую палатку.

— Каждый день бы такую усталость! — весело усмехнулся Гена.

Юра весел, возбужден удачей, рассказывает мне:

— Амун это, а не карабин. Я ведь уже третьего дня одного оленя из-за него упустил. Мушка черт-те куда сбита. С упора бил, метров на сто — сто пятьдесят — и все мимо, так и ушел тогда олешек. Это уже я потом догадался: снял с себя штормовку, на сук повесил и пристрелял в нее карабин. Сбил мушку в другую сторону, сколько можно было, да еще опережение вычислил. Противно, правда, эдак-то охотиться: в пустое место целишь, а не в зверя. Я и этого оленя клал — семь патронов истратил. Двумя первыми рога ему пообломал, третьим — нижнюю челюсть вместе с языком отшиб и только четвертым в брюхо угодил. Нет, с таким карабином я на медведя не пойду. Только с жаканом.

Вечером по случаю почина в охоте Саня налил всем (кроме Кольки, разумеется) по стопочке разбавленного спирта.

Уже поздно ночью к нам в канаву опять заплыли два ленка (видимо, они же, вчерашние). Юра взял свою блесну и в две минуты выловил обоих.

11 июля

Мы с Юрой ушли к Евсеичу печь хлеб, а ребята остались хозяйничать в лагере. Кольке дано ответственное задание (которое единожды он уже с треском провалил) — в тени вывесить вялиться оленье мясо. Прежде чем коптить, его надо слегка подвялить до образования тонкой корочки, иначе дым, смешавшись с сырой плотью, даст сажу и никакого копчения не получится.

В маленьком полотняном мешочке я несу Евсеичу гонорар — граммов сто пятьдесят спирту и килограмма два картошки.

Узнав про спирт, Евсеич обрадовался, засуетился, и дело у нас пошло ходко. С Юрой произошла интересная метаморфоза: пока мы брали мясо у Евсеича, пока сам Юра никакого зверя не добыл, он на деда глядел с ненавистью, называл его Бандерой, старым вохром и всякими обидными словами. Теперь же, когда у Евсеича своего мяса нету и он вынужден одалживаться у нас, Юра к старику вмиг подобрел, хлопает его по плечу, шутит с ним, рассказывает всякие охотничьи байки, обсуждает охотничьи дела и заботы. Да, страшная, оказывается, штука — охотничья ревность.

Опять залаяла Сильва: наверное, где-то рядом ходит медведь. Начинается противный затяжной мелкий дождик (ветер снова принес с моря тучи), и перед дождем, видать, особенно остро вдоль долины наносит тухлятиной. Хочется медведю тухлятинки, но после вчерашних выстрелов подойти к лагерю он боится. Складываем хлеб в рюкзаки и под дождем несем его к себе в лагерь. Через заметно вздувшуюся Инынью (в сапогах ее уже не перейти) нас вместе с Евсеичем (он пришел к нам взять мяса) переправляет в надувной лодке Саня. Юра очень доволен: весел, шутит, подначивает деда и отваливает ему три огромных, прекрасных куска.

Ночью в нашу канаву опять приплыли три ленка. Колька, схватив блесну, кинулся ловить их. Юра перехватил его на лету, вырвал из рук блесну и сам в три броска выловил всю рыбу.

12 июля

Моросящий мелкий дождичек за ночь вырос в проливной дождь, который полоскал вовсю и лишь под утро вновь превратился в дождевую пронизывающую насквозь пыль. Наша Инынья, прежде обыкновенная горная речушка с кристально чистой водой, где глубины-то было всего по пояс, преобразилась неузнаваемо. Стремительный мутный поток мчался теперь по долине, постепенно наполняя ее до краев. Он нес с собой щепки, коряги, вывернутые с корнем деревья, катил довольно крупные камни. Если раньше, в спокойное время, русло речки занимало лишь очень небольшую часть долины, то теперь вода постепенно заливала все вокруг. Вот уже скрылась под водой высокая (как нам казалось прежде) галечная гривка, где у нас была кухня и столовая; вот вода залила наш холодильник и вплотную подошла к коптильне.

— Подъем! — кричу я в палатку. — Аврал! Потоп!

Ребята быстро повыскакивали из спальных мешков. Первым на ногах был Юра: уже через минуту он, одетый и обутый, спускал на воду резиновую лодку (спасибо, что мы, несмотря ни на что, всегда вытаскивали ее на высокий берег и привязывали к сосне). И вот уже все в деле, кроме, правда, Кольки: он мечется по палатке, стараясь найти свою вторую портянку.

— Нож! — кричит Колька. — Дайте нож!

— Зачем тебе? — спрашивает Саня.

— Я эту портянку пополам разрежу и обуюсь, — говорит Колька, — а то Юрка дерется, если я сапоги без портянок обуваю.

— Я вот покажу тебе нож! — подносит Саня Кольке под нос кулак.

— Ну, тогда я в одном сапоге наш лагерь спасать буду! — заявил Колька и вылез под дождь и в полчища комаров в тонкой нательной рубахе и одном сапоге, за что тотчас же получил от Сани по шее и отправился назад в палатку искать исчезнувшую там портянку. Тем временем мы перевезли на высокий берег, к нашим палаткам, все кухонное имущество, продукты и даже напиленные дрова.

— Тальник, — кричу я, — грузи на лодку тальник! Зря, что ли, мы с Геной целый день рубили его!

— Не надо, — рассудительно говорит Юра, — пусть там, на гривке лежит. Он поплывет, только если вода до наших палаток поднимется, а тогда нам уже не до тальника будет.

А вода все продолжает прибывать. Тут, возле наших палаток, самое высокое место, дальше нам с нашим имуществом деваться некуда. Выход один: рубить лес и строить высокие полати, на которые и складывать самые необходимые вещички (и в первую очередь образцы). Юра в резиновой лодке-трехсотке пересекает бушующую Инынью (сейчас это весьма непростое и опасное дело) — он отправился в лагерь за двуручной пилой. Колька доволен ужасно (он к этому времени нашел портянку, оделся и обулся), носится в восторге по берегу и орет:

— Ура! У нас настоящее наводнение! — С этим воплем он кинулся вброд через нашу протоку и моментально набрал полные сапоги ледяной воды, за что еще раз получил по шее (на этот раз от меня): у нас и так каждая сухая тряпка на счету, а он неизвестно зачем вымок почти по пояс.

Из своей командирской палатки вышел Саня. Он одет по-походному: в штормовке, плаще, закатанных до колен болотных сапогах, за спиной — рюкзак и мелкокалиберная винтовка.

— Ты куда это собрался? — вытаращил на него глаза Колька. — У нас же потоп!

— На выселки, — пожал плечами Саня, — там же у меня еще образцы остались.

— С ума сошел! — орет Колька. — А если нам лагерь спасать придется?! У нас же тут все вещи и вся еда!

— Вы и без меня тут управитесь, — говорит Саня, поправляя на плечах ремень винтовки, — а образцы, которые там остались, поважнее всех наших вещичек будут.

— Подумаешь, золото какое! — фыркает Колька. — Окаменелые ракушки с булавочную головку.

— Не золото там — это точно, — наставительно говорит Гена, — а закономерности... Тебе, Колька, еще расти и расти, чтобы понять их ценность.

Саня махнул рукой и пошел вдоль берега вниз по течению реки.

— Саня! — крикнул ему вслед Гена. — Осторожнее на скалах, они сейчас скользкие, смотри не загреми в реку. А мы, как с делами управимся, придем туда к тебе.

— Договорились. — крикнул Саня и скрылся за деревьями.

Из-за мыса показалась наша резиновая лодка. Юра стоит на одном колене и, как в каноэ, гребет одним веслом, лавируя между корягами и катящимися камнями. Тяжело достается ему, но мы ничем помочь не можем: стоим и подбадриваем его криками (половину их он наверняка не слышит: Инынья ревет).

Наконец он причалил к нашему берегу, вытащил и привязал лодку, предварительно выгрузив из нее пилу и два острых, как бритвы, топора.

— У Евсеича-то никаких проблем, — сказал он, тяжело дыша и отирая пот со лба, — у них лагерь высоко стоит, вообще они отличное место для него выбрали. А где Саня?

— На выселки ушел, — ответил Гена, — мы же образцы-то вчера не все забрали.

— А-а, — нисколько не удивился Юра. — Вы вот что, мало-мало, да ступайте с Женей туда к нему. Вода вроде бы прибывать перестала, а мы тут с Колькой и вдвоем управимся.

Вода и вправду перестала прибывать, и вскоре уровень ее, не дойдя до наших палаток сантиметров двадцати, установился.

Мы с Геной, надев поверх штормовок плащи и так же, как Саня, закатав болотные сапоги, отправились к нему на выселки. Несем с собой два термоса, один с горячим супом, другой с горячим чаем (мы-то уже успели пообедать — я между делом изладил обед, несмотря на дождь, — а Саня ушел совершенно голодный). Юра же с Колькой начали пилить лес и строить полати — на всякий случай.

Мокрая лесотундра, по которой мы идем, имеет совершенно другой вид: места, где нам, кажется, был знаком каждый куст, теперь совершенно переменились. Желтые полярные маки сморщились, сникли под тяжестью воды — куда только подевался их изысканно-гордый вид. Ягель, сухой и ломкий в обычное время (я все удивлялся, как его такой едят олени), теперь стал волокнистым и скользким, как мыло. И лишь незабудки остались все теми же. В сухое время тропа на выселки шла у самой Иныньи, теперь же она (тропа) более чем на метр под водой, так что приходится лезть по довольно крутой осыпи. Идем очень осторожно и медленно, оступиться страшно: внизу Инынья с ревом тащит деревья и катит камни.

До выселок мы так и не дошли. Километрах в полутора от них встретили мокрого, измученного Саню, который, шатаясь, нес страшной тяжести рюкзак с образцами. Развьючили его и тут же у тропы, на поляне, устроили  привал  и обед.  Саня рассказал  нам, что наводнение выселкам почти никакого ущерба не причинило, снесло лишь несколько мешочков с образцами, и это нетрудно восстановить.

Вечером Саней был издан строжайший указ: все патроны (ружейные, карабинные, мелкокалиберные) держать только в патронташах и ни в коем случае не в карманах. Когда Юра стал сушить над костром свои брюки, из них вывалился мелкокалиберный патрон и упал в костер. Раздался выстрел — пуля пролетела между Саней и Юрой. К счастью, никто не пострадал.

13 июля

Рано утром Саня с Геной и Колькой ушли на выселки колотить образцы; Юра с Евсеичем — на охоту (Юра взял ружье-двустволку и полный патронташ патронов — жаканы и дробь-тройку; у Евсеича все тот же карабин, к которому на этот раз он примкнул плоский армейский штык — дед не оставляет надежды добыть медведя); я остался в лагере коптить рыбу и мясо и сушить промокшие за вчерашний день вещи: одежду и спальные мешки.

Часа через два после того, как они ушли, я услышал четыре выстрела (из карабина), а еще через полчаса ко мне в лагерь пришел Евсеич. Он остановился около коптильной печки (я как раз подбрасывал туда свежие ветки — для дыма) и стал переминаться с ноги на ногу, словно не решаясь мне что-то сказать.

— Ты чего, Евсеич? — спросил я. — Медведя, что ль, убил?..

— Нет, не медведя — оленя, — замялся дед, — да и не сказать, чтобы совсем оленя, а так...

— Чего «так»? — удивился я.

Ладно, — махнул рукой Евсеич, — бери нож и топор, там сам все увидишь... Да пару рюкзаков захвати под мясо: один вам, другой мне.

Евсеич убил совсем молоденькую телку километрах в двух от нашего лагеря. Она лежала на широкой галечной косе, уставив в небо остекленевшие глаза, в странной позе: на боку, а ее ноги были широко разбросаны в стороны и задраны ввысь. Изо рта у нее вылезали и лопались кровавые пузыри (видимо, пуля пробила легкие); на шее зияла большая рваная рана, и были видны две большие дырки в боку.

— А Юрка-то где? — спросил я Евсеича неизвестно зачем (просто хотелось, наверное, о чем-то спросить).

Вместо ответа Евсеич схватил меня за рукав и потащил куда-то далеко в сторону, в густые кусты.

— Вот гляди, — затараторил он, — отсюда я ее увидел... Сперва даже не понял, кто это: вижу, что зверь, а какой... — Он развел руками. — Ну вот. Я Юрку тропу перекрыть послал, а сам ее вот отсюда и приласкал. Почитай, с полкилометра будет... Правда, с упора стрелял. Вот на этот пенек карабин положил... Да видишь, не разглядел толком, что за зверь...

— Ладно, Евсеич, — махнул я рукой, — чего теперь говорить: убил так убил... Не оживишь... Давай разделывать тушу быстрее, смотри: тучи надвигаются, а у меня в лагере спальные мешки на просушку выложены, и коптильная теперь небось уже потухла...

Я отрубил телке голову, и мы с Евсеичем в два ножа стали свежевать тушу.

— Нет, нет, — суетится Евсеич, — ты не думай, она без теленка была, да куда ей, погляди, она же сама еще телка... Глянь на вымя-то, соски совсем не надраны... Был бы теленок, он бы знаешь как ей соски надрал!

И только он сказал это, как я снял с телки кусок шкуры, поднял тушу, повернул ее на бок, и на пальцы мне хлынуло теплое еще молоко. Оно разлилось по галечнику, образовав небольшую белую лужицу.

— А ведь это та самая олениха, что к нашему лагерю с теленком выходила, — вдруг узнал я. — Эх, Евсеич, вохровская твоя душа, не утерпел до осени... И олениха-то, смотри, худая, кожа да кости: у нее же все на молоко да на теленка уходило, первый, видать, теленок-то был...

Далее мы разделывали тушу в молчании, мне говорить не хотелось, а Евсеичу, наверное, сказать было нечего. Наша пауза затягивалась, и я видел, что она очень беспокоит Евсеича.

— А Юрка ваш — еще тот гусь, — начал вдруг дед (наверное, хотел переменить тему разговора), — туда же мне: я — охотник, все охотничьи законы знаю, а сам чего делает?! Я же его тропу перекрывать послал, а он — как сквозь землю провалился! А если бы это медведь был, тогда что?! Я же ведь и не видел толком, кого стреляю, видел, что зверь, а вот какой зверь...

— Да-да, ты уже говорил мне об этом, — пожал я плечами.

— Он меня страховать должен был... обязан!.. А я уже и кричал ему потом, и в воздух стрелял — он как сквозь землю провалился! Нет, с таким напарником на охоте без головы останешься...

Тут мы закончили разделывать тушу, разрубили ее на куски (рубил я), разложили мясо по рюкзакам и, взвалив их на спину, понесли в лагерь.

— Ты Сане своему доложи, что с вас четыре патрона, — сказал дед, когда мы подходили к нашему лагерю, и, заметив мой недоуменный взгляд, добавил: — Я же для вас старался, мне-то одному много ли надо?.. Вообще-то, я на нее семь патронов истратил, но хай будет три моих...

— Нет, Евсеич, — покачал я головой, — бери все это мясо себе; Саня ведь говорил, что такое мясо есть не станет, помнишь?

— А ты ничего не рассказывай им, зачем зря людей расстраивать, — прищурившись, засмеялся дед, — ты же сам говорил, что теперь телку все равно не оживить, так чего же зазря мясу пропадать. Да и мясо какое, считай, телятина...

— Нет, Евсеич, ничего я, конечно, скрывать не буду, — ответил я и сбросил рюкзак с плеч (к этому времени мы уже добрались до нашего лагеря), —- а там как ребята решат.

— Вот это правильно, это молодец, — обрадовался дед, — чего за всех решать?.. — И уже отправляясь к себе в лагерь, обернулся и добавил: — А ты, оказывается, слабак... Такие тут раньше не выживали...

Вечером с выселок пришли Гена с Колькой (принесли образцы), а совсем поздно ночью, когда уже мы начали беспокоиться, пришел с охоты Юра и на длинном толстом пруте принес добычу: здоровенного хариуса и маленькую птичку (бекаса). Кроме того, из кармана он вытащил полную горсть бараньей шерсти. Оказывается, он лазил по самому верху голых сопок, видел там много бараньих троп и даже нашел лежку.

Я пересказал историю, сочиненную Евсеичем, и добавил, кивнув на куски телятины:

— Ну вот, ребята, а теперь решайте, будем мы есть это мясо или нет, а главное, отдавать Евсеичу эти четыре патрона или не отдавать.

— Ах он вохр паршивый, — взвился Юра, — козел вонючий, заячья душа! Кого он за нос водить вздумал, а?! Да я же ведь из-за деревьев все видел: и как Сильва на него олениху с теленком выгнала, и как он бил эту олениху, считай в упор, метров с тридцати, и как теленок от него драпанул, а он стрелял и ему вслед, да промазал и, главное, выскочил ко мне навстречу (это было, когда олениху он уже завалил), да еще давай руками махать мне: дескать, беги, тропу перекрой!.. Зачем бы, думаю, ему тропу перекрывать?.. Ну, вроде бы побежал я, а сам стал за куст и смотрю... И все-то я видел: и как он по косе бежать кинулся, пенек там примял да гильзу в кусты бросил...

— А подглядывать нехорошо, — ехидно вставил Колька.

— Цыц! — сказал Юра и легонько двинул Кольку по шее. — Ах ты, сука рваная, думаю, да кого же ты дурачишь-то?.. И после этого он еще говорит, что я законов охотничьих не знаю?! Он сволочь, знает закон — телку-первогодку с теленком бить!..

— С мясом как решим? — напомнил я. — И с патронами...

— Неприятная история, конечно, — задумчиво сказал Гена, — может, и не стоило бы связываться, да мясо-то здесь, в общем, ни при чем... Мясо, оно и есть мясо... — И он пнул ногой рюкзак, измазанный кровью.

— Мясо, пожалуй, возьмем, — решительно сказал Юра. — А патронов ему вот, — он сложил здоровенный шиш, — пусть придет и выкусит.

— Нет, это не дело, — сказал я. — Если мясо берем, то патроны отдать придется.

— Да, придется, — почесал в затылке Юра, — но не четыре. Два — и пусть радуется, козел старый!

Ночью, перед сном, я чистил того самого Юриного хариуса (есть у меня правило — не оставлять на ночь необихоженную добычу), и вдруг кто-то здоровенный, покрытый бурой шерстью как ломанется на той стороне протоки через кусты! Я бросился к нашим палаткам:

— Юрка, карабин! Там лось!

Юра схватил карабин и кинулся в тайгу, но не к протоке, а в противоположную сторону, чтобы перекрыть тропу (звери, как и люди, ходят в тайге по тропам). Я успел разглядеть, что на бороде у нашего охотника густо висят крошки хлеба и мяса. Я решил его подстраховать и полез в палатку за двустволкой («мелкашку» с собой взял на выселки Саня, ракетница не в счет, а более никакого оружия у нас с собой нет). В темноте никак не могу найти патроны с жаканами, под руку, как назло, все попадаются с дробью. Вбегает возбужденный Колька:

— Нашел жаканы? Давай сюда, — и хватается за Юрину двустволку.

— Тебя Юра послал?

— Нет, я сам решил. Там Баська след взяла. Ведь это, оказывается, медведь был! Она кусты понюхала, зарычала, и у ней вся шерсть дыбом встала!

— Ну, положим, у нее и на бурундука вся шерсть дыбом вставала, — усмехнулся я.

— Да нет, — там следы медвежьи, точно! — говорит Колька, одной рукой дергая у меня ружье, другой подхватывая патронташ.

— А ну положи патронташ на место и ружье отпусти! — прикрикнул на него я. — Ты хоть раз в жизни стрелял из чего-нибудь, кроме рогатки?

— Нет.

— И куда же ты в таком случае на медведя лезешь? Тоже мне волшебный стрелок, Вильгельм Телль!

— Кто? — не понял Колька.

— Дед Пихто! Положи оружие на место и от костра у меня ни на шаг, понял?!

Подошел Гена:

— Дай-ка мне, Женя, ружье, пойду я Юрку подстрахую. Жаканы он в складской палатке выложил, я уже взял. А ты пока этого таежника посторожи. — Он кивнул на Кольку, взял ружье и скрылся в кустах.

Я подбросил в костер сушняку, огонь сразу же вырос и осветил окрестности.

— А медвежатина на вкус лучше оленины? — спросил Колька.

— Медвежатина вкусней, — засмеялся я. — Копченые медвежьи окорока — это, брат, царский деликатес.

Через полчаса вернулись Юра с Геной, и возбужденный Юра сказал:

— А ведь это точно он был, медведь. За тухлятиной приходил, той самой, что Колька тогда проквасил. Да ушел, жалко. Ну, его счастье!

14 июля

Юра с Колькой дежурили всю ночь: топили коптильню и развешивали вялиться злополучную телятину. А на рассвете Юра застрелил из ружья утку (чем разбудил нас с Геной). Пока мы совершали утренний туалет, он успел не только ощипать ее, но и сварить с нею лапшу (прибавив туда вчерашнего бекаса). Сеет мелкий противный дождь, но на выселки идти все равно надо: Саня там один и у него много образцов.

Пришли вместе с Геной к Сане на выселки, но работать там невозможно: сквозь эту водяную пыль ничего не видно, а потому, набив рюкзаки образцами, втроем двинулись в основной лагерь. По дороге я развлекал ребят, пересказывая откровения Евсеича.

— Так ты говоришь, он в Эльгене служил? — встрепенулся Саня, когда я стал пересказывать амурные похождения деда в женском лагере, — очень интересно!.. Надо будет ему как-нибудь поднести стопку побольше да осторожненько порасспросить, не знавал ли он в те прекрасные времена зэка Болдырева, знаменитого русского минералога? Единственного зэка-мужчину на весь женский лагерь, истопника в бане...

— Мужчину-зэка в женском лагере? — вытаращив от удивления глаза, переспросил Гена. — Да еще и работающего к тому же в бане?.. Женской, разумеется?..

— И-и, Гена, — смеется Саня, — в те поры каких только чудес и нелепиц здесь, на Колыме, не было... Может, это была шутка какого-нибудь игривого начальника: нате, дескать, вам, бабы, одного мужичка на развод, старичка-профессора из Петербурга!.. А может, и тонкий изуверский смысл какой, кто же теперь это узнает? Но только доподлинно я знаю, что он там сидел, один из крупнейших минералогов мира, профессор, почетный член нескольких европейских академий...

— За это, может, и посадили? — предположил я.

— Может, и за это, а может, и еще за что, тогда с этим просто было. Ну вот, а в прежние времена здешние экспедиции рабочих с собой не везли. В лагерях набирали. Бывало даже так: один начальник отряда вольный, а все прочие — зэки.

— Интересное слово какое — зэк, заключенный, — задумчиво произнес Гена, — чувствуете смысл: за ключом...

— А надо вам сказать, — продолжал между тем Саня, — что более преданных, честных и самоотверженных рабочих в отряде, чем зэки, не было. Ну посудите сами, какая благодать: конвоя нет, не бьют, не унижают, кормят наравне со всеми и даже, бывает, спиртику поднесут. Словом, все лето нормальная человеческая жизнь... А тут ведь, на Колыме, все особенное, свое: своя мораль, свои представления о законах, о чести и совести... И хотя колымские законы нигде не записаны, но известны всем и соблюдаются самым строгим образом, потому что преступление через них карается одной-единственной карой — пикой[26]. И закон относительно полевых отрядов у зэков был такой: если какой-нибудь козел изгадит эту малину, не жить тому козлу, и имя его на Колыме будет покрыто позором, кто бы он ни был!

— Что-то уж красиво больно, — засмеялся Гена, — прямо Джек Лондон какой-то!.. Ну ладно, извини, давай дальше.

— Ну что еще, казалось бы, надо для побега?.. Условия идеальные: оружие, карты, еда, снаряжение — все есть! — воодушевленный нашим вниманием, продолжал Саня. — Хотите верьте, хотите нет: ни одного побега из геологического отряда за всю историю Дальстроя не было. Из самых строгих каторжных лагерей бежали, а из отрядов — нет!

— У американцев есть такая пословица, — усмехнулся я, — «Это слишком хорошо, чтобы было правдой»..,

— Но я вам верно говорю, — начал сердиться Саня, — у одного старого геолога, моего, кстати, очень хорошего знакомого, был такой случай: работал он тогда на Тоскане, неподалеку отсюда, и был у него рабочим один зэк, Колька Хвост. Когда они этого Хвоста брали, лагерное начальство их предупреждало: «Не берите Хвоста, сбежит — вы сами вместо него сядете». А у них бумага с печатью была и разрешение брать под расписку кого угодно. А слава Кольки как умельца по всей Колыме гремела. Все он умел: и варить, и коптить, и рыбачить, и охотничать (как-то в виде экзамена он даже умудрился испечь замечательно вкусный хлеб без единой крошки муки — из вермишели). Словом, взяли они его к себе в отряд, и весь сезон он у них так отработал — дай Бог всякому, только однажды спер спирт и нажрался до столбняка...

— Вот вам, пожалуйста, и Хвост, — засмеялся Гена, — а как же знаменитые колымские законы?

— Спирт, чай и кодеин в кодекс не входят, — поднял палец вверх Саня. — Это дело прячь как хочешь...

— Все, как в жизни, — пояснил я, — во всяком правиле — свои исключения.

— Приехали геологи после полевого сезона в лагерь, — продолжал Саня, не обращая внимания на наши ехидные замечания. — Хвоста сдали и честь по чести расписку за него получили. А он уже через час сбежал. Но... — Саня поднял палец вверх, — уже из лагеря, а не из отряда, и после того, как его сдали. Он в окно смотрел, ждал того самого момента.

...Тут мне хочется остановить мои правдивые повествования для того, чтобы сделать лирическое отступление. Так вот, многократно, буквально десятки раз получал я подтверждения тому, что все это — чистейшей воды вымысел, сказки для легковерных, прекраснодушных читателей и слушателей. Много раз встречался со всякими уголовниками: ворами, убийцами, алкашами, бичами и просто отребьем — и никогда никаких принципов у них не находил, никаких представлений о чести, совести, а тем более о блатном братстве — ничего этого не было! Всегда на моем пути попадались лишь коварные, беспринципные и жестокие преступники и алкаши, и никаких дел я по возможности старался с ними не иметь. Правда, путешествовал я совсем в иные времена, с настоящими «ворами в законе» не встречался, с настоящей организованной преступностью не сталкивался, но тем не менее в романтические сказки о благородстве, чести и достоинстве этой публики не верю. В одном лишь я нисколько не сомневаюсь: отрядные рабочие, набираемые из зэков, действительно, наверное, были очень хороши. Но совсем по другой причине — тогда по лагерям сидело великое множество по-настоящему благородных, замечательных людей, и начальники отрядов интуитивно выбирали, я думаю, именно их. Но вернемся вновь на Колыму под моросящий мелкий дождичек на скользкие тропы правого берега речушки Иныньи...

— Погоди, Саня, куда-то ты со своим рассказом в сторону заехал, — сказал я, — ты же начинал рассказ про профессора Болдырева, истопника в бане женского лагеря, а нечистый занес нас к какому-то пусть замечательному, но совсем ненужному Кольке Хвосту.

— Да, ты прав, — согласился со мной Саня, — как говорится, вернемся к нашим баранам. Так вот, приезжает какой-то отрядишко в Эльген, повариха им нужна была, и натыкается геолог, молодой еще совсем парень, там на нашего знаменитого профессора. И тот, конечно, просится в отряд рабочим. «Возьмите меня, — говорит, — простым маршрутным рабочим, я профессор-геолог, много пользы вам принесу». Ну а молодой тот начальник, конечно, сам с усам, кобенится: «Знаем мы вас, все вы тут профессора. Сейчас я тебе, профессор, экзамен по геологии устрою». «Какой экзамен? —-грустно улыбается зэк. — Болдырев моя фамилия, минералогию вы в университете наверняка по моим книгам изучали, а о фамилии вы у начальства справиться можете». А в те поры тут геологов с университетским образованием почти не было, преобладали специалисты с шестимесячными геологическими курсами на базе семилетки, ну и этот был из их числа. Показывает он Болдыреву камень: «Ну-ка, профессор, определи!» — «Да что же тут определять? — пожимает плечами тот. — Обыкновенный кассетерит». — «Дурак, — говорит начальник, —- а еще профессор, оловянный камень это, а никакой не кассирит»[27]. Словом, отказался этот глупец от услуг Болдырева...

— Воистину нет предела человеческой глупости, — покачал головой Гена.

— Безусловно, — согласился Саня, — нет... Выбрали они себе повариху, собираются уезжать, и опять подходит к ним Болдырев. «Ну если вы сомневаетесь в моей компетенции, то, может быть, вас не затруднит передать мое письмо в Магадане в Главное геологическое управление?» — «Письмо, ладно, передам», — великодушно согласился молодой начальник и с тем уехал.

В Магадане письмо прочли и ахнули: в Эльгене сам Болдырев сидит! А ведь весь Дальстрой на золоте стоял, то есть на геологии. Словом, уже через месяц перевели нашего профессора в Магадан, в городскую тюрьму...

— Неужели они не знали о таком специалисте? — подозрительно спросил я.

— Ничего удивительного я, например, тут не вижу, — сказал Гена. — Во-первых, представь, какая пропасть народу тут сидела, а во-вторых, это же разные епархии: геологическое управление и Дальлаг; конечно, в своей работе они тесно сотрудничали, но знать наверняка, что где у кого есть, и не могли.

— И стало у Болдырева две жизни, — продолжал рассказывать Саня, — с восьми до пяти он геологический начальник: дает заключения о ценности отчетов, рецензирует коллекции, оценки за листы ставит; секретарша ему чай с лимоном несет; часы приема экспедиций у него расписаны, и все такое прочее. Правда, тут же, в кабинете, в уголке на стуле у него вохр с автоматом сидит (его, Болдырева, персональный вохр!), а Болдырев себе чаю просит и вохру тоже чаю; в итээровскую столовую идет, и вохр с ним: оба хорошую еду едят, а не лагерную баланду. А как пять часов пробило, Болдыреву «черного ворона» подают и везут от мягких кресел и чаю с лимоном к нарам и параше. Реабилитировали его, конечно, одним из первых, квартиру в Ленинграде вернули, кафедру в университете, да только ничем этим он не успел воспользоваться. Весна была, апрель месяц, и попросили его (уже реабилитированного) проконсультировать какую-то большую и важную коллекцию в близлежащей от Магадана экспедиции. Он мужик безотказный был, ну и пошел, конечно. Назад возвращался напрямик, через Нагаевскую бухту (с провожатым шел), в пургу. Провалился под лед и утонул. И что удивительно (и обидно, конечно, тоже), многие известные геологи, уже реабилитированные, погибли в своем последнем «зэковском» поле: кто утонул, кто под обвал попал...

...Опять я прерываю повествование, чтобы сделать отступление. В приведенном здесь рассказе, как, впрочем, и во многих последующих моих рассказах этого и других дневников, где героями являются не вымышленные герои, но действительные личности, правда тесно переплетена с вымыслом, рассказ изукрашен подробностями, которых в действительности, может, и не было. Я не ставил себе целью рассказать об этих людях исторически достоверно, я лишь по возможности правдиво излагал то, что слышал в путешествии от своих попутчиков. (В данном случае, правда, рассказ, похоже, очень близок к истине.)

За этим замечательным разговором мы и не заметили, как дошли до лагеря, где нас уже ждал замечательный обед. Юра нажарил огромных отбивных (котлета не умещалась в миске) из все той же телятины.

— Какое мясо молодое, — удивился Саня за ужином. — Вы что, теленка добыли?

— Да нет, — хмуро ответил Юра, — Евсеич дал... — Он не стал продолжать этот разговор, и Саня, почувствовав, что эта тема нашему охотнику неприятна, тоже оставил ее.

Вечером к нам в лагерь пришли Евсеич и геолог-съемщик Борис, который не поленился с образцами перевалить через сопки из своего лагеря на Лесной: Ору Николаевичу нужно определить фауну для стратиграфической привязки листа. Со встречей Борису налили стопку разведенного спирта, перепало и деду (мы с геологами все выпили, разумеется, тоже, кроме Кольки, конечно). Юра, выпив свою стопку, сразу полез в свару с Евсеичем относительно охотничьих законов, охотничьей морали и прочих высоких принципов. Евсеича же в этом споре интересовали лишь патроны (он хотел получить четыре, а Юра дает лишь два). У меня почему-то разболелась голова (что вообще-то бывает со мной крайне редко), и я ушел спать к себе в палатку.

Часа три ворочался я с боку на бок, а сон все не шел и не шел ко мне (что тоже бывает со мной очень редко). Я слышал, как Борис с Евсеичем ушли к себе в лагерь, и с ними ушел и Гена — помочь наладить рацию. Решив, что уснуть мне нынче так и не удастся, я вышел к костру и вызвался нынешнюю ночь дежурить (вместо Гены).

Гена вернулся часа через два (рацию он, разумеется, наладил) и вручил мне (я же завхоз!) свой гонорар — две банки сгущенного кофе с молоком.

15 июля

Проспал я до обеда. А после обеда пришел к нам в гости Евсеич и предложил сыграть с ним в преферанс. Поскольку сеет все та же мелкая водяная пыль, колотить образцы нельзя, а все дела по хозяйству вроде бы переделаны, решаем принять его приглашение. Дед настоял на каком-то диком «колымском», как он его называет, варианте преферанса. Что же, колымский вариант так колымский.

Игра кончилась полным разгромом моих партнеров (играли мы втроем: я, Саня и Евсеич), но, поскольку Саня настоял на очень низкой ставке (десятая доля копейки за вист), мой выигрыш составил всего четыре банки сгущенного кофе с молоком. После игры деду поднесли стопочку разведенного спирта, и старик опять пустился в воспоминания (теперь он уже нас почти не стесняется):

— Все лагеря, которые тут прежде были, по специальностям делились. Вот на Известковой, к примеру, лагерь для военных был, там еще железная вышка стояла. Я в том лагере тоже служил, очень, очень большим человеком я тогда был... Авторитетом пользовался...

— Да мы уже, Евсеич, давно догадались, кем ты тут был и каким авторитетом пользовался, — грубо оборвал его Юра.

Дед сразу же сник и переменил тему разговора:

— В эту-то партию я ведь по чистой случайности попал. У меня направление в Мылгу было, в колхоз «Красный богатырь» тоже завхозом. На три года. Жена, как узнала, обрадовалась... Пишет: «Мы тебе с дочкой пять сотен даем, а ты от квартиры отказываешься, ладно?..»

Я ей отвечаю: «А вот хрен тебе, сучка, ишь чего выдумала, падла толстобрюхая, мымра старая!» Вчера вечером Борис на рации работал, мне с Ягодной дочкину телеграмму передают: «Мама больна, деньги кончились, заложили вещи в ломбард, вышли сто рублей». Ишь заболела, крыса драная, может, бог даст, подохнет!.. А вот дочку я люблю, хорошая у меня дочка, медалистка серебряная. Все экзамены на пятерки сдала, только вот в сочинении «Коммунистическая партия» с маленькой буквы написала, за это вместо золотой медали только серебряную выдали.

— Это ты сам, Евсеич, виноват, — говорит Гена, — не провел с дочерью политической подготовки, это твоя промашка.

— Да, — подхватил Юра, — у тебя самого-то с политической подготовкой как?

— Я по политической подготовке всегда первым шел, — не чувствуя никакого подвоха, — говорит дед, — меня за это начальство всегда ценило. Я и сейчас любого образованного по политике за пояс заткну. А сучке этой старой, — вернулся вдруг он к наболевшей, видимо, теме, — я денег посылать не буду. Есть у нее пенсия сто двенадцать рублей, и ладно. Я ей уже давно написал: дескать, нам сейчас денег не дают, а только в конце полевого сезона, при расчете. Но она хитрющая, стерва, сама бухгалтером по труду и зарплате работала, боюсь, как бы в парторганизацию не написала, тогда уж ничего не поделаешь, деньги посылать придется!.. Ну, ничего, вот вернусь с поля, если она не подохнет, я с ней квартиру делить буду.

16 июля

С утра опять холод, мелкий моросящий дождик, низкие тучи, сопки в тумане. Целый день, маясь от безделья, буквально рвали друг у друга из рук всякую обиходную работу по хозяйству (мне-то проще, я хоть весь день кухарничал) и в кают-компании часами играли в шахматы, в карты, читали книги, слушали радио.

А к вечеру Юра придумал работу для всех. Вырубили крепкие трехметровые шесты и на них под довольно сильным ветром (повозиться пришлось изрядно) натянули брезентовый тент. Теперь в любую погоду под ним можно легко развести костер, высушить одежду, провялить рыбу или мясо.

17 июля

По-прежнему сеет мелкий дождик и дует сильный северный ветер. Крепко похолодало, и на вершинах сопок выпал снег. Нас окружают теперь величественные снеговые вершины.

Коптильню топить мы бросили. Все равно все вокруг так отсырело, что дым, смешиваясь с парами воды, образует лишь самую обыкновенную сажу, а никакого копчения не происходит. Ночные дежурства Саня отменил: опасность для нас может представить только медведь, но мы надеемся тут на Басино чутье.

Рано утром меня разбудил звонкий комариный писк. Ура, опять возвращается тепло! (Вот уж никогда бы не думал, что стану радоваться комарам.) Ах, колымский комар, сколько говорили мы о нем в дороге, у костра, на рыбалке, на охоте, на работе, на отдыхе! Нынешний сезон не из самых комариных, но и не из скудных, так, средненький. Мы давно уже адаптировались к нашим повседневным кровопийцам и почти не обращаем на них внимания.

— Если комара бьют, — говорит мудрый Саня, — значит, комара нет. Если он есть, бить его уже бесполезно.

Юра, большой любитель всяких кровавых и экстравагантных историй, тут же рассказал несколько ужасных случаев о людях и животных, насмерть заеденных комарами:

— У здешних туземцев искони эта казнь считалась жестокой (казнили ею чаще всего белых пришельцев) — голого человека привязывали к дереву (в тайге) или к нартам (в тундре), и несчастного комар заедал насмерть за несколько часов.

— Ну да? — в ужасе округлил глаза Колька. — Неужто правда насмерть?!

— А ты попробуй, разденься да посиди часок-другой на солнышке где-нибудь в тихом месте, — усмехнулся Юрка.

— Ну уж нет, — ежится Колька, — вот бы придумали ученые чего-нибудь такое, порошок какой-нибудь, что ли, или, может, лучше вывели бы птичку, чтобы всего комара подчистую извести! Вот это было бы дело!

— Ну и чего хорошего? — пожимает плечами Гена. — Хариус бы изо всех рек сразу исчез, основная же его пища — комар; следом за ним исчез бы ленок — он хариусом питается. Вот уже мы с тобой и без рыбы. Потом...

— Не один ты такой умный, Колька, — встрял в разговор Саня, — эта проблема человечеству давно покоя не давала. И вот был изобретен такой порошок — ДДТ, или просто дуст; назвали его было даже панацеей от всех неудобных насекомых... Изобретатель дуста, между прочим, за него Нобелевскую премию получил, а чем дело впоследствии кончилось, знаешь?

— Чем? — спросил заинтригованный Колька.

— А тем, — продолжал Саня, — что насекомые-то со временем к дусту худо-бедно приспособились, а вот человек — нет! Дуст же этот, попав в человеческий организм с растениями, рыбой и даже мясом диких животных, никоим образом удален, оказывается, оттуда быть не может. Вот тебе и борьба с комарами!

— А с Нобелевской премией что? — вдруг заинтересовался Юра. — Вычли ее у лауреата или нет?

— Да нет, — засмеялся Саня, — премии не вычитают.

— А я бы вычел, — жестко сказал Юра, — да еще бы и оштрафовал в придачу.

— Ну, тогда пусть бы научили комаров питаться травой, а не человеческой кровью, — не унимался Колька.

— Да они и так питаются травой, — засмеялся Гена.

— Как травой?! — вытаращил глаза Колька и хлопнул у себя на шее толстого, уже напившегося кровью комара.

— А так, — пожав плечами, сказал Гена, — это же не комары сосут у нас кровь, а комарихи. И не для питания им кровь наша нужна, а для продолжения рода. Может, и удалось бы какому-нибудь укротителю приучить комаров питаться тем, чем ему (укротителю) хочется, но отучить живое существо воспроизводить свой род, выводить потомство, невозможно, так что, Колька, придется терпеть.

— Да, — вздохнул Юра, — это и правда невозможно. По себе знаю...

— Чего ты знаешь? — не понял Колька.

— Что знает, то знает, — вмешался в разговор Саня, — а борьба с комарами — дело и вправду тяжелое. Сейчас пошли другим путем: отпугивают их от человека. Все «дэты», диметилфталаты и прочая гадость именно на этом принципе и основаны, на отпугивании комаров. Но, по-моему, от всей этой гадости человек страдает больше, чем комар.

— Как хотите, — сказал я, — а мне, например, при сильном комаре спать гораздо приятнее.

— Вот извращенец! — показал на меня.пальцем Юра.

— Но только в пологе, конечно, — продолжал я, — лежишь себе, а вокруг беснуется и пляшет эта нечисть, в бессильной ярости бросаясь на марлевые стенки, а сделать тебе ничего не может; ты же ощущаешь просто блаженство комфорта и безопасности. Ну а звон этот и гул меня, например, усыпляют лучше всякой колыбельной.

— Да уж тебя-то усыпить, — смеется Гена, — не диковинка. Тебе и рев вертолетных винтов — колыбельная.

— Нет, правда, — продолжал я, — ведь если спишь в дырявом пологе или вовсе без него, раздражают не сами укусы, а звон его, мерзавца, над самым ухом да ожидание укуса. Ну а в пологе лежишь и думаешь: «Звени себе, милашка, мне даже приятно»...

За трое суток мелкого нудного дождя наша речка опять прибыла, хотя и не так сильно, как в прошлый раз. Тем не менее все наше имущество опять мы эвакуировали с острова на высокий (относительно, конечно) берег. К обеду в облаках стали появляться обширные дыры (не обманул комар!), сквозь которые временами стало выглядывать солнце.

Гена, Юра и Колька ушли к соседям печь хлеб (сегодня нужно сделать две выпечки), а мы с Саней остались хлопотать по хозяйству.

Вечером пришел Колька, чтобы передать нам от Евсеича приглашение опять сыграть в преферанс. И, кроме того, он, Колька, сообщил нам ужасную новость: Евсеич угостил их банкой болгарских помидоров и затем потребовал пятьдесят копеек (ах он Бандера! Можно ли быть таким жлобом в тайге?!). От игры категорически отказались и вообще между собой решили больше по возможности никаких отношений с ним не поддерживать.

— А что, Саня, — задумчиво говорю я, — ведь вполне может быть, что те четыре банки сгущенного кофе с молоком, что я у него выиграл в прошлый раз, он записал в счет Гениного гонорара за починку рации. Дескать, тому показалось мало двух банок... Представляешь, как некрасиво получится!

— Да, — вздыхает Саня, — с Евсеича это вполне может статься.

19 июля

Погода наладилась окончательно: тепло, солнечно и, как ни странно, почти нет комаров, хотя ветра нет тоже. Тешим себя надеждой, что основной комар уже отошел. Оставив Кольку дежурить в лагере, все вчетвером ушли на выселки.

На обнажении мы с Геной стали помогать Сане колотить образцы, а Юра, взяв с собой Басю, карабин и блесну, переправился через Инынью и по ее левому берегу прошел до устья ручья Элин, а оттуда вверх по нему промышлять рыбу и мясо.

Вернулся он к вечеру расстроенный: мяса не добыл, поймал всего одного ленка и утопил при этом свою любимую блесну.

— Ну ничего, — бодрится он, — я сюда с ночевкой приду. Еды возьму, Басю и карабин... Больно уж там места сохатиные: высокая сухая терраса, молодая листвяшка и ивняк. Тайга редкая — то, что надо. По густой-то тайге сохатому ходить трудно — рога не пронесешь. Навозу там полно и сохатиного, и оленьего. Словом, местечко знатное... Я присмотрел, где засаду можно сделать... Никуда не денется, мой будет, если не сохатый, то олень — с гарантией!

Саня один остался ночевать на выселках, а мы втроем, забрав наколоченные за день образцы, ушли к себе в лагерь (с Саней остается и Бася — вдвоем им веселей, да и Сане спокойней). Ленка, разумеется, отдали ему на уху.

Дни стали существенно укорачиваться. Вот и сейчас не так-то уж и поздно, а солнце закатывается за сопки в долину Лесной. Очень красивы здесь закаты. На западе между темными громадами сопок лежит нежная золотистая полоска, прорезанная черными линиями лиственниц; на востоке же сопки окрашены в разные цвета: ближние — в розовый, подальше — в сиреневый, а те, что лежат совсем далеко, в верховьях Иныньи, в темно-фиолетовый. Как жаль, что я не умею рисовать!

Придя в лагерь, Юра скинул возле камеральной палатки рюкзак с образцами, затем подошел к протоке, сел на крутой бережок, разулся и, отбросив далеко в сторону мокрые от пота портянки, сунул свои распаренные ноги в холодные прозрачные струи. Минуты три молча блаженствовал он, потом, резко вскочив на ноги, сказал:

— Нет, мужики, это же почти эротическое наслаждение — сунуть свои прокисшие, распаренные копыта в такую водичку, — в восторге чмокнул губами и, прихватив кусок хозяйственного мыла, ушел вниз по течению стирать портянки.

За разбором образцов и сервировкой ужина мы и не заметили, что куда-то исчез Колька. Спустя полчаса прибежал он откуда-то из тайги, с западного склона реки, по примеру Юрки уселся на берег и, так же, как он, сняв портянки, сунул ноги в воду. Восторженное ожидание на его физиономии минуты через две-три постепенно сменилось выражением полного и глубокого разочарования. Гена, увидев это, бросил миски на стол, и покатился по траве от хохота:

— Это же он, — задыхаясь от смеха кричал Гена, — решил попробовать, что такое — эротическое наслаждение!

— Вот я тебе ужо попробую, срамник! — строго прикрикнул на страшно смутившегося Кольку Юра. — Придет время, все узнаешь! Ишь, сластолюбец нашелся!

20 июля

Нынче Колька вновь остается один в лагере, а все мы опять идем на выселки. Когда мы пришли, Саня уже вовсю работал. Мы с Геной тотчас взялись помогать ему, а Юра, свистнув Басю, отправился опять в долину Элина.

Через три часа мы услышали два выстрела и, бросив работу, побежали вниз по Инынье к устью Элина. Вскоре издалека мы увидели фигурку человека, который, ссутулившись, брел по берегу и нес на плечах что-то огромное.

Был это, разумеется, Юра, и пер он на своих плечах роскошные, в пятнадцать отростков, покрытые нежной бархатно-бурой шерстью оленьи рога.

— Видели?! — подмигнул он, бросив к нашим ногам, сочащиеся кровью трофеи. — Каков красавец, а?!

Взяв рюкзаки, ножи и топор, втроем (все, кроме Сани, который остался работать на выселках) отправились в долину Элина. Долина действительно прекрасна: узкая, зажатая с двух сторон скалами галечная терраса, поросшая молодой лиственницей и тальником, — она, похоже, является любимым местом всяческого зверья: оленей, лосей, медведей и баранов (что можно легко определить по обильному навозу).

Километрах в трех от устья лежала туша великолепного быка весом, пожалуй, более центнера. В два ножа мы с Юрой начали свежевать ее.

— Вот глядите, — показывает нам Юра, — две пули я в него выпустил. Первая в заднюю ляжку вошла; желудок пробила, кишки и печенку и об позвоночник сплющилась, — он достал из-под хребта желтую сплющенную пулю, — бык-то в горячке бежать кинулся, а вторая ему под левую лопатку ударила, сердце насквозь пробила и под лопаткой застряла. — Он достал из правой передней ляжки вторую пулю, потом покопался в потрохах и вытащил оленье сердце с большой дыркой посередине. — Вон оттуда бил, сверху, из кедрового стланика, метров со ста пятидесяти. Я вам не Евсеич, который с двадцати метров в медведя мажет. Оленя, ребята, надо бить в сердце!

— Ну да, ну конечно, — ехидно улыбнулся Гена, — только, помнится, кто-то из присутствующих на одного бедного олешка десять патронов истратил: рога ему пообломал, челюсть отколотил, ноги пересчитал, тогда уже несчастный сам сдался — пощады запросил. Или не было этого? — обернулся Гена ко мне.

— Ну ладно, было, было... — согласился Юра (у него сейчас замечательное настроение), — честно-то говоря, я ведь и оба этих выстрела быку в голову целил, а вышло-то оно вон как!

— Эх, — сокрушается Гена, — как жаль, что цветной фотопленки нету. Такой натюрморт! (Всю тонкость этого замечания мы сперва не оценили; только потом я сообразил, что ведь «натюрморт» в переводе с немецкого — «мертвая природа».)

Действительно, туша очень красива. Поскольку пуля пробила сердце, произошло полное кровоизлияние в ткани тела, и кровь окрасила мясо в очень глубокий, насыщенный красный цвет, а если прибавить сюда еще ее черные сгустки, желтое сало (олень жирный, как свинья) и зелень разбитых кишок (олень кормился), читатель вполне сможет вообразить себе всю эту варварскую роскошь.

Разложили мясо в три рюкзака, причем Гена все норовил положить себе раза в два больше, чем нам с Юрой, аргументируя это очень странным образом:

— Вы тушу свежевали, работали, а я стоял и любовался вашей работой (да и самой тушей): так что теперь уж я побольше поработаю.

С трудом уговорили его отдать часть мяса нам и не геройствовать. Несем полные рюкзаки (моментально пропитавшиеся кровью), и я притворно ворчу на Юру:

— Охотник, туды его в качель, убил оленя у черта на рогах, а мы его в лагерь тащи. Ты бы его еще на Омулевке добыл!

— Зато олень какой! — улыбается Юра (ничем его сейчас не проймешь).

— Знатный олень, — соглашается Гена, — за таким я бы и на Омулевку сходил.

Возле самого устья Элина я спохватился:

— Ребята, мы же язык вырезать забыли!

Вот обида! Олений язык, знаменитое таежное лакомство, достанется теперь медведям (и как я, ротозей, забыл о нем?!). Но возвращаться не стали: во-первых, это дурная примета, а все охотники суеверны; во-вторых, начинает смеркаться, а тащиться ночью по скалам с полными рюкзаками и противно, да и опасно; в-третьих же, попросту лень.

Решили на правый берег Иныньи не переходить: с тяжеленными рюкзаками прыгать по скользким камням невозможно. Пойдем левым берегом, а напротив нашего основного лагеря переправимся на лодке.

Сегодня Саня планировал свернуть лагерь на выселках (основную работу он уже закончил, остались мелочи) и перетащить большую часть нашего имущества в основной лагерь, да вот непредвиденные (хоть и приятные) обстоятельства, как видно, помешают этому. Напротив выселок видим мы уже свернутый лагерь, Саню, который, поджидая нас, сварил чаю, но переправиться тут (даже если бы мы и захотели это сделать) невозможно. Саня, увидев нас на противоположном берегу, все понял, развел руками и, высоко подняв чайник, картинно вылил из него чай в Инынью. Ах, с каким удовольствием мы бы сейчас почаевничали! Но не нести же чай в чайнике в основной лагерь! Бася, видя хозяина на той стороне реки (она ходила с нами), скулит, сует нос в воду, но пуститься вплавь не решается (и правильно делает — течение в этом месте бешеное).

— Саня! — кричит Гена через Инынью, перекрывая шум горной речки. — Ты сильно-то не надрывайся. Завтра придем вчетвером и заберем остальное.

— Хорошо! — соглашается Саня.

Однако часа через полтора на той стороне Иныньи мы увидели согбенную фигуру нашего начальника (мы-то идем медленно и часто отдыхаем — у каждого за плечами килограммов по двадцать пять), груженного, судя по всему, ужасно: он нес спальный мешок, надувной матрац (это-то понятно, иначе ему бы просто не на чем было спать в основном лагере), но еще и пропасть образцов. Бася в этот раз не выдержала. Увидев своего хозяина, кинулась она в бушующую реку и, несмотря на все наши опасения, благополучно переплыла ее (правда, отнесло героическую псину далеко в сторону).

— Эх, зря он образцы взял, — волнуется Юра, —- надо было взять рога. Как бы они червями до завтра не пошли. Долго ли — муха села, и все. А образцам-то что сделается.

На левом берегу Иныньи недалеко от устья Паука нашли следы стоянки какой-то экспедиции: каркас от палатки, ржавые, но еще вполне целые печные трубы, батареи питания (наверняка уже мертвые) для радиостанции. Трубы я прихватил с собой: пригодятся для коптильни.

Я решил сократить путь и, несмотря на предостережения ребят, пошел напрямик левым болотистым берегом протоки (ах, никогда не следует делать этого: пытаться сократить путь, срезая углы, и идти напрямик мимо троп). Я был наказан за свою глупость: промок до нитки, провалившись несколько раз в замаскированные водой ямы, и, кроме того, пришел значительно позже ребят (что и следовало ожидать).

А пока мы добывали мясо, а Саня колотил свои образцы, к нам в лагерь приходил медведь. Колька сидел у костра и читал, потом поднял голову от книги — рядом, метрах в пяти-восьми он стоит. Колька показал себя молодцом: закричал, засвистел, выхватил из костра головешку и стал размахивать ею над головой. Медведь испугался и, переправившись через Инынью, исчез в тайге. Все это мы узнали, разумеется, с Колькиных слов. Но свежайшие (и, надо сказать, очень крупные) медвежьи следы, разбросанные головешки и несколько дырочек, прожженных в тенте, не оставляли сомнений в правдивости его слов. В награду за самообладание (и взрослые, встретившись вот так, носом к носу, с медведем, теряют голову и кидаются бежать куда попало, бросив все на свете) Кольке была объявлена благодарность по отряду и выдана премия (право стрельнуть зеленой ракетой).

21 июля

На сегодня Саней объявлен большой аврал: надо переработать вчерашнюю добычу. Я перетапливаю сало и сливаю его в банки; Юра с Геной режут мясо ремнями, солят и вывешивают вялиться (завтра будем его коптить). Саня возится с образцами и своими записными книжками-пикетажками, а Колька помогает ему.

— Ох, — вздыхает Юра, — ведь пропадут на выселках рога! Такие рога, просто загляденье! Саня, ну давай, я схожу за ними. Одна нога здесь, другая там. Часа три-четыре, и я дома!

— Нет, — говорит Саня, — мясо и сало нам важнее, чем рога. Вот управимся с мясом и салом, тогда и ступай за своим трофеем. Смотри, какая жара стоит, долго ли проквасить продукт. У нас же ледника нету.

— А то опять к Евсеичу придется идти одалживаться, — добавил Гена, — чего хорошего?

Этот последний аргумент оказался решающим, и Юра, тяжело вздохнув, опять взялся за нож.

Целый день на полную мощность у нас работает «Спидола». Сегодня день особенный, и батарей я не жалею: вчера человек впервые гулял по Луне. (Ах, не зря волновался шофер-армянин! Обошли нас американцы. И деньги, добровольно пожертвованные шоферами Артыкской автобазы, если бы даже их и удалось собрать, теперь уже ни к чему.) Слушаем подробные репортажи из Хьюстона, Вашингтона (мы с Саней по возможности переводим с английского), Токио и Москвы. Причем хуже всего слышно нашу родную Москву. Программа «Маяк» словно бы задавлена помехами.

— Почему это Москву так плохо слыхать? — возмущенно спрашивает Колька.

— Враги глушат, — лукаво усмехается Гена, — идеологическая диверсия. Обычная вещь.

— Нет, Женя, — притворно сердится Юра, — амун ты, а не завхоз. Для такого дела мог бы и переносной телевизор в поле взять. Сейчас бы все увидели собственными глазами.

22 июля

С утра опять низкая облачность, мелкий дождь, туман — на обнажение идти бессмысленно. Теперь рога определенно пропали.

Из своего дальнего лагеря на Лесной с каюром пришел Ор Николаевич (ему надо поработать на рации). Вечером он заглянул к нам в гости. Они с Саней тотчас удалились в нашу камералку и что-то долго обсуждали там; слышно было, как они дружно ругали все ту же Геологическую Даму.

А вечером к нам вновь пожаловал медведь (ох, не дает ему покоя оленья грудинка, проквашенная Колькой). Юра, схватив карабин, бросился было за зверем вдогонку, но быстро вернулся назад: мокро, скользко, ни зги не видно — долго ли до беды.

В кают-компании за крепчайшим чаем (почти чифирем) до глубокой ночи шли у нас разговоры про медведей, их повадки, ужасные случаи, связанные с нападением на людей, и конечно же про охоту на них.

— Нет, — говорит Юра, — идти на медведя в одиночку, без собаки, с одним ружьем — почти самоубийство. Я бы не пошел. Карабин, если свой и хорошо пристрелянный, это другое дело, там все-таки обойма, пять патронов. А надежней всего, как ни странно, ходить на медведя с рогатиной или пальмой[28]. Медведя ранишь, он на задние лапы встанет и идет на тебя. Рогатину или пальму в ствол дерева упрешь, а уж зверь сам потом всей тушей на лезвие навалится. Тут уж молись Богу, чтобы ручка не треснула!

— И часто ты вот так с рогатиной на медведя ходил? — с нескрываемым восторгом спросил Колька.

— Да если честно сказать, я-то ни с рогатиной, ни с пальмой на медведя не ходил, — смутился Юра, — мужики рассказывали, бывалые охотники, с которыми я вместе промышлял зверя.

— А на твоем счету сколько их, медведей-то? — спросил я.

— Шесть штук, — ответил Юра, — пять из карабинов добыл, одного из ружья, жаканом.

— Ты еще про медведей расскажи, — попросил Колька, — чего еще бывалые охотники про него рассказывали, про медведя-то, про охоту на него... Как на него с ножом ходят?

— Если ты на него с ножом идешь и медведь на тебя в полный рост пошел, сразу ложись на спину. Он пастью рвать не будет, у него основное оружие — лапы. Ты лежишь на спине, значит, ему на четвереньки становиться нужно, — с жаром рассказывает наш Великий Охотник, — тут-то ты ему кишки и выпустишь, вот он и твой.

— Что-то уж больно на вранье это похоже, — недоверчиво усмехается Гена. — Лечь на спину перед медведем?.. Не знаю, но, по-моему, этого не бывает.

— За что купил, за то и продаю, — пожал плечами Юра, — но, если честно сказать, мне и самому не очень-то верится.

— А вот у многих туземных народов, — сказал я, — культ медведя. Они его даже своим предком считают. Айны, например.

— Это-то я понять могу, — согласился Юра. — У медведицы ведь не, как у других зверей, соски вдоль всего пуза, а груди, как у женщины. Я когда свою первую медведицу освежевал, глянул на тушу и даже от страха зажмурился: будто женщина передо мной лежит со снятой кожей. Потом и во сне этот кошмар видел, а медвежатины года три в рот взять не мог и охотиться на них перестал, все боялся медведицу убить.

— А теперь? — спросил Колька. — Теперь-то вон охотишься...

— Да прошло, слава богу, это наваждение, — словно бы стесняясь своей слабости, сказал Юра и махнул рукой.

23 июля

Опять нынче непогода: туман и мелкая водяная пыль. Неизвестно откуда над нашей маленькой Иныньей появилась вдруг большая белая чайка.

— Должно быть, с Омулевки прилетела, — рассуждает Саня, — там-то река огромная... Видно, рыба вверх пошла, вот и чайка за ней.

Услышав это, Колька схватил блесну и бросился на Инынью ловить рыбу, но ничего конечно же не поймал.

— Еще не дошла до нас, видно, рыбка-то, — пояснил ему Гена. — Чайке по воздуху просто, а рыбе-то вон сколько вверх идти.

— Да еще пороги... — подхватил Юра.

Днем приходил Евсеич просить мяса. Я отвязал ему несколько здоровенных уже подвялившихся ремней и, накачав лодку, переправился через реку.

— А начальник-то ваш в лагере? — помявшись, спросил дед.

— Нет, — ответил я, — ушел работать на разрез. (Это было, разумеется, чистейшим враньем, но если бы я сказал правду, Евсеич стал непременно бы проситься в гости и потом клянчить чарку. Так что пришлось лгать.)

— А у меня сейчас двое тунеядцев живут, — упаковывая мясо в рюкзак, рассказывал Евсеич, — рабочие маршрутные, которые работать отказались; сидят, вертолета ждут. Ор Николаич сказал, что завтра вертолет придет, с научной бабой. Вот они с ним и отправятся в Ягодную. Начальник мне строго-настрого запретил им продукты отпускать, видать в отместку... Они нынче с утра рыбачить ушли. Я, правда, соли им дал, а больше ничего: приказ! — И, потоптавшись еще немного, Евсеич отправился восвояси, поняв, что нынче разжиться чаркой ему не удастся.

Взяв рюкзаки, винтовки и блесны, мы с Юрой после обеда отправились в долину реки Лесной промышлять рыбу и, если удастся, добыть мяса. По узкому крутому распадку влезли на перевал, разделяющий долины Иныньи и Лесной. Весь распадок и окрестные скалы буквально усеяны свежими оленьими, лосиными и бараньими следами, полно свежего навозу.

— А я, дурак, — всплеснул руками Юра, — за баранами в засаду на Элин[29] идти собирался. Они же к нам, оказывается, сами чуть не в лагерь приходят. Видишь, они сюда, к ручью, пить спускаются. Да тут самые бараньи места — вон сколько бараньих троп! А на тех скалах у них непременно лежка.

Вышли на перевал, и сверху нам открылась прекрасная картина: слева круто вниз спускаются в долину нашей Иныньи с ее многочисленными протоками скальные склоны, поросшие небольшими соснами и карликовыми кедрами; сама долина, поросшая лиственницами, тесно сжата горами и сопками горной системы Черского, хребты которой синими кривыми линиями, насколько хватает глаз, расчертили все окрест. Впереди, прямо у нас под ногами, — распадок Паука и чуть дальше — Элина. Справа открылась нам широкая пологая долина реки Лесной, густо поросшая тайгой. Широкая и полноводная Лесная (по сравнению с нашей Иныньей, правда) отсюда, сверху, кажется длинной извилистой серой линией, петляющей среди дымчато-изумрудной массы деревьев. Нет, ну почему, почему я не умею рисовать?!

Первые же забросы блесны в Лесную принесли нам с Юрой по великолепному ленку. Да, рыбалка тут не то что в нашей Инынье. Вот так, рыбача, дошли по Лесной вверх почти до самого лагеря геологов-съемщиков. И вот уже он виден вдалеке среди деревьев: на высокой сухой террасе между громадными лиственницами стоят белые палатки (умеют, умеют геологи выбирать место для лагеря), а вокруг палаток пасутся лошади.

— Ну что, — спрашивает Юра, — зайдем к соседям?

— Нет, — не соглашаюсь я, — пошли назад. Прийти, сказать «здрасте» и тут же повернуть назад — глупо, а задерживаться — еще глупее: ночь на носу, придется там ночевать, а мы у себя в лагере об этом не договаривались — ребята беспокоиться будут, шарашиться же по тайге ночью, да еще в кромешной темноте с полными рюкзаками лезть на перевал — кому нужны эти приключения?.. А кроме того, если мы наших ленков сегодня не вычистим, завтра они уже весь свой вид да и вкус потеряют. Сам же знаешь, какое нежное мясо у этих разбойников.

Назад шли быстро: рыбачить было бесполезно — наши рюкзаки полны под завязку. Уже в сумерках перевалили в водораздел Иныньи (лезть по крутым распадкам с полными рюкзаками оказалось очень непросто) и к ночи успели вернуться в наш лагерь.

Когда мы вывалили на траву свою добычу, ребята ахнули. Вот где рыбалка-то!

— Промашку дали! — вздыхает Юра. — По два рюкзака надо было с собой брать. Ну, ничего, я туда еще наведаюсь.

— Побойся Бога, Юра, — говорю я. — Мы и эти-то рюкзаки на перевал еле втащили.

— Ничего, — усмехается Гена, — своя ноша не тянет.

— Вот ты и ступай с ним в следующий раз на рыбалку с двумя рюкзаками, — посоветовал я.

Перед сном я поставил дрожжевое кислое тесто. Завтра будем печь пирожки с оленьей печенкой: хлеб на исходе, а идти к деду что-то неохота, да неплохо бы и разнообразить наше таежное меню.

24 июля

Тесто отлично выходилось, но я его, к сожалению, слегка пересолил. Пирожки с печенкой тем не менее все ели с удовольствием и уничтожили их целую гору.

Все, кроме меня, ушли на выселки, чтобы забрать последние вещи и образцы, а я оставлен в лагере для хозяйственных работ и еще для одного важного дела: нынче вертолет должен привезти ту самую пресловутую Геологическую Даму, а я должен договориться с вертолетчиками о нашей переброске и решить финансовые вопросы, связанные с нею.

Тепло, солнечно, тихо, комаров нет. Разделся догола, сижу на косе, всего себя подставив солнцу, и пишу пьесу (все дела уже переделал). Да, без комара (он уже, видно, кончился) и без мошки (она еще, видимо, не началась) тут совершенный курорт.

Вертолет прилетел часов около семи вечера и сел в лагере у соседей. Пока он заходил на посадку и садился на косу Иныньи, я уже был там. Командир вертолета, смуглый усатый красавец, снисходительно выслушал мои финансовые выкладки, усмехнулся и козырнул:

— Да не беспокойтесь вы, все будет сделано. Мы никогда никого не подводим.

Возле кустов жмутся двое тех самых тунеядцев с тощими «сидорками», ждут, пока из машины высадится научный работник со своими аккуратно упакованными рюкзачками. Геологическая Дама оказалась довольно статной и моложавой. Легкой походкой подошла она ко мне, представилась по полной форме и крепко, по-мужски пожала руку. Евсеич был удостоен лишь кивка. Тунеядцы тем временем бросились к вертолету, и вскоре он уже завертел своими винтами.

На косогоре неподалеку от зарослей кедрового стланика втроем: Геологическая Дама, Евсеич и я — поставили цветную пижонскую (похоже, импортную) одноместную палатку. Евсеич вертится вокруг Геологической Дамы ужом, шутит:

— Ну а теперь я с ведром за холодной водой побежал — спирт разводить! Гонорар за услуги...

— В качестве гонорара за услуги могу предложить вам только колбасы, — довольно сухо ответила на заигрывания деда Геологическая Дама.

— Тоже хорошо! — отвечает Евсеич.

— А выпить, что же... Можно и выпить, — продолжила Геологическая Дама, — вот вернется Ор Николаевич с Лесной, тогда и выпьем.

— Нет, — поскучнел Евсеич, — с Ор Николаичем какой мне интерес пить. С ним я пить не буду. Вот с вами бы на пару — это другое дело...

Я не стал слушать продолжения этой галантной беседы, а, пригласив Даму к нам в лагерь, удалился восвояси.

К вечеру стали возвращаться мои ребята. Первым пришел Гена и принес рога. Да, не напрасно беспокоился Юра, рога действительно пошли червями. Я по возможности ножом соскоблил с них мясо, все подозрительные места присыпал толстым слоем соли (впрочем, навряд ли это поможет: червь уже, кажется, пошел под шкуру) и утащил их далеко от лагеря, на самый край песчаной косы: от них уже здорово несет тухлятиной, а ветры здесь, как правило, дуют вдоль долины вниз по течению реки.

Часом позже вернулись и остальные ребята, принеся с собой все наше имущество с выносного лагеря. Выселок теперь больше не существует.

Разобрав имущество, перекусив и переодевшись (ждем Даму!), стали готовиться к приему. Кольку послали за цветами, Юра с Геной жарят пирожки с печенкой (хорошо, что тесто и начинка еще остались от моего утреннего приготовления). Я же сервирую стол, готовя рыбу (вяленую и копченую), мясо (жареное, вареное, вяленое и копченое) и овощи.

Девять, половина десятого, а гостьи все нет. Пускаем одну за другой три ракеты (красные), напоминая Даме, что она заставляет себя ждать слишком долго. Наконец, часов около десяти вечера, уже в глубоких сумерках видим три фигурки, приближающиеся к нашему лагерю. Одна, безусловно, Геологическая Дама (она в платье!); вторая фигура принадлежит конечно же Евсеичу (как же, упустит он возможность выпить, держи карман шире), а чья же третья-то? Третьим оказался Ор Николаевич. Услышав шум вертолета, он прибежал из своего лагеря на Лесной.

Сперва гости и хозяева выпивали и закусывали (по случаю визита Дамы была выставлена даже бутылка коньяку, кроме традиционного разбавленного спирта), усердно хваля рыбу и мясо моего посола и копчения. Ор Николаевич попытался было пуститься в какую-то геологическую склоку с Геологической Дамой, но Саня решительно пресек этот демарш:

— Я прошу вас на сегодня оставить все разговоры о работе. У нас еще будет для этого и время, и место.

Ор Николаевич, которого к этому времени уже довольно сильно развезло (он и пришел-то выпивши), махнул рукой и согласился. Геологическая Дама, высокомерно извинившись, присоединилась к нему. После этого небольшого инцидента разговор на время потух, но вскоре вспыхнул с новой силой: стали вспоминать Дальстрой, лагеря и лагерные порядки. Про то, как вот по этим самым местам, где мы сейчас сидим, выпиваем и закусываем, гнали заключенных, закованных в кандалы, как стреляли в слабых и уставших, как умирали здесь люди от гнуса, холода и болезней тысячами. Потом заговорили про Сталина, про то, кто как относился к этой роковой личности в те далекие и страшные сороковые и пятидесятые годы.

— Я всегда понимал, что он сволочь! — сказал Ор Николаевич, стукнув кулаком по столу. — Я ведь каторжанин в трех поколениях. Дед мой сюда, в каторгу, был сослан еще до революции. Бабка говорила потом: «Хорошо, что он еще в тридцать третьем помер... Это же просто счастье, что он до тридцать седьмого года не дожил». А отец мой в сороковом в Дарпир угодил, да там и сгинул без следа. И моя бы дорожка туда лежала, если бы новые времена не пришли.

— А вот я, — вступила в разговор Геологическая Дама, — сюда по распределению работать приехала, после института, совсем еще молоденькой девчонкой, в сорок девятом году. Я во все тогда верила, а Сталина, так просто боготворила. И лагеря, и зверства, и порядки здешние — все-то я своими глазами видела и уверена была, что это необходимо. В Дарпире, — она повернулась в сторону Ора Николаевича, — шахта была, там исключительно политические работали, самый строгий это был лагерь. Заключенные ходили в кандалах, лишь в шахте с них наручники снимали. Вот как-то спускаюсь я в шахту, мне там образцы взять надо было, слышу вдоль по штреку удивленный крик: «Баба в шахте!» Разговорилась я там, в шахте, с одним парнем (он помогал мне образцы отбивать). Молодой парень, студент геологического факультета из Свердловского университета, в прошлом, конечно. Дали ему на всю катушку по печально известной пятьдесят восьмой статье с формулировкой «групповое покушение на жизнь члена правительства»: они темную одному преподавателю устроили, а он депутатом райсовета был. Вот этот парень и говорит мне: «Все равно правда восторжествует, и усатому этому деспоту, тирану кровавому, придет конец!» Я тогда подумала: «Господи! На что он рассчитывает?! Двадцать пять лет срок у него, да если он даже и отсидит его и жив останется (а это очень сомнительно), что он тогда будет?! Развалина, изгой, отщепенец! И главное, как он о нашей стране и о любимом вожде так говорить может?!» А вышло-то, посмотрите, все по его.

Долго еще они вспоминали разные случаи, потом Ор Николаевич вдруг встал возле костра во весь рост, так что огромная тень от его в общем-то не богатырской фигуры выросла необыкновенно и целиком перегородила Инынью, на которой, переливаясь, сверкала лунная дорожка. Громовым голосом он заорал, пугая птиц и зверей:

Тиран душой, сапожник родом

Был в самодержцы возведен.

И стал народ «врагом народа»,

Поскольку был народом он!

Разошлись гости в шестом часу утра, и совершенно пьяный Ор Николаевич выпал из лодки в Инынью,

25 июля

С самого утра Саня ушел в лагерь к соседям. Они втроем должны обсудить свои геологические дела и наметить программу совместных работ. А у нас нынче большой санитарный день: моемся, нагрев на костре воды, стираем; проветриваем и прожариваем на солнце спальные мешки и вообще все свои вещи.

— Эх, — огорчается Юра, — профукали мы рога-то! А ведь не трофей — загляденье! Червь под шкуру ушел — теперь кранты! Придется с них, видно, всю шкуру сдирать. А без шкуры оленьи рога — что за рога?! Голых-то рогов на любом забойном пункте сколько хочешь взять можно.

Саня вернулся только вечером и сразу стал рассказывать про Ора Николаевича:

— Удивительный мужик! Геолог он, конечно, высшего класса, да только норовит сам всю работу сделать. Дай ему волю, он вообще бы один работал. Они же ведь только с середины июня работать начали: ждали, пока начальник лошадей с Усть-Тоскана пригонит. Испокон веку во всех партиях лошадей каюры пригоняют, а тут начальник никому такого ответственного дела доверить не смог. При всем том работяга отменный и добросовестный человек по самым высоким меркам. Уж на карту, которую он сделает, положиться можно совершенно, качество будет наивысшее. Только ни он сам, ни его рабочие за эту карту премии не получат. С таким качеством, как у него, да еще с этими принципами (всю ответственную работу делать только самому) план выполнить просто невозможно. Ну, сам он, ладно — это дело его принципов, его престижа, его геологического имени, если угодно, а рабочие-то за что страдать должны?! Вот ведь какая смешная ситуация у нас в геологии: чем выше качество работы, тем меньше денег за нее получишь.

«И не только в геологии», — отметил я про себя.

26 июля

Сегодня с утра Саня вместе с Ором Николаевичем и Геологической Дамой идут в маршрут; Юра с Геной отправляются рыбачить на Лесную, а мы с Колькой остаемся хозяйничать в лагере. Юра торопится, обжигаясь, глотает чай, при этом еще успевает ругаться на меня:

— Ну, как ты чай завариваешь, не понимаю! Вот я в кипяток кусочек рафинаду брошу, минута — и все нифеля осели. А у тебя вон гоняешь-гоняешь их по кастрюле!

После этого он начал ругаться на Гену:

— И чего ты копаешься, как красная девка перед сватовством? Чего тебе там собирать-то?! Пошли скорей.

Сам-то он давно уж собран (он таки взял с собой два рюкзака) и весь дрожит от охотничьего азарта.

— И чего ты торопишься, как голый в баню, — усмехается Гена, — никуда эти ленки от нас не денутся.

Наконец они двинулись вверх по распадку. Гена, несмотря на все уговоры Юры, взял с собой только один рюкзак. За это Юра заставил его нести карабин.

Первым, уже в сумерках, вернулся Саня и торжественно сообщил, что Геологическая Дама, припертая к стене их с Ором Николаевичем совместными доводами, уже почти во всем с ними согласилась. Назавтра, чтобы добить ее окончательно, мы все, кроме Кольки (у него до крови сбиты ноги, и, кроме того, кто-то должен непременно оставаться в лагере — это наше правило), пойдем в маршрут на Паук и принесем оттуда много образцов.

Когда вовсе стемнело, Саня с Колькой отправились спать, а я решил дождаться наших рыбаков, просидел у костра до двух часов ночи, но, так и не дождавшись их, тоже ушел спать. Особенно-то я за ребят не волновался: от реки они, скорее всего, никуда не уйдут (при хорошей рыбалке азартного Юру от реки за уши не оттащишь), так что заблудиться они не заблудятся; в кромешной тьме с полными рюкзаками (а у Юры их даже два — один на спину, другой на живот!) по горной тайге шарашиться — почти наверняка сломать себе если не шею, то ногу, так что почти наверняка они где-нибудь на берегу реки разожгли костерок и коротают ночь, жаря ленка на рожне.

27 июля

Я вычислил все абсолютно верно: рыбаки явились в лагерь на рассвете, в седьмом часу утра. Рыбы принесли уйму — все три рюкзака набиты под самую завязку. Саня слегка пожурил их, но по всему было видно, что он не очень сердится.

— Да что же было делать-то, Саня? — виновато разводит руками Юра. — Она же брала, как бешеная. Разве уйдешь с такой рыбалки?.. Ну а ночью, сам понимаешь, с такой ношей по тайге не пойдешь.

— До чего же азартный мужик, — качает головой Гена. — Я ведь его с девяти вечера домой тянуть начал: мы далеко вниз по Лесной ушли, ниже наледи. До одиннадцати звал, а потом уже и рукой махнул.

— И главное, самый-то клев начался с сумерек, — продолжал оправдываться Юра, — что ни заброс, то ленок. Да один другого крупнее.

— Нет, пожалуй, не с сумерек, — уточнил Гена, — часов с шести.

Как бы там ни было, а в маршрут с Саней, Ором и Геологической Дамой мне придется идти одному: ребята завалились спать (они приперли — в гору! — около полуцентнера рыбы, да, считай, ночь не спали); Колька, как уже было сказано, стер ноги, кроме того, ему потрошить и чистить рыбу.

И вот уже мы вчетвером идем вверх по Пауку. Долина ручья причудливо извивается между сопок, то расширяясь метров до двухсот, и тогда Паук разливается на множество мелких ручейков, журчащих по галечнику; то собираясь в узкое, метров пять-шесть, ущелье, где Паук либо несется через перекат, либо, наоборот, стоит довольно глубокими омутами, в которых кишит хариус, отчетливо видимый с берега. Вскорости я нашел под кручей длинный, витой, причудливо изогнутый рог горного барана и, как диковинку, преподнес его начальству.

— Да ерунда это, — махнул рукой Ор Николаевич, — выбросьте. Тут неподалеку полный скелет здоровенного барана валяется, чуть в стороне. Я место знаю. Обратно пойдем — можете взять рога вместе с черепом. Да разве там такие рога — раза в два больше!

Прошли наледь. Довольно дикое зрелище: посреди зеленой тайги на траве лежит здоровенная бело-голубая льдина, истекающая соком. Не отказали себе в удовольствии сфотографироваться на ней. Мимо неторопливо протрусил олень и, похоже, не обратил на нас никакого внимания. Даже обидно, ей-богу! Бася не выдержала и кинулась за ним по галечнику, забыв про свои израненные лапы. Прошло довольно много времени — ее все нет. Мы уже начали было беспокоиться — не забодал ли олень ее насмерть, как вдруг слышим: бежит и визжит на всю долину от страха — боится потерять нас.

Геологи разбрелись в разные стороны: каждый идет своим путем и колотит образцы. Я иду вместе с Геологической Дамой, чтобы помочь ей, если понадобится, нести образцы. И, снедаемый любопытством, все пытаю ее про Дальстрой, про лагеря, про прежние страшные времена (уж сколько говорили мы здесь об этом, а я все не могу насытить свое любопытство):

— Вот Евсеич, завхоз съемщиков, говорит, что из всех начальников Дальстроя он уважает одного только Петренко. Что, это действительно был самый яркий начальник Дальстроя?

— Да какое там, — отвечает мне Геологическая Дама, — так, проходная фигура, незначительный персонаж. Самой колоритной личностью конечно же здесь был Никишов. Он, собственно, и создал Дальстрой в классическом, если можно так выразиться, виде. А чем же это, интересно, Петренко вашему Евсеичу потрафил?

— Да, говорят, он единственный из всех начальников Дальстроя своей смертью здесь умер, — говорю я.

— Вон оно что, — удивляется Геологическая Дама, — а ведь верно, пожалуй. Я как-то никогда не классифицировала местное начальство с этой точки зрения. А ведь она, если вдуматься, не такая уж и тривиальная.

— Особенно для Евсеича, — добавил я.

Дошли до самых верховьев Паука и остановились сварить чаю и перекусить. Прямо перед нами громоздится почти отвесная стена. Это и есть знаменитый перевал из Паука в Сон[30]. Чем он знаменит, я так и не понял, а спросить почему-то не спросил. Однако, видно, чем-то знаменит, потому что и Саня, и Геологическая Дама, и Ор Николаевич все время, пока мы сидели у стены, вспоминали различные истории о том, кто, как и когда проходил этот перевал летом, зимой, весной и осенью, на лыжах, оленях, собаках и пешком.

Чай вышел каким-то необыкновенно вкусным. Видимо, виновата в том здешняя замечательная вода.

— Вода для чая — это на самом деле большая ценность (если такая вода, как эта!), — рассказываю я. — Для китайских императоров искони воду для чая в серебряной посуде специальные гонцы с вершин Гималаев несли. Самым дорогим подарком считалась она — вода для чая.

— Ну вот, — засмеялся Ор Николаевич, — живем, как китайские императоры, а все недовольны!

После чаю отправились в обратный путь, вниз по течению Паука. Дорогой Саня с Ором Николаевичем вкупе непрерывно уязвляют Геологическую Даму какими-то непонятными мне геологическими аргументами, и та постепенно с ними соглашается. Уже вблизи лагеря наших соседей Саня, чтобы подсластить горькую пилюлю полного поражения, отпустил Геологической Даме жирного леща, сказав, что из всех известных ему дам-геологинь она ходит по тайге и сопкам лучше всех. Образцов, несмотря на обещания Сани, почти не оказалось (чему я был, разумеется, рад), а завернуть к скелету горного барана-гиганта мы на обратном пути забыли (а вот это жаль).

Я вернулся в лагерь один: Саня остался у соседей. Им надо обсудить результаты нашего сегодняшнего маршрута. Часа через два он вернулся один, без Баси.

— Она так разбила себе лапы, бегая по камням, — рассказал нам Саня, — что легла в палатке и шевельнуться не может. Смотрит на меня глазами, полными слез, а встать не может.

Только он сказал это, смотрим, ковыляет наша хромоногая Баська по камням, переплыла Инынью, чуть не на брюхе доползла до камералки, улеглась, смотрит на нас и хвостом вертит — больше ни на что сил у нее, как видно, нету. Выходит, не вынесла собачья душа разлуки с хозяином.

28 июля

Нынче мы опять все разбредаемся, в лагере остается один Колька (он никак не может залечить ноги): Саня с Геной уходят вниз по Инынье далеко за наши выселки (теперь уже бывшие) — им надо оконтурить разрез; Юра, взяв карабин и блесну, отправляется по Инынье вверх, я же с мелкокалиберной винтовкой и удочкой отправляюсь опять на Паук, где вчера видел столько хариусов. Перед выходом мы с Юрой заключаем пари на канистру пива (отдавать придется, конечно, лишь по возвращении с поля) — кто поймает больше рыбы, и, пожелав друг другу фарту, расходимся в разные стороны.

И вот я иду вверх по долине Паука и вылавливаю из ям красавцев хариусов. Вот уже сколько лет прошла с той рыбалки, где я только не рыбачил, какой только рыбы не ловил, но, пожалуй, ничего прекрасней этой рыбалки на Пауке не припомню. Поймав у себя на плече или животе паута (по-научному называемого оводом), насаживаю его на маленький крючок (крючок непременно должен быть маленьким, потому что здоровенные хариусы имеют, к сожалению, крошечный ротик) и бросаю в воду так, чтобы паут все время оставался на плаву (ни поплавка, ни грузила на моей удочке нет и быть не может). Течение несет его к омутку, накрытому тенью от скалы; он, пока его еще не смочила вода, пытается трепыхаться, не понимая, почему не может расправить крылья и улететь. И вдруг раздается мощный треск, а за ним удар (да какой!), мою удочку буквально рвет из рук и тащит под скалу какая-то неведомая сила. Я делаю резкую подсечку, и в воздух взлетает темно-синий полуторакилограммовый красавец, распустив свой огромный, будто лакированный плавник, похожий на веер. Почти каждый раз уже в воздухе хариус отцепляется от крючка, и мое искусство состоит в том, чтобы выдернуть его из воды так, чтобы после своего полета он упал на камни или на траву, либо в том, чтобы, бросив удочку, поймать его, как мяч, с лета в руки. Если же я промахиваюсь и хариус падает в воду ручья (даже если воды там сантиметра три-четыре), его уже не поймать — уйдет!

Чтобы донести добычу домой в товарном виде, я нарвал и намочил травы и ею переложил рыбу. Хариус настолько нежен, что уже через пару часов мясо у него начинает отставать от костей, если не принять таких предосторожностей.

Так, рыбача, шел я вверх по ручью до тех пор, пока солнце не ушло за сопки, после чего рыбалка стала невозможна. Увязав свой основательно потяжелевший рюкзак и поправив на плече ремень винтовки (зачем я только брал ее с собой: никакого зверя я не встретил, а если бы и встретил, вряд ли стал бы стрелять, так меня захватила рыбалка, а оставить оружие в тайге я не мог — вот и пришлось мне таскать винтовку за собой), я отправился домой, гадая по дороге: кто из нас двоих поймал больше рыбы, выиграл я у Юры пари или нет и как мы будем определять это: по штукам или по общему весу (ленки обычно заметно крупнее хариусов).

При подходе к нашему лагерю я решил круто забрать вправо и пройти мимо лагеря соседей, чтобы не встречаться с Евсеичем. Но он, словно почувствовав это, вышел мне наперехват и перекрыл тропу, ведущую справа в наш лагерь.

— А, рыбачок, здорово, здорово! — приветствовал он меня. — А ну, показывай улов, хвались!

Пришлось снять с плеча рюкзак и показать деду рыбу.

— Ну, что же, хорошо, — одобрил он меня, — молодец. Давай-ка оставь мне маленько на жареху. Да ты не стесняйся, больше, больше сыпь, тут все свои!

— Да мне бы не жалко, — кривлю я душой, — но мы пари с Юрой заключили на канистру пива, кто больше поймает, — и все-таки откладываю деду хариусов, правда, самых мелких и мятых.

— А это ничего, — суетится Евсеич, — мы тебе справку выпишем. По всей форме, с печатью. У меня и печать есть, круглая... Вот взял я у тебя двенадцать штук, а напишу, что двадцать, хочешь?

— Ну, ты мне эти штучки, Евсеич, брось, — строго говорю ему я. — Человек я честный, по крайней мере на рыбалке. Хоть и завхоз.

Юра уже был в лагере, но был он как-то странно тих, грустен, на лбу у него сиял здоровенный фонарь, а весь левый глаз был залит кровью. Впрочем, сперва, в ажиотаже, я этого не заметил (тем более что были уже сумерки).

— Ну, сколько у тебя? — весело спросил я своего соперника.

— Восемь ленков, — нехотя ответил Юра и ушел в складскую палатку.

— Вот чего мне там не хватало, — послышался оттуда его голос.

Юра вышел, держа в руках маленькое круглое зеркальце. Он подошел к костру и стал внимательно рассматривать свой заплывший кровью глаз.

— Юра, откуда у тебя такой фонарь на лбу? — спросил я (на фонарь я почему-то обратил внимание прежде, чем на заплывший кровью глаз).

— Да я карабином себя по лбу нечаянно ударил, — ответил Юра. — Фонарь-то ладно, а вот глаз...

— А с глазом что?

— Видишь, какая история случилась, — виновато начал Юра, словно оправдываясь, — ушел я далеко, километров за двенадцать, и здоровенного ленка там зацепил, килограммов, должно, на шесть. Да он, мерзавец, сорвался у меня с блесны, я неловко как-то дернул удочку, ну и всадил себе крючок под веко в самый глаз. А зеркальца-то с собой у меня не было, я же не барышня, зеркальце с собой носить, да и зачем мне оно в тайге?.. Словом, полтора километра я шел, крючок, впившийся в глаз, внатяг на леске держал. А потом уже сил не стало, ну я и вырвал его...

— Кого «его»?! — заорал я. — Глаз?!

— Да нет, слава богу, крючок... — И после паузы добавил: — Но боюсь, что и кусок глаза с крючком тоже. А шишка на лбу — это ерунда. Это я карабином себя по лбу трахнул, когда ленок у меня сорвался. Потом уж какая рыбалка — я домой пошел. Правда, по дороге еще двух ленков поймал все-таки, не утерпел. Знаешь, посмотри, что у меня там с глазом, уж больно как-то веко саднит...

—Да какое веко?! — опустив руки, тихо сказал я. — Ты же ведь и вправду себе кусок глаза выдрал. Колька! — свирепо заорал я, придя в себя, хотя орать вовсе не требовалось: Колька стоял рядом, раскрыв рот, и в ужасе смотрел на Юру. — Ну-ка быстро: скипятить воды, кипяток охладить в ручье! Да смотри у меня, не лазь в эту кипяченую воду пальцами, ты же ведь руки неделю не мыл!..

Колька бросился выполнять мои приказания, даже и не подумав огрызнуться. Я кинулся в палатку, быстро разыскал там аптечку, нашел стерильный индивидуальный пакет, тщательно, с мылом и мочалкой, вымыл руки. Достал из пакета бинты и вату, тюбик со стрептоцидовой мазью (до сих пор удивляюсь своим осмысленным действиям в эти минуты: я ведь был словно в шоке, ничего не соображал, а все за меня делал будто бы кто-то другой). Тем временем кипяток остыл, я промыл Юре глаз, напихал в него стрептоцидовой мази (чтобы не начался воспалительный процесс), потом наложил тугую повязку из ваты и бинтов. Все это я делал первый раз в жизни, но получилось очень хорошо. За всю ночь (а уснуть Юре не удалось ни одной минуты) повязка не сползла и не ослабла.

Поздно ночью в лагерь пришли Саня с Геной, усталые, но счастливые. Они бросили к камеральной палатке рюкзаки с какими-то тяжеленными каменными плитами, и Саня заорал на всю Инынью:

— Снимите шляпы! Разрез оконтурен, и все подтвердилось! Даже и черскиел[31] есть!

— Юрка крючок себе в глаз всадил и кусок оттуда вырвал, — уныло сказал я.

— Иди ты! — заорал Саня. — Где он?!

— Да вон в своей палатке лежит. Саня кинулся в палатку к Юре:

— Ну что там у тебя, где, показывай!

— Да нет, — по-прежнему виновато ответил Юра, — давай до завтра отложим. Женька мне очень хорошо все завязал. Неохота развязывать...

— И представь, Саня, — добавил я, — ведь он, когда уже назад с таким глазом шел, еще двух ленков поймал.

— Вот, — сказал ожесточенно Саня, — вот! Давал же я себе зарок: не пускать вас на рыбалку поодиночке. Надо было вам вдвоем за рыбой идти!

После этого все пошли спать, а я остался. Выпотрошил, почистил и засолил всю рыбу: и Юрину, и свою. Моей конечно же много больше, но наш спор теперь, разумеется, потерял всякий смысл.

— Интересно, — с ужасом подумал я, вспоминая Санины слова, — а если бы мы на эту рыбалку вдвоем пошли и мне бы пришлось ему крючок из глаза доставать, тогда что?.. Вытащил бы, конечно, в обморок не упал, но... — И мурашки побежали у меня по спине.

29 июля

Утром Саня взял свою самую сильную лупу и тщательно обследовал Юрин глаз. Рассматривая его, Саня время от времени свистел и качал головой. Наконец он отложил лупу в сторону:

— Дело серьезное, ребята! Возле самого зрачка кусок вырван, и в одном месте краешек даже задет. Надо вызывать санрейс.

— Не надо, Саня, — умоляет Юра, — вот увидишь, все обойдется. Тем более нас через два-три дня все равно перебрасывать будут. Если мне станет хуже, тогда и увезут в больницу, а так я еще, может, к послезавтрому оклемаюсь.

После долгих раздумий решили, по крайней мере, сегодняшний день выждать. Нынче Саня с Геной собирались в маршрут на Элин, но теперь ни о каком маршруте, конечно, не может быть и речи. Саня пошел к соседям, советоваться, что делать с Юрой. С ним пошли Гена с Колькой — нам надо испечь хлеба: со дня на день должен быть вертолет (мы заказали переброску на первое августа). Перед их уходом у нас состоялось небольшое производственное совещание, на котором решили придерживаться такой версии: Юра долбил известковую плиту, геологический молоток был перекален, разлетелся на куски, и один из кусков попал ему в глаз. Тогда Юрину травму можно будет квалифицировать не как бытовую, а как производственную.

Ребята ушли. Я вялю под пологом рыбу, пойманную в тот злополучный день. Юра пытается помогать мне, но я гоню его прочь — больной должен лежать. Глаз у Юры уже воспалился, и я грозно говорю, что если он, этот неугомонный больной, не ляжет, то врачевать его я больше не буду.

Юра ненадолго ушел, полежал с полчаса, потом появился снова и снова стал пытаться помогать мне по хозяйству. Я взял здоровенную палку и пригрозил вытянуть его вдоль хребта, если он опять полезет ко мне со своей помощью.

Юра обиделся, ушел вдоль по нашей протоке вниз, долго шастал там в высокой траве и в болоте и вскоре принес в шапке дикого утенка. Привязал утенка за ногу на длинную суровую нитку и сказал:

— Я на него Баську натравлять буду. Стану ее учить охотиться на дичь.

Окончательно рассердившись, выгнал спать этого нерадивого больного. Потом обрезал нитку, и утенок моментально уплыл, прячась под высоким берегом.

Вечером пришли от соседей ребята, принесли хлеба. Саня возбужденно рассказывает:

— Геологическую Даму я черскиелом доконал совершенно. Она теперь новую политику проводить решила. «Давайте, — говорит, — Александр Васильевич, совместную статью напишем, где всю ситуацию и изложим». До чего же хитра, стерва, хочет из этой щекотливой ситуации вовремя и с приличным лицом вылезти, а всех своих единомышленников бросить, пока не поздно.

— И ты согласился? — спросил я.

— А чего мне, — пожал плечами Саня, — конечно, согласился. Я статью напишу, а она под ней просто подпишется.

— Подпишет акт о безоговорочной капитуляции, — усмехнулся Гена.

— А насчет нашей версии по поводу Юриной производственной травмы, —- продолжал Саня, — все точно. Это мы попали в самую точку. Это, оказывается, очень распространенная травма: разбитые молотки частенько глаза нашему брату-геологу ранят.

— Вот и прекрасно, — подвел итог Гена.

— Да, смешная подробность, — не унимается Саня, — Геологическая Дама утверждает, что комар в этих местах пропадает четвертого августа. Вот третьего он еще есть, а четвертого — ни одного. Ну что же, поживем — увидим.

— Да его уже и теперь нету, — влезает в разговор Колька, — против прежнего-то...

— Ну, маленько все-таки есть, а она говорит, что четвертого не будет ни одного. Понимаешь, ни единой штуки.

Поздно ночью Саня составил протокол о несчастном случае на производстве, который мы все (кроме Кольки, разумеется) подписали как свидетели.

30 июля

Юра опять не спал всю ночь, и утром он почти не встает. Я сделал ему перевязку: глаз разбарабанило так, что на него страшно смотреть. До первого числа решили все-таки обождать (усатый красавец командир так уверял меня, что машину нам подадут к заказанному сроку!), а если первого числа вертолета не будет, вызовем аварийно-спасательный рейс и отправим Юру в Сусуманскую больницу.

— Да вы что, мужики, — духарится Юра, — все будет нормально. Дня два-три, самое больше четыре, и все зарастет на мне, как на собаке. Не отправляйте меня в больницу, ребята.

— Ну уж нет, — решительно говорит Саня. — В больницу-то мы отправим тебя во всех вариантах. Если у тебя и вправду ничего серьезного нет, сделают тебе перевязку, дадут с собой лекарств, расскажут, как ими пользоваться, а потом, когда Геологическую Даму с Борисом на Сон забрасывать будут, тебя к нам захватят. Вертолетчики ведь все равно из Сусумана сюда полетят. А если будет хоть малейшее опасение, сразу дуй в Новосибирск, знаю я здешних коновалов, это ведь тебе глаз, а не задница!

Решаем вместе с Юрой отправить санрейсом в Сусуман все образцы, чтобы потом с Мирного[32] улететь с поля одним рейсом. Заодно с образцами отправим обе резиновые лодки (скорее всего, они уже нам больше не понадобятся) и всю ненужную амуницию. В связи с этим Саня объявил аврал. Саня, Гена и Колька тщательно пакуют образцы, осторожно заворачивая каждый в бумажку и тряпочку; я сортирую и складываю вещи. Посреди лагеря на надувном матрасе лежит Юра (ходить у него почти нет сил), он все ноет, умоляя, чтобы ему дали хоть какую-нибудь работу, но на него уже никто не обращает внимания.

Пришел Евсеич, якобы для того, чтоб выразить свое соболезнование Юре. Евсеича встретили холодно, спирту не дали; он потоптался маленько и, почувствовав свою ненужность, ушел восвояси.

В обед пришел проститься с нами Ор Николаевич. Он через час отправляется к себе на Лесную, и здесь, в поле, скорее всего, мы уже не встретимся. Саня спросил у него разрешения связаться по рации с авиаотрядом, если придется вызывать Юре санрейс (как я уже неоднократно говорил, Гена — прекрасный радист). Разрешение конечно же было нами получено. Перед уходом Ор Николаевич записал наши с Саней телефоны — он собирается зимой посетить Академгородок. Что же, дорогой Ор Николаевич, буду рад видеть вас у себя дома (Саня, я полагаю, тоже).

Однако ни в эту, ни в последующие зимы Ор Николаевич ни у меня, ни у Сани не объявился. То ли постеснялся он зайти или позвонить нам, то ли у него изменились планы, кто знает. Но больше мы его так и не видели.

После обеда мы с Геной пошли на Паук, чтоб наловить хариусов. Я ловил, а Гена мне ассистировал: таскал мелкокалиберную винтовку (мы не хотели ее брать, да Саня настоял), добывал мне паутов, рвал траву, мочил ее и перекладывал ею добычу. Поймали не так много, как я в прошлый раз (да и времени на рыбалку нынче у нас было много меньше), но, в общем, достаточно для нашего пропитания.

Возвращаясь, взяли еще сильнее вправо, чем я в прошлый раз (правда, для этого пришлось основательно тащиться в гору), и выиграли: путь сократили и с Евсеичем не встретились.

Встретил нас Юра отборным матом. Он не лежал, а стоял на ногах, и его единственный глаз горел гневным огнем. Оказывается, уходя, я оставил незавязанными мешки с рыбой (копченой и вяленой) в коптильне. Трубы же у коптильни полностью забились сажей (мы, надо признаться, за весь сезон ни разу их не прочищали), и в коптильную палатку проникла поганая муха и уже отложила там свои мерзкие яйца. Жаль, часть рыбы придется выбросить.

31 июля

В шесть утра мы все проснулись оттого, что над нашими палатками висел вертолет. Мы выскочили из мешков и моментально оделись.

— Не может быть сегодня вертолета, — кричу я сквозь шум винтов, — мы же его на завтра вызывали. Сегодня никак он не может быть...

— А это тебе чего? — указывает пальцем Колька на голубой Ми-4, который уже садится на косу возле наших палаток.

— Наверное, они как-то почувствовали, что машина нам позарез нужна, — предположил Гена.

— Да небось Ор Николаевич вчера по рации санрейс вызвал, — сказал Саня, — хотя я его об этом не просил.

Тем временем вертолет остановил винты, из кабины выпрыгнул все тот же восточный усатый красавец командир и, перепрыгнув через протоку, подошел к нам. Он поздоровался с Саней и со мной за руку, остальных приветствовал кивком головы.

— Прошу простить за неточность: вы вертолет на завтра заказывали, но завтра первое. А мы с первого по пятое каждого месяца золото с приисков вывозим... Так что я подумал: не будет большого греха, если мы вас на день раньше перебросим, а?

— Да какой там грех?! — кричит Саня. — Нам машина именно сегодня вот так нужна. — Он рубанул себя ребром ладони по горлу.

— Несчастный случай у нас, — встрял Колька.

— Цыц! — грозно сдвинул брови Саня, и Колька, смешавшись, ушел в палатку.

— Значит, так, — Саня с усатым красавцем уселись на траву, — сперва отвезете одного нашего парня в Сусуман, ему в больницу надо, ну и образцы с собой захватите... Потом вернетесь сюда и перебросите нас на Мирный. Ручей Мирный знаете?

— Все мы здесь знаем, — усмехнулся командир, — да только одним рейсом мы вас на Мирный не забросим, так что всего три получится.

— Три так три, — пожал плечами Саня, — только нам еще на Сон подсесть придется.

— Надо, так подсядем. — Красавец командир вскочил на ноги. — Груз у вас готов? Сопровождающий будет?

— Будет сопровождающий, — сказал Саня, — как же без него. И груз у нас давно уже готов.

Сопровождать Юру и груз (пять тяжеленных, килограммов по семьдесят — восемьдесят, баулов) отправился я.

И вот уже мы в Сусумане. Юра перенес полет очень плохо: он весь горит, его трясет и тошнит. Положил его в тенечке на траву, а сам пошел за машиной, чтобы отвезти наши вещи в камеру хранения. Вертолет же тем временем дозаправлялся.

Первым делом вызвал «скорую помощь», и она отвезла Юру в больницу. Потом пошел к начальнику отдела перевозок просить машину для своих баулов. Половина восьмого утра: нигде никого, кантовать же в одиночку эти ужасные мешки до камеры хранения невозможно (сложил их я на том самом месте, где стояли прежде наши палатки).

Наконец в самом начале девятого появилась дама-начальница в форме Аэрофлота. На голове у нее — прическа из крупных белых локонов, сложенных поленицей (почти во всех маленьких аэропортах у аэрофлотовских дам я видел такую прическу и всегда воспринимал ее как часть униформы).

— Машину? — вытаращила она на меня глаза. — Да мы вам что, такси? Езжайте в Сусуман, арендуйте такси и перевозите ваши мешки на здоровье. А мы — Аэрофлот.

— Вот именно, — горячо согласился я с нею, — и мы вам, Аэрофлоту, заплатили очень хорошие деньги за рейс. И в любом аэропорту вы, Аэрофлот, обязаны доставить багаж пассажиров с борта машины в порт.

Дама некоторое время в упор смотрела на меня, не зная, что ответить, а потом (то ли она придумать никакого ответа не смогла, то ли было у нее хорошее настроение) почесала пальцем темя и, ни слова не возразив, ушла за деревянную перегородку, откуда вернулась вскоре с толстым, ленивым, татуированным, как полинезиец, узбеком. (Откуда он взялся в этих краях, сидел наверное?) Узбек сел за руль грузовичка, кузов которого был обит колесной резиной, и быстренько подогнал его к моим баулам.

И вот уже я в одиночку кантую тяжеленные баулы в кузов, а узбек стоит возле кабины, сощурив глаза, и, раскрыв рот, полный золотых зубов, блаженно улыбается ясному солнечному утру.

— Тяжелые? — наконец лениво спрашивает он.

— Попробуй, — сердито отвечаю я.

— А чего пробовать, я и так вижу, что тяжелые. Золото небось? — расспрашивает меня он, продолжая улыбаться.

— Какое золото! — пыхтя, говорю я и запихиваю в кузов последний баул. — Тут вещи подороже золота будут.

— Тут ничего нет дороже золота, — наставительно говорит мне узбек и садится за руль.

Сдал вещи в камеру хранения, заплатив семь с полтиной (десять копеек за место в сутки). Конечно, эти деньги нам никакая бухгалтерия не спишет, но другого выхода у меня нет. По дороге в кафе «Лето» я шел и все волновался: как бы этот узбек не позарился на наши образцы — тогда все поле насмарку!

Кафе «Лето» открывается в девять, придется ждать: я обещал привезти на Инынью ребятам канистру пива. А до этого времени пробежался по магазинам и сделал закупки (благо тут магазины открываются в восемь утра). Купил хлеба, мягких белых булок, сахару и репчатого луку (по три с полтиной за килограмм).

Но вот наконец открылось и кафе, но пиво в нем оказалось старым: аж позавчерашним. Думал довольно долго, покупать или нет, и все-таки купил.

Только собрались мы улетать назад, на Инынью, как увидели, что в аэропорт стрелой летит «скорая помощь». Интуиция не обманула меня: в машине был Юра.

— Ой, боялся я, что не застану вас. Мы в Ягодное едем, я попросил ребят дать крюка и завернуть в аэропорт. Значит, так: своего глазного врача в Сусумане нет, так что придется мне ехать в Ягодное. Но это даже и хорошо: вертолет на Сон за Геологической Дамой, оказывается, оттуда пойдет... Правда, местный врач говорит, что мне немедленно в постель ложиться надо и скорее всего придется операцию делать, но, думаю, это он так, стращает...

— Ты вот что, Юра, — строжусь над ним я, — ты мне свои ковбойские замашки здесь брось, если не хочешь без глаза остаться. И врачей слушайся неукоснительно, а то все Сане расскажу.

— Ладно, — враз погрустнел Юра, — нате вот, — он протянул мне огромный куль ваты и бинтов, — вы же все на меня потратили, а не дай бог, кому-то из наших пригодится. Ну, бывай! Привет ребятам! — Он хлопнул дверцей, и «скорая помощь» рванула в Ягодную.

— Фарту тебе, Юрка! — крикнул я ему вслед, но он меня, конечно, не услышал.

Прилетели на Инынью. Пока вертолет заходил на посадку, я успел увидеть, что нашего лагеря уже больше не существует. Ах, ничего нет унылее разоренного жилища! Теперь на берегу зияют большие желтые прямоугольники (пожухлая трава и слежавшаяся хвоя подстилок), криво торчат в разные стороны колья, чуть дальше по течению Иныньи траурно сияет под лучами солнца здоровенная черная проплешина кострища, а вокруг нее, как останки какого-то скелета, торчат шесты (на них держался наш тент), скамейки, стол, стойки и жердины, на которых мы вялили рыбу и мясо. Позади палаток, в нашей «помойке», возвышается горка ненужного уже теперь хлама, все же вещи не только разобраны, но уже и упакованы в тюки, мешки, баулы и вынесены на галечную косу (они заботливо придавлены камнями, чтобы не раскатал их по долине ураган, поднятый винтами).

— Ну что с Юрой? — спросил Саня. Я рассказал.

— Пива привез?

— Привез да старого, позавчерашнего, свежего не было.

— Ну давай, давай, давай! — Он указал на наш сиротливо стоящий теперь стол, на котором грудились зеленые кружки, валялась пара копченых ленков и над всем этим возвышалась огромная дюралевая миска (более, пожалуй, похожая на тазик) с согудаем.

Я разлил пиво по кружкам.

— А пятая кому? — поинтересовался Колька. — Вертолетчикам нельзя, они за рулем...

— А ты что, — как всегда усмехнувшись, спросил Гена, — не узнал, чья пятая-то кружка?

— Юркина, — ответил Коля, — вот, с щербинкой... Так его же нету.

— Мало ли чего, — сказал Гена, — мысленно-то он здесь, с нами.

Выпили по полной кружке, а Юрину выплеснули на мох. Вертолетчики конечно же от пива отказались, но ленков и согудая отведали с удовольствием. Особенно согудая.

— Это что же за лакомство такое? — удивленно спросил красавец командир, подняв один ус. — Сколько летаю здесь, пробую первый раз. Это ведь что-то из рыбы, да? Совершенно варварский вкус. И необыкновенно приятный. Я представляю, каково под него холодную водочку.

— Ребята, — вкрадчиво сказал вдруг Саня (он решил, что подходящий момент), — мы тут прикинули: вполне одним рейсом заброситься можно. Вещичек не так уж и много, да и людей меньше стало.

— На одного, — уточнил Колька, и Саня насквозь прожег его взглядом.

— Тем более тут лететь-то всего ничего, а? — И он поближе пододвинул к вертолетчикам миску с согудаем.

— Нет-нет, — замахал руками второй пилот, — там же скалы кругом, воздушные струи и потоки. На перегруженной машине... Мы же и вас угробим, и сами угробимся.

— Одним рейсом не имею права, — сказал усатый командир и встал из-за стола, давая понять, что пора лететь.

Загрузили вертолет, в него уселись Саня с Колькой, и машина с места круто пошла вверх. Я тотчас сел писать письмо (вертолетчики бросят его в почтовый ящик), а Гена решил пройтись по лагерю, чтобы еще раз посмотреть, не забыли ли мы чего важного и нужного. Как только вертолет скрылся из глаз, на той стороне Иныньи появился Евсеич в болотных, натянутых до самого паха сапогах.

— Шо я бачу! — весело закричал он с того берега. — Хиба це сон? Неужто пивко!

— Пиво, Евсеич, пиво, — успокоил я его, — иди сюда, угостим. Только не обессудь, не очень свежее.

Дед быстро переправился через протоку, в спешке зачерпнув воду правым сапогом. Я налил ему пива в свою кружку. Дед блаженно зажмурил глаза, крякнул, выпил ее одним махом и попросил еще. Я налил ему еще одну кружку.

— Сказка, — причитал он, — сладкий сон — пиво в поле! Да, — вдруг спохватился он, — как там у Юрки-то дела?

— Нормально, — ответил я, — все будет хорошо. Не беспокойся.

— Ну и хорошо, когда хорошо, — сказал Евсеич и, не поблагодарив, ринулся на помойку и стал искать там полезные для себя вещи.

— Евсеич, — крикнул я ему, — ты что, полчаса подождать не можешь? Вот улетим мы, копайся в этом дерьме хоть неделю!

— Да нет, — говорит Евсеич, — я сейчас домой пойду. У меня дома дел прорва. Только ты уж это, налей-ка мне пивка с собой, а? На вынос...

— Ладно, — ответил я, — давай банку.

— Да у меня же с собой нет, — развел он руками, — хотя погоди, сейчас найду. — Евсеич бросился на помойку и вскоре разыскал-таки там банку из-под болгарских помидоров, вымыл ее в протоке и торжественно принес к нашему столу. — Эх, у меня же в лагере трехлитрушек до такой матери, — горестно вздыхал он. — Но откуда же я мог знать, что ты пива привезешь!

А вот и вертолет возвращается, садится на косу, и мы бросаемся грузить в него наши вещички. Сделали все буквально в пять минут и улетели бы, но возникла вдруг неожиданная проблема: не хочет лезть в вертолет Баська. Тащим за шиворот — кусается. Наконец Гена нашел кусок веревки, сделал из него ошейник и на нем, как на удавке, поволок несчастную псину к машине (не хочет она лететь без хозяина — надо было Сане с Колькой брать ее с собой).

— Да оставьте вы ее мне, — говорит Евсеич, — на что она вам!

Я бросаю на деда гневный взгляд и вдруг вижу, что в дальнем конце косы сиротливо сохнет замечательный Юркин трофей, который мы чуть не забыли.

— Держи Баську! — крикнул я Гене, в несколько прыжков долетел до вонючих рогов, схватил их и поволок к вертолету, дорогой успев прихватить миску с недоеденным согудаем (не пропадать же добру!).

И вот мы бросаем прощальный взгляд на Инынью, Лесную, на наш лагерь — словом, на то место, которое целый месяц было нашим домом, и видим, что Евсеич (он и не думал никуда уходить) все продолжает копаться в нашей помойке.

Летели мы всего минут пятнадцать. Под нами громоздились сопки, горы, хребты, все серо-коричневого цвета с зеленой опушкой понизу. И вот уже внизу, на галечной косе, я вижу две маленькие фигурки, а около них баулы и тюки, сложенные в аккуратную кучу.

Заходим на посадку. В наше отсутствие Саня попытался даже оборудовать нечто вроде посадочной площадки: вогнал в косу кол и к нему привязал белую (в далеком прошлом) портянку. При посадке портянку с кола, конечно, сорвало, да и сам кол вылетел из галечника со свистом.

Этим же вертолетом Саня с Геной летят на ручей Сон. Они берут с собой немного еды, спальные мешки, рюкзаки, двухместную палатку (бывшую камералку). Взяли с собой на всякий случай они и Юрин спальный мешок: вдруг он все-таки прилетит (хотя никто из нас в это не верит). Мы втроем (я, Колька и Бася) остаемся здесь, на Мирном. Наша задача — оборудовать лагерь и вообще обустроиться к приходу Сани с Геной. Они должны вернуться шестого августа.

Лагерь ставим в кедровом стланике, на краю высокого и довольно крутого обрыва, где недавно (два года назад) стояла какая-то экспедиция: повсюду торчат колья, каркасы палаток; здесь же сколочены два столика, возле них сиденья-чурбаки; повсюду в изобилии валяется мусор и хлам: рваные сапоги и калоши, комья гадкой серой ваты, обрывки газет, раздавленные свечи и ружейные гильзы, какие-то серо-бурые тряпки, полусгнившая хвоя лапника и огромное количество журналов, вполне пригодных для чтения («Огонек», «Здоровье» и «Гражданская авиация»). Внизу, в основании обрыва, сделана печь для хлеба. Каменные плиты, образующие ее, плотно пригнаны одна к другой, щели замазаны глиной и забиты мхом; в качестве заслонки служит огромный плоский и тонкий камень в аккурат под размер печи; тут же рядом валяется удобная деревянная кочерга, лежат нарубленные дрова и даже коробка спичек. Ради шутки я чиркнул одну из них, и — о, чудо! — спичка, два года пролежавшая под снегом, дождями и водой (в половодье всю долину до самой печки, безусловно, заливает), загорелась.

Стаскали все вещи в одну большую кучу, накрыли их брезентом на случай дождя, придавили камнями. Наверху, в брошенном лагере, поставили палатку и, поужинав остатками пива и согудая, улеглись спать. Очень тяжелый был день!

Засыпая, волнуюсь за рыбу — не пересолела бы она в мешках, — но вывешивать вялиться ее сейчас — выше моих сил.

1 августа

Позавтракали все теми же пивом и согудаем. Пиво пить уже почти невозможно (совершенно отвратная бурда), и я безо всяких сожалений выливаю последние полтора литра на землю.

Начали с приборки территории (настоящие таежники не оставляют после себя такого свинюшника!); потом поставили на косогоре складскую палатку (она же кают-компания) и стаскали в нее все вещи с галечной косы, по которой течет Мирный. Затем пришел черед рыбы: сделали из жердей каркас, натянули на него полог и под ним развесили хариусов (не успели они, слава Богу, пересолеть!). В пологе оказалось множество дыр, и я занялся штопкой. Доверить эту работу Кольке я не могу: поганые мухи — настырнейшие существа и проникают в любую щель, чтобы отложить свои гадкие яйца (опять он, инстинкт продолжения рода!). Да, всем хорошо это место — и красиво, и удобно, и ветерком продувается, и ягоды вокруг полно, и лес рядом (а это дрова и жерди), одно плохо — вода внизу, и ходить за нею придется часто, а склончики здесь — будь здоров! Мы совершенно выбились из сил, пока перетаскали наверх все наше имущество.

Но всему приходит конец. И вот уже на косе Мирного валяются одни только рога. Я шилом проткнул им мягкие шишечки на концах, оттуда моментально полилось вонючее зеленое сало, на которое тотчас бросились полчища мух и паутов. Ободрал с рогов последнюю шкуру и все круто засыпал солью.

Совершенно оглушенные тяжелым и суматошным днем, сидим на чурбаках, оставленных предшественниками, за столом и пьем чай (я с сахаром, Колька со сгущенкой). Вокруг нас полыхает какой-то невообразимый, багрово-красный закат, освещающий все вокруг: грозные пики, причудливых форм горные замки, столбы и жандармы (все это испещрено отчетливо видимыми бараньими тропами). И над всем этим стоит какая-то особенная звенящая тишина, нарушаемая лишь журчанием нашего ручья, дальним, неясным шумом водопадов да редкими орудийными выстрелами: это невдалеке отсюда, на реке Ине (в нее впадает наша Инынья), откалываются от гигантской наледи многотонные куски. Ощущение полной оторванности от мира людей еще сильнее подчеркивает неизвестно откуда взявшийся «кукурузничек», который, деловито пыхтя, наискосок пересекает небо прямо над нашим лагерем. Чувствуешь себя соринкой, микробом, атомом в этом огромном равнодушном мире.

Допоздна, часов, должно быть, до четырех, писал пьесу-сказку в камералке при свечах, в изобилии оставленных нашими предшественниками.

2 августа

Встали поздно. Впрочем, черт его знает, во сколько встали — часов у нас нет. С утра пытались поставить на высоких шестах тент, такой же, как в лагере на Инынье. Тент поставить не удалось: дует сильный ветер, брезент парусит, и вдвоем его на трехметровых шестах не удержать. Все бы ничего (небо чисто, и дождя не предвидится), да Колька, вырубая шесты, порубил себе ногу. К счастью, рана оказалась пустяковой: кость цела, повреждена голень, но совсем неглубоко. Отругал его как следует, перевязал ногу и отправил в палатку.

Просидел в палатке он недолго, не более получаса. Потом вылез из нее и, прыгая на одной ноге, взялся стрелять из мелкашки соек и кедровок, которых здесь превеликое множество. Убив пару птиц, он решил воспитывать в Басе охотничьи навыки: бегал перед разнежившейся на солнышке псиной на четвереньках (про свою пораненную ногу он уже позабыл), совал ей птиц под нос, мазал птичьей кровью губы собаке и совершал множество других бессмысленных действий. Бася воротит морду и никакого интереса к Колькиной науке не проявляет. Вскоре и Колька потерял к ней интерес и стал проситься у меня на охоту. Я отпустил его, строго-настрого приказав из водораздела ручья не отлучаться. Колька взял мелкашку, пачку усиленных патронов, свистнул Басю и ушел.

Я же продолжил ревизовать наши припасы. Рыба и мясо кое-где взялись плесенью. Я соскоблил ее и вывесил пострадавшие продукты проветриться.

Часа через два явился Колька и небрежно сказал:

— Я барана подранил. Он к наледи пить спускался, а я наверху стоял. Сверху и вдарил прямо в крестец. Он еле-еле ушел. Совсем недалеко, наверное, да я не стал его добивать.

— Это почему же? — удивился я.

— Во-первых, у меня с собой ни ножа, ни топора не было, — вдохновенно врал «охотник», — да и потом, ты же ведь далеко от лагеря уходить не велел, а черт его знает, куда бы он ушел, подранок-то...

— Да врешь ты все, Колька! — засмеялся я. — То ли я тебя не знаю! За подранком ты бы не только что в соседний водораздел, на реку Колыму бы убежал. Ну-ка расскажи, какой он из себя, баран-то?

— Ну вот, не верит, — обиделся Колька, — еще и экзамен устраивает. Какой-какой... обыкновенный. Баран как баран, с рогами, сивенький...

— Сам ты сивенький... — махнул я рукой и пошел заниматься своими делами.

— Ей-богу, не вру, — канючит Колька, преследуя меня по пятам. — Я еще там и оленя видел. Он тоже возле наледи стоял. Я стрелял, да не попал. Ты слышал выстрелы-то?

— Выстрелы-то я слышал, — говорю я, зашивая дырку в пологе, под которым вялится у меня рыба, — да стрелял-то ты небось в белый свет, как в копеечку. Ну подумай сам: ты в барана палил, а рядом стоял олень и ждал своей очереди? Ладно, давай-ка лучше над спальной палаткой тент натянем — и от дождя, и от солнца защита...

Тут Колька обиделся совершенно и больше со мной весь вечер не говорил — тент мы ставили в полном молчании.

3 августа

Погода по-прежнему прекрасная: на небе ни облачка, ветер стих совершенно. Позавтракав, отправляемся на охоту и обзор окрестностей. Колька совершенно позабыл все свои вчерашние обиды: бегает по сопкам, как молодой баран, и трещит без умолку.

— Ну, — говорю ему я, — показывай, где ты вчера барана с оленем стрелял.

Колька долго лазил по обрывам и терраскам и наконец указал место предполагаемой охоты. Но ни крови, ни шерсти, ни даже следов барана и оленя обнаружить нам не удалось. Колька было сконфузился, да ненадолго.

— А, ладно, — махнул он рукой, — наверное, место перепутал. Тут же горы кругом, пойди разберись!..

Пересекли безымянный ручей и полезли вверх на гору, господствующую над нашей долиной. Склон довольно крут, весь он иссечен бараньими тропами. Встретили несколько бараньих лежек, и вдруг совершенно неожиданно довольно высоко в горах среди острых скал обнаружили останки полудоеденного кем-то зайца. Странно, кто же здесь обедал? Бараны, как известно, вегетарианцы и зайцев не едят. Вороны? Ворону с зайцем не справиться. Никаких других птиц, которые могли бы лакомиться зайчатиной, мы не видели. Впрочем, черт с ним, с зайцем, кто съел его, тот и съел. Колька срывает с плеча мелкашку и пробует влет снять хотя бы одного жирнющего ворона, что с криками носятся вокруг нас, и, конечно, мажет. Пробую стрелять и я — результат тот же.

И вот мы на вершине. Направо, сколько хватает глаз, громоздятся вокруг нас горы, сопки и распадки; налево далеко впереди видна полноводная Омулевка. Вон в нее впадает с одной стороны Инынья, с другой — Лесная. В Инынью же впадает наша Ина. Я называю Ину нашей, потому что в нее впадает ручей Мирный, на котором стоит теперь наш лагерь, километрах в полутора от устья. На Ине видна огромная, длиной километра полтора и шириной полкилометра, бело-голубая льдина. Это и есть знаменитая Инская наледь.

Налюбовавшись досыта, начинаем спуск по противоположной пологой стороне горы, которая густо заросла кедровым стлаником. Нашли пещеру, но вход в нее очень узок, кроме Баськи, никому туда не попасть. Баська исчезает в темноте, но вскоре, визжа от страха, возвращается.

— Ничего, — говорит Колька, — я сюда с ломом приду. Мне ведь только самую малость поддолбить, и я пролезу.

— Шиш тебе, Колька, — говорю я, — только этих забот мне еще не хватало. Вот Саня вернется, с ним и договаривайся: он и начальник, и старший брат. А мне этих приключений не надо.

— Всего-то ты боишься! — огорченно машет рукой Колька. — Нет, с тобой каши не сваришь!

— Да-да, — соглашаюсь я, — вари кашу с кем-нибудь другим.

Спускаясь берегом маленького ручейка, в водопаде нашли скелет горного барана, съеденного неизвестно кем в неизвестные времена. Отколотив огромные витые рога, взяли их с собой.

Я предложил возвращаться тем же путем, что мы и шли: вверх по крутому склону, потом вниз к безымянному ручью и далее по гребню напрямик к нашему лагерю. Колька же категорически воспротивился этому:

— Зачем нам по горам тащиться да еще такого крюка давать. Тут хорошая дорога, я видел. Пошли прямо к лагерю.

— Ну, если хорошая дорога и если ты действительно ее видел — пошли! — говорю я и, взяв в обе руки по бараньему рогу, начинаю спуск вниз по ручью (ах, как все-таки легко уговорить меня на всякую авантюру!).

Однако метров через триста этот ручей превратился в довольно высокий водопад, зажатый с двух сторон высокими скалами.

— Так, — остановился я у края водопада, — показывай, как ты проходил это место.

Колька подошел к обрыву, заглянул вниз и, почесав в затылке, сказал:

— Да-а, вообще-то, я поверху шел, водопада этого не видел. Он тут, видишь, скалой закрыт.

Пришлось возвращаться назад и лезть по крутому и сыпучему склону, усеянному крупным острым курумником. Первым поехал я и чуть-чуть не навернулся с десятиметрового обрыва прямо в водопад. Весь исцарапался, но сумел удержаться метрах в трех от края осыпи. И только собрался я, осторожно балансируя на краю обрыва, перебраться в безопасное место, как бестолковая Бася спустила мне прямо на голову небольшую лавинку из довольно-таки увесистых обломков скалы. До сих пор удивляюсь, каким чудом я удержался тогда на осыпи, и не только удержался, но нашел в себе силы пройти по краю метров десять, после чего прыжком перебрался в безопасное место.

— Колька, — закричал я снизу, — кидай мне сюда сверху рога. С рогами спуститься невозможно. И осторожней двигайся по осыпи. Влево все время забирай!

— Да-а, — канючит в ответ Колька, — жалко рога-то. Ведь разобьются. Вон какие красавцы!

— Да ты что, — смеюсь я, — бараны на них с высоченных скал с размаху прыгают. Рога же им амортизаторами служат, а ты боишься. Ничего им не будет, рогам этим!

Колька поверил мне, сбросил рога вниз и тихонько перебрался по осыпи в безопасное место.

— Надрать бы тебе уши за эти художества, — говорю я, потирая ушибленные и расцарапанные бока, — да ладно уж, отложим до следующего раза.

Прошли вниз до самого Мирного по этому безымянному ручью и прямо возле нашего лагеря под горой наткнулись на небольшую наледь с ослепительной чистоты снегом. Прекрасная находка — оказывается, у нас есть теперь собственный ледник.

4 августа

С утра я взял удочку и, наловив у себя на плечах и животе паутов, отправился вверх по Мирному, намереваясь наловить хариусов. Мирный напоминает Паук: так же разливается он множеством ручейков, которые временами сливаются в единую струю; так же образует тихие глубокие омуты у отвесных берегов. Но, в отличие от Паука, Мирный — ручей совершенно мертвый, никакой рыбы в нем нет. Видимо, и сверху, и снизу подпирают его наледи, вот рыбе и нет хода. Жаль.

В одной из самых глубоких (вода аж по пояс) и длинных (метров шесть-семь) омутков устроил себе ванную. Вода, конечно, ледяная, но при теперешней жаре это даже приятно.

Сегодня, согласно заверениям Геологической Дамы, обязаны пропасть все комары, но, как назло, именно сегодня их почему-то прибавилось.

— Сюда бы ее сейчас, — ворчу я сам себе под нос, — раздеть догола и никакой «Дэты» не давать, чтобы зря людей надеждами не обольщала...

После обеда устроили банно-прачечный аврал. Выстирали все имущество: и свое личное, и экспедиционное. Колька сперва было свою долю постирушки замочил в ручье, придавив вещи камнями, а сам отправился шататься вверх по Мирному, объяснив мне, что белье должно как следует отмокнуть. Но я запретил ему эту технологию и заставил белье стирать сейчас же и не откладывать неприятную процедуру на неопределенное время.

Потом была у нас «баня». На галечной косе возле нашей «ванны» развели мы большой костер. На нем непрерывно грели воду в четырех ведрах и всласть намылись, причем Колька (вот уж правду говорят: «Заставь дурака Богу молиться, он лоб расшибет») едва не содрал мне мочалкой всю кожу со спины.

5 августа

Сегодня день моего рождения. Мне стукнуло тридцать два года. Но никакого праздника не будет: ребята должны возвратиться со Сна только завтра. Впрочем, весь день я тешил себя надеждой, что они поторопятся и, помня об этой дате, придут хоть и поздно, но сегодня.

День тянулся еле-еле. Все дела по хозяйству, кажется, переделаны, ходим и маемся от безделья. Пробовал писать — не получается. От скуки пробовал даже играть в футбол Колькиной шапкой.

А ребята конечно же так и не пришли.

6 августа

Сегодня должны прийти со Сна ребята (вдвоем или, чем черт не шутит, втроем). Поэтому мы с Колькой решили навести в лагере совсем уж немыслимый блеск и порядок. Все вычистили, вымели, вылизали чуть ли не языком. Насобирали голубики на компот и нарвали цветов. Я приготовил праздничное блюдо — лапшу по-флотски с луком и олениной, приправив все это голубичным соусом. Вышло довольно вкусно.

Ждем. Задержаться надолго ребята не могут: продуктов у них — в обрез.

— А может, они барана убили? — фантазирует Колька. — Тогда, пожалуй, нам еще их день-два ждать. Пока они его освежуют, то-се, пятое-десятое. Да и нести его придется, а у них кроме этого небось еще и образцы...

— Если барана убили, то могут задержаться, — вздыхаю я. — Тогда их продукты лимитировать не будут... Саня — мужик одержимый, его из маршрута палкой гнать надо. Без еды много не наработаешь, ну а коли будет у них мясо...

Вот уже стемнело, наступил вечер, за ним пришла ночь, а их все нет и нет. Сегодня, наверное, не придут: тащиться по горам с рюкзаками в кромешной темноте невозможно. Колька, вздохнув, огорченный отправился спать. Я усаживаюсь в кают-компании (в складской палатке) писать пьесу. (Ах, как приятно писать при свече!)

Глубокой ночью, в тот самый момент, когда поставил я в своей сказке последнюю точку, вдруг послышались мне человеческие голоса (сперва я подумал даже, что почудилось). Но голоса становились все яснее, и я понял: пришли ребята! Выскочил из палатки — вот они: идут, горемыки, чуть живые от усталости, за плечами здоровенные рюкзаки. Но... вдвоем. Что же, если честно сказать, этого следовало ожидать.

Я быстро разжег костерок, разогрел ужин. Ребята голодны как волки. Обжигаясь, глотают лапшу, запивая ее холодным компотом.

— Откуда эта прелесть? — спрашивает Гена, указывая на кружку с компотом.

— Да это компот голубичный, — пожимаю я плечами, — тут голубики пропасть. Мы с Колькой трехлитровую банку за час набрали. Ну, а вы-то там как? Что же вы ночью-то по горам шарашились, так ведь и ноги поломать недолго...

— Да просчитались маленько, — говорит Саня, — вышли вроде бы рано, в десять утра, думали к вечеру на Мирном быть, а вот только... — он посмотрел на часы, — к трем ночи добрались.

— Час на барана потратили, — сказал Гена.

— Барана убили? — ахнул я.

— Нет, промазал я, — вздохнул Саня, — метров с восьмидесяти бил. Правду говорил Юрка, амун это, а не карабин...

— Да часа три на перевале потеряли, — продолжал Гена.

— Да, перевальчик был что надо, — почесал в затылке Саня, — из бассейна Тоскана в бассейн Иныньи переваливали. Сперва попробовали в лоб его взять, с рюкзаками — не вышло. Пришлось серпантином идти, да поодиночке: сперва один прошел; другой ему снизу на веревках рюкзаки подал, потом сам налегке, тем же серпантином поднялся.

— Но видел бы ты, Женька, какая там красота! — вздохнул Гена. — Ничего подобного я не видел да и вряд ли увижу! Какие скалы, какие причудливые каменные изваяния... А в сумерках, когда все эти горы окрашиваются в разные цвета, — просто громадная картина Рериха! И какие чистые тона!

— Да и здесь вон какая красота, посмотри! — обвел я рукой окрестные горы, залитые фиолетовой тьмой.

— Ну, здесь, конечно, тоже хорошо, но с теми красотами не сравнить. Тут кое-какая растительность все-таки: кустарник, стланик кедровый, пихтач, а там — прямо лунный пейзаж, верно, Саня? — говорит Гена.

— Верно, — кивает головой Саня.

Его довольно здорово развезло: со встречей мы выпили по стопке разбавленного спирта, а ребята весь день не ели, не спали да и умотались основательно.

— Что же у вас рюкзаки-то такие? — спрашиваю я. — Вы бы часть вещей на Сне оставили.

— А мы и так все образцы там залабазировали, — пожимает плечами Гена, — рюкзаки лишние, Юрин спальный мешок, всю посуду, даже из харчишек кое-что: сахару килограмм, масла растительного с пол-литра, крупу, вермишель... А все равно килограммов по двадцать пять на каждого вышло.

— Амун это, а не вертолетчики, — заплетающимся языком говорит Саня, — чего там двумя рейсами делать было? И почему они прилетели тридцать первого, понимаете? Я думаю, у них июльского плана не было, вот они и наверстывали. Вот увидите, напишут они нам часов семь, не меньше... Написали бы и побольше, да нельзя: семь часов в день — летная медицинская норма.

Спать мы улеглись часов около пяти утра. А Колька так ничего и не слышал: дрых без задних ног.

7 августа

Сегодня у нас в отряде праздник — отмечается наш с Юрой день рождения. (У меня, как я уже говорил, день рождения пятого числа, у Юры — восьмого). Кольку послали собирать ягоды и цветы; Гена возится с рыбой, выбирая лучших хариусов и ленков к праздничному столу; я, начистив остатки свежего лука и картошки, готовлю парадный обед. Саня в подготовке праздника не участвует: вчера он перебрал и сейчас лежит в своей палатке, маясь с похмелья. Спирт мы сегодня пить не будем: для такого дня припасена у нас бутылка коньяка (правда, дрянного) и бутылка сухого выдержанного шампанского. Сходил к нашей наледи и нарубил полное ведро льда, куда и водрузил бутылку шампанского. (Все как в лучших домах!) Торжественный ужин назначен на половину девятого.

И вот все готово! Прекрасный стол (скатерть и цветы!): рыба (ленки и хариусы), мясо (вяленая и копченая оленина), овощи (картошка и лук), ягоды (голубика), коньяк и шампанское на льду.

Праздник начинается. Сперва был дан салют разноцветными ракетами в мою честь, потом — в честь Юры. Далее — подношение подарков (подарки, правда, вручались только мне; Юре придется вручить их позднее). Мне подарили разборные кирзовые сапоги — голенища отдельно, головки отдельно (я обычно с огромным трудом снимал сапоги, особенно если удавалось подмочить портянки), и право назвать тот самый безымянный ручей, где мы с Колькой лазили по осыпи. Вдоль по этому ручью геологи выделили новую, неизвестную прежде свиту[33], так что Ору Николаевичу и его ребятам просто необходимо, чтобы этот ручей как-то назывался (они продолжат съемки своего листа и сюда, к Мирному).

— Правда, — сказал Саня, немного смутившись, — мы уже его назвали, этот ручей... В твою честь, Воялом.

— Чем-чем? — удивился я.

— Да этот твой номер, — тоже смущенно сказал Гена, — помнишь: «А я люблю военных, военных, военных?!.» Ну вот отсюда и пошло — Воял — военных я люблю... Очень всем нам тогда понравился этот твой номер с песней, танцем и канканом. И Ору с его ребятами больше всех...

— Но мы договорились, — торопливо добавил Саня, — что, если тебе это название не понравится, мы переменим его на другое. Мы даже на карте название этого ручья специально карандашом написали.

— Ну нет, ребята, — решительно сказал я, — какой такой Воял. Да и дурачился я тогда, выпивши был... Давайте-ка лучше я по примеру всех великих путешественников назову этот ручей в честь своей супруги — Зоей.

— Ну что же, — сказал Саня, — замечательное название. И звучит неплохо, и для геологии подходяще — Зойская свита. — И здесь же, за праздничным столом, вписал новое название в карту черными чернилами, а потом заполнил все необходимые документы для наречения географического объекта. Так что у моей жены на Колыме теперь есть свой собственный ручей.

Вообще-то в здешних местах большинство рек, озер, гор и долин называли именно геологи, потому что тут первыми шли они, а не топографы, люди более прозаические да к тому же еще и обремененные массой должностных инструкций о том, как именовать вновь открываемые и описываемые объекты. Даже и по названиям видно, что за люди снимали тот или иной лист. Вот, например, на одном листе: ручей Штурмовой, река Тачанка, горы Засада, Победа, Атака. Другой лист: река Кассандра, ручей Одиссей, распадок Аякса. Есть, кроме того, озеро Джека Лондона и озеро Танцующих Хариусов. Словом, много чего есть. И вот теперь ручей Зои.

Но вернемся за наш праздничный стол. После вручения подарков Саня решил сказать торжественный тост. Он встал с кружкой в руке (в кружке было шампанское), пожевал губами, поднял к небу глаза, собираясь с мыслями, потом махнул рукой и сказал:

— Ну, за вас, ребята!

На столе стояли пять кружек, и Юрина в том числе. Во все налили шампанского, причем Кольке вино страшно понравилось (а он, по его словам, пил в первый раз — настораживающий факт!). Из Юриной кружки шампанское выплеснули на ягель возле стола — так принято на Колыме, — пусть выпьет и тот, кого нет с нами, но кто, безусловно, здесь всеми своими помыслами. Колька, незнакомый со здешними обычаями, попробовал было протестовать:

— Зачем же такую прелесть выливать на землю?! Давайте лучше я ее выпью.

— Цыц! — коротко сказал Саня, и Колька заткнулся. Следом с кружкой в руке встал Гена и сказал традиционный колымский тост:

— Чтобы наши дети не боялись паровоза!

— Какого паровоза? — вытаращил глаза Колька.

— Эх, темнота, — потрепал его по голове Гена, — другими словами, чтобы наши дети никогда здесь не жили. На Колыме ведь не бывает паровозов, дети их не знают и, впервые увидев, страшно пугаются, понятно?

— Вон чего! — свистнул Колька. — Тогда понятно.

Шампанское в два тоста мы дружно осилили, а вот коньяк допить до дна так и не удалось: не хватило сил. Да в такой день и напиваться-то никто не хотел. После ужина пили чай с конфетами из сгущенного молока[34], и я читал ребятам свою пьесу-сказку «Жил-был художник», которую закончил накануне. Ребята от души смеялись, и мне это было очень приятно.

8 августа

Сегодня Саня, Гена и Колька ушли в маршрут. В лагере остались мы с Басей. У меня очень трудное задание: испечь хлеб в той печке, что оставили нам наши предшественники.

— Великий Колька Хвост знаешь как делал? — инструктирует меня Саня, собирая свой рюкзак в маршрут. — Печку жарко-прежарко истопит, потом дверцу настежь растворит и ждет, время от времени засовывая внутрь ветку с листьями. Пока листья обугливаются, дверцу закрывать нельзя, но как только они обугливаться перестанут, а будут лишь скручиваться в трубку — хорош! Дальше нужно действовать по-суворовски: быстрота и натиск. Формы с тестом — в печь (они конечно же давно уже готовы); все щели до единой замазать жидкой глиной, чтобы ни капельки тепла не выходило, а дальше остается только ждать — тепла в печке ровно столько, сколько нужно на выпечку хлеба, и ни о чем беспокоиться уже не нужно: хлеб не сгорит. Ну, желаю успеха! — И с этими словами он побежал догонять Гену с Колькой, которые ушли чуть раньше.

Я завел тесто, выставил кастрюлю на самый солнцепек, а сам пошел рубить дрова. Вытопил печь, раскалил ее чуть не докрасна; оставил студиться и стал возиться с тестом. Смазал формы подсолнечным маслом, налил тесто в формы (заполнив их на две трети — остальное даст припек), притащил формы с тестом к печке и, заготовив десяток веток с листьями, стал ждать того самого момента. Поначалу я был нетерпелив и совал ветки в печь через каждые пять минут, так что мне дважды пришлось приносить зеленый материал, из-за чего ободрал я два замечательных куста черемухи. Но наконец вот он — тот самый миг! Я быстро ставлю формы в печь, закрываю ее заслонкой (это большой тонкий кусок песчаника, как раз под размер печи), затыкаю все щели мокрым мхом и замазываю его глиной (все это я уже приготовил заранее). Я полагал, что дальше хлеб будет печься сам собой (так, по крайней мере, говорил Саня). Не тут-то было: уже через десять минут мох начал гореть, а куски глины, которыми я замазал щели, отваливаться. Из печки ударили струйки пара и дыма. Я стал заново замазывать щели (спасибо хоть мокрой глины я приготовил много), но через пять минут все повторилось сначала. Так промучился я полдня, а результат был более чем плачевным: никакого хлеба у меня не получилось — тесто попросту сварилось в формах. Я, спасая продукты и свой престиж, попытался было потом поджарить это мерзкое варево на сковороде, отчего оно стало еще гаже. Пришлось выкинуть его, к вящему удовольствию Баси, которой это ужасное изделие почему-то понравилось. Ешь хоть ты, Бася, не пропадать же добру!

Ребята вернулись из маршрута рано, часов около пяти, и тоже очень расстроились из-за моей неудачи. Но уже вскоре стали дружно утешать меня, объясняя, что первый блин всегда бывает комом.

Чтобы развеять плохое настроение, мы с Геной, взяв ружье и карабин, отправились на Ину, к наледи, намереваясь добыть свежего мяса (вяленое и копченое нам уже порядком надоело). В большую жару, когда в тайге свирепствует комар, возле наледи держится все живое. Теперь комара почти нет (хотя, по уверениям Геологической Дамы, его не должно бы быть вовсе), и наши шансы на успех значительно меньше. Но мы надеемся, что какой-нибудь олешек и забредет туда по старой памяти. (Удивительно, что за целую неделю по долине Мирного не прошел ни один олень.)

И вот она — гигантская наледь. Да, та, что мы видели на Пауке, просто игрушечная льдинка по сравнению с этим огромным ледяным полем площадью в квадратный километр, обрамленным густым кедровым стлаником и частым строем лиственниц. Удивительно, что здесь, на краю вечного, по всей видимости, льда, растительность сочней и гуще, чем у нас, на Мирном, хотя, казалось бы, должно быть все наоборот, поскольку даже сейчас, в жару, веет здесь погребной холодной сыростью. Время от времени слышен оглушительный грохот — это от наледи откалываются огромные куски (жара все-таки делает свое дело). Идем очень осторожно: если такой кусочек упадет на ногу — конец, но мало того, что он начисто раздробит ногу, еще и замерзнешь насмерть, пока товарищ сбегает в лагерь за топором и вырубит тебя изо льда.

Быстро темнеет. Поворачиваем назад, так и не встретив никакой дичи. Очень торопимся, чтобы миновать эти коварные места засветло. Наледь миновали благополучно, но в лагерь пришли уже глубокой ночью, едва не заблудившись (с трудом нашли устье нашего ручья).

9 августа

Вчера, несмотря на то, что мы вернулись поздно и порядком устали, я, прежде чем отойти ко сну, поставил кислое тесто, чтобы утром испечь лепешек (хлеб у нас кончился совершенно). Встал рано и к общему подъему успел нажарить их целую гору. Лепешки вышли отменные, ребята очень хвалили их (как мне показалось, вполне искренне), но больно уж много идет на них растительного масла, а оно булькает в нашей канистре где-то уже в самом углу.

Все ребята опять ушли в маршрут, а я пообещал им к ужину пирожки с голубикой. Теста от лепешек у меня осталось довольно много; я подмесил его, добавил муки, потом отправился за ягодой и довольно быстро насобирал двухлитровую банку.

Все дела переделал; пирожки начну стряпать, когда ребята вернутся, чтобы подать их им горячими. Весь день голый валялся на брезенте (комары, слава Богу, кончились совершенно) и писал вторую пьесу-сказку «Сказка о счастливом королевстве».

Ребята вернулись уже в сумерках. Я быстро развел костер и стал жарить пирожки, но в спешке слегка ошпарил руку себе кипящим маслом. Вскочили волдыри, которые я носил впоследствии (и пятна от которых ношу до сих пор) как заслуженные боевые награды. Пирожки же вышли просто превосходными, а поскольку ребята были еще и голодны как волки, то пирожков этих истребили огромное количество. Колька, например, еле-еле дополз до своего спального мешка.

— Видели? — спросил Саня. — У Кольки брюхо где-то возле колен болталось. Надо же столько сожрать, как не лопнул?! — И он погладил себя по животу.

Мы же так и не поняли, к кому относилась последняя фраза: к Кольке или к самому Сане.

10 августа

Сегодня в маршрут не пошел никто: Гена с Колькой, прихватив с собой Басю, карабин и мелкашку, отправились к наледи в надежде добыть мяса; Саня разбирает образцы и приводит в порядок свои записи; я же хочу сделать еще одну попытку испечь хлеб.

Поскольку я решил, что та роковая неудача была связана с тем, что тесто было слишком жидкое, теперь я замесил его круто-прекруто. Печку раскалил до совершенно немыслимого жара и скрупулезнейшим образом выдержал все пункты технологии Кольки Хвоста. Однако и второй блин тоже вышел комом. Во-первых, у меня почти сразу же треснула каменная заслонка печи; мох горел непрерывно; то и дело отваливалась глина, которой я замазывал щели. Словом, это была не работа, а сплошное мучение. В этот раз, правда, хлеб почти вышел — он даже сам вывалился из форм и местами поднялся, но был до кондиции весьма далек, сыроват, хотя (с некоторой натяжкой) и съедобен. Басе в этот раз разживы не было: весь этот хлеб мы съели сами, правда безо всякого удовольствия (если признаваться честно).

— Все, — сказал я Сане, — на этом хлебопечение на Колыме заканчиваю. Во-первых, треснула заслонка у печки, а во-вторых, у нас и мука, считай, закончилась. Жаль, так и не сумел примениться я ни к печке, ни тесто заводить, какое нужно...

Теперь, по прошествии стольких лет, я прекрасно понимаю, что дело было не в густоте теста, не в недостатках печки, а исключительно во мне. Не умел я тогда печь хлеб — вот в чем была причина всех моих тогдашних неудач. Впоследствии я освоил это ремесло (вернее, искусство), и, например, на Таймыре хлеб у меня получался великолепным. Я доставал из печи (а умудрялся я там печь хлеб на примусе!) большие, пышные, легкие булки, по вкусу намного превосходившие магазинный хлеб. И даже вертолетчики, бывало, возвращаясь с задания, давали крюка и садились у нас в лагере, чтобы отведать моего хлеба.

В сумерках вернулись Гена с Колькой с пустыми руками, но, как ни странно, довольные и возбужденные. Следом прибежала скулящая от боли Баська. Кинулась к Сане и свернулась возле его ног калачиком, поджав израненные ноги. Колька рассказывает:

— Мы трех оленей видели. Одного прямо посреди наледи. Стреляли в него два раза, да оба раза промахнулись, а двух других — возле устья нашего Мирного. Они из нашей долины выходили. Да такие красавцы: рога — во! Глаза навыкате, шерсть лоснится — я все успел рассмотреть. И как они шли! Мы даже рты от удивления разинули. Ну, пока мы винтовки взводили, пока целились — они уже знаешь где были...

— Да, — продолжал рассказ Гена, — красавцы такие, глаз не отвести. Выскочили на правый берег Ины и как припустят по самому краю, туда, вверх по течению. Головы с рогами за спину забросили и прямо стелются в беге вдоль по берегу. А за ними наша Баська вслед маленьким комочком катится. Я так даже рад был, что мы в них промахнулись.

— И что удивительно, — перебил Гену Колька, — оба самцы. Почему же они парой ходят, если оба самцы?

— Не знаю, — засмеялся Саня, — приятели, наверное. — И потрепал Баську по шее: — Ну что, опять набила лапы? Эх ты, дуреха!

11 августа

С утра Саня с Колькой ушли в маршрут. Мы с Геной должны были идти к наледи за мясом, но отправился он один: мне что-то нездоровится. Коварная здесь земля: стоит теплынь, и кажется, что почва прогрелась; мох мягкий так и манит прилечь, а ляжешь — не заметишь, как простудился: подо мхом — вечная мерзлота, а с нею шутки плохи. Эти два дня я, урывая то часик, то два, валялся на брезенте и писал пьесу-сказку. Вот, похоже, и простыл. Саня дал мне каких-то таблеток; я выпил и ушел в палатку спать (сон для меня лучшее лекарство и всегда помогает безотказно).

В сумерках из маршрута пришли Саня с Колькой, сбросили рюкзаки, и Колька кинулся ко мне делиться впечатлениями:

— Вот уж где красота так красота! Там одно место есть, где кусок горы почему-то отломился и упал. И получился замечательный туннель, по которому наш Мирный бежит. Зайдешь туда: темно, гулко, страшно!

Саня усмехается, раскладывая образцы.

— Это еще что, вот ты бы на Сне побывал, там знаешь сколько всяких чудес?!

— Как бы я там побывал, если ты меня не взял? — огрызнулся Колька. — Только травит душу зазря.

— Виноват! — поднял вверх руки Саня. — Возражение принимается. Больше травить не буду.

Совсем поздно вечером, уже почти в темноте, когда мы начали беспокоиться, Колька с крутого обрыва увидел наконец согбенную фигуру нашего охотника. Он брел еле-еле и тащил за спиной здоровенный рюкзак — значит, добыл кого-то! Колька, которому не терпелось узнать результаты охоты, кубарем скатился с обрыва и кинулся навстречу Гене. Мы с Саней отправились тоже: надо помочь парню.

И вот Гена уже в лагере. Стаскивает сапоги, разматывает прокисшие от пота портянки и рассказывает:

— Олешка убил. Совсем молоденького телка.

— С матерью ходил? — спрашивает Колька.

— Нет, один. Прошлого года рождения, должно быть. Дурачок какой-то: подпустил меня почти вплотную. Я в него метров с десяти стрелял, считай, что в упор. Тут уж промахнуться было просто невозможно.

— С одного выстрела уложил? — интересуется Колька. — Куда попал?

— С одного, — устало отвечает Гена, — в голову.

— Значит, опять язык пропал, — вздыхаю я, — ты же ему с десяти-то метров, голову, поди, в труху превратил.

— Да нет, — отвечает Гена, — язык цел остался. Вырезал я его. Там он, в кармане рюкзака.

— Ну, молодец, — похвалил охотника Саня, — а я-то уж думал: мы в поле так языка и не отведаем — планида у нас нынче такая.

— Охотник! — похвалил я Гену.

— Да какое там, — махнул он рукой. — Я ведь еще одного оленя на наледи видел. Такого быка! Три раза стрелял, да все мимо. Да и этого-то свежевать стал, всего искромсал, изрезал — смотреть противно! Вон как Юра с Женей ножами да кулаками работали — загляденье, а я... — Он снова махнул рукой и пошел к ручью умываться.

12 августа

Саня с Колькой ушли в маршрут, а мы с Геной остались, чтобы переработать вчерашнюю добычу.

— Послушай, Гена, — сказал своему напарнику я, — может, сходим к наледи. Там мяса-то много еще осталось? На льду ему ничего не сделается. Медведь, волк да росомаха до него, наверное, еще не добрались, а?..

— Нет, — покачал головой Гена, — я забрал все, что можно. Там такие пустяки остались, что не стоит ноги бить.

— Ну, тебе видней, — ответил я. — А олешек и вправду совсем молоденький, смотри, мясо-то без единой жиринки, телятина.

Потом я накрутил таз фаршу: нажарил котлет и, сложив их в кастрюлю, залил оленьим салом, оставшимся от оленя, убитого Юрой на Элине. Из оленьего седла нажарил горку настоящих кровавых бифштексов. Гена же тем временем нарезал оставшееся мясо ремнями, солил его и вывешивал под марлевый полог вялиться.

На обед был у нас вермишелевый суп на крепчайшем бульоне и те самые бифштексы.

— М-м-м, как вкусно, — говорит Гена, — вот что значит свежее мясо, да молодое к тому же.

— И не просто мясо, — уточнил я, — а чистая вырезка. Существует общепринятое заблуждение, что вырезка — это всякая мышца без костей. Нет, нет и еще раз нет, дорогой Гена. Вырезкой, той, из которой можно приготовить настоящий бифштекс, лангет или антрекот, имеют право называться лишь те мышцы животного, которые не несут нагрузок: седло, то есть мышцы, лежащие в ложбинке у основания ребер, и мышцы, поддерживающие брюхо. Так что, например, у здоровенного быка всего не более десяти килограммов настоящей вырезки, но зато уж это такое мясо... — И я впился зубами в очередной бифштекс.

— Угу, — с полным ртом подтвердил Гена, размазывая по подбородку сок прекрасного кушанья.

— И в настоящей вырезке не может быть ни жиру, ни пленок, ни тем более сухожилий, — продолжал я.

— Не может! — мотнул головой Гена, который, как мне кажется, слегка опьянел от свежей убоины.

— А то ведь как бывает, — философствую я, — продают якобы вырезку говяжью. Смотришь, а в ней пленки и даже, бывает, основания сухожилий. Какая же это вырезка?!

— Никакая! — категорически согласился со мной Гена.

За обедом объелись мы так, что без сил завалились спать и едва не прозевали приход наших геологов.

Вечером я решил провести полную ревизию наших продуктов. Нашим глазам открылась довольно-таки грустная картина: муки две небольших мисочки; сахару три пачки (сахарный песок закончился весь); растительного масла — половина пол-литровой банки. Рис, яичный порошок и сухое молоко кончились совершенно (сливочное масло закончилось давным-давно, еще на Инынье). В избытке (относительном, конечно) остались лишь вермишель, горох, гречка, чай, соль, ну и, конечно, мясо да рыба (этого-то добра в поле обычно хватает). Впрочем, если вертолет прилетит за нами вовремя, то есть числа пятнадцатого или даже шестнадцатого, особенных трудностей с продуктами у нас быть не должно.

На ужин я приготовил тушеную картошку с оленьим языком. Деликатесное, надо сказать, получилось блюдо, особенно в этих условиях. На этом конец луку и картошке. (Впрочем, если быть скрупулезно честным, не совсем конец — осталось пять картофелин на последний гороховый суп.)

Ах, славный российский продукт, милая картошечка (как наши предки могли бунтовать против этого чуда?! Помните знаменитые картофельные бунты?), служила ты нам все эти дни верой и правдой: и как вкусная еда, и как поставщик редких в тайге витаминов, и даже (чего греха таить) как валюта в отношениях с местным населением. Почему, интересно, дома, где ее сколько угодно, не кажется она нам такой вкусной? Может быть, именно потому, что там ее сколько угодно? Ведь никто же не считает деликатесом, например, красную икру на Курилах или черную икру где-нибудь в устье Оби или Лены.

После ужина я выступил с речью:

— Вот что, граждане таежники, на этом кончаем нашу безалаберную жизнь. Вводится режим строжайшей экономии продуктов.

— Каких продуктов? — не понял Колька, как всегда обожравшийся до пределов, дозволенных природой.

— Всех, кроме мяса и рыбы, конечно. Этого добра ешьте сколько хотите. Хлебом и сахаром Басю угощать категорически запрещаю — пусть ест только мясо и рыбу. Хлеб и сахар буду выдавать порциями и, если замечу, что кто-нибудь берет их без спроса, — эта фраза адресовалась, конечно, Кольке, — отлучу от стола вообще.

— Ну да? — усмехнулся он. — Голодным, что ли, оставишь?

— Почему голодным? —- пожал я плечами. — Мяса да рыбы ешь сколько влезет. Хлеба и сахару не дам.

— Темнеет сейчас рано, а он свечей жечь не дает, — наябедничал на меня Колька Сане.

— Ну, во-первых, у костра и так светло, — пожал я плечами, — а во-вторых, вон их сколько осталось, свечей-то, от наших предшественников — жгите их себе на здоровье. Они вполне хорошие, а сколько мы тут еще просидим — неизвестно...

— Почему неизвестно, — встрял Колька, — на пятнадцатое вертолет заказан.

— Это ничего не значит, — махнул рукой опытный Саня.

— Все равно — скряга! — заклеймил меня Колька. — Плюшкин!

— Есть маленько, — засмеялся Гена.

13 августа

Все ребята последний раз ушли в маршрут — завтра полный аврал (будем упаковывать вещи и сворачивать лагерь); завтра же торжественное закрытие полевого сезона и подведение итогов; послезавтра за нами должен быть вертолет (по крайней мере, так нам было обещано).

Я же должен повторить кулинарный подвиг Кольки Хвоста: испечь хлеб без муки и практически без масла. Вчера поздно вечером замочил я в эмалированном ведре вермишель. Сегодня к обеду она превратилась в густое клейкое месиво, из которого мне предстоит испечь хлеб или хотя бы нечто такое, что этот хлеб могло бы напомнить и заменить. Завел дрожжевую закваску и поставил ее созревать на самый солнцепек. (Не перестаю удивляться здешней погоде: вот скоро две недели, как мы живем здесь, на Мирном, и за все время не было не только ни одной капли дождя, но даже и не единого облачка на небе.) Тщательно отжал из вермишелевого месива всю воду, вылил в тесто (будем называть его так) бойко пузырящуюся закваску (пришлось угробить на нее шесть кусков сахару и мисочку муки), хорошенько размешал, вновь поставил на солнцепек и с интересом стал ждать, что же из всего этого получится. Чтобы отвлечься от нехороших дум, отправился собирать голубику на кисель и довольно быстро набрал все ту же двухлитровую банку.

Ну, была не была! — начинаю печь лепешки. Впрочем, мое тесто выглядит хоть куда: пышное, белое, легкое. Подмесил в него остатки муки и стал стряпать лепешки. И (о чудо!) лепешки получаются великолепные! Они не просто съедобны, нет, в них даже явственно чувствуется вкус молока и яиц, который в самой вермишели вовсе не ощущался (а ведь клали же их туда!). Вышло у меня пятьдесят два шедевра; последние я допекал на сковородке, буквально выжимая из банки капли масла. Эх, а ведь там, на Сне, лежит сейчас целая поллитровка масла и килограмм сахару. Ах, как пригодились бы они нам здесь сейчас! Ну, подумаешь, полтора килограмма, что за груз!..

Вечером пришли усталые ребята из маршрута, принесли тяжеленные рюкзаки и ахнули, увидев плоды моих трудов.

— Я молчу! — развел руками Саня.

— Мастер, — развел руками Гена.

И даже Колька одобрительно похлопал меня по плечу.

На ужин выдал я всем по четыре лепешки (себе взял три), и Колька опять стал ворчать, обзывая меня Плюшкиным и скупердяем. Но ребята его не поддержали — кто знает, сколько мы просидим здесь еще? А без масла хлеба не испечь (разве что попробовать на оленьем сале?).

14 августа

Итак, завтра вертолет должен снять нас с нашего Мирного и доставить в сверкающее лоно цивилизации (прошу прощения за выспренний стиль повествования). Завтра (если, правда, вертолетчики выполнят свое обещание) мы, может быть, навсегда покинем прекрасную и дикую колымскую землю[35]. Сегодня, как я уже говорил, объявлен большой аврал. Саня с Колькой разбирают и упаковывают образцы, собранные здесь, на Мирном. При этом Саня заодно приводит в порядок и свои записи, сделанные в пикетажках[36].

Каждый образец Колька аккуратно заворачивает в бумажку и укладывает во вьючную суму, которую по наполнении туго стягивает ремнями. Образцы, как и все прочее наше имущество, которое не пригодится в дороге, будут отправлены из Магадана контейнером до Владивостока, а оттуда по железной дороге до нашего Академгородка. Путь у наших вещичек длинный и нелегкий, поэтому надо упаковать их так, чтобы никакие превратности им не повредили. Кроме того, перед нами стоит и другая, тоже очень нелегкая задача: мы должны улететь отсюда одним вертолетным рейсом Ми-4. Поэтому все места мы набиваем плотно, так чтобы нельзя было внутрь просунуть ни спички, а канистры, чтобы не везти их пустыми, засыпаем гречневой крупой (единственный продукт, не считая рыбы и мяса, который у нас оставался в избытке).

— Вертолет грузить будем, — учит нас Саня, — вещи несите легко, с улыбкой, как будто в тюке не сто килограммов, а десять. Вертолетчики — народ мнительный и капризный, особенно бортмеханики, а нам вот так, — он чиркнул себя по горлу ребром ладони, — надо улететь одним рейсом. Денег-то осталось — кот наплакал.

Ах, каким только воздушным транспортом не пользовался я в экспедициях! Я застал еще те романтические времена, когда всю работу по доставке экспедиций выполняли трудяги Ан-2 («гидрачи», то есть самолеты со специальными поплавками для посадки на воду, и колесные машины), выносливые и неприхотливые, как мулы. Какие асы ими управляли! На какие косы, в какой курумник сажали они свои замечательные бипланы, в какие незначительные лужи плюхались! Впрочем, это отдельный рассказ, полный преклонения перед мастерством летчиков, который я когда-нибудь обязательно напишу. Потом началась эра вертолетов. И первыми машинами были те самые Ми-4, о которых я сейчас и повествую. Машины эти были хоть и добротно сделаны, но малоподъемны да и к тому же с небольшим плечом («короткие» машины), то есть при дальней заброске приходилось их перезаправлять в пути. В последних наших экспедициях возили нас красавцы Ми-8 (Ми-4 везде уже списаны были в утиль), которые брали зараз более тонны груза и могли лететь с ним километров на четыреста — пятьсот. В будущих же экспедициях (я надеюсь еще раза три-четыре побывать в поле, не меньше) будут нас, я думаю, возить какие-нибудь новые, еще более замечательные машины. Но вернемся на ручей Мирный, что бежит по Магаданской области, у нас там еще пропасть неотложных дел...

Чтобы не ругаться с летчиками, мы часть вещей решаем оставить здесь, сложив их в ту самую печь, где я безуспешно пытался печь хлеб. В печке они сохранятся дольше и (всяко может статься) еще и пригодятся каким-нибудь путешественникам, которых забросит сюда судьба или жажда приключений. Первым делом укладываем в печь двадцать пачек соли (зачем мы ее взяли столько?!). Затем пять флаконов «Дэты» (а ведь как экономили мы ее в комариное время!), четверть крафт-мешка вермишели и все свечи! Те самые свечи, из-за которых я принял столько насмешек и проклятий на свою голову! Оставляем также все нерасстрелянные ракеты (ужасно огорчен этим Колька и предлагает их немедленно выпустить в небо) и (а вот этого мне жальче всего) толстую прекрасную войлочную кошму площадью шесть квадратных метров. (Кошма в печку, разумеется, не влезла, придется просто положить ее рядом).

Все наши вещи, сложенные в тюки и аккуратно увязанные, спустили вниз, на галечную косу Мирного и, уложив в штабель, закрыли брезентом и увязали веревками. (По закону «бутерброда» единственный дождь может пойти именно сегодня ночью и промочить наше имущество.) Лагерь свернули почти полностью, оставив всего одну палатку, в которой все будем жить последнюю ночь (а может, и не последнюю, кто знает?).

А поздно вечером был у нас прощальный ужин, посвященный окончанию поля. Я нажарил шашлыков (оленину намариновал и нажег углей я еще вчера вечером), но пока ребята мылись, брились и чистились, шашлыки, к великому моему сожалению, совершенно остыли. Саня достал последнюю бутылку коньяку, и за столом в как-то сразу осиротевшем нашем лагере мы распрощались с полем, в котором много было разного, но более все-таки хорошего. Начался ужин, как водится, салютом из ракетницы. Часть ракет все-таки оставляем: может, придется вертолетчикам подавать сигналы да и вообще, кто знает, для чего эти ракеты нам могут пригодиться.

А после ужина Кольку ждал сюрприз. Саня торжественно встал и попросил внимания:

— Руководство Колымского экспедиционного отряда Института геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук Союза Советских Социалистических Республик, — значительно сказал он и посмотрел на Кольку, — решило выдать вам, Николай Васильевич, диплом таежника-тундровика, который вы, безусловно, заработали в этом полевом сезоне.

Он достал из полевой сумки заполненный фирменный бланк Академии наук СССР с настоящей гербовой печатью и прочел:

— «Настоящий диплом выдан в том, что предъявитель сего прошел полный курс геологических таежно-тундровых наук со следующими отметками по основным дисциплинам:

1. Основы общей геологии с элементами палеонтологии и биостратиграфии — отлично.

2. Техника постановки лагеря и разжигания костра в таежных и тундровых условиях — отлично.

3. Основы кулинарии и техники заготовки пищи — хорошо.

4. Стрельба из огнестрельного оружия (карабин, гладкоствольное ружье, пистолет и ракетница) — отлично.

5. Техника охоты и рыбалки — хорошо.

6. Психологические контакты в отряде — хорошо.

7. Общая организованность — удовл.

На основании этого предъявителю диплома присваивается звание тундровика-таежника.

Начальник отряда, кандидат геолого-минералогических наук...» Ну, тут моя подпись и гербовая печать.

Колька был ошеломлен. Он, конечно, не ожидал такого счастья. (То-то будет чем похвастать теперь в школе.)

— Ну, — сказал Саня, вручая диплом, — держи. И попробуй только переэкзаменовок не выдержать!

(У Кольки по итогам года две переэкзаменовки — по химии и по английскому.)

— Да-а, — мнется Колька, — английский-то я, может, еще и сдам, а вот химию навряд ли. Выучить-то я ее выучу, но там ведь еще задачки, а я их решать не умею.

— Не сдашь, — жестко говорит Саня, — диплом отниму.

Этот диплом мы с Саней готовили Кольке сегодня днем. А Колька, словно бы чувствовал это, и все время лез к нам с какими-то вопросами и делами. Тогда Гена (он тоже был посвящен в это дело) увел Кольку из лагеря на два часа — они пошли напоследок фотографировать окрестности.

Спать улеглись глубокой ночью и торопливо заснули: вертолет может прилететь совсем рано — они летают сейчас рано утром или поздно вечером, поближе к темноте, когда не так жарко: в горах в жару да еще при таком перепаде температур (ночью теперь совсем холодно) винтовые машины работают очень плохо.

15 августа

Проснулись очень рано. Я быстренько сервировал нехитрый завтрак (чай, лепешки, копченое мясо и рыба) и сразу же отправил Кольку с Геной на ручей чистить песком и галькой нашу заросшую сажей посуду (кастрюли, ведра, чайники и сковородки) — мы должны сдать на склад посуду ослепительно чистой. Работа эта грязная, тяжелая и противная. Вскоре к ним присоединился и я.

Сегодня как будто стало даже жарче — вот вам и Колыма! Работаем мы в одних плавках, благо никакого гнуса нет: комар уже пропал, а мошка еще не появилась. Вообще за последнюю неделю все мы загорели до черноты, словно побывали в Сочи.

Обед не готовили: неохота распаковывать тюки, жаль коптить с таким трудом отдраенные ведра и кастрюли. Поэтому опять ели мясо и рыбу с хлебом (в этот раз я выдал всего по две лепешки на человека) и пили чай. Басе же досталось только мясо, впрочем, это ее вполне устроило.

Днем несколько раз бегали купаться в нашу «ванну», а после обеда я отправил всех за ягодой: во-первых, в связи со скудностью продуктов надо использовать подножный корм, а во-вторых, все-таки занятие — нас начинает мучить безделье.

Ягоды набрали целую гору, и я вечером сварил густой-прегустой концентрированный кисель. Правда, вышел он кислым, вырви глаз, потому что сахару я положил в него всего пять кусочков. (И осталось у нас его треть пачки).

В полной темноте, когда стало ясно, что вертолета сегодня не будет, ложимся спать.

— Если завтра вертолета не будет, — говорю я, — плевать. Послезавтра тоже продержимся, а что будем дальше делать — неизвестно.

— Чего делать? — пожимает плечами Саня. — Переходить на мясо с рыбой. Этого-то добра на месяц хватит.

— И завтра придется суп варить вермишелевый, — добавляет Гена.

— А потом опять кастрюли драить? — ужасается Колька.

— Что делать, — развожу руками я.

16 августа

Ни свет ни заря разбудил нас вертолетный гул. Голые, повыскакивали мы из спальных мешков, шарим по небу глазами — ничего нет. Но ведь гудит же, и гудит где-то рядом! Похоже, ищет нас вертолет вдоль по долине Ины. Саня схватил ракетницу, кинулся в палатку за ракетами — стоп! Мы же их в печке оставили, внизу, на галечной косе Мирного. Колька с полувзгляда понял брата (и начальника) и в одних трусах кубарем скатился вниз с обрыва. Через минуту с мешочком ракет он уже подлетал к палатке.

Саня пустил одну за другой красную, желтую, зеленую ракеты. Потом вручил ракетницу Кольке и велел через каждые пять минут пускать по ракете. (Нам совсем невыгодно, чтобы летчики нас долго искали: время поиска ведь тоже придется оплачивать.) Тем временем все уже оделись. Я быстро разжег костер и поставил воду для чая, потом стал готовить завтрак. Гена снимает из-под полога мясо и рыбу и укладывает нашу добычу в крафт-мешки. Саня сворачивает последнюю палатку и спальные мешки. Колька же (он все еще в одних трусах) сосредоточенно пуляет вверх ракеты.

И вот из-за скал появляется долгожданный вертолет, зависает над долиной ручья и мягко садится на заранее подготовленную нами площадку, откуда мы загодя убрали все крупные камни и по углам вбили колья, на которые привязали по белой портянке. Из машины выходят летчики. Это не те смуглые красавцы во главе со знаменитым Рафатом (большие начальники тут всегда требовали, чтобы их возил непременно Рафат), которые забрасывали нас сюда (чего бы они нас тогда так долго искали?), а какие-то неизвестные нам коренастые хозяйственные мужички.

Я пригласил летчиков к завтраку, но они отказались.

Пока мы закусывали, летчики копались в оставленном нами имуществе (к тому, о чем я уже говорил, Саня добавил еще пару флаконов уксусной эссенции и килограмма три гороха).

— А мы вас искали-искали, — говорит командир, — всю долину Ины изъелозили, а вы вон куда спрятались... Нам сказали, что вы на Ине стоите возле большой наледи. Там всегда экспедиции становятся: и гнуса поменьше, и место самое добычливое.

— А это вы что же, все оставляете? — закричал снизу второй пилот.

— Оставляем, — хмуро ответил я.

— На будущий год тут работать будете? — продолжает кричать снизу второй пилот.

— Нет, — решительно говорит Саня и встает из-за стола, — не нужно все это нам. Если впоследствии кому-нибудь пригодится, будем рады.

— И «Дэту» оставляете? — удивленно спрашивает бортмеханик, который уже успел вытащить из печки и разложить на косе все, что мы собрались оставлять здесь. — У нее же срок годности еще два года.

— Оставляем, оставляем, — сказал Саня, — нужно, так берите.

— Возьмем, конечно, — говорит бортмеханик, рассовывая флаконы по карманам, — это же такой дефицит в комариное-то время. И эссенции у нас тоже нет.

— А еду бросать — вообще грех, — говорит второй пилот и уже тащит к машине мешки с вермишелью и горохом.

Короче говоря, забрали они все из нашего тайника, кроме соли и кошмы. Мы же, воспользовавшись тем, что вертолетчикам было не до нас, тем временем быстро загрузили машину. Баська в этот раз прыгнула в вертолет сама, уселась там и боится вылезать: чует, видно, что домой летим.

Но вот погрузка закончена, мы уселись на спальные мешки, Колька взял Басю на руки, и вертолет закрутил винтами.

— Стой! — закричал вдруг бортмеханик. — Кошму забыли!

— Да не забыли, мы ее тут оставить решили, боялись, что вертолет весь груз зараз не возьмет, — сказал Колька (черт дернул его за язык).

— А раз оставили, так мы и ее возьмем. — Механик проворно выскочил из кабины, добежал до обрыва, схватил кошму и волоком притащил ее к машине.

Саня бросил испепеляющий взгляд на Кольку и ткнул его в бок кулаком — который раз вылезает парень некстати! Ах, жалко кошму! Кабы знали мы, что она и так с нами в вертолете поедет, ни за что не стали бы ее выбрасывать!

Пролетели мы всего минут пятнадцать, и машина наша села на Сне, там где Саня с Геной залабазировали вещи, образцы и остатки продуктов. Садиться возле этого лагеря вертолету и вправду было очень сложно: вокруг небольшой поляной, куда машине надо было сесть, громоздились отвесные высоченные скалы, а одна нависала так круто, что вертолет едва не задел за нее винтами.

Пока грузили вещи, я успел отметить, что красота вокруг совершенно необыкновенная — Саня был прав, когда расхваливал дикую прелесть этих мест. В лагере уже ни Бориса, ни Геологической Дамы нет. Они, судя по следам, ушли два-три дня назад и, как ни странно, не оставили никакой записки.

Неугомонный второй пилот сфотографировал нас возле вертолета на фоне громоздящихся повсюду каменных надолб и жандармов[37], и мы полетели в Берелехский аэропорт, в сверкающее лоно цивилизации, распростившись с прекрасной и суровой колымской тайгой.

В Берелехском аэропорту мы прямо из вертолета попали в объятия к нашему бородатому Юрке. Выглядит он совершенным пижоном: аккуратно подстрижен, чист, одет в новые брюки и даже как будто благоухает одеколоном. Через глаз у него — какая-то даже щегольская черная повязка.

— Ну, как глаз? — вместо приветствия спрашивает его Саня.

— В порядке, — во весь рот улыбается Юра, — а я вас вчера весь день ждал. На самолете из Магадана сюда спешил. Долг чести вернуть. — Он кивнул в сторону раскидистых кустов, где в тенечке матово блестела новенькая канистра.

— Какой еще долг чести? — удивился я.

— Ну как же! — пожал Юра плечами. — Мы же с тобой на канистру пива спорили, кто больше рыбы поймает. И ты победил. Я честный человек — получите выигранное, сеньор.

— Да погоди ты с пивом, ты про глаз расскажи, — горячится Саня. — Удалять его не пришлось?

— Зачем удалять, он мне еще пригодится, — смеется Юра, — операцию, правда, делать пришлось. Но хирург сказал: все прошло удачно, через месяц-другой зрение восстановится полностью. Да это долго рассказывать, столько подробностей, вот за пивом все и расскажу.

Мы быстро поставили палатки там же, в кустах возле взлетной полосы, где они стояли прежде, даже и новых кольев рубить не пришлось. Теперь у нас появились соседи: неподалеку валяются огромные бетонные кубики, железные швеллера, балки, бочки с цементом и разбита огромная, подбитая ватой шатровая палатка с железной печкой. В палатке живут солдаты, связисты и строители, которые на ближней сопке будут ставить ретрансляционный пункт. С солдатами у нас быстро завязались самые дружеские отношения. Колька так даже пропадал у них впоследствии целыми днями.

Потом мы пошли на почту за письмами. Крупная, сексуального вида блондинка изумленно смотрит на меня и долго рассматривает мои документы. Ее изумление вскорости разъяснилось: оказывается, Юра успел сообщить тут, что вскорости их посетит замечательная личность — писатель и международный лауреат (это я). Для чего делал он мне такую рекламу в Сусумане и какой такой я лауреат — неизвестно. Можно представить себе изумление почтовой блондинки, когда явилась эта самая замечательная личность, грязная, рваная и с неприличной бородой (бороду в поле я обычно не брею, и она вырастает у меня длинная и жидкая, как у Хо Ши Мина). Кроме писем из дому ждал меня тут и сюрприз: сигнальный экземпляр нашей с Вадимом книжицы «На четырех углах», присланной мне соавтором в подарок ко дню рождения.

Потом мы отправились в баню. Идти париться пришлось в две смены, чтобы не бросать лагерь без присмотра (Юра тоже решил сходить попариться, хотя, на наш взгляд, ему этого совершенно не требовалось — он был чист и свеж, как новый гривенник). Сперва пошли Саня с Юрой и Колькой, потом мы с Геной. Сегодня суббота, а по субботам здесь почему-то баня закрывается очень рано — в семь часов. Нас сперва не хотели было пускать, но мы дали рубль старику банщику, и он смилостивился. Мы мылись и парились вдвоем в совершенно пустой бане, а когда, одевшись, собрались уходить, старичок вдруг затеял с нами переговоры:

— Ну что, хорошо попарились? Парок-то у нас, а?!

— Хорош парок, — сказал Гена, — до костей пробрал.

— По полпуда грязи у тебя оставили, — добавил я.

— Это хорошо, это правильно, — засуетился дедок. — В тайге-то известно какая жизнь: комар, ни водочки, ни мышки, верно?!

— Верно, — согласился я, пока что не понимая, куда дедок клонит.

— Сейчас небось остограммитесь и — в парк, на танцы, в тайге-то по бабам, поди, изголодались?

Мы смущенно улыбнулись.

— Вы вот что, — затараторил он, — как на танцах девочек подцепите, сразу сюда их ведите. Я до самого утра тут дежурить буду. Вот в это окошко стукните, я вам и открою. Хоть мужское отделение, хоть женское — на выбор. Чем по кустам валяться, лучше уж сюда, ко мне — чистота, тишина, покой и никакой милиции. Заодно мышек-то и попарите, спинки им потрете. — Он сощурился в масляной улыбочке и угодливо засмеялся. — Ну а трешка или там пятерочка — это ведь для вас не деньги, верно?

— Верно, — сказал Гена, — пятерка для нас — не деньги.

Дед проводил нас до дверей и даже вышел с нами на улицу.

— Вот в это окошко стукните, и порядок, — еще раз показал он нам с порога, — ага?

— Ага, — ответил ему я, чтобы побыстрее отвязаться, и мы ушли к себе в лагерь.

Понапрасну, видно, прождал нас дед всю ночь, рассчитывая на крупный заработок. Не пришли мы к нему в баню с Геной. И мышек не привели.

После бани блаженствовали мы до глубокой ночи, потягивая свежайшее пиво, а Юра рассказывал:

— Сперва привезли меня из Сусумана на «скорой помощи» в Ягодное. И сразу — к глазному врачу. Тот вертел меня, вертел перед какими-то зеркалами, вздыхал, цокал языком, а потом говорит: «У тебя, парень, кусочек металла в зрачке остался — валяй-ка ты в Магадан на операцию, а то еще день-два, и глаз вынимать придется». Ну, меня на ту же «скорую помощь», через всю трассу — раз! — и сразу на операционный стол.

Глазной хирург там — просто великолепный, молодой совсем еще мужик, но уже, по всему видать, опытный и талантливый. Сделал он мне операцию (все прошло просто замечательно), и уложили меня, голубчика, в глазное отделение Магаданской областной больницы.

Господи Боже мой, чего только я в этом отделении не насмотрелся (одним глазом, правда), кого только там не встретил! Тебе бы, Женька, туда попасть, вот где типы-то, вот где личности. Отделение, единственное на весь северо-восток: Колыму, Чукотку, Северное Приморье. Ну, само собой, лежали у нас два зэка из строгих лагерей. А чтобы они не сбежали, сидел у дверей на табуретке круглые сутки автоматчик в белом халате. То ли караулил он, чтобы эти двое не сбежали, то ли чтобы чего не набезобразничали, не знаю, врать не буду. Правда, эти зэки хоть и были убийцы, но вели себя тише воды, ниже травы...

Потом был у нас еще один психованный, «с приветом» то есть. Самый натуральный, из психбольницы. Он себе (не у нас, правда, а раньше) ножом половой член отрезал. Ему его потом кое-как пришили — тоже, между прочим, сложная операция. А он, как у него все там зажило, опять нож взял и снова отрезал. Теперь уже напрочь. Я как-то спросил у него, у психа-то этого зачем, дескать, ты это сделал? Какой во всем этом смысл? А он смотрит на меня так сострадательно и говорит: «Эх вы, люди называется! Ничего-то вы в жизни так и не поняли!» Я так даже сперва засомневался: черт его знает, может, и правда я чего не понял. Ну а потом, рассудите сами: я, выходит, не понял, а он понял. Чего же он понял? Что без члена жить надо, да это что же за понятие такое?..

Был у нас один молоденький парнишка, лет шестнадцати. Славный парень такой, мы его все любили. Очень сложную ему операцию хирург сделал. И сделал удачно. Сперва этот парнишка смирно лежал, а как дело на поправку пошло, вздумал вдруг с одним здоровяком бороться. Ну все швы-то в глазу у парня и полопались. Так, верите-нет, наш хирург как узнал, даже заплакал от обиды...

Спать мы легли уже далеко за полночь. И ночь у всех нас была очень беспокойная: виною тому было пиво.

17 августа

Нынче мы с Колькой сделали совершенно безнадежную попытку улететь, и она конечно же кончилась полной неудачей. Нам с ним надо попасть домой как можно скорее: у Кольки, как уже упоминалось, две переэкзаменовки; я же еще одиннадцатого августа обязан был выйти на работу — у меня закончился отпуск, взятый за два года. Я, правда, предупредил свое начальство, что могу немного запоздать, но ведь немного... На что мы рассчитывали — непонятно: во-первых, у нас нет ни копейки денег и получить их мы сможем только завтра (сегодня — воскресенье), в долг Аэрофлот не возит даже при наличии таких замечательных бумаг, как у нас; во-вторых, билеты на самолеты до Магадана проданы на две недели вперед; в-третьих, нынче вообще аэропорт закрыт (хотя погода стоит великолепная) под тем предлогом, что якобы горит тайга и дым затрудняет пилотам видимость. Я же грешным делом думаю, что дело совсем в другом: нынче День гражданской авиации (или, может, Воздушного флота), так что большая часть летного (да и нелетного тоже) состава выпивши.

Вечером местное радио сообщило об очень интересном начинании Ягоднинского райкома комсомола. Этот райком додумался сколотить из местных ребятишек старательские артели.

— «Бригады «юных старателей», — с восторгом вещал диктор, — снабдили всем необходимым вплоть до бульдозеров, дали в наставники опытных старателей и отправили на золотоносные участки на весь промывочный сезон. Можно надеяться, что ребята приобретут за это лето много замечательных навыков».

— Это точно, — согласился с диктором Юра, — навыки они приобретут, сомневаться нечего.

18 августа

С утра всем отрядом мы уже были в местном отделении сберкассы, однако кассирша ничем обрадовать нас не смогла: денег у нее нет (на выходные дни их не оставляют) и надо ждать инкассатора из Сусумана.

Инкассатора мы прождали почти до обеда, но причитающиеся нам деньги (две тысячи) все-таки получили. Поскольку шансов улететь у нас практически никаких, решаем все вместе ехать на машине по трассе до самого Магадана вместе со всем нашим снаряжением.

Я отправился на Сусуманскую автобазу, где уже был однажды, для того, чтобы арендовать автобус или какую-нибудь подходящую машину. На стенках диспетчерской теперь висят транспаранты с описанием аварий и несчастных случаев на трассе, которые я с интересом осмотрел, пока ждал начальство. А ждал я его довольно долго (что за невезучий сегодня у нас день!), но, как и утром, поначалу ничем обрадовать директор меня не мог: свободных машин, а тем паче автобусов у него не оказалось.

— Но нам непременно нужно выехать именно сегодня, — горячился я. — Вы срываете важнейшие научные исследования. Они имеют огромное народнохозяйственное значение. Мы будем сигнализировать в контрольные органы!

Директор испугался:

— Но у меня, ей же богу, ничего нет, — божился он. — Впрочем, позвоните поближе к вечеру, я постараюсь сделать для вас все, что смогу.

Деньги за аренду машины я уплатил, хотя и понимал, что, скорее всего, нынче уехать нам не удастся. В пять часов я позвонил просто так, для очистки совести, но, как оказалось, совсем не зря. Нам на выбор предложили две возможности: либо ехать прямо сейчас в старой вещевке, либо завтра с обеда в новеньком автобусе марки ПАЗ.

Что такое автобус-вещевка? А вот что такое (как мы увидели впоследствии): это обыкновенный старый-престарый щелястый автобус, все сиденья у которого убраны, кроме одного-единственного, возле самой кабины; все окна зашиты ржавыми листами железа; между сиденьем и фургонной частью сделана стенка из досок, а в ней — дверь, запираемая на висячий замок.

— Ну, что будем делать? — спрашивает Саня. — Сейчас выезжаем или ждем завтрашнего обеда? Прошу только иметь в виду, что, скорее всего, обед этот может продлиться до самого вечера — по опыту знаю.

— Целые сутки потеряем, — чешу я в затылке.

— А то, что это вещевка, — даже удобно, — говорит Гена, — в грузовую часть мы багаж сложим, тут четверо вполне усядутся, а сюда мы вьючные ящики поставим, на них телогрейки настелим — получится просто замечательно.

— Нет, — говорит Юра, — надо отказаться. Давайте лучше завтра с комфортом поедем. Подумаешь, сутки, больше ждали... Смотрите, какие щели тут снизу и с боков. Ведь вся пыль здесь будет, мы же задохнемся.

— Подумаешь, какая мелочь — пыль, — фыркает Колька.

Таким образом, большинством голосов было решено: выезжаем на вещевке сегодня. Шофер колымаги страшно обрадовался. В продолжение нашего спора он стоял в сторонке, не участвуя в дискуссии, но было заметно, что ему страсть как хочется, чтобы мы выехали сегодня и на его машине.

Грузим снаряжение. Шофер, который помогает нам тоже, между тем рассказывает:

— Мою машину ребята на автобазе знаете, как зовут? Ресторан на колесах.

— Почему? — спрашиваю я.

— А потому, что мы в нее залезем, запремся изнутри и бутылим, — смеется шофер. — И нас никто не видит, и начальство не расстраивается. Опять же, если мышку привел — тоже ко мне, пожалуйста. В знаменитой машине по трассе поедете!

И вот все наши вещи погружены. Мы прощаемся с солдатами, которые тоже помогали нам, и уже собираемся садиться в машину.

— Стойте! — говорит вдруг шофер. — Мне еще в одно место заехать надо. Женщину с ребенком до Магадана взять — приказ директора.

И не успели мы рта раскрыть, как он захлопнул двери, развернулся и уехал с нашими вещичками прочь.

— Интересное кино, — почесал в затылке я.

— Да, это неприятная новость, — согласился Гена.

— Говорил я, что до завтра подождать надо, — огорченно вздохнул Юра.

Разожгли костер, заварили чаю (посуду, заварку и сахар взяли у солдат), попили его, вымыли посуду, вернули ее хозяевам, а нашей машины все нет и нет.

Тем временем в Берелехском аэропорту случилось замечательное происшествие. Самолетов не было с самой пятницы (сегодня же, напомню, понедельник), и пассажиров в порту скопилось пропасть. И вот наконец прилетел Ил-14 из Магадана. Что творится на регистрации!!! Шум, крик, давка. Потные мужчины и осатаневшие женщины тычут в лицо диспетчеру телеграммы, справки, грудных детей. Но вот регистрация закончена; самолет набит «под завязку»; он уже вырулил на взлетную полосу, но вдруг остановился. Подали трап, и в самолет взбежали два молодых парня в одинаковых серых костюмах. Вскоре они сбежали по трапу назад, держа под руки какую-то ошалевшую молодую девицу; причем один из парней нес в руках ее сумочку (и было видно, что сумочка эта тяжела).

На бетонном пятачке возле такси стояли два черных носатых кавказца в мохнатых кепках и лениво щурились на заходящее солнце. Увидев девицу, выходящую из самолета в сопровождении молодых людей, кавказцы кинулись в такси, и оно стало что есть мочи удирать вдоль по трассе, которая как раз огибала летное поле аэродрома. Откуда ни возьмись появилась вдруг серая «Волга» и бросилась в погоню за такси, а вскоре впереди, откуда-то из-за поворота, вылетел огромный самосвал, который моментально стал поперек дороги, совершенно перегородив ее. Погоня на этом закончилась.

Итак, мы стали свидетелями поимки «золотых» контрабандистов.

Девица рыдала на лавочке, размазывая по лицу тушь и слезы:

— Меня просто попросили сверток в Магадан отвезти, а я сдуру согласилась. Откуда я знала, что там?! Я просто людям одолжение сделать хотела!

— Знать не знала, ведать не ведала? — усмехнулся один из молодых людей, взвешивая на руке тяжеленную сумочку девицы. — Да ты нас за детей считаешь, милая? Или за дураков?

— Давно здесь живешь-то? — спрашивает второй.

— Да всю жизнь, — пуще прежнего заревела девица.

— Ну вот, — спокойно говорит второй, — значит, все знаешь. И срок, и таксу.

— Знаю, — ревет в голос девица, — пятнадцать лет.

— Видишь, какая грамотная, — поддерживает ее первый молодой человек. — Зачем же тогда нас в заблуждение вводить.

И девицу увели в служебное помещение аэропорта. Вскоре за ней приехала та самая серая «Волга», и неудачливая контрабандистка убыла в сопровождении молодых людей в серых костюмах.

— Второй случай в этом месяце, — сказал парень, подметавший дорожки в аэропорту, — дней пять назад вот так же парня с золотишком задержали.

— Да-а, — сказал Саня, — должно быть, много золота отсюда уплывает. То, что ловят, это ведь так — крохи!

Наша вещевка появилась в глубоких сумерках. И была она, как ни странно, полна людей самого разного возраста, от пятилетних детей до глубоких стариков.

— Так, — сказал Саня, — это что же, все с нами?

— Нет-нет, не беспокойтесь, — заверил солидный мужчина с железными зубами, — мы с вами только до Сусумана доедем, а там все сойдем, кроме вот этой женщины и вот этого ребенка.

— Да вы что? — вытаращил на него свой единственный глаз Юра. — Зачем же нам эти неудобства терпеть? Мы ведь деньги платили... Тут и так повернуться негде.

— Ну, если не хотите ехать, — вздохнул шофер, — это дело ваше. Тогда разгружайте машину. Завтра к вечеру, а может, и послезавтра — это уж как получится — новый «пазик» получите. А женщину с ребенком мне сам директор велел взять. — И он вышел из машины и стал в стороне, сложив руки на груди.

Всем своим видом он показывал, что не желает ввязываться в эту склоку и что ему абсолютно безразлично, какое решение мы примем. Но мы-то знали, что он очень хочет, чтобы до Магадана мы ехали с ним и что, скорее всего, эту женщину с ребенком он взял для собственного приработка.

— Давайте разгружаться, — кинулся к машине Юра. Но на пороге его встретила озлобленная толпа пассажиров, многие из которых были нетрезвы.

— Совести у вас нету! — визжала тетка в клетчатом платке. — Женщина больная — одна нога у ней не сгибается и сердце все время останавливается. Может она с ребенком в автобусе ехать?!

— Ей на автобусе никак нельзя! — кричал солидный мужик с железными зубами. — У нее вещей с собой вон сколько. Она в морском порту контейнер брать будет.

— Семнадцать лет на Колыме прожила, теперь на материк уезжает, — орал красномордый малый в спортивном костюме.

— Ты понимаешь, что это такое: семнадцать лет на Колыме прожить? — тыкал Юру в грудь пальцем какой-то дед в сапогах.

— Тут все преимущества людям предоставить надо, — добавил солидный.

— Мужики называется, — продолжала визжать тетка в платке, — геологи-таежники!..

На шум прибежали наши друзья-солдаты и сразу же предложили свои услуги:

— Может, вам помочь их выкинуть оттуда?

— Да не надо, — грустно сказал Гена, — не станем же мы с женщинами драться да с детьми...

— И с пьяными, — солидно добавил Колька.

— Что будем делать, мужики? — спросил у нас Саня. — Поедем или останемся?

В автобусе тотчас воцарилась тишина. Шофер вещевки, как мне показалось, весь напрягся. Впрочем, он понимал, что разгружать машину в темноте, ставить лагерь и распаковывать снаряжение (доставать спальные мешки, вкладыши, посуду и т. п.) нам вряд ли захочется. Так оно и вышло.

— Ну, если все, кроме двоих, выйдут, — сказал я, — то, пожалуй...

— Все выйдем, — тотчас заверил нас солидный мужик.

— Да и разгружаться в такой темноте, — добавил Саня, — тоже, конечно, не сладко.

— И лагерь ставить, — добавил Колька.

— Женщину жалко, — сказал Гена, указав на нашу будущую попутчицу, которая уже устроилась на единственном сиденье, вытянув вдоль диванчика свою негнущуюся ногу. (Женщина действительно выглядела весьма жалко.) — Да и с ребенком она.

— Чувствую, что опять я в одиночестве останусь, — махнул рукой Юра. — Ладно, поехали.

И он первым залез в обшарпанную колымагу.

— Вот это правильно, — улыбнулся шофер и в два прыжка очутился за рулем.

И мы тронулись в путь.

Возле Сусумана вся компания действительно вышла, и мы на ходу начали устраиваться, готовясь к длинной дороге. Рядом с женщиной уселся ее сын, бледный худой мальчонка лет одиннадцати, и нам места на сиденье уже не осталось. Мы поставили вьючные ящики, покрыли их телогрейками и устроились, в общем, неплохо. При этом дорогой Колька с Юрой даже попытались играть в подкидного дурака с переходом и небитыми «пиками». Наша машина, дребезжа и звеня всеми своими потрохами, весело бежала по трассе, и все было бы ничего, если бы не пыль. Она моментально проникла через все щели и повисла в вещевке плотной пеленой.

— Вот, говорил ведь я вам, — всю дорогу талдычил Юра, — надо было остаться.

Вскоре я встал и ушел в грузовой отсек вещевки. Там, разобрав тюки и кое-как угнездившись на спальных мешках, я, несмотря на тряску и пыль, почти сразу же уснул. Пригодилась мне моя способность спать во время всякого движения.

19 августа

В два часа ночи я проснулся оттого, что наша машина остановилась. За дорогу я успел сползти со своего мягкого ложа на жесткие баулы с образцами; на меня упал детский велосипед нашей попутчицы, но от всего этого я не проснулся. И сам я, и все вокруг покрылось толстым слоем пыли.

Поужинали в шоферской столовой, которая работает, как я уже говорил, круглые сутки, и поехали дальше. (Накормили нас вполне хорошо: вкусно, сытно и недорого.)

Я опять устроился на тюках со снаряжением и быстро заснул. Все же наши ребята так и не сомкнули глаз. Правда, Колька попробовал было улечься спать рядом со мной в грузовом отсеке, но после того, как на него упал велосипед нашей попутчицы (на этот раз на него), встал и, ворча, присоединился к бодрствующим.

Часов около пяти утра возле поселка Дебин проехали по мосту через великую реку Колыму. Мы хотели пересечь ее пешком. Наша вещевка остановилась возле моста, ребята растолкали меня, и мы вышли. Однако ничего из этого мероприятия у нас не получилось: по обеим сторонам деревянного свайного моста стоят часовые и висят объявления, категорически запрещающие проход по мосту пешком. Пришлось нам залезть назад в машину и в ней пересекать великую реку. Очень жаль, но в этих местах (как, впрочем, наверное, во всех других) с часовыми лучше в споры не вступать.

В полдень проехали маленький поселок Черное Озеро, километрах в двух от которого находилось и само это Черное озеро, давшее название поселку. Возле него мы решили сделать привал: отдохнуть, сварить чаю и, если это окажется возможным, искупаться и наловить рыбы.

Оставив нашу вещевку на обочине трассы, спустились вниз, к озеру, прихватив с собой чай и сахар.

Черное озеро имеет приятную овальную форму. Берега его чисты и просматриваются насквозь везде за исключением небольшого участка слева, где они изрезаны маленькими лощинами, поросшими карликовым лесом. Зеркало воды идеально гладко — в нем отражается солнце, и вокруг этого отражения плавает довольно большая стая (голов, наверное, пятнадцать — двадцать) каких-то птиц. Юра сразу же кинулся в вещевку за своей двустволкой.

— Да брось ты, — лениво говорит Саня, растянувшийся на мягкой травке возле бережка, — не видишь, что ли, это же гагары. Гагар можно есть только со страшной голодухи: мясо их жестко, горько и воняет рыбой.

— Гагары гагарами, — отвечает Юра, рассовывая по карманам патроны с дробью, — а вон вроде бы кряквы гужуются. — Он указал на противоположный берег озера, где на крутом берегу стояла свайная охотничья избушка.

Что он сумел рассмотреть там одним своим глазом, непонятно. Мы все, сколько ни напрягали зрение, ничего увидеть так и не смогли. Вместе с Юрой увязались, конечно, и Колька с Басей. Я же разделся и полез в озеро купаться. После ледяных горных ручьев озерная вода показалась мне настолько приятной, что я даже замурлыкал от удовольствия. Отплыв метров на пятьдесят от берега, я перевернулся на спину и стал покойно лежать, щурясь на солнце. Потом проплыл метров двести, устал с непривычки и повернул обратно. Возле самого берега я заметил две затопленные лодки-плоскодонки. Втроем, с Саней и Геной, перевернули их, вычерпали воду и затем стали кататься, выгребая обломками каких-то гнилых досок, которые подобрали здесь же, на берегу. Сын нашей попутчицы тоже разделся и полез в озеро; она же, ковыляя по берегу, все причитала, что он простудится, и требовала, чтобы он немедленно вылезал обратно. Сын же на эти причитания и требования не обращал никакого внимания.

Пришли два паренька из поселка, достали из близлежащих кустов весла и, надев их на уключины, собрались плыть через озеро к той самой избушке.

— Рыбы тут нет, — рассказывает бойкий конопатый мальчишка, отвечая на мой вопрос, — так, мелочь одна... За рыбой мы сюда не ходим, разве тут рыба?..

— А зачем же тогда здесь лодка, — спрашиваю я, — и вон на той стороне избушка?

— А это для охоты, — пожимает он плечами, удивляясь нашей недогадливости. — Тут осенью, в сентябре — октябре, столько уток, что воды не видать.

— А сейчас? — спрашивает Саня.

— Сейчас уток нет. Рано им сейчас, уткам-то. Сейчас гагары. — Он махнул рукой в сторону стаи, плававшей возле солнечного отражения, потом сел на весла, поплевал на ладони и уплыл вместе со своим товарищем.

Мы заварили чаю, выпили его, я еще раз выкупался, лег на солнышке и задремал. Разбудила меня ружейная канонада. Прямо напротив нас, на той стороне озера, кто-то поднял ружейную пальбу. (Юра, конечно, больше некому.)

— Вот принесет он этих гагар, — ворчит Саня, — я его самого щипать их и есть заставлю.

И мы опять задремали.

А через час пришли наши охотники, и торжествующий Колька бросил к нашим ногам пять жирных уток-крякв.

— Принимайте добычу, — сказал он. — И еще трех не достали.

— За утками Бася плавала? — смущенно спросил Саня.

— Бася? — засмеялся Юра. — Заставишь Басю за утками в воду лезть, держи карман шире! Колька плавал.

Тем временем наша попутчица, которая сидела в сторонке, приковыляла к костру и, всплеснув руками, затараторила:

— Ой, утки! Настоящие дикие утки! Вот, не поверите, сколько лет на Колыме прожила, а диких уток ни разу не пробовала, — и, чтобы показать, что уток она собирается есть не даром (ни у кого, разумеется, и в мыслях не было, что уток мы станем есть одни), принялась энергично щипать их.

За дело она взялась с таким рвением, что птицы вскорости были уже совсем голыми и гладкими. Я тем временем сбегал за солью и рисом, а Гена разжег хороший костер. Юра же быстро выпотрошил птиц и промыл тушки. Вскоре мы ели прекрасный утиный суп, жирный и наваристый, а сразу подобревшая попутчица, которая прежде сидела надувшись как мышь на крупу, принялась рассказывать:

— В последние годы работала я бухгалтером в Сусуманском отделении треста «Колымзолото». В старательском отделе. Старательских артелей теперь осталось мало, все больше драгами золото берут. Но кое-где есть. Нарезают им такие участки, где или драге не развернуться, или золото уже выбрано все; так, одни закраинки да нифеля остались или место какое-нибудь совсем уже гиблое. А весь район у нас разбит на квадраты. На каждый район своя карта, свое размещение драг и старательских участков, свой план, свои сроки, своя бухгалтерия. И вот вышел у нас в прошлом году такой случай: одна богатая и удобная жила помещалась почти что вся целиком в одном квадрате, а малюсенький хвостик ее залез в другой квадрат — для документации очень неудобно! И решило тогда начальство, чтобы плановикам да бухгалтерам не мучиться, раскладку по этой жиле на разные квадраты не делать и один квадрат к другому не привязывать, хвостик этот самый отдать старательской артели. А артель-то, которой хвостик отдали, как на грех семейная была: отец, мать и пять братьев — у нас это, кстати, не такая уж и редкость. И такое у них золото пошло, что взяли они за промывочный сезон его на пятьсот пятьдесят тыщ — новыми! И, главное, одним куском. Неделю с лишком вертолет от них золото возил! Приходят они зимой всей артелью в кассу — платите! А там платить отказываются — шутка ли в деле — такие деньжищи — больше полмиллиона наличными. Сроду у нас по стольку денег никто не зарабатывал. Тогда отец на самолет — и в Магадан, в обком партии: мы, дескать, на своем участке работали, в свои сроки, вон сколько золота взяли — и не себе, стране — почему же нам за это платить не хотят?!

В обкоме, конечно, переполох. Думали, думали и решили так: что столько золота взяли, молодцы, представим к награде, деньги выплатят вам все, до последней копейки, но... — тут наша попутчица сделала эффектную паузу, — но, поскольку деньги большие, положат их вам в банк, открыв для этой цели собственный расчетный счет. Теперь что же у них получается: денег полмиллиона, да все безналичные. А что у нас на безналичные деньги купишь, когда лимитов на разные товары не только что какой-то там семье, детскому саду не выбить.

— А начальству, планирующим органам за это не нагорело? — спросил Саня.

— Какое там! — замахала руками разговорчивая бухгалтерша. — Всем досталось: кого с работы сняли, кому строгий выговор, кому денежный начет...

С большим недоверием отношусь я к этому рассказу: я немного разбираюсь и в планировании, и в бухгалтерском деле, и мне все здесь кажется очень похожим на вранье, но, во-первых, это же Колыма, дикий и диковинный край; во-вторых же, как я уже неоднократно писал на этих страницах, я пишу лишь то, что слышу, и устанавливать истину при этом вовсе не намереваюсь.

Во время этого рассказа добрый Юра под шумок пытался отдавать Басе отменные куски утятины, но я отнял их у нее все и съел сам, совершенно справедливо рассудив, что Басе вполне хватит и костей, за что был снова осыпан градом насмешек.

Но вот трапеза и отдых закончены, мы уселись в нашу колымагу (предварительно затушив костер, разумеется, и убрав мусор) и приготовились продолжать путешествие, а Колька и сын попутчицы все еще плещутся в озере. Мы кричали им, показывали кулаки, шофер беспрерывно сигналил — все бесполезно! — они продолжали купаться. Пришлось прибегнуть к крайнему средству: шофер тронул машину, и мы медленно поехали. Только тогда, подхватив одежду, мокрые ребята кинулись догонять вещевку. Мы слегка припугнули их, прибавив газу, но потом, конечно, остановились. Грязные, как трубочисты, ослушники (пыль, смешавшись с водой, покрыла их тела ровным слоем грязи), тяжело дыша, ввалились в машину, и мы вновь полетели по трассе.

Следующую остановку мы сделали на прииске Каскелен (нынче здесь — вольный прииск, а в прошлом же был каторжный лагерь).

— Стоп, ребята, — сказал нам шофер, притормозив машину возле поселковой столовой, — тут обязательная остановка.

— Почему это? — подозрительно спросил Колька.

— Первый поселок с магаданским пивом по трассе, — развел руками водитель. — А первое пиво обязательно попробовать надо. Закон трассы.

— Но ведь вы же за рулем, — удивился Гена.

— Так я же пиво пить буду, а не водку, — обиделся шофер.

Однако столовая оказалась закрытой на обед (странно это звучит: столовую надо открывать на обед, а не закрывать) и до открытия было еще минут пятнадцать. Мы выстроились возле дверей заведения, образовав небольшую живописную очередь. От нечего делать обозреваем окрестности. С удивлением замечаем, что в окрестных дворах, огороженных проволочной сеткой, полным-полно белых петухов с огромными красными гребнями, а курицы почему-то нет ни одной. (Петушиные бои они, что ли, устраивают здесь?) Спросил об этом у какого-то грязного пьяницы, дремавшего на высоком деревянном крыльце столовой. Тот почему-то рассердился моему вопросу:

— А тебе какое дело? — с вызовом спросил он. — Хочу петухов разводить — и развожу. Это раньше тут все запрещали, а теперь, что хочу, то и делаю, и ты мне не указ!

Я хотел объяснить ему, что запрещать ничего не собираюсь, да и кто я такой, чтобы что-то запрещать, но тут пришла насупленная баба в неопрятном белом халате и отперла столовую.

Мы вошли в довольно большую прихожую, светлую и чистую, но, правда, битком набитую пивными бочками, и как-то так вышло, что мы у прилавка оказались самыми первыми, а за нами, словно из-под земли, выросла вдруг громадная очередь. Я стою самым первым. И подходит ко мне какой-то неопрятный старик с огромной седой вьющейся шевелюрой, стоящей дыбом, и очень тонкими чертами лица; подходит и тихо спрашивает:

— Могу ли я попросить вас об одном ничтожном одолжении, милостивый государь?

— Да, пожалуйста, — отвечаю я.

— Купите мне две кружки пива и котлетку, — и протягивает рубль.

— Хорошо, — говорю я и беру у него рубль.

Что тут поднялось, не передать, как заорала на меня вся очередь:

— Не бери ему!

— Самого из очереди выкинем!

— Он никогда в очереди не стоит!

— Что мы, хуже его?!

И уже протягивались ко мне чьи-то руки, и кто-то уже замахнулся, намереваясь двинуть меня по шее, и вся очередь угрожающе подтянулась, но, во-первых, за мной стояли все наши ребята, во-вторых, я уже успел купить и себе, и старику пива и талончиков, дающих право на получение еды. Старик сунул сдачу в карман и буркнул, бросив ненавидящий взгляд в толпу:

— Скоты! Стану я с ними в очереди стоять!

Меня он величественно поблагодарил и удалился в угол столовой, не навязывая своей компании, что я с удивлением отметил. Я быстро поел, выпил знаменитого «первого на трассе» пива (кстати, оно оказалось много хуже сусуманского) и вышел на улицу.

Рядом со столовой находился магазин, в одной половине которого торговали промышленными, в другой — продовольственными товарами. Покупая кожаные перчатки, я заметил того самого седого старика, из-за которого очередь едва не растерзала меня. Старик протянул продавщице продовольственного отдела трешницу[38] и насмешливо сказал:

— Валя, продайте, пожалуйста, бутылку водки представителю эксплуататорского класса, — потом взял эту бутылку, сунул ее в карман и тут заметил меня. Подошел, положил руку мне на плечо:

— Вы, конечно, дворянин?

Я растерялся:

— Что вы, какой дворянин? С чего вы взяли?

Он посмотрел на меня снисходительно и покровительственно заметил:

— Не надо этого стесняться, — церемонно поклонился и ушел.

С чего он взял, что я дворянин? И на какого дворянина я могу походить сейчас, рваный, грязный и небритый?

И вот Колымская трасса подходит к концу. Проезжаем последние десятки километров, населенные пункты, известные по «колымской» литературе: Атку, Палатку, Стекольный завод.

По пути заехали в Магаданский аэропорт, совсем еще новенький. Старый, расположенный неподалеку от города, пришлось аннулировать (новый-то расположен довольно далеко, километрах в семидесяти): старый аэропорт почти всегда бывал закрыт из-за нелетной погоды — рядом ледяное море. Новый же расположен в сопках, и тут почти всегда хорошая погода. Мы намеревались в камере хранения аэропорта оставить те вещички, которые возьмем с собой в самолет (то есть те, что не будем отправлять контейнером), но, к сожалению, мест в здешней камере хранения нет и, как сказал нам какой-то бородатый мужик с красными, как у кролика, глазами, «никогда не было вообще».

Приехали на знаменитую Магаданскую автобазу. На необъятном ее дворе стоят сотни (а может быть, и тысячи) машин с самыми разнообразными грузами. Поставили в угол двора носом к дырявому забору и мы наше обшарпанное чудовище. Саня с шофером пошли договариваться с администрацией Дома шофера, чтобы нам позволили здесь помыться в душе и переночевать (Саня захватил, конечно, наши замечательные документы на солидных бланках). Однако никакого действия эти бумаги не возымели: переночевать в этом вожделенном раю (кровати, чистое белье, пижамы, телевизор и т. п.) нам не позволили; в душе, правда, вымыться разрешили, но с большой неохотой.

Мы мылись в душе последними и, хотя после купания пришлось надевать все ту же пропыленную донельзя одежду, наслаждение получили огромное. Смотрительница Дома шофера отнеслась к нам крайне пренебрежительно. Нисколько не стесняясь голых мужиков, она убирала душ, хотя мы еще одевались, а Гена даже продолжал мыться. Она била нас по ногам грязной шваброй и без устали поносила всяческими нехорошими словами, среди которых «шпана», «подонки» и «забулдыги» были еще не самыми гадкими. От предложенной трешницы она с гневом отказалась.

Мы вернулись в нашу ужасную вещевку, разгребли пыль, достали спальные мешки и, расстелив их на чахлой травке возле забора, улеглись спать под необъятным небом, полным сверкающих звезд.

Расстроенная попутчица устроилась на ночь на диванчике внутри машины (она, похоже, всю ночь просидела в той же позе, в какой ехала, — вытянув свою негнущуюся ногу вдоль дивана). Возле нее, свернувшись калачиком, спал на том же диванчике и ее сын. Она полагала, что мы сразу же отправимся в морской порт и будем там пытаться устраиваться в гостиницу, но мы так рассчитывали на свои бумаги и документы! Кроме того, шофер-то имел все права на свой родной «дом» и воспользовался ими целиком.

20 августа

Погода по-прежнему великолепна: яркое солнце, на небе ни облачка, нет ни ветра, ни тумана.

— Такие дни в Магадане, — сказал нам шофер (он, чистый и свежий, разбудил нас ни свет ни заря), — можно по пальцам пересчитать. И пальцев для этого хватит одному человеку.

Магаданский морской порт расположен километрах в пяти от города, в основании знаменитой Нагаевской бухты, и, похоже, эти пять километров — самая худшая дорога, по которой я ездил в своей пестрой жизни.

В морском порту мы разгрузили нашу колымагу (отдельно те вещи, которые мы отправим контейнером, отдельно те, что возьмем в самолет), и шофер с вещами попутчицы поехал на другой конец порта (там загружают контейнеры частники, мы же — организация!). Договорились с шофером, что, как только он там разгрузится, сразу же заедет к нам сюда, чтобы потом забросить наши вещички в аэропорт.

— Только давайте, ребята, все документы здесь оформим, — почему-то улыбаясь, говорит шофер (мы так и не узнали за всю дорогу, как его зовут), — мало ли что по дороге со мной может случиться — а без документов как я в Сусуман вернусь? Да вы не волнуйтесь, я вас не брошу...

Саня подписал ему все бумаги, и шофера как ветром сдуло.

— Вернется он, держи карман шире, — говорит Юра, — по роже видать, что прохиндей!

Контейнер достали без особого труда, в полчаса загрузили его и совершенно неожиданно столкнулись с непреодолимой трудностью: у нас нет своего пломбира[39] и где можно его достать — непонятно. Без пломбы же морской порт контейнеры для перевозки принимать отказывается, поскольку не может отвечать за сохранность груза. Саня, поймав такси, ринулся в город в СВКНИИ[40], надеясь там раздобыть вожделенный инструмент.

По бездельной своей привычке я отправился шляться по порту, наблюдая окружающую жизнь. «Припортовые царевны» громко выясняют отношения со своими «временными ребятами»[41]. Возле одного из причалов со ступенек железной лестницы, которая ведет вниз, на дно бухты, пацаны ловят навагу. Рыба жадная и ловится бойко. В вокзале морского порта прохлада и пустота: ближайший пассажирский пароход придет только завтра (расписание здесь составлено не на часы, а на сутки). Проехала поливальная машина. Струя воды, пущенная ею, смешавшись со слоем пыли, образовала довольно мощный грязевой поток, который сразу же устремился к вещам пассажиров, сложенным у забора, где стоят пустые контейнеры. Пассажиры с проклятиями кинулись спасать свое имущество, что весьма развлекло водителя поливальной машины.

Начинается прилив. Ступени лестницы одна за другой исчезают в море, конопатые и вихрастые рыбаки переселяются вверх, все выше и выше.

Пока я ротозейничал, Юра не терял времени даром: он сумел перезнакомиться с половиной грузчиков и экспедиторов в порту, один из которых и предложил нам свой пломбир. Только мы опечатали наш контейнер, только проставили в отгрузочных документах его индекс, как на такси в порт влетел взмыленный Саня с совершенно ненужным теперь пломбиром в руках. Впрочем, он не в претензии, даже доволен и хвалит Юру за расторопность.

А вещевки нашей все нет и, похоже, не будет (да, прав был Юра!). Решаем ее больше не ждать и, поймав какую-то попутку, грузим свое немногочисленное теперь имущество и отправляемся в город.

Магадан — небольшой, довольно уютный городок, состоящий из белых каменных домов, приятно освещенных солнцем. Бухта Нагаево, на берегах которой он стоит, придает городу нарядный и даже, пожалуй, праздничный вид. В сравнении с мерзким Якутском Магадан выглядит просто каким-нибудь Лиссом или Зурбаганом из романа Александра Грина.

Сложили наши вещички возле агентства Аэрофлота на клумбу чахлого скверика и стали думать, что делать дальше. Теперь нам надо их как-то переправить в аэропорт, приобрести билеты до Новосибирска на ближайший рейс, зарегистрировать и отправить тем же самолетом наш багаж, а Сане попытаться улететь в Сеймчан в авиаотряд: очень мы боимся, что нам понаписали там черте-те что и впоследствии сдерут три шкуры. Конечно, лучше всего туда лететь нам было бы вдвоем (и веселее, и в документах я разбираюсь хорошо), но я уже говорил, что опаздываю на работу. Пока ребята решали, как жить дальше, я отправился гулять по Магадану (более всего мне охота покопаться в развалах здешних книжных магазинов).

Вернулся я через час и на условленном месте застал лишь Саню: и ребята, и все наши вещи уже в порту — Саня встретился наконец со своим однокашником по Московскому университету, Германом, тот мигом организовал грузовик и вообще решил все наши проблемы, кроме, правда, сеймчанских. (Билетов на Сеймчан достать не смог даже он — будем в порту пробиваться сами). Кроме того, мы с Саней приглашены нынче вечером в ресторан. (Кольке в ресторане вечером делать нечего; Юра себя все-таки еще неважно чувствует; Гена решил остаться с ним: во-первых, из солидарности, во-вторых, надо же кому-то и вещички наши в порту сгружать.)

Ресторанов в Магадане очень много. По числу ресторанов на тысячу жителей этот город занимает, я полагаю, одно из первых мест в нашей стране, а может, даже и в мире. В условленном месте нас уже ожидали Гера с супругой. Гера — здоровенный детина с обветренным лицом и значком мастера спорта на лацкане пиджака (Саня говорил мне, что Гера — в прошлом чемпион Москвы по борьбе самбо).

— Нас с Саней ни за что не пустят, — в панике говорю я, когда мы наискосок пересекаем дорогу, подходя к ресторану «Приморский». — Во-первых, оба мы в рваных штанах, черте-те сколько не брились, а я к тому же в кедах.

— Еще как пустят, — смеется Гера.

— Если не вас, так кого и пускать, — добавила его жена.

Я не понял, почему это, хотел переспросить, но мы уже входили в двери. Швейцар распахнул их настежь, отдал честь, а с Герой поздоровался за руку.

«Понятно, — про себя решил я, — швейцар знакомый».

За столиком, который был покрыт крахмальной скатертью, нас уже ждали Санины и Герины друзья (все геологи) с женами. Официантка, казалось, все внимание решила обратить только на нас: она проявляла чудеса распорядительности — каждое наше желание моментально исполнялось.

— Тоже ваша знакомая? — спросил я Геру, указывая взглядом на нее.

— Нет, — пожал плечами тот, — похоже, вообще новенькая. Первый раз вижу.

— Это она для вас старается, — пояснила Герина жена.

— Для нас? — вытаращил глаза я.

— Ну да, — сказал Гера, — про вас думают, что вы старатели-золотишники, прямо с поля... Чего же здесь непонятного?

— Старатель, как в Магадан прилетит, первым делом куда? В ресторан, — рассказывает нам геолог Володя. — Свои робы прямо в примерочной кабинке универмага — долой! И все новенькое — от трусов до пиджака и ботинок — на себя. А наиболее нетерпеливые мимо универмага сразу сюда. Вот за этих-то мужичков вас и принимают.

— Погодите, то ли еще будет, — засмеялась жена Володи.

Мы чинно сидим, пьем ледяную водочку, закусываем какими-то очень вкусными рыбками, и Коля, другой приятель Геры, тоже геолог, рассказывает про Козина. Про того самого Вадима Козина, популярнейшего в тридцатых и сороковых годах певца, который сейчас известен лишь старым меломанам да коллекционерам патефонных пластинок:

— На Колыму Вадим Алексеевич попал сразу после Тегеранской конференции. Сталин туда с собой нескольких весьма популярных артистов привез, и Козина в их числе. Спел Вадим Алексеевич в концерте четыре своих лучшие песни: «Осень», «Встреча», «Снова пою» и «Прощай, мой табор». Но его выступление никакого успеха за границей не имело, и в результате оказался наш соловей и любимец публики здесь, на прииске «Комсомолец».

Начальником Дальстроя в те поры Никишов был, личность яркая, но противоречивая. И была у него страсть: он по всем лагерям разных знаменитостей отыскивал и в Магадан их собирал. Отыскал он и Козина. Вскорости стал Вадим Алексеевич Козин в театре выступать с сольными концертами (концертмейстера ему выдающегося подобрали, тоже из зэков, разумеется). Никишов очень любил слушать Козина и старался концертов его не пропускать.

— С билетами-то у него, наверное, проблем не было? — пошутил я.

— Не было, — подтвердил рассказчик, — сидел Никишов всегда в четвертом ряду, было у него там определенное кресло. Между прочим, если даже Никишов в концерте и отсутствовал, кресло это никто занимать не смел, какой бы битковый аншлаг ни был. Все знали, чье оно, это кресло...

И вот однажды пел Вадим Алексевич особенно здорово. Устроили ему овацию, впрочем, в этом ничего необычного не было. Все хлопали — и Никишов тоже. И вдруг какой-то лейтенантик с балкона как заорет на весь зал: «Ура Козину!» Никишов встал — все сразу замолчали. И в гробовой тишине спрашивает: «Кто кричал «Ура!» этому педерасту?» Все молчат. Начальник свой вопрос повторил — вновь никакого ответа. Повисла грозная пауза. Козин со сцены: «Мне можно идти, Иван Николаич?» Тот рукой махнул: иди, дескать; потом поднялся и в полной тишине покинул зал. А Вадим Алексеевич Козин на другой же день уже на своем «Комсомольце» был.

Сейчас он, конечно, старик. Реабилитирован, разумеется. На днях однокомнатную квартиру в центре города получил. Один раз в месяц сольный концерт в театре дает — театр-то наш во многом именно из-за него называется музыкально-драматическим, — но из своего старого знаменитого репертуара всего две-три песни поет, а так все новенькие: про прекрасный колымский край, который расцвел теперь полным цветом.

Тем временем на эстраде захлопотал музыкальный ансамбль, состоящий из пожилых золотозубых мужичков, и вскорости начались танцы. Какие-то совсем молоденькие девочки, проходя мимо нас с Саней, как бы невзначай задевали то его, то меня, кто коленочкой, кто бедром, кто даже грудью.

— Ну, что я вам говорил?! — смеется Гера. — Видали, каким успехом вы тут пользуетесь.

— Молоденькие щучки на свободной охоте, — усмехнулась Герина жена. — Со всей Колымы да и с Чукотки тоже народ в отпуск летит через Магадан, да мало кто дальше Магадана улетает: такие вот девочки, друзья-приятели до гроба, которые возникают неизвестно откуда, шантрапа всякая, быстро помогают денежки спустить. Неделя-другая — глядь, пяти, а то и десяти тыщ как не бывало! И приходится ему, родимцу, возвращаться к себе на прииск, в тундру или же в тайгу несолоно хлебавши.

К великому разочарованию официантки (и, наверное, девочек), мы с Саней покинули ресторан задолго до закрытия: через полчаса в аэропорт отходит от агентства Аэрофлота последний автобус. Геологи попробовали было уговорить нас остаться и уехать потом в аэропорт на такси, но мы рисковать не стали, поскольку наш самолет уходил поздно ночью и наши ребята наверняка стали бы волноваться.

В автобусе было очень тесно. Мы с Саней с трудом втиснулись на заднюю площадку, и толпа разъединила нас. В дальнем углу лежал, скрючившись, бесчувственно пьяный парень, одетый в измазанную белую рубашку, грязный же, но щеголеватый костюм и широкий цветастый галстук. Четыре наглых подвыпивших пижона всячески издевались над ним: тыкали ему в лицо зажженными сигаретами, пытаясь разбудить, вытирали ему об галстук и рубашку свои грязные ботинки, плевали и даже сморкались на него. Причем делали они все это откровенно на публику, словно бы нарочно провоцируя скандал. Мы с Саней, конечно, тут же в этот скандал вляпались да со всего маху и я даже умудрился двинуть ближнего ко мне пижона по шее (как мне показалось, весьма ощутимо). Пассажиры кто робко, кто решительно, но почти все поддержали нас, и это еще более подлило масла в огонь нашей склоки. Однако, как я уже говорил, в автобусе была невообразимая теснота и не только что устроить драку, но даже и размахнуться толком было невозможно. Тогда четыре этих наглых пижона бросили измываться над пьяным и все свое внимание обратили на нас с Саней (они, как ни странно, не догадывались, что мы едем вместе и «тянули» нас каждого по отдельности). Они стращали нас всю дорогу и «пером», и «пикой» — словом, всяческими ужасами, которые, безусловно, ждут нас, едва только мы выйдем из автобуса. Причем чем ближе подъезжали мы к аэропорту, тем сильнее духарились мерзавцы.

И вот автобус остановился. Наглые пижоны не отходят от нас ни на шаг, даже будто придерживают за руки, причем двое демонстративно сунули свои руки в карманы, давая понять, что там у них оружие. Однако пижонов ждало большое разочарование: мало того, что мы с Саней оказались друзьями, так нас еще встречала целая компания мужиков: Юра, Гена с Колькой и еще трое бородатых парней во главе с Валерой — тоже отряд из Института геологии, который улетает с колымского поля в наш Академгородок. Молодцы ребята, как они догадались, что нам понадобится их помощь?! (А что, мой приятель Эдик в Норильске вот так же вступился за кого-то в автобусе, но хоть и был он здоровяком, да никого с ним не было, и его, одного, так отделала компания таких же вот мерзавцев, что остался он на всю жизнь калекой.)

— Ну что? — весело спрашивает пижонов Саня. — Будем разбираться? Идите-ка, гуси-лебеди, сюда!

— Что такое? — спрашивает Юра. — О чем и с кем нужно разбираться? — Он собирает в кулак свою огромную пятерню, единственный глаз его загорается (а у Юры, надо сказать, первый разряд по боксу).

— Да нет, мы пошутили, — трусливо отступает в тень один из пижонов, — может, неудачно, извините.

— Весело шутите, — замечаю я.

— Простите нас, ребята, — хнычет второй, — мы больше не будем.

— Мы не шпана какая-нибудь, — трясется третий. — Мы на местной телестудии работаем: я — редактором, вот он — режиссером, а те двое — операторами.

— Понятно, — говорю я, — вот, пожалуйста, местная творческая интеллигенция, знакомьтесь, ребята.

— Да-да, — радостно соглашается третий, совершенно игнорируя мою иронию, — мы товарища на материк провожаем. Улетает он из Магадана. Насовсем.

— Выпили лишнего, — добавил первый, — посошок на дорожку. Извините, мы больше никогда так не будем.

— Ну что? — спрашиваю я Саню. — Простим их? По случаю хорошего настроения.

— Нельзя таких вещей прощать, — убежденно говорит Юра. — А то они поверят, что им все всегда сходить с рук будет!

— Нет-нет, — простите нас, ребята, — говорит второй и вдруг валится на колени, — здоровьем детей клянусь, никогда, ни за что!..

— Ладно, — говорю я Юре, — охота тебе об эту мразь мараться, руки пачкать!

— Хорошо, — говорит Саня, — мы вас простим. Но парня, над которым вы всю дорогу измывались, из автобуса достать, отнести в туалет, умыть, почистить, привести в чувство...

— И смотрите, — добавляю я, — если у него из кармана хоть копейка пропадет!..

— Ну что вы?.. — обижается третий.

— А с вас станет, — говорит Юра, — с интеллигенции!.. Ничего, я за ними присмотрю. — Это он говорит уже нам.

Заметно сморщившиеся наглецы сломя голову бросились в автобус (благо с раскрытыми настежь дверьми он все это время стоял на остановке) и бережно вынесли того самого бесчувственно пьяного мужика. Третий пижон нес его чемодан. Под строгим взглядом Юры (он и вправду пошел провожать их) они понесли ничего не соображающего пассажира в туалет.

— А по разику их все-таки двинуть надо было, — сказал Гена, — так, для профилактики.

Вылет нашего рейса дважды переносили и затем отложили до следующего полудня. Что же, будем устраиваться на ночлег. Достали свои резиновые матрасы, надули их, положили сверху спальные мешки и улеглись спать прямо на полу аэропорта.

21 августа

Ребята еще спят, а мы с Саней встали довольно рано. Будем пытаться достать билет до Сеймчана (хотя бы один). Еще вчера Гена с Юрой, тряся нашими замечательными бумагами, пытались добыть место на сегодняшний, завтрашний или хотя бы послезавтрашний рейс у диспетчера по транзиту, но попытка эта кончилась полной неудачей. Теперь у нас осталась слабенькая надежда на командирскую бронь, а также на то, что лететь в Сеймчан Сане нужно в авиаотряд и по делам Аэрофлота.

К сожалению, и дежурный начальник смены нам ничем помочь не смог: командирская бронь, урезанная до одного места, в связи с напряженной ситуацией на ближайшие пять рейсов аннулирована вообще.

— Ладно, — вздохнув, сказал Саня, — нет худа без добра: все вместе полетим в Новосибирск. Оттуда разберемся — телеграммами да междугородными звонками.

Улетали, как и было обещано, в полдень. Один из тех четырех мерзких пижонов (тот, что все время молчал) летит нашим рейсом до Новосибирска. В разговор с нами он, естественно, не вступает и даже отводит глаза, если кто-нибудь из нас смотрит на него.

Сели в Якутске. За те сорок минут, что отдыхает и перезаправляется самолет, Сане с Геной нужно сгонять в город до товарища Данилова, взять там оставшиеся вещи, привезти их в аэропорт (при условии, разумеется, что товарищ Данилов или его жена будут дома), зарегистрировать вещи в качестве дополнительного багажа (это акция нестандартная, а потому — непростая) и попытаться улететь до дома с нами. Если же они не успеют (что скорее всего), придется им двое суток куковать в Якутске (рейсы до Новосибирска идут сейчас отсюда через день).

Такси поймали быстро и, пожелав ребятам фарту, отправились договариваться о возможной регистрации дополнительного багажа либо о задержке Сани и Гены в Якутске. Против ожидания, к нашей просьбе пожилая якутка, проводившая регистрацию, отнеслась спокойно и пообещала всяческое содействие (видимо, такое здесь — не редкость).

Но вот уже объявили посадку на наш рейс, вот уже прошла проверка документов и ручной клади (какое замечательное слово — «кладь»!), а наших ребят все нет и нет. Мы отметились последними, последними нарочито медленно тащились через взлетное поле на посадку, последними уселись в кресла и прильнули к иллюминаторам. И когда совсем уже мы решили, что ребятам придется остаться в Якутске, вдруг распахнулись двери аэропорта, и мы увидели две тощие голенастые фигуры, которые большими скачками неслись к самолету через летное поле. Следом за ними на тележке рассерженный якут (тоже бегом) вез дополнительный багаж. Успели!

22 августа

И вот наш самолет приземлился в родном Толмачевском аэропорту. Мы почти что дома. Почти, да не совсем: нам еще нужно добраться до Академгородка. А нас шестеро (все мы плюс Валера), Бася да гора вещей: рюкзаки, спальные мешки, оружие, рыба да мясо. На стоянке такси толпа народа, порядка нет никакого, и таксисты сами определяют, кто и куда поедет с ними. Но в этой толпе вертятся какие-то хитрые мужички с масляными глазками. Один из них подходит ко мне, любопытствует:

— С Колымы, мужики?

— С Колымы, — отвечаю я.

— И долго там работали?

— Два с половиной месяца.

— Ну, два с половиной месяца на Колыме — это хорошо. Штуки по две-три на брата небось заколотили?

— Да откуда, — машу я рукой.

— Ладно-ладно, — лыбится мужичок, — будет прибедняться-то. Куда вам?

— В Академгородок.

— Так уж и быть, — машет рукой благодетель, — идемте, подброшу.

— Нас шестеро, — вздыхаю я, — собака да куча вещей.

— Ничего, я с товарищем тут. Вдвоем вас и подбросим.

К нам подходят Саня с Юрой.

— Об чем разговор? — спрашивает Юра.

— Да вот мужик увезти в городок предлагает, — говорю я.

— Почем? — интересуется Юра.

— Ну вот, уж сразу и «почем», — продолжает улыбаться мужичок, — я думаю, не обидите...

— Тебя обидишь... — себе под нос бурчит Юра.

— Из порта в городок счетчик десятку бьет. Вас шестеро, значит, шесть червонцев, ну и червонец сверху, полагаю, набросите от колымских щедрот, — словно не слыша Юркиных замечаний, говорит благодетель.

— Семьдесят рублей?! — кричит Юра. — Да ты ошалел, дядя?! Наглец!

— Ну и сидите тогда в порту до вечера, — обиделся мужик. — Тоже мне колымчане, старатели-золотишники. Жмоты дешевые!

Только отошел он, разобиженный, как вдруг прямо к зданию аэропорта лихо подкатил «рафик» Института геологии и геофизики — он привез отряд, едущий в поле куда-то в Среднюю Азию. Мы быстренько загрузили в него все наши вещи, сверху сели сами и благополучно (а главное, совершенно бесплатно!) добрались до Академгородка.

Я позвонил в дверь своей квартиры. Она отворилась, и пред взором домочадцев явился я со всеми своими мешками и баулами.

— Ну, здравствуйте, граждане! — сказал я и вошел в свой в дом.

...Итак, в «Колымском дневнике» поставлена последняя точка. Колымское поле было богато событиями, яркими личностями и впечатлениями, а потому и дневник этот вышел насыщенным и интересным. В заключение — несколько слов о том, что стало с участниками нашего замечательного отряда в дальнейшем.

Как и обещал магаданский глазной хирург, пораненный глаз у Юры восстановился совершенно (правда, для этого понадобилось почти полгода). Общение с наукой не прошло нашему Великому Охотнику даром: его обуяла жажда знаний. В течение пяти лет он, продолжая работать в Институте геологии, вечерами учился. Сперва осваивал он шоферское ремесло, получив за год последовательно права водителя третьего, второго, первого класса, а затем и механика-водителя. Потом поступил в вечерний автодорожный техникум, успешно закончил его и, по слухам, сейчас утюжит ямальскую тундру где-то в районе Ямбурга на канадском вездеходе.

Гена после нашего поля еще года три или четыре проработал наладчиком радиоприборов в КИПе все того же Института геологии, женился, потом развелся и завербовался работать радистом на одну из полярных станций. После чего след его совершенно затерялся.

Самым причудливым образом сложилась судьба нашего Кольки. Переэкзаменовки с грехом пополам он выдержал, но в девятом классе учиться не стал. У него вдруг открылся футбольный талант. Его приняли в одну из команд мастеров первой лиги на амплуа опорного защитника. К восемнадцати годам (то есть к моменту призыва в армию) он уже был известен футбольным специалистам и сразу попал в какую-то армейскую команду средней руки, где и остался после армии. К сожалению, пристрастился он к спиртному (помните, как понравилось ему сухое шампанское?), а потому довольно быстро он перешел из опорных защитников в футбольные администраторы, где и работает по сию пору (то ли в Хабаровском, то ли в Свердловском СКА).

Лишь Саня и поныне работает там, где и работал в период описываемых событий: в Институте геологии и геофизики СО АН СССР. Мы часто встречаемся в городке, вспоминаем замечательное колымское поле 1969 года. Саня стал совершенно серебряным и сейчас заведует отделом. Он подготовил и защитил докторскую диссертацию (а впоследствии был избран членом-корреспондентом Академии наук России). Как-то, году в 75-м, он приглашал меня с собою в поле на Чукотку; я совсем уже было собрался, да что-то помешало осуществлению моего намерения. Впрочем, оно и хорошо: ничего в жизни не повторяется, все бывает только один раз.

Примечания

1

Пикетажка — полевой дневничок геолога. — Здесь и далее прим. авт.

2

Надеюсь, всем известно, что после русско-японской войны 1904 года до самого окончания Второй мировой войны Курильские острова и южная часть острова Сахалин находились под юрисдикцией Японии.

3

СахКНИИ — Сахалинский комплексный научно-исследовательский институт Академии наук СССР.

4

Только в поселках на БАМе потом я встречал улицы, названные в честь какой-либо даты, там это были дни, когда забивали «золотой костыль». Впрочем, один мой знакомый рассказывал, что встречал в каком-то городе даже улицу имени высказывания Н. С. Хрущева о чем-то.

5

Предчувствия не обманули меня: снимки дельфинов на самом деле не вышли.

6

МРС — малый рыболовный сейнер.

7

КЗоТ — Кодекс законов о труде.

8

ДВНЦ — Дальневосточный научный центр Академии наук СССР.

9

Селенях — река в Якутии.

10

Копалуха — самка глухаря.

11

«Красный Богатырь» — колхоз на Колыме, специализирующийся на выращивании лошадей и сдающий их в аренду геологам на время полевого сезона.

12

Жакан — специальная ружейная пуля. При попадании в добычу она разворачивается и делает там огромную дыру. Очень хороша для охоты на опасного зверя (например, на медведя).

13

СОАН СССР — Сибирское отделении Академии наук СССР.

14

ЯФАН — это и есть уже упоминавшийся мною Якутский филиал Академии наук СССР.

15

ГИН — Геологический институт Академии наук СССР.

16

Комар (это фамилия) — довольно известный геолог, начальник отряда, в котором, видимо, этот малый работал в прежние годы.

17

Мышками на Колыме зовут соответственных девиц. Вначале мы не знали этого, и потому выражение: «Вася пошел мышковать» — вызывало у нас недоумение.

18

Каталка — говорят, очень вкусная рыба семейства сиговых с веретенообразным телом. Одна из немногих рыб, которых я не пробовал в своей пестрой жизни.

19

Нифеля — это, вообще говоря, пустая порода, оставшаяся в лотке после промывки золота. Так по аналогии называют на Колыме и массу распаренных чаинок, осажденных при заваривании чифиря.

20

Амун (по-якутски) — заячий помет, любимое Юрино ругательство.

21

Острокоды — мелкие окаменевшие доисторические ракушки, с их помощью биостратиграфы определяют возраст горных пород.

22

Это сколько же фантазии надо иметь, чтобы увидеть в бедном, затюканном мерине одновременно козла, зайца и собаку (причем именно суку)!

23

Согудай — якутское кушанье, салат из сырой рыбы.

24

Так оно впоследствии и оказалось.

25

Пусть это слово никого не вводит в заблуждение — имеется в виду обнажение горных пород.

26

Пика — распрямленная строительная скоба, грозное лагерное оружие. Впрочем, я уже говорил об этом.

27

«Оловянный камень» имеет научное название — кассетерит.

28

Пальма — якутское холодное оружие, нечто вроде мачете на длинной, крепкой ручке.

29

Элин - один из ручьев, впадающих в нашу Инынью.

30

Сон — это тоже название ручья.

31

Черскиел — ракушка, выделенная в свое время Саней, характеризующая определенный временной слой. Названа так в честь первооткрывателя здешних мест Черского.

32

Мирный — это тоже ручей, на котором нам в этом сезоне еще предстоит поработать.

33

Свита— это, оказывается, не только сопровождение королей, но и геологический термин, определенная совокупность горных пород.

34

Полагаю, что всем известно: если банку сгущенного молока (нераспечатанную, разумеется) долго-долго кипятить в воде, то ее содержимое превращается в довольно вкусную конфету.

35

Так оно и случилось. Вот уже более двадцати лет прошло, а я с тех пор так ни разу больше и не побывал на Колыме. И теперь уже, видимо, не побываю. Разве что (не дай бог, конечно!) не по своей воле.

36

Напомню: пикетажка — это полевой дневничок геолога.

37

Жандармы - в данном случае это отдельные скалы и небольшие пики, возвышающиеся посреди склона или траверса. Это альпинистский термин.

38

В те времена за трояк еще можно было купить бутылку водки даже на Колыме.

39

Пломбир — это, оказывается, не только мороженое, но и прибор, которым пломбируют контейнеры.

40

СВКНИИ — Северо-восточный комплексный научно-исследовательский институт Академии наук СССР.

41

«Припортовые царевны» с их «временными ребятами» конечно же взяты мною из популярной в те годы песни Булата Окуджавы, которую теперь уже, к сожалению, мало кто помнит.


home | my bookshelf | | Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара. Книга первая |     цвет текста   цвет фона