Book: Последний козырь Президента



Последний козырь Президента

Александр Овчаренко

Последний козырь президента

© ЭИ «@элита» 2014

* * *

Все события и действующие лица вымышлены. Совпадения случайны.


Вместо предисловия

Он пришёл ко мне перед самым рассветом – в тот краткий миг, когда ночная мгла, не в силах противостоять превосходящим силам света, слабея и умирая, пытается зацепиться за линию горизонта.

Он был бос, болезненно худ, скулы выпирали сквозь сероватую кожу измождённого лица, а на костлявых плечах болталась ветхая, зияющая прорехами хламида[1]. Он стоял на пороге портала, и северный ветер неведомого мира трепал полы его рубища. Казалось, незнакомец не замечает ни холода, ни боли, несмотря на то, что ступни разбиты в кровь, а запёкшиеся раны густо припорошены серой дорожной пылью. Его длинные и тонкие пальцы нервно теребили конец верёвки, которой он подпоясался, и только карие глаза были удивительно живыми и подвижными.

– Ты звал меня? – спросил он тихим голосом, в котором навеки поселились боль и обида.

– Нет, – жёстко ответил я, но продолжая смотреть на него с интересом.

– Ты звал меня! – с грустью произнёс он и шагнул в мой мир. Портал захлопнулся, и я оказался один на один с тем, о ком я думал, но не рассчитывал увидеть воочию.

– Ты думал обо мне, я это чувствую. Хочешь ты этого или нет, но я здесь, – и он провёл ладонью по коротко стриженым, словно припорошённым пеплом волосам. – Я, Иуда Искариот, стою пред тобой, смертный. Спрашивай!

– Ты мне не нужен! – продолжал упорствовать я.

– Ложь! – произнёс незваный гость, и устало опустился в кресло напротив. – Прошло два тысячелетия, а ложь и предательство продолжают оставаться верными спутниками человечества. Не смотри так на меня! Да, я знаю, что это твои слова, но ты звал меня, а посему мне известно всё, о чём ты думал. Таково условие контракта: я являюсь к клиенту, заведомо зная его переживания, страхи и тайные желания.

– Какого контракта? – удивился я.

– У меня контракт с… Вечностью, – ответил он буднично и, перестав теребить верёвочный пояс, впервые посмотрел мне прямо в глаза. – Получив вызов, я обязан явиться к клиенту.

– И ты являешься каждый раз, когда кто-то подумает о тебе или упомянет твоё имя всуе?

– Нет. Это бывает нечасто: один-два раза в столетие. Механизм вызова мне неизвестен, скажу только, что каждый визит причиняет мне боль и страдания. Они стали моими неотъемлемыми спутниками, как ложь и предательство у вас, у людей.

– И ты говоришь о предательстве? Ты, чьё имя стало синонимом предательства и подлости! Ты…

– Ты же знаешь, что это не так, – перебил он меня, и в глазах его вспыхнуло негодование. – Да, на мне клеймо предателя, но ты знаешь, что я не предавал.

– Я этого не знаю. Я только пытался размышлять над этим.

– Поэтому я и явился к тебе. Вселенной стали известны твои мысли. Вероятно, в твоих размышлениях был какой-то тайный код: словосочетание или оригинальность мышления, мне неведомо, но именно он и запустил механизм вызова. И вот я, Иуда Искариот, у твоих ног. Спрашивай!

– Хорошо, – согласился я. – Пусть будет так, как ты говоришь. У меня действительно много вопросов, я даже не знаю, с чего начать.

– Давай начнём с начала, с меня, – любезно подсказал странный гость.

– Согласен, – кивнул я головой и откинулся на спинку кресла. – Ты сказал, что предательства не было.

– Не было, – согласился Иуда и зябко передёрнул плечами. – Не было, и ты это знаешь.

– Я не знаю этого, я всего лишь пытаюсь разобраться в хитросплетениях твоего времени, хотя меня об этом никто не просил. Странно, но мне вдруг стали небезразличны события давно минувших дней. Да и были ли они, или это досужие домыслы?

– Ты хочешь знать «… а был ли мальчик»? – усмехнулся гость. – Отвечу утвердительно: был! Только поступки его, и всё, что сопутствовало ему в то непростое время, истолкованы неправильно. Ты был прав: ложь и предательство сопутствуют человечеству. Предавал не я, но предали меня. Я был оболган, но не попытался оправдаться. Я добровольно покинул этот бренный мир и за все свои прижизненные страдания навечно получил клеймо предателя. Как причудливы хитросплетения Истории! Не правда ли? – и он снова поднял на меня необычные, словно наполненные расплавленным янтарём, глаза. – Чем не сюжет для твоей новой книги?

Я промолчал. Это было правдой, и я не мог возразить.

– Ты сейчас думаешь о том, скольким твоим собратьям по перу я являлся? Можешь не отвечать, я знаю, что это так, – убеждённо произнёс гость и, задумавшись, сжал пальцами виски. – Их было немного, но всё было зря!

– Что именно?

– Всё! Их не интересовала моя правда. Им нужно было моё откровение, но не моя правда. Они удачно использовали легенду о моём предательстве, убедительно иллюстрируя её бытовыми подробностями, почерпнутыми из общения со мной. Это так мелочно! И так обидно!

Он снова стал ерошить пепельные волосы, и лицо его исказила болезненная гримаса:

– Один из них написал, что я повесился на горькой осине. Я готов хлопотать перед Вечностью, чтобы он восстал из гроба и отыскал мне на священной земле Иерусалима хотя бы одну осину.

– Ну, хорошо, – согласился я. – Допустим, что с твоей стороны предательства не было. Допустим! Но что-то было? Я хочу знать, что именно было, и, как ты сказал, во всех бытовых подробностях.

Его лицо снова исказила гримаса боли.

– Ты сказал: «Спрашивай»! Я спрашиваю, хотя вижу, что тебе это неприятно.

– Не обращай внимания, – взяв себя в руки, произнёс визитёр. – По условиям контракта я обязан отвечать на любые твои вопросы. Я расскажу всё, как было. За последние две тысячи лет ты первый смертный, которому нужна моя правда. Она ведь тебе действительно нужна?

– Не сомневайся, нужна!

– Тогда слушай и не перебивай, и будь готов услышать то, что может тебе не понравиться.


Две тысячи лет назад я жил, как все, и ничем не отличался от современников. Да и жил ли я? Удивительно, но я ничего не помню из прошлой жизни до встречи с Учителем. Потом было Слово. Слово, которое принёс Учитель. Имеющий уши да услышит – и я услышал! С тех самых пор, как Слово коснулось моих ушей и проникло в мой незамутнённый сомнениями разум, я и стал отсчитывать дни своего бренного существования. Жизнь моя была короткой, но я запомнил каждый прожитый рядом с Учителем день. Я помню каждую чёрточку его лица, каждый его жест и каждое его слово.

Учитель принёс нам Веру и Любовь. Я уверовал в Слово Божье, и любовь к Учителю целиком поглотила меня. Я любил его, как единственного близкого на этом свете человека, поэтому моя история – история любви, а не предательства. Да разве можно предать любимого человека, если любишь его по-настоящему?

Я любил Учителя, и был счастлив от одной мысли о Нём. Его всегда окружали ученики и последователи, но мне казалось, что Он смотрел только на меня и выделял из них только меня. При этом его глаза лучились любовью, а я готов был умереть за один взгляд в мою сторону. Разве мог я предать Его?

Возможно, тебя удивит мой поступок, но по ночам я молил Всевышнего, чтобы он ниспослал Ему смертельную опасность: яд, подсыпанный завистниками в бокал с питьём, клинок наёмного убийцы или небесный огонь. Я не желал зла Учителю, это было выше моих сил, я желал принять смертельный удар на себя и умереть на его глазах. И тогда бы Он понял, как сильно я люблю Его. Понял и приблизил меня к себе, пусть даже после моей смерти!

Однако время шло, ряды его учеников множились и вот уже двенадцать самых преданных нарекли апостолами. Забыв обо всём, они, так же как и я, грелись в лучах Его любви и были счастливы.

Но счастье не вечно! Однажды, в час, когда на опалённые зноем улицы Иерусалима сошла ночная прохлада, и в сумраке аллей Гефсиманского сада громко зазвучали цикады, Учитель собрал нас, своих учеников, за одним столом. Я видел, что светлый лик Его печален, поэтому в душе моей не было обычной радости от созерцания Его, а вино не веселило меня.

Позже это собрание назовут «Тайной вечерей» и художники всего мира во все века будут обращаться к этому сюжету. Они будут писать свои гениальные картины, и они будут правдивы, потому что картины молчат, а «… слово произнесённое – есть ложь»!

На этом сходство кончается, дальше будет то, что церковники привыкли называть ересью. Готов ли ты это услышать?

– После твоего внезапного появления меня трудно чем-то удивить.

– Тогда слушай! Всё или почти всё, о чём говорится в Библии о «Тайной вечере» – ложь! Учитель не говорил: «Скоро один из вас предаст меня»! Я хорошо помню, как, окинув присутствующих взглядом, голосом, полным грусти, Он произнёс: «Скоро меня предадут. И лишь один из вас…». Дальше он не договорил лишь потому, что правда Его ученикам была не нужна. Правда могла обидеть любого, кто в этот вечер сидел за столом – любого из апостолов, но не меня. Я знаю, Он хотел сказать: «И лишь один из вас не убоится страданий и навета, и навсегда останется со мной»!

– Откуда тебе знать об этом? – нетерпеливо перебил я страстный монолог. – Уж не выдаёт ли твой воспалённый разум желаемое за действительное? Уж не пытаешься ли ты, несчастный, оправдаться в моих глазах?

– Когда по-настоящему любишь, предугадать поступок любимого человека нетрудно, – мягко парировал гость. – А оправдываться мне не в чем, – тихо добавил он после недолгого раздумья. – В тот вечер опасения Учителя передались мне, и я впервые почувствовал неясную тревогу. Опасность витала в воздухе, она была растворена в вечерней свежести, в доносимом ветром аромате цветов, в колючем сиянии звёзд на потемневшем небосклоне. Во всём чувствовалась скрытая угроза…

– И ты не сказал Ему об этом! – снова перебил я его исповедь. – Знал, но промолчал! Это ли не предательство?

– Я принимаю твой упрёк, смертный. Да, я не уберёг Его, но я и не предавал Его. Да и что я мог сказать? Это были всего лишь мои предчувствия. Всего лишь смутные неясные предчувствия. И ещё я видел лица Его учеников. На них не было ни печали, ни страха за любимого человека. Это были лица людей, бездумно вручивших свою судьбу Провидению. И если отталкиваться от рассуждений твоих, то они Его предали тоже! Я предал Его своим молчанием, они – своим равнодушием. Я ни в чём их не осуждаю! – торопливо произнёс он, зябко потирая руки. – Не осуждаю, потому что я не вправе их осуждать. Да, они были апостолами, но при этом продолжали оставаться людьми, а людям свойственно ошибаться.

– Значит, ты сознаёшься в том, что предал Христа?

– Я признаюсь в том, что Учитель был предан, и в том, что этот грех я взял на себя с радостью! Великой радостью!

– Бред! – выкрикнул я и вскочил с кресла. – Всё бред! Не может предательство доставлять радость, а смерть любимого Учителя – «…великую радость»!

– Ты не понял, – произнёс он голосом, в котором не было ни единой нотки грусти, и странная полуулыбка на миг осветила измождённое лицо. – А если ты, как и все смертные, меня не понял, значит, свою роль я исполнил без фальши. Теперь я понимаю, что в поступке, который принёс мне вечное проклятие, и после которого моё имя стало нарицательным, было моё земное предназначение. Нет больше радости, чем взять боль любимого человека на себя, закрыть душу и тело Его от страданий. Я не мог допустить, чтобы Учитель разочаровался в своих учениках, поэтому я сознательно взял чужой грех на себя.

– О каком грехе ты ведёшь речь?

– Разве ты не понял? Я имел в виду грех предательства.

– Но если не ты, то кто же предал Учителя?

Он ответил не сразу. Обхватив себя за плечи, он долго молчал, потом встрепенулся и зябко поёжился, словно северный ветер вновь проник под его рубище.

– Когда солдаты пришли за Учителем, был ясный и солнечный день, и ничто не предвещало беды, только мне в этот день не хватало воздуха. Я задыхался, словно был в петле! – закричал он и рванул на себе ворот. – Это была не дворцовая стража. Это были воины, тела которых покрывали рубцы и шрамы былых сражений. Это были солдаты, не раз смотревшие в лицо смерти. Они видели смерть целых легионов и гибли сами. Смерть стала их привычным спутником и не пугала никого из них: одним ударом они разрубали противнику вместе со шлемом череп, утирали с лица чужую кровь и шли дальше. Они могли бы убить Учителя на месте, они, не задумываясь, убили бы каждого, кто встал бы у них на пути. Я читал это по их невозмутимым обезображенным боевыми шрамами лицам. Но они были солдаты, а солдаты обязаны точно выполнять приказ командира. Нам было неведомо, что в тот роковой день они получили приказ арестовать проповедника по имени Иисус, но не убивать его.

Я видел, как у апостолов от страха побледнели лица, как задрожали руки и как они стыдливо опустили глаза. Я не осуждаю их: они были Его сподвижниками, но прежде всего они были людьми, а людям присущ страх смерти.

Говорят, что солдаты не знали Учителя в лицо, и что это я своим поцелуем выдал Его. Ложь! Учитель проповедовал на улицах и площадях города, у него были сотни последователей, весь Иерусалим знал в лицо сына плотника, несущего Слово Божье.

– И ты хочешь убедить меня, что не подходил к Иисусу и не лобызал Его со словами: «Приветствую тебя, о Учитель»?

– Всё было именно так, как ты сказал, смертный. Я подошёл к Нему и, коснувшись губами его щеки, произнёс: «Приветствую тебя, о Учитель»! Я сказал это громко, чтобы слышали солдаты, услышали и поняли, что я Его ученик, и я не отрекаюсь от ученья Его.

– Зачем ты это сделал?

– Я хотел умереть вместе с ним.

– Умереть? Ты же говорил, что солдаты получили приказ арестовать, а не убивать проповедника по имени Иисус!

– Говорил, и повторю ещё раз! Но об этом мы узнали позже, когда Учителя увели во дворец прокуратура Иудеи. В тот момент все, и я в том числе, уверовали в то, что солдаты убьют Учителя и всех, кто с ним рядом. Поэтому все опустили глаза, поэтому все втянули головы в плечи, и вид каждого как бы говорил: «Я не с Ним! Я сам по себе»! Я никого не осуждаю: добровольно принять смерть за веру Его дано не каждому.

– Ты хочешь сказать, что был готов идти на смерть?

– Своим поцелуем я показал солдатам, что я ученик Его и что разделяю с Ним участь Его. Я был счастлив жить и умереть рядом с Учителем. Остальные в тот скорбный миг отреклись от Него. Я видел их лица! На них был страх и желание выжить любой ценой.

Я не виню их: они просто люди, а смертным свойственна жажда жизни. Молва приписала им то, чего не было: попытку защитить Христа, и что Учитель якобы сам запретил им препятствовать солдатам, дабы не проливать невинную кровь.

– А разве было не так? – спросил я визитёра, пристально глядя ему в зрачки и выговаривая каждое слово.

– Почти! – усмехнулся гость. – Почти так, как сказано в Библии. Иисус запретил препятствовать солдатам, дабы оправдать учеников в их собственных глазах, потому что защищать Его было некому. Он видел страх на их посеревших лицах, и всё понял! Понял и простил! А после того, как страх прошёл, они возненавидели меня.

– За что?

– Я один поцеловал Христа, я один не отрёкся от Него в трудный час и остался рядом с Ним. Остальные ученики предали Его. Я единственный был свидетелем их слабости, их позора. Между нами больше не было братской любви. Каждое моё появление было для них как напоминание о малодушии, и они возненавидели меня за свой страх и своё предательство. Я не виню их: они были просто людьми, а людям свойственно за свои ошибки винить кого угодно, но только не себя.


Какое-то время мы сидели молча: я глядел на него, а он, опустив веки, словно прислушивался к своим ощущениям.

– Но были ещё и деньги, печально знаменитые тридцать сребреников! – нарушил я молчание. – Или ты будешь отрицать, что взял эти деньги?

– Не буду! – встрепенулся он. – После смерти Христа я остался единственным свидетелем их позора, поэтому они предложили мне сделку.

– И ты согласился на…

– На вечный позор и страдания, – перебил он меня. – Согласился! Я слишком любил Учителя. Никто не должен был знать, что апостолы предали Учителя. Я не виню их. Это была минутная слабость, но она была! Это печальное событие могло бросить тень недоверия на Его ученье, а этого я допустить не мог. Иначе всё зря! Не для того Христос взошёл на Голгофу и принял мученическую смерть!

Он снова замолчал, потом вдруг вздрогнул, провёл ладонями по лицу, и, стараясь не показывать боль, которую причиняли воспоминания, продолжил исповедь:

– Гонец нашёл меня в Гефсиманском саду, на том же месте, где я последний раз видел Учителя.

Я стоял на коленях и молился. Слёзы текли по моему лицу, но я не замечал этого. Я чувствовал, что над Учителем нависла смертельная опасность, но не знал, как ему помочь.

Запрокинув к небу лицо, я молил Всевышнего дать хоть какой-нибудь знак, и в этот момент я увидел гонца. Он принёс кошель с серебром и молча протянул мне. Я не знаю, сколько там было монет, деньги не были мне нужны, я не развязывал кошель. Но то были не просто деньги, то был знак!

Я вновь воздел руки к небу и, плача от нечаянного счастья, возблагодарил Создателя.



Гонец стоял рядом и молча взирал на меня.

Утерев слёзы, я протянул руку, но гонец усмехнулся и бросил деньги мне под ноги. Я знал, что ждёт меня, если возьму деньги, но всё же поднял кошель и даже поблагодарил кивком головы за мои предстоящие позор и мученья.

Взяв деньги, я подавал бывшим собратьям по вере знак, что согласен взять чужой грех на себя. С этого момента я был навеки проклят, а белые одежды учеников Его навеки остались чисты!

Я поднял лежавшие на земле деньги, а после того, как гонец ушёл, соорудил из верёвочного пояса петлю. Вот из этого, – и он снова тронул длинными пальцами опоясывающую его верёвку. – Теперь она всегда со мной. Таково условие контракта.

Он легко поднялся из кресла, и в этот миг позади него открылся портал.

– Я ухожу. Время на исходе.

– Погоди! – крикнул я и протянул руку, словно пытался удержать. – Ты не сказал того, во имя чего тебя послала ко мне Вечность!

– Я не знаю, какие слова главные! – прокричал он, стоя на пороге портала, и северный ветер неведомого мира трепал полы его рубища. – Может быть, слова о Любви и Смерти. Эти два понятия так велики, а у меня простое человеческое сердце, которое не смогло их вместить. Поэтому я умер.

– Что дала тебе Любовь, кроме страданий и боли? Ты даже не можешь обрести вечный покой!

– Ты не понял! – прокричал он, и очертания его фигуры стали расплывчатыми. – Мне дали шанс расставить всё по местам после смерти! Это ли не удача? И я сделаю это, пусть даже понадобится не одна тысяча лет.

– Всё это ересь, – промолвил я, но слов моих никто не услышал.

Портал захлопнулся.

Часть 1. Превратности судьбы

«Не дай вам Бог жить в эпоху перемен».

Старинная китайская мудрость

Глава 1. Кавказский пленник

Хороший был день: июльский, солнечный, настоянный на мирной тишине и наполненный запахом разнотравья. В такие дни особенно хочется жить: полной грудью вдыхать пахучий летний воздух, подставлять лицо тёплому ласковому ветерку, и беспричинно радоваться, глядя на бегущие по небесной лазури белые барашки облаков. Хороший был день!

По горькой иронии судьбы именно в этот день меня повели на расстрел. В полдень заскрежетал замок, противно скрипнула дверь узилища, и на пороге показался Казбек – дальний родственник Иссы, моего нынешнего хозяина, вечно небритый и вечно злой. На плече у Казбека болтался потёртый и потерявший воронение автомат «АК». Как истинный горец, Казбек оружие любил и, несмотря на то, что автомат был ему ровесником, относился к нему бережно и никогда с ним не расставался.

– Пойдём, – буднично, без обычной злобы произнёс он и повёл стволом в сторону выхода. Я вздохнул и с трудом поднялся с соломенной подстилки, служившей мне постелью. Я не полностью оправился от последней экзекуции, поэтому движения мои были заторможенными, и к выходу я направился, подволакивая левую ногу.

– Давай, шагай вперёд, – вяло скомандовал конвоир, когда мы вышли за сложенный из необработанных камней забор. Дорога вела вниз, к ущелью, и не требовалось большого ума, чтобы догадаться, зачем он меня туда ведёт.

– Стой, – резко произнёс Казбек, когда я стоял лицом к пропасти. Мой конвоир чего-то ждал, возможно, когда я повернусь к нему лицом. Видимо, считал недостойным настоящего мужчины стрелять в спину пленнику.

– Хочешь, глаза завяжу? Не так страшно будет, – предложил начинающий палач.

– Не надо, – мотнул я головой. – Давай так!

– Не хочешь? А чего хочешь? Свой последний желаний говори.

– Можно, я отдышусь немного, а то у вас в зиндане вечно дерьмом воняет.

– Можно, – раздобрился чеченец. – Только, как у вас, у русских, говорят: «Перед смертью не надышишься». Возьми, покури перед смертью, – и он протянул мне самокрутку. – Тоже не хочешь? Зря! Анаша душу веселит. Ладно, дыши, пока я курю, – и щёлкнул зажигалкой.

Раньше это была моя зажигалка, настоящая «Zippo», но на краю жизни на такие мелочи перестаёшь обращать внимание.

Запрокинув голову, я бездумно смотрел на мирно скользящие по летнему небосводу белые барашки облаков. Всё, что окружало меня, казалось мирным, почти домашним, и никак не вязалось с тем, что должно произойти через пару минут. Я слышал, как за каменным забором кудахчут куры, и как в хлеву блеют овцы, как женщина прикрикивает на расшалившегося ребёнка, и как тот заливается чистым детским смехом. Хороший день, жаль, что он заканчивался, впрочем, как и сама жизнь.

– Надышался? – затаптывая окурок, поинтересовался Казбек. Глаза у него были пьяные и весёлые. Откуда-то прилетела стрекоза, сделала вокруг Казбека вираж и неожиданно уселась на мушку ствола.

– Да вроде того, – машинально отследив стрекозьи пируэты, ответил я с показной бравадой, хотя на душе было тоскливо и страшно. Кому хочется умирать в тридцать лет? Да никому! По большому счёту, и в пятьдесят под стволом стоять страшно, и в семьдесят, а уж умирать в молодые годы…

– Вот и хорошо, – беспричинно рассмеялся палач, и, привычно передёрнув затвор, не целясь, нажал на курок.

* * *

Удача, как и любовь стриптизёрши, вещь шальная и непостоянная, а посему рассчитывать на расположение этой ветреницы в мирное время глупо, а при ведении боевых действий – смертельно опасно.

Военная удача – явление ещё более непостоянное и абсолютно непредсказуемое. В любом случае надеяться на благосклонность двух этих ветреных сестёр так же глупо, как ожидать от вокзальной проститутки целомудрия.

Конечно, мою службу в Москве к боевым действиям в «горячей точке» не приравняешь, но и назвать её абсолютно мирной и безопасной у меня язык не поворачивается. Большой город таит в себе большие опасности, особенно если работа состоит в том, чтобы эти опасности не только выискивать, но и в обязательном порядке совать в них свой офицерский нос.


Удача долго шла со мной рука об руку, и мне грех жаловаться на судьбу: меня любили женщины, ко мне благоволил сам Президент, в тридцать лет я носил погоны подполковника, и непосредственное начальство мужественно терпело и прощало мне неуставные выходки. Как «офицер для особо ответственных поручений», я имел по службе массу привилегий, которые, в конце концов, завистники и тайные недоброжелатели мне же и припомнили.

«Последний козырь Президента», как любил в шутку называть меня Премьер, был бит, как только мой покровитель после очередных президентских выборов сошёл с политической сцены. В лучших традициях русского офицерства меня отправили служить на Кавказ. Официально – повысили в должности, неофициально – наглухо закрыли двери в кремлёвские кабинеты и отослали подальше от Москвы.

К переменам я отнёсся спокойно, но не потому, что обладаю несгибаемой волей и железным характером, а потому, что реально не представлял всю глубину этих перемен и весь трагизм своего положения.


Был месяц май, когда я, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, паковал походный баул. На самое дно я бросил пару упаковок с сухим пайком, четыре банки армейской тушёнки с этикеткой «Госрезерв», солдатскую фляжку с армянским коньяком, бритвенные принадлежности да пару сменного белья. Сверху аккуратно положил полевую форму вместе с наплечной кобурой. В отдельный кармашек под «молнию» спрятал документы, крупную сумму наличных и прощальный подарок коллег – швейцарский армейский нож с умопомрачительным набором лезвий, пилочек и других полезных приспособлений.

На этом сборы закончились. Сказать, что к тридцати годам я больше добра не нажил, было бы неправдой: у меня оставалась роскошная московская квартира, и надёжный, в хорошем состоянии, четырёхколёсный друг «Volvo».

После недолгих раздумий «друга» я продал, а квартиру, чтобы не пустовала, хотел сдать в долгосрочную аренду, но в последний момент передумал. Мне вдруг стало не по себе от одной мысли, что в родных стенах будут хозяйничать чужие люди.


В день отъезда, вернее, отлёта, мне стало по-особому тоскливо, и я, несмотря на раннее утро, «накатил» для храбрости и блеску глаз целый стакан армянского коньяка. В такси по дороге в аэропорт я почувствовал, что совсем опьянел, но это не помешало мне посетить расположенный рядом с залом ожидания бар, где я прилично добавил к утренней дозе, и чудом не пропустил свой рейс.

Сразу же после взлёта и набора высоты я заснул и проспал весь полет. Видимо, во сне я храпел, так как после пробуждения ловил на себе откровенно недовольные взгляды соседей.

Помассировав лицо ладонями и откровенно зевнув, я взглянул в иллюминатор, в надежде увидеть признаки местного колорита, но узрел только серый бетон взлётно-посадочной полосы. Тем временем стюардесса открыла люк, и пассажиры цепочкой потянулись на выход.

В зал аэропорта, где находился багаж, нас отвезли на автобусе. Ещё из окна автобуса среди толпы местных горожан я приметил встречающего.

– В аэропорту Вас встретит сотрудник регионального отделения ФСБ и отвезёт в гостиницу, где для Вас заказан номер, – сказал московский начальник на прощание, крепко пожимая руку.

Выйдя из автобуса, я решительно направился к запримеченному парню. Надо сказать, что коллег я узнаю сразу: они по-особенному держатся на людях – молчаливо и с достоинством, не забывая периодически прочёсывать обозримое пространство внимательным взглядом. Молодой коллега был не столь опытен, поэтому мне удалось подойти к нему с левого фланга незамеченным.

– Вы не меня встречаете? – вместо приветствия задал я вопрос. Я видел, как в его глазах вспыхнуло удивление. Видимо, он ожидал, что начальник, присланный из самой Москвы, будет гораздо старше и солидней.

– А Вы кто? – с нескрываемым недоверием в голосе поинтересовался будущий подчинённый. Я раскрыл перед его носом удостоверение и терпеливо ждал, пока он внимательно ознакомится.

– Меня предупредили, что Вы меня встретите, – небрежно добавил я, пряча в карман «корочки».

– Конечно, конечно! – вдруг засуетился визави. – У меня машина за углом. – Сейчас поедем.

– Как Вас зовут? – поинтересовался я, идя за встречающим.

– Алмаз, – обернувшись, бросил он через плечо и заискивающее улыбнулся.

– А отчество?

– Можно без отчества, – снова улыбнулся он. – Я ещё не седой аксакал.


– Уважаемый Кантемир Константинович, – тщательно выговаривая не самое удобное словосочетание, коим являются моё имя и отчество, обратился он, когда мы сели в тонированную «десятку», – хотите, я Вас по городу покатаю?

– Неожиданное предложение, – усмехнулся я.

– Почему неожиданное? – оживился новый знакомый. – Сейчас, в час заката, наш город особенно красив.

– Ладно! – согласился я, удобно устроившись на заднем сиденье. – Можно и город посмотреть, лишним не будет. Только я бы перед экскурсией чего-нибудь выпил, а то у меня после полёта голова что-то раскалывается.

– Это у Вас акклиматизация так проходит, – пояснил Алмаз и достал из бардачка плоскую металлическую фляжку. – Выпейте, полегчает! – протянул он фляжку мне.

– Что это? – отвернув пробку и втягивая носом персиковый аромат, поинтересовался я.

– Домашний коньяк, – охотно пояснил Алмаз. – Изготовлен из отборных персиков.

– У вас здесь персики растут?

– Нет. Эти персики росли в Абхазии, у меня там родственники. Вот они меня коньяком и снабжают. Да Вы пейте, не бойтесь! Коньяк хороший, не отравитесь. Проверено! – заверил новый знакомый, лихо выворачивая руль и выезжая на проспект. Я сделал большой глоток, потом ещё один. Коньяк действительно был вкусным и пахучим, но лучше мне не стало: неожиданно закружилась голова, и показалось, что я падаю в глубокую пропасть.

– Алмаз! – прохрипел я. – Что со мной?

– Всё нормально, – заверил необычный друг. – Акклиматизация!

Но в голосе его не было прежнего почтения, а последнее слово он произнёс с явной насмешкой.

Прежде чем упасть в тёмную пропасть беспамятства, я успел почувствовать, как чьи-то руки умело шарят по моим карманам, а потом сразу наступила тьма.


Очнулся я от острой боли в левом боку. Сознание было затуманено, но тошнота вместе с болью накатывала с завидным постоянством. Наконец я осознал, что лежу ничком на полу полутёмного сарая, лицом в соломе, а руки крепко связаны за спиной. При этом кто-то больно пинает меня по печени и требует, чтобы я поднялся. На мгновенье всё показалось дурным сном, но новый болезненный тычок заставил меня принять суровую реальность. Я попытался встать на колени, но ничего не получилось. После этого послышалась брань на чужом непонятном языке, и чьи-то руки, грубо схватив меня, поставили на ноги. Стоять также было затруднительно: голова кружилась, тело болело, словно его перед этим долго пинала толпа злобных карликов, а ноги казались ватными.

– Давай, Иван, ходи! Давай на выход. Быстро! – произнёс за моей спиной мужской голос, и тут же последовал удар в спину.

Так произошло моё знакомство с Казбеком – дальним родственником человека по имени Исса, которому Алмаз продал меня в рабство. В тот день Казбек был особенно зол и скор на расправу, видно, у него кончилась «травка», и он срывал злость на русском пленнике, то есть на мне. От удара прикладом автомата в спину я едва удержался на ногах.

– Я не Иван, – с трудом разлепив спёкшиеся губы, произнёс я.

– Все русские – Иваны, – философски заметил Казбек. – И ты тоже. – При этом он презрительно сплюнул мне под ноги.


Мой новый хозяин Исса встретил меня, сидя за столом. Это был мужчина полный сил, разменявший пятый десяток. К моему удивлению, перед ним был открыт ноутбук, и он сосредоточено тыкал пальцем в клавиатуру. Рядом с компьютером лежало раскрытое удостоверение сотрудника ФСБ – моё служебное удостоверение.

– Ты подполковник Каледин? – спросил он хорошо поставленным голосом, в котором не было ни малейшего акцента. Обычно так говорят люди, которым приходится много и подолгу выступать перед аудиторией. Отпираться было глупо, и я молча кивнул.

– Офицер… подполковник Федеральной службы безопасности, – продолжал вслух рассуждать Исса, – а попался, как… глупо попался. Какой ты после этого офицер? Ты не то, что свою страну защитить не можешь, ты себя не смог уберечь! Не удивительно, что наши полевые командиры бьют вас, и будут бить до тех пор, пока в российской армии служат такие профессионалы, как ты.

Произнося последнюю фразу, он презрительно скривил губы. Это было единственным, но кратковременным проявлением хоть какой-то эмоции по отношению ко мне.

– Раз ты не смог себя защитить, ты не мужчина, а значит, я могу относиться к тебе, как к рабу, – продолжил он. – Будешь у меня пасти овец, раз ты на большее не способен. Попытаешься сбежать – убью!

При этих словах стоявший рядом со мной Казбек довольно хмыкнул и зачем-то щёлкнул на автомате предохранителем.

– Всё! Давай, уходи, – махнул рукой мой новый хозяин и снова уставился в экран компьютера.

– Это дикость! – прохрипел я, когда Казбек попытался вытолкать меня из комнаты. – Вы считаете себя цивилизованным человеком, а по сути являетесь рабовладельцем.

Казбек опешил от моей наглости и перестал меня пинать. Он не привык, чтобы так разговаривали со старшим по возрасту и по положению. Несмотря на то, что в голове продолжала плавать наркотическая муть, которой меня опоил Алмаз, я успел отметить, что Исса не простой горец, и по социальному статусу находится гораздо выше своих родственников. Это подтверждала его развитая речь, дорогой костюм, из-под которого выглядывал воротник белоснежной рубашки, красивая ухоженная борода и аккуратная причёска, которую делал не местный цирюльник. Во всём облике чувствовался городской налёт. В этом я убедился, когда сумел рассмотреть его руки: чистые, ухоженные, с аккуратно подстриженными ногтями.

В ответ на дерзость мой новый хозяин зло сверкнул глазами и резко закрыл крышку ноутбука.

– Меня зовут Исса, – произнёс он, с трудом сдерживая гнев. – Мой род жил в этих горах задолго до того, как ваш царь Романов впервые сел в Москве на престол. Мои предки были настоящими воинами, многие из них погибли в бою до того, как в их бородах появилась первая седина, но ни один не покрыл себя бесчестием. Я имею два высших образования, и одно время преподавал экономику в Петербургском университете, но началась война, и я, оставив университетскую кафедру, вернулся на родину, чтобы защищать её! А кто ты такой, человек без роду, без племени? Зачем ты пришёл на мою землю?

Произнося последнюю фразу, он не сдержался и сорвался на крик.

– Ты обыкновенный наёмник, – немного успокоившись, продолжил Исса. – Тебе заплатили и отправили воевать. Ты действительно думал, что тебе разрешат просто прийти с оружием в чужой дом и навести свой порядок? Видимо, ты считал это своим долгом и в глубине души был готов умереть за свои идеалы, но умереть героем! А здесь тебя ждало бесчестие. И сейчас ты, русский офицер, стоишь передо мной в жалком виде и пытаешься уличить меня в нецивилизованном обращении с пленными? Ты не воин, ты наёмник, а значит, статус военнопленного тебе не положен. Так что будешь пасти овец, пока не сдохнешь, или пока тебя не выкупят родственники. Всё! Я так решил!



– Я приехал сюда не воевать! – выдохнул я в ответ. – И пришёл я не в твой дом, страна у нас одна, а значит, и земля у нас общая.

– Нет, русский, ты не прав, – ухватив бороду в кулак, произнёс чеченец. – Земля – не общественный сортир, и общей она быть не может. Она принадлежит тем, кто на ней живёт и может её защищать.

После этого он махнул рукой, и Казбек немилосердно вытолкал меня из хозяйского дома.

В тот день на работу меня не выводили. Видимо, Исса решил дать мне время оклематься после отравленного коньяка, и остаток дня, терзаемый похмельем и горестными раздумьями, я провалялся в хлеву на соломе.

Вот так я провёл свой первый день в качестве кавказского пленника. Впереди было шестьдесят четыре дня неволи, рабского труда и постоянных унижений. За это время я дважды пытался бежать. Дважды меня ловили и нещадно били.

Помню, как на третий день после второго неудавшегося побега, когда я был в состоянии передвигаться самостоятельно, и с трудом, но мог шевелить разбитыми губами, Казбек привёл меня в хозяйский дом.

Исса, как и в день нашей первой встречи, сидел за столом, но на столе перед ним вместо компьютера стояла большая расписная пиала с крепко заваренным чаем. Увидев меня, он отодвинул пиалу, и, не торопясь, достал из внутреннего кармана костюма дорогую сигару. Глядя, как он привычно вынимает сигару из алюминиевого футляра, как аккуратно обрезает кончик, я понял, что это не показной шик и что делает он это не в первый раз.

– Чего добиваешься? – буднично задал он вопрос, пытаясь раскурить сигару. – Смерти?

– Нет, – разлепил я разбитые губы и с наслаждением втянул в себя запах дорогого табака. За время плена я практически отвык от пагубной привычки, но, глотнув табачного дыма, вновь почувствовал труднопреодолимое желание закурить.

– Тогда чего? – уточнил Исса и снова выдохнул клуб ароматного дыма.

– Воли, – тихо выговорил я, так как во рту у меня всё пересохло.

– Два месяца назад ты бы сказал: «Хочу на свободу»! – покачал головой чеченец. – Теперь же просишь воли.

– А что, есть разница между этими понятиями? – с нескрываемой иронией уточнил я и попытался усмехнуться, но скривился от боли: разбитые губы не позволили.

– Существенная, – заверил Исса и специально выпустил в мою сторону струю ароматного табачного дыма. – Помнишь выражение «Свобода есть осознанная необходимость»? Так вот человек не сразу, но со временем, осознал необходимость политических свобод, экономических, потребовал свободу выбора, свободу передвижения, ну и так далее. Согласись, в понятие «свобода» мы вкладываем не только личную независимость, но и целый набор политических требований. Так что свобода – скорее понятие социально-политическое. Воля – понятие строго индивидуальное, подразумевающее под собой не только личную свободу, но и свободу от обязанностей, которые на человека накладывает общество. Поэтому когда человек устаёт от диктата общества, он не просит демократических свобод, он просит воли.

– Приятно поговорить с образованным человеком, хоть он и рабовладелец, – сквозь зубы зло произнёс я. – Только мне сейчас философские изыскания по барабану. Я всё равно сбегу. Немножко оклемаюсь и сбегу.

Я ожидал вспышки гнева, но Исса на удивление вёл себя спокойно:

– Помнишь, во время нашей первой встречи я пообещал расстрелять тебя, если вдруг надумаешь сбежать?

– Как не помнить? Такие обещания захочешь забыть, да не забудешь, – хмыкнул я, и со второй попытки всё же скривил губы в усмешке.

– Разумней и выгодней было бы тебя перепродать, хоть какая-то от тебя была бы польза, – игнорируя мою реплику, продолжил чеченец, – но я дал слово, а настоящий мужчина должен выполнять обещание. Поэтому я тебя расстреляю, но не сейчас. Третьего шанса у тебя не будет: или ты продолжаешь работать на меня, или Казбек ведёт тебя к ущелью и пускает в расход. Свободу выбора я оставляю за тобой, а теперь пошёл вон!

Не буду лукавить: речь Иссы на меня произвела сильное впечатление, и не только на меня. Даже Казбек, когда вёл меня к месту заключения, был тих и задумчив. Казбек считал себя воином, и предстоящая роль палача ему явно претила.

Перед тем как закрыть за мной дверь, он помедлил, а потом, глядя куда-то в бок, произнёс: «Слышишь, русский? Не надо бегать! Хозяин слово дал, а он слово держит. Тебя всё равно поймают. Лучше потерпи, всё в руках аллаха, может, образуется». У него был такой вид, словно он хотел предупредить меня о чём-то, но не решался.

Через мгновенье из хозяйского дома раздался гортанный окрик, и мой конвоир торопливо навесил на двери замок.


Третий раз я бежал через две недели после достопамятного разговора с Иссой. Была пятница и все правоверные находились в небольшой местной мечети. Сам Исса уже три дня как был в отъезде, поэтому в поведении домашних, включая моего постоянного конвоира и надсмотрщика Казбека, чувствовалась некоторая расслабленность.

Говоря откровенно, у меня не было никакого плана побега. Я не знал, в какой республике я нахожусь: в Чечне, Ингушетии или в Дагестане. Я не знал плана местности, не знал, где ближайший населённый пункт, не знал названия села, в котором меня держали. Местные, за исключением Иссы и Казбека, со мной не общались, а никаких дорожных указателей в районе моего пребывания не было.

Весь побег заключался в том, что я тупо шёл вниз по единственной имеющейся дороге до тех пор, пока на потрёпанном «УАЗике» меня не настигали люди Иссы. Потом преследователи становились в круг и начинали отрабатывать на мне приёмы рукопашного боя. Вдоволь натешившись, они забрасывали меня в багажный отсек и везли назад, к хозяину.

Такой сценарий повторялся два раза. Третий мне удалось пройти километров пять, прежде чем я услышал за спиной знакомый звук мотора и дребезжащей подвески. К моему удивлению, в машине кроме Казбека и водителя никого не было.

– А где остальные? – глупо поинтересовался я у своего преследователя.

– Пятница, все на молитве, – почти дружелюбно ответил Казбек. – А тебе что, меня мало? – и, не дожидаясь ответа, коротко, без замаха, врезал мне кулаком в солнечное сплетение. Удар был неожиданным и сильным, поэтому я не удержался на ногах и, согнувшись, рухнул в придорожную пыль.

– Я же тебе говорил: не бегай! Всё равно поймаем, – подытожил он, и, схватив меня за шиворот, поволок к машине. Напоследок, когда я неуклюже забирался в багажник, он решил поторопить меня, для чего от всей души врезал мне прикладом по левому бедру. На этом, к моей большой радости, экзекуция закончилась, и меня повезли обратно в село.


Два дня в ожидании приговора я безвылазно просидел в хлеву. Меня перестали выводить на работу и перестали носить еду. Правда, к вечеру, после моего принудительного возвращения, закутанная до самых глаз в платок женщина под присмотром Казбека принесла мне ведро воды. Этим всё и ограничилось.

Казбек пришёл на третий день, в полдень.

– Пойдём, – буднично, без обычной злобы, произнёс он и повёл стволом в сторону выхода. Тяжело вздохнув, я с трудом поднялся с соломенной подстилки, служившей мне постелью. Я не полностью оправился от последней экзекуции, поэтому движения мои были заторможенными, и к выходу я направился, подволакивая левую ногу.


… – Надышался? – затаптывая окурок, поинтересовался Казбек. Глаза у него были пьяные и весёлые. Откуда-то прилетела стрекоза, сделала вокруг Казбека вираж и неожиданно уселась на мушку ствола.

– Да вроде того, – машинально отследив стрекозьи пируэты, ответил я с показной бравадой, хотя на душе было тоскливо и страшно.

– Вот и хорошо, – беспричинно рассмеялся палач, и привычно передёрнув затвор, не целясь, нажал на курок.

Патронов Казбек не жалел, поэтому очередь получилась длинная и нерезультативная: пули прошли высоко над моей головой. После чего несостоявшийся палач деловито поставил автомат на предохранитель, а сам автомат привычно закинул за спину.

– Пойдёшь по дороге вниз, – неожиданно спокойным тоном произнёс он. – Через семь километров будет село. Зайдёшь в дом под красной черепицей, он третий с краю, не перепутаешь! Спросишь Руслана Дзгоева, передашь ему от меня привет. Руслан тебя спрячет.

– Зачем? – опешил я от неожиданного инструктажа.

– У него дождёшься своих. За тобой скоро приедут. Да отойди ты от края! – неожиданно прикрикнул он. – Ещё не хватало, чтобы ты сейчас вниз свалился.

– Зачем ты это делаешь? – допытывался я, не веря в случившееся. – Если Исса узнает, тебе конец!

– Не узнает! – усмехнулся Казбек. – В селе стрельбу слышали, ущелье глубокое, на дне горная речка бежит – вода быстрая, твой труп далеко унесла бы. Да и кто проверять будет?

– Вот уж не ожидал, что такой добренький!

– Я не добрый, – сверкнул глазами Казбек. – И мне твоя жизнь – тьфу! Просто мне уже тридцать пять, а я до сих пор не женат. Твои люди через посредника вышли на меня, предложили хорошие деньги. Очень хорошие! Они, конечно, могли договориться и с Иссой, но он жадный и запросил бы гораздо больше. Да и надоело мне на него ишачить. Деньги есть – Казбек теперь сам хозяином будет, – заговорил он о себе почему-то в третьем лице. – Прощай, Иван. Больше мне не попадайся! В следующий раз не промахнусь.

И он, не оборачиваясь, пошёл по просёлочной дороге вверх, в сторону села. Я тоже пошёл по этой же дороге, только в противоположном направлении, вниз.

Странно как-то заканчивался этот погожий летний день: я со своим бывшим врагом шёл по одной дороге, только пути у нас были разные.

Глава 2. Странная командировка

Вот уж никогда бы не подумал, что моим спасителем окажется мой бывший начальник, генерал-лейтенант ФСБ Владимир Афанасьевич Баринов. Если бы меня попросили охарактеризовать его тремя словами, я бы сказал, что Владимир Афанасьевич – сухарь, педант и трудоголик. Одним словом – профессионал высшего класса. С Бариновым я проработал в тесном контакте несколько лет, и для себя сделал вывод, что, по большому счёту, он умница, хотя и любит побрюзжать. Сотрудники центрального аппарата ФСБ были твёрдо уверены в том, что автором широко известного в узких профессиональных кругах афоризма «Жизнь коротка, а дел ох как много!» является не кто иной, как Владимир Афанасьевич.

Когда меня переводили из Центрального аппарата на Кавказ, Баринов находился на лечении в ЦКБ. У новоизбранного Президента прорезался реформаторский зуд, и родную «контору» трясло так, что звёздочки градом сыпались с генеральских погон. После очередного организационного приказа, предусматривавшего целый комплекс мер направленных на то, чтобы деятельность ФСБ сделать «…более прозрачной и подконтрольной представителям государственной власти», Владимир Афанасьевич слёг с сердечным приступом, а вскоре настал и мой черед. Мои тайные недоброжелатели состряпали приказ и, выбрав удобный момент, подсунули на подпись Директору ФСБ. Конечно, Павлу Станиславовичу Ромодановскому моя фамилия была знакома, но, видимо, его сбила с толку формулировка о моем повышении в должности, а то, что эта должность находилась в Северокавказском округе, прошло мимо его внимания.

После выхода из больницы Баринов скрупулёзно просмотрел все документы, которые поступили за время его отсутствия и, конечно, обнаружил рапорт начальника регионального отделения ФСБ в городе Минеральные Воды о моём исчезновении.

Владимир Афанасьевич тут же направил в Мин. Воды бригаду лучших сотрудников из Центрального аппарата, которые вместе с местными товарищами быстро провели следственно-оперативные мероприятия, и выяснили, что последней меня видела продавщица из газетного киоска.

Молодая женщина заинтересовалась моей брутальной внешностью, и хорошо запомнила, как я вместе с мужчиной примерно двадцати пяти – тридцати лет сел в тонированную «десятку».

После просмотра записей камер видеонаблюдения установили номер тонированной «десятки» и имя владельца автомобиля. Им оказался ранее судимый за грабёж житель Пятигорска Алмаз Санжеев, которого я так опрометчиво принял за встречавшего меня сотрудника местного отделения ФСБ.

Автомобиль в Пятигорске отыскали быстро, но оказалось, что Санжеев его продал другому владельцу, а сам как в воду канул. На этом ниточка обрывалась. Тогда Баринов напряг всю имевшуюся в округе резидентуру. Операция проводилась в течение двух месяцев, и в ходе её проведения была обнаружена дюжина военнослужащих, которые пропали без вести, а некоторые и вообще уже не числились в списках живых. Все они, как и я, находились в рабстве у местных жителей.

Однако моё местонахождение для родной «конторы» продолжало оставаться неизвестным. Тогда старший оперативно-следственной группы полковник Калинин вышел на связь с Бариновым и предложил разыграть необычную оперативную комбинацию. Баринов его внимательно выслушал и дал «добро».

Вскоре по Минеральным Водам, Пятигорску и Владикавказу прошёл слух, что на территории кавказских Минеральных Вод пропал офицер ФСБ – сын высокопоставленного московского чиновника, и что безутешный папаша якобы громогласно заявил, что не пожалеет никаких денег, лишь бы вернуть сынка живым и по возможности здоровым обратно на Рублёвку.

Через неделю в местное отделение ФСБ позвонил неизвестный, который сообщил, что у него есть информация о предположительном нахождении пропавшего офицера ФСБ, и что он за небольшой процент от вознаграждения согласен быть посредником между оперативниками и нынешним хозяином проданного в рабство россиянина. Местные товарищи информацию тщательно перепроверили, установили личность предполагаемого посредника, и лишь после этого вышли с ним на прямой контакт. Посредник не соврал, и его наводка дала положительный результат. Однако напрямую с бизнесменом из Грозного Иссой Усмановым решили не контактировать, а подкупили его дальнего родственника Казбека Адашева, который и устроил мне побег.


После освобождения меня целый месяц лечили в ведомственном госпитале от физического и нервного истощения, а после выписки из госпиталя ещё на две недели отправили поправлять здоровье в одной закрытой черноморской здравнице.

Мои недоброжелатели не зря называли меня «офицером для особо интимных поручений». После недельного отдыха на берегу ласкового южного моря я взбодрился, вновь ощутил вкус к жизни, и как результат одновременно закрутил сразу два романа: один с медсестрой – жгучей брюнеткой по имени Галя, второй – с грациозной рыжеволосой официанткой Светой. После того, как оба бурных романа закончились двумя не менее бурными выяснениями отношений, я понял, что здоров.


Видимо, до Баринова дошли слухи о моих черноморских похождениях, и он не дожидаясь окончания курса лечения, отозвал меня в Москву.

– Имейте в виду, подполковник, что Вы подчиняетесь мне, – по обыкновению брюзжа, заявил Владимир Афанасьевич.

В ответ я что-то промямлил о своём новом месте службы в городе Минеральные Воды, куда, правда, так и не добрался.

Выслушав мой детский лепет, Баринов криво усмехнулся, и заявил, что с момента выписки из госпиталя я официально нахожусь в служебной командировке, в связи с чем откомандирован из территориального отделения ФСБ города Мин. Воды в город Москву, Центральный аппарат ФСБ, в распоряжение генерал-лейтенанта Баринова В.А.

– Можете сходить в финансовый отдел и получить командировочные, – проскрипел заместитель Директора. – Я распорядился.

Вот так неожиданно я снова оказался в Златоглавой. Оставалось узнать, зачем меня Баринов вытянул с периферии. Однако за этим дело не стало: верно в народе говорят, что работа дураков, простите, оперативников, любит, поэтому скучать им не приходится. Я не успел потратить и десятой доли из той суммы, что причиталась на командировочные расходы, как Баринов снова вызвал меня к себе в кабинет. Словно заботясь о моей нравственности, генерал назначил очередное рандеву как раз в тот момент, когда я готовился к долгожданному ужину при свечах с одной молодой и прелестной особой.


Десять дней назад, несмотря на служебную занятость, я выкроил время и выбрался в Алмазный фонд, где проводилась выставка холодного оружия XVIII века. Я не являюсь экспертом в этой области, но такие вещи стараюсь не пропускать, тем более что экспонаты были не только из музейных запасников, но и из собраний частных коллекционеров. И в тот самый момент, когда я наслаждался созерцанием наградной офицерской шпаги с позолоченным эфесом и какой-то витиеватой надписью на клинке, за моей спиной раздалось вежливое покашливание.

Обернувшись, я встретился взглядом с кареглазой шатенкой, которую держал под руку мой старый товарищ Мишка Семигайлов. Зря он это сделал! Видит бог, когда Мишка знакомил меня со своей подругой, которой едва доставал до плеча, я ничего худого не замышлял, но я всё-таки мужчина, поэтому не мог не отметить (про себя) её стройную осанку, горделиво задранный пикантный носик, соблазнительно приподнятую грудь и полные, цвета спелой вишни, слегка приоткрытые губы. Ему бы сделать вид, что не заметил старого знакомого и пройти мимо, но Михаил так поступить не смог: подвело интеллигента воспитание!

Мишка был работником МИДа, и с ним я познакомился лет пять назад, когда по заданию родной «конторы» ненадолго выезжал в страну с сухим и очень жарким климатом. В это время Семигайлов в нашем посольстве был не то вторым, не то третьим советником по культуре. Сошлись мы с ним на почве любви к «гимнастике ума», то бишь к шахматам. Он был хорошим шахматным партнёром, большим эрудитом и замечательным рассказчиком. Короче, в стране, где прогулки вне территории посольства опасны для жизни и вредны для здоровья, наши шахматные турниры были для меня единственной отдушиной.

– Катенька, это мой старинный товарищ, Кантемир, – представил меня Мишка, и попытался заглянуть своей подруге в глаза. Сделать ему это не удалось из-за разницы в росте, и к тому же Катькин взгляд в это время был устремлён на меня.

– Воронцова, – немного нараспев произнесла она и манерно протянула мне руку.

– Каледин, – представился я и галантно изогнулся в полупоклоне. В тот миг, когда я губами коснулся её запястья, в моём сознании окончательно сформировалось предчувствие очередной любовной авантюры, отчего тоскливо заныло в груди. Наверное, что-то подобное испытывает пьяница накануне очередного запоя.

Дальнейшее моё знакомство с коллекцией холодного оружия проходило в компании Семигайлова и его очаровательной подруги. Мишка, почувствовав конкуренцию, заливался соловьём, но Воронцова слушала его невнимательно. Переходя из зала в зал, я всё чаще ловил на себе её откровенные взгляды. Я не прыщавый юнец в период полового созревания, и хорошо знаю, что означают этот брошенный искоса взгляд. Да простят меня женщины, но такие взгляды для меня понятней любых слов: это откровенный намёк на продолжение знакомства в более приватной обстановке. Женщина, может, и сама не в полной мере осознала произошедшие в её душе подвижки, а природа сделала за неё всё сама. Поэтому когда возле витрины с обширной экспозицией кавказских кинжалов Катенька вроде бы случайно обмолвилась, что в пятницу вечером – единственно свободное время от массажа и фитнеса – она любит посещать итальянскую пиццерию на Старом Арбате, я понял, что старого товарища и партнёра по шахматам я точно потерял.

Наша первая с Катериной встреча, как и планировалась, прошла в помещении итальянской пиццерии – территории нейтральной и к амурным похождениям никак не располагающей. Назвать этот вечер томным у меня язык не поворачивается. Скорее он напоминал разведку боем: обе стороны присматривались друг к другу, осторожно, под видом светской беседы, задавали наводящие вопросы и со скучающим видом пытались угадать, насколько новый партнёр будет хорош в постели.

Вторая встреча состоялась в «Современнике». В тот вечер давали «Пигмалиона» Бернарда Шоу и мы с Катериной, изображая завзятых театралов, с умным видом пялились на сцену, изредка отпуская глубокомысленные замечания. В этот памятный вечер мне было позволено взять её за руку.

После того, как все внешние приличия были соблюдены, третье свидание должно было состояться у меня на квартире, и пройти при свечах за изысканно накрытым столом. Что ждёт меня после ужина, я не загадывал, но что-то подсказывало, что этой ночью Катенька будет сладко посапывать курносым носиком, доверчиво уткнувшись в моё плечо.

Я это так явственно себе представлял, что когда услышал в трубке вечно недовольный голос Баринова, у меня от обиды аж челюсть свело. И хотя с начальством спорить не принято, я промямлил про званый ужин и про гостей.

– Званый ужин? – проскрипел Баринов, и мне послышались в его голосе нотки удивления. – Выдайте присутствующим угощение сухим пайком, а сами через полчаса будьте добры быть у меня в кабинете!

Вот и пойми его: шутка это или приказ! И ведь не объяснишь этому сухарю, что Катерина не из той категории женщин, которые молча выслушивают твоё сообщение об изменении планов на вечер и, кусая от досады губы, бормочут что-то успокаивающее, дескать, ничего страшного, встретимся в следующий раз.

На всё про всё у меня полчаса. Значит, закуски обратно в холодильник, шампанское – в бар, хорошее настроение и несбывшиеся надежды – на помойку!


Несмотря на то, что я вызвал такси (свою машину перед отъездом я продал), я опоздал на целых двадцать минут: пробки! За что получил от начальника небольшую «головомойку» и очередную порцию нравоучений.

– Пробки? – жёлчно переспросил иезуит в генеральских погонах. – Да что Вы говорите? Неужели? А почему я на службу никогда не опаздываю?

В ответ я чуть не брякнул про персональный автомобиль с проблесковым маячком, прозванный в народе «синим ведёрком», но вовремя сдержался.

– Скажите, подполковник, что Вы знаете об алмазах? – перешёл к делу Баринов.

– Знаком в общих чертах, – не задумываясь, выдал я. – В основном по выражению: «Сейчас я вам покажу небо в алмазах»!

– На меня намекаете? – проскрипел генерал, но обыкновенной желчи в голосе я не уловил. – Зря! Я Вам, подполковник только добра желаю. Однако вернёмся к нашим баранам…

– На меня намекаете, – не утерпел я. – Зря! Ведь всё, что я делаю – от моего неумного желания быть благодарным.

– Я вижу, Каледин, что Вы окончательно выздоровели, раз осмеливаетесь хамить старшему по званию и должности. Отчасти меня это радует.

– Почему только отчасти?

– Да потому, что вчера сам Премьер интересовался вашим самочувствием. Теперь я с чистой совестью могу доложить, что Вы снова в строю бойцов невидимого фронта.

– Это потому, что меня никто на фронте не видел?

– Хорошая шутка. Жаль, что сейчас нет штрафных батальонов, а то бы я Вас туда сослал за дерзость! Причём немедленно! Как зовут ту особу, с которой я Вам помешал встретиться, и Вы в отместку брызгаете на меня ядом?

– Екатерина! Екатерина Воронцова.

– Екатерина Николаевна? Дочь Николая Аркадьевича?

– Чья она дочь сказать не могу, так как до знакомства с родителями дело у нас с ней ещё не дошло.

– Вы уже отменили званый ужин?

– Пришлось, в связи с внезапным вызовом на службу.

– Вот что подполковник, возьмите мою машину и немедленно езжайте к ней. Не забудьте по дороге купить цветов. Считайте, что это приказ! Скажите, что это я, старый дурак, сорвал вам свиданье, и передайте мои извинения.

– Владимир Афанасьевич, Вы знакомы с Воронцовой?

– Не только с ней, но и с её семьёй в целом.

– А как же алмазы?

– Надеюсь, что «небо в алмазах» покажет Вам госпожа Воронцова, конечно, при условии, что Вы, наконец, остепенитесь и женитесь на ней.

– О свадьбе речь не идёт. Мы едва знакомы.

– Если будете стоять передо мной столбом и дальше тянуть время, тогда, подполковник точно останетесь в девках.


Наше дело солдатское: получил приказ – умри, но выполни! Поэтому я был вынужден подчиниться генеральскому диктату и воспользоваться персональным автомобилем заместителя Директора ФСБ. Водителя Баринов уже проинструктировал по телефону, потому что как только я захлопнул дверцу, он привычно включил спецсигнал и рванул по встречной полосе.

Эх, побольше бы таких приказов!

* * *

Всё произошло так, как я и ожидал: вечер удался на славу, и Катенька исчезла из моей постели под утро, когда я, утомлённый и счастливый, спал и видел розовые сны. Проснувшись, я нашёл записку, написанную округлым девичьим подчерком:

«У тебя во сне довольно глупая улыбка, – писала прелестница, – но мне она жутко нравится! Целую! Катя».

Она ушла, не прощаясь, по-английски, а подушка ещё долго хранила запах её духов.


В воскресенье рано утром меня разбудил звонок. Это был тот редкий случай, когда я проснулся в своей постели один. Накинув халат и бормоча проклятья на голову раннего визитёра, шаркая шлёпанцами, я направился открывать дверь. К моему большому удивлению, на пороге стоял тот, кого я меньше всего хотел бы видеть в это раннее воскресное утро: Семигайлов Мишка. Он был собран, решителен, и напоминал сжатую до крайности пружину, а на его умном лице крупными буквами проступало слово «месть».

– Надо поговорить, – решительно заявил дипломат.

– Уверен? – глядя на него сверху вниз, уточнил я.

– Более чем, – заверил меня незваный гость и, отодвинув меня в сторону, не снимая обуви, прошёл в квартиру.

Меньше всего мне сейчас хотелось бы драться со старым товарищем, тем более что Мишка значительно проигрывал мне как в весе, так и в физическом развитии вообще. Это была бы не драка, а «избиение младенцев». Это понимал и сам визитёр.

Пройдя на кухню, он без приглашения сел к столу и неторопливо закурил. Примерно минуту он курил молча, сбрасывая пепел в пустую кофейную чашку.

– Ты о чём-то хотел поговорить, – прислонясь к косяку, вежливо напомнил я ему.

– Подождёшь! – грубо ответил дипломат, не глядя на меня. Я ждал. Когда сигарета догорела до самого фильтра, он утопил окурок в кофейной жиже и впервые взглянул на меня:

– В тот день, когда я узнал, что Катерина ночевала у тебя, моим самым первым и естественным желанием было набить тебе морду! – произнёс он сквозь зубы.

– Будешь пробовать или поверишь мне на слово, что ни к чему это хорошему не приведёт? – спросил я, не меняя позы.

– К моему великому сожалению, ты прав, но врезать тебе очень хочется, даже сейчас!

– Знаешь, Мишка, я, конечно, негодяй, и, возможно, пару оплеух заслужил, но я не Христос, и если меня бьют по правой щеке, я в ответ бью ногой в промежность, а не подставляю левую щёку.

– Ты не просто негодяй, – процедил Семигайлов, – ты самодовольный негодяй! Ты даже сейчас красуешься и при этом уверен, что ничем не рискуешь! А ведь я мог задействовать свои связи, и тебя убрали бы из Москвы в два счёта!

– Не получится, – грустно улыбнулся я. – Вот уже четыре месяца, как я не служу в Москве. Осмелюсь напомнить: я здесь в командировке, а «порт моей приписки» – город Минеральные Воды.

– Ты хоть понимаешь, что разрушил мою жизнь?

– Нет! Я только приблизил концовку твоей любовной драмы: у тебя с Воронцовой всё равно ничего бы не получилось.

– Тебе видней! – хмыкнул Мишка. – Ты же у нас эксперт по этой части – «офицер для сугубо интимных поручений»!

– Я даже не уверен, что у меня с ней всё сложится, – продолжил я, пропустив его колкость мимо ушей. – Катенька относится к категории женщин-кошек. Она красива, умна, грациозна, но у неё нет и не будет хозяина. В этой жизни она гуляет сами по себе, и если даже греется возле чьего-то очага, то поверь мне – это ненадолго.

– Тогда зачем ты с ней связался?

– Затем же, зачем и ты: в очередной раз попытать счастье, в надежде, что на этот раз уж точно повезёт!

– Да… – обиженно протянул Мишка. – Счастье в любви – это лотерея, только мне в эту лотерею что-то не везёт!

– Признаться, мне тоже.

– Да ладно врать! Тебе грех жаловаться: ты же у нас «дамский угодник»!

– Мне надо тебе объяснять, что любовная интрижка и семейное счастье – это две большие разницы, или сам догадаешься? Ты зачем ко мне пришёл – морду бить? Я уже сказал, что это у тебя не получится.

– Я и сам не знаю, зачем, но не прийти я не мог. Я сейчас уйду, но перед тем, как уйти, я тебе поведаю одну короткую историю.

– Валяй! Я весь во внимании, – усмехнулся я, и, отлепившись от косяка, сел за стол рядом с гостем.

– Три года назад, после того, как мы с тобой расстались, меня из страны с жарким и сухим климатом перебросили для работы в только что отрывшееся посольство на самом краешке земли.

– В Японию?

– Да нет, в Южно-африканскую республику.

– Ты прав, дальше уж некуда.

– Так вот, через пару лет моей работы на новом месте вызывает меня к себе посол, и говорит, что из Москвы прилетает по служебной надобности какая-то «шишка» из Аппарата Президента. Курировать этого московского гостя во время его пребывания, а говоря по-русски – быть его нянькой, телохранителем и гидом в одном лице, поручили мне. Угадай с трёх раз, кто оказался в роли этого чиновника?

– Дай-ка подумать! Ну, если учесть, что твой визит ко мне связан с Катериной, то, по всей вероятности, это был кто-то из её родственников, возможно даже её отец, Николай Аркадьевич Воронцов.

– Сознайся, что ты знал об этом ещё до того, как я открыл рот.

– Отнюдь! Я не знаю Воронцова в лицо, не говоря уже о его месте работы. Я всего лишь предположил, и, судя по твоей реакции – бинго!

– Да уж, в сообразительности тебе не откажешь. Так вот, стал я Николая Аркадьевича сопровождать на различные деловые встречи, но чаще всего это были встречи с владельцами алмазных рудников. О чём они там говорили, я не знаю – он меня тогда чаще в роли шофёра использовал.

– Он так хорошо говорит по-английски, что обходился без переводчика?

– Не знаю, как у него дело обстоит со знанием иностранных языков, но переводчик ему был абсолютно не нужен, так как владельцы алмазных копей свободно изъяснялись на русском языке, правда, с ярко выраженным кавказским акцентом. В тот год чеченские эмиссары активно вкладывали деньги не только в покупку алмазных рудников, но и в разработку новых алмазных месторождений.

– И при чём здесь господин Воронцов?

– Точно не знаю, но через полгода после его отъезда началась Вторая Чеченская компания. Улавливаешь?

– Не очень. Если ты помнишь, Вторую Чеченскую начали мы, а не чеченцы. Если же ты намекаешь на причастность Воронцова к контрабанде алмазами, то с таким же успехом его можно подозревать в шпионаже в пользу марсиан.

– Я рассказал, а ты делай выводы сам.

– Браво, Михаил! Вот что значит хороший шахматист! Если помнишь, в шахматах подобная ситуация называется «цугцванг»: любой мой последующий ход, каким бы он ни был, ведёт только к ухудшению создавшейся ситуации. Значит, я сейчас должен, как истинный контрразведчик, уцепиться за полученную от тебя информацию, и с благословления своего высокого начальства начать разработку будущего тестя? Или я должен сделать вид, что ничего не случилось, и продолжать встречаться с дочерью человека, подозреваемого если не в государственной измене, то, как минимум в контрабанде драгоценностей! Однако после того, что я уже знаю, прежней идиллии между нами быть не может, и ситуация медленно, но верно начнёт сползать к разрыву отношений. Браво, Миша! Это даже круче, чем если бы ты набил мне физиономию.


Он ушёл, не попрощавшись. Говорят, что это английский стиль, а по мне так это самое настоящее свинство!

Глава 3. Контрольный выстрел

Так уж случилось, что через три дня после разговора с Семигайловым, Воронцова убили прямо на моих глазах.

Был час заката – самое ненавистное мною время суток. По мне лучше глухая полночь, чем медленное угасание дня. Есть в этом какая-то безысходность. Помнится, Достоевский утверждал, что именно в этот предвечерний час самоубийцы решаются привести в исполнение свой смертельный замысел.

Так или иначе, но для меня в тот день это был час расставания. Мы сидели с Катей в её скромном темно-сером «Пежо», припаркованном во дворе её дома на Кутузовском, и я всё не решался выпустить её узкую ладошку из своей руки. Словно предчувствуя беду, она нервничала, и всё порывалась уйти домой. Я видел, что моей девушке не до амурных утех, но, сам не зная почему, продолжал её удерживать. Возможно, это был обыкновенный мужской эгоизм.

За пару минут до трагического происшествия она вдруг успокоилась и даже склонила свою прелестную головку на моё плечо. Буквально через минуту она встрепенулась и, глядя в окно, тихо произнесла: «Ну, вот, дождались – папа приехал».

Я взглянул на подъехавший чёрный «Мерседес» представительского класса и на стоящего рядом с открытой дверцей водителя. Из салона автомобиля неторопливо, с достоинством, выбрался крупный мужчина с породистым лицом, на котором застыло выражение государственной значимости, помноженное на многолетнюю усталость руководителя высокого ранга. Весь его вид как бы говорил: «Эх, не цените вы меня! А я ведь для России ни сил, ни здоровья не жалею! Плебеи! И это ради вас я жилы из себя тяну, жизнь себе укорачиваю»!

Мужчина не успел расправить плечи и вздохнуть полной грудью, как из переулка на большой скорости вдруг выскочила ярко-жёлтая спортивная «Хонда» с двумя сидящими на ней мотоциклистами. Оба седока были в тёмных однообразных спортивных костюмах и каплевидной формы шлемах, которые придавали им некое сходство с инопланетянами. «Хонда» рыкнула форсированным движком и в следующее мгновенье оказалась рядом с «Мерседесом».

Выстрелов я не слышал, но хорошо рассмотрел, как дважды дрогнул пистолет в руке сидящего за спиной байкера пассажира, как Воронцов, неловко взмахнув руками, упал рядом с машиной, и как киллер, изогнувшись, произвёл третий – контрольный – выстрел в голову жертвы. Несмотря на то, что я не видел лица стрелявшего, а его фигура была скрыта под надетой поверх спортивного костюма просторной кожаной курткой, я готов был поклясться чем угодно, что это молодая женщина. Не бывает у мужчины такой грациозной пластики, даже если он мастер спорта по гимнастике.

В этот момент рядом со мной раздался какой-то неясный клёкот – это Екатерина попыталась что-то произнести, но слова застряли у неё в горле, и она с побелевшим лицом и широко раскрытыми от ужаса глазами взирала на происходящее. Я закрыл ей глаза ладонью и рывком притянул к себе. Тем временем убийца распрямился, ухватился левой рукой за талию водителя и неожиданно встретился глазами со мной. Я навсегда запомнил этот холодный, словно змеиный, немигающий взгляд. В нём не было ни гнева, ни жалости, ни блеска от избытка в крови адреналина. В нём вообще не отражались никакие эмоции. Это был мёртвый взгляд – взгляд человека, который переступил запретную черту, и теперь у него не осталось никаких желаний, кроме желания убивать. А ещё мне запомнился медленно понимавшийся увенчанный ребристым цилиндром глушителя ствол пистолета. Между нами было метров двадцать, когда он (или она), не целясь, нажал на курок. Вряд ли он хотел (или хотела) меня убить. Скорее убийца выстрелил для острастки, но психологического эффекта он добился: пуля ударила в зеркало заднего вида и я, сжавшись, так и не смог заставить себя выскочить из машины, и, выхватив из наплечной кобуры табельное оружие, открыть огонь на поражение.

В следующее мгновенье я вспомнил, что пистолета, ни даже пустой кобуры, при мне нет. Табельный «ПМ» перед отъездом к новому месту службы я, как и положено, сдал в «оружейку», и вплоть до сегодняшнего дня был безоружен, так как командировочным лицам оружие не положено.

В это время Екатерине удалось, наконец, глотнуть воздуха, и она заголосила надрывно и пронзительно, как умеют рыдать только русские женщины, у которых горечь потерь, впитавшись в кровь и плоть ещё со времён татаро-монгольского ига, передаётся по наследству.


Всё это я подробно описал в рапорте на имя Директора ФСБ, после того, как меня перестали допрашивать милицейские следователи. Вообще-то по неписаному закону сотрудники милиции меня допрашивать не могут, но в той ситуации было не до соблюдения формальностей, так как я – единственный свидетель, который мог профессионально и в деталях описать покушение.

Поздно вечером выйдя на улицу из знаменитого здания «Петровка-38», или МУР, я отправился на Лубянку. Несмотря на позднее время, моя родная «контора» гудела, как растревоженный улей. Оно и понятно: убийство сотрудника Аппарата Президента автоматически становится на контроль у чиновника самого высокого ранга. Я только зашёл в приёмную заместителя Директора, как дежурный офицер сообщил мне, что генерал-лейтенант Баринов ждёт меня. Не меняя темпа ходьбы, я почти влетел в кабинет Владимира Афанасьевича и протянул написанный мной рапорт. Генерал внимательно прочитал его, кивнул головой и спрятал рапорт в папку.

– И как это Вам, подполковник, удаётся оказываться в нужное время в нужном месте? – монотонно проскрипел мой непосредственный начальник, но привычной желчи в голосе я не уловил. – Оружие и мотоцикл марки «Хонда» обнаружили в двух кварталах от места происшествия, – глядя поверх моей головы, добавил генерал. – Однако пользы от этого ни на грош: мотоцикл, как водится, числится в угоне, а пистолет оказался китайским «ТТ», без трёх патронов в обойме и без единого отпечатка пальцев. Оружие долго хранилось где-то на складе: оружейная смазка не успела запылиться. Видимо, пистолет приобрели с единственной целью – специально для покушения на Воронцова. Надеюсь, в рапорте Вы всё указали точно и ничего не упустили?

Что я мог сказать в ответ? Разве можно скупыми строчками служебного рапорта передать состояние молодой женщины, у которой на глазах застрелили отца? Какими словами описать ту жуткую картину, когда она каталась по земле и выла, словно подстреленная волчица, а я вместе с дюжим фельдшером с трудом пытался удержать её, чтобы молоденькая медсестра смогла отыскать вену и вколоть успокоительное? Как передать страх смерти, который ты испытываешь под дулом пистолета в ожидании рокового выстрела, и как в этот момент тебе до боли не хочется, чтобы твоя фотография на Стене Памяти пополнила печальный ряд сотрудников, погибших при выполнении задания?

Ничего этого я генералу не сказал, да и не следовало об этом говорить, так как расследованию эти детали не помогут, а лишние эмоции у нас в «конторе» не в чести. Вместо этого, прокашлявшись, я внезапно охрипшим голосом произнёс: «За три дня до покушения мне случайно попала в руки информация о том, что погибший Воронцов накануне Второй Чеченской компании активно встречался в ЮАР с чеченскими эмиссарами, которые прибыли в Йоханнесбург для покупки алмазных рудников».

– Как одну из рабочих версий, эту информацию принять можно, – после короткого раздумья заключил Баринов. – Хотя контрабанда алмазов по маршруту «ЮАР – Чечня – Азербайджан – Турция» нами давно отслежена, механизм реализации известен, и вообще – это секрет Полишинеля! Вряд ли через столько лет кто-то из организаторов алмазного трафика стал бы убивать Воронцова, даже если предположить, что он причастен к контрабанде драгоценностей. Нет, здесь что-то другое.

– Владимир Афанасьевич, или Вы что-то знаете, или я плохой оперативник!

– Оперативник Вы неплохой, и кое-какая информация имеется, но непроверенная. По первоначальным прикидкам наших аналитиков, к убийству Воронцова может быть причастен некий преступный авторитет, проходящий у нас в оперативной разработке под псевдонимом Таненбаум.


Таненбаум личность была необычная, я бы сказал – таинственная. В отличие от наших доморощенных криминальных авторитетов и их «шестёрок», которых мы знаем наперечёт, и фотографии которых в фас и профиль хранятся вместе с перечнем их особых примет в оперативно-розыскных делах, Таненбаума никто и никогда не видел. Нет, конечно, он не невидимка, и, по всей вероятности, его видят ежедневно, но никто не знает, что этот человек не кто иной, как знаменитый преступник по кличке (фамилии) Таненбаум. Ни в милицейской, ни в «конторской» базе данных об этом человеке ничего нет. За ним тянется целый шлейф тяжких, хорошо спланированных, профессионально исполненных и, как следствие, нераскрытых преступлений. Однако ни один свидетель, ни по одному уголовному делу, не мог дать его описания. Информация о нём поступает обрывочная, полная слухов и противоречий. С уверенностью можно сказать одно: Таненбаум существует!


– Таненбаум переключился на политические убийства?

– А кто Вам, подполковник, сказал, что это убийство политическое, и с чего Вы решили, что этот самый Таненбаум был непричастен к «мокрым»[2] делам? Мы же о нём мало что знаем. Возможно, у него целая сеть исполнителей заказных убийств в различных точках нашей необъятной Родины.

– Вы правы, возможно, убийство Воронцова не связано с его политической и профессиональной деятельностью, возможно, имеет место банальный «бытовой заказ».

– Вот Вы с этим и разберитесь.

– Это приказ?

– А разве я когда-то Вас о чём-то просил? Работать будете, как всегда, один и, как всегда, не афишируя свою деятельность для широких народных масс и, разумеется, всё, что добудете – не для печати. Докладывать будете только мне.

– Я так понимаю, что моя командировка в Москве затягивается на неопределённое время?

– А Вас, подполковник, что, на Кавказ в родной аул потянуло?

– Да не особо, – сознался я, вспоминая изведанное на собственной эпидерме[3] знаменитое «кавказское гостеприимство». – Если разрешите, я хотел бы кое-что уточнить.

– Что именно?

– Помните, когда Вы отозвали меня с берегов Чёрного моря, то спросили, что я знаю об алмазах?

– Я, подполковник, хоть и имею за плечами выслугу лет равную вашему возрасту, но, к счастью, склерозом не страдаю, поэтому все распоряжения отдаю в трезвом уме и здравой памяти.

– Означало ли это, что я должен был получить совершенно другое задание?

– Возможно.

– А когда Вы узнали, что у меня свиданье с дочерью ныне покойного Воронцова, то неожиданно прервали встречу и даже предоставили мне свой персональный автомобиль, чтобы я успел на свидание.

– Вас что-то смущает?

– Откровенно говоря – да! Если сопоставить наш разговор об алмазах и моё знакомство с Екатериной Воронцовой, то невольно напрашивается вопрос: а не предусматривало ли моё несостоявшееся задание разработку отца Екатерины, Николая Аркадьевича Воронцова, в плане контрабанды алмазов?

– Я же Вам, подполковник, сказал, что дело о контрабанде алмазов закрыто. В нём нет никаких неясностей.

– Сейчас, после трагической гибели Воронцова, дело, возможно, и закрыто, потому что со смертью предполагаемого главного фигуранта не осталось никаких неясностей.

– Какой ответ Вы, подполковник, хотели бы от меня услышать?

– Правдивый.

– В нашем деле правда не всегда является реальным отражением сложившейся ситуации, и Вы это хорошо знаете. В тот самый день, когда я прервал ваши амурные похождения в санатории, мне поступила оперативная информация о том, что одного высокопоставленного сотрудника Аппарата Президента пытаются шантажировать. Как Вы уже догадались, этим сотрудником был Воронцов. Однако сам Воронцов о факте шантажа помалкивал, поэтому чем его шантажировали, и с какой целью, было неясно. Зато нам стала известна фигура шантажиста.

– Таненбаум?

– В сообразительности Вам, подполковник, не откажешь! Вы правы: шантаж вёлся пока неустановленными лицами, но по прямому указанию Таненбаума.

– Так мне искать убийц Воронцова или таинственного шантажиста?

– Практически контрабандные алмазы, шантаж Воронцова и его убийство – одна большая проблема, но я бы Вам советовал сосредоточить свои усилия на шантажисте, а рядовых исполнителей пускай ищут сыщики из МУРа. Сегодня можете отдохнуть, а завтра, – произнося эту фразу, генерал бросил взгляд на свои золотые наручные часы, подаренные ему на пятидесятилетие лично Директором «конторы», – вернее, уже сегодня, представьте мне план оперативно-розыскных мероприятий. Всё! Можете идти.


Проснулся я ровно в шесть часов утра, вместе с боем курантов, и, несмотря на то, что поспать мне удалось менее пяти часов, чувствовал я себя довольно бодро. Только на душе был неприятный осадок, словно я вчера совершил что-то неприличное и попытался это скрыть, но все знакомые узнали о моём нелицеприятном поступке, и теперь, бросая в мою сторону укоризненные взгляды, молча меня осуждают.

Стоя под упругими струями горячего душа, я мысленно пытался себя оправдать, но у меня плохо получалось.

– Виновен! – сказал я сам себе и закрыл горячую воду. Растираясь до красноты махровым полотенцем, я холодным рассудком прикидывал, что можно было сделать во время вчерашнего покушения. Итак, киллер выстрелил три раза, значит, в обойме у него оставалось всего четыре патрона. Была ли у него при себе запасная обойма – это вопрос. Он же шёл для выполнения единичного «заказа», а не в лобовую атаку на засевшего в окопах противника. Здесь перестрелка не предусматривается, здесь достаточно одного-единственного точного выстрела, и если пуля попала в голову, то можно обойтись без контрольного. К тому же даже при наличии запасной обоймы для перезарядки пистолета ему потребовалось бы секунды три-четыре. За это время я успел бы пробежать разделявшие нас двадцать метров и с разбегу нанести ногой удар в плечо, а если бы повезло, то и в голову. Дальше киллер падает на землю, а я падаю сверху. Вряд ли второй участник покушения вступил бы в борьбу, скорее всего – дал по газам и постарался бы скрыться.

Этот план хорош и реально выполним при условии, что убийца истратил бы на меня оставшиеся в обойме четыре патрона, когда я зигзагами и короткими перебежками пытался приблизиться к нему на расстояние удара, и при этом четыре раза умудрился промахнулся. Последнее допущение маловероятно. К тому же кто сказал, что у второго участника покушения не было оружия? Возможно, он просто его не доставал, так как ситуация складывалась для них более чем благоприятно: клиент мёртв, охраны нет, погони тоже, свидетели морально деморализованы! Эх, все мы сильны задним умом! Вчера такой расклад мне некогда было делать, да и не был я, честно говоря, готов к такому повороту событий.

Из душа я вышел не такой понурый: даже поверхностный анализ ситуации показывал, что у меня реально не хватило времени на выработку правильного решения и на его молниеносную реализацию. Это означало, что Воронцов был обречён. Возможно, наличие профессиональных телохранителей изменило бы ситуацию, и Николай Аркадьевич ещё годик-другой послужил бы стране, которая не смогла (по его мнению) оценить его заслуги по достоинству. Хотя среди профессионалов упорно бытует мнение о том, что если клиента «заказали», то его рано или поздно «исполнят», невзирая на наличие хорошо обученной и профессионально натасканной охраны.


После чашки чёрного кофе я, как рядовой гражданин, на метро отправился на службу, чтобы, запершись в служебном кабинете, набросать в секретной рабочей тетради план оперативно-розыскных мероприятий по обнаружению и поимке гражданина Таненбаума. Терпеть не могу это никому ненужное бумаготворчество! Ни один из великих сыщиков, даже если он существовал только на страницах авантюрного романа, не занимался такой ерундой. Обладая минимумом информации, они без всякого плана, за счёт своего интеллекта, наработанного годами опыта, а порой и просто идя на поводу своей гениальной интуиции, выходили на след преступника, и как хорошо натасканные легавые начинали гон. Великому Конан Дойлю никогда бы не пришла в голову мысль описать сцену, где Шерлок Холмс, дождливым осенним вечером играя на скрипке, мучительно думает, какие ещё пункты включить в план оперативно-розыскных мероприятий по поиску профессора Мориарти. А наутро «легенда сыска», не выспавшийся и помятый, на скорую руку выкурив трубку, торопится в Скотланд-Ярд, чтобы утвердить этот план у инспектора Лестрейда.

Будь моя воля, я бы весь план уместил в трёх пунктах:

пункт № 1. Розыск преступника по кличке (фамилии) Таненбаум;

пункт № 2. Арест или ликвидация (это уж как получится) Таненбаума;

пункт № 3. Доклад высокому начальству об аресте (ликвидации) находившегося в розыске криминального авторитета по кличке (фамилии) Таненбаум.

Самое приятное – заслуженные награды в виде ордена «Мужества» с присвоением внеочередного специального звания «полковник ФСБ» или, на худой конец, получение крупной денежной премии, я, разумеется, оставил за рамками своего «гениального» плана.


Однако этим утром засесть за составление плана оперативно-следственных мероприятий мне было не суждено. На выходе из метро станции «Лубянская» меня перехватили двое молодых людей спортивного телосложения с цепким взглядом и пистолетом в кобуре под левой мышкой. Последнее я определил намётанным глазом по характерно топорщившимся пиджакам. Сверкнув служебными «корочками», они вежливо предложили меня сесть в «Мерседес» представительского класса, точно такой же, на котором ездил покойный Воронцов. Автомобиль стоял в метрах пятнадцати от входа в метро, и пока я, изображая нерешительность, медленно преодолевал эти метры, пытаясь «прокачать» возникнувшую ситуацию, мозг мой включился на полную мощность:

«По всему видно, что угрозы для жизни и здоровья мне эта встреча не несёт, но и хорошего от неё ждать не приходится», – прикидывал я на ходу.

Я уже знал, что в кожаном салоне автомобиля меня ждёт какой-то высокий чин из Администрации Президента. Кто именно – не столь важно, ключевое слово здесь – «ждёт». Почему из Администрации Президента? Как любил говорить автор дедуктивного метода: «Элементарно, Ватсон»! Номер автомобиля той же серии, что был на служебном автомобиле Воронцова, да и отличается от Воронцовского лишь на единичку. По всей вероятности, эти два «Мерседеса» из одного правительственного гаража. Настораживает то, что они решили перехватить меня по пути на службу, а это значит, что беседа будет носить неофициальный характер, и в конце этой аудиенции, хочу я этого или нет, но меня к чему-то принудят.

Это я уже проходил, и не один раз. Я даже знал, каким тоном со мной будут разговаривать. Эту уважительно-доверительную тональность я сам использую, когда необходимо завербовать человечка. Во время вербовки я сама доброта во плоти, я просто излучаю флюиды участия и заботы о ближнем.

– Единственным моим желанием сейчас является желание помочь и вытащить тебя из беды, – говорю я вербуемому, – но я не смогу этого сделать, если ты не будешь мне доверять!

Вербуемое лицо вслушивается в задушевные обертоны моего голоса и медленно, но неотвратимо начинает «плавиться». В конце «дружеской» беседы мой собеседник ставит подпись под документом о негласном сотрудничестве со мной, то есть с «конторой», получает оперативный псевдоним, и мы, уже с ним на равных, оговариваем условия связи.

Интересно, на чём сегодня меня будут ловить? За последствия я не боялся, так как с Бариновым мы давно оговорили мои действия в подобной ситуации.

– К тебе, как к «офицеру для особо ответственных поручений», сильные мира сего и их подопечные будут проявлять повышенное внимание, – монотонно поучал меня генерал. – Многие из них захотят заполучить тебя в свои сторонники. Осторожно, но настойчиво они начнут обрабатывать тебя. Это может быть компромат по службе или «медовая ловушка»[4]. Для тебя, вероятней всего, они припасут связь с очень красивой, но замужней женщиной. Причём замужем она будет за очень высоким чином, возможности которого стереть тебя в порошок значительно превосходят твои шансы на выживание.

Здесь Владимир Афанасьевич сделал многозначительную паузу и посмотрел на меня так, словно я уже лежал в лакированном гробу в парадной офицерской форме в окружении печальных родственников, немногочисленных коллег и многочисленных любовниц.

– Самые нетерпеливые из них постараются тебя купить, и за ценой не постоят, – продолжил он монотонным голосом, отринув от себя виденье моей безвременной кончины. – Думаю, что мне не надо говорить тебе, о том, что ты ни в коем случае не должен быть завербован из корысти. Никто не поверит, что такой человек, как ты, позарился на деньги. Ты должен «сломаться» на компромате – это достоверней всего: блестящий офицер не хочет жертвовать карьерой, поэтому принимает условия навязанной ему игры.


В салоне на заднем сиденье ждал мужчина, который являл собой копию перехвативших меня возле метро мальчиков. Только это была постаревшая копия, лет на двадцать пять, а в остальном то же самое: тот же внимательный проникающий в душу взгляд, та же офицерская выправка, скрытая под гражданским платьем, и такая же неброская аккуратность в одежде. Вот только костюмчик на нём гораздо дороже, чем на его молодых коллегах, да и под мышкой не было кобуры с пистолетом. Пистолет ему давно ни к чему, потому как он давно на другом, более высоком административном уровне, и оперативной работой если и занимается, то только для себя, так сказать, для души, по старой памяти.

Секунд двадцать мы изучали друг друга, потом он протянул мне руку для рукопожатия:

– Здравствуйте, полковник, – произнёс чиновник приятным баритоном. – Я так понимаю, что представляться мне не надо.

– Здравствуйте, – ответил я и пожал его маленькую, но твёрдую, словно из железа, ладонь. – Моё специальное звание – подполковник ФСБ, – поправил я собеседника.

– Я знаю, – улыбнулся он в ответ. – Только это условности. Рано или поздно, а третья звезда Вас всё равно настигнет.

– Хорошо, если на погоны, хуже, если на обелиск.

– Чёрный юмор? С каких пор любимчик Президента и фортуны так мрачно шутит?

– У Президента я давно не в фаворе, и Вы это знаете, фортуна – девушка капризная, а шучу я так после командировки на Кавказ.

– Ну, как же, как же, наслышан! Докладывали мне тут на днях и о вашем похищении и о чудесном освобождении. Так что Вы зря на фортуну пеняете, эта девушка к Вам благоволит по-прежнему.

– Чуда в этом, как Вы понимаете, никакого нет, а есть грамотно подготовленная и успешно проведённая моими коллегами операция. Нестор Петрович опережая события, смею предположить, что Вы меня пригласили не для того, чтобы из первых уст узнать подробности моего освобождения.

Нестор Рождественский – советник новоизбранного Президента по вопросам национальной безопасности, едва заметно кивнул коротко стриженой головой, и улыбка тронула его узкие, почти бескровные губы.


С лейтенантских погон и вплоть до самого назначения на нынешнюю должность генерал-лейтенант Рождественский исправно тянул нелёгкую служебную лямку военного разведчика в Главном Разведывательном Управлении. По давно укоренившейся традиции, ГРУ и ФСБ являлись заклятыми друзьями-соперниками. Может быть поэтому, а может, в силу служебных обстоятельств, но особо тёплых и доверительных отношений между нашими ведомствами никогда не было. Но, видимо, сегодня не до старых распрей, сегодня я ему для чего-то нужен. Поэтому и поймал он меня при выходе из метро, поэтому и тратит на меня своё драгоценное время. Видимо, игра стоит свеч.


– Ну, если Вы такой нетерпеливый, давайте перейдём к делу, – произнёс советник Президента и, расстегнув пуговицу на пиджаке, сел удобней. – Вы, конечно, знаете, что ежемесячно Директор вашей «конторы», многоуважаемый Павел Станиславович, готовит для Президента обзорную справку по самым «горячим» и актуальным вопросам. Реально справку готовит Баринов, а Павел Станиславович только визирует – оно и правильно, у Директора и без того уйма дел. Мне же известно, что большая доля информации по «закрытым» особо важным делам, о которых знает только очень узкий круг доверенных Президенту лиц, исходит, как правило, от Вас, полковник. Смею заметить, что с некоторых пор я допущен в этот «кремлёвский клуб», и имею законное право на ознакомление с «закрытой» информацией.

– Искренне рад за Вас! – продолжал дерзить я, пытаясь вывести собеседника из душевного равновесия. В гневе человек более открыт и, как правило, предельно откровенен.

Однако Рождественский был тёртым калачом, и мои мальчишеские наскоки игнорировал.

– Просто блестящая карьера! – продолжал наседать я. – Не подскажите ли рецепт карьерного успеха?

– Вам-то зачем? У Вас, полковник, судя по вашему неприкрытому хамству, с покровителями всё в порядке.

Честно говоря, хамить мне и самому было противно, но по «легенде» я должен был вести себя именно так.

– Очень, знаете ли, хочется отрастить крылья, – продолжал я, – ну прямо как у Вас, и войти в число небожителей.

Я ожидал бурной реакции, замешанной на крутом генеральском гневе, но Рождественский молчал.

– Я хотел Вам, полковник, сообщить кое-какую информацию конфиденциального характера, разумеется, в обмен на маленькую услугу с вашей стороны, – произнёс он ровным, почти лишённым эмоций голосом, и застегнул пуговицы на пиджаке, – но не будем торопить время. Сегодня я увидел то, что хотел, и на этом можно нашу первую встречу закончить. До скорого свидания, полковник!


«Мерседес» вместе с генералом ГРУ и советником Президента в одном лице давно растворился в утреннем потоке машин, а я стоял возле выхода из метро, пытаясь осмыслить нашу беседу. Мои размышления прервал вызов мобильного телефона, который по тональности и нарастающей громкости напоминал звук падающей авиабомбы. Так я обозначил вызов Баринова. Видимо, генералу не терпелось узнать, о чём я беседовал с представителем конкурирующей организации, машину которого отследили, как только она появилась в районе Лубянки.

Глава 4. Потёмки чужой души

После похорон отца Екатерина словно занемела. Странности в её поведении я заметил ещё на поминальном ужине: Катя вдруг перестала плакать, с лица исчезло выражение скорби, и она активно стала кого-то высматривать среди родственников и сослуживцев отца, пришедших в ресторан помянуть добрым словом усопшего. Я сидел рядом с ней, и, несмотря на обильно накрытый стол, не ел и почти не пил. Мне, как говорится, кусок в горло не лез, а тут ещё и странное поведение Кати.

– Кого ты всё время ищешь? – вполголоса спросил я, наклоняясь к розовому аккуратному ушку.

– Тихо! Тсс! – с серьёзным видом произнесла Екатерина и приложила палец к губам. – Он скоро должен подойти!

– Кто он? – продолжал допытываться я, и с подозрением посмотрел на подругу: было что-то в её поведении странное, я бы даже сказал – пугающее.

– У него всегда много работы, – не обращая внимания на мой вопрос, с совершенно серьёзным видом продолжала она, – но папа всегда приезжал домой к ужину.

Не дожидаясь конца поминок, я исхитрился шепнуть о состоянии Екатерины находившемуся в ресторане доктору. Работающий в ЦКБ доктор Филиппов Катю знал ещё с младенчества, так как был «закреплён» за семьёй Воронцовых, и фактически являлся их домашним доктором. Он всё понял с полуслова, и, осторожно взяв Катю под локоток, куда-то увёл.

Домой Екатерину из больницы отпустили через десять дней после появления первых признаков выздоровления, да и то только по настоянию её матери, Варвары Николаевны, женщины умной и властной. Будь Катя простой среднестатистической девушкой из народа, её продержали бы в «Кащенко» месяца три, а то и больше, но Варвара Николаевна подключила все свои связи, и Катю с большим трудом, но выписали домой под неусыпный контроль лечащего врача и домашних.

После выписки Варвара Николаевна сама позвонила мне и попросила приехать к ним на Кутузовский.

– К несчастью, мы с вами не успели познакомиться, – хорошо поставленным голосом произнесла она. – Катенька не успела мне представить Вас, но я знаю, что Вы её друг. Не буду скрывать, я навела о Вас справки. Вы же понимаете, что мне, как матери, не всё равно, с кем общается моя дочь! Меня приятно удивил тот факт, что, оказывается, Вы из приличной московской семьи, и о Вас ходят таинственные слухи даже на самом верху. Кантемир, Вы заинтриговали меня, поэтому я хотела, чтобы Вы бывали у нас чаще, как только позволит Вам ваша секретная служба. Поверьте, это очень важно – Катеньке сейчас нужны исключительно положительные эмоции.


Судя по вступительному монологу, в общении с окружающими Варвара Николаевна предпочитала глаголы повелительного наклонения. Её не интересовало моё согласие. Вопрос, по её мнению, был уже решённым, и я должен был быть счастлив, что мне разрешили переступить порог «родового гнезда» Воронцовых. Что же касается моих московских корней, то в столицу я впервые попал в четырнадцать лет, после того, как мой отец, военный инженер, помотавшись по дальним гарнизонам двадцать лет, наконец-то получил назначение в подмосковную Кубинку. Вот в чём Варвара Николаевна оказалась права, так это в том, что я из приличной семьи. Мой дед по линии отца – царский офицер Дормидонт Каледин был репрессирован в сороковом году прошлого столетия, как только отпала нужда в военспецах. Дед по материнской линии, Елизар Ведищев – недоучившийся студент Петербургского политехнического университета и романтик революции, увлёк за собой на строительство Магнитки десяток революционно настроенных комсомольцев, где впоследствии и был изобличён бдительными сотрудниками ЧК как вредитель, и расстрелян годом раньше, чем Дормидонт Каледин.

В наименьшей степени меня сейчас волновали сплетни вокруг моего имени, которые продолжили циркулировать с новой силой, особенно после моей неудачной поездки на Кавказ. В результате моё позорное пленение обросло слухами и невероятными домыслами, в свете которых шестьдесят четыре дня в затхлом зиндане[5], приобрели оттенок романтического приключения, а сам я приобрёл ореол героя и мученика в одном лице. Вероятно, благодаря этому я числился в перспективных женихах для дочерей дам высшего света, что в свою очередь повлекло благожелательное расположение ко мне госпожи Воронцовой.


Однако состояние моей Катеньки продолжало оставаться стабильно угнетённым: она ни с кем не разговаривала, а если и говорила, то односложно – «да» или «нет», пугалась резких звуков, которые, по её словам, напоминали выстрел, и ежедневно просила, чтобы её отвезли на могилу к отцу. На кладбище она долго разговаривала с портретом на чёрном мраморном обелиске, и много плакала.

Доктор Филиппов считал, что эти поездки на кладбище, образно говоря, вгоняют в гроб саму Екатерину. Она с каждым днём всё больше замыкалась в себе, что, по мнению эскулапа, являлось плохим признаком.

– Девушка сейчас живёт в своём замкнутом мирке, который, по всей вероятности, написан в её воображении мрачными красками, – пояснял Варваре Николаевне доктор. – Надо как-то отвлечь её от грустных мыслей и вывести из психологического ступора.

– Вы врач, Вы и выводите! – раздражённо отвечала вдова.

– Я не специалист по психическим заболеваниям, – слабо оборонялся Филиппов. – Я могу дать только общие рекомендации, и вообще должен Вас, уважаемая Варвара Николаевна предупредить, что если в течение недели состояние больной не улучшится, я вынужден буду настаивать на её возвращении в стационар.

После таких бесед мать Катеньки горестно заламывала руки и щедро осыпала упрёками всю российскую медицину, не делая различий между платными и бесплатными сферами её деятельности.


Это случилось в конце первой недели сентября: поздно вечером в пятницу Варвара Николаевна позвонила мне и просила (если судить по тональности голоса, то приказала) сопровождать её и Катеньку в субботней поездке к знахарке.

Ранним субботним утром я, Катенька, Варвара Николаевна, и её персональный водитель втайне от доктора Филиппова, выехали в Царицыно.

Во время поездки Варвара Николаевна снизошла до разъяснений, и тихим голосом поведала мне, что одна её старинная подруга устроила встречу со знаменитой знахаркой, которая практикует редко, но уж если берётся за дело, то гарантирует выздоровление и берёт за это очень дорого. Никто не знает, где она живёт, так как знахарка у себя дома никогда клиентов не принимает, и снестись с ней можно только через особо доверенных лиц. Нам встречу таинственная ведунья назначила ровно в двенадцать часов пополудни, на берегу Царицынского пруда возле домика смотрителя.

Машину на территорию парка не пустили, и остаток пути – добрые три версты, нам пришлось идти пешком. Впрочем, прогулка не была обременительной, скорее наоборот: осень щедро одарила клёны позолотой и багрянцем, отчего весь парк, подсвеченный нежарким осенним солнышком, напоминал ожившие полотна Левитана. И чем дольше мы шли через парк по ухоженной тропинке, тем больше проникались обаянием ранней осени, и тем громче и откровенней звучало наше восхищение истинно русским пейзажем. Даже Катенька посвежела, и робкая улыбка иногда трогала её скорбно изогнутые губы.


За пять минут до полудня мы подошли к аккуратному, словно игрушечному домику смотрителя.

– Не торопится что-то знахарка, – нараспев произнесла Варвара Николаевна, обмахиваясь картой Государственного архитектурно-музейного заповедника «Царицыно», словно веером. В это мгновенье на изогнутом, словно радуга, мостике появилась высокая худощавая женщина, одетая во всё чёрное. Опираясь на деревянную трость и прихрамывая на левую ногу, незнакомка неторопливо начала движение в нашу сторону.

Чтобы не показаться невежливыми, мы тоже двинулись ей навстречу.

– Меня зовут Ядвига Траяновна. – с достоинством произнесла ведунья, остановившись в трёх метрах от нас, и гордо задрала вверх острый подбородок. Варвара Николаевна в ответ хотела представить нас, но знахарка сделала предостерегающий жест рукой и шумно втянула похожим на орлиный клюв носом в себя воздух.

– Горьким миндалём пахнешь, – без каких-либо предисловий произнесла она. – Горе у тебя, тяжело тебе, но пока ты в моей помощи не нуждаешься. А этот молодец и вовсе сюда случайно попал! – кивнула она в мою сторону. – Молод он и здоров, русским духом в нос так и шибает! Давно я такого чистого русака не встречала – обмелела порода, поисчерпалась, испоганилась кровью иноземной!

– Да что Вы такое говорите, бабушка! – не выдержал и вспылил я. – Это же неприкрытый национализм!

– А что чую, то и говорю! – зло ответила старуха. – И не бабушка я тебе вовсе! Твоя бабушка мне в праправнучки годится.

– Простите Ядвига Троновна! – попыталась вставить своё слово госпожа Воронцова. – Мы только хотели…

– Траян! – перебила её ведьма.

– Простите, что? – с удивлением переспросила Варвара Николаевна.

– Моего отца звали Траян. Это означает – Третий сын. Он действительно был третьим сыном Ольгерда Рыжебородого – так звали моего непоседливого предка, который пришёл на Русь из Скандинавии, как раз в тот год, когда ваш воевода Александр на Чудском озере немецкие и ливонские полки под лёд пустил. Ну, да не об этом сегодня речь. Подведи, мамаша, дочку ко мне!

– Её Катей зовут, – попыталась наладить диалог старшая Воронцова.

– Мне её имя без надобности, – скривилась ведунья. – Впрочем, как и твоё тоже. Я хочу ей в душу заглянуть.

Всё это время Катенька, равнодушно наблюдая за нашими препирательствами, тихонько стояла в сторонке. Я взял её под локоток и осторожно подвёл к Ядвиге. Ведунья снова шумно втянула носом воздух, и по-птичьи наклонив голову набок, заглянула девушке в глаза.

– Ух! – через мгновенье выдохнула целительница и, приложив к своей морщинистой щеке ладошку, по-бабьи закачала головой. – В душе-то у тебя, девушка, муть непроглядная! Словно кто в молоко чернил плеснул и грязным посохом разболтал. У вас, у людей, эта болезнь депрессией зовётся.

– Спасибо, Ядвига Траяновна! – не скрывая ехидства, произнесла госпожа Воронцова. – А то мы до вашего диагноза всё гадали, чем это у нас Катенька мается!

– А коль знали, то чего ко мне припёрлись? – бесцеремонно уточнила ведунья. – Хвороба эта не по моей части, и ворожба здесь не поможет.

– А что поможет? – наседала вдова.

– Не что, а кто! – назидательным тоном произнесла знахарка. – Вон к нему обращайся, – кивнула она в мою сторону. – Его проси. Всё в его власти!

– Я думала, травками какими-нибудь полечите, – упавшим голосом произнесла Варвара Николаевна. – Да Вы не сомневайтесь, мы хорошо заплатим.

При этом она неодобрительно покосилась в мою сторону: отдавать дочку на «лечение» молодому, да ещё холостому мужчине, ей ой как не хотелось.

– Есть и травки, есть и корешки, даже жабья кожа имеется, – усмехнулась ведьма. – Только доброе слово да любящее сердце посильней моих заклинаний будут.

– С вами, Ядвига Траяновна, поговорить – как меду напиться! – не скрывая иронии, перебила её Воронцова. – Только вынуждена Вас прервать. Слушать цитаты из русских народных сказок нам больше некогда! Сколько мы Вам должны?

– Ничего ты мне не должна, – ледяным тоном произнесла знахарка и пристально посмотрела на вдову своим чёрным глазом, на дне которого затаилась недобрая искорка. – Ты ведь хотела узнать, что тебе с дочкой делать? Я тебе совет дала, а за совет я денег не беру.

– Очень дельный совет! – презрительно хмыкнула Варвара Николаевна и, подхватив дочь под руку, потащила по тропинке обратно. – Только следующий раз, когда соберётесь давать советы, воспользуйтесь телефоном, а не тащите людей, чёрт знает куда, – продолжала ворчать старшая Воронцова.

– Напрасно, Варвара, ты чёрта помянула, – раздался ей вслед голос ведуньи. Обернулись мы, а знахарки-то и нет! Пропала Ядвига Траяновна – внучка Рыжебородого Ольгерда, словно и не было её вовсе.


Не знаю, повлиял ли на поведение Варвары Николаевны совет таинственной знахарки, но только в доме у Воронцовых я стал бывать ежедневно. С Катей я проводил всё свободное время, читал ей вслух любовные романы, рассказывал смешные случаи из своей жизни, а иногда просто брал её ладошку в свои руки, и мы сидели с ней молча, глядя друг другу в глаза.

Время лечит! Через неделю Катенька неожиданно для доктора Филиппова и к нашей всеобщей радости пошла на поправку. Наш эскулап даже разрешил вывозить её в город. Я с удовольствием посещал с Катериной театры и концерты эстрадных звёзд. У Филиппова было только одно условие: эстрадная программа должна быть весёлой, а спектакль не должен быть трагедией.


Примерно через месяц после поездки в Царицыно чудесным субботним вечером мы с Катенькой в антракте прогуливались в фойе театра оперетты. В тот вечер давали «Весёлую вдову» Кальмана.

Неожиданно моё внимание привлекла высокая стройная женщина в длинном вечернем платье. Если бы не орлиный нос и не хромота, я никогда бы не узнал в пожилой леди знахарку с берегов Царицынского водохранилища. В тот вечер она скорее напоминала злую мачеху из сказки о Белоснежке. Её черные густые волосы были мастерски уложены в высокую причёску, косметика на лице выгодно подчёркивала демонический взгляд, в ушах, словно две капельки крови, алели два крупных оправленных в белое золото рубина, а пальцы унизаны золотыми перстнями старинной работы.

– Вижу, – вместо приветствия произнесла она, подойдя к нам. – Вижу, что узнал ты меня, юноша. Вижу, что совету моему внял, и спутница твоя на поправку пошла. Дай-ка я тебе, красавица, в глазки загляну, – и она, протянув руку, взяла Катю за подбородок.

– Может, хватить комедию ломать? – не вытерпел я и, схватившись за украшенную тяжёлым золотым браслетом кисть, убрал от Катиного лица.

– Ваше поведение предосудительно! – звенящим от негодования голосом произнесла женщина. – Потрудитесь объясниться, молодой человек!

– Легко! – процедил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри меня закипает злость. – Никакая Вы не ясновидящая и не знахарка! Вы на неё не похожи!

– Не знаю, кто сказал тебе, что я будущее предсказываю – это точно не моя сфера деятельности, а вот что касается знахарства, то тут ты, парень, погорячился! – немного успокоившись, ответила целительница. – Я своё дело хорошо знаю, а что касается образа… Скажи-ка мне юноша, а как ты знахарку представляешь? Наверное, в образе неопрятной старухи с длинными седыми патлами, в длинном чёрном балахоне, с вороной на плече и с зажатым в руке пучком целебных трав!

– Не знаю, как она выглядит, во всяком случае, не так, как Вы сейчас.

– Я плохо выгляжу?

– Выглядите Вы великолепно, но не как знахарка. На Вас платье дорогое, наверное, тысяч пять стоит.

– Ошибаешься: пятнадцать, и не долларов, а евро! А про украшения я вообще молчу – по нынешним меркам им цены нет!

– Значит, знахарство сейчас прибыльный бизнес?

– Не жалуюсь! По крайней мере, на билет в первый ряд и на бокал шампанского в антракте хватает.

– Ядвига Траяновна… – неожиданно вступила в разговор молчавшая до этого Катя.

– Яга! – перебила её целительница. – Зови меня девочка Ягой! Ядвигой я представляюсь, чтобы люди не пугались, так что для тебя, девочка, я Яга Траяновна, но упаси тебя Создатель назвать меня Горыновной!

– С ума сойти! – воскликнул я, и от избытка чувств всплеснул руками. – Баба Яга в умопомрачительном вечернем платье, с шикарной причёской и макияжем, проводит субботний вечер в оперетте!

– Почему бы и нет? – пожала плечами ведьма. – Я люблю Кальмана.

– Только не говорите, что Вы знали его лично!

– Не скажу, потому как из России я редко куда выбираюсь. Сила моя здесь, а на чужой стороне я быстро слабею и свои чудодейственные способности теряю. Опять не веришь?

– Не верю! – закрутил я головой.

– Значит, чтобы ты поверил, я должна прилететь сюда в ступе с метлой и, постучав костяной ногой о стойку бара, потребовать фреш из свежевыжатой жабы, а своему спутнику, чёрному коту, блюдце со сметаной? Это фольклор, юноша! Литературный штамп! Мы, колдуны, да и ведьмы, испокон веков среди вас, людей, жили: в детстве в школу ходили, потом в институтах обучались, некоторые даже диссертации защищали, но это так, на потребу гордыне. Обычно, когда мы в полную силу входим, то становимся затворниками, и живём отдельно от мирской суеты, и не потому, что нам есть, что скрывать. Просто нам с вами жить и общаться становится неинтересно. По сравнению с нами вы – дети малые!

В это время раздался резкий звонок, оповещая окончание антракта.

– У меня есть время до третьего звонка, – обыденно произнесла Яга. – Спрашивай, девочка!

– Вы только не обижайтесь Ядвига Траяновна, но я ещё при первой встречи хотела спросить: почему Вы хромаете, а когда Вы сказали, что ваше настоящее имя Яга… У Вас что, действительно костяной протез?

Я впервые видел, как смеётся ведьма: звонко, от всей своей таинственной души, показывая зубы без признаков кариеса и без единой пломбы.

– Насмешила ты меня, девочка, – утирая слёзы, произнесла Яга. – Ладно, смотри! – и с этими словами она чуть-чуть приподняла подол вечернего платья, обнажив две нормальных женских ступни, упакованные в лакированные туфли-лодочки.

– Хромать я начала после того, как в тридцать седьмом на Соловки в лагерь угодила. Зимой кормить заключённых вообще плохо стали, начался голодомор. Вот моя бывшая товарка Верка Прохорова, упокой Создатель её грешную душу, решила у меня ночью пайку выкрасть, а я не дала. Верка от голода совсем обезумела, поэтому за нож схватилась и мне по сухожилию полоснула. С тех пор и хромаю.

В этот момент прозвенел третий звонок.

– Прощайте Ядвига Траяновна. – с чувством произнесла Катя и прикоснулась кончиками пальцев к её обтянутой коричневой от старости кожей ладони.

– Прощай девочка! И помни мой наказ: унынье – грех! Всё у тебя ещё будет – и любовь, и семья, и детишек нарожать успеешь!

– Прощайте, – сухо произнёс я.

– До свиданья, юноша! – усмехнулась ведьма. – Я хоть и не ясновидящая, но чую, что мы с тобой ещё встретимся. Ах, как русским духом пахнет! Даже слюнки текут! – и она, не стесняясь, с наслаждением втянула носом воздух.

Глава 5. Кофе-брейк на берегу Невы или Бесплатных пирожных не бывает

Когда я начинаю работать по порученному делу, то названия дней недели теряют смысл. В этот период я ориентируюсь только на числа месяца, а все дни сливаются в сплошной серый понедельник, который будет длиться до тех пор, пока я не распутаю очередную головоломку и не призову виновных к ответу. После победного рапорта начальству сразу же наступает воскресенье, которое может длиться до тех пор, пока Родина снова не позовёт меня на подвиг.

Так было до тех пор, пока мой покровитель находился в президентском кресле. Однако в этом подлунном мире нет ничего постоянного. С некоторых пор правила игры для меня поменялись, и не в лучшую сторону. Мне ясно дали понять, что о прежних привилегиях я могу забыть. Нынче я, как простой смертный, делю каждую неделю на пять рабочих дней. Каждый понедельник я «умираю» от одной мысли о том, как ужасно далёк от меня праздник по имени «пятница» и каждый вечер пятницы, если я его не встречаю на службе, подобно птице Феникс вновь возрождаюсь из пламени страстей и желаний, накопившихся в моей грешной душе за неделю.


Этот понедельник начался с очередного визита в кабинет к Баринову. Вообще-то я не привык, чтобы меня так часто вызывали на «ковёр» к начальству, но нынче я у судьбы не в фаворе, так что приходится терпеть.

– Через три дня в Санкт-Петербурге открывается международный экономический форум, – огорошил меня начальник, как только я ступил на порог кабинета. – Вы, как финансовый аналитик консалтинговой фирмы «Финанс-групп-корпорейшэн» завтра летите в Петербург. Билет на ваше имя заказан, с аккредитацией вопрос улажен, пропуск получите перед отлётом. Жить будете в гостинице «Прибалтийская», номер «люкс».

– Цель поездки? – невинно осведомился я.

– Пивка попить местного разлива! – ехидно заявил Баринов.

Я мужественно молчал, ожидая, что начальство само разъяснит причины своего утреннего неудовольствия и моей срочной командировки.

– Если Вы думаете, что у меня с утра разыгралась подагра, то смею Вас заверить, что Вы крупно ошибаетесь! – словно читая мои мысли, заявил генерал. – Вот, возьмите, ознакомьтесь, – и он ловко, словно банкомёт игральную карту, запустил по полированной столешнице кожаную папку. Я поймал её левой ладонью и, раскрыв, углубился в чтение.

Это было агентурное сообщение. Агент «Вальтер» сообщал, что «… по непроверенным данным, в период с 14 по 17 сентября сего года разрабатываемый фигурант будет находиться в Санкт-Петербурге среди участников международного экономического форума. Цель и длительность пребывания на форуме неизвестны».

Теперь мне стала понятна причина недовольства начальника: выражения «по непроверенным данным» и «цель пребывания неизвестна» выведут из себя любого руководителя.

– Жаль, что телесные наказания отменены, – с чувством произнёс я. – Я бы за такие сообщения ввёл наказания розгами! Так и хочется взять за грудки этого самого «Вальтера» и спросить: «Ты какого хрена такую информацию в Центр направляешь? Ты сначала проверь то, что тебе «сорока на хвосте принесла», потом перепроверь, разузнай всё, что можно, и особенно то, что нельзя, а уж потом донесение строчи»!

– Это тот редкий случай, когда я с Вами, подполковник, согласен. Однако оставить сообщение Вальтера без внимания мы не можем, тем более что упомянутый им в донесении разрабатываемый фигурант – это наш с вами пресловутый Таненбаум. Поэтому я вынужден Вас в срочном порядке отправить на форум. Вопросы есть?

– Есть. Фирма «Финанс-групп-корпорейшэн» – это классические «Рога и Копыта»?

– Фирма существует реально, зарегистрирована на Каймановых островах, имеет филиалы в Тайланде, Токио, Берлине. Её владелец Марк Шлифман – выходец из бывшего СССР, а ныне подданный Её Величества Английской королевы, на днях собирается открыть представительство фирмы в Москве. Наши сотрудники навели справки: никто из работников этой фирмы заявку на аккредитацию для участия в работе форума не подавал, так что встретиться со «своими» сослуживцами Вам, подполковник, не грозит. В случае форс-мажорных обстоятельств можете заявить, что Вы представитель только что открывшегося Московского филиала. Никто эти данные проверять не будет, это ведь форум – сиречь собрание финансистов и всякой «левой» публики, слетающейся на подобные мероприятия в надежде чем-либо поживиться. Успокаивает одно: если Таненбаум сам будет на этом мероприятии, то неприятностей в виде провокаций или террористического акта с его стороны нам ждать не следует. Он же не мелкий провокатор и не террорист-смертник. Это, конечно, не исключает попыток других террористических организаций испортить нам праздник, но скорее всего форум пройдёт мирно, без каких-либо эксцессов. Ваша задача, подполковник, по возможности обозначить круг подозреваемых лиц, среди которых может вращаться Таненбаум, и если очень повезёт, то хотя бы в общих чертах разузнать о планах нашего подопечного на ближайшее время. Ведь не зря он просочился на мероприятие международного масштаба!

– Видимо, у него на форуме свой интерес! – предположил я. – Возможно, встреча с нужным ему человеком. Возможно, Таненбаум бизнесмен, и хочет подсуетиться для заключения выгодной сделки.

– Если оставить в стороне вопросы бизнеса, то сам собой напрашивается вопрос: «Почему ему надо встречаться именно на форуме»? Есть риск засветиться или, по крайней мере, попасть в число подозреваемых.

– Видимо, у него хорошее прикрытие, и его присутствие на форуме выглядит вполне закономерным, – несмело предположил я. – Вероятно, идущий к нему на встречу человек – это участвующий в работе форума иностранец: деловые переговоры в кулуарах форума – обычная практика, и встреча с ним не вызовет никаких подозрений. Возможно, никакой встречи и не планируется, а Таненбаум всего лишь один из нескольких сотен специалистов, привлечённых для подготовки и проведения форума. Как ни фантастически это звучит, но, может быть, он простой официант или сотрудник охранного агентства, или журналист.

– Всё может быть! – философски изрёк Владимир Афанасьевич. – Может быть, вся наша затея с поиском Таненбаума на форуме – холостой выстрел, но сделать его надо! Кстати, а как поживает наш общий друг?

– Рождественский?

– Он самый. Возможно, есть смысл посвятить его в нашу задумку.

– Не будет ли это выглядеть навязчиво? К тому же он упоминал о какой-то небольшой, по его словам, услуге. Мы не знаем, что он попросит в обмен за информацию.

– У Вас всегда есть шанс отказаться от его предложения, так что попробуйте, – и генерал протянул мне листок с номером сотового телефона.


Позвонил я глубокой ночью, не из вредности, а чтобы у моего будущего куратора создалось впечатление, что прежде чем позвонить, я всю ночь не спал и принял окончательное решение только под утро. К моему удивлению, голос собеседника был бодрым. Не знаю, чем он ночью занимался, но в постель явно не ложился.

– Это Каледин, – с хрипотцой произнёс я, стараясь, чтобы в обертонах моего голоса звучали нотки неуверенности.

– Чем обязан, полковник?

– Надо бы встретиться.

– Я подумаю над вашим предложением.

– Не сочтите за дерзость, но времени на принятия решения осталось мало – завтра, точнее, уже сегодня, я улетаю в Петербург.

– Счастливого полёта, полковник! Надеюсь, Петербург Вас встретит солнечной погодой.

– Нестор Петрович я очень редко обращаюсь к кому-либо за помощью, и если Вы мне сейчас откажете, я при встрече не подам Вам руки!

– Не кипятитесь, полковник. Я не сказал своего последнего слова. Вы когда вылетаете в Питер?

– У меня билет на рейс № 485 в семнадцать тридцать, прибытие в восемнадцать двадцать пять.

– В таком случае предлагаю встретиться в восемнадцать тридцать.

– Где?

– В Пулково. В зале для получения багажа. До встречи.

На этом разговор оборвался. Я взглянул на часы: было без четверти четыре.

– Надо поспать, чтобы завтра голова была ясной, – сказал я сам себе и с наслаждением растянулся на своём холостяцком ложе.

Нет, в холостяцкой жизни есть маленькие прелести.

* * *

Как и пожелал накануне Нестор Петрович, Петербург меня встретил закатным солнцем и осенней сыростью, нагоняемой на город ветрами со стороны Финского залива. Не успел я взять ручную кладь, как ко мне подошли два вежливых молодых человека, или, как я их мысленно обозвал, «двое из ларца – одинаковых с лица». Они были чем-то похожи между собой и в то же время какие-то безликие, сливающиеся с толпой молодые люди.

– Вас ждут, – вместо приветствия сказал тот, что справа.

– Пройдёмте, – вежливо предложил тот, что слева, и потянулся за моим багажом. Я с удовольствием отдал свой армейский баул и зашагал вместе с ними на выход. Как я и предполагал, на стоянке нас ждал чёрный (любит номенклатура этот цвет) «Мерседес».

– Прошу Вас, – лишённым эмоций голосом произнёс Правый и услужливо открыл заднюю дверцу авто.

Нестор Петрович, как и прошлый раз, ожидал меня на заднем сиденье, расстегнув пуговицы пиджака.

– Поехали, – дал команду Рождественский после того, как мы пожали друг другу руки, и водитель плавно тронул автомобиль с места.

– А куда мы едем? – с равнодушным видом поинтересовался я.

– В гостиницу, – так же равнодушно ответил Нестор Петрович. – Мы с вами поселимся в одной гостинице, только на разных этажах. У Вас ведь номер в «Приморской» заказан?

– Значит Вы в курсе, что я еду на форум?

– Минуточку, – сказал Рождественский и нажал вмонтированную в спинку кресла водителя кнопку. – Вот теперь можно продолжать разговор, – улыбнулся советник президента, после того, как звуконепроницаемое стекло отделило заднюю часть салона автомобиля от водителя. – Конечно я в курсе того, что Баринов направил Вас на форум. Это просто: после того, как Вы сообщили мне, что улетаете в Питер, я проверил список гостей и аккредитованных на форуме журналистов и выудил вашу фамилию. Оказывается, Вы у нас ещё и финансовый аналитик, – улыбнулся Рождественский. – Что же Вы фамилию не поменяли, раз уж сменили род деятельности?

– На форуме будет много москвичей, и, столкнись в кулуарах с кем-то из знакомых, я бы не смог объяснить, почему участвую в работе международного мероприятия под чужой фамилией. Могли возникнуть осложнения.

– Допустим, – согласился советник президента. – Так зачем я Вам понадобился?

– Я попал в трудную ситуацию, – выдохнул я всю фразу сразу и, зябко передёрнув плечами, стал нервно потирать ладони. Этот жест я подсмотрел в одном забытом советском кинофильме. Актёр, игравший талантливого конструктора, нашёл эту скупую, но очень точную жестикуляцию, призванную отразить его сильные душевные переживания.

– Вы же знаете, что нынче я не в фаворе у нового Президента, – начал я заранее спланированный скулёж. – Стоит мне ещё разок оступиться, меня точно сошлют, но уже не в тёплые Минеральные Воды, а куда-нибудь в Магадан или на Камчатку. Баринов, конечно, за меня заступится, но он всего лишь заместитель, и вряд ли сможет надёжно прикрыть меня в случае очередного провала.

– А почему Вы, полковник, заранее настроены на неудачу? Вы даже не приступили к выполнению задания.

– В том-то и дело, что я впервые не знаю, как это задание выполнять! – эмоционально воскликнул я и в недоумении развёл руками. – Понимаете, в «контору» поступила непроверенная информация о том, что на форум пожалует фигурант громких и до сих пор нераскрытых уголовных дел некий Таненбаум. Видимо, информация дошла до самого Директора, потому что Баринов заявил, что мы это агентурное донесение игнорировать не можем, и отправил меня проверять достоверность информации на месте событий, то есть откомандировал на форум. Одним словом – крутись, как хочешь, но свою репутацию «офицера для особо ответственных поручений» подтверди на практике! Сами понимаете, чтобы мне опять закрепиться в Москве, нужен результат, и не просто положительный результат, а результат, венчающий блестящую оперативную разработку.

– Так уж и блестящую? – улыбнулся Нестор Петрович.

– Пусть не блестящую, но неординарную – точно!

– И тогда Вы вспомнили о моём предложении?

– И тогда я вспомнил о Вашем предложении поделиться информацией.

– Молодец, полковник! Сам додумался, или Баринов подсказал?

– Сам. Баринову нюансы знать ни к чему. Ему подавай готовый результат!

– Допустим, я тебе поверил, – неожиданно перешёл на «ты» Рождественский, и тональность его голоса стала чуточку теплее. – И как дальше ты представляешь наше негласное сотрудничество?

– Вы помогаете мне, я делаю ответный ход, в смысле что-то делаю для Вас, после чего мы разбегаемся в разные стороны, как опостылевшие друг другу супруги, что впрочем, не исключает разовых акций взаимопомощи!

– Пусть будет так! – по-доброму улыбнулся мой искуситель и протянул ладонь для рукопожатия. Я с чувством пожал его железную ладошку, тем самым давая понять, что выработанное сейчас соглашение о взаимопомощи, я обязуюсь выполнять безукоризненно.

– Я сейчас немного в замешательстве, – задумчиво произнёс Нестор Петрович. – Видишь ли, об интересующем тебя Таненбауме у меня ничего нет. При первой встрече я хотел поделиться информацией, касающейся покушения на Воронцова.

– Моё начальство считает, что Таненбаум причастен к разработке этого покушения, так что мне любая информация, как говорится, в радость.

– Тогда слушай! Через день после убийства Воронцова в Министерство Обороны из МУРа пришёл запрос. Смысл которого сводится к установлению личности неизвестного молодого мужчины в чёрном спортивном костюме, обезображенный труп которого был обнаружен в Кунцевском лесопарке. Кисти и лицо сожжены кислотой из аккумулятора, так что по отпечаткам пальцев личность идентифицировать не удалось. Милицейские сыщики предполагают, что это труп одного из двух киллеров, «исполнивших» Воронцова.

– В таком случае это водитель, а не стрелок.

– Почему не стрелок? Откуда такая уверенность?

– Стреляла девушка или молодая женщина, спортивного телосложения. Лица я её не видел, только глаза, но могу предположить, что она не старше двадцати пяти лет.

– Вот что значит профессионал! – похвалил меня Нестор Петрович и от удовольствия крякнул. – Стоя под стволом, запомнить такие характерные детали не каждому дано.

– Чтобы запомнить происходящее, мне не потребовалось никаких дополнительных усилий, всё произошло само собой, – вздохнул я и посмотрел прямо в глаза собеседнику. Это не произвело на него никакого впечатления, он жаждал продолжения рассказа. – Я и сейчас, закрыв глаза, словно в замедленном кино чётко вижу двух седоков на «Хонде» в одинаковых спортивных костюмах, вспышку выстрела, вижу, как отходит затвор в крайнее заднее положение и как, кувыркаясь, выбрасывается из пистолета пустая гильза.

– Вы сказали, что запомнили глаза исполнителя.

– Да, взгляд этой женщины я узнаю среди толпы и в любое время суток.

– Очень выразительный?

– Не совсем так. Я бы сказал, характерный взгляд для человека её профессии: пустой бездушный взгляд живого мертвеца.

– Ну, полковник, что-то Вы в беллетристику ударились! Скажите просто: холодный взгляд профессионала.

– Не буду спорить, но если Вам, Нестор Петрович, «повезёт», и следующий раз под её выстрел попадёте Вы, то тогда Вы согласитесь, что я был прав.

– Типун на Ваш грешный язык, полковник. Не дай бог, ещё беду накликаете! Я после проведения полутора десятков боевых операций на чужой территории остался жив, а Вы мне в мирной Москве роковой выстрел пророчите!

– Не такая уж она и мирная, наша Москва. Ни дня без бандитских перестрелок не проходит. Так что Вы хотели поведать насчёт мёртвого киллера?

– А Вы молодец! Нить разговора не теряете! Так вот, надо отдать должное доблестным сотрудникам МУРа, но они «зацепились» за одну малоприметную деталь – татуировку на левом плече покойного. Татуировку пытались при жизни вывести, но неумело, поэтому сыщики смогли разобрать, что первоначально рисунок состоял из военно-морского флага и даты срочной двухгодичной службы. Ещё на трупе обнаружен шрам от внутриполостной операции – типичный аппендицит. По мнению патологоанатома, операция могла быть проведена в военном госпитале. Оставалось поднять данные на матросов-срочников, которые лежали в этот двухгодичный период в госпитале с аппендицитом, и установить номера частей. После чего найти и опросить сослуживцев и командиров подразделений. Кто-нибудь да вспомнит матросика, у которого была на плече такая татуировка, и который при этом валялся в госпитале. Работа не на один день, но установить личность с большой вероятностью можно. Кроме того, рассматривая фотографию трупа, я заприметил ещё кое-что: татуировку на левой руке между средним и указательным пальцем – три креста или, точнее, три икса. Иногда матросы срочной службы так отмечали боевые походы. Значит, наш покойник трижды за время срочной службы был в дальнем плаванье. Я накануне отлёта на скорую руку пообщался с одним адмиралом, нынче он депутат в Государственной Думе, так он сказал, что не каждому матросу-срочнику так везёт.

– Значит, он был специалистом какой-то редкой профессии, – предположил я.

– Верно мыслите, полковник! Я тоже склоняюсь к этой версии. Скажу больше: догадываюсь, какой именно профессии!

– И какой же?

– Самые востребованные в дольнем походе – боевые пловцы. Именно они охраняют суда на стоянках в иностранных портах, и именно владеют специальной подготовкой рукопашного боя, как в воде, так и на суше. Такие люди, как правило, отравлены избытком адреналина, и после увольнения со срочной службы с трудом находят место в мирной жизни. Если такой морячок не пристроился в пожарные или испытатели, или, на крайний случай, не уехал воевать контрактником в «горячую» точку, то его жизненный путь рано или поздно приведёт к криминалу.

– То есть, Вы хотите сказать, что круг сужается, и остаётся проверить только спецподразделения Военно-морских сил?

– Именно это я и имел в виду, но Вы сами знаете, что этот вариант может оказаться как выигрышным, так и «пустышкой». Больше мне Вас, полковник, порадовать нечем.

– Как говорится, и на этом спасибо! – улыбнулся я и протянул руку. Рождественский пожал мою ладонь как раз когда автомобиль мягко остановился возле центрального входа в «Приморскую».

– Приехали, – произнёс советник президента, тем самым давая понять, что аудиенция закончена.

– Погодите! – опешил я. – А как же второе условие нашей сделки?

– Второе условие? – застёгивая пиджак на все пуговицы, уточнил собеседник. – Нет никакого второго условия, – улыбнулся генерал. – Как нет второй истины!

Дверь автомобиля мягко захлопнулась, и я остался в салоне один. Водитель терпеливо ждал снаружи. Я выждал пару минут, чтобы не «светиться», после чего резво покинул автомобиль и, быстрым шагом преодолев лестницу, скрылся в холле гостиницы.


Заполняя на стойке карточку гостя, я терялся в догадках, что взамен за свои услуги потребует от меня Рождественский. В том, что это будет, я не сомневался: уж кто-кто, а я точно знал, что в нашем ремесле бесплатных пирожных не бывает!

* * *

Оратор заметно нервничал. Экономист от бога, он не был публичным человеком, поэтому на трибуне чувствовал себя неуютно. Несмотря на неуверенное поведение и частые оговорки, аудитория ловила каждое слово. Я не был исключением, потому что знал академика Силуянова как крупнейшего теоретика и эксперта по вопросам современной мировой экономики.

– Если кто-то считает, что вопросы преодоления экономического кризиса – дело сугубо частное, то есть каждое государство самостоятельно решает их, как умеет, то он глубоко заблуждается, – продолжил оратор, поминутно косясь в текст выступления и без нужды поправляя остатки шевелюры на гениальной голове. – В современном мире плотность и взаимопроникновение экономических связей между государствами достигли такой концентрации, что проявление любого «нездорового чиха» экономики даже маленького островного государства в той или иной мере отражается на всей мировой экономической системе. Поэтому я ещё и ещё раз вынужден подчеркнуть, что ситуация в Греции – не тот случай, когда «спасение утопающего – дело рук самого утопающего»!

Здесь академик перевёл дух и окинул взглядом внимавшую каждому слову аудиторию. Зал терпеливо ждал продолжения лекции.

– Давайте перейдём к самому неприятному, но вполне вероятному варианту развития событий: правительство Греции объявляет дефолт и выходит не только из Европейского экономического союза, но и из зоны евро. Повторяю – это наихудший вариант. Итак, чем это грозит остальным европейским странам? Возможно, кто-то из специалистов и не согласится со мной, но я считаю, что последует «цепная реакция» или, как любят выражаться журналисты, эффект «домино». Экономика Европы распадётся на острова и островки относительного экономического благополучия, всё остальное потонет в пучине разразившегося кризиса. Но это будет уже другой кризис: более сильный, более жёсткий, и более продолжительный, и сравнить его можно будет разве с Великой депрессией тридцатых годов прошлого века. Этот кризис разрушит все наработанные веками экономические связи, страны Европы захлестнёт гиперинфляция: деньги обесценятся до состояния туалетной бумаги, как было в начале ХХ века в Германии, банковская система рухнет. Экономика ведущих европейских стран не сможет послужить локомотивом, который вытащит старушку Европу из трясины кризиса. Европейский экономический союз и зона евро рухнут, так как торговать будет нечем, да и не с кем! Все страны в один момент станут банкротами.

Вы спросите меня, что в этой ситуации ждёт Россию? Отвечаю: ничего хорошего. Потребление газа и нефти сведётся к минимуму: зачем делать из нефти бензин, если автомобили не покупают? Цена за баррель нефти упадёт до восьмидесяти, а возможно и до шестидесяти долларов. Не секрет, что государственный бюджет свёрстан из расчёта получения прибыли в размере сто двадцать долларов за баррель. Экономика России будет напоминать наркомана в период абстиненции: нефтяная игла есть, а очередной дозы нефтедолларов нет! Наступит экономический коллапс, который чреват агонией власти и последующим распадом Российского государства на удельные нефтегазовые, угольные и лесные княжества, со своей валютой, маленькой, но боеспособной армией; и всем этим будет управлять горстка амбициозных политиков, которых будет заботить только собственное благополучие, а не проблемы России. Да и государства такого уже не будет. Я сейчас не говорю об экономических потерях, которые будут более чем впечатляющими. Я заостряю ваше внимание на том, что при децентрализации такого крупного государства, как Россия, выживут немногие. Выживут те, кто будет в составе одного из упомянутых мной княжеств. Остальные обречены на вымирание.

Здесь оратор сделал паузу и перевёл дух. Зал, заворожённый страшной картиной апокалипсиса, молчал.

– Резонно возникает вопрос: «А возможно ли избежать такого апокалипсического сценария»? Отвечу однозначно: возможно! Однако это налагает на каждое государство определённые обязательства. Господа, для спасения Греции нужны не просто деньги, нужны большие деньги! Это как раз тот случай, когда надо расстаться с частью своих накоплений, чтобы не потерять всё нажитое непосильным трудом! Россия тоже не останется в стороне. От имени Президента мне поручено довести до участников высокого собрания, что уже завтра мы можем перевести заём, сумма которого обеспечит жизнедеятельность Греческого государства в течение трёх месяцев, конечно, при условии жёсткой экономии. Однако для этого нужно проявление политической воли. Я имею в виду положительное решение о помощи Греции всех участников саммита, всех без исключения. Господа, сегодня мы все в одной лодке!

При этом докладчик непроизвольно сделал жест рукой в сторону VIP-зоны, где находилась и наша российская делегация во главе с Президентом. Я не видел, но знал, что где-то на расстоянии вытянутой руки рядом с Президентом находится и его советник по вопросам безопасности – бывший генерал ГРУ (хотя говорят, что бывших не бывает) и мой новый знакомый Нестор Рождественский. Возможно, где-то рядом с ними, а может и рядом со мной, сидит человек, ради которого я сюда и прилетел.

От этой мысли мне стало тошно, и я непроизвольно закрутил головой. Однако в поле зрения попадали люди, которых к личности Таненбаума отнести было нельзя даже теоретически: убелённые сединами светила российской науки и рядом с ними представители властных структур.


В перерыве я мелкими глотками пил в баре довольно сносный кофе. Мне было известно, что завтра в полдень после двадцатиминутного доклада Президент вместе со своей свитой покинет саммит, а это означает, что никакой информации, по всей вероятности, в ближайшие три дня я от своего новоприобретённого друга не получу.


Так и случилось. После отъезда Президента я мужественно ещё два дня слонялся по семинарам, пил в баре кофе, подолгу глотал табачный дым в курилке, и слушал, слушал и слушал. При этом я ещё активно крутил головой, вглядывался в лица участников саммита и наивно пытался найти хотя бы какую-нибудь подсказку.

Однако госпожа Удача в тот период была ко мне не особо благосклонна, и к концу третьего дня от умных разговоров и глубокомысленных предсказаний дальнейшего пути развития стран «двадцатки» меня, честно говоря, уже мутило.


В Москву я прибыл первым рейсом экспресса «Красная стрела» и сразу направился на доклад к Баринову. Владимир Афанасьевич внимательно меня выслушал, после чего молча протянул мне папку, в которой находились наиболее важные донесения. В папке был один лист с машинописным текстом и фотография молодого человека, переснятая из личного дела.

– Это Акулов, – пояснил генерал, не дожидаясь, когда я вчитаюсь в текст сообщения. – Владимир Иванович, двадцать четыре года, военная специальность – боевой пловец. Родился и до момента призыва на срочную службу в ВМФ проживал в Петербурге. После увольнения в запас вернулся в Петербург, где и сошёлся с криминальной группировкой, которая промышляла рэкетом, но не брезговала и заказными убийствами. Это его тело обнаружили в Кунцевском лесопарке. Рождественский «слил» Вам, подполковник, информацию, которая ничего не стоит. Тем более что на момент вашей с ним встречи этой информацией мы уже владели. Единственная польза от вашей командировки – это то, что Вы теперь «на крючке» у Рождественского.

Я неловко переминался с ноги на ногу. Получалось, что «холостой выстрел», о котором предупреждал меня Владимир Афанасьевич, всё-таки прозвучал. Ценность от моей командировки в Северную столицу оказалась нулевая. Разыграть вариант с моей вербовкой можно было и в Москве.

– Продолжайте работать дальше, – отдал короткое распоряжение генерал и уткнулся носом в лежащие перед ним бумаги.


Покидая генеральский кабинет, я думал о том, что в течение многих лет знаю Баринова, как профессионала экстра-класса, но при этом он всегда был «сухарём», и его манера общаться с подчинёнными меня всегда почему-то задевала. Не к месту вспомнился старый анекдот про генерала, который распекал не слишком расторопного офицера:

– За что Вам, товарищ лейтенант, деньги платят? – сурово вопрошал генерал.

– За службу! – молодцевато отвечал лейтенант. – Если бы платили ещё и за работу, то я бы работал!

Проходя мимо дежурного офицера, я горько усмехнулся: за что государство платило мне последние четыре месяца зарплату и ещё плюс командировочные, я объяснить не мог.

Глава 6. Гарант конституции

Пристыженный за свою никчёмность и бездеятельность, я, полный решимости засесть за план следственно-оперативных действий, незамедлительно направился к себе в кабинет.

– Здравствуй, дом! – нарушил я простуженную сквозняками тишину кабинета, подражая мультяшному герою Карлсону, который был прописан на одной из Стокгольмских крыш, и проживал там же, по месту прописки.

В кабинете я бываю нечасто, поэтому, компенсируя длительные отлучки, пытаюсь проявлять повышенное внимание к вещам, которые меня заждались: персональный покрытый тонким слоем пыли компьютер и одиноко стоящий на подоконнике кактус.

Сняв пиджак и засучив рукава рубашки, я протираю припрятанной в письменном столе фланелькой от пыли компьютер и сам стол, и иногда поливаю кактус, который мне напоминает самого себя: он, так же, как и я, одинок, колюч в общении, и может долго не пить. Честно говоря, казённый стиль кабинетных интерьеров в «конторе» давно наводит на меня зелёную, как стоящий в углу кабинета сейф, тоску.

Обои в кабинете изначально были кремового цвета, и на их фоне покрашенный масляной зелёной краской сейф смотрится, как клякса на белой скатерти.

Из внутреннего протеста против казённого духа нашего учреждения я купил у художников на Арбате картину городского пейзажа и повесил у себя. Однако то, что на полотне при дневном освещении смотрелось свежо и оригинально, в кабинете приобрело какой-то зловещий подтекст: кровавый отблеск затухающего заката на редких перистых облаках, тёмные глазницы притаившихся в полумраке домов и полное отсутствие на улицах прохожих делало картину депрессивной и тяжёлой для восприятия.

Однажды, работая с подследственным у себя в кабинете, я был вынужден оставить его под контролем конвоира, а сам срочно явиться по какому-то второстепенному вопросу к начальству на «ковёр». Вернувшись в кабинет через полчаса, я застал подследственного морально раздавленным. Утратив первоначальный запал, он как заворожённый смотрел на висевшую у меня за спиной картину.

– Чем дольше я смотрю на это полотно, тем мне всё сильнее хочется застрелиться, – без предисловий заявил он, как только я переступил порог кабинета. – Это чьих кистей творенье?

– Рембрандт, – не моргнув глазом, соврал я. – «Тайная стража». Разумеется, копия, но довольно старинная и к тому же дорогая, – продолжал я импровизировать, в надежде разговорить подследственного.

– Что-то я не слышал о такой картине, – удивился подследственный, чьё образование составляло десять классов и две краткосрочные «ходки» в зону за мошенничество антиквариатом. Это давало ему основание считать себя знатоком в области живописи.

– Ну как же Вы, знаток ранних голландцев, и не слышали? – сознательно польстил я ему, пытаясь удержать наметившийся диалог. – По свидетельству современников, Рембрандт задумал целую серию картин под условным названием «Городские легенды», но успел написать только две: первая – всемирно известный «Ночной дозор», и вторая, недавно открытая российскими искусствоведами – «Тайная стража».

– А где сама стража? – продолжал удивляться подследственный, потрясая татуированными пальцами.

– В том-то вся прелесть полотна, – продолжал я вдохновенно врать, радуясь наметившемуся в общении прогрессу. – Стража-то тайная! Видите, её на картине нет, но каждый мазок, каждая деталь картины как бы говорит, что за каждым тёмным оком, за каждым кустом и каждым углом тщательно прописанного здания она есть! Чувствуете?

– Феноменально! – выдохнул подследственный. – Полная депрессуха! Я такой раньше не встречал. Продайте, я Вам за неё хорошие деньги дам!

– Не могу, – с сожалением произнёс я. – В ходе следствия наша с вами сделка может быть расценена как взятка. Вот закончится следствие, отсидите пару годков, потом вернётесь в Москву, тогда и поговорим.

– Всего лишь пару лет? – повеселел подследственный. – Что же Вы мне об этом сразу не сказали! Я-то думал, мне «расстрельная» статья «ломится», а пару лет я не то, что отсижу – на одной ноге простою! Легко!

И после этого короткого спича мой подследственный стал давать показания. Не знаю, какое наказание ему определил суд, но ко мне он с тех пор не являлся. Я же, вдохновлённый успехом, прикрепил к раме аккуратную ламинированную табличку «Тайная стража. Автор неизвестен».

После этого случая картина не раз помогала мне снять ненужную в общении с фигурантами напряжённость и вывести разговор на уровень доверительного общения.


Закончив ритуал уборки стола и поливки растения, я с размаху опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло, но вес выдержало. Однако заняться сочинительством требуемого начальством плана в этот день так и не удалось. Я уже занёс руку, чтобы начать марать листы с грифом «сов. секретно», как зазвонил телефон внутренней связи.

– Каледин, – сухо представился я, сорвав с аппарата трубку. Разговор был предельно коротким: дежурный офицер сообщил, что меня срочно вызывает Директор ФСБ.

В нашей организации можно прослужить до самой пенсии и ни разу не переступить порога директорского кабинета. Я этой служебной «благодати» имел счастье вкусить уже не один раз. Честно говоря, завидовать здесь нечему: каждый вызов «наверх» влечёт за собой большую головную боль и трудновыполнимое задание в придачу.


В кабинете, кроме самого Ромодановского, находился ещё и Баринов, на лице которого лежала гримаса явного неудовольствия. Я, как положено, представился и остановился на пороге кабинета.

– Проходите, подполковник, – колыхнувшись своей массой, произнёс Ромодановский и указал рукой на стул, расположенный напротив Баринова. Владимир Афанасьевич демонстративно отвернулся и стал с преувеличенным вниманием рассматривать портрет новоизбранного в марте Президента. Такое поведение непосредственного начальника меня удивило, и я насторожился ещё больше. Ничего хорошего от этого вызова я не ждал, поведение Баринова наглядно это доказывало.

– Вас, подполковник, хочет видеть Президент. Лично!

В голове у меня одновременно возникли сразу два вопроса: первый – «зачем», и второй – «когда».

– Когда? – задал я второй вопрос.

– Сегодня, – кивнул своей крупной головой Директор. – Нам с вами назначено ровно на 15 часов. Форма одежды – повседневная. Аудиенция будет короткой, поэтому на вопросы отвечать сжато, по существу. Отъезд в половину третьего. Вам всё ясно?

– Так точно!

– Можете идти.

За время моего разговора с Директором Баринов не проронил ни слова. Даже когда я выходил из кабинета, он упорно продолжал смотреть на портрет Президента.

* * *

Форму я надеваю крайне редко – такова специфика нашей профессии. Большую часть службы я проходил в костюме, светлой рубашке и однотонном неброском галстуке. Чтобы переодеться, мне пришлось ехать домой. Раньше, до перевода в Минеральные Воды, у меня в кабинете в шкафу находилось два комплекта формы: повседневная – на случай вызова к высокому начальству, и полевая – на случай срочного вылета в «горячую точку». После начала Чеченской компании полевую форму я надевал гораздо чаще, чем повседневную.

Дома я побрился ещё раз, принял душ и с наслаждением бросил утомлённое службой тело на диван. После получасовой дрёмы я зевнул и, не поднимаясь с дивана, натренированным движением вытащил из-под него утюг: срочно погладить рубашку. Времени, как говорится, был целый воз, поэтому я не преминул отпарить ещё разок брюки и навести на туфлях глянец. Всё это я проделываю легко, можно сказать – профессионально.

За час до назначенного срока на меня из зеркала уверенным взглядом смотрел душка-военный.

– Хорош! – сказал я сам себе и отправился навстречу судьбе.


Почему-то бытует мнение, что все встречи с Президентом проходят обязательно в Кремле. Это далеко не так. В Кремле проходят только официальные встречи, а также праздничные застолья и наградные мероприятия с большим скоплением журналистов и кандидатов на медаль, отличившихся в мирном труде и ратной службе.

– Президент сегодня инспектирует дивизию имени Дзержинского, – поведал Ромодановский, как только мы сели в его служебный лимузин. – У нас будет минут пятнадцать, не больше!

– Зачем я ему понадобился? – вздохнул я и с надеждой взглянул на Директора.

– Скоро узнаем, – не глядя на меня, ответил Ромодановский и стал кому-то названивать по телефону.


В расположение дивизии мы прибыли во время обеденного перерыва высокой комиссии. Я ожидал увидеть мечущихся по штабу с выпученными глазами от усердия майоров и полковников, но, к моему удивлению, дивизия выглядела так, словно весь личный состав вместе с писарями и поварами выехали на ученье куда-то на далёкий полигон. Однако служба в дивизии была организована чётко: нас встретили, и дежурный офицер сопроводил наш лимузин до штаба, где в это время находился Президент.

Я уже говорил, что моя служба сложилась таким образом, что жать руку руководителю государства и Гаранту Конституции мне приходилось неоднократно. По молодости лет и по неопытности я этим гордился, и лишь впоследствии понял, что близость к сильным мира сего часто оборачивается проблемами, опасными для жизни и вредными для здоровья.

Предыдущий Президент был человек порядочный, и меня в беде никогда не бросал, даже тогда, когда я пару раз не очень удачно выполнил его прямое поручение: в первый раз это грозило международным скандалом, а во второй – существенным снижением его рейтинга. Однако он не отмежевался от меня в сложной ситуации, и сделал всё, чтобы я, образно говоря, «вышел сухим из воды». Не всем в окружении Президента это понравилось и, неожиданно для себя, я оказался втянутым в интриги самого высокого, кремлёвского, уровня. Тогда я и понял, что, даже находясь в Кремле, надо помнить о солдатской поговорке: «Подальше от начальства, поближе к кухне»! Это нехитрый рецепт гарантировал хорошее здоровье и незапятнанную совесть.

Нынешнего Президента я близко не знал, поэтому терялся в догадках, что от него ожидать. В юности новоизбранный Гарант Конституции занимался боксом – это знали все, как и то, что пересекавший его левую бровь шрам получен не на спортивной арене, а в самой что ни на есть настоящей драке. Однако не все знали, что в бою он был беспощаден, и соперников добивал без малейшего сожаления. Наверное, именно такой человек – жёсткий и бескомпромиссный – и должен был пробиться на Олимп российской власти. Глядя на его коренастую фигуру, короткий седой ёжик волос и на пружинистую походку, я никак не мог отделаться от ощущения, что он и в Кремле ведёт себя так же, как и на ринге, и горе тому, кто попадёт под его удар!

Свою предвыборную кампанию будущий Президент построил в наступательном стиле и провёл очень агрессивно, поэтому зарубежная пресса после проведения инаугурации выразилась однозначно: «Нынешний Президент не вошёл в Кремль, он въехал на танке»! По мне, довольно точное сравнение.

Однако в эту минуту меня больше волновали не деловые, а моральные качества Президента. Говоря проще, волновал один вопрос: могу ли я надеяться на то, что нынешний Гарант Конституции прикроет меня в трудную минуту? В нашем деле доверие играет большую роль. Лично я готов отправиться хоть в пекло, хоть к черту на рога, зная при этом, что мой тыл надёжно защищён. И если предчувствия меня не обманули, то я ему понадобился неспроста, и в ближайшее время меня ожидают если не перемены в судьбе, то перемены в службе – точно.


Ждать пришлось недолго. В импровизированную президентскую приёмную, бывшую до этого дня рабочим кабинетом командира дивизии, вошёл Президент и его помощник. Увидев нас, помощник бегло заглянул в свои записи и что-то шепнул на ухо Президенту. Глава государства понимающе кивнул и направился в нашу сторону. Мы с Директором вытянулись во фрунт и взяли под козырёк.

– Подполковник Каледин, – коротко представился я, после того как Президент, поздоровавшись с Ромодановским, пожал руку мне. Ладонь Гаранта Конституции была твёрдой, а рукопожатие крепким. На короткое мгновенье он задержал мою ладонь и пытливо заглянул в глаза. Готов поклясться на Уставе гарнизонной и караульной службы, что в его глазах был далеко не праздный интерес.

– Товарищи офицеры, прошу садиться, – произнёс Президент. Для грузного Ромодановского это было проблематично, поэтому он тяжело вздохнул и указал глазами на стоящий возле стены кожаный диван. Президент его понял и утвердительно кивнул. Директор шумно опустил тело на скрипучие пружины, а я, продолжая держать спину прямо, примостился на краешке стула возле Т-образного стола.

– Я пригласил Вас, Павел Станиславович, чтобы из первых уст узнать о ходе расследования по убийству Воронцова, – произнёс Президент и положил локти на полированную столешницу. – А заодно и познакомиться с вашим молодым коллегой, о котором мои помощники прожужжали все уши.

Я видел, как у Директора непроизвольно дёрнулся уголок рта. Это означало, что он поймал собеседника на лжи. Пусть даже и не ложь, а всего лишь маленькое преувеличение, но натренированный мозг контрразведчика автоматически это отметил.

– Разрешите доложить? – и Ромодановский раскрыл принесённую папку. Президент милостиво кивнул. Директор сжато и по существу доложил о ходе расследования. Про себя я отметил, что справка подготовлена профессионально. В ней не было ничего лишнего, никаких неопределённостей и оговорок – только проверенные факты, которые были поданы в такой последовательности, что даже у меня создалось впечатление, что личный состав Центрального аппарата ФСБ не спит, не ест, а озабочен лишь одним – поимкой преступника. По лицу Президента было видно, что докладом Ромодановского он остался доволен.

– Судя по вашему докладу, поимка преступника – всего лишь вопрос времени, – улыбнулся Президент.

– Поимка преступника – всегда вопрос времени, – заметил Директор.

– Тонко подмечено, – согласился Президент, вложив в слова максимум сарказма. – Надеюсь, что Вы, Павел Станиславович, не будете с этим тянуть.

– Так точно! Не будем! – затряс щеками Директор. – Вот, подключили к этому делу одного из самых опытных сотрудников, подполковника Каледина, – кивнул в мою сторону Ромодановский, умело переключив внимание Президента со своей персоны на меня.

– Да-да, я слышал о вашем герое! – соглашаясь с Директором, кивнул Президент, продолжая внимательно разглядывая меня. – Правда, что Вас называют «офицером для особо ответственных поручений»?

Последняя фраза относилась уже ко мне.

– Правда! – вскочил я со стула.

– Сидите, – махнул рукой Президент. – Мы с вами здесь не на параде. И за что Вы, подполковник, получили такое необычное прозвище?

– За выполнение заданий, порученных мне лично Вашим предшественником, – отчеканил я.

– И много у Вас было таких заданий?

– Немного, но…

– Достаточно, чтобы свернуть себе шею! Так? – уточнил Президент.

– Эта неприятность подстерегает каждого из нас на любом задании, даже на самом элементарном. Такая работа! – подытожил я и скромно потупил глаза.

– Вы называете смерть неприятностью? – удивился высокопоставленный собеседник. – Интересная точка зрения!

Возникла небольшая пауза.

– У него есть ещё одно прозвище, – выдохнул Директор, который, как опытный царедворец, тонко почувствовал, что пауза затягивается. – «Последний козырь президента».

– Неужели? – глядя на меня, произнёс Президент и в задумчивости машинально забарабанил пальцами правой руки по крышке стола.

– Признаться, первый псевдоним, назовём это так, мне понравился больше. Последний козырь, как и последний патрон, подразумевает крайне невыигрышную ситуацию. Ну а что касается козыря… Надеюсь, подполковник, Вы в «моей колоде»?

– Я всегда в Вашем распоряжении! – снова вскочил я со стула.

– Именно эти слова я и хотел от Вас, полковник, услышать, – улыбнулся Гарант Конституции. – Возможно, Вы мне скоро понадобитесь.

– Прошу прощения, господин Президент, но Вы оговорились: Каледин – подполковник ФСБ, – умело подыграл Директор.

– Был подполковник, да весь вышел! – с довольным видом произнёс Президент и поднялся из-за стола. – Сегодня мной подписан закрытый Указ о награждении подполковника Каледина орденом «Мужества» – за стойкость и героизм, проявленные при выполнении специального задания на территории Северокавказского округа и присвоении ему внеочередного специального звания «полковник ФСБ». Поздравляю, полковник! Вы далеко пойдёте!

«Если не убьют!» – подумал я про себя, с чувством пожимая руку Президента. Я, конечно, этих слов не сказал, но, чёрт возьми, если бы кто знал, как хотелось!

Глава 7. На щите

Вот так, нежданно-негаданно, я стал героем дня и новой волны кремлёвских сплетен. Случись это на пару лет раньше, я, наверное, радовался бы, как ребёнок. Теперь же, после командировки на Кавказ, я стал более вдумчиво и с изрядной долей подозрения относиться ко всему, что касалось меня лично, особенно к незапланированным переменам.

Новоизбранный Президент элементарно меня покупал. Наверное, что-то подобное происходило с фаворитами в веке осьмнадцатом, только там чаще презентовали деревеньки с крепостными крестьянами по завершению победных баталий, меня же одарили досрочным званием и орденом ещё до того, как я вступил на поле брани. Последнее приобретение, в виде ордена, меня явно смущало: не видел я особого героизма в том, что по собственной глупости попался чеченцам в плен и просидел в зиндане больше двух месяцев. Мне элементарно повезло: видимо, Президент готовился к новым политическим (и возможно, не только политическим) схваткам, поэтому обновлял свою команду.

Это был тонкий и хорошо продуманный ход с его стороны. Указ о моем награждении хотя и был «закрытым», то есть доводился до очень узкого круга посвящённых, но при этом должен был послужить гарантированным источником утечки информации, которая, по задумкам кремлёвских аналитиков, рано или поздно должна просочиться в стан политических противников Президента. Запланированная информационная утечка была призвана показать оппозиции, что Президентскому полку прибыло, точнее, прибыл свежеиспечённый полковник и орденоносец Каледин – герой Чеченской компании и надёжная опора Гаранта Конституции! Моё имя намеревались использовать в пропагандистских целях.

Помешать этому я не мог: не буду же я публично со скандалом отказываться от внеочередного звания и престижной награды. Позволь я себе нечто подобное, я бы автоматически выпадал из «колоды» Президента, и завтра, а может даже и сегодня вечером, пил бы чай в плацкартном вагоне поезда «Москва-Владивосток», который уносил бы меня к новому не обжитому месту службы.

Можно было обойтись и без щедрого президентского подарка, так как по службе и в соответствии с воинской Присягой я обязан защищать основы Конституции и государства. Однако Президент поступил дальновидно: одно дело – служебная обязанность, другое – личная преданность или, как говорят на Востоке: «Не пожалей кусочка лаваша, и враг твоего врага станет тебе другом»! Психологи называют это «мотивацией».


Первой меня поздравила Варвара Николаевна, которая просто лучилась счастьем. Глядя на неё, можно было подумать, что это ей, а не мне Президент присвоил полковничье звание, и именно на её массивную грудь с лёгкой президентской руки упала высокая награда. Видимо, «источник», близкий к кремлёвским кругам, успел в красках описать ей, что происходило со мной пару дней назад в дивизии имени Железного Феликса, и ещё что-то присовокупить от себя.

Позднее я сам в этом убедился: народная молва перенесла мою встречу с Президентом из дивизии внутренних войск непосредственно в Кремль, где, по свидетельству «очевидцев», Президент, узнав о моих «подвигах», чуть ли не пустил слезу и тут же навесил мне орден, который, за неимением свободного, снял с кителя министра обороны. В общем, мещанский бред, но людям нравится.

Катенька была более сдержана. Она тихим голоском проворковала мне слова поздравления и по-детски ткнулась носиком в мою щеку. В последнее время я стал замечать, что отношение Екатерины ко мне меняется: чем больше я нахожусь рядом с ней, тем больше она во мне нуждается. Казалось бы, чем не повод для радости? Но я-то видел, что теперь Катя смотрит на меня иначе, чем в день нашей первой встречи. Тогда из-под опущенных длинных ресниц прорывался хищный взгляд уверенной в себе молодой женщины, теперь же это был взгляд маленькой девочки, ищущей защиты у старшего брата.

Такая метаморфоза меня не радовала и, будь на её месте другая девушка, я бы быстро всё поставил на свои места. Однако резкое обращение с пациентом, недавно выписанным из «Кащенко», коим являлась моя Катя, было недопустимо, поэтому приходилось терпеть и продолжать играть роль заботливого родственника.


Тем временем в моей службе произошли заметные перемены: Директором ФСБ был издан приказ о моём отзыве из регионального отдела ФСБ г. Минеральные Воды и зачисление в штат Центрального аппарата.

– Всё в этом мире возвращается на круги своя! – громко произнёс я, входя в родной кабинет уже на вполне законном основании.

Забросив кобуру вместе с табельным оружием в стоящий в углу кабинета ядовито-зелёный сейф, я расправил плечи, глубоко вздохнул и неожиданно почувствовал себя в казённой обстановке служебного кабинета по-домашнему уютно.

– Эх, гулять, так гулять! – махнул я рукой, и на радостях обильно полил водой из графина кактус. На этом моя кабинетная работа закончилась: позвонил сотовый телефон и хорошо знакомый мужской голос предложил встретиться.


Очередное рандеву с Рождественским сильно напоминало нашу первую встречу: тот же лимузин, та же приватная обстановка автомобильного салона, и тот же неистребимый запах хорошо выделанной кожи. Поза у моего собеседника тоже осталась без изменений, только строгий костюм он сменил на чёрный смокинг и белую манишку.

– Через час приём в английском посольстве, – пояснил он, видя моё удивление. – Ничего не поделаешь – дресс-код!

– Вы похожи на постаревшего агента ноль-ноль-семь. – сказал я после того, как мы пожали друг другу руки.

– Мне бы это польстило, если бы не прилагательное «постаревший», – улыбнулся советник президента. – А вообще-то Вы, полковник, правы: на всех сотрудниках всех разведок мира лежит незримая печать, и люди, сведущие в нашем ремесле, легко отличают истинного дипломата от агента, работающего под дипломатическим прикрытием. Однако это лирика. Я хочу поздравить Вас, полковник! Третья звезда, как я Вам и предсказывал, скатилась на ваши погоны.

– Благодарю Вас, но думаю, что необходимость нашей встречи продиктована не только этим событием.

– И этим тоже! – вновь улыбнулся собеседник и по-свойски похлопал меня по плечу. – Ну, а если серьёзно, то, мне помнится, в нашу прошлую встречу, Вы интересовались планами некого господина по кличке Таненбаум.

– Не знаю, фамилия это или кличка, но меня он и сейчас очень даже интересует.

– Тогда предлагаю обменяться информацией.

– Чудесное предложение! Жаль, что мне Вам взамен предложить нечего.

– Не прибедняйтесь! Раз мои люди сумели за короткий срок кое-что раздобыть, то и ваши профессионалы что-нибудь да принесли в клюве.

– Я не прибедняюсь. На сегодняшний день мне похвастаться нечем. Правда, наши аналитики считают, что в Петербурге Таненбаум на форуме был, но в силу своей служебной необходимости. Возможно, он там был как журналист, или сотрудник охранного агентства, или в качестве аналитика – мы же с вами не знаем, кто он на самом деле.

– В том, что Вы говорите, есть своя логика. Однако не думаю, чтобы Таненбаум стал рядиться под мелкого клерка. Он не пешка, он ферзь! По крайней мере, он так считает. Судя по той обрывочной информации, которой мы располагаем, человек он незаурядный и, вероятней всего, смог в нашем обществе сделать неплохую карьеру. Ну да не будем гадать на кофейной гуще. Если у Вас на обмен ничего нет, позвольте мне довести до Вас информацию, так сказать, авансом. По моим данным, Таненбаум собирается с группой единомышленников выехать по туристической визе за рубеж.

– И вы знаете, куда именно?

– Знаю, в Германию. Я далёк от мысли, что это рядовая туристическая поездка. Наши аналитики считают, что спектр его интересов чрезвычайно широк: начиная от организации наркотрафика до подготовки и проведения террористического акта.

– Сомневаюсь, чтобы такой опытный преступник стал подставляться под удар, лично участвуя в терроре.

– Я тоже так считаю. Кроме того, в торговле наркотой ранее Таненбаум замечен не был, и вряд ли его кто-то там ждёт с распростёртыми объятиями: рынок давно поделён. Нет, здесь определённо что-то другое: возможно, налаживание деловых контактов. Но с кем и с какой целью? Как говорил мой дед: «Все беды от недосыпа и перепою»! Я бы добавил: и от недостатка информации. В наших с вами логических построениях нет отправной точки: не от чего оттолкнуться. Как Вы считаете, коллега?

– Я считаю довольно странно, что советник президента проявляет живое участие к поимке опасного преступника. Таненбаум, конечно, не мелкий воришка, но и Вы не рядовой опер. В чём ваш интерес, Нестор Петрович?

– Хорошо, давайте расставим все точки над «i», – после короткой паузы произнёс Рождественский. – Вы правильно заметили: я советник президента, но я советник по безопасности, а это, знаете ли, довольно объёмное понятие. Открою вам очередную государственную тайну: наши аналитики опасаются, что этот уголовник, возомнивший себя современным профессором Мориарти, замыслил что-то грандиозное, и реализация его криминальных замыслов может сильно ударить по репутации действующего Президента, вплоть до импичмента! Поэтому, несмотря на то, что все спецслужбы и силовые министерства «роют носом землю» в поисках господина Таненбаума, я вынужден лично курировать этот вопрос. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство?

– Вполне!

– Ну а мой личный интерес – быть на шаг впереди спецслужб: я так привык работать. Вот для этого Вы мне и нужны.

Последнюю фразу он произнёс в иной интонации, словно подводя черту под нашим негласным договором. В ответ я кивнул и стал выбираться из лимузина.

– К сожалению, моё время истекло, – произнёс он скороговоркой, наблюдая за моими телодвижениями. – Прошу прощения – дела! – и он протянул мне руку.

– Привет английскому послу! – не удержался и съязвил я напоследок. Рождественский на мгновенье задержал мою руку в своей и, пристально глядя в глаза, произнёс. – Передайте Баринову: пусть прекратит подозревать меня во всех смертных грехах.

– Он не в курсе наших с вами взаимоотношений, – уверенно солгал я, и ни единый мускул не дрогнул на моём лице.

– Не надо лукавить, полковник! Я не наивный юноша, чтобы поверить в то, что на встречу со мной Вы явились без санкции своего начальника. Так и передайте ему, что сегодня мы с вами играем в одной команде – команде Президента.

Глава 8. Гость из Страны Теней

С юных лет я часто вижу один и тот же сон: я ползу по вертикальной стене, и нет ей конца. Мои движения легки, уверенны, и мышцы охотно отзываются на приказания мозга – ухватиться за выступ, подтянуться, найти опору и поставить на неё ногу. И так без конца! Мне не страшно, даже интересно: а что же там, за стеной? Подогреваемый любопытством, я, не чувствуя ни усталости ни страха, карабкаюсь по бесконечному сложенному из необтёсанных валунов ограждению. Наконец где-то в небесном мареве начинает смутно вырисовываться край поистине сказочной стены. Однако я почему-то не чувствую радости и, чем ближе окончание странного марафона, тем сильнее на меня наваливается усталость и безразличие. Мне уже не хочется ни знать, ни видеть, что скрывается за каменной оградой, и я всё медленней переставляю ноги и цепляюсь за валуны.

Заканчивался сон всегда одинаково: допустив ошибку, я срываюсь со стены и лечу в бездну.

Нельзя сказать, что сновидение меня преследует, но накануне важных в жизни событий посещает с завидной регулярностью. С годами я стал замечать, что чем старше я становлюсь, тем ближе подбираюсь к краю каменного забора. Последний раз, перед тем как сорваться вниз, я успел пальцами коснуться последнего валуна.

Сон в эту осеннюю ночь не был исключением: я снова сорвался вниз, как только коснулся пальцами края неотёсанного валуна.

После пробуждения я не стал валяться в постели и гадать, что пророчит странное сновидение, а отправился в ванную комнату, где с наслаждением принял контрастный душ. Кровь по венам заструилась быстрее и настроение, несмотря на осеннюю хмарь за окном, заметно улучшилось.

– Не всё так плохо! – сказал я сам себе. – Я снова в Москве, меня повысили в звании, наградили орденом, а то, что сон пророчит значительные в жизни перемены, то чему быть – того не миновать!

Оторвавшись от чашки с кофе, я машинально посмотрел в окно: где-то там, в предутреннем сумраке, в неведомом мне уголке Москвы, копошился таинственный и зловещий Таненбаум. Почему-то мне он представлялся в образе огромного мерзкого паука, плетущего чёрную, как ночь, и ядовитую, как плющ, паутину.

Дальнейшему составлению психологического портрета преступника помешала соловьиная трель сотового телефона: именно на эту мелодию я настроил звонки от незнакомых абонентов. Я откинул крышку телефона и, прежде чем ответить на звонок, взглянул на фосфоресцирующие в утреннем сумраке электронные часы. Было ровно шесть часов утра.

– Слушаю Вас, – сухо бросил я в телефонную трубку, так как номер вызывающего был незнаком.

– Привет! – задорным мужским голосом поздоровалась телефонная трубка. – Ты дома?

– А где я могу быть в шесть часов утра? – задал я встречный вопрос, лихорадочно гадая, кому принадлежат такие знакомые и в тоже время хорошо забытые обертоны мужского голоса.

– Да мало ли где! – продолжил неузнанный собеседник. – Может, уже на службе, или ещё на службе – как тебе больше нравится, а может и в ночном клубе.

– Я никогда не сижу в клубе до рассвета, поэтому в настоящий момент дома, – недовольно фыркнул я.

– Чудесно! – обрадовался собеседник. – Я сейчас к тебе подъеду.

После странного обещания диалог оборвался. Я взглянул на часы: разговор занял не больше минуты, и самое неприятное в сложившейся ситуации было то, что я так и не понял, кто сподобился посетить меня в шесть часов утра.

– Странное время для визита, – пробормотал я и стал готовиться к приходу гостя.


Гость не заставил себя ждать. Через полчаса дверной звонок в прихожей коротко звякнул, и на пороге квартиры появился Игорь Сафонов – мой одноклассник, которого я не видел пятнадцать лет.

С первого взгляда я понял, что годы пошли Игорю на пользу: из типичного прыщавого «ботаника» он превратился в брутального красавца-мужчину со спортивной фигурой и приятным открытым лицом, покрытым чужеземным бронзовым загаром.

– Судя по одежде и по загару, на Родине ты недавно, – сказал я вместо приветствия, окинув его внимательным взглядом. Это была мелкая месть за ранний визит, от которой я не мог удержаться.

– В точку! – улыбнулся Игорь, и я отметил, что над его зубами трудился не московский дантист. – Я только что из Шереметьева.

Я отступил в прихожую, и школьный приятель наконец-то перешагнул порог квартиры. После этого мы, как водится, обнялись и радостно похлопали друг друга по плечам.

– Раздевайся! – сказал я, доставая из гардероба «дежурные» тапочки. – Сейчас я тебя кормить буду, правда, не знаю, чем! Твой визит для меня полная неожиданность.

– Не напрягайся! – снимая плащ, посоветовал ранний гость. – Чашка кофе и бутерброд с «докторской» колбасой подойдёт.

– С «докторской»? – подчёркнуто удивился я. – Ну теперь-то я вижу, что ты соскучился по Родине!

– И по Родине, и по колбасе, – ответил Игорь, радостно потирая руки.

– Может, коньячка армянского, так сказать, для блеска глаз?

– Если граммов по пятьдесят, не откажусь, но ведь тебе сегодня ещё на службу.

– Может, да, а может, и нет, – неопределённо ответил я и полез изучать содержимое холодильника.


Через час мы с Игорем допивали бутылку «Арарата», который закусывали лимоном и бутербродами с «докторской». Планируемые пятьдесят граммов «для блеска глаз» обернулись полновесной бутылкой и задушевной мужской беседой.

– Ты вообще откуда? – задал я гостю вопрос, когда в голове возникла приятная тяжесть, а в душе – невероятная лёгкость.

– Если ты имеешь в виду это, – и гость коснулся пальцем загорелой щеки, – то это из Малайзии, я там целых три недели местный филиал инспектировал. А если имеешь в виду, где я зарабатываю деньги, то я самый настоящий «белый воротничок»: у меня своя посредническая фирма.

– Наверное, зарегистрированная где-нибудь на Сейшельских островах?

– Правильно! – удивился Игорь. – Именно там, а филиалы разбросаны по всей Азии.

– Да ты, оказывается, не «белый воротничок», ты настоящая «акула капитализма»!

– Если судить по годовому обороту фирмы, то ты прав: я действительно обеспеченный человек, даже по меркам западного мира.

– Неужели миллионер? – искренне удивился я.

– Миллион – магическое для россиян число! – усмехнулся одноклассник и по совместительству капиталист. – Рубикон, после которого жизнь окрашивается в радужные тона! Да ничего подобного! – навалился грудью на стол ударник капиталистического труда. – Вот у меня этих миллионов… несколько! Причём не в рублях, а в твёрдой валюте.

– В юанях, что ли? – рассмеялся я.

– Зря смеёшься! – фыркнул Сафонов. – «Китайский дракон» только поднимает голову, а вот когда придёт время и он встанет на крыло…

– Тогда от «американского орла» полетят перья! – перебил я напыщенный спич гостя и с сожалением покрутил в руках пустую бутылку. – Может, продолжим?

– Нет! – закрутил головой Сафонов. – Достаточно!

– Достаточно для чего?

– Достаточно для хорошего разговора и чтобы не испытывать неловкости после долгой разлуки.

– Ты прав, дорогой товарищ! Кстати, а куда ты исчез сразу после выпускного?

– Ой, лучше не спрашивай! – махнул рукой Сафонов. – Да и что было – то быльём поросло!

Мой школьный друг явно что-то недоговаривал. Ещё в школе за ним водилась одна странность: Игорь мог найти общий язык и с зубрилой-отличником, и с местной шпаной. Причём он никогда ни под кого не подстраивался, а умудрялся найти для каждого нужные слова и нужную интонацию. К выпускному классу круг знакомых у Игоря был необычайно широк, но при этом у него не было ни одного близкого друга. Ещё Сафонов славился в школе склонностью к иностранным языкам, которыми в рамках школьной программы овладевал легко, и так же легко использовал знания на практике, когда, выдавая себя за студента-иностранца, пытался пройти в инвалютный ресторан.

В конце выпускного вечера, когда весь наш 10 «В» класс над Москвой-рекой встречал первый рассвет своей взрослой жизни, Сафонов куда-то пропал. Все мы отлично помнили, что Игорь вместе со всеми получил аттестат, потом наравне со всеми пил шампанское и гулял по ночным московским улицам, а потом куда-то пропал. И вот через пятнадцать лет, будучи состоятельным бизнесменом, он прилетает из Малайзии, и прямо с самолёта едет ко мне на мою новую квартиру, адреса которой я никому из одноклассников не давал, и в «Моссправке» его не добудешь.

– Кстати, а как ты меня нашёл? – невинным тоном осведомился я.

– Сорока на хвосте принесла. У тебя кофе есть? Я бы от чашечки чёрного с одним кусочком сахара не отказался.

– Какая такая сорока? – не отставал я.

– Ленка Вартанян. Помнишь её?

Худенькую армянскую девочку из параллельного класса с огромными выразительными глазами и напоминающий мелкий каракуль черными волосами я помнил хорошо. Вартанян всегда ходила в джинсах, и со спины её можно было принять за курчавого мальчика, вследствие чего успехом у противоположного пола Ленка не пользовалась, но это не мешало ей быть непременным участников всех школьных вечеринок. В отличие от коренных москвичей и москвичек, армянская девушка в совершенстве знала грамматику русского языка, и умело владела словом. Сочинения, написанные Вартанян, неизменно занимали призовые места на всех олимпиадах по русскому языку, поэтому я нисколько не удивился, узнав, что она поступила в Московский университет на факультет журналистики.

– Мы вместе с ней девять часов летели в бизнес-классе, – продолжил Игорь. – Она не преминула пересесть ко мне поближе, и по своей журналисткой привычке все девять часов выпытывала из меня всё, что накопилось за пятнадцать лет. Она-то мне и рассказала о твоих кавказских приключениях, и о том, что ты теперь самый молодой полковник в Центральном аппарате ФСБ, и о том, что Президент и Фортуна благоволят к тебе. Всё это меня заинтересовало, и я сказал себе: «Игорёк! А почему бы тебе не встретиться со старым школьным товарищем»? И вот я здесь!

– Потрясающе! – произнёс я с нескрываемой иронией и поставил турку с кофе на плиту. – Что ещё нашептала тебе эта «акула пера»?

– Последние московские сплетни и глупости разные…

– Какие такие глупости? Расскажи, мне интересно!

– Да разные. Например, что ты сейчас по личному приказанию Президента ловишь какого-то суперзлодея. – усмехнулся Сафонов.

Мне его усмешка не понравилась. Наверное, так мог усмехаться генеральный конструктор космических аппаратов, глядя на поделки из кружка авиамоделистов.

– Это глупость? – ощерился я.

– Нет, это сплетня, – ровным голосом ответил гость. – Снимай турку с огня, а то кофе убежит.

Я вынужден был последовать его совету.

– Выходит, теперь вся Москва знает, чем я занимаюсь? – не мог успокоиться я.

– Если об этом известно Ленке Вартанян, то, вероятно, в курсе не только Москва, но и гости столицы, – добил меня Сафонов, с явным удовольствием прихлёбывая горячий кофе. – Ну и, конечно, об этом знает тот, за кем ты гоняешься.

– Может, она тебе ещё и имя его назвала?

– Фамилию: Таненбаум.

– Класс! Просто супер! – в сердцах ударил я себя по коленке. – Скажи, Игорёк, а из твоей фирмы коммерческая информация тоже так утекает?

– Черта с два! Я никогда бы не стал тем, кем сейчас являюсь, если бы коммерческие секреты моих клиентов сочились как вода из щелястой бочки. Мне бы просто оторвали голову, и никто бы этому не удивился. У капиталистов с этим, знаешь ли, очень жёстко! Не побалуешь!

С этими словами он решительно отодвинул от себя опустевшую кофейную чашку. Мне вдруг некстати припомнилось, что это единственная кофейная пара, которая уцелела из кофейного набора, разбитого одной хорошенькой немкой из Саратова, в классическом припадке русской ревности.

– Слушай, Игорь, а ты из Москвы случайно не в Германию собрался? – неожиданно для себя озвучил я вопрос, который просто слетел с языка.

– В Германию! – удивился гость. – А ты откуда знаешь?

– Я не знал, я предположил.

– Ты меня сегодня вторично удивил! Неужели ты обо мне информацию собирал?

– Игорь, я финансовым мониторингом не занимаюсь, так что Вы, господин миллионер, мне без надобности. И что же тебя манит в стране колбасок и лучшего в Европе пива? Уж не полногрудая ли Гретхен с дюжиной пивных кружек в каждой руке? Ты, случаем, не на Октоберфест собрался?

– Пиво я не люблю, а в Германии задумал открыть Берлинский филиал своей фирмы. Мои сотрудники будут специализироваться на оказании консультаций и помощи при налаживании деловых контактов с русскими бизнесменами. Ты не поверишь, но если иностранец собрался завести в заснеженной и таинственной России свой бизнес – он беспомощен, как ребёнок! Он месяцами будет обивать пороги различных инстанций, вместо того чтобы дать кому надо «на лапу». Они нуждаются в посредниках, как слепец в поводыре. Это просто золотое дно!

– Рад за тебя! Поспать не хочешь?

– Хочу, но это я сделаю в самолёте – у меня через три часа рейс на Берлин.

– Игорь! Скажи честно, зачем ты ко мне приезжал? Неужели только для того, чтобы скоротать время между двумя рейсами?

– На тебя посмотреть! Можешь считать это приступом ностальгии, но я действительно хорошо провёл с тобой время.

– У тебя нет такого ощущения, что мы с тобой скоро опять встретимся?

– Скоро? Не уверен, но вполне возможно. Соскучишься – звони! – и он протянул мне белый прямоугольник визитной карточки, которую я, не глядя, спрятал в бумажник.


К семнадцати часам я получил официальную справку о том, что мужчина с паспортными данными Сафонова Игоря за последние три дня в Россию не въезжал, и сегодня государственную границу для вылета за рубеж ни в Шереметьевской таможне и ни в каком другом месте не пересекал.

Однако на этом сюрпризы не кончились: меня неожиданно вызвал Баринов.

– Интересуешься жизнеописанием своего школьного друга? – без предисловий спросил генерал.

От неожиданности я кивнул. Оказывается, Игорёк был нужен не только мне.

– Можешь ознакомиться. – проскрипел Баринов и протянул мне тоненькую папку.

В папке сиротливо лежали три заполненных машинописным текстом бланка. На одном из бланков была исполнена короткая, но заслуживающая внимания справка на моего школьного товарища. Ничего примечательного: типичная рабочая семья, приехавшая в конце семидесятых годов в Москву из провинциального города в надежде на лучшую жизнь. Дальше учёба в средней московской школе, и….

На этом сведенья о Сафронове обрывались. Информации о том, где он служил и служил ли вообще, где учился и чем занимался последние пятнадцать лет, не было никакой. На втором бланке была справка из паспортного стола о том, что родители Игоря в год его окончания средней школы выписались и выехали на заработки в Магадан. Справка из Магадана, свидетельствующая, что граждане Сафоновы в указанный период в Магадане не появились и в настоящее время такие лица не проживают, была выполнена на третьем бланке.

– Интересно? – ехидно осведомился Баринов.

– Очень, – серьёзно ответил я генералу, интуитивно догадываясь, что на этом сюрпризы не кончатся.

– Если интересно, то читай дальше, – и Баринов протянул мне листок факсимильного сообщения, на котором был ответ из г. Мелитополь на стандартный запрос о семье Сафонова. Текст справки был лаконичным и впечатляющим: Сафонов Иван Николаевич, Сафонова Ирина Сергеевна и их несовершеннолетний сын Сафонов Игорь Иванович 31 августа 1986 г. погибли в результате катастрофы теплохода «Адмирал Нахимов». Тела погибших найдены не были. К справке прилагались ксерокопии фотографий погибших, вернее, в то время ещё живых граждан Сафоновых. Фотографии форматом «9×12» видимо были пересняты и увеличены с «формы № 1» – карточки учёта по месту жительства. С расплывчатых фотографий на меня смотрели совершенно незнакомые мне люди.

– Возможно, родителей Игоря ты не знал, – вновь подал голос генерал, но своего школьного товарища ты же помнишь хорошо.

– Родителей Игоря я видел только один раз – на выпускном вечере, но это были совершенно не те люди, фотографии которых нам переслали, да и Игорь Сафонов из Мелитополя не имеет ничего общего с Игорем Сафроновым из Москвы. С Сафоновым я познакомился уже будучи учеником десятого класса.

– Получается, что в Москву он приехал через десять лет после своей безвременной кончины?

– Получается, что так! – удивился я.

– Значит, в год вашего с ним знакомства, юноше, который назвался Игорем Сафоновым, должно было исполниться семнадцать лет, – продолжал рассуждать вслух Баринов.

– Он и выглядел на семнадцать! – подтвердил я. – Хотя, если сейчас взглянуть на его поведение более пристально, то я припоминаю, что он был коммуникабельней любого из нас. У него отсутствовали юношеский максимализм и желание лидировать в коллективе, а ведь это так характерно для юношей его возраста. Он был очень общительным, но близкого друга у него не было, да и с девушками почему-то не дружил. Ещё у него была потрясающая способность к изучению иностранных языков.

– Иностранных языков?

– Да, именно так. Английский ему давался очень легко, а немецким и французским он овладел самостоятельно.

– А может, он уже знал эти языки? Отсюда и такая лёгкость в их изучении?

– Возможно, Вы правы. Кстати, перед отъездом Игорь сообщил мне, что улетает не куда-нибудь, а именно в Германию!

– Ну и что в этом особенного?

– По последней информации, которую мне устно передал Рождественский, Таненбаум тоже собирался в ближайшее время посетить Германию.

– Это ничего не значит, – замотал головой генерал. – Возможно, простое совпадение.

– Может, да, а может, и нет! Уж очень он удивился, когда я его спросил про Германию.

– А с какой целью он к тебе приезжал?

– Я его тоже об этом спросил, но он ушёл от ответа: сказал только, что хотел меня повидать, и в шутку сослался на приступ ностальгии.

– Тебе не кажется это странным: потратить на поездку из Шереметьева около трёх часов лишь для того, чтобы выпить с одноклассником бутылку виски.

– Коньяка! Мы пили коньяк.

– Не столь важно. Выпить коньяка и уехать обратно в аэропорт, а это ещё три часа езды – довольно сомнительное удовольствие. Вы что, были в школе закадычными друзьями? Хотя нет! Ты же говорил, что близких друзей у Сафонова не было. Тем более странно.

– Ясно лишь одно: человек, которого я знал как Игоря Сафонова, таковым не является. В течение года он легализовался в Москве, получил подлинный паспорт, прописку, аттестат о среднем образовании, а потом вдруг куда-то исчез, тем самым отправив годичную подготовку псу под хвост. Меня смущает его возраст – больно уж он молод для того, чтобы быть агентом иностранной разведслужбы.

– Он не молод, – задумчиво произнёс мой начальник. – Есть такая категория людей, по внешнему виду которых очень трудно определить истинный возраст. Существует даже поговорка: «Маленькая собачка до старости щенок»! По-видимому, Сафонов относится именно к этой категории людей. А вот его принадлежность к разведывательным службам какого-либо государства не факт. Сейчас, в эпоху дикого капитализма, многие крупные финансовые корпорации, да и мафиозные кланы, тоже имеют у себя на службе целые отделы, которые занимаются как техническим шпионажем, так и контрразведывательной деятельностью, вылавливая в своих коллективах засланных конкурентами «кротов». Секреты всегда хорошо продавались. Возможно, поэтому Сафонова готовили с дальним прицелом: после обучения в профильном ВУЗе внедрить в какую-то крупную корпорацию, но что-то пошло не так, и ему, а также его «родителям», приказали исчезнуть. Это, конечно, всего лишь версия…

– Но довольно стройная версия, – поддержал я начальника.

– Не замечал раньше за вами, полковник, такого грубого подхалимажа, – раздражённо произнёс Баринов, недовольный тем, что его перебили.

– Я хотел сказать, что эта версия имеет право на существование, точно так же, как и моя версия о том, что Сафонов – и есть пресловутый Таненбаум. – смущённо добавил я и потупил глаза.

– С такой же долей вероятности за Таненбаума можно принять меня или Вас! – хмыкнул Баринов. – Нет, здесь должен быть совершенно другой расклад! Какой именно, ещё не знаю, но интуитивно чувствую, что Сафонов к Таненбауму никакого отношения не имеет.

– Разрешите вопрос.

– Разрешаю.

– А каким образом мой школьный друг Сафонов попал в сферу наших профессиональных интересов?

– Обыкновенным. Служба собственной безопасности отличилась.

– За мной следят, потому что мне не доверяют?

– За вами следят потому, что Вас, полковник, оберегают! Вы же у нас на особом положении.

– Только не говорите, что я любимчик Президента.

– Не скажу. Нынешний Глава государства ещё не успел воспылать к Вам нежными чувствами, но, судя по последнему поощрению, близок к этому.

– Я могу идти?

– Уверен, что можете, – усмехнулся генерал и зарылся носом в бумаги, словно меня в кабинете уже не было.

Глава 9. Ценный свидетель

Я никогда не бывал за границей. Даже в годы Советской Власти близкая по идеологическому духу насквозь социалистическая Болгария оставалась для меня недоступной. Всё объяснялось просто: выезд за рубеж мне был противопоказан, так как я официально числюсь в списках «носителей совершенно секретной информации». Ответить, что именно такого секретного и совершенно секретного хранится в извилинах моего мозга, я затрудняюсь, но высокому начальству виднее, поэтому поле моей служебной деятельности ограничивалось Москвой – местом наибольшей концентрации государственных чиновников высокого ранга, и ближним Подмосковьем – местом их проживания и отдыха.

Я никогда не был ни в Англии, ни в Чехии, и не любовался великолепной архитектурой средневековых замков. Зато я неоднократно бывал на Рублёвке и в природоохранной зоне Московской области, где замки и дворцы современных нуворишей по размаху и причудам могут смело соперничать с архитектурными памятниками, находящимися под охраной ЮНЕСКО.

Мне не довелось гулять по ухоженным дорожкам парков Версаля, и я не сподобился лицезреть бессмертное собрание шедевров, которых касались кисти гениальных художников эпохи Возрождения, но я дважды бывал в загородных домах наших депутатов, и могу смело утверждать, что их внутреннее убранство ничуть не хуже самого Версаля. Правда, со вкусом у «слуг народа» бывают проблемы, и на одной стене рядом могут висеть исполненная в бело-голубых тонах «Жемчужная мечеть» кисти Верещагина и геометрически строго выверенная «Супрематическая композиция» Казимира Малевича, написанная преимущественно бордово-чёрными красками. И то, что эти два полотна сочетаются, как… в общем, никак не сочетаются, неважно. Важно, что одна из этих картин стоит дорого, а вторая очень дорого!

Изредка по служебной необходимости я летаю в Петербург, но дальше города Пушкина моя нога не ступала. Наверное, это плохо. Я, как и другие граждане нашего государства, должен иметь свободу передвижения, которая гарантирована мне Конституцией.

Однако не тут-то было! Наша работа накладывает на нас не только характерный отпечаток поведения, но и ограничивает наши права и свободы. На военном языке это звучит, как «… стойко переносить все тяготы и лишения службы». Я не скулю и не плачу: можно прожить жизнь и без золотых песков Болгарии и лазурного прибоя Сент-Тропе. Лично я так и живу: одиннадцать месяцев в году работаю в самом центре Первопрестольной, а отпуск провожу в ведомственном санатории на Черноморском побережье.

Поэтому я почти не удивился, когда в Берлин, без меня, как всегда – тихо и незаметно для окружающих, по соглашению с нашими немецкими коллегами, улетела группа сотрудников Центрального аппарата. В нашей организации не принято задавать лишних вопросов, но в этот раз я не удержался и спросил Баринова, с какой стати группа лучших оперативников так неожиданно сорвалась с места и улетела в места, которые, согласно международному праву, находятся вне нашей юрисдикции.

Баринов неодобрительно посмотрел на меня, пожевал губами, намереваясь провести со мной краткую беседу на тему соблюдения субординации, но потом раздумал и скупо произнёс: «Группа Мартынова будет работать по вашей тематике».

Это означало, что группа оперативников в составе пяти человек под командованием майора ФСБ Мартынова, с которым мы были в тёплых приятельских отношениях, будет искать в Берлине следы преступной деятельности Таненбаума, а если очень повезёт, то и самого Таненбаума.

– А может, было бы логично включить в эту группу и меня? – робко задал я генералу второй вопрос.

– Вы, полковник, мне здесь нужны, – не меняя позы, ответил начальник и протянул мне очередную папку с документами. – Ознакомьтесь и приступайте, а фрау с Александрплатц[6] пока без Вас обойдутся, – закончил «сухарь» в генеральских погонах и подарил мне на прощанье ехидную улыбку.

С содержимым папки я ознакомился, будучи у себя в кабинете. Сказать, что я удивился, значит, ничего не сказать: на первом листе была справка на фигуранта по уголовному делу и пришпиленная к ней канцелярской скрепкой фотография, с которой на меня надменно смотрел мой бывший хозяин Исса Усманов. Примерно минуту я усиленно пытался сосредоточиться на тексте справки, но мысли прыгали, как перепуганные кролики, и я в который раз возвращался к началу текста. «Усманов… чеченец… уроженец города Грозного… два высших гуманитарных образования…» – продолжал шептать я, не понимая смысла произнесённых слов.

Потом, отложив папку, я позвонил в следственный изолятор. Дежурный вежливо ответил мне, что подследственный Усманов этапирован из СИЗО г. Грозного, и со вчерашнего дня содержится в «Матроской Тишине»[7]. Немного успокоившись, я вновь раскрыл папку, и не спеша стал вчитываться в каждую фразу. Через полчаса у меня сложилась целостная картина последних четырёх месяцев жизни и тайной деятельности моего «заклятого друга».

Как следовало из присланных копии материалов уголовного дела, удачливый бизнесмен из Грозного Исса Усманов был человеком состоятельным. Размах его коммерческой деятельности простирался от овцеводства до торговли людьми. Последнее, конечно, было недоказуемым, поэтому Исса с тугим кошельком и гордо поднятой головой гулял на свободе. Будучи человеком практичным, Усманов всегда старался извлечь выгоду не только из того, что было в его распоряжении, но и, воспользовавшись создавшейся ситуацией, не стыдился, когда предоставлялась возможность урвать кусок у конкурентов.

Говоря по-простому, Исса умел и любил делать деньги. Будучи дипломированным психологом, Усманов умело играл на человеческих страстях, поэтому очень удачно вложился в создание всероссийской лотереи, розыгрыш которой проходил еженедельно на телевиденье в прямом эфире. Данный коммерческий проект оправдал себя с лихвой, и деньги потекли в карман удачливого коммерсанта полноводной рекой.

Однако большие деньги имеют свойство портить человека. Хоть был Исса хитёр и осторожен, но сгубила властолюбца гордыня. Очень долго удача сопутствовала ему, успех и достаток пьянили, как молодое вино.

Всего на мгновенье поддался он искушению, но и этого мгновенья было достаточно, чтобы гордыня, словно яд, отравила его кровь и замутила здравый рассудок. И тогда показалось Иссе, что теперь он твёрдой ногой стоит на земле своих предков, и нет выше него никого, кроме Аллаха.

И чем больше оседало на его счетах денег, тем чаще стало ему казаться, что сидящий в Грозном Президент республики по молодости лет недостаточно опытен, что действия его поспешны, и что в решении проблемных вопросов он излишне горяч и недальновиден.

О своих сомнениях Усманов стал, не таясь, говорить не только с родственниками и своими сторонниками, но и с коммерческими партнёрами, которые не обязаны были хранить в тайне его политические амбиции.

– Да кто он такой? – горячо восклицал Исса, когда речь заходила о Президенте республики, и тут же сам отвечал на свой вопрос: – Мальчишка! Неуч, дорвавшийся до власти! Только и умеет, что тянуть деньги из Кремля. Я бы всё сделал более тонко и дипломатично!

Что именно он собирался сделать «более тонко и дипломатично», Исса не раскрывал, но и этих высказываний оказалось достаточно, чтобы действующий Президент республики обратил на него свой пристальный взгляд. Постепенно тучи стали сгущаться над головой Усманова, но отравленный гордыней Усманов этого не почувствовал. Со временем Исса твёрдо уверовал в своё высокое предназначение и, уже не стесняясь, называл себя будущим Президентом республики.

– Уж я-то смогу наладить экономику в республике, возродить банковскую систему и добиться от Федерального Центра налоговых льгот, – говорил в запальчивости владелец двух дипломов о высшем образовании. – Уж я-то сделаю из Чечни вторую Швейцарию!

Надо ли говорить, что это не могло понравиться законно избранному Президенту республики, и он дал команду министру МВД более пристально вглядеться в коммерческую деятельность нового кандидата в Президенты. Министр МВД, как и приказал Президент, «вгляделся», и с удивлением обнаружил целый «букет» нарушений, которые (при желании) можно квалифицировать, как явный криминал.

– Ай-яй-яй! – сказал министр и сокрушённо покачал головой. – И что же это у нас под самым носом делается? Кто такой Усманов? Почему он закон нарушает? Он что, совсем совесть потерял? Ай-яй-яй! Как нехорошо! Взять!

И Иссу тут же взяли под белые руки и сопроводили в одиночную камеру.

В камере усевшись на шконку[8], Усманов вдруг ясно понял, что власть – вещь сколь желанная, столь и опасная, и в процессе её обретения можно лишиться не только финансового благополучия, но и головы. Ведь недаром говорили старейшины, что «… древо власти цветёт ярче и плодоносит гуще, если его поливать кровью».

После первой встречи со следователем Усманов понял, что своё «древо власти» нынешний Президент Чечни намерен поливать не только его кровью, но, если потребуется, то и кровью всего его тейпа. И это не было преувеличением, так как со слов следователя выходило, что он, Исса Усманов, не только занимался незаконной коммерческой деятельностью, но и активно финансировал незаконные вооружённые формирования.

– Не было этого, гражданин следователь, – горячился Исса. – Признаю, что налоги не платил, всякие там разрешения на торговлю не оформлял, порой даже контрабандным товаром не брезговал, но боевикам денег не давал! Не было этого!

– Мне твоя контрабанда – тьфу! – недовольно морщился следователь. – У кого её сейчас нет? Ты давай колись, как деньгами бандитов подпитывал, как им оружие покупал, боеприпасы, средства связи. Давай говори, я всё запишу и даже оформлю, как явку с повинной. Обещаю! Будешь говорить – получишь минимальный срок. Будешь молчать… мой тебе совет: лучше сознайся, и будешь жить долго.

«А ведь он прав! – холодея от осознания своей незавидной участи, думал Исса. – Здесь я до суда точно не дотяну, если буду молчать. Надо как-то выправлять положение».

Ночью после допроса Исса не спал. Лёжа на шконке и уставившись глазами в бетонный потолок, он лихорадочно перебирал варианты собственного спасения и к рассвету выработал на первый взгляд парадоксальное, но единственно правильное в его ситуации решение.

– У меня есть информация государственной важности, – заявил он следователю с порога, когда утром его привели в следственный кабинет на очередной допрос.

– Очень интересно! – повеселел следователь. – Говори, я весь во внимании!

– Я буду говорить только с офицером Федеральной службы безопасности, – отчеканил Усманов и скрестил руки на груди.

– Мне будешь говорить! Ты мне всё скажешь! Мне, а не «федералу»[9]! – завёлся следователь, почувствовав, что обещанное министром МВД повышение, в случае успешного завершения следствия, с каждой минутой отдаляется от его погон всё дальше и дальше.

Однако Усманов проявил выдержку, и ни на какие вопросы следователя больше не отвечал, а угрозы пропускал мимо ушей.

– Чёрт с тобой! – сдался следователь, понимая, что рано или поздно, но Усманов всё равно найдёт возможность снестись с ФСБ и в этом случае ему, милицейскому следователю, не поздоровится. – Будет тебе «федерал».

Оперативник из отдела ФСБ по Чеченской республике явился в изолятор рано утром. По его лицу было видно, что многого он от визита не ждал.

– Опять какой-то хитромудрый боевик решил облегчить свою участь, поэтому будет говорить много, но ничего конкретного так и не скажет, а потом будет долго торговаться за якобы имеющиеся у него «очень важные сведенья», – говорил его скучающий вид.

Всё это Усманов мгновенно «просчитал», глядя на хорошо выбритую скучающую физиономию, поэтому сразу огорошил заявлением:

– У меня есть сведенья, которые могут помочь в расследовании убийства чиновника из Аппарата Президента по фамилии Воронцов.

После этих слов скука мгновенно слетела с загорелого лица оперативника, и сам он стал чем-то напоминать взявшую след гончую. Расстегнув пиджак, он присел за стол и достал из кармана пачку дорогих сигарет.

– Курите, – предложил он подследственному, одновременно доставая из другого кармана диктофон. Усманов покосился на сигареты и, хотя курить хотелось до одури, предложение офицера игнорировал:

– Всю информацию касательно упомянутого мною преступления я дам только после этапирования меня в Москву, – громко произнёс Исса, слегка наклонившись к стоящему на столе диктофону, после чего откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

Оперативник был опытный, поэтому не стал наседать на подследственного.

– Это не в моей компетенции, – сухо произнёс он. – Однако я доложу о вашем заявлении вышестоящему руководству.

В ответ Усманов еле заметно кивнул и смежил веки, давая понять, что больше ни слова не произнесёт. Офицер ушёл, а Исса долго лёжа на шконке, гадал, насколько оперативно отреагируют местные контрразведчики на его заявление.

Ждать пришлось недолго. На следующее утро последовала команда «На выход с вещами», и в камеру он больше не вернулся. К концу дня его везли в душном «воронке» по осенним московским улицам, и он, усталый, но довольный, что его план сработал, даже не догадывался о том, что судьба готовит ему очередной неприятный сюрприз: встречу со мной.


Для визита в изолятор к подследственному Усманову я специально переоделся в новый, недавно приобретённый на премиальные деньги костюм, ослепительно белую рубашку, и подаренный Катенькой эксклюзивный галстук.

На следующее утро, с казённым выражением закоренелого службиста на хорошо выбритом лице, я решительно вошёл в кабинет СИЗО. Усманова привели минут через пять. Выглядел он похудевшим, немного нервным, но не сломленным. Таким он был до того момента, пока не встретился глазами со мной.

– Ты…! – только и смог произнести бывший рабовладелец и экс-кандидат в Президенты республики.

– Я! – отчеканил я голосом, в котором металла было больше, чем в наручниках, которыми были скованы руки подследственного. – Но я убедительно Вам советую в нынешнем Вашем положении обращаться ко мне на «Вы». Снимите наручники.

Последняя фраза относилась уже к конвоиру.

Я видел, как моё «воскрешение» из мёртвых ошеломило сына гор, но, надо отдать ему должное: держался он хорошо.

– Я не буду с Вами работать! – сквозь зубы произнёс он. – Ты, простите, Вы, лицо заинтересованное, и следствие вести будете субъективно. Я знаю закон!

– Нет никакого следствия, гражданин Усманов, и я явился к Вам не в качестве следователя. Вы сообщили, что имеете информацию касательно убийства гражданина Воронцова, я готов Вас выслушать.

– Я не буду говорить с Вами! – упорствовал подследственный. – Пусть придёт другой офицер!

– Исса! – почти задушевным тоном обратился я к бывшему мучителю. – Ты не в том положении, чтобы диктовать условия. Если у тебя есть что сказать – говори! В противном случае я докладываю, что информация, предоставленная тобой, оперативного интереса не представляет, и тебя завтра, нет – сегодня вечером, этапируют обратно в Грозный. Я понятно изъясняюсь?

После моих слов лицо Усманова стало бордового цвета, потом кровь отлила и проступила предобморочная бледность. Однако он справился с собой.

– Можно вопрос? – произнёс он тихим голосом. В ответ я молча кивнул.

– Как тебе… простите, как Вам удалось выжить?

Я бы мог не отвечать на вопросы подследственного, но мне надо было разговорить Усманова, поэтому, усмехнувшись, я произнёс:

– Повезло! Просто в тот памятный день обстоятельства сложились в мою пользу, и грех было этим не воспользоваться!

– Обстоятельства – это Казбек? – уточнил Исса. – Можете ничего не говорить! После вашей гибели, точнее, побега, он подозрительно быстро женился и уехал на Ближний Восток. Спрашивается: откуда у этого голодранца взялись деньги на свадьбу и поездку в Эмираты?

– Осуждаешь?

– Нет, к проявлению человеческой жадности я привык: ваши прапорщики продают оружие боевикам, боевики, в свою очередь, продают информацию о своих полевых командирах, так что всё в рамках закона.

– Какого закона?

– Закон о круговороте денег в природе, точнее, в человеческом обществе.

– И каков же главный постулат этого закона?

– Главный и единственный постулат этого закона в том, что всё в этом мире продаётся, вопрос только в цене.

– Где-то я об этом уже слышал, кажется, на Черкизовском.

– Можете насмехаться и дальше, но этот закон работает независимо от того, признаете Вы его или нет.

Я смотрел на философствующего Усманова, и втайне радовался тому, что клиент «поплыл». В моей душе не было злобы к этому человеку, хотя желание отомстить обидчику – нормальная реакция человеческой психики. Однако чувство долга взяло над старыми обидами верх, и сейчас моей главной задачей было если не подружиться с ним, то хотя бы найти общие точки соприкосновения.

– Хоть ваша теория и спорная, не могу не согласиться с тем, что рациональное зерно в ней присутствует, – сознательно польстил я подследственному и протянул ему серый цилиндрический футляр.

– Что это? – насторожился Исса, хотя прекрасно знал, что в алюминиевой упаковке находится сигара.

– Это мой Вам подарок.

– Подарок? Мне? С какой стати?

– Получается, что у меня теперь два дня рождения, и ко второму Вы в некотором роде причастны. Берите, не стесняйтесь, этот подарок от чистого сердца и вашей чести не уронит.

Исса помедлил несколько секунд, но потом решительно протянул руку и футляр с сигарой взял.

– Если не возражаете, вашим подарком я воспользуюсь в камере, – произнёс он после того, как, обнюхивая сигару, шумно втянул носом воздух.

– Как Вам будет угодно, а теперь, если Вы не возражаете, я хотел бы услышать от Вас информацию по убийству Воронцова.

– Вы правы, в моем положении глупо упираться, – согласился Усманов, пряча сигарный футляр в карман. – Но у меня к Вам есть просьба. Обещайте, что выполните её и меня не обманете.

– Я не могу обещать, пока не узнаю суть вашей просьбы.

– Ничего противозаконного, – закрутил головой Исса. – К тому же это в вашей компетенции. Вы же догадываетесь, что информацию по убийству Воронцова я согласился озвучить не из любви к Федеральному Центру, и не во имя торжества закона. Буду откровенен: комбинация была задумана мной ради того, чтобы выйти из-под юрисдикции республиканских властей. Я имею в виду нынешнее правительство Чечни.

– Не сошлись характером с Президентом республики?

– Что-то вроде того, а это, знаете ли, сильно влияет на здоровье.

– Неужели всё так серьёзно?

– Так серьёзно, что боюсь не дожить до суда. Поэтому прошу оставить меня в Москве, как фигуранта по уголовному делу – делу Воронцова.

– Я думаю, моё руководство пойдёт Вам навстречу, тем более что мы не хотим потерять в вашем лице ценного свидетеля. Вы ведь ценный свидетель?

– Думаю, что моя информация Вас заинтересует, хотя, конечно, решать Вам.


Полученная мной от Усманова информация должна была лечь на стол моего непосредственного начальника не позже полудня, но сбыться этому было не суждено.

Глава 10. Рождение мертвеца

Когда я вышел из СИЗО, на часах было без четверти одиннадцать. Я вздохнул полной грудью пахнущий после дождя озоном воздух и не торопясь зашагал по мокрой улице, усеянной опавшей листвой. Каждый раз после посещения следственного изолятора у меня неизменно появляется ощущение, что уж на этот раз я точно подцепил в его стенах палочку Коха.

Конечно, это лишь моё предубеждение, моя фобия. В изоляторе с этим очень строго: больные туберкулёзом содержатся и питаются отдельно от здоровых арестантов, и по теории вероятности легче заразиться в переполненном троллейбусе, чем в СИЗО. Однако вопреки всем здравым рассуждениям, после посещения СИЗО я сутки не могу избавиться от ощущения нечистоплотности, и сутки меня мучают фантомные боли в груди.

На очередном медицинском осмотре я рассказал об этом нашему терапевту. Сухонький старичок в белоснежном халате внимательно меня выслушал, укоризненно покачал головой и привычно закурил «Беломор».

– Если боитесь заболеть туберкулёзом, то, мой дорогой, им рано или поздно обязательно заболеете, – изрёк пожилой эскулап.

– Почему? – удивился я. – У меня что, предрасположенность к этому заболеванию?

– Нет у Вас никакой предрасположенности, – едко заметил медик, глядя на меня поверх очков выцветшими от старости глазами. – Но если будете об этом постоянно думать, то обязательно беду на себя накличете! Вот, помню, как на фронте было: если боец до начала атаки начинал ныть, то, как правило, этот бой для него становился последним. А вот если солдат перед боем начинал крыть матом и неприятеля и своё начальство, и по команде «в атаку» на бруствер вылезал злой, как чёрт, то такого бойца «безносая» сама сторонилась! Вот я сорок лет курю и ни о чём таком не думаю! – и он для пущей наглядности сунул мне под нос тлеющий окурок. – И при этом я точно знаю, что умру не от рака и не от туберкулёза, тем более что в моих просмолённых лёгких ни один микроб не выживет.

– Простите за бестактность, – перебил я словоохотливого медика. – Вы действительно знаете, когда и от чего умрёте?

– Когда – не знаю, – выдохнул он клуб голубоватого дыма. – Надеюсь, что не скоро, но умру я от сердечной недостаточности. Сердце у меня одно, а вас, больных, ой как много! А чтобы больной выздоровел, надо ему частичку собственного сердца отдать, это уж как водится! И вот когда отдавать будет нечего – я помру!

– А по-другому никак нельзя? – произнёс я неожиданно осипшим голосом.

– Не знаю, – как-то вяло ответил мой собеседник и загасил в блюдце окурок. – Может быть и можно, только я по-другому не умею!


Вспоминая этот разговор, я невольно подумал о том, что каждое дело, которое мне поручает начальство, отнимает у меня частичку меня самого – самые животрепещущие частицы моей души, километры нервов и много-много здоровья.

– А может, надо жить как-то иначе? – спросил я сам себя, продолжая брести по мокрой от дождя аллее и любуясь багряными клёнами.

Отвечать на собственный вопрос не хотелось, потому что в глубине своей грешной души я точно знал: иначе я, так же как и мой знакомый доктор, жить не смогу. Не смогу, потому что не знаю, как заниматься любимым делом вполсилы: вполсилы любить и ненавидеть, рисковать жизнью наполовину. Я привык: если дышать, то полной грудью, если бить, так наотмашь, а если пить, то до дна, невзирая на объём посуды и крепость напитка. Наверное, я максималист, точнее, максималист с авантюрной начинкой, а может быть и наоборот! Это уж как кому нравится.

Одна из моих подружек как-то сказала, что я не женюсь, потому что эгоист. Вот с этим я категорически не согласен: если я полностью отдаюсь работе, то не значит, что это я делаю на потребу собственному эго. Не женюсь я, потому что ещё не встретил и не полюбил ту единственную и неповторимую, которая волей небес предназначена мне одному.

Два идущих навстречу громко разговаривающих кавказца прервали полет моих мыслей и вернули на грешную землю. То, что я узнал от Усманова, заставило меня по-новому взглянуть на ход нашего расследования. Меня и раньше не покидало ощущение, что наши с Бариновым хитрости для Таненбаума не являются секретом, и сам я в этом деле как одинокий игрок на залитом светом прожекторов хоккейном поле. Каждый мой жест, каждое обманное движение ни для кого не является обманом и все мои секреты – это секреты Полишинеля. Луч прожектора следует за мной неотступно, а в последнее время мне кажется, что я сам иду за лучом: меня элементарно направляют туда, куда нужно им или ему, но никак не мне.

– Надо выйти, исчезнуть из-под наблюдения, – мысленно приказал я себе. Приказать легко, а вот как реализовать это практически?


Вдруг послышался вой милицейской сирены, и через мгновенье из-за поворота на большой скорости вылетела ярко-красная, как пожарная машина, иномарка с густо тонированными стёклами. Всё, что происходило дальше, отпечаталось в моем мозгу, словно замедленное кино. Я видел, как водитель иномарки отчаянно пытался вписаться в поворот, и как машина на мокром асфальте, не слушаясь руля, пошла юзом в сторону автобусной остановки, на которой толпилась стайка девочек-первоклашек с огромными белыми бантами в волосах и яркими ранцами за спиной.

Я видел, как они, перепуганные, глядя широко раскрытыми глазами на несущуюся на них боком машину застыли от страха на месте, и как стоящий рядом с остановкой бетонный столб принял страшный по силе удар на себя. От удара автомобиль согнуло вокруг покосившегося столба как канцелярскую скрепку, через мгновенье раздался громкий хлопок и покорёженный автомобиль загорелся.

Пламя быстро охватило машину, и было ясно с первого взгляда, что проявлять героизм и соваться в костёр нет никакого смысла, потому что выживших в автомобиле нет. В это мгновенье воздух прорезал крик перепуганных детей, который странным образом в унисон совпал с воем милицейской сирены.

Мигая разноцветными огнями, милицейский «форд» лихо вылетел из-за поворота, и, резко погасив скорость, выкатился к автобусной остановке. Из автомобиля выскочили два милиционера, один из которых схватился за рацию, а второй с огнетушителем рванул к горящим останкам иномарки. Опорожнив в пламя содержимое огнетушителя, он вернулся к напарнику.

– Бесполезно! – прокричал он. – Вызывай пожарных! И, немного помедлив, добавил: «И труповозку тоже»!

Напарник кивнул и стал торопливо бормотать в рацию.

Я стоял у него за спиной, и из обрывочных фраз понял, что сотрудники милицейского экипажа преследовали красную иномарку, за рулём которой была пьяная молодая женщина, а на заднем сиденье спал её нетрезвый бой-френд. Пять минут назад её остановили на посту ГАИ, но после того, как хмельная красавица поняла, что «договориться» с сотрудниками ГАИ не удастся, она решительно утопила педаль газа и рванула с места.

Я расслышал фамилию погибшей, которую дежурный по рации сообщил инспектору, успев за время погони «пробить» по компьютеру данные на владельца автомобиля. Погибшую девушку звали Вероникой Судзиловской. Имя было мне незнакомо, но оно дало сознанию какой-то толчок, кратковременный, как искра, импульс, после которого что-то в моей душе повернулось, и я начал играть не по правилам.

Покачиваясь, словно пьяный, я подошёл к горящему автомобилю и стал на колени. Милиционеры среагировали быстро и под крики зевак оттащили меня в сторону. Однако за мгновенье до этого я успел сорвать с шеи цепочку и бросить в огонь.

– Слышишь, придурок! Ты что в огонь бросил? – сняв фуражку и утирая пот со лба, спросил сержант. Стоя на коленях с поникшей головой, я упорно молчал.

– Я тебя, идиот, спрашиваю! – повысил голос слуга закона. – Ты что в огонь бросил?

– Оставь его, Федоренко, – приказал ему лейтенант. – Видишь, он не в себе, да и что он мог бросить? Не гранату же?

– Да нет, не гранату, – подтвердил Федоренко. – Там что-то на цепочке было.

– Кольцо, – подал я голос.

– Чьё кольцо? – не понял лейтенант.

– Её кольцо, Вероники, – пробубнил я, не поднимая головы. – Эту машину, – кивнул я в сторону костра, – я подарил ей три года назад. А через месяц после моего подарка она ушла! Оставила кольцо на туалетном столике, и ушла.

– Вы утверждаете, что за рулём была ваша жена? – переспросил лейтенант, который быстро «прокачал» сложившуюся ситуацию.

– Да, утверждаю. Моя жена – Вероника Судзиловская.

– Точно, Судзиловская! – подтвердил сержант. – Мне сейчас эту фамилию по рации дежурный сообщил. Всё ясно!

– А мне не очень, – завёлся лейтенант. – И зачем это Вы, гражданин, обручальное кольцо в огонь бросили? Это что за обряд такой? Вы, случаем, у психиатра на учёте не состоите?

– Я три года носил её кольцо на груди, как талисман! Всё мечтал, что мы помиримся, станем жить опять вместе, и я ей кольцо верну. Вот, дождался!

– Складно поёшь, – недоверчиво произнёс лейтенант. – Только мне кажется очень подозрительным, как это ты вдруг оказался на месте ДТП, в котором по странному стечению обстоятельств погибает твоя бывшая жена.

– Нет здесь ничего странного, – быстро сориентировался я. – Мы договорились с ней встретиться, и что она меня подберёт на этой остановке.

– И она к тебе на встречу отправилась со своим хахалем? – встрял сержант.

– Про её парня я ничего не знаю. Мы с ней к нотариусу должны были ехать, жилплощадь делить.

В ответ лейтенант только шумно выдохнул и махнул на меня рукой.

– Сейчас «Скорая помощь» подъедет, – сообщил сержант Федоренко. – Может, его на обследование послать?

– С какого хрена его обследовать? – окрысился лейтенант. – Он что, пострадавший, или участник ДТП? Нет? Тогда пускай катится на все четыре стороны! Криминала за ним нет, а его семейные дела – это его личная головная боль!

В это время с воем подъехала пожарная машина, и пожарники, сноровисто размотав брезентовые рукава, принялись тушить то, что осталось от Вероники Судзиловской, её парня и подаренной несчастным мужем машины. Обо мне все тут же забыли, и я рванул за угол, к ближайшему банкомату: успеть снять деньги со счёта до того момента, как зафиксируют мою смерть.

* * *

Если кто-то не знает, то поверьте мне на слово: быть мёртвым очень удобно. После смерти с вас снимается вся ответственность. Ну, какой со «жмурика» спрос? Да никакого! Все его прегрешения списываются автоматически. Как пел незабвенный Владимир Семёнович Высоцкий:

«Обо мне невеста отрыдает честно!

За меня ребята отдадут долги»!

Долгов, кроме как перед Родиной, у меня нет. Ради неё я этот спектакль и затеял. Друзей и невесты, по большому счёту, тоже нет. Есть подследственные, знакомые, коллеги по работе, целый сонм юных морально нестойких прелестниц, а вот друзей, оказывается, нет. Я где-то читал, что одиночество – удел настоящих профи. Возможно, это действительно так, но как-то нехорошо получается, даже обидно! Выходит, что и за гробом идти некому, и доброе слово перед последним салютом произносить будет только мой начальник, да и то по казённой необходимости.

Впрочем, Катенька Воронцова возможно и прольёт пару горючих слезинок, но что-то мне подсказывает, что утешится она быстро. Ну да бог с ними со всеми, как-нибудь переживу! Точнее, уже пережил. Комплексовать и мучиться – удел живых, а я ныне пребываю в «Стране Теней». Однако даже у покойника, особенно такого, как я, есть обязательства.


С того момента, как я бросил в горящий автомобиль свой офицерский жетон с личным номером, который, кстати, не горит и не плавится, я автоматически выпал из списка живых. Впрочем, до времени «Ч», когда милицейские криминалисты среди пепла и праха в виде фрагментов обугленных человеческих костей обнаружат мой офицерский жетон и примут решение, что вторым погибшим при аварии был полковник ФСБ Каледин, у меня есть реальная возможность подготовить почву для закрепления этой версии.


После того, как я благополучно опустошил банкомат, сняв всю имевшуюся у меня на счету наличность, я вынул из сотового телефона сим-карту и раздавил её каблуком. Такая же участь постигла сотовый телефон и банковскую карту «Visa».

Всё! Теперь электронным способом меня отследить невозможно. Дальше необходимо организовать свидетелей, которые бы под присягой показали, что накануне моей безвременной кончины лично видели, как я садился в автомобиль красного цвета. Это несложно, надо только иметь терпение. Москва – город современный, и чего-чего, а уж иномарок в нём хватает!

Я занял позицию на обочине шоссе, которое примерно километр никуда не сворачивало, и меня было видно издалека. Минут двадцать стоя на обочине, я внимательно вглядывался в поток машин, пока не показался автомобиль красного цвета иностранного производства. По моим расчётам, свидетели вряд ли запомнят марку машины, так как всё их внимание будет обращено на цвет, поэтому подыскивать автомобиль один в один, нет необходимости.

Я просемафорил зажатыми в руке купюрами и нужная мне иномарка, как ручная, подъехала к бетонному бордюру. С водителем, франтоватым пареньком, мы сговорились быстро. Парень не прочь был подзаработать, поэтому через полчаса мы въехали в элитный посёлок «Алые паруса» и покатили прямо по центральной улице – улице Роз, к корпусу 3А, где расположена моя квартира. Когда я был жив, моим мимолётным подружкам очень нравился её номер – 69, который они расценивали как добрый знак предстоящих любовных утех.

Выйдя из машины возле своего подъезда, я специально задержался подольше, оговаривая с водителем условия оплаты, если последний согласится подождать. Нужно, чтобы как можно больше жильцов запомнили меня в последний день моей жизни рядом с красной иномаркой. Водителя никто из них видеть не мог, поэтому их будущие показания должны звучать примерно так: «Своего соседа Кантемира Каледина я последний раз видел (или видела) такого-то числа, примерно около 11 или 12 часов (точно не помню). Он вышел из подъезда с большой спортивной сумкой в руках, после чего сел в поджидавший его красный автомобиль. Марку автомобиля и номер назвать не могу, но помню, что машина была иностранного производства».


Из подъезда я вышел покачиваясь, с большим армейским баулом в руке, в недрах которого имелся необходимый минимум для перехода на нелегальное положение. Возле машины я споткнулся, и дверцу открыл со второй попытки. Пусть думают, что в машину я сел пьяным. Во время поездки я должен заснуть на заднем сиденье и смерть моя должна быть лёгкой, можно сказать, незаметной.


Интересно, поверит ли во всю эту историю Баринов? Этого на мякине не проведёшь! Хотя с первого взгляда вроде бы всё логично и укладывается в созданный мной образ плейбоя и гуляки. Однако старый лис в генеральских погонах вряд ли поверит в банальное дорожно-транспортное происшествие. Наверное, покрутит в руках мой закопчённый офицерский жетон и назначит проведение дополнительных экспертиз. Даже если он раскусит мой хитроумный план – не страшно. Он всё просчитает и поймёт. Возможно, меня будут искать, и возможно даже найдут, но в контакт со мной вступать не будут. Лично я поступил бы именно так. Главное, что для всех остальных, включая моего заклятого «друга» Таненбаума, я мёртв.


Когда я сел в машину, водитель на меня подозрительно покосился, но ничего не сказал.

– На Казанский, – отдал я распоряжение и откинулся на подушки заднего сиденья.

Часть 2. Тень невидимки

В каждом сомнительном деле единственное средство не ошибиться – это предполагать самый худший конец»

Людовик XIV

Глава 1. Без гарантии на успех

Вот уже месяц, как я живу на нелегальном положении. Если быть юридически точным, то я вообще-то не живу: месяц назад я погиб в банальном ДТП. В день имитации своей смерти я прервал все контакты с миром живых и ушёл в подполье. Сделал это я не для остроты ощущений, а с целью уйти из-под негласного контроля.

Накануне моей безвременной кончины меня не покидало ощущение, что за мной постоянно следят, и что с момента, когда мне поручили вести дело Таненбаума, из нашей «конторы» идёт утечка информации. Возможно, сведенья «утекали» и раньше, но остро это я почувствовал только когда занялся поисками таинственной личности по фамилии Таненбаум.

Я понимал, что противник играет со мной, как кошка с мышкой: ему нечего опасаться, так как обо мне он всё знал, мои ходы у него заранее просчитаны, записаны, и вероятней всего конец игры для меня был бы таким же трагичным, как и для несчастной мышки. Поэтому не стал дожидаться печального финала, и самовольно вышел из игры. Я ушёл тихо, нестандартно, к большому удивлению, а может быть и к сожалению моего непосредственного начальства и вопреки написанному Таненбаумом сценарию. Моя неожиданная смерть спутала ему планы, а это значит, что он вынужден перестраиваться и проявлять активность, что повышает его шансы «засветиться» перед компетентными органами.

Я же продолжу заниматься тем, чем и занимался при жизни: поиском злого гения современности, но уже без его контроля.

Вот такой мой план: рискованный и без всякой гарантии на успех. По большому счёту, не план, а самая настоящая авантюра, с попыткой реализации в надежде на русское «авось»! Авось кривая куда-нибудь да вывезет! Авось из этого что-то получится! Пусть надо мной смеётся старый лис Баринов и подобные ему умники, которые зубы сточили на оперативной работе, но я интуитивно, вопреки всем правилам и инструкциям, чувствую, что получится! Должно получиться! Иначе какой я тогда в президентской колоде козырь? Как какой? К сожалению – последний!


В последний день своей легальной жизни на красной иномарке я приехал на Казанский вокзал, после чего «зайцем» на электричке умудрился добраться до Тулы. На такие ухищрения мне пришлось пуститься, чтобы не «засветиться» при покупке билета и не «воскреснуть» раньше времени.

В частном секторе у одинокой старушки я снял маленькую, но чистую комнату, где и прожил целую неделю.

В свободное от осмысления роли спасителя Отечества время я посещал местную рюмочную «На посошок», где каждый раз был сильно пьян, чрезвычайно щедр и, как говорится «свой парень в доску». После третьего визита в это питейное заведение мне повезло: на лице у меня остался синяк, а на руках паспорт на имя гражданина РФ Токарева Василия Григорьевича, тридцатилетнего уроженца села Юрзовка Волгоградской области.

С Василием Григорьевичем, который месяц как «откинулся»[10] из мест не столь отдалённых, мы сначала выпили, потом поскандалили, потом набили друг другу морду, после чего нам сам бог велел выпить на мировую и разойтись в разные стороны. В пылу сражения и братаний Василий Григорьевич, проходивший весь лагерный срок под кличкой «Дрыщ», не заметил, как его новенький паспорт перекочевал ко мне в карман.

Если верить новому знакомому, то зиму он намеревался коротать у родной тётки в Туле, а весной перебраться в Астрахань, где предполагал жить и работать сторожем на бахче.

Из этого я сделал вывод, что паспорт ему понадобится нескоро. Даже после обнаружения пропажи документа Василий Григорьевич ещё долго будет тянуть с его восстановлением, так как местное отделение полиции Дрыщ очень не любил, и, видимо, сотрудники ОВД платили ему той же монетой.


Переклеить фотографию на паспорте для меня было делом десяти минут. Обеспечив себя документами, я стал больше уделять внимание внешности: отросшие волосы сменили аккуратную офицерскую причёску, а на лице я отпустил «шкиперскую» бородку, после чего созданный мной образ явил из себя нечто среднее между свободным художником-авангардистом и подающим надежды молодым физиком-ядерщиком.

В таком оригинальном виде, да ещё с чужим паспортом, я вернулся на свою малую родину – в Москву!

Москва при встрече с вновь обретённым сыном всплакнула холодным октябрьским дождём и руками многоликой, вечно спешащей куда-то толпы, крепко по-матерински прижала меня к гранитной облицовке Казанского вокзала.

Пережидая непогоду, я укрылся под сводами железнодорожного буфета, где, согреваясь мутным, но горячим кофейным напитком, мысленно оттачивал детали своего стратегического плана. Именно здесь, возле потёртой буфетной стойки, судьба-злодейка и свела меня с Аделиной.


Аделина была квалифицированным работником общепита и находилась в том нежном сорокалетнем возрасте, когда девушка уже созрела для любви, а любви, как назло, и нет! Нет любви, хоть криком кричи, что, впрочем, Аделина по ночам и делала, лёжа в холодной девичьей постели.

Если верить самой Аделине, то до получения московской прописки она носила простое русское имя Авдотья и жила где-то под Рязанью неспешной жизнью довольной всем провинциалки. Так бы и прожила свой бабий век Авдотья в затерянном на Среднерусской возвышенности ничем не примечательном рабочем посёлке, но однажды чистым июльским утром почтальонка Глафира вручила ей письмо из известной юридической конторы. В письме незнакомые люди официально уведомляли госпожу Веселкову Авдотью Никифоровну в том, что после смерти её двоюродной бездетной тётки она, как законная наследница, получает в своё полное распоряжение однокомнатную квартиру в Марьиной Роще.

Счастливая наследница тут же собрала в чемоданчик своё барахлишко и, не мешкая, перебралась на новое место жительства. Через пару лет работы в сфере железнодорожного общепита бойкая рязанская девушка пробилась из официанток в буфетчицы. По-видимому, тогда-то и произошло превращения невзрачной провинциалки Авдотьи в городскую стерву по имени Аделина.


Мы встретились с Аделиной взглядами, когда я доедал пирожок с капустой и допивал второй стакан мутного кофейного напитка. В её взгляде было столько нерастраченной любви и нежности, что я едва не подавился. Глядя на меня, Аделина призывно облизнула полные губы и, подавшись вперёд, навалилась переспелой грудью на буфетную стойку.

– Девушка! – с придыханием обратился я к сорокалетней соблазнительнице. – Вы не подскажете, у кого можно комнату снять, чтобы не очень дорого и чтобы не очень далеко от центра?

На какое-то мгновенье Аделина прикрыла печальные, как у недоеной коровы, глаза, вслушиваясь в обертоны мужского голоса, потом широко распахнула ресницы, и вибрирующим от волнения голосом произнесла: «Командировочный»?

– Да вроде того, – выдохнул я, наклоняясь к её предательски зардевшемуся лицу.

– И надолго?

– Это уж как дела пойдут! Может, на месяц, может на два.

Аделина снова занавесила печальный взгляд накладными ресницами. Это, конечно, не тот беспроигрышный вариант, о котором она еженощно молила Деву Марию в надежде на её добросердечность и женскую солидарность, но сейчас два месяца рядом с молодым и к тому же очень даже привлекательным мужчиной казались одинокой буфетчице вершиной женских мечтаний.

– Есть один вариант, – с приятной хрипотцой произнесла ударница московского общепита и судорожно сжала в ладони плохо промытый гранёный стакан. – Да вот не знаю, подойдёт ли он тебе?

– А вот с этого места, пожалуйста, поподробней! – воскликнул я с показным энтузиазмом и придвинулся к моей спасительнице настолько близко, насколько позволяла буфетная стойка.

– Квартиру я тебе сдать не могу, сама обретаюсь в однокомнатной, но если ты не капризный, могу сдать угол. Это, конечно, не совсем удобно, зато бесплатно! К тому же я работаю посменно, и меня часто дома не бывает.

– На счёт оплаты я, кажется, ослышался. Это как так, бесплатно? – удивился я и словно бы случайно коснулся женской руки.

– Да нет, ты не глухой, – задушевно произнесла женщина и поощрила мои мужские ухищрения понимающей улыбкой. – Плату, конечно, с тебя я брать буду, но не деньгами. Я женщина одинокая, и в доме мужской руки не хватает! Ну, в смысле где-то гвоздь в стену вбить надо, или там, скажем, кран починить. Справишься?

– Такой расклад меня устраивает, только, если Вы не возражаете, я буду жить без прописки. Очень не хочется командировочные возвращать, а насчёт гостиничного чека я договорюсь.

– Да мне, собственно говоря, по барабану! – тонко заметила будущая квартирная хозяйка. – Если ты мужик непьющий, то живи и без прописки. Я ведь не миграционный инспектор и не участковый.

– Это Вы верно заметили: человек я малопьющий, но сегодня новоселье отметить не помешает, – прошептал я ей в розовое ушко.

– Ладно! – согласилась Аделина, окидывая меня внимательным взглядом. – Отметим. Через час у меня смена заканчивается, поедем ко мне, там и отметим.


Квартира новой знакомой была просторной, но отсутствие хозяина действительно чувствовалось. В глаза сразу же бросился старый неработающий дверной звонок.

– А кому надо, тот и без звонка до меня достучится, – пояснила Аделина, поймав мой выразительный взгляд. – Да и не ходит никто ко мне, разве что соседка за солью раз в полгода забредёт, – добавила она, продолжая бороться с замком. – Вот зараза! Опять заедать начал!


– Странная штука – жизнь! – удивлялся я, садясь в старенькое продавленное кресло. – Вот, например, Вы, Аделина – женщина привлекательная, можно сказать, аппетитная, а ни замок, ни звонок починить некому.

– Да тут не только звонок ремонта требует, – глубоко вздохнула хозяйка квартиры и стала разгружать сумку с провизией. – По-хорошему вся квартира в ремонте нуждается! А вот то, что я одинокая, то об этом я вас, мужиков, спросить должна. Какого рожна вам, кобелям, ещё надо? Сам ведь говоришь, что я баба привлекательная, – при этом Аделина выразительно качнула выдающимся бюстом. – А вот приманить никого не могу!


К моему удивлению, Аделина оказалась неплохой хозяйкой и через полчаса мы сидели с ней за накрытым столом и я, вдыхая аппетитные запахи приготовленных ею блюд, честно говоря, был близок к тому, чтобы предложить ей руку и сердце, хотя бы на время совместного проживания.

– Тебя-то хоть как зовут, гость дорогой? – наливая из графина водку, мимоходом поинтересовалась хозяйка.

– Василием, – ответил я, стараясь поймать на вилку ускользающий от меня маринованный рыжик. – Паспорт показать?

– Покажи! – неожиданно потребовала обделённая мужским вниманием буфетчица.

Я достал из нагрудного кармана паспорт и небрежно бросил на стол:

– Смотри!

Аделина беглым взглядом проверила все записи и с нескрываемым удовлетворением вернула документ мне.

– Надо же, да ты ещё и военнообязанный! – восхищённо произнесла она.

– И к тому же холостой! – добавил я. – Тебя ведь это интересовало.

– Да ещё и сообразительный, – подытожила Аделина, протягивая полную рюмку водки. – Давай, сообразительный, чокнемся и выпьем.

– Давай, – легко согласился я. – А за что пьём?

– Так за знакомство! – глядя мне прямо в зрачки, предложила знойная женщина.

– Ну, тогда со свиданьицем, – подыграл я ей и лихо опрокинул рюмку в рот. Холодная водка сначала обожгла пищевод, а потом тёплым ручейком растеклась по венам.

– Закусывай! – скомандовала собутыльница и пододвинула тарелку с горячим.

– Пахнет аппетитно, – заявил я, с удовольствием втянув в себя запах приготовленного мяса. – А как называется сей деликатес?

– Телятина с овощами, приготовленная на пару, – без запинки произнесла Аделина, и я без труда догадался, чем одинокая женщина заполняет длинные зимние вечера. Мясо было действительно вкусным: сочным и нежным, а гарнир приготовлен так умело, что каждый входящий в него ингредиент сохранял первозданный овощной вкус.

– Да ты, оказывается, мастерица, – похвалил я её и ухватил графин за горлышко. – Давай по второй накатим!

– А давай! – махнула рукой мастерица и пододвинула свою рюмку. И мы «накатили», потом ещё по одной, потом ещё и хотя закуска была отменной, водка медленно, но верно делала своё коварное дело.


Проснулись мы с Аделиной на следующий день поздно, причём лёжа полностью обнажёнными в её девичьей постели, которая представляла собой полноценную двуспальную кровать. Вокруг нашего брачного ложа в живописном беспорядке были разбросаны предметы нашей с Аделиной одежды.

– Ну, ты, парень, и хват! – то ли с осуждением, то ли с затаённым восторгом произнесла Аделина, поглаживая себя по пышной груди. – Добился-таки своего: затащил невинную девушку в койку!

– Насчёт того, что затащил, не отрицаю, – расчёсывая пятерней волосы, согласился я. – К тому же ты сама сказала, что на полу будет неудобно, а вот насчёт того, что я повинен в утрате твоей невинности, здесь бы я поспорил.

– Не заморачивайся! – усмехнулась сорокалетняя девушка. – Насчёт невинности я так, для красного словца. Соку хочешь?

– Лучше пиво.

– Будет тебе и пиво! В холодильнике есть и чешское, есть и родное «Жигулёвское». Ты что предпочитаешь?

Пока я ополаскивал горящее нутро холодненьким «Жигулёвским», Аделина накинула лёгкий халатик и сноровисто прибрала остатки вчерашнего пиршества.

– Я не помню, ты вчера говорила, когда тебе на работу? – невинно поинтересовался я.

– До этой темы мы с тобой вчера как-то не успели дойти, потому что ты настоял на тайском массаже.

– И кто кого массировал?

– Трудно сказать, но мне понравилось. Тебе-то самому на работу надо? Если Москву плохо знаешь, то я и подсказать могу.

– Я человек командировочный, – серьёзным тоном произнёс я, делая очередной глоток горьковатого напитка. – Поэтому день отъезда и день приезда засчитываются, как один день. Сегодня могу повалять дурака, а вот завтра надо в одну хитрую организацию смотаться.

– А ты по жизни чем вообще занимаешься, командировочный? – осведомилась напарница ночных утех, подавая мне брюки.

– Работаю, – без запинки ответил я, лихорадочно решая, кем бы я мог работать в городе-герое Туле.

– Это понятно, что не бомжуешь, – согласилась Аделина. – Одёжка на тебе приличная, да и сам ты мужик лощёный. Наверное, в начальниках ходишь?

– Я работаю на заводе, – понизив голос, произнёс я серьёзным тоном. – На знаменитом Тульском оружейном заводе.

Судя по всему, упоминание об оружии на женщину произвело впечатление.

– А работаю я там ведущим инженером-конструктором. – гордо произнёс я очередную ложь, чем окончательно «добил» Аделину. – Сама понимаешь, что большего я тебе сказать не могу, а куда мне идти и когда, я сам знаю, потому как учился я в Москве, и город мне хорошо знаком.

– Ну-ну, – только и произнесла хозяйка, и с обиженным видом удалилась на кухню, откуда через минуту донёсся шум воды в раковине и позвякивание посуды.


После обеда Аделина ушла на работу на Казанский вокзал. Я, оставшись в квартире один, решил свободное время употребить с пользой.

Для начала я сходил в ближайший супермаркет, где приобрёл набор инструментов и новый электрический звонок, нашпигованный щемящими душу мелодиями из старых советских кинофильмов.

С установкой звонка и его подключением я справился быстро, а вот с замком вышла незадача. Аделина оставила мне от входной двери второй экземпляр ключа, которым я и попытался разработать механизм замка, но ключ в замке заклинило напрочь, поэтому срочно пришлось вызывать дежурного слесаря. Прибывший по вызову мастер был с похмелья и явно не в духе, но после презентованной мной бутылки пива и небольшого вознаграждения ожил и живо взялся за починку замка.

– Ты хозяин, как хошь, а замок нужон новый! – авторитетно заявил он после того, как вынул из замочной скважины ключ, а сам механизм замка извлёк из двери. – Здеся шкурка выделки не стоит, – пояснял он, тыча заскорузлым пальцем в пружину замка. – Не пойдёт он, потому как заржавел вовсе. А заржавел он по двум причинам: во-первых, механизм хоть изредка смазывать надо, а во-вторых, судя по ржавчине, им не пользовались долго.

– Как долго? – удивился я. По моим расчётам, Аделина должна была им пользоваться не менее двух раз в сутки.

– Может, месяц, – задумчиво поскрёб небритый подбородок мой собеседник. – А может, и более. Ведь тут как посмотреть…

Дальнейшее разглагольствование слесаря я пропустил мимо ушей, и дал ему денег на покупку нового замка, пообещав премию за скорость в виде недорогой бутылки водки. Мотивация оказалась более чем действенной: уже через час в двери стоял новенький замок, у меня на руках был набор ключей, а в руках слесаря – бутылка «злодейки с наклейкой». Как в таких случаях выражаются дипломаты: «Встреча прошла с обоюдной пользой, на высоком конструктивном уровне»!


Аделина вернулась домой поздно вечером и была сильно удивлена, когда её ключ не подошёл к замку.

– Вот спасибочки! – зарделась от удовольствия женщина, когда ситуация с моей помощью прояснилась. – Уж и не знаю, как Вас, инженер-конструктор, благодарить!

– Я ещё и звонок поменял, – похвастался я, напрашиваясь на очередной комплимент, и нажал на кнопку. Звонок отозвался ностальгической мелодией тридцатых годов из кинофильма «Весёлые ребята». На глазах у Аделины появились слезы.

– Кстати! – плавно перешёл я к мучавшей меня проблеме. – Слесарь сказал, что замок заржавел, так как им редко пользовались.

На лице женщины мелькнула растерянность, но она тут же взяла себя в руки:

– А чего ему не ржаветь, если меня в Москве, почитай, месяц не было! – быстро парировала Аделина. – Мамка у меня захворала, так я отпуск брала и к ней под Рязань ездила.

«Может, она и не врёт, – подумал я. – А если и врёт, то мне какое дело? Ну, не жила она в квартире пару месяцев, может и более, а обреталась где-то у очередного ухажёра. Потом она ему надоела, они рассорились, и Аделина вернулась домой. Вот и вся сказочка о ржавом замке и недоверчивом постояльце».

– Придётся опять праздничный ужин готовить! – притворно всплеснула руками женщина. – Заслужил, гость дорогой!

– Хочешь, я тебе помогу? – спросил я приглушённым голосом и, подойдя сзади, нежно обнял её за плечи.

Дальше произошло то, чего я никак не ожидал: Аделина развернулась ко мне лицом, крепко обняла за шею руками и ткнулась носом в плечо. Сначала я услышал тонкий комариный писк, который скоро перешёл в откровенное завывание, и моя рубашка на плече стала быстро намокать.

– Если бы ты знал, Васенька, как долго я ждала этих слов, – сквозь слёзы произнесла обделённая судьбой женщина, после чего, повысив амплитуду завывания на полтона, снова уткнулась зарёванным лицом в моё плечо.


В этот вечер мы с Аделиной постель не покидали, по причине чего обошлись без праздничного ужина.

– А есть совсем и не хочется, – выдал я очередную ложь, с тоской вспоминая приготовленную на пару телятину.

– Это, Васенька, потому, что мы с тобой любовью сыты! – промурлыкала довольная женщина и ещё плотнее прижалась к моему плечу.

Я, конечно, не имею ничего против такого меню, но желательно, чтобы в доме были и другие закуски.

Глава 2. Немного солнца в холодной воде

Вторая половина октября выдалась студёной, но солнечной. Лужи на тротуарах подёрнулись тонкой ледяной корочкой, и по утрам на пожухлых газонах серебрился иней. Небо внезапно просохло и отсвечивало холодной, я бы сказал, нездешней синевой. Сам не знаю, почему, но в этот день я неожиданно для себя поехал в Царицыно. Мне вдруг до боли, до сердечного спазма захотелось полной грудью вдохнуть сырой, пахнущий осенней листвой воздух, увидеть охваченные багрянцем клёны и, не разбирая дороги, вдоволь побродить по опавшей позолоте русского леса.

В общем, если отринуть лирику, мне захотелось побыть наедине с самим собой и принять мало-мальски приемлемое решение по проведению дальнейшего расследования. В шумной, вечно спешащей куда-то Москве мне бывает трудно сосредоточиться, поэтому в минуты душевного раздрая – конфликта души и тела, – если позволяет обстановка, я выезжаю за город, где пару дней живу у друзей на покинутой ими до весны холодной даче.

В такие дни я чувствую, как моя бедная измученная городским шумом и повседневными заботами душа, наполняется ощущением вселенского покоя. После чего решение, которое я долго и безнадёжно искал в суетном городе, приходит в моё сознание легко, словно само собой. Можете назвать это капризом избалованного цивилизацией горожанина, я же называю это возвращение к жизненным истокам.


В этот октябрьский день всё начиналось именно так, как я и задумал: холодное солнце светило в затылок, я полной грудью вдыхал насыщенный осенними запахами промозглый воздух и, не разбирая дороги, брёл наугад, с удовольствием разбрасывая ногами опавшую листву. Ноги сами привели меня к домику смотрителя, расположенному на берегу Царицынского пруда. Потоптавшись без цели на берегу пруда, я с завистью бросил взгляд на фасад аккуратного почти кукольного домика, окна которого светились тёплым по-домашнему уютным светом. Заглядывать в чужие окна – это как подглядывать чужую жизнь, поэтому я повернулся к домику спиной и стал кормить, подплывших к берегу серых уток заранее припасённой булкой.


Идиллическая картинка сразу сменилась на унылый осенний пейзаж, как только я услышал за спиной вежливое покашливание. Пару секунд я, как хороший актёр, держал паузу и лишь потом не спеша обернулся. В данной ситуации я мог это себе позволить: тот, кто кашлем предупреждает о своём появлении, вероломно со спины нападать не будет.

Позади меня в строгом длиннополом плаще с непокрытой головой стояла моя знакомая ведьма. Её черные без единой паутинки седины волосы были распущены по плечам, а на лице не было ни грамма косметики, отчего почитательница Кальмана выглядела усталой и постаревшей.

– Не знаю, почему, но я не удивлён Вашему появлению, – сказал я ведунье вместо приветствия.

– Это потому, что ты, юноша, подсознательно ждал этой встречи. Или я не права?

– Всё может быть, – ушёл я от прямого ответа. – Наверное, и Вы здесь не случайно оказались.

– Знамо дело, что не случайно, – охотно отозвалась Яга. – Но уж коли наши дорожки пересеклись, давай я тебе, юноша, в душу загляну, – и она поманила меня коричневой от старости рукой, напоминавшей куриную лапку. Я смело сделал шаг навстречу, и ведунья, цепко взяв меня пальцами за подбородок, заглянула прямо мне в зрачки. В этот самый миг она чем-то напоминала путника, который в жаркий летний день пытается отыскать воду на дне пересохшего колодца. Длилось испытание всего лишь несколько секунд, после чего ведьма отстранилась с весьма недовольным лицом.

– Неужели всё так плохо? – бодро, но с достаточной доли фальши поинтересовался я у Яги.

– Вижу! – с хрипотцой произнесла ведунья. – Вижу, что хотел ты врага своего обмануть, да только сам себя в обман ввёл: думаешь, что в тень ушёл, а по жизни стоишь на самом солнцепёке. Солнце глаза твои слепит, а спина неприкрытая осталась. Вижу женщину рядом с тобой, да только это не Катерина. Чужая она тебе, хоть и стоит от тебя близко. Опасайся её, потому как твоя беда у неё за плечами. Не той дорожкой ты, юноша, нынче ходишь, опасно это! Заплутаешь – назад не воротишься!

– Вы не поверите, уважаемая Ядвига Траяновна, но всё, чем я в этой жизни занимался, было крайне опасно для жизни и вредно для здоровья, – изрёк я с достаточной долей иронии.

– Надеешься, что и в этот раз повезёт? – усмехнулась Яга.

– Надеюсь, – кивнул я головой. – Привычка у меня такая: после выполнения задания оставаться если не совсем здоровым, то, по крайней мере, хотя бы живым.

Какое-то время мы стояли молча, потом ведунья тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение, и, по-птичьи наклонив голову к плечу, задумчиво произнесла:

– Гляжу я на тебя, юноша, и никак понять не могу: смерть твоя от тебя далеко, но что-то тебя с миром мёртвых связывает. Нехорошо это! Дурной знак, уж поверь моему опыту.

– Это временное явление, – пошутил я. – У меня к вам просьба, Ядвига Траяновна!

– Говори, юноша! Если в моих силах, сама сделаю, если мне не подвластно, помощи попрошу.

– Да тут особо напрягаться не надо. Очень прошу Вас, если Катеньку в городе встретите, не говорите, что видели меня. Так надо! Для общего дела надо!

– Не о Катерине ты беспокоишься, – скривила тонкие губы Яга. – О большом человеке хлопочешь, хочешь от него беду отвести, А беда-то с ним завсегда рядышком ходит, только руку протяни.

– Я был бы Вам, Ядвига Траяновна, крайне признателен, если бы Вы ещё мне и на конкретного человека указали.

– Ишь ты, какой скорый! – взвилась колдунья. – Сам отыщешь, если захочешь. А коль не отыщешь, плохо вам будет.

– Кому это: вам?

– Да вам, людям! Всем достанется на орехи – и правым и виноватым!

– Вот этого я и опасаюсь, – со вздохом признался я. – Я даже не знаю, с какой стороны беды ждать, и что она собой представлять будет…

– А какая разница! – перебила меня Яга. – Беда – она и есть беда! К тому же в народе говорят, что беда одна по свету не ходит. Бредёт следом за ней Горе Луковое, и всякий, кто его повстречает, горькими слезами умывается.

– Я что-то об этом слышал, – горько пошутил я. – Вы бы, Ядвига Траяновна, мне лучше дельный совет дали, а то боюсь, как бы горькие слёзы кровавым плачем не обернулись.

В ответ ведьма с осуждающим видом покачала непокрытой головой.

– Вот вы, люди, всегда так! Ждёте от нас готовых решений! Ох, сильна у вас надежда на русскую халяву! Ох, сильна! Годы идут, а вы не меняетесь: всё продолжаете верить в меч-кладенец да молодильные яблоки. Нет у меня для тебя, юноша, подсказки, что знала – то тебе поведала, а чего не знаю, так врать не буду. Прощай! – и она, прихрамывая, зашагала по едва приметной тропинке в глубину Царицынского лесопарка.

– А спина-то у меня неприкрытая осталась, – машинально пробормотал я, глядя вслед удаляющемуся силуэту внучки Рыжебородого Ольгерда.

* * *

Вечером этого же дня я вернулся в Москву. Город встретил меня вечерней суетой, неповторимой какофонией из рассерженных всхлипов автомобильных клаксонов, истерического визга шин и недовольного ропота толпы. После девственной чистоты Царицынского парка смотреть на притаившиеся возле бордюров грязные ошмётки первого снега было особенно неприятно.

– Что-то ты, Васенька, сегодня какой-то сам не свой, – проворковала Аделина, когда я перешагнул порог нашего скромного жилища.

– Всё нормально, – пробормотал я в ответ, стягивая промокшие ботинки.

«Надо было обуть офицерские «берцовки». – запоздало сообразил я. – Тогда бы ноги точно не промокли!»

– Задумчивый ты какой-то.

– Это плохо?

– По мне так даже очень! Я на собственном опыте подметила, что когда мужик начинает задумываться, это не к добру.

– Это ещё почему?

– Мужик тогда начинает искать… как его? Всё время забываю… а, нет, вспомнила! Мужик тогда начинает искать смысл жизни! – на одном дыхании выдала сожительница. – Ищет он этот смысл, ищет.… Только все изыскания на практике сводятся к поиску новой бабы!

– Поразительно! – воскликнул я, не скрывая иронии. – В одном предложении ты умудрилась сконцентрировать всю сущность мужской философии.

– А философия твоя, что, как баня, на мужскую и женскую делится? – добила меня встречным вопросом Аделина.

– Я ноги промочил, – стал я канючить неожиданно для себя. – И промёрз сильно.

– Ноги – это плохо! – с видом знатока сделала заключение Аделина. – У мужика все болезни от ног: то у него «асфальтовая» болезнь – это когда ноги совсем не держат и мужик нетрезвым рылом в асфальт норовит зарыться, то опять же по пьяному делу к непутёвой бабе в дом заведут.

– А что значит болезнь «сердечная»? – пошутил я.

– А это значит стопроцентный триппер! – невозмутимо парировала Аделина и стала насыпать в тазик горчицу. – Давай, садись на табурет, – велела она. – Сейчас твои ноги парить будем. Ты мне живой и здоровый нужен.

Я сел на табурет и, как в далёком детстве, опустил ступни ног в горячую, остро пахнущую горчицей воду. От острого запаха заслезились глаза, и я, запрокинув голову, стал утирать слёзы руками. Откуда-то издалека доносился неторопливый говорок Аделины:

– Не плачь Васенька, не плачь! – ворковала женщина, подливая в таз горячей воды. – Терпи, инженер-конструктор! Дай только срок, я из тебя человека сделаю!

– Вот этого я как раз и боюсь! – процедил я сквозь зубы, так как вода в тазике из стадии «горячей» перешла в стадию «очень горячей».

– Обязательно сделаю! – настаивала владычица вокзального буфета. – Ведь ты сейчас кто?

– Так как я инженер-конструктор, можешь отнести меня к подвиду «техническая интеллигенция», – так же сквозь зубы произнёс я, продолжая опасливо коситься на старый вёдерный чайник, из которого Аделина подливала в таз горячую воду.

– Размазня, одним словом! – сделала заключение женщина. – Был у меня такой же интеллигент пару лет назад, только в очках и постарше тебя лет этак на десять. Очень он красиво о России говорил, особенно когда выпьет. Бывало, как бутылку осилит, то сразу и заголосит: «Нет больше России-матушки! Разменяли душу русскую на сивуху мутную да на бусы стеклянные! Повырубили вишнёвый сад! Надругались ироды над Русью православной»! – Говорит, а сам плачет. Ну и я с ним, как дура, за компанию. Поплакала я так дуэтом пару месяцев, а потом слезы утёрла и выгнала его.

– За что же такая немилость?

– Так ведь он, кроме как водку пить и за Россию страдать, ничего больше в жизни делать не желал. Вот я его и выгнала. Тяжело расставались, – вздохнула женщина. – До сих пор его прощальные слова помню: «Не меня ты, говорит, Аделина, выгоняешь! Ты, говорит, глупая женщина от совести своей избавляешься, потому как я в твоей жизни был… этим, как его… а, вспомнила: нравственным мерилом».

– И ушёл?

– Ушёл! Забрал из холодильника водку, жратвы на неделю, и ушёл. Я потом пару раз его случайно на митингах видела издалека, точнее, слышала, как он за поруганную Россию голосил. Одним словом – словоблуд! – махнула рукой Аделина.

– Ты тоже идейный, – сказала женщина и заглянула мне в слезящиеся очи. – Но ты другой! Ты плакать не будешь, ты скорее слёзы лить других заставишь, и ради неё ни себя, ни кого другого не пожалеешь.

– Ради кого?

– Да ради России вашей!

– Вашей? А у тебя, Аделина, есть другая Россия?

– Такой России, о которой на митинге кликушествуют, мне и даром не надо. Для меня Россия – это мой рабочий посёлок под Тверью, речка-невеличка, что под обрывом спряталась, перелесок берёзовый, через который батяня мой каждый вечер со станции после работы возвращался, дом-пятистенок, в котором маманя по праздникам пироги стряпала да гостей созывала…

– Хорошо говоришь, – перебил я поборницу русского образа жизни. – Да только живёшь ты сейчас не в своём рабочем посёлке, а в Москве, в Марьиной Роще, и, насколько я понимаю, съезжать обратно к речке-невеличке не собираешься.

– Это по глупости, – вздохнула Аделина. – От бабьей жадности. Мне ведь тоже кусочек своего женского счастья если не отхватить, то хотя бы отщипнуть хочется. Я, когда в Москву ехала, думала, что если в городе народу много, то значит и женихов больше, чем в нашем рабочем посёлке. А сейчас поняла, что и среди толпы мужиков можно быть одинокой. Так что мы с ней даже чем-то похожи.

– С кем это?

– Да с Россией: стоит она между Европой и Азией, словно красивая русская баба на перепутье, и куда податься – не знает, потому как нигде её не любят.

– И почему же не любят?

– А из зависти, Васенька, из зависти! У нас же так испокон веков ведётся: чем ты удачливее и счастливей, тем больше твоему счастью завидуют, тем больше у тебя недоброжелателей. Поэтому нас так долго в Общий рынок и не принимали. Куда ни кинь – кругом двойные стандарты.

– А про рынок и двойные стандарты ты откуда знаешь? – опешил я. Облик и словарный запас моей несравненной Ангелины никак не вязался с фразеологией политического обозревателя.

– Так из радио, Васенька. У нас на вокзале радиоточка круглосуточно работает, так за смену чего только не наслушаешься!

– И тебе завидуют?

– А как же. Конечно, завидуют. Вот хотя бы напарница моя, Тонька. Я ей про тебя рассказала, так она теперь, как смену передаём, обязательно про тебя спросит.

– И что же её интересует? – насторожился я.

– Да всё, Васенька! И кто ты такой, и откуда, и чего в Москву подался?

– И с какой такой стати незнакомая женщина вдруг так активно мной интересуется?

– Так из зависти, Васенька! Из обыкновенной бабьей зависти! Тонька – баба, как и я, одинокая, вот её чужое счастье и манит.

– А твоя Антонина не спрашивала тебя о том, спим ли мы с тобой вместе, и каков я в постели?

– Нет, об этом не спрашивала, – удивилась Аделина. – Хотя чего спрашивать, если и так понятно. Её больше интересовало, сильно ли ты водочку уважаешь, и что по пьяному делу языком треплешь.

– Тебе не кажется это странным?

– Что именно? – насторожилась женщина.

– Странно то, что одинокая женщина не интересуется у подруги, насколько её любовник хорош в постели, и при этом проявляет странное любопытство к тому, о чём я болтаю в пьяном виде?

– Действительно странно! – вытирая мокрые руки посудным полотенцем, согласилась Аделина. – На Тоньку это что-то не очень похоже.

– Плохо! – вздохнул я и вынул красные распаренные ноги из тазика. – Очень плохо!

– Чем же плохо, Васенька? – метнулась ко мне влюблённая буфетчица и стала тщательно вытирать мои ноги пушистым банным полотенцем.

– Плохо, что твоя подруга, по всей вероятности, работает на милицию, или на ФСБ.

– Как это работает? – в свою очередь опешила Аделина.

– Очень просто работает – негласно. В народе про таких, как твоя Антонина, говорят: стукачи!

– Ах, она, сучка! – воскликнула в сердцах женщина и от избытка чувств топнула ногой и упёрлась руками в крутые бока. – Мало того, что в буфете товар подворовывает, так ещё и «ментам» стучит!

– Теперь всё понятно, – сделал я заключение. – Твоя напарница попалась на воровстве, на этом её и завербовали.

– А зачем эта старая шалава «ментам» сдалась?

– Наивная ты, Аделина! Вокзал это, по твоему мнению, что?

– Вокзал – он и есть вокзал: паровозы всякие, электрички. В общем, ничего особенного.

– Вокзал, Аделина – это, прежде всего, люди! Сколько за смену через твой буфет людей проходит? Уйма! И все они разные, и все норовят в Москву прошмыгнуть, как школьник в кино без билета. Вот милицию и интересуют всякие подозрительные личности.

– Неужели террористы? – ахнула женщина.

– И террористы тоже, – кивнул я.

– Ты, Васенька, так обо всём этом говоришь, словно сам в «ментовке» работал.

– В милиции я не работал, – честно признался я. – Но об этом много читал в книжках про шпионов.

Это тоже было правдой. За время учёбы в Высшей школе ФСБ я прочёл массу специальной литературы по ведению и организации оперативно-розыскной деятельности.

– Мне, конечно, бояться милиции не стоит. Сама понимаешь: человек я положительный, законопослушный, и ни в чем предосудительном замешан не был, но бережёного бог бережёт, поэтому если она тебя попросит что-то разузнать про меня или что-то сделать…

– Уже! – тихо произнесла Аделина и от досады закусила губу. – Уже попросила, а я, дурочка, на её обещание повелась.

– И что же она тебя попросила? – спросил я, холодея от недоброго предчувствия.

– Понимаешь, Васенька, она мне на тебя погадать обещала. Ну, в смысле сойдёмся мы с тобой или мне дальше свой бабий век одной куковать. «Принеси, говорит, мне, Аделина, стакан, из которого он пил!» Ну, я и принесла. Аккуратно так упаковала в полиэтиленовый пакет, как Тонька велела, и принесла.

В этот самый момент я вдруг явственно услышал голос Ядвиги:

«Думаешь, что в тень ушёл, а по жизни стоишь ты на самом солнцепёке»!

– И когда это было? – сквозь зубы спросил я свою бестолковую сожительницу.

– Так дня через три, как ты у меня поселился, у меня с Тонькой о тебе разговор вышел. А на следующую смену я ей стакан и отнесла.

Значит, в милиции мои отпечатки пальцев со стакана уже «пробили», и выяснили, что подполковник ФСБ Каледин живее всех живых, о чём не преминули сообщить моему начальству. Значит, всё это время Баринов терпеливо ждал, пока я не потерплю фиаско и не вернусь с повинной в родные пенаты!

– И что же с нами, Васенька, после этого будет? – тоскливо заныла Аделина, догадавшись, что совершила в своей жизни очередную глупость.

– Будет то, что тебе твоя напарница нагадала: куковать тебе остаток жизни может, одной, может, вдвоём, но точно без меня, – зло процедил я сквозь зубы, и пошёл собирать походный баул.


Пока я торопливо бросал в баул вещи, в спину мне неслось тоненькое слёзное завывание, которое с каждой минутой крепло и повышало тональность, пока не перешло в громогласный плач с причитаниями.

«Талантливо рыдает, – мелькнула мысль. – Как по покойнику!»


На улице я достал сотовый телефон и позвонил в приёмную к Баринову. Мне ответил дежурный офицер.

– Прошу Вас соединить меня с генерал-лейтенантом Бариновым, – произнёс я казённым голосом.

– Кто его спрашивает? – поинтересовался дежурный равнодушно-вежливым тоном.

– Полковник Каледин.

– Прошу подождать.

Ждать пришлось не больше минуты.

– Полковник! – раздался в трубке хорошо знакомый скрипучий голос моего начальника. – Срочно приезжайте ко мне! Я думаю, нам с Вами есть о чём побеседовать.

Я ещё с минуту слушал в трубке тревожные короткие гудки, потом глубоко вздохнул и направился к ближайшей станции метро. На душе было муторно и немножко страшно. Я понимал, что ничего хорошего предстоящая встреча с начальством мне не сулит. Когда я задумывал свою операцию прикрытия, которая на деле оказалась чистейшей авантюрой, то намеревался вернуться в родную «контору» если не победителем, то хотя бы с хорошей дозой оперативной информацией по Таненбауму. Сейчас же я возвращаюсь подобно блудному сыну: неухоженный, с опущенными плечами и с показным покаянием на лице. Только, в отличие от библейского персонажа, рассчитывать на прощение строгого родителя не приходится.

«Интересно, что предпримет Баринов? – мелькнула в голове шальная мысль. – Объявит о неполном служебном несоответствии или понизит в звании? Эх, недолго пришлось красоваться полковничьими звёздами!»


Когда я входил в метрополитен, в голове почему-то крутилась строчка из некогда популярной песни. «Полковнику никто не пишет!» – напевал тихонько я, пробираясь через толпу потенциальных пассажиров к вагону метро. Народ к концу рабочего дня от усталости стал менее учтив, поэтому без всякого стеснения пинал меня и мой походный баул коленками.

– Полковника никто не любит! – бормотал я, яростно работая в ответ локтями. Наконец удалось протиснуться в вагон, я с облегчением вздохнул и пристроил баул возле торца сиденья, около самой двери.

Ехать предстояло минут двадцать, поэтому чтобы скоротать время, я стал играть в свою любимую игру, которую ещё в курсантские годы в шутку назвал «Ху есть Ху». Суть её состояла в том чтобы, выбрав объект для наблюдения и используя дедуктивный метод знаменитого сыщика, а также полученные в высшей школе ФСБ знания, попытаться определить с достаточной долей вероятности профессию, образование, привычки и социальное положение незнакомого человека.

Моё внимание привлекла девушка примерно 20–25 лет. Незнакомка находилась довольно близко от меня, поэтому, несмотря на то, что вагон был забит под завязку, я смог её хорошенько рассмотреть. Девушку можно было назвать симпатичной, если бы не её нос. Это был не маленький аккуратный носик московской ветреницы, это был нос, который имел заметную в районе переносицы горбинку и слегка нависал над верхней губой. В этот момент я вдруг понял, чем именно привлекла меня девушка. Меня зацепило едва заметное несоответствие созданного ею образа. Модно одетая крашеная блондинка имела типичные черты уроженки Кавказа.

Приглядевшись, я понял, что на голове девушки надет парик. Это, конечно, сугубо личное дело – носить парик или выставлять напоказ свои волосы, но что-то раньше я за «лицами кавказкой национальности» такой причуды не замечал. И макияж: он был слишком ярким. Девушка, воспитанная в строгости, а по-другому в кавказских семьях девочек не воспитывают, вряд ли с таким макияжем показалась бы на людях. Значит, её заставили ярко накраситься, надеть парик, и в таком виде выйти в город.

Спрашивается: зачем? Возможно, чтобы избежать встреч с московской милицией, возможно у неё нет регистрации, возможно…

Дальше я додумать не успел, так как в этот момент девушка повернулась, нашла кого-то глазами в толпе и едва заметно кивнула головой. Я попытался отследить траекторию её взгляда, и с удивлением обнаружил на задней площадке вагона ещё одну девушку в белом парике, таком же сером незастёгнутом плаще, с явными признаками беременности. По странному стечению обстоятельств, стоящая рядом со мной девушка тоже была беременной. Под расстёгнутым плащом заметно обозначился округлившийся животик. Вот только вела она себя не как будущая мама: живот выставляла вперёд, не пытаясь защитить от толчков и грубых прикосновений пассажиров.

Я и раньше замечал, что беременные женщины подсознательно оберегают плод внутри себя, закрывая живот руками, и для поддержания равновесия отклоняют корпус назад. Девушка, которую я в тот момент «разрабатывал», корпус не отклоняла, плод руками не закрывала, и плечи её были безвольно опущены.

В этот момент незнакомка посмотрела на меня чёрными глазами, и я от неожиданности вздрогнул: она смотрела на меня в упор, но, судя по всему, не видела…

Странный взгляд, какой-то отрешённый. Такой взгляд я встречал у раненых во время первой командировки в Чечню. Я навсегда запомнил устремлённый в небо взгляд раненного в живот боевика, которого мы обнаружили после ликвидации в «зелёнке» очередной базы. Он лежал на опавшей листве, зажимая руками рану на животе, и беззвучно что-то шептал. Наверное, молился, так как понимал, что ранение смертельное.

– Станция «Лубянская», – женским голосом произнёс внезапно оживший динамик, и двери вагона, издавая характерный шум, открылись.

– Ты стал излишне подозрительным, – сказал я сам себе. – Так и до шизофрении недалеко! – продолжал я корить себя, покидая вагон метро.


Что произошло в следующий момент, я осознать не успел, потому что взрывная волна с чудовищной силой ударила мне в спину, и я безвольной тушкой шмякнулся о гранитную колону.

Сам момент взрыва я не помню, просто в этот момент для меня погас свет, и мир перестал существовать. Видимо, контузия затронула мозг, потому что дальнейшие события я объяснить не в силах.

Перед тем, как вынырнуть из небытия, мне было видение: будто лежу я на спине, на берегу Царицынского пруда, а встать не могу. Тело меня не слушается, язык не ворочается, и ко всему ещё тошнит, словно с сильного перепою. Плохо мне, одним словом, очень плохо, а поделать ничего не могу. И в этот самый миг склоняется надо мной знакомая ведьма, укоризненно качает головой и говорит назидательным тоном: «Предупреждала же я тебя, чтобы ты с миром мёртвых не связывался, а ты не поверил. Ну да не беда, я тебе сейчас помогу».

С этими словами заходит Яга по колено в пруд и зачерпывает ладонями воду.

– Я для тебя солнышко зачерпнула. Оно тебе жизненной силы добавит, – шепчет ведьма и выливает воду из ладоней мне на лицо.

– Да-да, – бормочу я в ответ. – Немного солнца в холодной воде не помешает.


И в это момент я очнулся. Скажу честно: меня это не обрадовало: боль была такой, что если бы был выбор, то я предпочёл бы умереть, чем жить в таком состоянии дальше. И ещё была темнота. Я таращил глаза, но ничего не видел. Мне казалось, что окружавшая меня тьма заполнена невидимой ватой, через которую с трудом пробивался назойливый комариный писк.

Я с трудом перевернулся на живот и встал на четвереньки. Руки и ноги мои тряслись мелкой дрожью, а из носа и ушей обильно текло что-то тёплое.

Тем временем зрение понемногу стало восстанавливаться, и я стал различать силуэты мечущихся по перрону людей. Я попытался ползти, но в это время под левую руку подкатился бело-красный мяч. Неосознанно я зачем-то попытался взять его в руку, но тут же испуганно отдёрнул ладонь: «мяч» имел два глаза и накрашенный яркой губной помадой рот.

Не веря своим глазам, я потряс головой и снова взглянул на странный бело-красного цвета предмет. Сомнений не осталось: это голова стоявшей рядом со мной в вагоне девушки. Её белый парик обильно забрызган кровью, рот приоткрыт, а в остекленевших чёрных глазах навсегда застыло удивление. Что больше её удивило – наступившая смерть или короткая неудавшаяся жизнь, – я разгадать не успел, потому что в следующий момент меня вырвало. Нет, не просто вырвало, несколько минут меня натурально выворачивало наизнанку, и я сильно забрызгал вокруг себя желудочным соком и кровью серые мраморные плиты, отполированные ногами москвичей.

Комариный писк в ушах сменился монотонным шумом, напоминающим радиопомехи, зрение восстановилось почти полностью, и я увидел всю ужасающую картину последствий взрыва. Превозмогая боль, я пополз в сторону от развороченного взрывом вагона, горящая обшивка которого щедро наполняла станцию удушающим дымом.

Я бездумно полз на четвереньках по перрону, поминутно сплёвывая кровь, пока чьи-то заботливые руки не подхватили меня и не понесли наверх, к выходу.


В машине «Скорой помощи» молодой врач профессионально ощупал моё тело и поставил предварительный диагноз:

– Проникающих ранений нет, повреждена грудная клетка, вследствие общей контузии возможна черепно-мозговая травма. Жить будет.

Молодой эскулап ошибался: в этот день я умер во второй раз. Смерть наступила не вследствие контузии, и не из-за поломанных рёбер – это было решением моего руководства. Мне не дали воскреснуть в интересах следствия.

Лёжа в машине на носилках, я не догадывался, что, как только в приёмном покое у меня в кармане куртки обнаружат удостоверение офицера ФСБ, участь моя будет решена: моя фамилия официально будет внесена в списки погибших, а меня самого ночью скрытно вывезут в закрытое лечебное учреждение, подведомственное «конторе».

Мне ещё долго суждено оставаться невидимкой.

Для всех моих друзей и недругов я был мёртв, а мёртвые, как известно, следов не оставляют и тени не отбрасывают.

Сейчас на стене станции «Лубянская» установлена памятная доска, на ней золотом начертан скорбный список: фамилии и имена тех, кто погиб в результате террористического акта. Там есть и моё имя. Это не ошибка, просто у меня такая работа.[11]

Глава 3. Из жизни полицейских

Встреча со связником, которую я так долго ждал, произошла в самый канун Нового года. Я стоял в просторном фойе возле огромного сводчатого окна и бездумно смотрел, как падает снег. Лечебное заведение, в котором я восстанавливал силы и здоровье, притаилось на самом краешке Москвы за высоким глухим забором, выкрашенным в защитный зелёный цвет.

До Великой Октябрьской бузы этот дом принадлежал какому-то богатому мануфактурщику, который умудрялся одновременно «сосать кровь из рабочего класса» и снабжать Российскую империю первоклассными тканями.

Это было классическое «дворянское гнездо»: с белыми колонами, огромными, в человеческий рост, сводчатыми окнами и многочисленной лепниной на фронтоне. Сам дом был окружён садом, который раньше пересекали геометрически выверенные и посыпанные жёлтым речным песком дорожки. После того, как владелец усадьбы благополучно сбежал за границу, новые революционно настроенные московские власти дом и прилегающий к нему участок земли вместе с садом национализировали и устроили в нём лечебницу для бывших политических каторжан.

Однако Вождь всех времён и народов не любил всё то, что напоминало ему о сибирской ссылке, поэтому, как всегда, поступил мудро: взял и общество политкаторжан распустил. Впоследствии лечебницу передали Железному Феликсу, то есть на баланс «ЧК». Чекисты в ту лихую годину полностью посвятили себя борьбе с многочисленной контрреволюционной нечистью, поэтому заниматься ландшафтным дизайном им было недосуг. Со временем сад разросся и одичал, дожди смыли с дорожек золотистый песок, а сами дорожки заросли сорной травой.


После моей последней поездки на московском метро врачи выхаживали меня целых два месяца. У меня полностью восстановился слух, перестали дрожать руки, и приступы выматывающей головной боли случались всё реже и реже. Вот только в минуты сильного душевного волнения я стал заикаться, но весь медицинский персонал, включая нянечку, убеждал меня, что со временем заикание исчезнет.

Практически я чувствовал себя здоровым, но местные эскулапы убеждали, что в моих же интересах за мной «…надо ещё немножко понаблюдать». Я догадывался, что курс лечения окончен, и они, в ожидании решения руководства по моей персоне, просто тянут время. Понимал, и процесс выписки ускорить не пытался.

За время лечения я подхватил «вирус равнодушия», и теперь на протекающую жизнь смотрел без былого запала. По большому счету, мне было абсолютно всё равно, оставят меня на службе или комиссуют по здоровью.

Во время очередного обхода лечащий врач, подметив моё «вялотекущее» состояние, задал несколько вопросов, выслушал не слишком глубокомысленные ответы, и направил к психиатру.

Психиатр поработал со мной около получаса, полистал историю болезни и выдал более чем странный диагноз: «общий пофигизм»!

– Как Вы сказали? – переспросил я «инженера человеческих душ», не поверив своим ушам.

– Я не знаю, как это звучит на латыни, – издевался толстощёкий медик, – но на русском языке это можно истолковать как полная утрата социальных ориентиров в результате перенесённой травмы. У Вас ведь была ЗЧМТ – закрытая черепно-мозговая травма?

– Контузия у меня была, – вяло поправил я специалиста.

– Хм, – сказал врач и откровенно ухмыльнулся. – Можно подумать, одно другое исключает! Травма мозга – это следствие полученной Вами контузии. Вы сейчас переживаете, период социальной адаптации, трудность которой в том, что старые критерии оценки жизнедеятельности в результате перенесённого стресса Вы подсознательно отвергаете, а новые ещё не выработали! Отсюда и «общий пофигизм». Это, конечно, шутка. Вам, наверное, будет понятней, если я скажу, что у Вас таким образом проявились последствия посттравматического шока. Однако это поправимо: при правильном уходе и небольшой психологической коррекции апатия пройдёт, и Вы снова ощутите вкус к жизни.


Связной пришёл ко мне ещё до того, как наступило обещанное психиатром улучшение, поэтому я встретил его без всякого энтузиазма.

Как я упоминал, в тот момент я находился в фойе, где через морозные узоры на стекле меланхолично наблюдал за падающими снежинками.

Боковым зрением я заметил, как в мою сторону направился широкоплечий мужчина с открытым лицом и располагающей улыбкой.

«Типичный русак, – отметил я про себя. – Вероятней всего, уроженец Рязанской или Псковской области».

– Судя по шраму на правом виске и тщательно подобранной пижаме, Вы – Кантемир Каледин, – произнёс он вместо приветствия и по-доброму улыбнулся.

– Судя по тому, что Вы не надели халат в рукава, а накинули на плечи, Вы посетитель, а не медик. – вяло парировал я. – А если к этому присовокупить тот факт, что Вам известны мои приметы, то с большой долей вероятности можно сделать вывод: Вы мой коллега, которому строгое начальство поручило проведать раненого героя и передать пакет с апельсинами. Так?

– Так! – согласился собеседник и смешно сморщил нос. – Вот только апельсинов я не принёс, это было бы как-то фальшиво.

– Согласен, – произнёс я примирительным тоном и протянул руку для пожатия. – Бог с ними, с апельсинами. Как прикажете Вас величать: по званию или по имени-отчеству?

– Давайте без чинов. Зовите по имени, Алексеем.

– Принимается! В таком случае и я для Вас просто Кантемир.

– Не возражаю! – ещё шире улыбнулся визави и поправил сползающий с широких плеч белый халат, который ему был явно мал. – Если Вы не против, на этом закончим обмен любезностями, и я перейду непосредственно к деловой части нашей встречи.

В ответ я кивнул головой и приготовился слушать.

– Наш общий знакомый передаёт Вам привет и выражает уверенность в том, что Вы продолжите работу по операции «Таненбаум».

– Значит, все мои не слишком удачные потуги по поиску таинственного злодея облечены в форму операции, которая даже имеет имя собственное? – усмехнулся я и стал выводить пальцем узоры на замёрзшем стекле.

– А что, можно работать как-то иначе? – удивился новый знакомый.

– Можно, – утвердительно кивнул я головой и вывел пальцем на стекле очередную загогулину. – Раньше я именно так и работал. Разве Вам «наш общий знакомый» не говорил?

В этот момент сознание нарисовало мне картину, в которой я воочию увидел знакомый кабинет и «нашего общего знакомого» – генерала Баринова. Владимир Афанасьевич что-то по привычке мне выговаривал, и даже показалось, что я слышу назидательный тон его скрипучего голоса.

– Да-да, – закивал головой связной. – Мне говорили, что раньше Вы всегда работали «соло». Однако сейчас оперативная обстановка не в нашу пользу, и руководство «конторой» рисковать не хочет, поэтому к операции подключили целый ряд сотрудников.

– Оперативная обстановка всегда оставляла желать лучшего, – пробормотал я и зачем-то отпечатал на морозном стекле ладонь. – А наши высоколобые аналитики не задумывались, как я, официально внесённый в списки погибших в результате террористического акта на станции «Лубянская», буду руководить людьми?

– А руководить не надо, – уже без улыбки ответил Алексей. – Надо работать! Что же касается погибшего полковника Каледина, то мир праху его! Отныне Вы Васильчиков Валерий Сергеевич, майор полиции, переведённый из Ростова на оперативную работу в город Москву, в УВД «Центральное». Вот ваше служебное удостоверение. Не потеряйте! Что Вы, Кантемир, на меня так странно смотрите? Не нравится фамилия?

– Мне всё, абсолютно всё не нравится! – скрипнул зубами я. – Это же надо до такого додуматься: я – мент! Да они там что, с ума сошли? Другой «легенды» придумать не могли?

– «Легенда» как «легенда», – пожал плечами связной. – Чем она Вас не устраивает? Вы, кстати, не мент, а полицейский, старший опер! Между прочим, хороший опер! Вы с блеском прошли аттестацию, и Вас повысили в должности. Поэтому московские кадровики выдернули Вас из провинциального Ростова на широкий оперативный простор.

– А не проще ли было сделать меня частным детективом и тем самым предоставить полную свободу действия? – продолжал горячиться я. При одной мысли о предстоящем погружении в дружный полицейский коллектив я ощущал себя обманутым псом, которого после смерти вместо собачьего рая поместили в кошачий питомник.

– Может быть и проще, – согласился Алексей. – Только частный детектив не обладает теми властными полномочиями, какие есть у действующего офицера полиции, поэтому его часто посылают подальше. Не секрет, что детектив результативно работает лишь тогда, когда находится в плотной связке с бывшими коллегами из силовых структур. А если это так, то зачем нам посредники?

– Всё равно не представляю, – закрутил я головой, – как буду совмещать работу сотрудника уголовного розыска и работу по операции «Таненбаум»? Да на меня с первого же дня повесят пяток «глухарей» и ещё десяток вялотекущих оперативно-розыскных дел. Да с такой нагрузкой мне поссать некогда будет, не то что работать параллельно на родную «контору»!

– Вы, главное, внедритесь, осмотритесь, познакомьтесь с коллективом, и зарекомендуйте себя, как профессионал, а о направлении вашей оперативно-розыскной деятельности мы позаботимся. Ещё вопросы есть?

– Есть! Где сейчас обретается настоящий майор Васильчиков? Я так понимаю, что он реально существует, иначе при первом же запросе в Ростов вся наша оперативная комбинация рухнет, как карточный домик.

– Правильно понимаете, – снова улыбнулся связной. – В настоящее время майор полиции Васильчиков отдыхает в одном из наших подведомственных санаториев. По окончании операции «Таненбаум» он будет переведён для дальнейшей службы в Петербург.

– Он посвящён в детали операции?

– Нет, что Вы! Васильчиков знает лишь то, что его непосредственно касается. Ему известно, что под его именем в Москве работает наш сотрудник, и что по окончанию операции он будет направлен в Питер, куда он, кстати, горячо стремится.

– Когда прикажете приступать к работе в УВД «Центральное»?

– После выписки, – улыбнулся Алексей и на прощанье крепко пожал мне руку.

* * *

Уголовное дело по факту причинения гражданину Шестопёрову Петру Семёновичу тяжких телесных повреждений в виде двух колото-резаных ран относилось к разряду так называемых «неочевидных» дел. Определение «неочевидное» употребляется в том случае, когда головная боль в виде уголовного дела уже есть, живой или мёртвый потерпевший имеется, а злодея, как любят выражаться оперативные работники, «…установить не представилось возможным». То есть предъявить обвинение и спросить за причинённое злодейство не с кого. Отсюда следует неутешительный вывод: главное условие торжества закона – неотвратимость наказания не выполняется, так как наказывать некого!

Со временем из «неочевидных» дел, как из насиженных старой несушкой яиц, вылупляются «глухари» – нераскрытые уголовные дела, судебная перспектива которых теряется в тумане прошлых лет. В принципе призрак этой страшной побитой молью и временем птицы свил себе гнездо в каждом кабинете, где обитает и мается душа хотя бы одного следователя.


«Неочевидным» делом Шестопёрова занимался молодой следователь Саня Егоркин, которого начальство с первых дней службы загрузило работой по самую белобрысую маковку. Кроме упомянутого «неочевидного» дела, в производстве Егоркина была дюжина очевидных дел, связанных с хищением металла, парочка групповых дел по «хулиганке», три грабежа и одно по незаконной предпринимательской деятельности. Весь служебный день, а часто и ночь, Санька вертелся, как юла, но в отведённые законом срок следствия не укладывался.

– Надо помочь молодому «следаку»[12], – сказал начальник уголовного розыска Кавалеров. – А то затюкают его, глядишь, и этот сбежит в частные детективы или на вольные хлеба, в адвокаты.

Тёртый временем и битый всевозможными проверками старый майор знал, о чём говорил: текучка среди следователей была большая. Редко кто из молодых сотрудников выдерживал такие нагрузки. Поэтому, досыта нахлебавшись романтики в следственном отделе, юноши уходили в патрульно-постовую службу или ГИБДД, а молодые девушки – в паспортно-визовой службу или в декрет. Вообще-то кадровый вопрос следственного отдела не касался Кавалерова, но его опера работали со следователями в одной связке, поэтому оставаться равнодушным старый сыщик не мог.

– Судя по отзывам в твоём личном деле, – продолжал Кавалеров, протягивая мне «отдельное поручение» на проведение следственно-розыскных действий подписанное Егоркиным, – для тебя это семечки!

– У меня таких «семечек» полный сейф! – по привычке огрызнулся я.

– Думаешь, у других меньше? – вздохнул майор. – Пока наше государство будет держать народ на полуголодном пайке, народ будет воровать! Так что могу тебя обрадовать: в ближайшие десять лет снижение нагрузки не предвидится.


Откровенно говоря, мне Кавалеров нравился. Был он опытным и, что немаловажно, честным ментом, точнее, полицейским. Лет десять назад старшему оперу Вальке Кавалерову начальство предложило должность начальника уголовного розыска.

– Зачем мне этот «геморрой»? – напрямую спросил Кавалеров, глядя в хитрые глаза начальника Управления. Валька хорошо помнил о горькой доле бывшего начальника «угро», который как ни старался, а так и не смог совместить в своей работе высокий процент раскрываемости преступлений и законные методы оперативно-розыскной деятельности. За это районный суд направил его на долгие пять лет в места не столь отдалённые, в смертельные объятия его бывших подследственных.

– Не пойду на повышение, – упорствовал Валька. – Не заставите!

Тогда начальник Управления нарисовал Кавалерову картину его ближайшего будущего, которая по трагизму не очень сильно отличалась от ситуации, в которую попал бывший начальник уголовного розыска.

– Нет, конечно, если ты согласишься, то ничего этого не будет, и твои старые грешки мы позабудем, – уверял полковник. – Более того, на первых порах обещаю тебе своё личное покровительство.

Положение было хуже губернаторского, поэтому Кавалеров вздохнул и согласился. Именно тогда к нему приклеилось неблагозвучное прозвище «Конь». Ничего лошадиного в облике Кавалерова не было, просто он был «рабочей лошадкой», и честно тянул на своих плечах целый воз проблем, которых день ото дня становилось всё больше и больше.

Когда Вальке, теперь уже Валентину Ивановичу, становилось совсем невмоготу, он прибегал к старому испытанному способу: уходил в запой. Точнее, это был даже не запой, а некий ритуал, который помогал ему релаксировать в условиях «…сложной оперативной обстановки». Верным признаком того, что Валентин Иванович уезжает на дачу, где, как шутили его подчинённые «…будет работать с документами, не приходя в сознание», был факт сдачи им в «оружейку» [13] своего табельного «ПМ».

С пистолетом Кавалеров никогда не расставался, и если сдавал его, то перед очередной «релаксацией», да и то только из опасения потерять его, будучи во хмелю. Пару дней закрывшись в ветхом строении, которое по документам именовалось не иначе как садовый домик, Кавалеров пытался отвлечься от проблем, оглушив себя лошадиной дозой алкоголя. Помогало это ему или не очень, Кавалеров не признавался даже жене, но «релаксация» всегда заканчивалась одинаково: на исходе вторых суток Валентин Иванович, стуча кулаком по столу, начинал спорить с невидимым собеседником. В самый разгар спора он швырял в оппонента служебным удостоверением, после чего засыпал прямо за столом.

На третий день, рано утром, Кавалеров, похмелившись остатками вчерашней трапезы, находил удостоверение, прятал в нагрудный карман и спешил на первую электричку. Дома он тихонько, стараясь не разбудить домашних, пробирался в ванную комнату, где тщательно брился и долго стоял под душем. После душа Валентин Иванович выпивал большую кружку свежезаваренного чая, глубоко вздыхал и ехал в отдел, чтобы снова впрячься в хомут повседневных забот.

Начальство сквозь пальцы смотрело на его выходки, оформляя невыходы на службу как отгулы, коих у Кавалерова, так же, как и у любого опера, имелось превеликое множество.


– Я посмотрю, что можно сделать, – заверил я Кавалерова и, сунув бланк «отдельного поручения» в карман, направился в кабинет Егоркина.

Следственный отдел находился в соседнем двухэтажном здании, расположенном в тридцати метрах от центрального корпуса ОВД. Внутри отдела царила повседневная суета и неразбериха, в которой равномерно были перемешаны потерпевшие, свидетели, подозреваемые, понятые, обвиняемые, и очаровательные молоденькие следователи женского пола, коих в отделе было большинство.

Егоркина я застал в кабинете во время проведения очной ставки между обвиняемой и потерпевшей. Молодой, но уже познавший нюансы следственных действий на практике следователь разместил женщин по разные стороны своего письменного стола, чтобы они в процессе проведения очной ставки не могли дотянуться друг до друга.

И, судя по всему, предосторожность не была лишней: две рассерженные фурии с трудом сдерживались, чтобы не вцепиться друг другу в волосы, и, наверное, давно бы это сделали, но им мешал стол. Кто из них был потерпевшей, а кто обвиняемой, понять было трудно, так как обе уже перешли на личности и щедро награждали друг друга нецензурными эпитетами.

– Тихо! – рявкнул Егоркин и для пущей убедительности грохнул кулаком по столу. – Ещё одно нецензурное ругательство, и я вас обеих задержу за нарушение общественного порядка. Будете потом по приговору суда в изоляторе полы месяц мыть!

Женщины притихли, но взаимная ненависть так и сочилась из них в каждом взгляде, в каждом движении. Кое-как покончив с формальностями по ознакомлению участниц очной ставки с протоколом, Егоркин отпустил обеих, но с интервалом в пять минут, чтобы не встретились и не продолжили «дискутировать» в коридоре следственного отдела.

– Ух! – выдохнул Егоркин и глотнул воды прямо из горлышка мутного графина. – Умаялся я с ними.

– Это у тебя что? – машинально поинтересовался я, кивнув головой в сторону коридора.

– «Хулиганка»… Эти фурии – бывшие подруги, одна увела у другой законного мужа. Брошенная жена, конечно, не стерпела, хлебнула для храбрости водочки и поздней ночью пошла разбираться на квартиру к бывшей подруге. В результате разбирательство вылилось в битьё посуды, вырывание друг у друга прядей волос, матерную брань и расцарапанные лица. Соседи ночному «концерту» не обрадовались и вызвали наряд патрульно-постовой службы. В результате всех фигурантов сопроводили в отдел, где они провели ночь в «обезьяннике», а утром судья по материалам проверки возбудил дело по статье «хулиганство».

– Какое же здесь «хулиганство», если есть мотив? – блеснул я юридическими знаниями.

– Верно! – живо согласился Егоркин. – Но это сейчас ясно, что есть мотив – ревность, а на момент возбуждения дела и потерпевшая и обвиняемая об истинных причинах конфликта умалчивали. На днях по-новой предъявлю обвинение, и буду переквалифицировать дело на побои, а ты ко мне по какой надобности?

– По делу Шестопёрова.

– А, ножевое! – почему-то обрадовался Егоркин. – Дело, по моему мнению, плёвое, но мутное какое-то. Там потерпевший что-то темнит. Возьми, почитай, – и Егоркин сунул мне в руки тоненькую папку, – но только у меня в кабинете.

Я пристроился на продавленном кресле в уголке кабинета и углубился в чтение. Дело действительно было несложное. Ранним зимним утром 10 января в приёмный покой районной больницы поступил потерпевший Шестопёров с проникающим ножевым ранением в брюшную полость. Точнее, ножевых ранений было два: первое представляло собой резаную рану предплечья правой руки, а второе – колотое проникающее в брюшину. Потерпевшего быстро прооперировали, так как в результате внутреннего кровоизлияния вовсю шёл воспалительный процесс и через пару часов он вполне мог отдать богу душу.

Дежурный следователь допросил потерпевшего сразу после того, как последний отошёл от наркоза и стал адекватно реагировать на внешние раздражители, в том числе и на следователя. Пётр Семёнович вяло пытался убедить следователя в том, что ранение ему причинили неизвестные молодые люди вечером 9 января на улице в двухстах метрах от его дома, когда он выгуливал Нюшу. Нюша оказалась породистой сукой, короткошёрстным терьером женского пола.

Со слов потерпевшего было известно, что конфликт с неизвестными лицами разгорелся после того, как один из подвыпивших молодцов поддал Нюше ногой под зад. В ходе возникшей перепалки один из пьяных оппонентов Петра Семёновича выхватил нож и попытался нанести ему удар в грудь. Петер Семёнович подставил руку и отклонил удар, хотя и получил при этом резаную рану правой руки. От второго удара он уклониться не смог, и преступник пропорол ему брюшину. На этом схватка закончилась: подвыпившие молодые люди дали дёру, а потерпевший Шестопёров, зажав рукой рану, побрёл домой. Дома жене о полученном ранении он ничего не сказал.

– Мы с ней в этот вечер были в ссоре, и мне не хотелось в очередной раз выслушивать от неё, что я тряпка и не могу за себя постоять, – пояснил следователю Шестопёров. – А «Скорую помощь» вызывать не стал, так как думал, что рана неглубокая и заживёт сама по себе.

Однако с каждым часом ему становилось всё хуже и хуже. В 5 часов утра, когда терпеть боль не стало сил, он пришёл в спальню и попросил жену вызвать «неотложку». С женой случилась истерика, но «Скорую помощь» она вызвала.

Я дважды перечитал показания потерпевшего, и хотя версия о неустановленных молодых людях звучала правдоподобно, меня не отпускало ощущение, что Шестопёров лжёт от первого до последнего слова.

Допрос жены потерпевшего, Шестопёровой Гузель Наильевны, ясности в дело не внёс: её показания почти полностью совпадали с показанием мужа.

– Ты жену потерпевшего видел? – спросил я Егоркина, который только что закончил очередной допрос свидетеля.

– Видел, – ответил Санёк и почему-то усмехнулся. – Занятная мадам!

– И чем она тебя зацепила?

– Да у неё есть чем мужика зацепить, – мечтательно произнёс холостой Егорки. – Представь себе: жгучая брюнетка, глаза раскосые, зелёные, губы, как у Анджелины Джоли, грудь… про грудь я вообще молчу!

– А характер?

– Вот здесь я затрудняюсь с определением! – глубокомысленно хмыкнул знаток женщин. – То ли классическая язва, то ли первостатейная стерва! И как с ней Петрушка живёт?

– Ты знаком с потерпевшим?

– Только в рамках уголовного дела.

– Но ты назвал его Петрушкой.

– Это потому, что наш потерпевший – типичный подкаблучник. Тюфяк, одним словом, а не мужик.

– А жена наставляет ему рога, – предположил я.

– Не уверен. У меня на этот счёт фактов никаких нет. Хотя соседи показали на допросе, что чета Шестопёровых часто ссорилась, но в основном во время ссоры был слышен голос жены Шестопёрова. В ходе конфликта она, если так можно выразиться, вела главную партию, а муж в ответ что-то невнятно бубнил. Я с ней во время допроса замучился: я ей слово – она мне два! Я ей вопрос, она мне встречный! И так весь допрос. И чего я только за этот час не выслушал: и оборотни мы в погонах, и бездельники, которые только и делают, что взятки берут, и что это мы виноваты в том, что не уберегли её драгоценного муженька от вооружённой банды хулиганов.

– Лучшая защита – это нападение?

– Возможно. Я так глубоко ещё не копал. Понимаешь, дело я к производству недавно принял, так что вдумчиво с ним поработать времени не было.

Я опять углубился в дело, и не зря. В конце дела была подшита справка о наличии в крови потерпевшего алкоголя.

– На момент получения ранения Шестопёров был пьян? – снова обратился я к Егоркину.

– Выпивши, – не глядя на меня, ответил Санёк, который был занят изучением каких-то финансовых документов.

«Видимо, переключился на дело по незаконному предпринимательству», – машинально отметил я, в ожидании дальнейших пояснений.

– При повторном допросе он заявил, что в тот вечер вместе с женой был в гостях у сослуживца.

– Фамилия и адрес сослуживца известны?

– Да, его координаты указаны в допросе.

– Допрошен?

– Кто? Сослуживец? Нет. А зачем, он ведь о конфликте ничего не знает.

– Вызови его на завтра.

– Зачем?

– Надо! Я сам его допрошу. Хотя нет, я лучше сам к нему вечерком нагряну. Ты же говоришь, что дело мутное, вот и давай черпать информацию из дополнительных источников. Даже если он ничего нового не скажет, то хотя бы даст развёрнутую характеристику своему коллеге по работе. Да, кстати, а где работает Шестопёров? В допросе написано, что он начальник отдела продаж.

– А я что, не записал? Значит, лопухнулся! Он что-то говорил про какую-то торговую корпорацию. Чёрт! Забыл название! Ну, это поправимо, – и Егоркин стал давить на кнопки сотового телефона.

– Всё, дозвонился! – радостно сообщил он мне после короткого телефонного разговора. – Завтра в десять часов господин Шестопёров будет у меня в кабинете, как штык.

– Что ты ему сказал?

– Правду! Сказал, что в свете вновь открывшихся обстоятельств необходимо провести дополнительный допрос.

– Думаешь, придёт?

– Придёт! Куда он денется! Могу поспорить, что сейчас господин Шестопёров мечется по кабинету, пытаясь вычислить, что именно стало известно следствию.

– Я хотел бы присутствовать при допросе.

– Без проблем! – быстро согласился следователь. – И хотя УПК[14] запрещает оказывать на фигуранта уголовного дела психологическое давление при проведении следственных действий, но именно этим мы завтра с тобой и займёмся.


На следующий день за четверть часа до начала допроса я был в кабинете Егоркина, и хотя это был мой далеко не первый допрос, волновался как перед первым свиданием.

Шестопёров был точен: ровно в десять часов открылась дверь, и в кабинет вошёл высокий статный мужчина с открытым лицом. Его можно было назвать симпатичным, если бы не бегающие глазки, к тому же он нервно морщился, отчего создавалось впечатление, будто у него болит зуб.

Сев на предложенный стул, Пётр Семёнович опасливо покосился на меня.

– Сегодня на допросе будет присутствовать Васильчиков Валерий Сергеевич, майор полиции, – представил меня Егоркин. – Валерию Сергеевичу поручено оперативное сопровождение расследования. Надеюсь, Вы не возражаете?

Шестопёров не возражал, но и радости на его лице я не заметил.

– Раз возражений нет, предлагаю преступить к делу, – вклинился я в допрос. После этих слов потерпевший напрягся и непроизвольно подался вперёд. – Накануне получения ножевых ранений Вы с супругой были в гостях у своего коллеги Виктора Никанорова. Подтверждаете этот факт?

– Подтверждаю, – откликнулся потерпевший и тут же закашлялся. – Что-то в горле пересохло, – виновато пояснил он.

«Значит, сильно нервничает, – отметил я про себя. – Пускай понервничает, мне это на руку».

– Я этого и не скрывал. А какое отношение это имеет к делу…

– Имеет, – выдержав паузу, произнёс я с многозначительным видом. – На предыдущем допросе Вы умолчали о том, что в гостях между Вами и вашей женой произошла ссора.

– Дела семейные! С кем не бывает, – с показным равнодушием пояснил Пётр Семёнович и закинул ногу на ногу.

– Бывает, – легко согласился я. – И то, что ваша жена после ссоры вызвала такси и одна уехала домой, тоже пока ни о чём не говорит. Я вчера был у Никанорова дома, и он пояснил, что после ухода жены Вы оставались в гостях ещё примерно минут сорок.

– И что такого? Мы с женой часто соримся, я её характер хорошо знаю, поэтому и приехал домой через час. По моим расчётам, она за час должна была успокоиться.

– Ну и как, успокоилась? – вклинился Егоркин.

– Не знаю, – нервно дёрнулся потерпевший. – Не знаю. Я с ней не разговаривал и к ней в комнату не заходил. Я сразу пошёл выгуливать собаку.

– То есть вы не переодевались, а как были в куртке, подцепили собаку на поводок и пошли гулять во двор? – перехватил я у Саньки инициативу.

– Да, именно так и было.

– Вы были в куртке, которая сейчас на Вас?

Потерпевший почувствовал подвох и занервничал ещё больше.

– Так да или нет? – продолжал напирать я.

– В этой! – повысил голос потерпевший. – Я не понимаю, что происходит! Вы оба ведёте себя так, словно меня в чём-то подозреваете.

– Вы подозреваетесь в даче заведомо ложных показаний, – привычно уточнил следователь. – Статья триста семь УК РФ. Вас с ней знакомили под роспись.

«Молодец! – мысленно похвалил я Егоркина. – Вовремя ввернул об ответственности по триста седьмой. А ведь он даже не знает, какой сюрприз я приготовил для Шестопёрова».

– Значит, неустановленные следствием лица ударили Вас ножом, когда на Вас была надета эта самая куртка? – и я ткнул пальцем в грудь потерпевшего.

Шестопёров заёрзал на стуле и неуверенно кивнул в знак согласия.

– А если так, то покажите на куртке порез.

– Какой порез? – забеспокоился Шестопёров.

– На куртке от удара ножом должен остаться след. Покажите его.

– Нет у меня никакого пореза, – быстро сообразил Пётр Семёнович, и тут же выдал новую версию: – В момент удара куртка была расстёгнута.

– А что, десятого января вечером было заметное потепление? – ехидно уточнил Егоркин.

– Выпивший я был, – отбивался Шестопёров. – Вот мне и казалось, что не холодно.

– Допустим, – подхватил я Санькину инициативу. – А костюм вы тоже расстегнули? А когда Вам нанесли удар ножом по правой руке Вы, наверное, были без куртки и пиджака? На вашей верхней одежде нет повреждений, зато они есть на рубашке. Это зафиксировано в протоколе осмотра вещественных доказательств.

– И что из этого следует? – неуверенно спросил потерпевший.

– Из этого, господин Шестопёров, следует, что Вы заврались! – жёстко произнёс следователь. – А это до двух лет лишения свободы, я ведь не зря напомнил Вам об ответственности по статье триста семь УК РФ!

– Я не вру, – промямлил Шестопёров.

– Врёте! Ещё как врёте! – умышленно сорвался я на крик и даже припечатал ладонью по столу, отчего вздрогнул не только потерпевший, но и Егоркин. – При осмотре места происшествия следов крови на снегу не обнаружено! Нет их и на всём пути следования от места, где, как Вы утверждаете, Вам нанесли ранение. Нет их и в подъезде, зато на вашей кухне весь пол был перепачкан кровью, хотя ваша жена постаралась замыть кровь. Это зафиксировано в протоколе осмотра места происшествия. Будете отрицать?

Шестопёров молчал, только его лицо приобрело меловой оттенок. Я незаметно кивнул Егоркину, дескать, можешь дожимать.

– Не было никаких подвыпивших молодых людей, – металлическим голосом произнёс Санёк. – Как не было конфликта во дворе вашего дома. Ножом Вас ударили на кухне, когда Вы сняли пиджак и остались в рубашке. Ваши соседи показали, что вечером девятого января они слышали шум из вашей квартиры, и крики. Кричал мужчина, то есть Вы. Хотите, расскажу, как было на самом деле?

– Не надо, – разлепил губы Пётр Семёнович. – Ничего не надо. Я… я сам себя порезал. После ссоры с женой я хотел покончить с собой…

– …Поэтому полоснули себя не по горлу, а по предплечью правой руки, – перебил я его. – Это новое слово в истории суицида! К тому же зачем так изгаляться: брать нож в левую руку и резать предплечье на правой руке. Вы ведь не левша! Потом перекладывать нож в раненую правую руку и бить себя ножом в левую половину живота?

– Хотите взять вину на себя? – вклинился Егоркин. – Не получится! Судебно-медицинская экспертиза легко докажет, что колотую рану Вы сами себе нанести не могли – не тот угол раневого канала. Уж поверьте мне, следователю. Я на ножевых, можно сказать, собаку съел!

– Что же теперь будет? – заскулил Пётр Семёнович и закрыл лицо ладонями.

– Вы сейчас пойдёте домой, – после небольшого раздумья произнёс Санек.

– Пойдёте домой, и убедите жену написать явку с повинной. Хоть это и является нарушением процессуальных норм, но я обещаю закрыть на это глаза и её признательные показания приобщу к материалам дела. Только в этом случае можно рассчитывать на условный срок.

– А если она не согласится?

– Тогда ей придётся отъехать на пару лет за Урал, вероятней всего, под Нижний Тагил – там у нас женская колония. Вы тоже без «подарка» не останетесь: пару лет условного срока за дачу ложных показаний я Вам обещаю, и тогда прощай престижная работа! Кому сейчас нужен уголовник?


После того, как Шестопёров ушёл, мы с Егоркиным долго молча сидели в кабинете, и на душе у меня было мерзопакостно.

– Дурацкие у нас законы, – наконец нарушил я молчание. – Приходится натравливать мужа на родную жену.

– Угу, – буркнул Санёк. – На родную жену, которая его чуть на тот свет не отправила. Я пару месяцев назад дело по тяжким телесным в суд направил, так вот там наоборот было: муж жену ногами до смерти забил. Тоже, можно сказать, дело семейное!

– Хочешь сказать, что проведение очной ставки между близкими людьми, где они будут уличать друг друга во лжи, сплотит семью? – не успокаивался я.

– Хочу сказать, что Шестопёров мог воспользоваться пятьдесят первой статьёй[15] и не давать никаких показаний, а не изобретать мифических хулиганов с ножами. А его жёнушка могла попридержать характер и не пырять кормильца ножом в брюхо.

– Кстати, из-за чего у них в квартире сыр-бор начался, мы у Шестопёрова так и не выяснили, – запоздало вспомнил я.

– Завтра выяснишь, когда его красавица-жена сюда с повинной явится.

– Думаешь, придёт?

– Уверен. Она не круглая дура, чтобы реальный срок на зоне мотать.


На следующий день всё произошло именно так, как и предсказывал Егоркин: Гузель Наильевна вошла в кабинет следователя, потупив свои прекрасные зелёные глаза. В руках у неё был свёрнутый пополам тетрадный лист в клеточку. Она стрельнула глазами в мою сторону, после чего протянула исписанную мелким подчерком бумагу следователю.

– Вот… возьмите, – почти прошептала она и уселась на предложенный стул. В её голосе не было раскаянья, просто в этот момент обстоятельства были против неё, и она была вынуждена сдерживать негодование.

– Я так понимаю, это явка с повинной? – для проформы спросил Егоркин, принимая из холёных рук тетрадный лист.

– Называйте как хотите, – произнесла Шестопёрова и снова стрельнула глазами в мою сторону. Дальше тянуть было глупо, поэтому я обратился непосредственно к ней:

– Гузель Наильевна, я старший оперуполномоченный уголовного розыска майор полиции Васильчиков Валерий Сергеевич. У меня к Вам только один вопрос: какова причина вашей с мужем ссоры в гостях у гражданина Никанорова.

Шестопёрова подняла на меня раскосые глаза, задумчиво облизнула розовым язычком верхнюю губу и неожиданно усмехнулась:

– Подумаешь, ссора! Да у меня с Шестопёровым жизнь из одних скандалов и состоит.

– Судя по всему, Вы его не любите, – специально встрял я, в надежде разговорить женщину.

– Любовь? А при чём здесь любовь?

– Я к тому, что ваши отношения с супругом далеки от идеала.

– Когда десять лет назад я, сопливая девчонка, приехала в Москву из забытой аллахом татарской деревеньки, я как-то об идеальных отношениях не задумывалась. Надо было выживать!

– И тут Вам подвернулся Шестопёров, – высказал я предположение.

– Не знаю, кто кому подвернулся, но ухаживать он за мной начал, а не я за ним бегала.

– Расскажите, где и как Вы познакомились.

– Это имеет отношение к делу? – удивилась Шестопёрова и повернулась в сторону следователя.

– Имеет, – подтвердил Александр. – Рассказывайте!

– В «Трёх слонах» и познакомились. Я в тот год решила попытать счастья в крупной фирме, ну и приглянулась начальнику отдела продаж. Он меня к себе секретаршей взял. С первых дней начал он ко мне с нескромными предложениями подкатывать, а я тогда совсем неопытной девчонкой была, и с мужиками никаких дел не имела. Не знаю, чем бы всё кончилось, если бы старого ловеласа инсульт не разбил. Ну, его в больницу, а на его место Шестопёрова поставили. Он мне сразу понравился: высокий стройный, обходительный. Ухаживал за мной долго и красиво, поэтому, когда он мне предложение сделал, я долго не раздумывала.

– Теперь жалеете?

– Иногда жалею. Я ведь думала, что Пётр – мужчина сильный, властный, а оказалось, что это мне казалось! Тихоня он безвольный, а начальство этим и пользуется. В тот вечер у Никанорова я от гостей узнала, что моего Петю начальство посылает на повышение… в Иркутск. Видите ли, в Иркутске будет разворачиваться филиал «Трёх слонов», и там нужен опытный управленец. Мой дурачок и согласился! Это надо додуматься, чтобы из Москвы, из самого её центра, добровольно уехать в Сибирь!

– А кто именно из руководства фирмой предложил вашему мужу новую должность?

– Пётр говорил, что его вызвал к себе сам Китаев Владлен Борисович, владелец фирмы. Он долго и убедительно рассказывал о том, что скоро центр всех торговых операций переместится из Москвы в Сибирь, так как если не сегодня, то завтра в мире начнётся глобальный экономический кризис, и все инфраструктуры больших городов, да и самих государств, полетят ко всем чертям! Короче, мой благоверный на эту туфту повёлся и дал согласие на переезд. Я как об этом узнала, так сама не своя стала: я всю жизнь мечтала из периферии в центр выбраться, и вот теперь, когда мне стало казаться, что жизнь удалась, Петя преподносит мне такой «подарок»! Я ему так и сказала, что хоть я и верная жена, но на роль декабристки себя не готовила, и в Сибирь он поедет один.

– Дома Вы с мужем продолжили выяснение отношений? – с равнодушным видом поинтересовался Санек.

– Ещё как продолжили! – живо откликнулась Шестопёрова. От волнения она раскраснелась и ещё больше похорошела. – Мой тихоня вдруг вздумал меня ревновать! Есть у него такая нехорошая черта: как выпьет, сразу начинает меня ко всем ревновать. В тот вечер он ничего лучше не придумал, как офисные сплетни про меня и Китаева пересказывать!

– У Вас были отношения с владельцем фирмы?

– Да какие там отношения! Пару раз на корпоративе на танец пригласил – вот и все отношения! Ну, мне это надоело, я сгоряча возьми да и скажи, что если выбирать между постелью Китаева и Иркутской ссылкой, то лучше выберу первое. Тут мой Петруша не сдержался и мне по физиономии со всего маху и заехал! Никогда раньше не бил, а тут такую пощёчину отвесил, что у меня в ушах зазвенело. Что было дальше – не помню! Помню, очнулась я – в руке нож, и Петя мой весь в крови. Вот такие у нас с мужем «идеальные» отношения!


После того, как я ушёл к себе в кабинет, Егоркин ещё долго «терзал» Шестопёрову, допрашивая в качестве подозреваемой, но в награду за явку с повинной и активное сотрудничество со следствием арестовывать не стал, ограничившись подпиской о невыезде. Я же, забросив все дела, бродил по прокуренному моим предшественником кабинету, и никак не мог отделаться от ощущения, что слова Шестопёровой о глобальном кризисе, который поглотит все мегаполисы, я уже где-то слышал. Правда, говорила их не малообразованная секретарша, а человек, который заслуживал доверия, но вот кто это был, и где я это предсказание слышал, вспомнить не мог.

В это время затрезвонил внутренний телефон.

– Валерий Сергеевич, ты Гулько Анатолия Ивановича, 1973 года рождения, кличка «Гуля», в розыск объявлял? – с плохо скрываемой радостью поинтересовался для проформы дежурный.

– Да я объявлял, а что задержали?

– Задержали твою Гулю! – уже не скрывая радости, сообщил дежурный. – В Питере задержали, так что готовься в командировку в город трёх революций!

– Зачем? – опешил я.

– Как зачем? – в свою очередь удивился дежурный. – Гуля по твоему делу проходит?

– По моему. Вернее, это дело ведёт следователь Свинцов, а я осуществляю оперативное сопровождение.

– Ну вот! – обрадовался дежурный. – Значит, по твоему, а раз по твоему, то ты за ним и поедешь, возможно, даже полетишь, если начальство на авиабилет расщедрится. У нас в отделе порядок такой!

И в это момент у меня словно с глаз пелена спала. Питер! Ну, конечно, Питер! Международный экономический форум, выступление академика Силуянова. Господи! Это ведь было прошлой осенью, а кажется, что это происходило со мной в прошлой жизни, лет сто назад.

– Ты что замолчал? От радости язык проглотил? – наседал дежурный.

– Не знаю, как насчёт радости, а то, что мне это дело принесёт большие хлопоты, чую печёнкой.

В тот момент я даже не догадывался, насколько был близок к истине.

Глава 4. Большие хлопоты маленького человека

Владлен Борисович Китаев, владелец процветающей торговой фирмы «Три слона», был маленького роста. В школе до восьмого класса его часто били старшеклассники. В восьмом классе на перемене Владлен сбил с ног и прокусил нос мальчишке из параллельного класса, за то, что последний ради смеха пнул его ногой по копчику.

На следующий день Владлена вызвали на заседание педсовета и за нарушение дисциплины на две недели исключили из школы. Через две недели Китаев вернулся в родную школу, но больше его никто не трогал.

Из школы Владлен Борисович вместе с аттестатом зрелости вынес твёрдое убеждение, что в жизни ничто не даётся даром, и если ты чего-то хочешь добиться, то надо смело ввязываться в драку, и при этом не бояться синяков и шишек, которые судьба щедрой рукой раздаёт среднестатистическим россиянам.

Бойцовские качества очень пригодились Владлену Борисовичу, когда он затеял маленький чайный бизнес. Когда страну накрыл кооперативный бум, Владлен два года «челноком» мотался в Польшу за пуховиками. Заработанные деньги Китаев вложил в покупку недвижимости: выкупил на первом этаже «сталинского» дома угловую квартиру и переоборудовал в чайную.

Это было не одно из сотен расплодившихся в тот год кооперативных кафе, а именно чайная, где посетитель мог заказать любой из двух десятков сортов чая и свежую выпечку. Не мудрствуя лукаво и не тратясь на поиски креативного решения, Владлен Борисович скопировал на вывеску над входом хорошо известную картинку с упаковки индийского чая и назвал своё заведение «Три слона».

Дела у новоявленного кооператора по сравнению с конкурентами неожиданно пошли очень хорошо, что позволило ему прикупить пару продуктовых магазинов в самом центре города. Потом пришла мода на иностранные продукты, и Владлен Борисович первый открыл в Москве итальянскую пиццерию и первый французский ресторан. Всё это делалось под маркой «Три слона», которая к этому времени стала хорошо узнаваемым торговым брэндом.

Когда схлынули «лихие девяностые», а вместе с ними и шальные деньги, Китаев продал ресторанный бизнес, а потом и сеть итальянских пиццерий, которые к этому времени имелись в каждом районе Москвы и Московской области.

Он вовремя понял, что дорогой французский ресторан и итальянская пиццерия с её довольно высокими ценами – не то место, куда часто будут заходить живущие от аванса до получки россияне. Взамен Владлен Борисович развернул целую торговую сеть так называемых «народных» магазинов «Полушка». Магазины круглосуточно и исключительно за рубли торговали продуктовыми наборами для малоимущих граждан и пенсионеров, а также предоставляли широкий выбор товаров для тех, кто берег трудовую копейку.

Сделав ставку на средний класс, Владлен Борисович не ошибся: доход был не очень большим, зато стабильным. А когда в достопамятном 2008 году грянул экономический кризис, в магазины «Полушка» активно потянулись покупатели, которые раньше отоваривались только в дорогих супермаркетах.

К удивлению экспертов, предрекавших спад в стране экономической деятельности, фирма «Три слона» на волне кризиса взлетела на первые строчки рейтинга. По сути это была не фирма, а крупнейшая торговая корпорация, которая замкнула на себя большинство контрактов по снабжению мегаполиса продуктами. «Три слона» активно топтали конкурентов, тем самым прокладывая себе дорогу к сияющим вершинам большого бизнеса. Владлен Борисович с каждым прожитым днём набирал всё большую силу, но делал это слишком быстро и без всякой оглядки на сильных мира сего. Это не могло не вызвать опасения у последних.

– А нельзя ли помедленней, уважаемый? – спросили уполномоченные властью лица.

– Никак нельзя! – отвечал Владлен Борисович. – В нашем торговом деле ведь как: чуть отстал, тут тебя конкуренты и съели, причём без соли и без сантиментов. Так что простите, уважаемые, но в бизнесе промедление смерти подобно.

– А-а! – понятливо отозвались уполномоченные лица. – Ну, тогда всё предельно ясно. Удачи Вам, Владлен Борисович! – и с этими словами ушли в тень.

Через неделю, когда Китаев уже забыл об этом неприятном эпизоде, его на закрытой вечеринке в частном клубе познакомили с Агнессой. Пожимая руку очаровательной брюнетке, он и не подумал связать эти два события воедино.

Похожая как две капли воды на Лайзу Миннелли, Агнесса была крупным специалистом по инвестициям, по крайней мере, её так представили. В общении с женщинами Китаев всегда испытывал комплекс неполноценности из-за своего маленького роста. Агнесса носила туфли на низком каблуке и была выше Владлена всего на полголовы. Этот факт сыграл решающую роль, и вскоре Агнесса Павловна стала личным консультантом владельца «Трёх слонов».

– Мани, мани, мани… – тихонько напевала Агнесса, сидя у компьютера и кокетливо «стреляя» глазками в сторону босса. Китаев кожей чувствовал эти взгляды и от счастья глупел на глазах. Владлен Борисович боялся признаться даже самому себе, что впервые в жизни влюбился, как мальчишка.

В жизни Владлена, конечно, были женщины, но любви к мимолётным подругам он не испытывал. Их отношения скорее напоминали хорошо выверенный годами бартер: ты мне повышение по службе, я тебе ночь страстной любви, ты меня везёшь в Турцию или на Карибы, я тебя обслуживаю по высшему разряду весь отпуск.

Правда, страсти в этих отношениях было ни на грош, и женщины вели себя в постели подобно механическим куклам, в очередной раз симулируя оргазм.

С Агнессой всё было по-другому: она не осыпала босса комплиментами, держалась с ним на равных, и казалось, не стремилась к близким отношениям. Опытная интриганка – она умело моделировала ситуацию так, словно Китаев сам шаг за шагом не быстро, но уверенно покорял сердце своенравной красавицы.

– Владлен Борисович, а что если нам поступить следующим образом… – говорила Агнесса, разложив на его рабочем столе документы очередного коммерческого проекта и при этом слегка касаясь его плеча своим бедром.

Китаев чувствовал жар тела молодой женщины и усилием воли заставлял себя вникать в суть проекта.

– Интересно, интересно, – бормотал Владлен, перелистывая бумаги, и мысленно молил бога, чтобы прикосновение длилось как можно дольше.

– Это, конечно, потребует дополнительных затрат, – ворковала Агнесса, – зато в перспективе мы застолбим большой сегмент рынка за собой.

– Хорошо! Очень хорошо! – честно признавался Китаев, чувствуя, что прикосновение становится плотнее.

– Тогда, если Вы не против, – шептала искусительница, нагнувшись к самому уху и касаясь упругой грудью его правого плеча, – я поручу нашим экономистам обсчитать затраты и ожидаемую прибыль?

– Сделайте одолжение, любезнейшая Агнесса Павловна, – улыбался владелец «Трёх слонов» и незаметно расправлял плечи, тем самым ещё больше усугубляя контакт с трепещущей под лёгкой кофточкой женской плотью.

Однако, надо отдать должное специалисту по инвестициям, ни один из предложенных ею проектов не был провальным. Поэтому когда Агнесса заговорила с ним о вложении значительной части прибыли в строительство лесоперерабатывающего комбината под Иркутском, с последующей продажей выпускаемой продукции торговым партнёрам из Поднебесной, Китаев не особо удивился.

– Знаете, почему печально известный кризис тридцатых годов прошлого века разорил большинство ранее успешных американских предпринимателей? – вопрошала Агнесса, сидя в кресле напротив своего работодателя и лениво покачивая туфелькой.

– Да как-то я об этом не задумывался, – мямлил Владлен Борисович, не в силах отвести взгляда от изящной щиколотки личного консультанта.

– Ошибка их стратегии в том, что они, образно говоря, сложили все яйца в одну корзину, то есть полностью вложились в какой-то один сектор экономики и не имели «спасательного круга». Так вот когда нас всех накроет вторая и окончательная волна экономического кризиса, который разрушит все ранее наработанные связи, Иркутский лесоперерабатывающий комбинат будет для нас тем самым «спасательным кругом».

– А где гарантия того, что торговля лесом в условиях обрушившегося рынка окажется прибыльной?

– Прибыльной будет только та часть торговых операций, которая будет предлагать не услуги, а реальный продукт – лес, нефть, торф, уголь. В условиях жёсткого кризиса поставка продуктов в Москву и другие крупные города прекратится, так как большинство фирм и частных предпринимателей обанкротятся за один день. Наступит кризис неплатежей, торговать сначала будет невыгодно, а потом и нечем. Это будет конец торговой империи «Трёх слонов», но мы и из этого положения можем извлечь выгоду, если заранее продадим ваш московский бизнес и развернём торговую экспансию в Сибири.

– А может, не будем торопиться с продажей корпорации? – нерешительно сопротивлялся Владлен Борисович, которого такие революционные перемены откровенно пугали.

– Владлен Борисович! – с укоризной произнесла Агнесса. – Вы сейчас напоминаете больного, у которого с минуты на минуту лопнет аппендикс, а он, корчась от боли бормочет: «Погодите, доктор, резать, авось обойдётся»! Однозначно надо продавать, и чем быстрее, тем лучше!


Все эти факты я узнал из довольно объёмного электронного досье на господина Китаева, «флешку» с которым передал мой связной Алексей по моему же запросу. Вообще-то я ожидал, что это будет обыкновенная справка, подробная, но справка. Оказалось, что практический интерес к владельцу «Трёх слонов» моя родная «контора» проявляет довольно длительное время, отсюда и обилие материала на фигуранта. Однако материалы разработки Китаева меня не порадовали, и ситуацию не прояснили.

«Обыкновенные торговые войны между конкурентами, – подумал я, выключая компьютер. – Вот таким оригинальным способом недоброжелатели убирают Китаева с игрового поля. Довольно изящная, и, самое главное, бескровная комбинация».

Дальше можно было Китаева не «разрабатывать». Можно, но личность Агнессы меня смущала, и я, повинуясь интуиции старого опера, негласно продолжил работу по сбору данных, и, как потом оказалось, не зря!

Для начала я послал Ерёму – молодого опера Антона Еремеева, у которого была обманчивая внешность деревенского простачка, походить денёк за «объектом» и собрать дополнительную информацию.

На следующий день Ерёма принёс в полиэтиленовом пакете стакан тонкого стекла, который он самым бессовестным образом «увёл» из кафе, где обедала Агнесса.

– Больше ничего не нарыл, – с виноватым видом сообщил Ерёма. – Она ни с кем не встречается, её никто не провожает, даже обедает одна.

– И за это спасибо! – поблагодарил я коллегу и с чувством пожал ему руку.

В этот же день наш криминалист, которого все называли по-свойски: дядя Миша, снял со стакана отпечатки и загрузил их в компьютер.

Компьютер пару часов недовольно гудел, переваривая и сравнивая полученную информацию, после чего выдал на экран фото и анкетные данные женщины, отдалённо напоминавшую Агнессу Павловну. Незнакомка, похожая на Агнессу на протяжении последних пяти лет вела активную криминальную деятельность, за что и была объявлена ростовскими полицейскими в федеральный розыск.

Когда информации накопилось достаточно для серьёзного разговора, я решил познакомиться со специалистом по инвестициям поближе.


Это зимнее утро для Агнессы Павловны не задалось. Как всегда, подъезжая на своём тёмно-синем «Пежо» к центральному офису корпорации «Три слона», она, убедившись в отсутствии попутного транспорта, включила левый «поворотник» и стала перестраиваться в левый ряд, чтобы через сто метров повернуть налево и въехать за ажурную ограду охраняемой стоянки.

Она уже начала выполнять манёвр, когда с левой стороны послышался какой-то неясный звук. Через пару минут перед самым её носом резко затормозил серый «Бентли», из которого вышли два «братка». «Братки» с расстроенным видом стали осматривать правое крыло своей навороченной «тачки», после чего с каменными лицами подошли к её сиротливо стоящему возле обочины «Пежо».

– Выходи! – сказал «браток» и рванул дверцу на себя. Дверца не открывалась, так как Агнесса Павловна успела нажать кнопку и заблокировать двери.

– Выходи, сука! – рявкнул водитель «Бентли» и тоже рванул дверцу на себя.

– Ничего, сейчас выйдет! – заверил водителя его товарищ и вернулся к своему автомобилю, из багажника которого извлёк спортивную биту.

Агнесса Павловна взглянула на нетронутые интеллектом лица незнакомцев, и поняла, что её всё равно достанут, но только за волосы, через разбитое лобовое стекло.

Женщина обречённо вздохнула, разблокировала двери и сама вышли из машины.

– Ты погляди, зараза, что ты наделала! – не унимался водитель «Бентли». – Я эту «тачку» неделю как пригнал из автосервиса!

На переднем правом крыле «Бентли» красовалась царапина длиной около метра, которая упиралась в правый фонарь. Фонарь тоже пострадал, о чём красноречиво свидетельствовала пересекавшая его трещина.

– Я заплачу, – скупо произнесла Агнесса, понимая, что оправдываться в такой ситуации глупо.

– Ясен пень, что заплатишь! – оскалился один из «братков». – Куда ты денешься!

– Я заплачу, хотя и не понимаю, как это произошло.

– А тебе и понимать ничего не надо, – подвёл итог дискуссии водитель «Бентли». – Поехали твою квартирку посмотрим.

Агнесса и пикнуть не успела, как её умело, но почему-то с предосторожностями запихали в «Бентли» и водитель дал полный газ.

– Я вам адреса не скажу, – пыталась сопротивляться перепуганная женщина.

– Не скажешь? – ухмыльнулся «браток», который сидел справа от неё и крепко держал за локоть. – Да и не надо! Сейчас приедем в одно тихое местечко, там ты всё скажешь, даже то, что давным-давно позабыла!

С этими словами он натянул ей на голову лыжную шапочку так, что Агнесса Павловна перестала видеть, куда её везут.


Тихое местечко располагалось на третьем этаже старой пятиэтажки из красного кирпича. Квартира № 12 ещё с перестроечных времён использовалась сотрудниками доблестной милиции в оперативных целях, и по «наследству» перешла в ведение нынешних полицейских.

В этой квартире я находился с раннего утра, и уже знал, что изъятие из привычного мира нужного мне человека проведено без сучка и задоринки. Можно было, конечно, вызвать Агнессу по повестке в отдел, но там разговора не получилось бы. Агнесса – женщина не глупая, и, почувствовав что-то неладное, вероятней всего пришла бы на допрос со своим адвокатом, который бы зорко следил, чтобы на его клиента не оказывалось никакого давления. Я даже услышал наполненный праведным гневом визгливый голос, который бесстрашно вопрошал: «А по какому праву Вы, господин полицейский, выдёргиваете из дома законопослушных граждан»?

Поэтому и предпочёл встретиться с Агнессой Павловной на нейтральной территории. Я знал, что в квартиру она войдёт в шоковом состоянии, и, хотя это не по закону, мне будет легче вытрясти из неё интересующие сведения.


Всё произошло именно так, как я ожидал: два дюжих оперативника, которых и при ясной погоде легче принять за бандитов, чем за сотрудников правоохранительных органов, ввели в квартиру перепуганную копию голливудской «звезды».

– Проходите, Агнесса Павловна, – произнёс я медовым голосом и привстал из-за стола. – Садитесь.

Перепуганная женщина осторожно опустилась на краешек обшарпанного стула.

– Я должен принести Вам, уважаемая Агнесса Павловна, свои глубочайшие извинения за учинённый моими коллегами «спектакль», но этого требовали обстоятельства.

– Спектакль? – непонимающе закрутила головой женщина, которая уже мысленно смирилась с тем, что в этой квартире её будут зверски избивать, потом насиловать, возможно, даже в извращённой форме, а потом пристегнут наручниками к батарее и будут морить голодом.

– Вы ни в чём не виноваты, – продолжил я. – Я и мои коллеги – не бандиты! Мы сотрудники одной государственной силовой структуры.

Агнесса Павловна недоверчиво скосила взгляд на бритоголовых оперов и опасливо поджала ноги.

– Вам никто и ничто не угрожает. Никакого ДТП не было, и сюда Вас привезли для приватной беседы.

– Удостоверение покажите, – неожиданно перебила меня женщина.

– Какое удостоверение? – не сразу понял я.

– Ваше удостоверение. Служебное!

– Ах, удостоверение! Уверяю Вас, Агнесса Павловна, что и у меня и у моих коллег удостоверения имеются, но лучше, если на этой встрече мы для Вас останемся инкогнито.

– Боитесь, что я нажалуюсь в прокуратуру, и вас всех за превышение служебных полномочий уволят и, возможно, отдадут под суд?

Такого перехода я не ожидал. Дамочка слишком быстро пришла в себя и теперь попыталась диктовать свою волю.

– Это Вам бояться надо, – после небольшой паузы перешёл я в ответную атаку. – Иначе это Вам придётся объяснять прокурору, почему Вы живёте под чужим именем.

– А разве это противозаконно? Мне нынешнее имя больше нравится! Оно звучит благородно, а при моей работе это немаловажно.

– До того, как стать Агнессой Винтер, Вы были Агатой Авербах, Ксенией Кристалинской и Вероникой Вронской, – продолжил я монотонным голосом. – Подвела Вас, Мария, страсть к красивым именам.

– Меня бывшие ухажёры преследовали! Вот я имена и меняла.

– Вас, Мария Яковлевна Гуськова, бывшие коллеги из Питера, Нижнего Новгорода и Ростова преследуют за то, что Вы их бизнес развалили, а их самих под бандитскую крышу подставили. И благодарите бога, что это я Вас нашёл, а не они!

– Я так понимаю, что если с вами не договорюсь, вы меня с лёгким сердцем им сдадите? – со вздохом спросила Гуськова и зачем-то зажала ладони между колен.

– Правильно понимаете.

– Предлагаете сделку?

– Предлагаю. Условия сделки Вас вполне устроят.

– Я слушаю Вас.

– Сейчас Вы, Мария Яковлевна, чистосердечно и без утайки ответите на все мои вопросы, после чего наши сотрудники вывезут Вас в другой район города, где и отпустят. У вас будут ровно сутки, чтобы убраться из фирмы «Три слона» и вообще из Москвы.

– И это всё?

– Это всё!

– И даже вербовать меня не будете?

– Не тот случай. Вы нам, госпожа Гуськова, по морально-деловым качествам не подходите.

– Ну-ну! – усмехнулась Гуськова. – Вам видней. Проститутки и ворьё всякое вам по морально-деловым качествам подходят, они, наверное, вам по этическим соображениям ближе, а женщина с высшим экономическим образованием не подходит! Впрочем, я не настаиваю. Задавайте свои вопросы!

– Ну, хорошо, перейдём к основной части нашего свидания. Поясните, кто Вам поручил внедриться в фирму «Три слона», и с какой целью?

– Цель? Цель одна: убрать как можно быстрее Китаева из Москвы.

– А почему таким необычным способом?

– Ну, если бы заказчик был из бизнесменов или «братков», тогда бы не меня, а снайпера наняли.

– А кто был заказчик? Его имя!

– Имя не знаю, но то, что он из ваших – точно!

– В каком смысле «из ваших»?

– Я имела в виду, из «силовиков», но точно не мент.

– Пояснить можете?

– Да чего тут пояснять! Менты самоуверенней, и ведут себя развязней, а тот мужчина, к которому меня его подчинённые в машину запихали, совсем на мента не похож. Так же, как Вы сейчас со мной, вежливо себя вёл, в разговоре каждое слово взвешивал. Обстоятельно мне о моём «боевом» прошлом рассказал, и предложил на выбор: либо работа в Москве за хорошие деньги по его заданию, либо срок за мошенничество и работа за пайку на лесосеке. Выбор, как вы понимаете, небогатый, я и согласилась. Он мне паспорт и трудовую книжку выправил, биографию новую выучить заставил, а потом его помощник в клубе меня с Китаевым и познакомил.

– И Вы сначала вошли к нему в доверие, а потом стали управленцем фирмы.

– Поверьте, это было нетрудно. Владлен Борисович любовью избалован не был. Я имею в виду настоящее чувство. Вокруг него одни лизоблюды да давалки дешёвые увивались, готовые за подачку в виде повышения оклада ноги раздвинуть. Я же дала Владлену почувствовать себя настоящим мачо, и при этом сумела обойтись без вульгарных постельных сцен.

– Отдаю должное вашей изобретательности. А скажите, как на Вас вышел ваш последний работодатель, которого Вы назвали «силовиком»?

– Сама удивляюсь! Я только в Москву из Ростова перебралась, только на съёмной хате осела, а меня на следующий день два вежливых молодца возле метро перехватили и в чёрную машину запихали. Хорошо, что не в «воронок». А там пожилой мужчина сидит – аккуратный такой, в костюме. Вот он мне чисто так, без акцента, по-немецки и говорит: «Гутен таг, фройлен Гуськова»! И ещё что-то сказал, но я не поняла, так как дальше приветствия мои знания немецкого языка не распространялись. Он понял и говорит уже по-русски, дескать, надеюсь, что мы с Вами подружимся, потому как Вы женщина умная, и мне известно, что с клиентами Вы работаете творчески, а не по трафарету. После этого про все мои «подвиги» в Ростове, Питере и Нижнем Новгороде подробно выложил. Ну, а дальше Вы уже знаете.

– Он не представился?

– Не представился, и паспорт с пропиской не предъявлял, но одно могу сказать точно: он не женат. Возможно, вдовец.

– Почему Вы так решили?

– Вам, мужикам, этого не понять! Мы, женщины, это сердцем чувствуем. Только я бы за него замуж не пошла, хоть он мужчина представительный, и чувствуется, что при деньгах.

– Почему?

– Точно сказать не могу, но от него каким-то холодом веет, вроде как и не живой он вовсе.

– Значит, он поставил Вам задачу увести Китаева и его активы из Москвы?

– Первоначально мне ставилась задача познакомиться с Китаевым и понравиться ему. Когда этот рубеж я успешно преодолела, он поручил мне войти в правление фирмы и вывести Китаева из игры, переориентировав его интерес на Сибирь. Потом была ещё одна встреча, где мой неназванный друг попросил убедить Китаева в необходимости строительства под Иркутском в глухой тайге современного посёлка, в котором бы располагались жилые помещения для сотрудников фирмы, офис фирмы, складские и служебные помещения, госпиталь, вертолётная площадка и крытый бассейн. И всё должно быть оборудовано по последнему слову техники. Я тогда его спросила: «Зачем это»? А он усмехнулся и говорит: «Я руками Китаева во глубине сибирских руд себе резиденцию отгрохаю»!

Я не поняла его юмора и переспросила, дескать, Вам-то она в Сибири зачем?

Пожевал он губами, затылок задумчиво почесал и серьёзно отвечает: «Не пройдёт и года, как мои Нью-Васюки будут пределом мечтаний каждого москвича»!

Меня после его слов даже в жар бросило: выходит, что вся эта лапша о последствиях всемирного кризиса, которую я Китаеву на уши вешала, правда?

– И что было дальше?

– Да вообще-то на этом наше свиданье закончилось. Напоследок он сказал, что на мой счёт перечислена очередная «зарплата», и что если я ему буду нужна, он меня сам отыщет. Я, правда, успела спросить: «А мне следом за Китаевым в Сибирь ехать, или можно в Москве задержаться?»

– И что он ответил?

– Ничего! Захлопнул дверцу своего чёрного лимузина и уехал.

– А как он с Вами связывался?

– Да почти никак! Когда я ему была нужна, он просто ловил меня по пути на работу, и мы с ним беседовали в его лимузине.

– Номер автомобиля Вы, конечно, не запомнили?

– А зачем он мне? Меньше знаешь – крепче спишь!

– Скажите, а почему он поздоровался с Вами по-немецки?

– Я только могу догадываться: сама я языка не знаю, а вот мой прадед по материнской линии, Йозеф Штампе, был типичный поволжский немец. Он каменную мельницу в самом центре Царицына построил. Правда, от неё сейчас только развалины остались. Вот только откуда это моему работодателю известно? Неужели он такой неугомонный, что мою биографию до четвёртого колена раскопал?


В этот же день я экстренно послал в родную «контору» запрос: занимался ли кто-либо из сотрудников Центрального аппарата в период с мая по октябрь этого года «разработкой» Марии Яковлевны Гуськовой, 1979 года рождения, уроженки г. Саратова, русской, образование высшее, незамужней.

Ответ пришёл незамедлительно: в указанный период гражданкой Гуськовой компетентные органы заниматься не могли, так как незамужняя Мария Яковлевна Гуськова, 1979 года рождения, в июне прошлого года утонула в Волге в присутствии двух свидетелей – случайных знакомых, с которыми распивала спиртные напитки на городском пляже. К ответу прилагалась копия допросов двух жителей города Саратова, которые подтвердили, что после распития двух бутылок водки Гуськова пошла купаться, и на пляж больше не возвращалась. Тело утопленницы, как водится, не нашли, одежду и документы погибшей сдали в полицию.

Я тут же бросился разыскивать Гуськову, но было поздно: аферистки с обликом Лайзы Миннелли ни в фирме, ни в самой Москве уже не было.

Глава 5. Сумасшедшие сутки или «Откройте! Полиция!»

Позволь мне, многоуважаемый Читатель, сделать небольшое лирическое отступление. Я задам тебе всего лишь один вопрос: «А знаешь ли ты свой любимый город»?

Можешь не напрягаться, потому что всё, что ты сейчас скажешь, я знаю наперёд. Не стоит перечислять названия улиц и площадей, называть год образования родного города и официальное количество проживающих граждан. И вообще историческая справка данного муниципального образования меня не волнует. Я хочу знать: представляешь ли ты, что происходит в твоём тихом благостном городишке, когда ночная мгла окутает его улицы? Представляешь? Думаю, что нет.

Ведь для того, чтобы представить родной город во всём его криминальном многообразии, надо хотя бы одну ночь, а ещё лучше – целые сутки, провести в шкуре дежурного опера. И когда через сутки, сдав пистолет в «оружейку», а дежурство сменщику, ты, выжатый как лимон, побредёшь по чистым утренним улицам к себе домой, тебя уже не будет умилять искристый детский смех и радовать улыбки незнакомых прохожих. Почему? Да потому, что за прошедшие дежурные сутки тебе довелось увидеть столько боли и крови, человеческой лжи и нечеловеческой жестокости, что ты уже не веришь в чистоту помыслов торопящихся на работу горожан! Поэтому позволь я расскажу тебе об изнанке твоего родного города.

Итак, допустим, что ты, уважаемый Читатель, незримо присутствуешь в дежурной части типичного для Российской Федерации отдела внутренних дел и фиксируешь всё, что видят и делают члены следственно-оперативной группы.

Начинается дежурство, как правило, спокойно. Заступивший на дежурство оперативник или дорабатывает материалы, которые ему оставила предыдущая смена, или беседует с гражданами, которые пришли искать у него помощи и защиты. В первой половине дня приходят пенсионеры и неработающие домохозяйки, и оперативник с состраданием на лице выслушивает их душераздирающие повествования о пьющем соседе-хулигане или о таинственно пропавшем кошельке. Примерно через час кошелёк находится в сумке заявительницы, а к соседу-буяну направляют участкового.

И такая мелочёвка идёт до самого вечера. Происшествий немного, потому как сами граждане ещё трезвые и весь световой день является только прелюдией к вечернему спектаклю под названием «Ночная жизнь горожан или что хотим, то и творим»!

К моменту, когда на улицах города зажигаются фонари, в дежурную часть ОВД начинают подтягиваться первые жертвы «домушников». Законопослушные граждане, с трудом сдерживают негодование, поясняя обстоятельства обнаружения кражи, и при этом откровенно ностальгируют по достопамятному 1937 году, когда виновных можно было расстреливать без суда и следствия. Звучит это примерно так: «Представляете, я после смены уставший, как ломовая лошадь, возвращаюсь домой, а дверь взломана, музыкального центра нет, золотых обручальных колец нет, денег, которые жена от меня в шкафу прятала (на отпуск копила) тоже нет! Сталина нет на этих сволочей! Знать бы, кто это сделал, я бы своей рукой этих негодяев в расход пустил»!

И хотя желание потерпевших граждан заняться самосудом явно противозаконное, понять их можно, поэтому, как только заявление о краже ложится на стол дежурному, следственно-оперативная группа выезжает на место происшествия.

Через час-полтора следственно-оперативных действий становится ясно, напоролась ли группа на очередной «глухарь», или есть перспектива раскрыть преступление по горячим следам. Допустим, в этот вечер звезды сошлись так, что путём несложных умозаключений следователь вычисляет, что кражу мог совершить Колян – ближайший друг и собутыльник потерпевшего, с кем он вчера на кухне «давил» бутылку.

Оставив эксперта на месте происшествия дорабатывать материалы, остальные члены группы оперативно перемещаются к месту проживания подозреваемого Коляна, квартира, которого оказывается если не в соседнем подъезде, то в соседнем доме. Лень Коляну с похмелья для совершения кражи тащиться на другой конец города, да и зачем? Квартирка собутыльника вполне подойдёт. К радости членов следственно-оперативной группы, Колян оказывается дома, хотя и в состоянии сильного алкогольного опьянения. Поэтому не сразу соображает, что его «замели», а когда начинает соображать, что происходит в его запущенной квартире, то начинает рыдать и винить во всех бедах кого угодно, но только не себя.

И пока Колян рыдает и рвёт на себе закапанную жиром майку, у него в квартире проводится обыск, в ходе которого, к радости потерпевшего, обнаруживаются золотые колечки и музыкальный центр. Деньги, которые жена потерпевшего копила на отпуск, Колян успел спустить в ближайшей рюмочной, и теперь, сидя перед следователем, мысленно жалел только о том, что не успел загнать барыгам музыкальный центр и золотишко.

Коляна вместе с изъятым имуществом везут в отдел, где дежурный опер продолжает «колоть» незадачливого «домушника» на другие преступления, произошедшие на его «земле».


В это время следователь пытается совершить невозможное: имея на руках только материалы проверки заявления потерпевшего гражданина, получить санкцию на обыск по месту жительства подозреваемого, чтобы как-то узаконить то действие, которое понятые в квартире приняли за обыск, а на самом деле было грубейшим нарушением уголовно-процессуального кодекса.

Допустим, что и здесь следователю повезло, и он возвращается в родной отдел, имея на руках подписанный и заверенный гербовой печатью ордер на обыск. Тут бы и закрепить доказательства по делу: допросить Коляна в качестве подозреваемого, провести опознание потерпевшим изъятых вещественных доказательств, а сами вещдоки приобщить к материалам только что возбуждённого дела, но не тут-то было!

В час, когда добропорядочные граждане после обильного ужина, устремляются к телевизорам, в дежурную часть входит местная восемнадцатилетняя знаменитость – Вера Ивановна Брынзалова, не лишённая приятности проститутка по кличке «Бранзулетка».

– Здравствуйте, гражданин начальник! – печально произносит Бранзулетка, и в её голосе веет близкими слезами.

– Здравствуй, Вера! – со вздохом произносит дежурный, который знаком с Брынзаловой не первый год и предстоящий Веркин монолог знает близко к тексту. – Что случилось?

– Изнасилование! – с надрывом произносит жертва порока и, уже не сдерживаясь, брызжет натуральными слезами.

– Опять? – кричит дежурный и от негодования вскакивает с вращающегося кресла. – Опять изнасилование? Это уже третье за месяц! Шла бы ты, Вера, домой, и свой интимный бизнес крутила без нашей помощи!

– Да в гробу я видала вашу помощь! – визгливо на всю дежурку вскрикивает Верка, в мгновенье ока превратившись из жертвы сексуального насилия в общественного обличителя «оборотней в погонах»: – Ноги бы здесь моей не было, если бы клиенты вели себя по-людски! Где твоя помощь была, когда мне час назад бутылку из-под пепси между ног загоняли по самое «не балуй»? Это что тебе, не износ[16]?

– Вера! – примирительным тоном говорит дежурный, пытаясь образумить скандальную посетительницу. – Ну какое же это изнасилование, когда весь район знает, что ты за такие причуды с клиентов дополнительную плату берёшь?

– Если бы заплатил, тогда бы я здесь с тобой не базарила, – немного успокоившись, продолжает Бранзулетка. – А то ведь натурально «кинул»![17] Загнал бутылку по самое донышко, и за дверь выставил!

– Кто на этот раз?

– Арсен. Он кафе держит в двух кварталах отсюда, «Перекрёсток» называется.

– Арсен Бадмаев! – вспоминает дежурный. – Не может быть, чтобы удачливый коммерсант Бадмаев на тебя сотню «баксов» пожалел!

– Как видишь, пожалел! – опять окрысилась Верка. – «Ты, говорит, дэвушка, пустую посуду сдашь и деньги можешь себе оставить!»

– Это ведь не просто износ, это преступление, совершённое с особым цинизмом! – заученно произносит Брынзалова, пытаясь засунуть в окошко дежурному полиэтиленовый пакет.

– Что это? – настороженно интересуется дежурный.

– Как что? – радостно вопрошает Верка. – Бутылка из-под пепси! Я её достала из… в общем вынула я её… оттуда, и Вам, товарищ лейтенант, принесла, чтобы Вы её в качестве главного вещественного доказательства к делу приобщили.

– К какому ещё делу? – брезгливо морщится дежурный, пытаясь закрыть окошко первым попавшимся под руку журналом. – Нет никакого дела! Иди, Вера, домой, и бутылку прихватить не забудь!

– Значит, не примешь заявление? – продолжала наседать на дежурного Верка, которая опять из девочки-подростка превратилась в разъярённую фурию. – Я вот сейчас выйду отсюда, да прямо в Главное Управление МВД по городу Москве по телефону доверия позвоню, да расскажу, что ты заявление не принимаешь, потому как с кавказцем в доле! Через час здесь будет проверяющий, и ты вряд ли до конца дежурства на своём кресле усидишь!

Дежурный, матерясь про себя, берёт телефонную трубку и казённым тоном через силу произносит: «Следственно-оперативная группа, на выезд. У нас изнасилование, потерпевшая в дежурной части».


Прибывший по вызову дежурный следователь, глядя на Бранзулетку, испытывает примерно такие же «нежные» чувства, что и дежурный офицер десять минут тому назад.

«Если бы я не знал, что она промышляет проституцией с четырнадцати лет, – машинально отмечает про себя следователь, окидывая взглядом девичью фигурку заявительницы, которая скромно примостилась на краешке стула и стыдливо потупила глазки, – то я бы решил, что это бедная падчерица, которую злая мачеха выгнала в лес за подснежниками».

Тем временем наряд патрульно-постовой службы приводит закованного в наручники Арсена Бадмаева.

– Это что? – казённым тоном интересуется дежурный у старшего группы, указывая на разбитую верхнюю губу и порванную рубашку доставленного.

– Оказал сопротивление, – привычно доложил патрульный. – Сейчас рапорт накатаю.

– Значит, к изнасилованию прибавляется ещё и сопротивление полицейским! – говорит дежурный, повернувшись к Бадмаеву. – Так, гражданин Бадмаев?

– Не было никакого износа! – рычит Бадмаев. – А что касается сопротивления, так они первыми мне руки крутить стали!

– Разберёмся! – говорит следователь, беря инициативу в свои руки. – Задержанного в камеру!

После чего он коротко беседует с заявительницей и, уяснив суть дела, с глубокомысленным видом прикидывает, как бы половчее «отфутболить» «жертву» изнасилования, тем более что изнасилования в классическом понимании не было. Однако закон не берёт в расчёт моральную чистоту помыслов заявительницы, закон берёт под свою защиту всех: и нецелованную девятиклассницу, и проститутку, отметившую очередное «трудовое достижение» – тысячного клиента. Поэтому если Вера Брынзалова – проститутка с детским личиком и далеко недетскими повадками – будет настаивать на том, что Бадмаев овладел ею насильно, против её воли, то последнего легко можно упрятать в зону на долгие годы, и всё будет по закону.

Даже если и была любовь по обоюдному согласию, то, встав с постели с левой ноги и в дурном настроении, женщина может посчитать, что партнёр обошёлся с ней грубо, короче говоря – изнасиловал, – и заявить об этом в полицию. Этого достаточно чтобы закон встал на защиту её половой неприкосновенности. Вот такой у нас закон! Ты же, уважаемый Читатель не поставишь возле своей постели двух понятых, и не скажешь им: «Смотрите и запоминайте! У нас насилия нет! У нас всё по любви и обоюдному согласию»!

Обо всех этих тонкостях следователь хорошо знал, поэтому приступать к проведению целого комплекса следственных мероприятий не торопился.

– Сейчас я между вами проведу очную ставку, – говорит следователь, заведомо зная, что данное следственное действие проводится только в рамках возбуждённого уголовного дела, только после допроса обоих фигурантов, и только при наличии в их показаниях явных противоречий.

Ни возбуждённого судьёй уголовного дела, ни запротоколированных допросов потерпевшей и подозреваемого к моменту импровизированной очной ставки, конечно, нет.

Тёртая жизнью и клиентами Бранзулетка таких юридических тонкостей не знала. Не знал их и Арсен, которого следователь усадил на другой конец длинного стола, так, чтобы последний в минуту сильного психического возбуждения не смог дотянуться до смазливой мордочки юной проститутки.

– Гражданка Брынзалова, расскажите, кто, где, когда и при каких обстоятельствах совершил над вами половое насилие. – строгим голосом говорит следователь, при этом не имея перед собой ни протокола очной ставки, ни простого листка бумаги для пометок.

– Да чё рассказывать? – по-зэковски цыкнув зубом, нараспев начинает Верка. – Вот он и совершил, – и она кивает головой в сторону Арсена. – Час назад я зашла в кафе «Перекрёсток» пепси выпить, а он возьми и пристань ко мне. – «Пойдём, говорит, девушка я тебе новую бильярдную комнату покажу!» – ласково так начал, а потом меня за руку хвать, и потащил.

– В бильярдную? – уточнил следователь.

– Наверное, в неё самую, – притворно вздыхает Верка. – Темно там было, но стол бильярдный был, это я точно помню, потому как он меня на этом зелёном столе, как на весенней травке, и разложил, хотя я и согласная была и пыталась сопротивляться. – заученно протараторила Бранзулетка, внимательно наблюдая за реакцией Бадмаева.

– Бадмаев, Вы подтверждаете показания Брынзаловой?

– Не было этого! – свозь зубы отвечает Бадмаев. – Может, она у меня в кафе и была, но я её никуда не водил и ни на каком столе не раскладывал.

– Ах, ты, козёл! – взвивается Верка. – Значит, ты меня никуда не водил и бутылку мне в промежность не заталкивал? А бутылочка-то у меня вот! – и она радостно помахала пакетом. – А на ней твои отпечатки пальчиков! Улавливаешь суть?

– Не было ничего! – по инерции упорствует Арсен, но уже без прежнего напора.

– Гражданка Брынзалова! – вклинивается следователь. – Может, Вы ошибаетесь? Может, в бильярдной и не Бадмаев был? Вы же сами говорили, что в комнате было темно.

– Ставлю десять тысяч, что девушка ошибается! – обрадованно заявляет Бадмаев.

– Не знаю, не знаю! – капризно надувает губы Верка. – У меня после этой злосчастной бутылки низ живота до сих пор болит. Надо бы доктору показаться.

– Спорю на двадцать кусков, что девушка ошибается! – вновь подыграл подозреваемый. – Если не верите, спросите моего старшего брата Шамиля!

– Мне в туалет надо, – после короткого раздумья заявляет Бранзулетка, и, не дожидаясь разрешения следователя, выходит из кабинета.

В коридоре с ядовито-зелёными панелями в ожидании развязки нервно топчется дюжина земляков Бадмаева.

– Кто из вас Шамиль? – хриплым голосом спрашивает Верка и залихватски прикуривает сигарету.

– Я Шамиль, – неторопливо ответил мужчина в белой рубашке с аккуратно постриженной бородой, в которой запутались первые седые паутинки.

– Двадцать «кусков»[18] и через час твой брат будет у себя в кафе доедать начатый шашлык, – заверяет его Верка, выпустив дым через нос.

– Двадцать «кусков»? – переспрашивает Шамиль, презрительно глядя на проститутку. – А не жирно ли будет тебе, дэвушка?

– Не жирно! – твёрдо отвечает Верка и гасит сигарету о подоконник. – Мне ещё с ментами, то бишь с полицейскими, делиться надо, чтобы дело закрыли.

Шамиль молча отсчитывает четыре пятитысячные купюры, которые Верка тут же прячет в лифчик.

– Я тут в туалете посидела, подумала и вспомнила: не он это был. Обозналась я! – заявляет с порога Бранзулетка, и притворно вздыхает.

– Точно не он? – для проформы интересуется следователь, которого такой расклад устраивает, наверное, даже больше Бадмаева.

– Точно, не он! – подтверждает Верка. – Тот молодой был! Красивый, не то, что этот урод. Да разве я с таким пойти могла? Да ни за какие деньги! Я же себя не на помойке нашла!

Выпроводив из дежурной части ударницу интимного труда, следователь решает глотнуть горячего чая и съесть беляш, купленный накануне дежурства, а уж после этого закончить оформление материалов по квартирной краже.

Однако неумолимый рок голосом дежурного сообщает: «У нас труп! Похоже, криминальный! Улица Беговая, дом № 7. Фамилия потерпевшей Безденежная Антонина Петровна. Все по коням»!

Следователь со вздохом откладывает остывший беляш в сторону, собирает следственно-оперативную группу, и едет, как говорят в уголовном розыске, «в адрес».

Возле дома № 7 по улице Беговой, несмотря на позднее время, толпится народ. К радости следователя, местный участковый успел прийти раньше, чем в дом набились любопытствующие соседи, и не дал затоптать следы преступления.

Перед вошедшими в дом членами следственно-оперативной группы предстаёт следующая картина: за столом, уставленном тарелками с нехитрой закуской и пустыми водочными бутылками, в положении «сидя» находится ещё не остывший труп гражданки Безденежной. Из шеи пострадавшей торчит рукоять кухонного ножа, отчего белая блузка, которую перед последним в жизни ужином надела женщина, напиталась кровью и стала бордово-красной.

– Типичная «бытовуха»![19] – сообщает следователю участковый. – У погибшей три дня назад был сороковой день рождения, так она со своим сожителем три дня и пила, а на исходе третьих суток получила от своего благоверного нож в шею.

– Ой, говорила я Тоньке: «Не справляй сороковой день рожденья! Не справляй! Плохая примета». Так ведь она не послушала! – слёзно запричитала соседка, приглашённая в качестве понятой.

– В чем причина конфликта? – уточняет следователь, опасливо косясь на труп, на лице которого навеки застыло удивление.

– Свидетелей нет, – мнётся участковый. – А допросить сожителя невозможно: он после трёхдневной пьянки языком не ворочает.

– Где он?

– Да я его в спальне запер, – охотно поясняет участковый, и первый направляется в соседнюю комнату, где, закованный в наручники, спит убийца.

– Федотов Леонид Семёнович, – поясняет участковый, раскрыв новенький паспорт. – Я его хорошо знаю: мой поднадзорный. Он месяц как освободился, собирался на работу устроиться, да, видно, не судьба!

– За что срок отбывал? – между делом интересуется оперативник.

– За кражу, – уверенно докладывает лейтенант. – Пару лет назад он на моей «земле» ларёк подломил и с подельником пару ящиков водки уволок. Я сам это дело раскрыл, ещё до приезда ваших коллег.

Тем временем убийца стал подавать признаки жизни: замычал, пытаясь освободиться от наручников, стал дёргать руками, а когда это ему не удалось, открыл глаза.

– А-а! Чего? – с трудом произносит он, окинув присутствующих мутным взглядом. – Это вы тут зачем? Это вы тут… хто?

– Кажется, очухался! – констатирует опер. – Лёня! Ты меня слышишь? – и он наклоняется к самому лицу убийцы.

– Ты это… хто? – мычит Лёня, всматриваясь в небритое лицо опера.

– Мы с тобой, Лёня, вчера в рюмочной познакомились, – импровизирует оперативник. – Потом ты меня на день рождения жены пригласил. Помнишь?

– Не помню! – хрипит Лёня. – А ты хто?

– Лёня! – уверенно продолжает оперативник, проигнорировав последний вопрос. – Ты зачем Тоньку порезал?

– Я порезал? Я… Тоньку? – недоверчиво переспрашивает Лёня, мучительно пытаясь восстановить в памяти события прошедшего вечера.

– Ты! – подтверждает опер. – Прямо за столом и порезал. За что?

– А-а, за столом! – начинает припоминать убийца. – Так ведь она это…!

– Что «это»? – наседает опер. – За что сожительницу порешил?

– Так она это… – упрямо бормочет не протрезвевший до конца Лёня, – она это… недолила она мне, в общем!

– Всё ясно! – разогнувшись, заключает оперативник. – Последний стакан не поделили. Бывает!


…И так всю ночь. На часах только полночь, значит, в оставшиеся до сдачи дежурства восемь часов будут ещё вызовы, будет ещё кровь, боль, беззастенчивая ложь, предательство и пьяные слёзы. Будут жены, забитые насмерть пьяными мужьями, будут бессердечные матери, продающие за доллары и рубли новорождённых младенцев, будут несовершеннолетние ублюдки, ворующие боевые ордена у состарившихся фронтовиков, и будут мёртвые маленькие девочки, которых нелюди в образе человеческом изнасилуют, а потом задушат.

К моему большому сожалению, всё это было и ещё будет. Такова изнанка жизни любого города – большого мегаполиса или затерявшегося на карте областного центра. Размер неважен! Главное, чтобы в нём жили люди, и чем их больше, тем больше преступлений, тем чаще звучит в дежурной части команда «следственно-оперативная группа на выезд»!

И когда ты, Читатель, всё это увидишь и прочувствуешь, то невольно задашься вопросом: «Так от кого же произошёл Homo Sapiens – человек разумный? Да и разумен ли он»?

И, хотя ответ очевиден, лично я в его достоверности сомневаюсь.

* * *

Моё очередное дежурство началось тихо: заявителей с утра не было, и я, воспользовавшись временной передышкой, занялся бумаготворчеством. В работе оперативника существенное значение (для начальства) имеет твоё умение работать с документами, точнее – вовремя составлять отчёты и делать отписки по различным «отдельным поручениям». Писанины так много, что впору прикрепить к каждому оперу отдельную секретаршу, но кадры не делают это из-за того, что не хотят заниматься раз в полгода набором новых сотрудниц взамен ушедших в декрет. Примерно до полудня я изображал из себя прилежного клерка, пока дежурный не направил ко мне в кабинет первого заявителя.

– Котов, частный предприниматель, – представился грузный мужчина средних лет и, не дожидаясь приглашения, стал расстёгивать дублёнку.

– Майор Васильчиков, – назвал я себя. – Присаживайтесь и расскажите, что и когда у Вас произошло.

– Кража, – со вздохом пояснил Котов и тяжело уселся на невесть откуда взявшийся в кабинете старый венский стул. Стул жалобно скрипнул, но вес частного предпринимателя выдержал. – А вот когда и где именно произошла, я сказать затрудняюсь.

– И что украли?

– Молоко.

– Хм, молоко! И много молока?

– Десять вагонов.

– Подождите! Что-то я ничего не понимаю, – замотал я головой и выставил ладони перед собой.

– А что тут непонятного? – удивился заявитель. – Три недели назад, будучи в Белгороде, я напрямую, без посредников, закупил на заводе-изготовителе большую партию сухого молока, которую загрузил в десять крытых вагонов и отправил в Москву.

– А груз, я так понимаю, не прибыл!

– Верно! Груз не прибыл.

– Тогда Вам не ко мне. Вам на станцию «Москва-Товарная» надо.

– Был я уже там! До самого начальника станции дошёл, он при мне все документы за три недели поднял: не поступали мои вагоны!

– Всё равно Вам не ко мне, – упорствовал я. – Вам в транспортную прокуратуру следует обратиться.

– И там я уже побывал! – почти радостно заявил потерпевший. – Они говорят, что эта кража не их… как её, чёрт! Вспомнил! Кража – не их подследственность, и направили меня в ОВД на транспорте. А в ОВД говорят: «Где у Вас, товарищ Котов, доказательства, что это кража? Может, вагоны по ошибке куда-то в тупик загнали, и вообще, где подтверждение того, что кража произошла на железной дороге? Может, ваше молоко из пакгауза украли?» «Так вы и разберитесь!», говорю я им. «Нет, говорят, уважаемый! Так дело не пойдёт. У нас такое правило: всё, что на «железке» произошло, а также на метр вправо, и на метр влево от насыпи – это наша головная боль! Это мы расследуем, а всё, что дальше метра – то этим случаем московская полиция заниматься должна».

Вот я к вам и пришёл. Я Вас, товарищ майор, умоляю: найдите мне мои вагоны! Иначе через сутки, по условиям договора, на меня штрафные санкции будут наложены, а это, знаете ли, большие деньги!

– И кому Вы неустойку платить будете?

– Я всю продукцию поставляю в торговую корпорацию «Три слона», так что деньги пойдут на её счёт.

Я мог бы не заниматься этим делом, тем более что если подойти с буквы закона, то хищение молока, если оно и было, произошло не на моей «земле», но, услышав название корпорации, невольно потянулся к телефону.

Шестопёров ответил сразу, как будто ждал звонка. Правда, после того, как услышал мою фамилию, энтузиазма в его голосе поубавилось, но вёл он себя корректно.

– Пётр Семёнович, я звоню Вам не по вашему делу. Мне необходима ваша помощь в расследовании хищения крупной партии продуктов. Поможете?

– Я Вас внимательно слушаю.

– Не могли бы Вы, как начальник отдела, уточнить, не прибывала ли к вам последние три недели большая партия сухого молока из Белгорода?

– Я попытаюсь что-то разузнать и перезвоню Вам, – заверил меня Шестопёров и положил трубку.

– Если не возражаете, я в коридоре пока покурю, – шёпотом сообщил Котов, и чуть ли не на цыпочках, чтобы не мешать мне, покинул кабинет.

Ждать пришлось недолго. Котов, наверное, ещё не выкурил сигарету, как Шестопёров позвонил и сообщил, что две недели назад автомобильным транспортом действительно поступила большая партия сухого молока из Белгорода.

– Автомобильным? – переспросил я. – Пётр Семёнович, Вы, случайно, ничего не путаете?

– Нет, я не путаю, – твёрдым голосом заверил меня Шестопёров. – Было ровно десять фур из Белоруссии.

– Причём здесь Беларусь, когда молоко покупалось и должно было грузиться в Белгороде?

– Машины арендованы в Белоруссии, а груз они действительно доставили из Белгорода.

– А зачем такие сложности?

– Этого я не знаю. Закупки – не моё дело.

– Хорошо, хорошо! А Вы не могли бы уточнить точный вес поступившего сухого молока?

– Почему же не мог? Это нетрудно, – и он назвал трёхзначную цифру.

– Это количество тонн? – глупо переспросил я.

– Ну не килограммов же! – усмехнулся в трубку мой бывший потерпевший.

Я поблагодарил и повесил трубку. В это время в кабинет вошёл Котов, и на его лице легко читалось желание услышать хоть что-то положительное.

– Эти цифры Вам о чём-то говорят? – спросил я его и пододвинул листок с записями.

– Ещё бы! – оживился предприниматель. – Это общий вес моей закупки.

– Значит, совпадает, – констатировал я. – Ваше молоко уже неделю лежит на складе в «Трёх слонах», но почему-то оно прибыло туда автомобильным транспортом – десять фур из Белоруссии.

Котов на пару минут задумался, а потом крякнул и ударил себя ладонью по коленке:

– Я понял: это типичное «кидалово»[20]! Где-то за городом на глухом полустанке перегрузили груз из вагонов в фуры и по-тихому привезли в Москву. Мне же на днях представители корпорации официально заявят неустойку с большим количеством нулей, а если я буду трепыхаться, то заставят платить через суд. Получается, что они товар бесплатно получили, да ещё в придачу ко всему с меня деньги содрали! Несложная, но очень результативная комбинация!

– Да, но ведь аренда десяти фур тоже чего-то стоит! Неужели даже при таких затратах им это выгодно?

– Ещё как выгодно! За аренду машин они расплатятся моими же деньгами – штрафом, а груз получат бесплатно!

– Скажите, а зачем машины арендовать в другой республике?

– Трудно сказать, возможно, чтобы легче концы спрятать.

– Я бы Вам советовал с этой информацией снова посетить транспортную прокуратуру, потому что дальнейшие действия не в моей компетенции.

– Обязательно схожу! – заверил Котов, активно пожимая мне руку. – Обязательно! Теперь-то уж они не отвертятся!

И с этими словами, радостный, он выбежал из кабинета.


Какое-то время я думал, что даёт мне новая информация о «Трёх слонах»? Да, я узнал, что они не брезгуют мошенничеством, но сейчас каждая вторая фирма не считает зазорным «кинуть» партнёра. Таковы неумолимые законы российского бизнеса: слабый не выживает! Хотя «дело Котова» – вполне правдоподобный повод, чтобы познакомиться с главой корпорации, господином Китаевым. Возможно, охрана меня к нему и близко не допустит, но я ведь при этом ничего не теряю и ничем не рискую.

– У меня тут заявитель был, – доверительно сообщил я дежурному.

– Был… и что дальше? – рассеянно отвечал дежурный, поглощённый заполнением очередного журнала.

– Надо бы съездить на месте разобраться, может, обойдёмся без заявления.

– Если без заявления, обязательно смотайся, – согласился дежурный. – Только машины у меня нет.

– Воспользуюсь общественным транспортом, – заверил я его и вышел.


Центральный офис корпорации «Три слона» располагался довольно далеко от центра, зато был исполнен в лучших традициях дикого российского капитализма: показная роскошь на фоне общего обнищания.

– Что-то мне подсказывает, что у руководства корпорации не всё в порядке со сном, – ёрничал я, глядя на ажурную художественного литья трёхметровую решётку. – Поди, не платят налоги, отсюда и бессонница.

– Вы что-то хотели? – вежливо обратился ко мне через художественное ограждение блестящий, как новенький рубль, охранник.

– Да, хотел. Передайте начальнику охраны, что я хотел бы побеседовать с господином Китаевым на предмет закрытия уголовного дела, – произнёс я небрежным тоном и раскрыл перед носом охранника служебное удостоверение. Охранник отошёл в сторону и что-то стал бубнить в рацию. Через пару-тройку минут он вернулся и вежливо предложил мне встретиться с заместителем Китаева по безопасности, так как сам господин Китаев очень занят.

– Как угодно, – произнёс я с показным равнодушием. – Передайте господину Китаеву, что я хотел избавить его от хождения по судебным инстанциям. Однако если ему некогда, я тоже вряд ли вторично найду в своём графике время, чтобы пойти ему навстречу.

Старый испытанный приём, который я называю «не хотите – ну, как хотите» не подвёл: охранник, передав моё последнее условие, через минуту раскрыл передо мной калитку и проводил до парадного входа в офис. Здесь меня передали следующему охраннику, который сопроводил до приёмной.

В приёмной обаятельная, но, как мне показалось, с откровенно порочной улыбкой, секретарша предложила чашечку кофе и «промариновала» меня добрых сорок минут.

За это время я, сидя на огромном кожаном диване, успел мысленно набросать её психологический портрет. Не знаю, насколько он был точен, поскольку мой взгляд постоянно блуждал на срезе короткой юбки, в районе её пухленькой задней полусферы, отчего мои умозаключениях приобрели стойкую эротическую окраску.

– Вас ожидают, – пропела мечта «Плейбоя», чем окончательно вывела меня из эротических грёз.

В просторном кабинете, Владлен Борисович, не обращая на меня внимания, торопливо прятал в сейф какие-то бумаги. – Я Вас слушаю, – сказал он через плечо. – Однако у меня очень мало времени, поэтому постарайтесь быть кратким.

– И куда Вы так торопитесь? Случайно, не в Иркутск? – не скрывая сарказма, спросил я владельца «Трёх слонов».

Владлен Борисович на мгновенье замер, а потом повернулся ко мне лицом.

– Владлен Борисович, подождите! – поморщился я и выставил правую руку вперёд. – Подождите, не делайте поспешных выводов. Если Вы решили, что очередной «оборотень в погонах» решил поживиться за Ваш счёт, то Вы глубоко ошибаетесь!

– Кто Вы? – металлическим тоном произнёс хозяин кабинета. – И что Вам от меня надо?

– Я и сам не знаю, дорогой мой Владлен Борисович, что мне от Вас надо. Одно могу сказать точно: Ваши деньги мне не нужны! Образно говоря, я решил сыграть с Вами открытыми картами, в надежде, что Вы тоже поделитесь со мной информацией.

– Не представляю, чем я могу быть Вам полезен, но, тем не менее, слушаю Вас.

– Три дня назад у вас неожиданно пропала сотрудница – ваша «правая рука» и ваш личный консультант по вопросам инвестиций Агнесса Павловна Винтер. Всё бы ничего, но пропала она сразу же после того, как предложила Вам вложить значительные средства в покупку и развитие Иркутского лесоперерабатывающего комбината.

– И в чём здесь криминал? – подал голос Китаев.

– Да почти ни в чём, если не учитывать былые «заслуги» вашего специалиста по инвестициям, – и я протянул Китаеву полицейскую ориентировку с фотографией Марии Яковлевны Гуськовой. – Госпожа Винтер оказалась урождённой Гуськовой! – продолжил я. – И всё бы ничего, да только последний проект, в который она пыталась Вас вовлечь, имел цель не повышение вашего благосостояния и спасение ваших активов перед угрозой очередного кризиса, а Ваше устранение путём удаления Вас далеко-далеко за пределы Московской области. Как видите, она играла на руку вашим конкурентам.

– Вы думаете, что Вы один такой умный? – усмехнулся Китаев. – Неужели Вы допускаете, что я – человек, пришедший в бизнес ещё во времена первых кооперативов – до такой простой вещи не додумался? Однако её неожиданное исчезновение как раз опровергает ваши выводы: исполнитель, взявший на себя обязанность вывести конкурента из игры, так себя не ведёт.

– Вы правы, Владлен Борисович, исполнитель себя так не ведёт, но если киллер не выстрелил, значит, его элементарно спугнули.

– И кто же спугнул Агнессу?

– Я!

– Вы?

– Да, я, но моя победа обернулась для меня поражением: Винтер сбежала, и где она сейчас, я не знаю.

– Ничем не могу Вам помочь! Я тоже не знаю, где она.

– По большому счёту, она меня сейчас не сильно интересует.

– Почему?

– Она в розыске: рано или поздно её всё равно найдут, уж поверьте моему опыту.

– Значит, история с Агнессой – всего лишь предлог…

– Я бы сказал: прелюдия, – перебил я Китаева. – Меня интересует человек, который направлял Гуськову, или, если вам привычней – Агнессу.

– А саму Винтер Вы об этом спросить не успели?

– Успел, но информация об этом чиновнике крайне скудная. Гуськова предположила, что он из числа крупных «силовиков», но этого, сами понимаете, мало.

– Если Вы думаете, что я слепо доверял Агнессе, Вы сильно ошибаетесь! Я никогда не путаю бизнес с удовольствием, поэтому до сих пор держусь на плаву. После необычного предложения Агнессы о покупке Иркутского лесоперерабатывающего комбината я предпринял кое-какие меры и выяснил, что человек, который вращался возле неё – из ближайшего окружения Президента.

– Вас это не удивило?

– Скорее нет, чем да! Большой бизнес разжигает большие аппетиты. Странно было бы, если на мои капиталы покусился мелкий рэкетир. Таких крупных предпринимателей, как я, «крышуют» люди из правительства и Администрации Президента, и хотя они это делают, по сравнению с мелкими бандитами, интеллигентно, мне и моим коллегам от этого не легче.

– Но кто конкретно хотел Вас убрать, Вы так и не узнали?

– Увы! Я и моя служба безопасности не всесильны. Могу сказать, что этот человек всё время находится в «тени» своего большого покровителя. Наверное, действительно из бывших «силовиков».

– Вам имя Таненбаум ни о чём не говорит?

Владлен Борисович задумчиво наморщил лоб, пожевал губами и умудрился, при своём маленьком росте, примоститься на краешек стола.

– Не буду лукавить, я слышал кое-какие сплетни о нём: этакий профессор Мориарти московского разлива, неуловимый злодей и гений криминала. Однако я в эти сказочки не верю. В нашей стране неуловимых нет, есть те, кого ещё не начали ловить или те, кого ловить незачем. Помните старый анекдот про неуловимого Джо? Почему он неуловим? Да потому что никому не нужен! Ваш таинственный Таненбаум – это и есть неуловимый старина Джо! Он никому не нужен. Это хорошая кормушка для прессы и пугало для правительства. Вероятней всего, спецслужбы его сами выдумали, чтобы выбивать деньги из бюджета.

– Интересная версия. Ладно, оставим Таненбаума в покое. Напоследок хочу Вам сообщить, что кто-то в вашей корпорации стал работать на себя.

– В каком смысле?

– Кто-то ловко провернул аферу с десятью вагонами сухого молока. Однако концы своих противоправных действий этот некто как следует упрятать не успел, или не смог. Если потерпевший сейчас заявит в транспортную прокуратуру, Вы будете иметь большие неприятности. Вот данные и телефон потерпевшего. Если успеете связаться с ним до того, как он накатает заявление в правоохранительные органы, этих неприятностей можно будет избежать.

Китаев кивнул в знак благодарности и тут же вызвал начальника службы безопасности.

– У нас завелась «крыса», – коротко сообщил он спортивного вида мужчине, у которого под гражданским костюмом легко угадывалась офицерская выправка. – Вот данные потерпевшего, – и он передал ему мою записку с данными Котова. – Прямо сейчас свяжись с ним и постарайся уладить возникшее недоразумение, а потом отыщи того, кто «крысятничает»[21].

– Я Вас понял, – хорошо поставленным командным голосом ответил начальник безопасности, и быстро, но без излишней суеты, вышел из кабинета.

– Я тоже, пожалуй, пойду, – сказал я и кивнул Китаеву на прощание.

– Задержитесь на минуточку, – попросил Владлен Борисович.

– Зачем? – удивился я.

– Хочу запомнить, как выглядит человек, которому не нужны деньги, – улыбнулся Китаев и достал из письменного стола бутылку коньяка.


Из офиса я вышел, когда на улицах зажглись первые фонари. Световой день заканчивался, чего нельзя сказать о моём дежурстве.

Глава 6. Чужое счастье

После сдачи дежурства я, как знаменитый американский сурок Фил, впал в спячку и проспал до глубокого вечера. Проснувшись, принял успокоительную таблетку, после чего выпил полбанки чайного гриба и снова залёг в свою холостяцкую постель. После не совсем приятных событий, происшедших со мной пару недель назад, я стал старательно следить за состоянием организма. Две недели назад, к моему удивлению, у меня, как у изнеженной институтки, случился нервный срыв.


После прибытия к новому месту службы, меня, как иногороднего, поселили в заводском общежитии, с которым наше руководство заключило договор, в надежде на то, что наличие в общежитии полицейских будет являться для остальных проживающих сдерживающим фактором. В результате нашему ОВД была выделена дюжина одноместных номеров. Проживающие в этих номерах полицейские ежемесячно вносили плату за жильё, которую наш главбух регулярно обещал компенсировать, но так же регулярно забывал об этом. По горькой иронии судьбы я, имея в Москве шикарную трёхкомнатную квартиру, вынужден тесниться в общежитии, в котором на этаж предусматривалось всего два туалета и один душ. Через неделю после проживания на этом «островке рухнувшего социализма», со мной случился непростительный казус.

В тот день меня подняли по тревоге в четыре часа утра, и через двадцать минут после пробуждения я трясся в «Газели», которая увозила меня к месту совершения очередного убийства.

Когда мы подъехали по указанному адресу, труп хорошо одетого молодого человека лежал под балконом, и снежинки на его лице уже не таяли. Под левой лопаткой несчастного торчала рукоятка ножа, и я без заключения судебно-медицинского эксперта сделал вывод, что с балкона его сбросили мёртвым. Квартиру, откуда сбрасывали тело, определили быстро: убитого перекидывали через перила, поэтому балкон был измазан кровью, которая хорошо видна в свете галогенного фонарика.

В самой квартире никого не оказалось, лишь остатки пиршества пяти или шести человек.

Пока мы строили версии и опрашивали соседей, криминалист тщательно снял обнаруженные в квартире отпечатки пальцев, но ясности это не прибавило. До утра мы строили версии и пытались нащупать хоть какую-то подсказку, пока на сотовый телефон Кавалерова не пришло короткое сообщение от агента.

– Всё, мужики! Здесь сворачиваемся и едем в адрес, – прочитав сообщение, объявил Валентин Иванович. – Будем брать Броню.

Валерка Броневицкий, по кличке «Броня», спал мёртвым сном. Он лежал на несвежей постели в одежде, и на правом рукаве его давно нестиранной рубашки были хорошо видны бурые, похожие на кровь, пятна.

Пару лет назад суд первой инстанции отправил мелкого воришку Броневицкого на два года в зону, за то, что последний очень любил шарить у пьяных по карманам. Из зоны Броня вернулся хмурым, нелюдимым, и если ему на язык попадала хотя бы капля водки, он становился агрессивным и не упускал случая продемонстрировать свою «крутизну».

В тот роковой вечер в компанию малознакомых людей Броня попал случайно: выпивали, шутили, танцевали. Броня не танцевал и не шутил, и чем больше пил, тем мрачнее становилось его лицо. Наконец он «дозрел» и, ухватив за локоть хозяина квартиры, злобно прошептал: «Ещё раз к Таньке подойдёшь – убью»! Таньку Броня знал плохо, и отношений между ними никаких не было, но ему был нужен повод, и он его нашёл.

Не ведая об опасности, Татьяна сама позвала молодого человека на танец. Этого было достаточно, чтобы Броневицкий подошёл к нему со спины, и молча вонзил нож под левую лопатку. Вонзил профессионально, как учили в зоне, после чего на глазах у оторопевших гостей подхватил обмякшее тело под мышки, протащил через всю комнату и сбросил с балкона.

Броня на допросе ничего не отрицал, но и не раскаивался. По его мнению, он поступил «круто», как учили в зоне!


Был полдень, когда я вместе со следственно-оперативной группой на полицейской «Газели» возвращался в отдел. На светофоре мы нагнали свадебный кортеж, и наша «Газель» остановилась рядом с белым лимузином. Мы стояли так близко, что я мог рукой дотянуться до украшенного свадебными кольцами автомобиля и, постучав в окно, с улыбкой поздравить молодых. Однако я этого не сделал, и на то имелась веская причина: в роли счастливых молодожёнов выступали моя бывшая возлюбленная Катенька Воронцова и мой бывший друг Семигайлов Мишка. Они были так хороши собой, что у меня от зависти защемило сердце. Молодые муж и жена были пьяны не от вина, они были пьяными от любви, а главное, были живыми, и их ожидала долгая и, судя по всему, счастливая жизнь.

Я, Кантемир Каледин, для всех был мёртв. На подоконниках в моей пустой трёхкомнатной квартире стояли засохшие мёртвые цветы, мой кабинет на Лубянке давно занимал другой офицер, а на моей могиле на Троекуровском кладбище лежали поблёкшие венки из мёртвых цветов. Оказывается, чужое счастье может ранить очень больно, даже несмотря на то, что ты давно мёртв.


Вечером, вернувшись после работы в общежитие, я, не раздеваясь, упал на скрипучую кровать и долго тупо смотрел в давно не белёный потолок.

«Господи! Что я, полковник ФСБ, орденоносец, любимец Президента, делаю в этой клоаке? – запоздало посетила меня не самая лучшая в жизни мысль».

«Не хнычь! – сказал я самому себе. – Это твоё задание».

– Задание? – произнёс я вслух. – Это задание? Чтобы сходить утром в сортир, я должен выстоять очередь, а потом весь день, подобно легавой, бегать с высунутым языком по городу, разыскивая очередного уголовника?

Эти и есть моё секретное задание?

И тут меня пробил смех – безудержный идиотский смех. Я катался по полу своего одиночного номера, хохотал и не мог остановиться.

Минут через пять, почувствовав неладное, в комнату вбежали проживающие по соседству коллеги. Слёзы текли по лицу, а я продолжать хохотать.

Всем коллективом меня дружно прижали к полу и стали хлестать по щекам, но это не помогло. От хохота я перешёл к интенсивной икоте, которую также унять был не в силах. Постепенно я стал задыхаться, но жить, как ни странно, хотелось, даже в заводском общежитии, поэтому я стал вырываться из рук товарищей.

– Амба! – с сожалением в голосе произнёс молоденький лейтенант Колька Самохин, глядя на мои выкрутасы. – Кажись, «крыша» поехала! А ведь был непьющий!

В это время самый опытный из нас, сорокалетний капитан Петраков, каким-то образом умудрился влить мне в глотку полстакана водки. Я закашлялся, но странное дело – икота прошла, и я смог нормально дышать.

– При нашей работе такое случается, – прокуренным голосом пояснил Петраков. – Если ты все проблемы на работе дюже близко к сердцу принимаешь, то рано или поздно тебя вот такой «хохотунчик» и настигнет. В этом случае водка – первейшее средство. Ты, майор завтра на работу не ходи, возьми «больничный», и дома отлежись. Можешь пивка всласть попить, можешь с заводскими девчонками «замутить», что хочешь делай, только о работе не думай. Через три дня такой жизни будешь, как огурчик! По себе знаю.


На следующий день я так и сделал: сходил в поликлинику, где пенсионного вида терапевт померял мне давление, послушал сердцебиение, горько вздохнул и, не задавая лишних вопросов, оформил «больничный лист».

Выйдя из поликлиники, я условным звонком вызвал на встречу связника и всё без утайки ему рассказал.

– Может, меня пора списывать? – откровенно спросил я Алексея.

– Это вряд ли! – успокоил связной. – Ты пока поболей дня три, а я симптомы твои специалистам передам.

Через день приятный женский голос по телефону известил, что мне необходимо явиться для прохождения планового медицинского осмотра в Реабилитационный Центр МВД. Приказ есть приказ! И я на следующее утро отправился на другой конец города, чтобы в пустом медицинском боксе один на один встретиться со специалистом из нашей «конторы». Он проговорил со мной полчаса и сказал примерно то же самое, что и капитан Петраков, только более тонко.

– Ваш недавний нервный срыв – следствие полученной Вами контузии. Вы слишком активно включились в работу, а ваш организм к этому ещё не готов. По всему, Вас надо бы недельки на три в стационар положить, или хотя бы в санатории подержать, но начальство против такой постановки вопроса. Поэтому будем лечить по месту работы медикаментозно, – и он протянул мне пузырёк с таблетками.

– Что это?

– Это ваше гарантированное спокойствие! – улыбнулся специалист. – Не волнуйтесь, привыкания к препарату исключено, но не советую увеличивать дозировку, одной таблетки перед сном вполне достаточно.

– А если выпить две или три?

– Тогда лекарство сработает, как сильнейшее снотворное, но я Вам экспериментировать не рекомендую – можете не проснуться.


С того самого дня я принимаю успокоительные таблетки – по одной перед сном. Нервных срывов больше не было, но с тех пор я перестал видеть сны. Каждый вечер я ложусь в кровать и закрываю глаза, чтобы через мгновенье открыть их и убедиться: ночь пролетела, пора на работу.

* * *

У меня оставался ещё один свободный день и я, не мудрствуя лукаво, решил воспользоваться советом Петракова и попить пивка. Однако я не привык проводить время без пользы, поэтому назначил в пивном баре встречу своему агенту, проходившему по документам под оперативным псевдонимом «Камыш». Камышу имел три «ходки» в зону, и ему было глубоко за сорок. Он слыл «домушником»[22], но фортуна не была к нему благосклонна, поэтому полжизни он провёл за решёткой. После третьей «ходки» Камыш отошёл от дел, но в криминальных кругах его по-прежнему считали своим.

Пивбар являл собой классическую пивную, интерьер которой кинематографисты любили изображать в советских детективах середины семидесятых годов прошлого века.

Стоя за круглым столиком, я неспешно потягивал пиво из тяжёлой стеклянной кружки, удивляясь тому, как такое заведение могло сохраниться в центре Москвы в первородном обличье до наших дней.

Народу в пивной торчало немного, и часть столиков оставалась свободной, поэтому я очень удивился, когда к моему столику подошёл высокий мужик в потёртом китайском пуховике. Лицо скрывал надвинутый на глаза капюшон. То, что это не Камыш, я понял с первого взгляда: Камыш значительно ниже ростом, и он в любое время года носил потёртую кожаную кепку, которую называл «восьмиклинкой».

– Не помешаю? – глухо спросил незнакомец, пристраивая на столик пару кружек светлого пива.

– А если бы и так? – недовольным тоном произнёс я.

– Ты, кореш, извини, но я пить один не могу, – произнёс обладатель китайского пуховика, и одним движением откинул с головы капюшон.

Несмотря на отсутствие былого лоска, трёхдневную щетину и давно не стриженые волосы, своего школьного товарища Игоря Сафонова я узнал с первого взгляда. Какое-то время мы молча оценивали друг друга, потом школьный приятель скупо произнёс: «Выпьем»!

В создавшейся ситуации это был наилучший выход, и мы решительно сдвинули кружки.

– Не искри! – упредил меня Игорь и сделал большой глоток из щербатой кружки. – Я отвечу на любые твои вопросы. Подчёркиваю: на любые!

– Хорошо! Начнём с простых вопросов. Итак, как тебя зовут?

Видимо, он не ожидал, что я буду копать так глубоко, и на секунду растерялся, однако виду не подал:

– Для тебя я по-прежнему Игорь Сафонов.

– Сафонов Игорь погиб 31 августа 1986 г. в катастрофе теплохода «Адмирал Нахимов», кстати, вместе с родителями.

– Я на твоей могилке, Кантемир, не был, но имя в списке погибших на памятной доске в метро на Лубянке видел. Так что ты тоже в списках живых не значишься.

– Выпьем?

– Выпьем!

– Не усложняй, – произнёс мой школьный товарищ, утирая пивную пену с губ. – Пусть всё останется, как было: я для тебя Сафонов Игорь, ты для меня Кантемир Каледин.

– Ты сказал, что ответишь на все мои вопросы.

– Это мой ответ. Другого не будет.

– Хорошо, перейдём к следующему вопросу. Скажи, мой воскресший друг, ты работаешь в интересах нашего государства или у тебя есть другой хозяин?

– Я не работаю на иностранную разведку, следовательно, я не шпион. Ты это хотел услышать?

– И это тоже. Так кто же Вы, мистер Икс?

– Я, так же как и ты, являюсь сотрудником спецслужбы, и моя работа тоже состоит в том, чтобы оберегать и поддерживать внутри государства конституционный порядок.

– Выходит, мы с тобой коллеги?

– Коллеги. Только я служу в другом департаменте.

– Неужели в ГРУ?

– Не гадай! Всё равно не угадаешь.

– Будь по-твоему. Следующий вопрос: ты обанкротился?

– Нет, я по-прежнему являюсь владельцем крупной посреднической фирмы, а мой внешний вид – всего лишь маскировка. Руководство послало меня на встречу с тобой, поэтому я сейчас играю роль типичного представителя московской интеллигенции, который не нашёл места в обновлённой российской действительности.

– Как ты меня отыскал?

– Хочешь знать, на чём ты «прокололся»?

– Хочу! Как ты понимаешь, для меня это не праздный вопрос.

– На квартире, – произнёс Сафонов и утёр с губ пивную пену. – Ты уже более полугода как находишься в лучшем из миров, а на твою квартиру до сих пор никто не наложил лапу. И заметь: при полном отсутствии наследников. Согласись, это как-то нелогично, что квартира в элитном жилом комплексе, стоимостью около десяти миллионов рублей, уже шесть месяцев является бесхозной, и её до сих пор никто не прибрал к рукам. Дальше я решил провести дополнительную проверку, и от имени одного крупного писательского объединения послал в Управление ФСБ запрос о предоставлении информации о погибшем сотруднике ФСБ полковнике Каледине, для написания книги о последнем его подвиге. И знаешь, что мне ответили?

– Точно ответить не берусь, но что-то вроде того, что вы, господа писатели, не имеете допуска, и что для получения интересующей вас информации надо оформить разрешение установленным порядком!

– Правильно! Почти угадал. А что из этого следует?

– И что же из этого следует?

– Из этого следует, что твоё личное дело по-прежнему находится в кадрах, а не отослано в архив. Будь оно в архиве, меня бы кадровики просто перенаправили именно туда, а уж в самом архиве от меня потребовали бы «…получить разрешение установленным порядком»! Вывод: если твоё дело не сдано в архив, значит, ты жив.

– Лихо! Ну, допустим, ты убедился, что я живее всех живых, но как ты смог меня отыскать в многомиллионном городе? Я ведь мог и не быть в Москве.

– Мог. Однако я рассуждал логически. Если твою смерть связали с террористическим актом на Лубянке, а ты при этом выжил, значит, есть вероятность, что ты всё же находился во время взрыва в метро, следовательно, должен был получить ранение или хоть какое-то телесное повреждение. Не мог ты остаться целым, будучи в одном вагоне с террористами. Поэтому наши штатные «хакеры» проникли в компьютерную базу данных медицинских учреждений, подведомственных вашей «конторе», и выудили твоё имя. Надо было менять личность до того, как тебя положили в палату. Ну да это не твоя ошибка.

– А как ты нашёл меня после выписки из нашего ведомственного «санатория»?

– Это несложно. Я узнал, на такси какого таксомоторного парка ты уехал в Москву. После этого пришёл в эту фирму и заплатил диспетчеру пару сотен «баксов». Диспетчер без лишних вопросов выдал мне распечатку, где значился номер такси, фамилия и имя водителя, а также время и маршрут. Так я узнал, что порт твой нынешней приписки – УВД «Центральное». Признаюсь, это меня больше всего удивило.

– Признаюсь, меня тоже. И последний вопрос: зачем я тебе нужен?

– Хороший вопрос! Мне поручено передать через тебя руководству вашей «конторы» очень важную информацию.

– А сами реализовать полученную информацию или хотя бы довести её до заинтересованных лиц вы не в силах?

– В том-то и дело, мой дорогой друг, что официально нашей секретной службы нет. Разумеется, у нас, как и у любых «силовиков», есть свои руководящие органы, свой аналитический центр, свои подразделения силовой поддержки и даже своя тыловая служба, но об этом знает крайне узкий круг лиц. Мы не стоим на довольствии у государства, у нас законные, но собственные источники финансирования, поэтому мы не подчиняемся ни одной государственной структуре. Повторяю: официально мы не существуем[23].

– И Президент знает о вашем существовании?

– Знает, и относится пока терпимо. Я бы даже сказал, нейтрально. В разные времена при разных руководителях государства нашу службу то негласно приближали к президентскому окружению, то объявляли на нас охоту. Сейчас руководство страны и ФСБ усиленно делает вид, что о нашем существовании им ничего неизвестно. Нас такое положение устраивает. Что же касается «горячих» новостей, то можно было обойтись проще: взять и скинуть всю информацию по электронной почте в Администрацию Президента или в ФСБ. Однако где гарантия, что наше предупреждение не примут за бред шизофреника или чей-то глупый розыгрыш. Поэтому наши аналитики решили, что если переданная мной информация в руководство ФСБ придёт через тебя, больше шансов, что к ней отнесутся серьёзно.

– Я весь во внимании!

– Не ёрничай! Дело действительно серьёзное. Ты ведь ещё продолжаешь заниматься делом Таненбаума?

– Считаю, что ответ на этот вопрос ты знаешь не хуже меня.

– Будем считать, что ты ответил утвердительно. Так вот буквально на днях нам случайно стала известна информация, что Таненбаум готовит покушение. Угадай, на кого?

– Даже боюсь предположить!

– На канцлера ФРГ Анну Вернер.

– Хм! Действительно, такое сообщение по электронной почте посылать не следует. Если бы я услышал это от кого-то другого, ни за что бы не поверил.

– А мне веришь?

– С трудом, но верю. И зачем это ему?

– Возможно покушение – всего лишь маленькая деталь какого-то дьявольского плана. Аналитики до сих пор ломают головы, но для решения этого уравнения слишком мало исходных данных и слишком много неизвестных.

– Может, ты по дружбе откроешь страшную тайну и скажешь, кто скрывается под именем Таненбаум?

– Этого я тебе не скажу, потому что сам не знаю. Возможно Таненбаум – не один человек, а группа высокопоставленных сановников, которые втайне от Кремля ведут свою игру, конечная цель которой нам пока не ясна.

– Когда и где должно состояться покушение на канцлера?

– Покушение должно произойти на немецкой земле, накануне отлёта фрау Вернер в Париж, где намечена встреча крупнейших кредиторов Греции. Это всё, что мне известно. На этом мы с тобой расстанемся, тем более что кое-кто уже проявляет нетерпение.

Я повернул голову и за последним столиком увидел Камыша, который цедил вторую кружку и, бросая в мою сторону красноречивые взгляды, буквально приплясывал от нетерпения.

Глава 7. Пуля – дура или разрешите Вас застрелить

В основной массе немцы – народ законопослушный. Если вспомнить историю, в отличие от германцев, мы, славяне, очень легко поднимались по набату, дружно громили царские палаты и под улюлюканье толпы весело тащили на плаху того, перед кем ещё вчера били поклоны. Позже, в эпоху развития капитализма, толпа единогласно возводила в ранг героя любого революционно настроенного «отморозка», осмелившегося выстрелить или бросить бомбу в царскую особу или, на худой конец, в крупного государственного сановника, забывая при этом, что объектом нападения являлась законно избранная власть.

Другое дело немцы! Я не помню, чтобы история Германии изобиловала дворцовыми переворотами, политическими убийствами и военными путчами. Правда, был в истории немецкого народа один неприглядный факт – мюнхенский пивной путч, но и он не удался: не пошли за Гитлером законопослушные мюнхенцы. Даже после халявного, простите, бесплатного пива, не пошли. Более того, самого Гитлера и остальных участников путча они дружно упрятали в каталажку. Именно тогда будущий фюрер понял, что в Германии взять власть легче законным путём, чем подбивать немцев на свержение законного правительства.

Любят немцы своих правителей, любят и уважают, невзирая на их партийную принадлежность! Поэтому служить в немецкой полиции – одно удовольствие! Посудите сами: граждане на любое замечание полицейского реагируют адекватно, и в драку не лезут, к самим полицейским относятся уважительно, поэтому никак не могут понять, что означает русское выражение «мент поганый». А если им на границе задают вопрос «провозите ли Вы запрещённые к вывозу предметы или наркотики?», всегда отвечают правдиво. Они и дорогу переходят исключительно на зелёный свет, даже если на ней нет автотранспорта.

Святая наивность! И, чего греха таить, наши туристы, въехав на родину Шиллера и Баха, часто этой законопослушной наивностью пользуются.

– Имеете ли Вы, гер Кабаков, при себе оружие? – спрашивает при пересечении границы немецкий таможенник нашего российского братка.

– Да какое оружие, братан? – натурально удивляется гер Кабаков по кличке «Кабан», у которого к правой ноге эластичным бинтом вместе с запасной обоймой приторочен старый пристрелянный «ТТ» 1943 года выпуска.

– Гут! – удовлетворённо заключает таможенник. – А не провозите ли Вы, гер Кабаков, через границу наркотики и другие запрещённые предметы?

– Ты чё, родной! – вскидывается Кабан. – Какая наркота? Я чё, фраер, наркоту через границу толкать? Так и «спалиться» [24] недолго. Если надо, я её, родимую, у вас достану.

Вот примерно так и происходит общение представителя германского государства с типичным представителем обновлённой России.

Грустно, барышни!

* * *

Покушение на канцлера ФРГ произошло 1 февраля во время проведения партийного съезда ХДС[24], председателем которого являлась госпожа Вернер.

Это печальное событие произошло ровно через месяц, после того, как группа майора Мартынова вернулась в Москву. Не знаю, что «нарыли» доблестные оперативники, но Таненбаума с его подготовкой к покушению на госпожу канцлер они проморгали! Это свело на нет все их победные реляции, если таковые и были.

Сообщение о покушении на канцлера ФРГ для немецкого обывателя прозвучало как гром среди ясного неба! Германия бурлила и не понимала, как рука законопослушного немца могла подняться на представителя верховной власти. Оказалось, что не немца; оказалось, что мужчина, бросившийся на канцлера со старинным кинжалом в руке, по крови был больше венгр, чем немец. Немкой была только его мать, да и та из числа переселенцев из Северного Казахстана.

Чистокровным немцем был полицейский, который среагировал раньше, чем охранявшие канцлера агенты секретной службы. Именно он успел выхватить пистолет и неприцельно произвести два выстрела – один точно в злодея, а второй… а вот со вторым вышел казус! Вторая пуля, выпущенная полицейским из штатного оружия, пробила левое плечо госпожи Анны Вернер.

На следующий день вся Германия рукоплескала госпоже канцлер, которая, несмотря на ранение, с рукой на перевязи полетела на саммит в Париж, где её появление произвело фурор. Если организаторы покушения хотели не допустить её участия во встрече кредиторов, то, сами того не желая, сыграли на раненую руку «Неустрашимой Анны», как её окрестила немецкая пресса.

– Откуда Вы, госпожа канцлер, черпаете силы? – спросили греческие журналисты на заключительном брифинге.

– Из вашей слабости! – жёстко ответила Неустрашимая Анна обанкротившимся сынам Эллады.

– Вы по-прежнему будете стойко защищать интересы евроэкономической зоны? – поинтересовались французские «акулы пера».

– Стойкости мне не занимать, – не моргнув тщательно подведённым глазом, парировала госпожа канцлер. – Мой прадед был прусским офицером и, мечтая покорить Европу, сражался под Верденом. Я же пришла, чтобы спасти Европу.

– Спасти от чего? – не отставали репортёры.

– От вашей непрактичности. Мы, немцы, очень практичная нация, поэтому будем тратить на Грецию столько денег, сколько понадобится.

– И вы называете это практичностью? – недоумевали журналисты. – Скорее это похоже на мотовство. Экономика Греции – бездонная пропасть, и она способна поглотить не только Грецию, но и другие европейские страны. Не кажется ли Вам, госпожа канцлер, что в данной ситуации лучше позаботиться каждому о себе?

– Не время подсчитывать барыши, когда горит общий дом, – сказала, как отрезала, Неустрашимая Анна, и с достоинством удалилась.


О подробностях этого саммита не слышал только ленивый, так как телевиденье и пресса на все лады склоняли выступление госпожи канцлер.

В основном это были хвалебные статьи, но были и критические отзывы.

Так, оппозиционная газета «Русский мир» на своих страницах дала подробный анализ последним событиям, и сделала вывод, что нашумевшее покушение – не что иное, как хорошо разыгранный спектакль.

– Посудите сами, много ли было шансов у сорокалетнего страдающего одышкой и избыточным весом злоумышленника пробиться сквозь кольцо охраны? – задавался риторическим вопросом автор газетной статьи. – А ведь ему надо было не только прорвать плотное кольцо хорошо вооружённых и натренированных профессионалов, но и успеть нанести жертве хотя бы один удар старинным кинжалом, который бедняга накануне выкрал из национального музея. Вы скажете, что сотрудники секретной службы просмотрели нападение? Думаю, что нет! Это бравый полицейский поторопился с выстрелом. И в результате его «героических» действий мы имеем мёртвого злодея, которого невозможно допросить, и раненую госпожу канцлер, которая вынуждена при плохой игре делать хорошую мину и продолжать играть по одной ей ведомым правилам.

Возникает закономерный вопрос: «А что было бы, если бы полицейский офицер выхватил пистолет из кобуры на пару секунд позже»?

Возьму на себя смелость утверждать, что всё было бы лучше, чем сейчас: сотрудники секретной службы в считанные секунды успели бы скрутить и обезоружить нападавшего, а госпоже Вернер не пришлось бы тратиться на лечение!

«Действительно, какое-то «опереточное» покушение, – подумал я, откладывая «Русский мир» в сторону. – Оно и отдалённо не напоминает хорошо спланированную операцию. Автор статьи, не имея специальной подготовки и пользуясь информацией только из открытых источников, сумел сопоставить факты и доказать, что данное покушение было изначально обречено на провал. Тогда какой смысл в его организации?»


Сообщение о готовящемся покушении я через связного передал в тот же день, вернее, ночь, после того, как расстался с Игорем Сафоновым. И вот на выходе вместо преступления века какая-то плохо отрежиссированная оперетка! Что-то это не похоже на работу Таненбаума.

Ответ на мучавший меня вопрос я неожиданно получил от своих коллег-полицейских. По давно заведенной традиции, в понедельник утром начальник уголовного розыска собирал у себя в кабинете рабочее совещание: уточнить результаты за прошедшую неделю и заодно посмотреть на хмурые лица подчинённых.

Кавалеров сам далеко не ангел, но если кто-то из офицеров являлся в понедельник на совещание с явными признаками похмелья, того он карал со всей своей пролетарской жестокостью.

В тот день планировалось проведение расширенного совещания, с привлечением следователей и сотрудников экспертно-криминалистического отдела. Кавалеров задерживался в кабинете начальника Управления, поэтому мы коротали время, включив стоящий в углу кабинета телевизор. По телевизору в очередной раз крутили запись нападения на канцлера ФРГ. Присутствующие отпускали шуточки в отношении бравого полицейского, умудрившегося с пятнадцати метров промахнуться и прострелить плечо госпоже канцлер.

И вдруг сидевший со мной эксперт-криминалист, которого за сходство с персонажем из популярного кинофильма о русской охоте сотрудники называли Михалычем, неожиданно громко произнёс:

– Каблук!

– Чей каблук? – не понял я.

– У женщины каблук подвернулся, – пояснил Михалыч, имея в виду госпожу Вернер, и кивнул в сторону телевизора. – Её охранник нечаянно плечом толкнул, она непроизвольно отставила левую ногу в сторону на полшага, и у неё при этом подвернулся каблук.

Все замолчали. За столом сидели не вчерашние студенты юридического факультета, а умудрённые жизнью и опытом полицейские, которые сразу поняли, что имел в виду эксперт-криминалист: госпожа канцлер за секунду до выстрела подвернула каблук, и, чтобы не упасть, инстинктивно наклонилась влево, и в этот момент пуля попадает ей в плечо. Если бы она не изменила положение тела, пуля ударила бы в левую половину груди – туда, где билось горячее сердце Неустрашимой Анны.

– Это дело под нашу юрисдикцию не попадает, – раздался голос Кавалерова, который зашёл в кабинет как раз в тот момент, когда Михалыч разъяснял суть событий. Все понимали, что Валентин Иванович пошутил, чтобы разрядить обстановку, но почему-то никто не засмеялся.

– Ну да, где мы и где Германия! – пробормотал следователь Егоркин, но его шутка тоже не получила одобрения.

Совещание прошло как-то вяло, без ругани и без «огонька».

– Значит, убить канцлера должен был не страдающий ожирением и одышкой шизофреник, а полицейский! – сделал я неожиданное для себя заключение. – Убийство по неосторожности, или, того круче – роковое стечение обстоятельств, что в переводе на общепонятный язык означает: «Простите господа, но так уж звезды сошлись или так карта легла – как вам больше нравится, но только в смерти госпожи канцлер никто не виноват: обвиняемый смерти госпожи Винтер не желал, умысла на убийство у него не было, а пуля – она известное дело, дура! Поэтому какой с неё спрос»?

При хорошем адвокате оправдательный вердикт присяжных в суде мог иметь место. Даже если бы фортуна не была благосклонная к полицейскому стрелку, и его признали виновным, то за неосторожное убийство большой срок он бы не получил. При хорошем гонораре за свой не совсем точный выстрел он мог согласиться и на годик-другой тюремного заключения. Учитывая, что немецкие тюрьмы отличаются от российских каталажек так же, как ночлежка для бездомных – от отеля «Риц», то отсидеть небольшой срок в тюрьме, где в наказание за нарушение режима цветной телевизор заменяют чёрно-белым, не представляет большого труда.

Я едва дождался окончания совещания.

– Нет, ты только представь! – взахлёб рассказывал я связному, которого условным звонком экстренно вызвал на встречу. – Представь, как было хорошо спланировано: смерть от случайной пули! И никого этим не удивишь, ведь гибнут же заложники во время операции по их освобождению!

– Да ты не горячись! – успокаивал меня Алексей. – Я сегодня же передам специалистам твоё сообщение, и уже завтра они просчитают и проверят твою версию. Однако не думаю, что только ты заметил, что в момент выстрела потенциальная жертва изменила положение тела. Вероятней всего, аналитики уже пришли к аналогичному заключению, но ты всё равно «молоток»!

– Это первый промах в работе Таненбаума! – продолжил я свою мысль. – Следовательно, он предпримет ещё какие-то действия, а это нам на руку: глядишь где-то оступится и, дай бог, «засветится»!

– Твоя версия, конечно, имеет право на существование, – после короткого раздумья произнёс связной. – Однако я думаю, что Таненбаум не будет продолжать добиваться устранения канцлера. Зачем рисковать? После неудачного покушения охрану усилят, возможно, сведут на нет все публичные мероприятия с участием госпожи Вернер, тем более что она должна пройти курс лечения. Скорее всего, Таненбаум больше не будет атаковать с этой позиции, – замотал головой Алексей. – Как ты думаешь, чего он хотел добиться устранением канцлера ФРГ?

– Ну, она бы не участвовала на встрече инвесторов, и без её участия ещё неизвестно, как бы был решён вопрос о кредитовании Греции.

– Интересная версия! – оживился связной. – А что было бы, если бы Германия отказала сынам Эллады в очередном кредите?

– Я думаю, в Греции наступил бы экономический крах, который сыграл бы роль спускового крючка. И Европейский союз под каблуком очередного кризиса раскрошился бы, как сухое печенье!

– Ты думаешь, кризис в такой ситуации неизбежен?

– Я думаю, что в такой экономической ситуации он закономерен.

– Наверное, Кантемир, ты прав, – подвёл итог беседе связной и, пожав на прощанье руку, профессионально растворился в разношёрстной массе спешивших по своим делам москвичей.

Глава 8. Ложная цель

Однажды в понедельник утром, после планёрки, Коновалов неожиданно поймал меня за рукав и шепнул на ухо:

– Задержись!

Я дождался, когда коллеги, вздохнув с облегчением, шумной толпой вышли из кабинета в коридор, и подошёл к столу начальника.

– Ты чем сейчас занимаешься? – спросил Коновалов, словно пять минут назад мы не обсуждали проблемы, которые за неделю накопились у каждого оперативника.

– Вы же знаете, педофилом, – ответил я, догадавшись, что вопрос задан для проформы, да и весь затеянный разговор – всего лишь прелюдия к основной увертюре под названием «Надо срочно найти»!

– Знаю, – кивнул головой Коновалов. – Но тут такое, понимаешь, дело, так сложились обстоятельства, – замялся старый опер. – Короче! Ты своего педофила на пару-тройку дней оставь в покое, а сам переключись на угон.

– Угон? – не поверил я своим ушам.

– Ну да, угон! – повысил тон Коновалов. – И что в этом такого?

– Это же не моя специализация! Угонами Харитонов занимается. У него и база данных своя имеется, и агентура…

– Чем занимается капитан Харитонов, я отлично знаю и без твоих напоминаний! – прервал меня Конь. – Я хочу, чтобы ты помог найти ему одну-единственную машину.

– Что за машина?

– Автомобиль «Мазда» красного цвета, седьмая модель, куплена три месяца назад.

– Я не о приметах. Я хотел узнать, почему именно этой машине такие привилегии. В Москве за сутки угоняют десятка полтора, а то и больше автомобилей, и среди них есть тачки круче, чем «Мазда» седьмой модели.

– Правильно мыслишь, майор, – сверкнув глазами, деловито произнёс Коновалов. – Поэтому я тебя в помощь Харитонову и определил. Машина эта записана на Всеволода Смирнова, депутата Государственной Думы, председателя какого-то там подкомитета по соблюдению законности. Короче, Смирнов – куратор по надзору за нами, ментами. Улавливаешь мысль?

– Не очень. Как-то не вяжется: член государственной думы и красная «Мазда».

– Депутат Смирнов ездит, как и положено слугам народа, на чёрной служебной машине. На красной «Мазде» катается его молодая жена, вернее, каталась!

– Значит, мне педофила пока оставить в покое и заниматься поиском машины жены депутата Государственной Думы? Я Вас правильно понял?

– Ты меня, майор, правильно понял, и нечего меня взглядом сверлить.

– А то, что этот нелюдь, пока я занимаюсь депутатской «Маздой», двух или трёх школьниц изнасилует, это не страшно! Потерпевшие ведь не из семьи депутата! И вообще в том, что с ними произойдёт, будут виноваты сами родители, потому как за дочерями своими не смотрели, а работали на заводе по две смены. Денег хотели хапнуть побольше! Стяжатели!

– А ты, майор, быстрей разбирайся с угоном и переключайся на педофила. Во времени и средствах я тебя не ограничиваю. И нечего мне здесь проповедь во спасение моей ментовской души читать! Поздно!

* * *

Капитану Харитонову не было и тридцати лет. Был он высокий, худой, подвижный, как ртуть, и в его глазах горел огонёк азарта.

«Это хорошо, – порадовался я за коллегу. – Азарт в работе всегда на пользу. Значит, работа ещё не набила оскомину, с таким сотрудником и работать приятно».

– Юрий, – представился капитан и протянул руку.

– Валерий, – в свою очередь представился я и ответил на рукопожатие. – Я о Вас слышал, но познакомиться как-то не получалось.

– Пустяки, – улыбнулся Юрий, и я отметил, что улыбка у него добрая, бесхитростная. – Я так понимаю, что Коновалов Вас прислал ко мне на усиление.

– Какое там усиление? Скорее я буду у Вас на подхвате.

– Слушай, давай на «ты»!

– Не возражаю! – согласился я. С Харитоновым было легко, и я уже не жалел, что ввязался в это дело.

– Значит, так! – пояснял Харитонов, согнувшись над письменным столом, как колодезный журавль над срубом. На столе лежало тощее уголовное дело по факту угона автомобиля «Мазда». – Машину угнали вчера вечером прямо со стоянки торгового центра. Видеонаблюдение зафиксировало факт и время угона, но больше из видеосъёмки ничего полезного не выжать! Преступник заснят со спины, лица не видно, фигура изменена «дутым» пуховиком, на голову надвинут капюшон. Потерпевшая была так уверена в охране стоянки, что не поставила автомобиль на сигнализацию. Угонщик был в зоне видимости ровно четыре секунды, после чего сел в авто и нажал на газ.

– А что охранники?

– Да какая там охрана? Одна видимость, чтобы больше денег брать!

– Охранники запись смотрели? Может, кто-нибудь из них злодея опознал?

– Обижаешь! Это первое, что я сделал. Никто никого не опознал. Я ещё вчера «зарядил» агентуру, но пока никакой информации нет.

– Ты им веришь?

– Кому?

– Агентам своим?

– Кому верю, кого перепроверяю. В основном дают реальную наводку.

– С чего бы так?

– Явно не из любви ко мне. Мои агенты – в основной массе типичные неудачники. В большой бизнес они не пробились: не хватило ни ума, ни денег. В воровской среде они тоже не в фаворе, а жить на что-то надо. Вот и сдают мне своих более удачливых «корешей».

– И ты им за это платишь!

– А я им за это плачу! Таковы правила игры, и они их приняли. Странно, что тебя это коробит. Я слышал, что ты «розыскник» со стажем.

– Может и так, но я как-то раньше своей головой обходился и с агентурой не работал. Мне легче злодея на чистосердечное[25] подвинуть, чем кого-то вербануть[26]. Не люблю я это дело.

– Признаться, я тоже не в восторге, но в нашем деле, сам знаешь, без агентуры нельзя!

В этот момент меня вторично за день посетило какое-то странное чувство: словно я уже слышал эти слова раньше, и всё это связано со старым долгом.

– Автомобиль новый, куплен три месяца назад, даже обкатку не прошёл. Особых примет нет. Хотя… здесь я неправ! Есть! Есть особая примета! – оживился Юрий. – Японцы не учли, что климат в России резко континентальный: то в жар, то в холод бросает. Хотя это седьмая модель, могли бы и учесть.

– Ты это к чему? – отвлёкся я от своих мыслей.

– Я к тому, что лакокрасочное покрытие кузова от перепадов температуры, или просто от русского мороза, быстро начинает шелушиться.

– Дай угадаю! Нашу «японочку», из желания сэкономить на ремонте, загнали в русский автосервис, где её попытались подкрасить, но тональность точно подобрать не смогли, и теперь на её теле, то есть корпусе, есть пара-тройка мест, где покраска отличается. Это и есть твоя особая примета.

– Лихо! Ты раньше розыском автомобилей не занимался?

– Не занимался. В Ростове у меня была своя иномарка, так что я через автомобильные страдания самолично прошёл.

– Думаю, нашу «Мазду» взяли не на запчасти: модель только что поступила в продажу. Перекрашивать её тоже не будут, потому как красный цвет будет проступать при малейшем сколе краски, а это сразу вызовет подозрение. С какого перепугу хозяин красную иномарку в чёрный или тёмно-серый цвет перекрасил?

– Иномарка красного цвета, – задумчиво пробормотал я. – Красного!

И тут мне показалось, что я ухватил кончик своих недавних, но хорошо забытых воспоминаний.

– Тебе плохо? – всполошился Юрий. – Ты какой-то бледный!

– Матросская тишина. Иномарка красного цвета. Владелица – Вероника Судзиловская. – продолжил бормотать я и активно замотал головой в знак отказа от товарищеской помощи.

– Помню такую! – неожиданно оживился Юрий. – У неё машину дважды угоняли, и все два раза я находил!

– Она разбилась, – добавил я.

– Да… разбилась, – уменьшил энтузиазм Харитонов и почесал затылок. – Разбилась. Красивая была, а погибла глупо.

– Красота не является гарантом неприкосновенности, – зачем-то сказал я, хотя мои мысли продолжали крутиться вокруг красной иномарки.

– Осень, дождь, лужи на асфальте, – шептал я себе под нос. – Нет, дождя не было, дождь прошёл раньше. Я шёл по мокрой опавшей листве, багряные клёны, иномарка красного цвета, цвета…

– Давай закрывай его в СИЗО! – кричал кому-то по телефону Юрий. – Ты, главное, его задержи, хотя бы временно, а доказательств у меня на него – воз и маленькая тележка! Закрывай!

И в тот момент, когда я услышал про изолятор, у меня в голове всё стало на места – пазлы сложились, как по волшебству и память услужливо нарисовала полную картинку былых событий.


Осенним днём я шёл по улице Матросская тишина. Накануне прошёл дождь, на асфальте не успели просохнуть лужи, пахло сыростью. Я шёл и любовался багряными клёнами, но на душе было неспокойно. Почему? Потому что я боялся заболеть туберкулёзом. Почему туберкулёзом? Что за бред? Нет, не бред. Туберкулёз у меня всегда ассоциировал с тюрьмой, верней, с изолятором. Матросская тишина! СИЗО! Исса Усманов! Я допрашивал его в тот день по убийству Воронцова. Он просил, чтобы его до суда оставили в Москве, так как опасался, что у себя на родине он до судебного заседания не доживёт. Помнится, он сказал: «Моя информация должна Вас заинтересовать». Потом мы с ним около часа беседовали, после чего Усманова отвели в камеру, а я ушёл.

Я шёл по мокрым опавшим листьям, пахло сыростью. Я должен был что-то доложить своему начальнику Баринову. Должен… но что именно? Не помню! Контузия сыграла со мной злую шутку: я начисто забыл полученную от Иссы информацию. Забыл и не доложил! Я сбежал! Имитировал свою смерть и сбежал, как мне тогда казалось, сбежал от наружного и ещё бог знает какого наблюдения. Какое мальчишество! Верх непрофессионализма! А потом было метро, станция Лубянская и взрыв.

Нет! Довольно! Дальнейшие воспоминания здоровья мне не прибавят и к истине не приблизят. Надо вспомнить, что именно говорил на допросе Усманов. Проще вызвать Алексея и попросить, чтобы Иссу допросили ещё раз. Пусть сыграют с ним в открытую: скажут, что полковник Каледин погиб во время террористического акта и информация утрачена. Бред! Прошло больше пяти месяцев. Усманова наверняка выслали обратно в Чечню, и жив ли он сейчас – вопрос!


– Харитонов! – приоткрыв дверь, прокричал один из оперов. – Тут к тебе посетитель, вернее, посетительница.

– Пусть заходит, – откликнулся Юрий, на секунду оторвавшись от телефонной трубки.

В кабинет осторожно вошла молодая женщина.

– Я на счёт угона, – пояснила она и, не дожидаясь приглашения, так же осторожно опустилась на стул.

– А ко мне по другим вопросам не обращаются, – мимоходом сообщил Харитонов и сгрёб со стола бумаги:

– Валерий Сергеевич, мне на полчаса срочно отлучиться надо! Поговори, пожалуйста, с посетительницей. Она, наверное, заявление об угоне пришла подавать.

– Я заявление подавать не буду, – тихо произнесла женщина. – Я по другому вопросу.

Опытным глазом я отметил округлившийся живот посетительницы.

«Примерно четыре месяца», – прикинул я срок беременности.

Это было более чем странно. Обычно в наше заведение и по повестке людей не всегда дождёшься, а тут женщина пришла добровольно, несмотря на своё «интересное» положение.

– Я майор Васильчиков, – представился я. – Можете называть меня Валерием Сергеевичем. Так что у Вас произошло?

– Моя фамилия Поташова, – продолжила женщина тем же тихим голосом. – Мария Поташова. Я работаю диспетчером на платной автомобильной стоянке. Вчера во время моего дежурства со стоянки угнали автомобиль.

– «Мазду» красного цвета? – не выдержал я.

– Да, «Мазду» красного цвета, – подтвердила посетительница. – Вчера, когда меня ваши сотрудники опрашивали, я сказала, что мужчина, которого я видела при просмотре записей видеонаблюдения, мне незнаком.

– А сегодня Вы в этом уже не уверены, – подсказал я.

– Наоборот, – воспрянула Поташова, и голос её окреп. – Сегодня я как раз уверена! Я знаю, кто это.

– И кто же?

Однако Поташова вдруг замкнулась в себе и замолчала. Так ведут себя люди, которые вдруг по каким-либо причинам передумали давать показания.

– Судя по тому, что Вы его знаете, – подсказал я посетительнице, – это ваш знакомый. Так?

Поташова еле заметно кивнула.

– Вы или знаете его по месту жительства, или раньше учились с ним вместе, или работали. Правильно?

Поташова вновь кивнула, но гораздо уверенней.

– Я бы даже предположил, что это ваш бывший сотрудник, так как он очень хорошо знал распоряжение видеокамер, поэтому его лицо на записи не рассмотреть. Итак, кто же это?

– Это Костя, – после небольшой паузы нехотя призналась женщина. – Костя Беляков, – выдохнула Поташова и расстегнула пуговичку на блузке. – Душно у вас тут!

– И где сейчас обретается гражданин Костя Беляков?

– Не знаю. Неделю назад его уволили за появление на дежурстве в пьяном виде.

– Он что, много пил?

– Не больше других, – неожиданно вступилась за угонщика Поташова. – Просто он на глаза начальству чаще попадался. – Так-то он парень нормальный, только уж больно задиристый: вечно начальнику охраны что-то доказывал.

– Машину он угнал в отместку за увольнение?

– Наверное. Он со мной своими замыслами не делился. И вообще из Москвы уезжать собирался.

– Куда, если не секрет?

– Не секрет: к себе, на Ставрополье.

После этих слов она замолчала, словно спохватившись, что наболтала лишку. Минут пять мы сидели молча.

– Вы вчера были у него, – нарушил я затянувшееся молчание. Поташова молчала, уставившись взглядом в затёртый линолеум. – Судя по всему, Вас с Беляковым связывают близкие отношения. Очень близкие, – и я кивком указал на её округлившийся живот. – Вы ещё вчера при просмотре видеозаписи поняли, что угонщик – Беляков. Однако Вы его не выдали. Спрашивается: почему? Да потому, что надеялись наладить с ним отношения. Они ведь у вас разладились, как только он узнал о Вашей беременности?

Поташова стойко молчала, однако лицо её приобрело бордовый оттенок, и я видел, как она из последних сил сдерживает подступившие к глазам слёзы.

– Вчера Вы пришли к нему домой и всё ему рассказали. Вероятней всего, Вы предложили ему сделку: он женится на Вас, за что Вы не сдаёте его полиции, но всё пошло не так, как Вы планировали. Беляков ответил Вам отказом. Я прав?

– Он сказал, что уедет на Ставрополье, и там его менты с собаками не найдут, – выдохнула женщина и зарыдала в голос.

В этот момент в кабинете появился Харитонов. Юрий многозначительно посмотрел на меня, потом на плачущую Поташову, потом опять на меня.

– Мария Поташова пришла сообщить фамилию и адрес угонщика автомобиля Смирновой.

– Красная «Мазда»? – не поверил удаче Харитонов.

– Она самая.

– А почему гражданка плачет?

– От радости… за наши с тобой высокие показатели раскрываемости преступлений по горячим следам.

* * *

Преступление было раскрыто, можно сказать, без моего участия. Об этом я доложил Кавалерову, после чего вернулся к поиску педофила. Радости от проделанной работы не было: меня продолжала мучать мысль о том, что я забыл и не доложил Баринову что-то важное. Я сидел над материалами ОРД[27], но, честно говоря, мысли мои витали далеко от написания плана оперативно-розыскных мероприятий.

Я попытался мысленно «отмотать» назад наш разговор с Харитоновым и поймать тот момент, когда у меня возникли смутные ассоциации, связанные с допросом Усманова. Помнится Харитонов сказал, что в нашем деле без агентуры нельзя. Да, именно так он и сказал, и в этот момент у меня возникло ощущение, что эти слова я уже где-то слышал. Скорее всего, что-то подобное говорил на допросе Усманов. Кажется, он говорил что-то о верных ему людях. Тогда при чём здесь агентура?

Вспомнил! Исса говорил, что верные ему в Правительстве люди добыли для него информацию. Меня тогда покоробило упоминание о чиновниках из аппарата Правительства РФ, которые за деньги «сливают» информацию любому, кто может заплатить. Я тогда мысленно обозвал их высокооплачиваемыми «стукачами».

Так, надо вспомнить, что именно за информацию из кремлёвских источников получил Усманов. Чёрт! Не помню! Перед глазами чистый лист и больше ничего!

Чистый лист! В тот день я действительно ничего не записывал, даже не пользовался диктофоном. Результаты беседы с Усмановым я намеревался изложить в рапорте после возвращения к себе в кабинет на Лубянку. Намеревался, но не успел, так как на моих глазах врезалась в столб красная, как кровь, иномарка.

Кровь! Исса сказал, что за эту кровь заплатили дважды: один раз заказчик, второй раз он, когда покупал интересующую его информацию. За чью кровь? Ну, конечно, за кровь Воронцова! Усманов вызвал меня, вернее, не меня, а офицера Центрального аппарата ФСБ, чтобы сообщить о неизвестных фактах убийства Воронцова.

Что же он мне в тот день рассказал? Когда Исса говорил, у меня в памяти всплыло глубокое горное ущелье, куда должно было свалиться моё простреленное тело, и ещё эхо. Да-да, эхо от автоматной очереди, которую поверх моей головы выпустил Казбек. Кажется, Исса тогда сказал, что он ещё в детстве усвоил две простые истины: нельзя прыгнуть выше головы и не следует пытаться поймать эхо. К чему он это сказал? Он как-то связал это с человеческой глупостью. Именно с глупостью! Кажется, он говорил, что люди по глупости ставят себе в жизни ложные цели и после этого всю жизнь страдают от того, что не могут этих целей достичь.

В этот момент словно пелена спала с моей истерзанной памяти, и я словно вживую услышал голос Усманова: «Запомните и передайте! Смерть Воронцова – всего лишь отвлекающий манёвр, ложная цель».

Я тогда спросил у него, кого и от чего должна отвлечь смерть чиновника высокого ранга. Помнится, Исса ответил, что смерть Воронцова преследовала две цели: зациклить внимание Федерального центра на самом факте смерти крупного госчиновника и, если получится оказать на политических тяжеловесов психологический прессинг. Неизвестные силы как бы посылали им «чёрную метку», словно говорили: «Смотрите и трепещите! Сегодня мы убрали Воронцова, а завтра очередь может дойти и до вас»!

– Кто заказчик? – спросил я тогда у Усманова. Он ответил, что точно сказать не может, но до него доходили слухи о каком-то таинственном злодее с немецкой фамилией.

– Фамилию назвать не могу, но она чем-то напоминает русское имя «Таня», – сказал Исса, после непродолжительной паузы.

– Может, Таненбаум? – уточнил я.

– Может и так, – легко согласился подследственный. – Однако за точность я не ручаюсь, потому как не знаю, кто это такой и чем он дышит.

Потом Усманова увели, но на пороге кабинета он остановился и, повернувшись ко мне, произнёс:

– Полковник! Это только начало. Скоро с гор сойдёт лавина. Не упусти этот момент!

Я тогда не понял, что он имел в виду. Не уверен, что понимаю это выражение и сейчас. Может, он имел в виду покушение на канцлера ФРГ? Скорее всего, нет. Возможно, предугадывал, что впереди у нас, у россиян, большие перемены, а вот «спусковым крючком» к переменам и должно было послужить убийство канцлера! Я даже допускаю, что он ничего не знал о готовящемся покушении. Скорее всего, как человек образованный, Усманов предугадывал, что последующие события несут в себе хаос, политический кризис и развал государства. Поэтому и стремился к власти.

В условиях всеобщего развала и вселенской путаницы Чечня становилась не просто субъектом Федерации, её статус повышался на несколько порядков. Это было бы самостоятельное государство мусульманского толка – то к чему сейчас стремится вооружённая оппозиция. Если такое развитие событий ему на руку, то зачем он меня предупреждал? Возможно, не был полностью убеждён в правильности избранного им пути, а возможно, предчувствовал, что ему не дожить до инаугурации.


Ход моих мыслей прервал зазвонивший, точнее, противно задребезжавший чёрный эбонитовый телефон, установленный в отделе в тот легендарный период, когда весь московский уголовный розыск ловил знаменитую банду «Чёрная кошка».

– Уму непостижимо! – пробормотал я, снимая телефонную трубку. – И где только этот реликт отыскали? Алё! Нет, извините, я не вам. Да, майор Васильчиков слушает.

– Вы Шоколадником занимаетесь? – начальственным басом спросила эбонитовая трубка. Шоколадником мы обозвали педофила, который перед нападением на очередную жертву угощал ребёнка плиткой шоколада. Делал он это не из человеколюбия, и не от избытка доброты, а из чисто практических соображений: согласитесь, трудно кричать и звать на помощь, когда рот наполнен шоколадом.

– Так точно, я! – ответил я и зачем-то встал из-за стола.

– Вы, майор, знаете, что это дело на контроле в ГЛАВКе? – продолжал наезжать на меня чёрный эбонит.

– Так точно, знаю!

– А если знаешь, то почему не работаешь? – неожиданно перешёл на «ты» начальственный бас. – Почему до сих пор в кабинете задницу в кресле греешь, а не на месте происшествия? – изрыгнул праведный гнев старенький микрофон так, что даже мембрана задрожала от негодования.

В это время дверь в кабинет открылась, и стоящий на пороге Кавалеров многозначительно кивнул головой влево, что на его языке означало: «Давай, на выезд! Мы тебя ждём»!

– Я как раз собирался это сделать, – учтиво ответил я, но эбонитовый ветеран выразил своё презрение короткими гудками.

Было немного обидно, но всё укладывалось в давно известную формулу «я начальник – ты дурак». На мгновенье я представил себе собеседника – страдающего одышкой и лишним весом начальника Управления полковника полиции Черенева, который с чувством выполненного долга бросает на рычаг телефонную трубку, и, привычно массируя левую половину груди, хорошо поставленным голосом произносит: «Бездельники! Ничего без меня не могут»! А если в кабинете в это момент находится кто-то из подчинённых, то Черенев обязательно добавляет: «Уйду я от вас! Здоровья уже нет с вами, дураками, бороться»!

По неписаным, но хорошо известным всему личному составу правилам, подчинённый после этих слов должен произнести короткую, но пламенную речь, смысл которой укладывался в одну фразу: «Не уходите, а то как же мы здесь без Вас»!

Рассказывают, что лет пять назад один толковый опер вместо привычной тирады произнёс: «А Вы, товарищ полковник, не с нами боритесь, а с преступностью. Глядишь, и окажется, что мы не такие уж дураки»!

Говорят, что в тот день Черенев так кричал, что секретарша от страха описалась, а кукушка в часах, висевших на стене приёмной, навсегда лишилась голоса. От неминуемого увольнения наглеца спасло лишь то, что его быстро-быстро перевели в ГЛАВК, где он, как розысник, был на хорошем счету.


В дежурную «Газель» я запрыгнул практически на ходу. Коллеги подвинулись, уступая место, и, к моему удивлению обошлись без едких замечаний. Секрет их сдержанности был прост: они знали, куда мы едем и что увидим, я же с растлением малолетних столкнулся впервые, и что меня ждёт в конце поездки, не догадывался.

Через полчаса наша группа стояла посреди пыльного и полутёмного сарая, расположенного на заднем школьном дворе. Сарай был забит старыми поломанными стульями и партами, ржавыми вёдрами, лопатами и голиками от старых веников. В углу сарая были разложены маты, на которых военрук и трудовик, укрывшись от зоркого директорского ока, периодически закусывали. Пустые бутылки из-под водки валялись здесь же.

Двери в сарай закрывались на навесной замок, который открывался не только ключом, но и голыми руками, путём приложения к нему небольшого физического усилия, то есть при помощи рывка. Этот секрет Полишинеля нам продемонстрировал приглашённый в качестве понятого физрук. Именно в этот сарай Шоколадник и заманил свою очередную жертву – двенадцатилетнюю Олю Цаплину.

– Кажется, наш друг в этот раз сильно торопился, – сделал заключение эксперт-криминалист Михалыч, подбирая обрывок обёртки от шоколадной плитки. – Торопился и наследил. Если повезёт, сниму с фольги «пальчики».

Кроме обёртки, под матами нашли разорванные девичьи трусики, на которых были подозрительные пятна.

– Возможно, следы семенной жидкости, – пояснил Михалыч, упаковывая вещественное доказательство в полиэтиленовый пакет. – А это уже кое-что значит! – многозначительно произнёс криминалист, подняв указательный палец.

В тот день мы сделали всё, что могли: опросили свидетелей, ещё и ещё раз обшарили сарай, составили со слов потерпевшей девочки композиционный портрет преступника – фоторобот, и циркулярно разослали по всем полицейским отделениям, но этого было мало.

Три дня мы активно трясли всех, кто ранее был судим за аналогичные преступления, но тщетно.


Через три дня не по своей воле мы всей группой снова вошли внутрь этого же сарая. В добавление к картине трёхдневной давности, в углу сарая на пыльных матах лежал труп мужчины, сильно похожий на составленный нами фоторобот. Руки у и ноги мертвеца были связаны капроновым жгутом, а рот туго забит кляпом. В качестве кляпа неизвестный мститель использовал несколько плиток шоколада, которые прямо в обёртке забил в рот насильника.

Умирал педофил мучительно, о чём свидетельствовали выпученные от ужаса остекленевшие глаза и посиневшее от удушья лицо. Молоденькую уборщицу, неосмотрительно приглашённую в качестве понятой, стошнило прямо на маты, что затруднило и без того непростую работу экспертов.

– Я и без вскрытия скажу, что смерть наступила от асфиксии, – равнодушным тоном сообщил судмедэксперт. – Вскрытие, мы, конечно, проведём, вдруг в желудке ещё какие-нибудь сюрпризы окажутся, да и время смерти уточнить требуется.

– Интересный узел, – в свою очередь сообщил наш криминалист Михалыч, после чего тщательно сфотографировал сам труп и несколько раз связанные за спиной капроновым жгутом руки мертвеца. – Я такого узла раньше не видел. Надо специалистам показать, – и он аккуратно срезал и упаковал в полиэтиленовый пакет нейлоновую верёвку.

Ещё пару дней понадобилось для проведения экспертиз и опознания. Чтобы не травмировать девочку, опознание проводили по фотографии, после того, как в морге лицо убитого привели в более-менее нормальное состояние. Забегая вперёд, скажу, что и результаты экспертиз, и опознание подтвердили, что в сарае обнаружен труп разыскиваемого нами Шоколадника.

Это убийство повисло на нашем отделе очередным «глухарём», так как осмотр места происшествия ничего не дал, а свидетелей не было. И только школьный сторож показал, что ночью слышал звук заехавшей на задний двор машины. Сторож был старенький, и пока доковылял до сарая, автомобиля уже и след простыл.

– Я замок проверил – на месте, потом сарай обошёл. Всё вроде в порядке, ну я к себе в подсобку и вернулся, – сообщил престарелый секьюрити. – Саму машину я не видал, но могу сказать определённо: не нашего автопрома работа! Движок тихо-тихо бормотал, в общем, хорошо отрегулирован двигатель, не то, что наши тарахтелки!

В тот день моя хвалёная интуиция взяла выходной, потому как, стоя над трупом насильника, я не догадывался, что это преступление раскрою лично, но не сейчас, а гораздо позже, после того, как лично познакомлюсь с Таненбаумом.

Глава 9. О пользе политических памфлетов

СМС-сообщение настигло меня в момент, когда я закрывал дверь кабинета. Сообщение было коротким и послано с незнакомого телефонного номера, однако я не сомневался, что это мой связной Алексей подал весточку. «Б. деньги, стр. 24», – гласило сообщение, и я понял, что это подсказка. По пути домой я купил в киоске толстый глянцевый журнал «Большие деньги» и, пропуская рекламу новой марки «Ролекса», шестисотого «Мерседеса», элитного алкоголя и прочих атрибутов сладкой жизни, торопливо раскрыл на искомой странице, где нашёл нужную статью, точнее, политический памфлет. Памфлет назывался «Офшорные страдания или подайте, кто сколько сможет». Его автором был известный в Москве политический обозреватель Даниил Дружинин – человек проницательного ума, который славился бойким пером и независимостью суждений. В нашей «конторе» аналитики уважительно относились к его политическим прогнозам и никогда не сбрасывали его выводы со счетов.

Читать я начал в метро и, надо признаться, памфлет «зацепил» меня остротой выражений и едкими, но точными сравнениями. Я быстро пробежал глазами весь текст, но, придя в общежитие, вновь углубился в чтение.


«Офшорные страдания или подайте, кто сколько сможет». (Политический памфлет)

Помнится, кто-то из основоположников марксистского ученья утверждал, что «…призрак бродит по Европе, призрак коммунизма». И, надо отдать им должное, призрак этот довольно долго бродил по центральной Европе и даже забредал на Балканы. И везде, где бы он ни появлялся, начинали происходить странные, почти мистические вещи: богатые быстро становились бедными, а бедные… ну да не будем о грустном.

В конце концов, европейцам это надоело, и на исходе бурного и щедрого на политические катаклизмы ХХ века они этот призрак изгнали.

– Неблагодарные! – с горечью произнёс призрачный изгнанник и, отряхнув со своих ног прах былого социалистического отечества, побрёл, куда глаза глядят.

Через какое-то время набрёл он на берег тёплого моря, и, удобно устроившись под кипарисами, решил передохнуть. В это время, на беду всему Европейскому союзу, мимо него с пляжа к себе в отель возвращались русские бизнесмены.

– Здорово, земляки! – окликнул их Призрак, который был весьма проницательным, поэтому сразу опознал бывших соотечественников по обгорелым носам и похмельным лицам.

– Здорово, братан, – нехотя ответили бизнесмены. – Однако, братан, хоть ты и наш земляк, но предупреждаем тебя сразу: денег не дадим!

– Да мне лично ваши деньги не нужны, – усмехнулся Призрак. – Пока не нужны! Вы мне только скажите: есть ли банки в этом благодатном краю и много ли здесь проживает людей состоятельных.

– Банков, братан, здесь как грязи, – ответили удивлённые россияне. – А что касается людей состоятельных, то несостоятельные сюда носа не суют, а отдыхают на Северном Донце или на Клязьме, так сказать, по месту жительства и работы. А ты что, земляк, в Греции впервые?

– Получается, что так, – улыбнулся Призрак. – Однако думаю задержаться надолго. Нравится мне здесь!

– Ну-ну, – только и сказали российские отдыхающие. – Если «бабло»[28] имеется, отчего бы не задержаться. – и, ничего не подозревая, дружно отправились в отель по своим делам.

Было время сиесты, поэтому Призрак, блаженно щурясь, устроился на послеобеденный отдых прямо под вечнозелёными кипарисами, а после того, как греческий берег накрыла вечерняя прохлада, и в оливковых рощах застрекотали цикады, приступил к своему обязанностям: стал готовить политическую и экономическую почву для пришествия коммунизма.

С этого момента в стране Гомера и офшорных банков стали твориться неожиданные вещи: государство прямо на глазах стало беднеть, а долги расти, что заставило греков обратиться за помощью к своим европейским партнёрам.

– Что-то у нас не того…! – постучавшись в двери Евросоюза, смущённо произнесли сыны Эллады.

– Чего «не того»? – опасливо спросили братья по евро, чуть-чуть приоткрыв створку дверей.

– С экономикой у нас как-то не того, – пояснили греки. – Короче говоря, денег дайте!

Европейские партнёры пошушукались у себя на саммите, но денег дали, не подозревая, что тем самым ускорили приход ещё одного нежелательного гостя.

– Вот это по-нашему! – обрадовался Призрак, который незримо присутствовал при подписании соглашения об очередном денежном транше для Греции. – Это по-коммунистически: работать не хотим, но денег дайте!

После чего Призрак хлопнул в ладоши, и очередной денежный транш растаял на греческих просторах, как лёд в бокале с текилой.

Греки задумчиво почесали кудрявые затылки и снова постучали в двери Евросоюза.

– Кто там? – спросили бдительные держатели европейского «общака»[29].

– Да это опять мы! – смущённо сообщили обанкротившиеся сыны Эллады.

– И чего вам надо? – обеспокоились рачительные немцы. – Неужели опять денег?

– Денег! – выдохнули греки. – И не нам одним, с нами ещё братья-киприоты. У них там, на острове, с экономикой тоже не очень. Так что вы, господа хорошие, пару-тройку миллиардов нам отслюнявьте[30], а то мы, не дай бог, обидимся на вас, и из Евросоюза выйдем! И тогда вся ваша хвалёная европейская интеграция рухнет, как карточный домик.

– Надо подумать, – озадаченно произнесли члены Евросоюза. – Крепко подумать!

– Думайте быстрее! – поставили условие охамевшие киприоты. – А то у нас на острове уже сутки как в банкоматах деньги закончились.

И пока лучшие финансисты Европы морщили лбы, неизвестно откуда на пороге Евросоюза появился высокий худой оборванец с лицом чахоточного больного, который смело стал барабанить в дверь костлявыми кулаками.

– Кто там? – испуганно вопрошали из-за дверей вконец растерявшиеся члены Евросоюза.

– Открывайте! – потребовал странный незнакомец. – Кризис пришёл!

– Да мы Вас как-то не ждали, – испуганно проблеяли Главы европейских государств в унисон с руководством Евросоюза.

– А я особого приглашения и не требую, – нахально заявил Кризис и ударом ноги распахнул закрытую дверь.

– Братец явился! – обрадовался Призрак всеобщего равенства. – Ну, теперь пойдёт потеха! – заключил марксистский выкормыш, довольно потирая призрачные ладони.

– Так как насчёт «бабла»? – робко напомнили просители.

– Вы ещё здесь? – удивилось руководство Евросоюза.

– А где же нам прикажете быть? – икнув от нехорошего предчувствия, озадачились греки.

– Дома! – рыкнули члены Евросоюза. – Дома… вашу греческую мать! Сидите дома и сочиняйте план выхода из кризиса, а уж потом с этим папирусом к нам! И запомните: не будет плана – не будет денег!

– Ну-ну, сочиняйте, – зевнул Кризис и разлёгся на Кипре, как на шезлонге.

И греки с киприотами в поте лица, тасуя, как карты, членов правительств и теряя одного за другим премьер-министров, принялись сочинять план спасения своего средиземноморского отечества. Ровно через семь дней и семь ночей просители лёгких денег вновь предстали перед очами руководства Евросоюза.

– Ну, как план? – робко поинтересовались любители международной халявы.

– Плохой! – сказали, как отрезали, финансовые эксперты. – Никуда не годится! Так что возвращайтесь домой и сочиняйте по-новой! Чистый папирус дать?

– Сочиняйте! – зевая, согласился Кризис и перевернулся на другой бок.

И просители, проклиная своих греческих богов, отправились восвояси.

– Господи! Ну, до чего же они тупые! – заключил Призрак всемирного благоденствия, глядя на расстроившихся греков и киприотов.

– Пора вам, господа, обратиться к первоисточникам марксизма-ленинизма, – стал нашёптывать Призрак в уши членам обоих парламентов. – Там вы найдёте ответы на мучающие вас вопросы.

– Вы о прибавочной стоимости? – вконец запутались банкроты.

– При чём здесь прибавочная стоимость? – недовольно шипел Призрак. – Забудьте о ней! Главная составляющая всепобеждающего ученья о светлом коммунистическом будущем укладывается в одну фразу: отнять и поделить!

– Да мы не против, – мямлили члены парламента. – Да только у нас и отнимать нечего – всё проели!

– Как нечего? – удивился Призрак всеобщего равенства. – А банки? А частная собственность?

– Так ведь нельзя! Это ведь частная собственность, то есть не наша! Следовательно, её трогать нельзя ни при каких обстоятельствах.

– Господи! – взмолился Призрак всеобщего атеизма. – Ну до чего же они тупые! В России в семнадцатом году с неграмотными, но революционно настроенными матросами и то было легче. Им только стоило намекнуть, и они за одну ночь взяли в свою, то бишь народную собственность, Зимний, банки и Гохран, а чтобы дважды не ходить, присовокупили ещё мосты, почту и телеграф! Эх, было золотое времечко! – вздохнул Призрак революционной смуты.

– Да, братец! – оживился Кризис. – Мы с тобой тогда славно погуляли! Никакому Махно такая вольность и не снилась. Вся Россия – сплошное Гуляй-поле! Кругом бардак, развал и разруха. Приятно вспомнить!

– Ну, если вы так настаиваете, мы можем безвозмездно реквизировать часть банковских вложений, – несмело предложили члены парламента. – Не у всех вкладчиков, конечно, а лишь у тех, у кого денег по нашим греческим меркам вызывающе много. Нечестно это как-то: одни, понимаешь ли, голодают, а другие не знают куда «бабло» девать!

– Наконец-то! – обрадовался Призрак всеобщего экономического равенства. – Прозрели, наконец! Ведь можете, когда захотите. Давай, стриги купоны у эксплуататоров трудового греческого народа! Экспроприируй евро у кровососов угнетённого киприотского крестьянства. Помните: всё отнять и поделить!

– Хороший лозунг! – согласились члены обоих парламентов и проголосовали за его воплощение на практике.

Первыми неладное почуяли простые российские олигархи, которые, как обычно, поутру, словно кони на водопой, потянулись к банкоматам. Держа в одной руке надувного утёнка для плаванья, а в другой платиновую карточку «Visa», они недоуменно вопрошали: «Где деньги, Зин»?

Денег не было. С одной стороны, факт отсутствия наличных навевал ностальгию о голодной, но весёлой студенческой юности, с другой стороны отсутствие «бабла» привносило в размеренную жизнь богатых людей некоторый моральный дискомфорт.

– Эй вы, кучерявые! – обратились олигархи за разъяснениями к грекам и киприотам. – Вы случайно наших денег не видели? Помнится, мы их ещё в славные годы всеобщего российского обнищания в ваши банки положили, так сказать, с целью спасения экономического потенциала России от всеобщего разграбления.

– Были деньги, – вздохнули греки с киприотами в унисон. – Мы этого не отрицаем. Однако в данный момент мы их вам, господа олигархи, вернуть не можем, так как мы их того… в общем, экспроприировали мы их. Такие вот, понимаешь, дела!

– Чего-чего? – не поняли завсегдатаи первой сотни списка «Форбс». – Чего вы с ними сделали?

– Экспроприировали, – холодея от нехорошего предчувствия, повторили киприоты. – Ну, это в смысле «деньги ваши – стали наши»!

– А-а, тогда понятно! – немного упокоились олигархи, услышав привычную российскую риторику. – Красавчики! Такого «кидалова» мы даже у себя на исторической родине не видели. У нас ведь как принято: клиент всегда пытается кредитора, то есть банк, «кинуть», но чтобы банки «кидали» клиентов, такого мы ещё не встречали! Надо как-нибудь ваш греческий метод у нас в России на практике опробовать. Молодцы, одним словом, но деньги верните! Иначе за такие «игры разума» недолго и в «грызло» получить!

– Да мы бы с радостью! – оправдывались хитромудрые сыны Эллады. – Да только наличных денег у нас нет – кризис съел.

– Было такое, не отрицаю, – откликнулся Кризис и сытно икнул. – Съел, и теперь вот очередную порцию наличности поджидаю.

– Если хотите, то мы вам, господа олигархи, в качестве компенсации автоматически греческое гражданство оформим, – предложили члены парламента.

– А на кой нам ваше гражданство? – искренне удивились простые российские миллиардеры. – Мы если с пацанами недельку в казино не походим, то на сэкономленное «бабло» всю вашу Грецию купим. А если две недели к рулетке не подойдём, то и Кипр в придачу отоварим.

– Ну, если вы такие богатые, то, может быть, господа олигархи, вы нам наши финансовые вольности простите, и не будете деньги назад требовать? – робко предложили члены обоих парламентов. – Так сказать, в виде спонсорской помощи?

– Ну, вы, кучерявые, даёте! – удивились олигархи. – Мы, конечно, на больницы и на храмы во спасение своей души жертвуем, но чтобы типичное «кидалово» в качестве спонсорской помощи оформить! Вы, пацаны, точно рамсы попутали! Короче! Или по-быстрому возвращаете прикарманенное «бабло», можно без процентов, или мы вас ставим «на счётчик», и тогда проценты начнут «капать» не хуже вашего оливкового масла во время первого отжима. Думайте, кучерявые, быстрее, потому как «отжимать» – это наша основная профессия!

Ты, уважаемый Читатель, наверное, интересуешься, чем всё закончилось? Спешу сообщить, что о развязке этой удивительно правдивой истории говорить рано. Сейчас события находятся в стадии бурного развития и чем всё закончится, известно одному Создателю.

Тем временем братец Призрак и братец Кризис периодически пугают руководство Евросоюза своими громогласными заявлениями о намерении перебраться из Греции в Испанию или Францию, что в свою очередь приводит к сердечным спазмам руководителей этих государств и очередному вливанию в экономику Греции многомилионной порции евро.

Что же касается принудительного изъятия крупных сумм евро с банковских счетов иностранных вкладчиков, то здесь не всё так просто. Не знаю, как поведут себя немцы, евреи и американцы, но русские вкладчики, честно заработавшие своё «бабло» в «лихие девяностые» на «стрелках» и «разборках», так просто свои накопления не отдадут. Шутки шутками, но если наших среднестатистических «ореховских» или «солнцевских» попытаться «кинуть», то выражение «поставить на счётчик», может оказаться не пустой фразой. И тогда, я не исключаю, что лет этак через десять наш российский пацан с хорошо накаченной шеей и бритым затылком по-хозяйски выйдет в Париже на Елисейские поля, и скажет: «Значит, так! Слушай сюда! Вот это всё старьё я снесу, а на освободившейся площади поставлю торговый центр и автомойку. Время – деньги! Так что тянуть с этим не будем, давай засылай сюда молдаван и таджиков»!

Возможно, так всё и будет, а возможно и нет. Это уж от Евросоюза зависит, как быстро он долги русским вкладчикам вернёт. И чем быстрее вернёт, тем для всей Европы будет лучше, потому что когда дело касается денег, наши российские пацаны шуток не понимают!

Даниил Дружинин.


Теперь я понял, почему Алексей прислал мне эту подсказку: памфлет как бы являлся продолжением нашего с ним последнего разговора. Помнится, я тогда высказал мысль, что конечной целью покушения на канцлера ФРГ являлась попытка срыва переговоров по кредитованию Греции. Алексей утверждал, что раз цель не достигнута, и Греция кредит получила, то Таненбаум больше не будет повторно пытаться атаковать с прежних позиций, а предпримет что-то другое.

– Беда в том, что мы не знаем его конечной цели, поэтому предугадать следующий ход практически невозможно, – произнёс я вслух, и с неудовольствием отметил, что старая привычка, рассуждать вслух, с которой я неустанно боролся, снова вернулась. Согласитесь, для человека моей профессии это не самое лучшее приобретение.

Чтобы как-то отвлечься, я включил старенький телевизор и с ностальгией вспомнил висевшую у себя в квартире на стене огромную «плазму».

Шла передача новостей «24 часа», и я какое-то время бездумно смотрел на экран, пока не показали заседание Правительства Российской Федерации.

– То, что происходит сейчас в Греции, – с негодованием заявлял Премьер, – противоречит всякому здравому смыслу. Экспроприация вкладов населения и иностранных вкладчиков – это подрыв основ гарантии прав и свобод цивилизованного государства. Банки – это «священная корова», которую Евросоюз собственноручно отдал на заклание. Не секрет, что часть инвалютных средств наше государство держало в тех самых пресловутых офшорах, которые сегодня греки и киприоты так активно трясут. Мы теряем десятки миллионов евро! Я уже дал команду министру финансов принять срочные меры по переброске наших вкладов в швейцарские банки, там хоть процент по вкладам и ниже, чем на Кипре, зато есть гарантия их полной неприкосновенности. Не надо быть финансовым аналитиком, чтобы предугадать дальнейшее развитие событий в Евросоюзе. Сейчас вкладчики побегут из офшоров, как крысы с тонущего корабля. Вопрос в том, куда именно они побегут?

– Надо думать, в другие офшорные зоны, – подал голос с места министр финансов.

– Я тоже так думаю, – поддержал его Премьер. – Хотя это всего лишь один из вариантов. Может, и нам создать офшорные зоны где-нибудь на Дальнем востоке, так сказать, для развития этих проблемных территорий? Как Вы думаете, Дмитрий Максимович? – обратился Премьер к министру регионального развития.

Министр от неожиданности замешкался, но его выручил вице-премьер Мартьянов. – Не всё так просто, – подал он голос с места. – Я прошу прощения, но одним из основных условий жизнедеятельности офшоров является не только низкий процент налогообложения, с этим у нас всё в порядке, а конфиденциальность вкладов и анонимность вкладчиков. Вот это как раз и противоречит нашей Конституции!

Возникла пауза, правда, ненадолго.

– Я думаю, Париж стоит мессы, – образно выразился Премьер, и члены правительства, все как один, бросились что-то записывать в свои ежедневники.

Дальше пошли криминальные новости, от которых в конце рабочего дня меня просто тошнило, и я выключил телевизор.

– Это что же получается? – бормотал я себе под нос, прохаживаясь по двенадцатиметровой келье. – Греция и Кипр, сами того не желая, сыграли на руку Кремлю? Спрашивается – почему? Конечно, не из любви к русским берёзкам. Скорее всего, руководство Греции и Кипра приняли это непопулярное решение, чтобы показать Евросоюзу, что они принимают все меры для сокращения расходов и введения режима жёсткой экономии. Каким-то образом мой «заклятый друг» Таненбаум связан с этим вопросом. Возможно, у него какие-то свои интересы в этом средиземноморском раю для толстосумов. Знать бы, какие! Одно можно сказать определённо: он пытался помешать дальнейшему кредитованию Греции. А может быть, он как раз и добивался нынешней ситуации? Отсутствие очередного денежного транша – это крах Греции и, как следствие, бегство капитала в другие офшоры, не исключая, вновь созданных налоговых льготных зон в России! Тогда получается, что Таненбаум как-то связан с правительством? Нет, этого не может быть!

– Почему? – спросил я вслух. – Почему не может быть? Всё как раз очень логично. Россия на первоначальном этапе, конечно, теряет несколько десятков миллионов евро, но это несоизмеримо с той денежной массой, которая должна хлынуть в Российские офшоры. Надо лишь немного подправить Конституцию, и… Нет! – оборвал я сам себя. – Здесь есть какая-то нестыковка. Если бы правительство добивалось подобного развития ситуации, вопрос о создании офшорных зон под благовидным предлогом был бы поднят гораздо раньше, потому как внесение изменений в действующую Конституцию – вопрос не простой, и на его реализацию потребуется не один месяц, может даже и год. Чёрт! Я окончательно запутался!

В это время за стенкой послышался пронзительный женский визг, забористая матерная ругань и падение чего-то тяжёлого, возможно нетрезвого тела, как любит выражаться наш криминалист Михалыч, «…из положения «стоя». Это к токарям с ответным визитом вежливости пожаловали крановщицы. Всё шло строго по протоколу: выпивка, танцы, мордобой из-за дамы, опять же выпивка, но уже на мировую, снова танцы и если дамам повезёт, и токаря к концу «светского приёма» не упьются, то возможна торопливая, с оглядкой и горьким похмельным привкусом, случайная близость.

Честно говоря, я в этот момент нетрезвым представителям рабочего класса и их раскрепощённым подругам завидовал «белой» завистью. В их жизни не было никаких сомнений, всё было просто и понятно: «завод – общага – завод». Через какое-то время женитьба на простой работящей девушке, и формула семейного счастья преобразуется в «завод-квартира-завод», а в весенне-летний период – «завод – шесть соток – завод». И никаких тебе головоломок, никаких происков тайных злодеев, в общем, никаких Таненбаумов и им подобных. Не надо спасать мир, рисковать жизнью, и, если понадобится, отнимать чужую. Есть тихая семейная «гавань»: незлобивое ворчание жены по поводу неисправного утюга, разбросанные по квартире детские игрушки, выезды на дачу по выходным, есть домино на самодельном столике во дворе, а также рыбалка и пиво с друзьями по праздникам.

Наверное, это и есть обыкновенное человеческое счастье! Пускай простенькое, незамысловатое, но счастье, которого мне так не хватает!

Глава 10. Следствие закончено, забудьте!

Раньше, в прежней жизни, я на визиты в высокие начальственные кабинеты никогда не напрашивался. Для тех, кто не знает, поясняю: пользы от таких визитов ни на грош, а вот головной боли бывает много, даже очень много. Ну не любит начальство, когда подчинённый что-то начинает просить или, не дай бог, совать нос не в свои дела. Я знавал одного руководителя в генеральских погонах, который любил повторять: «Если подчинённый интересуется чужой работой, значит он или недогружен своей или же он иностранный шпион»! Проницательный был человек, упокой Создатель его генеральскую душу!


В кабинет начальника уголовного розыска я пришёл по доброй воле, в трезвом уме и здравой памяти. Пришёл, чтобы поделиться мыслями по убийству Шоколадника. Хоть и не мне это дело было поручено, и в перспективе следствия вырисовывался типичный «глухарь», мне казалось, что Ковалёв с радостью ухватится за мои рассуждения и даст команду проверить их состоятельность на практике. Свалить «глухарь» – большое дело! Тут простой благодарностью начальство не отделается, тут премией в размере месячного оклада попахивает! Однако всё произошло совсем не так, как я ожидал.

Ковалёв встретил меня насторожённо и слушал невнимательно, всё время порываясь кому-то позвонить или найти какой-то документ в стареньком сейфе.

– Валентин Иванович! – взывал я. – Ведь есть же зацепки в этом деле! Есть!

– Неужели? – натурально удивлялся Конь, делая вид, что среди вороха бумаг на столе ищет какой-то документ. – И позвольте Вас спросить, какие именно?

– Вот заключение эксперта, – тряс я перед носом начальника заполненным бланком, – из которого следует, что руки потерпевшего, то есть Шоколадника, были связаны узлом, который используют военные разведчики при конвоировании «языка». Он называется «двойной самозатягивающийся» – чем больше «язык» старается освободиться от верёвок, тем сильней они затягиваются на кистях рук.

– И что из этого следует?

– Из этого, Валентин Иванович, следует, что убийца раньше служил в специальных частях или проходил спецподготовку.

– Прикажешь проверить всех военных разведчиков, боевых пловцов, спецназовцев, а также сотрудников ГРУ и ФСБ, уволенных в запас за последние пять лет?

– Это, конечно, тоже вариант, но может это не бывший сотрудник, а действующий.

– Это ещё несколько тысяч человек! – радостно подытожил Конь. – Да и кто тебе позволит копать под наших «старших братьев»?

– Можно сузить круг подозреваемых, – не сдавался я.

– Как? – уже открыто издевался надо мной Кавалеров.

– За Шоколадником до Цаплиной Оли числилась ещё дюжина эпизодов изнасилования малолетних. Однако неизвестный мститель появился только после нападения на Цаплину. Следовательно, она ему дорога. Возможно, он её родственник. Считаю, что надо сосредоточить внимание на родственниках Цаплиной по мужской линии. Не думаю, что их будет очень много.

– Толково, – согласился Конь. – Значит, надо перешерстить родственников Цаплиной, отыскать среди них человека со спецподготовкой и проверить его алиби на день смерти Шоколадника? Так?

– Именно так! – согласился я.

Последовала пауза, в течение которой Кавалеров внимательно изучал меня, словно видел впервые.

– Вот гляжу я на тебя, Васильчиков, и, честно говоря, удивляюсь: розыскник ты неплохой, и опер толковый, но не мент ты! Не мент!

– С чего Вы взяли? – натурально обиделся я. Мне казалось, что роль милицейского, простите, полицейского опера, я играю очень натурально, а оказывается, что я на грани провала.

– Точно сказать не могу, но обыкновенный мент себя так, как ты, не ведёт. Уж больно ты шустрый, какой-то ты независимый, и нос суёшь не в свои дела. Обыкновенный опер спит и видит, как бы с себя всеми правдами и неправдами хоть одно дело спихнуть, а ты наоборот – чужими делами интересуешься! Ты что, шпион?

– Угу, шпион, – недовольным тоном пробормотал я. К моему неудовольствию Кавалеров оказался во всём прав. – Шпион! Внебрачный сын Джеймса Бонда и Мата Хари.

– Ты что, майор, действительно решил, что всё, что ты мне здесь наговорил, я до тебя не знал? – пропустив шутку мимо ушей, продолжил наседать на меня Кавалеров. – Я тебе больше скажу: убивали Шоколадника несколько человек. Я так думаю, что было их, как минимум, двое. Помнишь, сторож говорил о машине с хорошо отлаженным двигателем? Так вот один из них крутил баранку, а другой – спецназовец или боевой пловец, – хрен их там разберёт, сидел в салоне рядом с Шоколадником. Потом они вдвоём вынесли насильника из машины и бросили умирать на матах в сарае.

– Почему вдвоём? – машинально задал я вопрос.

– Потому что если бы был один исполнитель, были бы следы волочения жертвы, а их, как ты помнишь, не оказалось.

– Да, не было, – подтвердил я. – Хотя ноги у Шоколадника тоже были связаны, следовательно, самостоятельно идти он не мог.

– И, судя по их оперативности, исполнители – действующие сотрудники какой-то отечественной спецслужбы, – продолжил Кавалеров. – Шоколадника они привезли на место его последнего преступления, а это значит, что информацией наши таинственные мстители владели в полной мере. Спрашивается: откуда? Молчишь, майор? Тогда я задам тебе ещё один вопрос. Скажи мне, Васильчиков, как это наши бойцы невидимого фронта в течение суток умудрились отыскать Шоколадника, и не просто отыскать, а ещё и наказать, когда весь московский уголовный розыск его полгода безуспешно ищет? Верней, искал! Дальше рассуждать будем, или для тебя этих аргументов достаточно?

Я молчал, потупив глаза, позорно молчал.

– Вот что, майор, запомни, что я тебе скажу: мне легче ещё один выговор за низкую раскрываемость получить, чем на хвост неизвестно какой спецслужбе наступить, – уже без всякого ехидства добавил Кавалеров. – И ты тоже забудь про это дело, и свой нос, куда тебя не просят, не суй – здоровей будешь. Всё! Можешь идти. Нет, стой! Мой тебе совет: лучше займись грабежами. Совсем преступность распоясалась – среди белого дня у дамочек сумочки вырывают. Кошмар, да и только!

* * *

В конце рабочего дня связной условным звонком вызвал меня на встречу. Вечером мы сидели за столом в небольшой придорожной чебуречной, и пили пиво.

– Может, съедим по чебуреку? – с невинным видом предложил я Алексею.

– Лучше сразу пулю в лоб – меньше придётся мучиться, – невозмутимо парировал связной.

Я видел, что он не в духе, видимо, на это были веские причины.

– Твоё предположение о том, что второй выстрел полицейского должен был убить канцлера, подтвердился, – глядя в пивную кружку произнёс Алексей. – Специалисты по трасологии всё перепроверили, и согласились, что если бы у фрау Вернер не подвернулся каблук, пуля ударила бы ей точно в сердце. Однако предъявить обвинение полицейскому в преднамеренном убийстве нет оснований. Ситуация была стрессовой: времени на изготовку для стрельбы и прицеливание не было. Поэтому доказать, что полицейский метил именно в канцлера, а не в нападавшего, нет никакой возможности, тем более что оба находились на линии огня.

– Но ведь тебя не это беспокоит, – вклинился я в его монолог.

– Да, не это, – согласился Алексей. – Наши аналитики в свете последних событий считают, что Таненбаум – это сотрудник Аппарата Президента или даже член нынешнего кабинета министров. Во всяком случае, этот человек находится в непосредственной близости от Президента.

– Да-а, час от часу не легче! И что же хочет наш таинственный друг?

– Власти! Аналитики считают, что все его действия направлены на захват власти.

– Вооружённый переворот?

– Не обязательно. Есть и мирные или почти мирные варианты.

– Неужели! И какие именно?

– Например, так называемый «Греческий вариант». Он тебе хорошо известен: экономический крах Греции влечёт за собой лавинообразное развитие экономического кризиса Евросоюза, который впоследствии распространится и на Россию. Ну а дальше экономика России впадает в коллапс, поскольку у нас сырьевая модель экономики: цены на нефть моментально падают, так как во время кризиса автомобильная промышленность тоже в упадке, потребление бензина снижается и никому такие запасы нефти, как сейчас, не нужны. Дальше экономический кризис автоматически влечёт за собой политический, и, как следствие, Государственная Дума за развал экономики в масштабе государства объявляет действующему Президенту импичмент. После чего разворачивается предвыборная кампания, в ходе которой к власти в государстве приходит тот, кто сейчас называет себя Таненбаумом.

– Убедительно излагаешь! – кивнул я и отхлебнул из высокой стеклянной кружки. – Но как-то уж очень просто: раз – и вот тебе кризис, два – импичмент, три – и ты уже Президент всея Руси. У нас в государстве что, нет никаких сдерживающих факторов?

– Есть! – кивнул головой связник. – Конечно, есть, например, ты!

– Допустим, а кто ещё, кроме меня?

– Ещё есть я, есть Баринов, и ещё несколько десятков тысяч сотрудников, которым по службе положено охранять конституционной порядок.

– Убедил! Теперь я засну спокойно: безопасность государства в надёжных руках!

– А я вот теперь вряд ли засну. Знаешь, в чём парадокс?

В ответ я пожал плечами.

– Парадокс в том, что в плане захвата или, если хочешь, мирного захвата власти, автором которого является наш с тобой «заклятый друг» Таненбаум, нет ни единого пункта, нарушающего Конституцию РФ. Всё будет строго по закону – главному закону государства, который мы с тобой призваны охранять от всяческих посягательств!

– То есть, чем старательней мы с тобой сейчас работаем, тем лучше для Таненбаума?

– Парадокс, но получается, что именно так!

– Бред! Быть такого не может!

– Вот ты над этим и поразмысли на досуге, а мне пора.

– До связи, – кивнул я ему. – За пиво я заплачу.

* * *

Однако сообщение о честолюбивых планах Таненбаума оказалось для меня не последним сюрпризом.

На следующее утро в отделение уголовного розыска явилась группа офицеров ФСБ, которые, помахав своими «корочками» и постановлением «О производстве выемки», изъяли все документы по делу Шоколадника, даже ОРД с моим недописанным планом оперативно-розыскных мероприятий. Никто из моих нынешних коллег-полицейских никаких вопросов им не задавал. Все понимали, что если дело из производства изымают, значит, так надо!

Все изъятые документы офицеры ФСБ аккуратно внесли в протокол выемки, собрали подписи понятых, и с чувством выполненного долга удалились восвояси.

– Хорошо, что хоть отчитаться по этому делу успели, – тихо произнёс стоящий рядом со мной Кавалеров. – Теперь все пышки достанутся ФСБ, а нам, как водится, шишки! Вот ведь, когда касается наград, то не поленились лично приехать, – продолжал бубнить мой начальник. – А когда дело провальное, просто по спецсвязи запрашивают.

После этих слов меня словно током ударило! Пару минут я приходил в себя, а потом выбежал из отдела и, забежав за угол здания, стал поспешно звонить связнику.

Алексей ответил сразу. Я старался говорить кратко, но сгоряча излагал путанно, так как он несколько раз меня переспрашивал.

– Я тебе скоро перезвоню, – ответил связной и отключился.

Я вернулся в прокуренный кабинет и стал ждать звонка.

Алексей позвонил скоро – не прошло и пяти минут.

– Никаких указаний по изъятию документов по расследованию преступлений педофила по кличке «Шоколадник» никто из руководства Центрального аппарата ФСБ не отдавал. Тем более что оно нам без надобности! – чётким голосом произнёс в трубку Алексей. – Ты хоть одну фамилию этих «липовых» контрразведчиков запомнил?

– Я даже удостоверений их не видел! Когда я пришёл в кабинет, они, в присутствии моего начальника Кавалерова, уже изымали из моего сейфа документы. Кавалеров шепнул, что ребята из ФСБ изымают всё, что касается расследования по делу Шоколадника.

– Странно. Как ты думаешь, кто это был?

– Думаю, что такие же, как и мы с тобой, «силовики», а вот из какого ведомства – вопрос!

– И что в их облике такого, что ты принял их за «силовиков»?

– Выправка. Военная выправка. Одеты они были в гражданские костюмы, но офицерскую выправку я узнаю даже под чадрой. И ещё я заметил, что они не имитировали проведение процессуальных действий, а точно знали, чем занимаются и как процессуально правильно это действие оформляется.

– Интересно, кому понадобилось дело, которое уже раскрыто и личность преступника установлена?

– Думаю, дело было не в личности преступника. Предполагаю, их интересовал вопрос, что именно мы накопали по последнему эпизоду: изнасилование несовершеннолетней Цаплиной.

– При чём здесь несовершеннолетняя девочка?

– Девочка может и ни при чём, а вот материалы по убийству Шоколадника к многоэпизодному уголовному делу по изнасилованию несовершеннолетних были приобщены.

– Зачем?

– Понимаешь, без этих материалов невозможно доказать, что таинственный педофил по кличке Шоколадник, и обнаруженный в школьном сарае связанный труп – одно и то же лицо. А без этого дело не прекратишь!

– А где сейчас дело, возбуждённое по факту смерти самого педофила?

– Как где? В прокуратуре!

Наверное, мы оба с Алексеем одновременно подумали об одном и том же, потому что он торопливо произнёс: «Я тебе перезвоню» – и отключился.


Я терпеливо ждал звонка, хотя предугадывал, что скажет связной.

– Дай угадаю, какую новость ты приготовил! – бросил я в трубку, как только он перезвонил.

– Попробуй, – нехотя согласился Алексей. Ему было неприятно, что я его перебил, не дав сказать ни единого слова.

– В прокуратуре дела нет! Так?

– Так!

– Его изъяли сотрудники ФСБ, точнее, лица, которые выдавали себя за офицеров ФСБ.

– Угадал. Причём, судя по описанию, это те же лица, которые утром посетили твой кабинет. Кантемир, припомни, что особенного было в этом деле? Я хочу знать, из-за чего весь сыр-бор?

– Дело, как дело! Ничего особенного: протокол осмотра места происшествия допросы свидетелей, постановление о назначении экспертиз и…

Стой! Кажется, есть зацепочка! Наш эксперт-криминалист срезал с трупа капроновый шнур, которым были связаны руки, и впоследствии установил, что узел на шнуре называется «двойной самозатягивающийся», и что этот метод связывания применяют военные разведчики, когда доставляют «языка» в расположение своих войск.

– Больше ничего? Может, отпечатки пальцев или фоторобот?

– Всё, что ты сказал, в деле имеется, но и отпечатки пальцев, снятых с шоколадной обёртки, и фоторобот – всё это относится к Шоколаднику. Кроме диковинного узла, больше ничего на исполнителей не указывает.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Не я, а начальник уголовного розыска, майор Кавалеров. Он мне убедительно доказал, что убийцы Шоколадника – это действующие сотрудники одной из наших многочисленных спецслужб.

– Разумеется, какой именно, вы с Кавалеровым не определили.

– Нет, но Кавалеров предположил, что их было не менее двух человек.

– Ценное замечание!

– Не ёрничай! Из этого следует, что поиском и ликвидацией педофила занималась хорошо организованная и информированная группа лиц, а не герой-одиночка, решивший отомстить за загубленные детские души.

– Скажи честно, Кантемир, ты так возбудился по поводу изъятия дела потому, что увидел здесь происки пресловутого Таненбаума, или просто проявил профессиональную бдительность?

– Это, наверное, уже «клиника», но я в любом преступлении ищу его след.

– Угомонись! Если согласиться, что Таненбаум – это человек из Президентского окружения, то он мелочёвкой заниматься не станет.

– Значит, ты считаешь, что изъятие материалов по делу педофила «Шоколадник» псевдосотрудниками ФСБ – не его рук дело?

– Точно утверждать не могу. Однако считаю, что организовать такое мероприятие мог человек, обладающий властью, и имеющий профессиональный, я бы сказал – специфический опыт работы.

– Вот мы с тобой и вернулись к версии об участии в этом деле сотрудников спецслужб, верней, одной спецслужбы.

– Разве?

– Ну, ты же сам сказал о профессиональном и специфическом опыте работы, а в переводе на общепринятые понятия – это и есть спецподготовка и служба в специальном подразделении.

– Тебе не кажется, что мы зациклились на этой версии?

– Может, и зациклились, но мне в голову больше ничего не приходит.

– Хорошо! Я доложу об этом происшествии руководству, пусть поручит аналитикам «прокачать» ситуацию. Вдруг и для нас с тобой какая-нибудь подсказка отыщется.

– Доложи! И ещё сообщи, что я на грани провала: начальник уголовного розыска сказал, что я на мента не похож, и веду себя нетипично.

– А ты веди себя типично.

– Если «промаринуете» меня в этом статусе ещё пару месяцев, тогда точно начну на работе водку пить и взятки брать.

– А что, часто предлагают?

– Мне пока ни разу.

– Это плохо. Законопослушные граждане и отпетые уголовники, глядя на тебя, Кантемир, видимо, тоже что-то подозревают, поэтому взятку и не предлагают. Настораживает их твоё «донкихотство»! Ты бы на работе любовницу завёл, что ли, или ещё какую-нибудь слабину характера выказал, и, поверь мне, люди потянутся к тебе. Не любит у нас народ безгрешных, не любит и не верит им.

– Я подумаю. До связи.


«Надо в бухгалтерию заглянуть, – мелькнула шальная мысль. – Может, там действительно есть, кем прельститься!»

* * *

Приказ о моем переводе в Петербург пришёл неожиданно даже для меня самого. Видимо, где-то в глубинах моей «конторы» сдвинулись и со скрипом провернулись невидимые шестерни, и меня из потустороннего мира решили вернуть в лоно родной организации.

– Жаль, – сказал Кавалеров, знакомя меня с приказом о переводе. – Опер ты толковый, хоть и непростой: водку с ребятами не пьёшь, за молоденькими «следачками»[31] не ухлёстываешь.

– И за перезрелыми бухгалтершами тоже, – пошутил я.

– И за бухгалтершами тоже, – серьёзно произнёс теперь уже бывший начальник. – И чего тебе у нас в Златоглавой не сиделось? Перспективы у тебя здесь хорошие, глядишь, через пару-тройку лет моё место мог бы занять.

– Это меня и пугает, – снова пошутил я, но Кавалеров принял мой ответ всерьёз:

– Меня тоже пугало по молодости лет, а потом свыкся. Так чего ты в Питере забыл? Думаешь, там проще будет? Нет! Не будет! Питер – это криминальная столица России. Там тебе дел набросают прямо с порога по самый кадык.

– Верю, только у меня в Питере родственники и по отцовской и по материнской линии, а здесь, в Москве, я один-одинёшенек. Я ещё будучи в Ростове мечтал в Питер перебраться.

– Ну, вольному – воля! – вздохнул Кавалеров. – Сдавай дела и удачи тебе на новом месте!

– Хороший ты мужик, Валентин Иванович! – сказал я на прощанье, пожимая его сухую ладошку. – Жалко, если убьют!

– Если убьют – не страшно, – горько усмехнулся старый опер. – Гораздо хуже, если под благовидным предлогом на старости лет свои же в зону запихают!

– Да быть того не может! – не согласился я. – Сплюнь, а то точно беду накличешь!

– Не я первый и, к сожалению, не на мне это закончится. Ну, давай прощаться!


Вот так, скупо, по-мужски, мы и расстались. Через полгода я случайно узнал, что майор полиции Кавалеров застрелился из табельного оружия в своём кабинете. На его рабочем столе поверх вороха документов лежала забрызганная кровью ксерокопия «Постановления о возбуждении уголовного дела» в отношении «…гражданина Кавалерова В. И. по факту превышения им служебных полномочий».

* * *

После того, как я сдал все дела, личную печать для сейфа и табельное оружие, по неписаному закону полагалось устроить «отвальную» – прощальное застолье с обильным возлиянием спиртного, пожеланиями удачи на новом месте службы и дружеским похлопыванием по плечам.

По совету старых оперативников, стол я накрыл прямо у себя в рабочем кабинете.

– Следует соблюсти старинное ментовское правило, – поучал меня старший опер Ваня Середа, почёсывая небритый кадык – Водки должно быть много, а закуски в меру!

– Всё будет, как требует протокол! – заверил я Ивана, который с тоскливой миной давно кружил по кабинету.

Сжалившись, я налил ему, да и себе заодно, по сто граммов водки с многообещающим названием «Беспохмельная».

– Будем здоровы! – предложил я тост.

– Будем, – лаконично поддержал Середа и торопливо опрокинул стопку в тонкогубый рот. Его кадык под тонкой кожей дёрнулся, словно отмеряя истосковавшемуся организму строго определённую дозу, и вернулся на прежнее место. Через пару минут морщины на лице Ивана разгладились, глаза заблестели, и он как-то ожил.

– Давай я тебе чем-нибудь помогу, – предложил Середа, с готовностью потирая ладони.

– Да уже всё готово, помогать не надо, – заверил я его. – Сейчас ребята подтягиваться начнут.

– Чудненько, – ещё больше обрадовался Иван. – Ну, пока ребята не пришли, давай ещё по одной! – и он, не дожидаясь моего согласия, разлил водку по стаканам.


Вечеринка удалась на славу. Из коллег никто не держал на меня камень за пазухой, поэтому явились все, во главе с Кавалеровым. Я даже немного расчувствовался. Оказывается старые менты, они же новые полицейские, в общем-то неплохие ребята, и, как следовало из их тостов, мы вместе хорошо поработали.

В конце вечера все вышли меня провожать, а Середа даже вызвался проводить до вокзала. Как я ни пытался от него отцепиться, ничего не получалось. В результате в такси на Ленинградский вокзал мы поехали вместе. Во время поездки Ваня свернулся калачиком на заднем сиденье и сладко посапывал. Таксист испуганно косился на него, потом не выдержал и спросил:

– Ваш друг, случаем, мне сиденья не облает?

– Этот? – кивнул я головой в сторону спящего опера. – Нет, это не облает. Этот слишком дорожит потреблённым продуктом.


На Ленинградском вокзале Середа совсем размяк, и всё пытался улечься спать на скамейку, игнорируя при этом сидящих на ней пассажиров. Я завёл его на линейный пост Управления полиции на транспорте, и сдал скучающему дежурному лейтенанту.

– Понимаете, коллега, – обратился я, к нему махнув перед носом служебным удостоверением Середы, – мои товарищи провожали меня к новому месту службы, вот мой дружок и расслабился.

– Бывает, – зевнул лейтенант. – Камера для временно задержанных свободна, клади туда. Я его закрою, пусть поспит.

– Только Вы его, пожалуйста, разбудите часиков в шесть, чтобы он на службу не опоздал.

– Так ведь завтра выходной!

– Да? Совсем забыл! Тогда пусть поспит подольше – укатали Сивку крутые горки!


Через двадцать минут я сидел в плацкартном вагоне. Билет у меня был оплачен до самого Питера, но я знал, что до самого Петербурга не доеду. Через час я сойду на неприметном полустанке, где меня будет ждать бордового цвета «Нива» с питерскими номерами. Я молча сяду на заднее сиденье, и водитель, не задавая вопросов, отвезёт меня в наш ведомственный санаторий, где всё это время прохлаждался настоящий майор полиции Валерий Сергеевич Васильчиков. Но с ним я увижусь не раньше второй половины завтрашнего дня. Первую половину дня я буду спать, как знаменитый сурок Фил и, как всегда, без сновидений. Я проснусь ровно в 11 часов, приму контрастный душ и под видом вновь прибывшего отдыхающего пойду в столовую, где за столиком № 9 меня и будет ждать Васильчиков. После обеда мы с ним, как старые добрые друзья, пойдём бродить по парку, и я подробно в деталях расскажу ему, чем я, то есть он, занимался всё это время. Потом попрошу повторить отдельные даты и фамилии, и только убедившись, что он всё запомнил, незаметно выйду за ворота, где меня будет ждать та же бордовая «Нива», которая и отвезёт меня на окраину Москвы. Уже в понедельник ровно в 9 часов я буду навытяжку стоять перед своим начальником генерал-лейтенантом Бариновым, и чем наш с ним разговор закончится, одному лишь ему известно.

На этом моя полицейская служба и закончится. Я мысленно снимаю с себя полицейскую форму.

Всё!

Как говорится, следствие закончено – забудьте!

Часть 3. Второе пришествие

Добро уныло и занудливо,

и постный вид, и ходит боком,

а зло обильно и причудливо,

со вкусом, запахом и соком.

Игорь Губерман

Глава 1. Медовая ловушка

Я никогда не задумывался, где и при каких обстоятельств познакомлюсь с очередной прелестницей. В этом вопросе судьба всегда благоволила ко мне, и я редко оставался без внимания женщин, за что и заслужил от завистников прозвище «офицер для особо интимных поручений». Сам я по молодости лет воспринимал это, как должное, а моё начальство мирилось с моими многочисленными романами, как с неизбежным злом.

Подсознательно я догадывался, что такое легкомысленное поведение рано или поздно мне аукнется, но ничего поделать с собой не мог. Как только господин Случай в очередной раз сталкивал меня с красивой женщиной, я тут же шёл на поводу своих желаний и начинал добиваться от предмета моей страсти ответных знаков внимания. В большинстве случаев мне это удавалось. Иногда моя самонадеянность меня подводила, и я терпел позорное фиаско, но горевал недолго и скоро находил утешение в объятиях другой женщины.

Мой непосредственный начальник генерал-лейтенант Баринов такое поведение осуждал, и считал, что я «…волочусь за каждой юбкой»! Я же был категорически против такого вульгарного определения, и считал, что моё поведение – не что иное, как поиск методом проб и ошибок той единственной и неповторимой, которая предназначена мне Провидением.

Последующие события показали, что, как ни странно, но мы с Бариновым оба оказались правы. Мои предположения оправдались в части того, что приключения на любовном фронте мне, как и следовало, аукнулись. Баринов оказался прав в части того, что мои тайные недруги попытаются поймать меня в «медовую ловушку».

– Вероятней всего, для тебя они припасут связь с очень красивой, но замужней женщиной, – задолго до моей мнимой кончины инструктировал Баринов. – Причём замужем она будет за очень высоким чином, возможности которого стереть тебя в порошок значительно превосходят твои шансы на выживание.

Эту фразу я вспомнил именно в тот момент, когда мои шансы на выживание действительно равнялись нулю, и избежать печальной участи мне помогло счастливое стечение обстоятельств. Впрочем, обо всём по порядку.


В понедельник утром, ровно в 9 часов, я, как и планировал, был «на ковре» у Баринова. К моему удивлению, встреча прошла конструктивно, то есть без привычного брюзжания и банальных нравоучений. Владимир Афанасьевич словно забыл о том, что я по собственной милости вляпался (другого слова не подберу) в неприятную историю, из которой выпутался только через шесть месяцев и только благодаря его стараниям. Наверное, в глубине своей генеральской души он меня по-отечески любил. А если предположить, что не любил, то оберегал – точно!

– В полиции Вы поработали хорошо, – кратко подвёл он итог моей шестимесячной одиссеи. – Теперь пришло время на таком же качественном уровне поработать в своей должности. Задание о розыске и пресечении преступной деятельности Таненбаума с Вас, полковник, никто не снимал, так что продолжайте розыскные действия, как ни в чём не бывало. И больше находитесь на виду: походите по театрам, презентациям, потолкайтесь на выставках…

– На вокзал можно? – не удержавшись, перебил я начальника, намекая на главного героя из «Бриллиантовой руки».

– Зайдите, – проскрипел в ответ Баринов. – Пусть Таненбаум увидит, что Вы воскресли. И если он не дурак, а он к этой категории мыслителей не относится, то он поймёт, что его полгода водили за нос. На реакцию коллег, которые Вас похоронили и некоторые даже оплакали, постарайтесь внимания не обращать.

– Простите, Владимир Афанасьевич, но чего мы этим демаршем добьёмся?

– Противник поймёт, что его переиграли, а это значит, что он где-то допустил ошибку. Думаю, это подтолкнёт его к активным действиям, а каким именно, Вы мне лично доложите.


Выходя из кабинета, Баринова я мучительно гадал, какое из двух альтернативных решений принять: засесть у себя в кабинете и «родить» план оперативно-розыскных мероприятий по операции «Таненбаум», или же немедленно приступить к реализации указания Баринова и начать «находиться на виду».

«Жил я без плана ОРД шесть месяцев, – мысленно сказал я сам себе, – поживу ещё немного, тем более что эту писанину с меня пока никто не требует. Буду выполнять указания Баринова: выйду в свет».

Куда именно направиться, я ещё не решил, но желание отпраздновать своё второе пришествие в мир живых меня просто захлёстывало.

В оперативной работе я далеко не новичок, и понимал, что странное на первый взгляд задание Баринов дал мне не случайно. Фактически это была немного видоизменённая, но старая и хорошо себя зарекомендовавшая «ловля на живца». В роли живца, естественно (кто бы сомневался!), полковник Каледин.

Моё извращённое сознание нарисовало ироничную картинку: сидящий с удочкой на берегу реки Баринов и стоящий рядом с ним Директор ФСБ Павел Станиславович Ромодановский.

– Кого ловите, Владимир Афанасьевич? – вопрошал Ромодановский.

– Таненбаума, – буднично отвечал Баринов, поддёргивая без нужды рыбацкие сапоги.

– Так ведь не сезон, – шумно выдыхая, удивлялся грузный собеседник.

– Знаю, Павел Станиславович! Знаю! Оттого и не клюёт, что не сезон.

– А на кого ловите? – продолжал интересоваться Директор ФСБ.

– Так на Каледина и ловлю! – вздыхал Баринов. – Больше не на кого.

– Надо было на него поплевать, – с видом знатока советовал Ромодановский. – Тогда, глядишь, и клюнет, а то он у вас в последнее время, особенно после теракта, совсем какой-то неживой стал. На дохлую наживку Таненбаум не клюнет – это я Вам авторитетно заявляю…

Дальше я придумать не успел, так как нос к носу столкнулся с Ниной Ивановной Толокновой. Нина Ивановна была одним из старейших сотрудников Центрального аппарата, и почему-то руководство поручало именно ей оформить траурную фотографию умершего или погибшего при исполнении служебного долга сотрудника, и написать короткий, но проникновенный некролог.

Нина Ивановна, глядя на меня, в ужасе открыла рот, но её испуганный крик, задавленный спазмой мышц, застрял где-то в гортани, а перекреститься мешала кипа документов, которую она держала в обеих руках.

– Нина Ивановна, это не я, – зачем-то соврал я перепуганной женщине. – Я его старший брат-близнец. Меня руководство специально вызвало из Кемерово, чтобы я продолжил дело погибшего брата, продолжил и покарал преступников! Нас и в детстве часто путали, даже матушка только по родимому пятну и различала. Хотите, покажу? – и для наглядности я расстегнул пуговицу на рубашке.

Нина Ивановна, издав какой-то неясный гортанный звук, почему-то бросилась от меня прочь, обильно роняя по пути документы.

На улицу из «конторы» я выбрался, ловя на себе удивлённые взгляды коллег, но это укладывалось в рамки общепринятого поведения.

«А не нанести ли мне визит старому знакомому, Рождественскому? – мелькнула шальная мысль. – Тем более что повод для встречи имеется».

Я набрал на телефоне полузабытый номер и позвонил, однако трубку никто не взял.

– Значит, не судьба! – сказал я сам себе и отключил телефон.

Время было обеденное, и я решил «засветиться» на публике в одном из ресторанов Москвы, который так любит посещать элитная публика. После того, как я получил причитавшееся мне денежное жалование за шесть месяцев, плюс страховку за ранение, денег у меня было, как у дурачка махорки. Именно так выражалась бабушка по отцовской линии, когда хотела подчеркнуть у кого-то обилие денежных знаков.

Поэтому, не мудрствуя лукаво, я выбрал «Метрополь», трезво рассудив, что мода на различные богемные заведения приходит и уходит, но есть в жизни ценности не подверженные капризу легкомысленного гламура.

Говоря по-простому, в «Метрополе» я рассчитывал встретить солидную публику, а не раскрашенных девиц с зелёными волосами. Почему с зелёными? Это одно из выражений моего начальника: «Тот, кто не может похвастаться наличием мозгов, красит волосы в зелёный цвет»!

Я люблю бывать в «Метрополе», так как это одно из немногих мест, сохранившее колорит и атмосферу старой Москвы.

Несмотря на обеденное время, в зале было немноголюдно. Я заказал традиционную для этого времени суток солянку, карпаччо из лосося, грибной жульен и стейк из мраморной говядины.

– Что будете пить? – вежливо осведомился официант.

– Пить я буду исключительно водку, причём только русскую и, конечно, охлаждённую.

– Одну минуточку, – улыбнулся официант и бесшумно исчез.

Ждать долго не пришлось: официант появился так же неожиданно, как и исчез.

«Чувствуется школа!» – с удовлетворением подумал я, наблюдая, как молодой человек быстро, но без суеты, профессионально сервирует столик. Больше всего мне понравилось, что графинчик с водкой он принёс в мельхиоровой чаше, наполненной колотыми кусочками льда.

– Приятного аппетита, – произнёс официант после того, как до краёв наполнил мне рюмку холодной водкой и придирчивым взглядом окинул сервировку стола.

Я искренне поблагодарил его и с удовольствием опрокинул в себя рюмку ледяной водки, которая сначала обожгла пищевод арктическим холодом, но через минуту приятным теплом растеклась по всему телу. После чего я с нескрываемым наслаждением накинулся на карпаччо.

Я заканчивал с грибным жульеном и готовился воздать должное главному блюду – рыбной солянке, когда в зале появились новые посетители: две женщины в сопровождении одетого в новую, ещё необмятую военную форму мужчины, на груди которого сиял новенький орден Мужества. Да и сам владелец ордена сиял, как новенький рубль и, судя по всему, был готов поделиться своей радостью с каждым, кто согласится выслушать его героическую историю. Дамы ещё не перешагнули тридцатилетний рубеж и являли собой два подвида класса блондинок, которые в изобилии водятся на Среднерусской возвышенности.

Женщина по правую руку от офицера-орденоносца была платиновой блондинкой с правильными чертами лица и красиво очерченным ртом. Взгляд её серых глаз был оценивающим, но в то же время доброжелательным. Такие женщины знают себе цену, и не стремятся во что бы то ни стало выйти замуж за олигарха. Олигархи, или просто очень состоятельные мужчины, сами находят их. Из таких женщин, как правило, получаются верные жены. Как правило, но бывают и приятные исключения.

Женщина по левую руку от орденоносца была голубоглазой блондинкой оттенка «слоновой кости», чуть ниже ростом и немного моложе своей «платиновой» подруги. На курносом личике выделялись капризно надутые алые губки, что придавало ей пикантный вид рано повзрослевшей девочки-подростка. Такие женщины до старости играют роль капризной девочки и не стесняются, называя своего солидного мужа на людях «пупсиком» или «папиком». Судя по их раскованному поведению, а также по отсутствию обручальных колец на безымянных пальцах правой руки, обе были не замужем.

Мужчина галантно усадил дам за столик и жестом подозвал официанта. С удовольствием хлебая солянку, я краем глаза продолжал наблюдать за капитаном-орденоносцем и его подругами. Обильная жестикуляция единственного за столом мужчины и довольные лица женщин, давали основание предположить, что весёлая компания собирается гулять не по-детски. Официанты, почуяв хорошие чаевые, закружили вокруг клиентов, как пчелы на пасеке, и скоро на столе теснились тарелки с салатами и закусками, блюда с мясными и овощными нарезками, и какими только душа пожелает разносолами. В самом центре стола, словно цитадель перед решающим и последним штурмом возвышалась дюжина разнокалиберных бутылок. Как я и предполагал, капитан собирался гулять с купеческим размахом.

Я уже собирался попросить у официанта счёт, когда орденоносец решительно направился к моему столику.

– Прошу прощения, – приглушённым голосом произнёс офицер, остановившись от меня в двух шагах. – Хотя мы и незнакомы, но мне кажется, что мы с Вами раньше встречались.

– Возможно, – холодно ответил я. Честно говоря, я не очень люблю, когда события развиваются по подобному сценарию. Есть в этом, что-то фальшивое. – Не припомните, где именно?

– Там… – кивнул головой капитан, – …на войне!

«Для Афганистана он слишком молод, остаётся Чечня», – прикинул я в уме. В Чечне, в командировках для выполнения особо важных заданий руководства ФСБ я бывал несколько раз. Один раз был командирован для выполнения личного поручения Президента.

– В Первую Чеченскую я и ещё двое моих коллег выполняли задание по охране порученца самого Президента, – продолжил пояснять капитан. – Имя нам его не называли, да и прилетел он к нам хоть и в военной форме, но без знаков различия. Мне кажется, этим порученцем были Вы.

– Возможно, – снова уклонился я от прямого ответа. – Вполне возможно.

– Вас тогда ещё снайпер подстрелил, – продолжал капитан. – Пуля вскользь прошла, но меточка у Вас на правом виске, я вижу, осталась.[32] Ох, и досталось от начальства нам с товарищами тогда за ваше ранение!

– Так это когда было? – воскликнул я, немного смягчив тональность. – Сто лет назад?

– Может и сто, а может и больше. Лично для меня Первая Чеченская – как события из другой жизни, – вздохнул орденоносец. – Вроде и со мной было, и в то же время не верится, что я всё это выдержал!

– Присаживайся, герой, – предложил я, окончательно уверовав в отсутствии «второго дна» в визите ветерана. – А почему до сих пор в капитанских погонах?

– Да тут такая история произошла! – смутился капитан. – Я после Чечни на любую несправедливость реагировал, как бык на красную тряпку. А тут, как назло, в одной «жёлтой» газетёнке повадился некий щелкопёр нас, «чеченцев», грязью обливать: уж мы и такие, и сякие, чуть ли не «отморозки» в погонах! Ну, я, значит, пошёл в редакцию и нашёл там этого журналиста. Захожу в кабинет и вижу: сидит за компьютером какой-то прыщавый длинноволосый слизняк. Я его сначала вежливо спрашиваю: «Ты, гадёныш, хоть от новогодней хлопушки порох нюхал или ты, сволочь длинноволосая, за тридцать сребреников с чужого голосу поёшь»?

Он после моих слов весь как-то сжался и зачем-то стал охрану звать. Тут охранники набежали, и давай меня, как нашкодившего пацана, из редакции выталкивать. Закипело у меня всё внутри, но я сдержался и вежливо так их спрашиваю: «Что же это вы, псы позорные, делаете»? А они мне в ответ: «Молчи, «отморозок»! Как дальше события развивались, помню смутно, но очнулся я в полиции. Пока решался вопрос о возбуждении в отношении меня уголовного дела за хулиганство, подоспела Вторая Чеченская компания. Я тут же рапорт по команде подал, дескать, так, мол, и так – участвовал в наведении конституционного порядка на территории Чечни, имею боевой опыт, прошу откомандировать в зону боевых действий. Начальство и само радо от меня, хулигана, избавиться. Короче, я из Чечни вышел только через несколько лет, вместе с последним подразделением российских войск. Сначала в «горячей точке» от суда скрывался, а потом и эти мелочи позабылись! Привык быть постоянно в зоне риска, и через полгода перспектива сесть в зону за хулиганство меня уже не пугала. Ну а на войне всякое бывает: кому звезду на погоны, а кому – на обелиск! Лично я рад был, что меня под суд не отдали. А тут на днях вызывают меня в штаб бригады, и говорят, что мне по совокупности за все мои военные приключения в Чечне присвоен орден. Вот так награда нашла героя. А то, что я до сих пор капитан, так я не в обиде! Капитан – звание хорошее, и даётся оно, когда у тебя уже и деньги есть, и силы за девчонками поухаживать ещё остались!

– Я вижу, твои дамы уже заскучали, – напомнил я капитану. – Тебя, герой, звать-то как?

– Капитан Стрельцов. Друзья зовут Серёгой.

– Меня зовут Кантемиром, – представился я, протянув руку своему новому знакомому.

– А звание какое? – осторожно поинтересовался Сергей.

– Звание… подходящее, – уклонился я от ответа. – Да что мы с тобой, на плацу, что ли?

– Раз такое дело, то приглашаю тебя, Кантемир, за наш столик, – предложил Стрельцов. – Выпьем за знакомство.

– Спасибо, Сергей, за приглашение, но вынужден отказаться. Во-первых, я уже пообедал, а во вторых…

– Во-вторых, Вы прекрасно подойдёте для нашей нечётной компании.

Мы с капитаном обернулись на голос и увидели «платиновую» блондинку, которой надоело ждать, и она, решив не полагаться на волю случая, сама подошла к нашему столику.

– Анфиса, – представил Стрельцов женщину. – Старинная подруга моей невесты.

– Сам ты, Серёжа, «старинный»! – усмехнулась Анфиса, протягивая мне унизанную золотыми кольцами браслета руку. – Ну, кто же так о женщине говорит? Надо употреблять определение «давняя», а ещё лучше вообще не акцентировать внимание на деталях, касающихся возраста женщины.

– Кантемир, – представился я, осторожно пожимая холёную ладошку. – Полностью с Вами согласен. Простите, как Вы назвали свою компанию?

– Нечётная, – охотно пояснила «платиновая» Анфиса. – Это значит, что в нашем обществе не хватает одного мужчины.

– Ну, теперь, я думаю, будет полный комплект, – вклинился Стрельцов и вопросительно посмотрел на меня. Мне не оставалось ничего, как покорно кивнуть головой и, расплатившись за обед, пересесть за другой столик.

– Прелесть моя! Познакомься с моим боевым товарищем, – произнёс Сергей, как только мы уселись за столик.

– Кантемир, – вновь представился я, привстав со стула.

– Карина, – манерно произнесла блондинка, и, капризно надув губки, внимательно осмотрела меня с головы до ног. С таким видом женщины обычно смотрят на кремовый торт, который по законам диеты им употреблять никак нельзя, но попробовать очень хочется. На мгновенье мне показалось, что я уже видел где-то эти глаза, но где, вспомнить не смог. Девушка, словно почувствовав что-то, торопливо опустила веки.

– Карина – моя невеста, – напомнил Стрельцов, тем самым давая понять, что объектом моих ухаживаний должна стать Анфиса.

– Я это понял, – с расстановкой произнёс я и кивнул вновь обретённому боевому товарищу.

Дальнейшее развитие событий следовало строго по протоколу: тост, дегустация блюд, снова тост, снова короткий перерыв на закуску. Потом приглашение на танец, после танцев тост за дам – без закуски, но стоя и до дна. И снова танцы.

Когда за окнами был поздний вечер, Карина предложила поехать в клуб.

– Желание дамы – для меня закон! – заплетающимся языком произнёс орденоносец и подозвал официанта.

– Куда поедем? – поинтересовался я у Анфисы.

– Я не люблю клубы, – поморщилась моя новая знакомая. – Пусть Сергей с Кариной едут развлекаться, а Вам я предлагаю составить мне компанию в прогулке по улочкам старой Москвы.

– Очень романтично. Почту за честь, – и подражая старорежимным правилам, я щёлкнул каблуками итальянских туфель.

– Зря ёрничаете! – парировала Анфиса. – Это гораздо лучше, чем тратить время на очередное прибежище гламура.

– Я не ёрничаю, – миролюбиво произнёс я и взял спутницу под руку. – Кстати, в клубах я бываю редко, и удовольствия такое времяпровождение мне тоже не доставляет.

Конечно, в моей ситуации для масштабной «засветки» своей личности лучше был бы какой-нибудь модный клуб, но эту мысль от своей собеседницы я утаил.

– Бог не выдаст, Баринов не съест! – пробормотал я.

– Что Вы шепчете?

– Да так, ничего серьёзного. Думаю, что в клубе можно столкнуться с кем-нибудь из начальства, а для меня это крайне нежелательно, – соврал я без малейшего угрызения совести.

– Да Вы никак в опале, друг мой? – усмехнулась блондинка. – Вот уж не ожидала, что такой брутальный мужчина, как Вы, боится своего душку-начальника!

– Мой начальник не душка, хотя и к самодурам его не отнесёшь. Просто он на очень высоком посту, а такие люди могут многое, поэтому злить их не рекомендуется.

– Это мне знакомо.

– Откуда?

– Я в прошлом году замуж сходила, правда, ненадолго. Кстати, Карина об этом не знает, поэтому прошу Вас об этом факте моей личной жизни особо не распространяться.

– Я не так близок с вашими друзьями, чтобы обсуждать вашу интимную жизнь.

– Как раз интима в моём брачном приключении было немного. Мой избранник был старше меня на целых двадцать лет. Так вот, мой бывший муж занимал очень высокий пост в Аппарате Правительства, поэтому о порядках современной российской элиты я знаю не понаслышке.

– Сочувствую. Вы такая молодая и уже имеете отрицательный опыт семейной жизни.

– Не такая уж и молодая. Мне тридцать два. Просто я слежу за собой.

– Я не рассчитывал на такое откровенье.

– Бросьте! Всё это бабские глупости. Сражаться с наступающей старостью, заведомо зная о неминуемом пораженье – что может быть печальней?

– Наверное, Вы правы. Если не секрет, что порушило ваши семейные узы?

– Кантемир, предлагаю перейти на «ты», так будет проще общаться.

– Не возражаю.

– Отвечая на твой вопрос, уместней сказать, что «семейная лодка» разбилась о быт, но это было бы неправдой. Быт был налажен как нельзя лучше. Просто я оказалась не готова жить по протоколу, или, как говорит Карина, оказалась не в формате.

– Прости, я не понял, что значит «жить по протоколу»?

– Протокол – это целый свод писаных и не писаных правил поведения, и не только на людях, но и в семье. Мои права и возможности определялись должностью, которую занимал мой стареющий супруг. Никогда не думала, что субординация в гражданском обществе может быть круче, чем в армейской среде.

Расстались мы с мужем тоже необычно: в понедельник за завтраком я сообщила ему, что хочу с ним развестись. Он внимательно меня выслушал, сказал, что моё решение для него – полная неожиданность, но он его уважает, допил кофе и уехал на службу. В пятницу утром муж вручил мне мой собственный паспорт, где стоял штамп о разводе.

– А как же суд? Существует установленная законом процедура бракоразводного процесса. Нет, это невозможно! Ты ведь, насколько я понял, даже заявления не писала!

– Ах, Кантемир! Ты, оказывается, такой милый и такой наивный! В той сфере, где мне довелось вращаться, возможно если не всё, то очень многое. Отсюда и особенности менталитета господ-чиновников. Ты, например, знаешь, что власть в Кремле негласно поделили несколько олигархических групп, которые через своих сторонников, а это могут быть и члены правящего кабинета, и даже люди из Аппарата Президента, постоянно лоббируют свои интересы.

– Знал, но в общих чертах. Это ни для кого не секрет.

– А то, что даже среди сторонников Президента нет единства, и поэтому в его окружении идёт незатихающая подковёрная борьба, тоже знаешь?

– Ты так говоришь, словно сама работала рядом с Президентом.

– Нет, естественно, в Кремле я не работала, да и бывала там лишь когда этикет требовал от моего муженька присутствия «второй половинки», то есть меня. Однако в моей кратковременной семейной жизни было несколько случаев, когда моему супругу необходимо было выговориться, облегчить душу. Вот здесь я была незаменимой! Уметь слушать – это тоже искусство, сравнимое с красноречием. Слушай! А что это я тебе политинформацию читаю? – запоздало спохватилась Анфиса. – Как-то странно: ночь, звёзды, мужчина провожает женщину, а она, вместо того, чтобы говорить о любви, читает лекцию о внутренней политике государства на современном этапе!

– Немного странно, но интересно.

– Давай сменим тему и поговорим о чём-нибудь интересном.

– Давай поговорим.

– Например, о тебе, Кантемир.

– Интересная тема! – хмыкнул я.

– Для меня интересная, – без тени смущения заявила Анфиса и с вызовом посмотрела мне в глаза. – Насколько я поняла, ты, как и Стрельцов – человек служивый.

– Что-то вроде того, – пошутил я.

– У него на погоне четыре звёздочки, это значит капитан?

– Это значит капитан!

– А у тебя на погонах сколько звёзд?

– У меня на каждом погоне по три звезды.

– Значит, ты младше Стрельцова?

– Ну, это как посмотреть… а почему это тебя интересует?

– Меня многое интересует, например, почему такой видный мужчина, как ты, до сих пор не женат? У тебя, что есть тайные пороки?

– Почему ты считаешь, что я не женат?

– Для женщины определить, свободен мужчина или нет, не представляет никакой сложности. Возьмём, например тебя: в ресторан ты пришёл один, легко согласился провести вечер с друзьями, и в ресторане и во время прогулки ни разу не посмотрел на часы. Значит, тебе некуда и, вероятней всего, не к кому спешить! Я права?

– А если я скажу, что ты ошиблась?

– Значит, ты элементарно мне солжёшь! Ну, так как?

– В моем служебном кабинете меня ждёт кактус. Один раз в месяц я его поливаю.

– А дома?

– А дома, в шикарной трёхкомнатной квартире, в моём халате и моих шлёпанцах, меня ждёт Одиночество.

– И тебе это нравится?

– По крайней мере, это лучше, чем неверная жена или сварливая тёща.

– А тебе не бывает страшно одному в своей шикарной трёхкомнатной квартире?

– В последнее время я редко бываю дома, иногда мне кажется, что даже домовой устал меня ждать, и поэтому втихаря перебрался в соседнюю квартиру.

– Ты так много работаешь?

– Я часто и подолгу бываю в служебных командировках.

– И в этом смысл твоей жизни? Именно для этого ты родился, учился сначала в школе, а потом в институте? Именно об этом ты мечтал на выпускном вечере?

– Если я отвечу «да», ты мне поверишь?

– Да ну тебя! Уже поздно, я лучше такси вызову.

– Поздно, но для тебя это только предлог. Тебя ведь дома тоже никто не ждёт, и завтра рано утром ты на работу не пойдёшь.

– Пояснишь?

– Легко! У тебя на руках дорогой маникюр, и длина ногтей чуть больше, чем у обычных женщин, проводящих день за компьютером в офисе.

– Это не аргумент.

– Согласен, но ты сказала, что недавно развелась с мужем, который занимал высокое положение. При разводе ты получила хорошие «отступные», о чём свидетельствуют бриллиантовые серьги в твоих ушах и браслет из белого золота. Насколько я разбираюсь в драгоценностях, такие украшения, как у тебя, в любом ювелирном не купишь.

– Этот комплект мой бывший муж подарил мне на свадьбу, но в одном ты прав – это эксклюзив.

– Вывод: женщина, носящая такие украшения, не будет работать в банке или фирме, пусть даже за очень приличную зарплату.

– В логике тебе не откажешь! Действительно, бывший благоверный накануне развода сделал меня владельцем контрольного пакета акций одной очень крупной фирмы, занимающейся разведкой и добычей углеводородов. При разводе он поступил благородно, и не стал требовать дележа, а может, просто забыл об этих акциях. В сущности, потеря контрольного пакета акций компании, название которой он и не вспомнит, никак не сказалась на его положении. Дальше!

– Дальше тоже просто, как по трафарету: в ресторан тебя пригласила подруга. Ты пришла одна, без кавалера…

– Не факт! Ты не допускаешь, что женщине захотелось развлечься на стороне, и она с удовольствием воспользовалась приглашением подруги?

– Если это действительно так, то это означает, что женщина ещё не в разводе, но они с мужем уже живут врозь, и ей не надо объяснять, где она провела вечер.

– Это не мой случай. Я сама тебе сказала, что мы с мужем в разводе.

– Если ты намекаешь на гражданский брак, то это тоже не твой случай: после развода прошло не так много времени, и ты ещё не успела отойти от «прелестей» прошлой семейной жизни.

– Да юноша, с тобой не соскучишься! И как только с тобой женщины живут?

– Живут, но недолго и, как правило, наши короткие встречи ни меня, ни моих подруг, ни к чему не обязывают.

– Ты сказал «как правило». Значит, были и исключения?

– Из любого правила бывают исключения.

– Поделишься?

– Это не для женских ушей.

– Поделись, – захныкала Анфиска. – Я такие вещи страсть как обожаю, а я тебе за это открою одну очень страшную тайну!

– Я не копилка для женских секретов.

– Ошибаешься, милый! Эта тайна касается не только меня, но и тебя лично. Ну, так как? По рукам?

– Ладно, слушай, хоть это и против моих правил, но ты меня заинтриговала.

Случилось это со мной полтора года назад. У меня в то время был роман с очень красивой девушкой по имени Василиса. Роман был в самом разгаре, и всё вроде бы у нас с ней ладилось, как вдруг в начале декабря она неизвестно куда пропала. Как назло, на службе меня загрузили по самую маковку, поэтому встретиться с ней и разобраться в ситуации не было никакой возможности. Две недели она мне не звонила. Сначала я списал это на женский каприз, поэтому в отместку ей тоже не звонил целую неделю.

Однако дело обстояло серьёзней, чем я себе представлял. Скоро Василиса совсем перестала отвечать на мои звонки и всячески избегала со мной встреч. Обычно в таких случаях я сам себе говорю: «Знать, не судьба»! – и с лёгким сердцем удаляю из своего сотового номер телефона бывшей возлюбленной. Я всегда расставался с женщинами легко и никогда не делал из этого трагедии, но случай с Василисой не укладывался в привычную схему, поэтому я решил не спускать это дело на тормозах и разобраться досконально. Возможно, во мне говорило уязвлённое мужское самолюбие. Так или нет, сейчас уже не имеет значения. Главное, что судьба подарила мне с ней встречу 31 декабря, ровно за полчаса до боя курантов.

– Как это романтично! – восторженно перебила Анфиса, и я увидел, как её глаза загорелись любопытством.

– Должен тебя расстроить: романтики в момент встречи было мало, хотя и встречал я тот памятный Новый год на балу в Дворянском Собрании, куда попал по протекции своего начальника.

Скажу честно: бал удался на славу! Представь себе старинную просторную залу, освещённую десятком хрустальных люстр, которые как в зеркале отражаются в начищенном до блеска дубовом паркете. В воздухе витает ожидание долгожданного праздника, и вот молодые девушки из самых знатных московских семей, в роскошных платьях, сверкая бриллиантами, как и сто лет назад, кружат в чарующих звуках «Венского вальса».

Именно на таком балу судьба в последний раз свела меня с Василисой.

На этом месте очарование Новогодней ночи заканчивается, и начинается грубая сермяжная правда жизни.

Василиса меня не узнала. Её, бледную, зажимающую ладошкой рот, сердобольная подруга еле-еле успела завести в дамскую комнату. Минут через пять она, с лицом бледно-зелёного цвета, покачиваясь, вышла из туалета, после чего куда-то поспешно уехала на такси. Она прошла так близко, что я уловил тонкий аромат духов, но остановить её я не решился.

Сама понимаешь, ситуация для выяснения отношений была не очень подходящая. Я вернулся в зал, где бал был в самом разгаре, и отыскал подругу Василисы, которая помогла ей дойти до туалета. В Новогоднюю ночь девушки легко идут на контакт, и скоро мы с Зоей (так звали девушку) уже пили шампанское за стойкой бара.

– А что случилось с вашей очаровательной подругой? – как бы между прочим поинтересовался я.

– С Василисой? Да ничего страшного, дело-то житейское. Я когда в «залёте» была, меня так же токсикоз мучал.

– Василиса беременна? – опешил я.

– А чему Вы удивляетесь? – пьяненько хихикнула Зоя. – Молодая красивая девушка, да ей сам бог велел! У меня в её годы на счету уже три аборта было.

– И отец у ребёнка есть? – не отставал я.

– Знамо дело, имеется, но вот где, не помню! – икнула Зоя и допила остатки шампанского. – Хотя нет, вру, помню! Васька как-то обмолвилась, что папашу ребёнка убили при каких-то очень странных обстоятельствах. В общем, тёмная история! – махнула рукой девушка. – Пошли лучше танцевать.

Танцевать, конечно, я не пошёл. Праздник для меня как-то сразу поблёк, и я потерял к нему всякий интерес: женщины стали казаться жеманными, а мужчины излишне чопорными, музыканты фальшивили, а кавалеры в танце наступали дамам на ноги. Замахнув по-гусарски целый фужер коньяка, я в наихудшем расположении духа отправился восвояси.

Позже я узнал, что Василиса родила крепкого здорового мальчика. После выхода из роддома, она неожиданно для всех вместе с сыном уехала куда-то в Сибирь, где вступила в религиозную секту, которую основал бывший сотрудник Красноярского ГАИ, а ныне духовный наставник и спаситель всех страждущих отец Виссарион. Больше я Василису не видел.

– Это и есть твоё исключение из правил? – дрогнувшим голосом спросила Анфиса.

В ответ я только кивнул.

– Классно! Ты так всё проникновенно излагаешь, что пореветь хочется, – и она приложила к глазам краешек надушенного платочка. – У меня сейчас такое ощущение, что я у себя в квартире, лёжа на тахте, очередной дамский роман «заглотила». Жаль, что нет продолжения.

– Есть, только очень короткое, и это уже совсем другая история.

– Расскажи! – потребовала Анфиса и ухватила меня за рукав.

– Эта история не для женских ушей.

– Ну, расскажи! Я уже большая девочка!

– Хорошо, только не перебивай. Чтобы как-то смягчить боль расставания с любимым человеком, я решил прибегнуть к старому проверенному способу: утешиться в объятиях другой женщины.

– Фу! – надула губки Анфиса. – Какой ты противный!

– Я предупреждал, что история не для женских ушей.

– Ладно, рассказывай, только без излишних подробностей.

– Тогда слушай. Как сейчас помню: 7 января, под вечер, мой бывший одноклассник, а нынче московский поэт Лёнька Синькин, избравший себе звучный псевдоним Леонард Синевье, предложил мне поехать в Коломну на только что организованные там «Рождественские чтения». Мне, честно говоря, в тот момент было всё равно, куда и для чего ехать. Впервые не хотелось оставаться одному в четырёх стенах, поэтому я, не задумываясь, дал согласие.

«Рождественские чтения» были организованы с размахом: в самом большом зале, который нашёлся в Коломне, собрались самые популярные писатели, модные поэты, известные филологи, актёры московских театров, ну и, конечно, представители московской богемы. Лёнька, он же Леонард, на этом собрании интеллектуалов и гениев от литературы, чувствовал себя, как рыба в воде. Он запросто пожимал руки знаменитым артистам, покровительственно хлопал патриархов российской литературы по плечам, и при этом умудрялся давать короткие интервью молоденьким журналисткам. Я подозреваю, что большая часть тех, кому Лёнька пожимал руки и кого хлопал по плечам, даже не подозревали о его существовании, но это не мешало господину Синевье чувствовать себя с популярными и признанными литераторами на одном уровне. Отблески чужой славы падали на него, как новогодняя мишура на детей, водящих хоровод вокруг новогодней ёлки.

Я же на этом празднике жизни откровенно скучал. Слоняясь с бокалом шампанского от одной группы поклонников изящной словесности к другой, я с умным видом выслушивал о сентенциях в современной поэзии, глубокомысленно кивал головой участникам спора о «чистом» искусстве и дарил улыбки незнакомым женщинам. Женщины отвечали тем же. Одна из них, увидев меня, воскликнула: «Ах, неужели это Вы»?

Видимо, алкоголь сыграл с ней злую шутку, и она приняла меня за кого-то другого, но, как ни странно, мне это понравилось.

– Должен признаться, что это действительно я! – с улыбкой ответил я зеленоглазой брюнетке.

– Отчего же Вы не бываете у нас? – произнесла она с затаённой надеждой. – А я, знаете ли, всё ждала, ждала! Господи, как это глупо! Сознайтесь, Вы манкируете мной, или чувствуете за собой какой-то грех?

Судя по оборотам речи, дамочка жила в каком-то своём придуманном мире, поэтому выдавала целые «куски» текста из неведомой мне пьесы. Мне оставалось лишь немножко ей подыграть.

– Помилуйте! – с придыханием произнёс я в ответ. – В чём же я перед Вами провинился? – и с этими словами я осторожно взял её маленькую ладонь в свои руки. – Да и можно ли считать за провинность мою робость, мою нерешительность, которая и явилась истинной причиной нашей разлуки?

– Ах, оставьте! – гневно произнесла зеленоглазая брюнетка и решительно освободила ладонь из моей руки. – Вы опять играете мной!

– Но позвольте…

– Не позволю! Ступайте прочь!

На этом наш «содержательный» диалог с незнакомкой закончился, и во избежание скандала я направился в другой конец зала, где коротко стриженая рыжеволосая дама с надменным лицом, наплевав на все запреты, курила прямо в зале, с наслаждением пуская дым в потолок.

«Наверное, это литературный критик», – пришла мне в голову странная мысль. Я понятия не имел, как должен выглядеть критик, но если бы меня попросили составить его композиционный портрет, то вероятней всего основные черты я позаимствовал бы у рыжеволосой незнакомки, уж больно пренебрежительно и надменно взирала она на собратьев по литературе.

Даме было глубоко за сорок, поэтому мой комплимент был особенно изыскан:

– Вы сегодня хороши, как никогда! – произнёс я, салютуя ей полупустым бокалом.

Незнакомка обратила на меня полный скепсиса взгляд, оскалила в улыбке жёлтые прокуренные зубы и хриплым голосом произнесла:

– Есть от чего! Три дня назад я похоронила своего второго мужа.

– Простите…

– Редкий был негодяй, – не обращая внимания на мои извинения, продолжила рыжеволосая вдова. – На порядок хуже первого. Так что Вы, юноша, правы – я действительно сегодня выгляжу до неприличия счастливой.

Я хотел ретироваться вглубь зала, но в этот момент на импровизированную эстраду вышла молодая актриса и пронзительным чистым голосом стала читать стихи Ахматовой. Казалось, она не декламирует, а исповедуется перед зрителем. Зал замер, поражённый необычным актёрским решением, и в заключение наградил её бурными аплодисментами.

– Хочешь, угадаю, как она выглядела? – перебила меня Анфиса.

– Хочу, – немного опешил я.

– Он среднего роста, фигурка точёная, волосы светло-русые, стрижка «а-ля паж», глаза серо-голубые, черты лица правильные, только носик слегка вздёрнут, что, в общем, её не портит, а придаёт пикантности. Бьюсь об заклад, на сцену она вышла в чёрном трико, и на бёдрах был повязан белый платок с бахромой. Угадала?

– Даже не знаю, что и сказать, – окончательно растерялся я.

– Это Мария Стельмах, начинающая провинциальная актриса, неизвестно за какие заслуги взятая в труппу знаменитого московского театра. Видимо, не последнюю роль сыграло обаяние юности и её манера играть на пределе, как говорят театралы – на разрыве аорты. Я её видела пару раз в спектакле.

– Мне дальше рассказывать, или сама закончишь?

– Дальше события развивались, как ты говоришь – по трафарету! Вы познакомились, и в этот же вечер ты её увёз с собой, но роман ваш был недолгий и закончился бурно.

– Через неделю эта ведьма из Саратова на пустом месте устроила мне сцену ревности и перебила весь кофейный сервиз, доставшийся мне в наследство от родителей, – произнёс я с явной досадой.

– Тебя это удивляет? Лично меня нет.

– Почему?

– Потому что хорошая актриса никогда не сходит со сцены. Она и в быту продолжает играть роль в соответствии с предложенными жизнью обстоятельствами. Все актёры «отравлены» жаждой славы, это издержки актёрской профессии. Слава – прежде всего прилив адреналина, поэтому почти все актёры – адреналиновые наркоманы, и когда жизнь идёт гладко, они испытывают нехватку адреналина. Отсюда скандалы, интриги и склоки, как ты выразился – на пустом месте. Твоя бывшая пассия – типичная адреналиновая наркоманка, и её привычка играть любую роль «на разрыве аорты» – не удачно найденное актёрское решение, а всего лишь очередная попытка плеснуть себе в кровь очередную дозу адреналина.

В это время нас обогнала и затормозила прямо перед нами полицейская «Газель». Из автомобиля не спеша выбрался наряд в составе двух полицейских и направился в нашу сторону.

– Добрый вечер! – произнёс знакомый голос, и по глазам ударил луч света от мощного фонаря. – Проверка документов.

– А у меня паспорта с собой нет! – ойкнула Анфиса и спряталась за мою спину.

– Надеюсь, всё обойдётся, – шепнул я ей и уже полез в карман за служебным удостоверением, как вдруг свет перестал слепить глаза и я услышал удивлённое восклицание:

– Товарищ майор? Валерий Сергеевич? А мне говорили, что Вы в Питер перевелись?

Присмотревшись, я узнал в полицейском лейтенанта Камушкина, который вместе со мной неоднократно выезжал по вызову на место происшествия. Второй полицейский, молоденький младший сержант, был мне незнаком.

– Правильно говорили, – бодро произнёс я, и, шагнув вперёд, протянул лейтенанту руку. – В Москву я на пару дней заскочил, по семейным обстоятельствам, – и повёл головой в сторону Анфисы.

– Понимаю, – кивнул лейтенант. – Семья – дело святое. Может, вас подвезти?

– Спасибо, мы хотели бы ещё немного побродить по городу, – вклинилась в разговор Анфиса. – Погода чудесная! Правильно я говорю… товарищ майор?

Последние два слова были произнесены таким ехидным тоном, что Камушкин смутился.


– Мне кажется, или я действительно чего-то не поняла? – произнесла Анфиса, когда полицейская «Газель» скрылась за поворотом, и в её голосе повеяло арктическим холодом.

– Что именно? – задал я встречный вопрос, пытаясь выиграть несколько секунд для раздумья.

– Так три звезды на погоне – это разве майор?

– Я сейчас тебе всё объясню!

– Не стоит, Кантемир! Или Валерий Сергеевич? Впрочем, мне всё равно. Я не копилка для мужских секретов! Можете возвращаться к себе в Петербург, господин Мюнхгаузен! Что-то мне подсказывает, что с мужчиной, который начинает тебе врать в первый день знакомства, лучше не связываться.

– Анфиса! – взмолился я. – За всё время нашего знакомства, я ни разу не солгал тебе! Майором я был, когда служил в полиции, а теперь поменял место службы. Что здесь предосудительного?

– Имя и отчество ты тоже поменял на новом месте службы?

– Ты не поверишь, но это действительно так. Меня действительно зовут Кантемир, фамилия моя Каледин. Не веришь? Тогда смотри! – и я раскрыл перед её глазами своё служебное удостоверение.

– Бог мой! Да ты ещё и полковник ФСБ! – удивлённо произнесла моя новая знакомая.

– Полковник, – кивнул я головой. – Три звезды на каждый погон. А в полиции я работал под чужим именем, под прикрытием, но об этом никто не должен знать. Для своих бывших коллег я уехал продолжать службу в Петербурге.

– Порой мне кажется, что вы, мужчины, как дети, даже в мирное время продолжаете играть в «войнушку», – после короткого раздумья произнесла Анфиса.

– Играем, – согласился я. – Вот только иногда в этой игре умирать приходится по-настоящему.

– И тебе тоже приходилось… умирать?

– Скрывать не буду: приходилось, но, к счастью, мой черед ещё не пришёл, хотя могилка уже имеется.

– Ты это сейчас фигурально выразился?

– Нет, я вполне серьёзно. На станции метро «Лубянская» есть памятная доска с фамилиями погибших в результате террористического акта. Где-то в середине этого скорбного списка есть и моя фамилия.

– Ты был в метро во время взрыва?

– Я был в том самом вагоне, в котором произошёл взрыв.

– И тебя посчитали погибшим?

– Я же говорю, что мой черед ещё не пришёл.

– Как страшно жить! – еле слышно прошептала женщина и прижалась к моему плечу. – Бедный, бедный полковник! Поехали ко мне. Я напою тебя горячим чаем и уложу в постель рядом с собой, а когда ты заснёшь, я буду осторожно разглаживать морщинки на твоём усталом лице.

Ну кто же откажется от такого предложения?

Садясь в такси, я не рассчитал, и сильней, чем следовало, хлопнул дверцей. Таксист покосился на меня, но ничего не сказал.

Вот так, под утробное урчание двигателя и дремотное бормотание «Радио для полуночников», я и не расслышал, как захлопнулась «медовая ловушка».

Глава 2. Вино из одуванчиков или исповедь поневоле

Эта ночь пролетела незаметно. Анфиса привезла меня на Поварскую, где у неё была двухуровневая квартира.

– Эти хоромы тебе тоже от мужа достались? – беззастенчиво поинтересовался я, разглядывая дизайнерский интерьер просторной квартиры.

– Должна же быть хоть какая-то компенсация за мою поруганную девичью честь, – вполне серьёзно ответила Анфиса, снимая в прихожей туфли. – Господи! Эти каблуки меня доконают!

– Так не носи, – посоветовал я, придерживая хозяйку под локоть.

– Не носи! – передразнила меня Анфиса. – А в чём мне прикажешь ходить? В балетках? Эх, вам, мужикам, этого не понять!

Оказавшись среди родных стен, Анфиса снова приобрела уверенность, словно все прежние страхи и сомнения остались за дверью. Я смотрел на молодую уверенную в себе женщину, и кожей чувствовал, что в отношениях с мужчинами она привыкла доминировать. Судя по всему, её последний брак был обречён, так как избранник Анфисы привык властвовать и не только у себя в кабинете. В народе о такой ситуации говорят «нашла коса на камень»!

– Пошли на кухню, – предложила хозяйка квартиры. – Буду поить тебя обещанным чаем.

– А может, на просторах твоей кухни отыщется что-нибудь покрепче?

– Может и отыщется, если тебе в ресторане не хватило.

– Знаешь, после прогулки, – я зябко подёрнул плечами, – я как-то подозрительно быстро протрезвел.

– И что, на трезвый взгляд я тебе уже не нравлюсь?

Парировать я не успел, так как мы вошли в помещение кухни и я на мгновенье замер. Если быть точным, то это была не кухня, а просторная и светлая столовая с большим овальным столом вокруг которого в почётном карауле замерли шесть стульев с высокой резной спинкой. По центру стены располагалось огромное, в рост человека, прямоугольное окно, задрапированное светло-коричневой шёлковой шторой. Из шёлка такого же цвета была сделана обивка стульев, которая удачно гармонировала с огромным резным буфетом.

– Да ты, оказывается, невеста с приданым.

– Даже с очень хорошим приданым, – весело отозвалась «невеста», пытаясь что-то отыскать в недрах старинного буфета. – Впрочем, тебя этим не прельстишь. Помнится, в самом начале нашей прогулки ты сообщил, что у тебя в Москве «…шикарная трёхкомнатная квартира»! Признайся, этим ты хотел соблазнить наивную бедную девушку, чтобы впоследствии, потакая похотливым желаниям, увлечь её на свои квадратные метры.

– Ты это о себе?

– А о ком ещё?

– Тогда не подходит.

– Что не подходит?

– Определение «бедная» к тебе никак не подходит.

– А как насчёт наивности?

– С этим я мог бы, наверное, согласиться. Ты ведь привела домой чужого человека после нескольких часов знакомства.

– Я привела домой человека после того, как проверила у него документы. Есть армянский коньяк, есть бренди, водка – финская и русская. Что предпочитаешь? Чему ты улыбаешься?

– Знаешь, я сейчас почему-то вспомнил диалог Воланда и вороватого буфетчика из «Варьете». «Вино какой страны в это время суток Вы предпочитаете»? – спросил Воланд.

– И что ответил буфетчик?

– Этот выжига ответил, что он не пьёт спиртного.

– Судя по всему, что-то подобное от тебя мне услышать не грозит.

– Нет, от стопки хорошего коньяка я не откажусь.

– Тогда «Арарат», – сделала заключение Анфиса и водрузила пузатую бутылку в центр стола.

– Кстати, если я помянул нечистую силу, наверное, уместно вспомнить о страшной-престрашной тайне, которую ты мне собиралась открыть, – напомнил я Анфисе, разливая по рюмкам коньяк.

– А я и не отказываюсь от обещания, – улыбнулась хозяйка, сверкнув красивыми беленькими зубками, – но перед этим предлагаю выпить.

– Поддерживаю, причём безоговорочно! – произнёс я скороговоркой и торопливо, одним глотком, осушил рюмку.

– Ты как-то странно коньяк пьёшь, – заметила Анфиса. – Не смакуешь, не наслаждаешься ароматом…

– Меня потряхивает. То ли от холода, то ли похмелье начинается, – сознался я. – Не до эстетических наслаждений.

– Ну, если дело обстоит именно так, я просто обязана согреть тебя, – решительно заявила Анфиса. – Допивай коньяк и иди за мной.

Она выполнила своё обещание: последняя рюмка солнечного напитка не успела всосаться в кровь, а Анфиса уже призывно махала рукой из наполненной пеной джакузи. Какое-то время мы плескались и дурачились, как дети, но коньяк и близость сексапильной молодой женщины сделали своё дело.

Джакузи – не самое удобное место для соития, но когда невтерпёж, подойдёт и это итальянское корыто.

У моей новой пассии оказалось сильное и красивое тело. По тому, как жадно она впивалась в мои губы, как обвивала меня своими сильными ногами, я догадался, что у неё давно не было мужчины. Это показалось мне странным: такая красотка – и страдает от недостатка мужского внимания!

В сексе, как и в повседневной жизни, Анфиса пыталась доминировать и, надо сознаться, ей это неплохо удавалось. Брызги летели под потолок, вода выплёскивалась через край джакузи, когда она, оседлав мои бёдра, самозабвенно скакала на них в позе «наездницы».

– Помилосердствуй! – стонал я, выплёвывая пахнущую персиковым шампунем воду. – Ты меня утопишь!

Но Анфиса не слышала ни моей мольбы, ни собственного завывания, пока оргазм в пароксизме сладострастия не изогнул дугой её молодое, жадное до любви тело. Перед тем, как соскользнуть с меня в тёплую наполненную воздушными пузырьками воду, она подарила мне благодарный взгляд, и, честное слово, глаза у неё в тот момент были абсолютно пьяными.


Под утро мы перебрались в спальню, которая находилась на втором этаже.

– Как насчёт того, чтобы раскрыть, наконец, ту страшную тайну, о которой ты мне твердишь весь вечер? – спросил я напарницу любовных утех, когда она, обессиленная, лежала на моей груди.

– Легко! – ответила женщина, не меняя позы. – Готов заглянуть под покров тайны?

– Всегда готов, – лаконично заверил я.

– Так знай: наша с тобой встреча не случайна.

– Только не говори, что это судьба, а то получится пошло, как в посредственных дамских романах.

– Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! – оторвав голову от моей груди, обиженно произнесла Анфиса. – Дамские романы – это утончённый вид литературы, который вы, мужланы, не в силах оценить. А касательно нашей встречи, знай: мы встретились с тобой благодаря смс-сообщению.

– И что же там было страшного?

– В том-то и дело, что страшного ничего не было, а вот странности есть. Вчера, за полчаса до нашей встречи, с телефона Карины мне была отправлена весточка: «Бросай всё и приезжай Метрополь! Не пожалеешь»! Вместо подписи был смайлик. Карина утверждает, что никакого сообщения не отправляла и была очень удивлена, когда встретила меня у входа в Метрополь. Стрельцов эту неловкость сразу замял: подхватил нас с Кариной под руки и потащил в зал, где я и встретила тебя, похититель дамских сердец.

– Что-то не сходится. Даже если кто-то тебя вызвал в Метрополь, то этот кто-то не мог знать, что я тоже буду в ресторане.

– И, тем не менее, мы познакомились благодаря странному смс-сообщению.

– А твоя подруга тебе точно ничего не посылала?

– Карина? Да она полвечера на меня дулась, к Стрельцову ревновала! Хорошо, что ты появился.

– Ты её давно знаешь?

– С десятого класса. Мы с ней на сборах познакомились. Я в школе художественной гимнастикой увлекалась, поэтому до сих пор фигурка хорошая.

– Что правда, то правда, – согласился я. – Фигурка, да и всё остальное у тебя – высший класс!

– Ты как-то это грустно произнёс. Тебя что-то во мне не устраивает?

– Ты – тот редкий случай, когда придраться не к чему! Просто мне завтра, точнее, уже сегодня, к восьми часам надо быть на службе. Честно говоря, не хочется!

– Почему?

– После тебя нет ни сил, ни желания.

– Ну, это поправимо, – и с этими словами Анфиса выпорхнула из постели. Вернулась она скоро, держа в руках маленькую глиняную бутылочку с высоким узким горлышком.

– Сейчас я тебя на ноги поставлю! – весело сообщила она и накапала бесцветной жидкости в рюмку.

– Что это за микстура?

– Бальзам из высокогорных трав. Карине знакомый путешественник из Тибета привёз, вот она со мной этим волшебным зельем и поделилась.

– И что в нём волшебного?

– Карина уверяет, что бальзам способствует восстановлению сил и повышает жизненный тонус. Короче, действует, как женьшень, только лучше.

– Тогда наливай и себе.

– Обязательно! Восстановить силы мне тоже не помешает. Кстати, Карина почему-то называла этот травяной настой «вином из одуванчиков». Правда, романтично?

– Очень! Видимо, твоя подруга является поклонницей фантастики. Если я не ошибаюсь, у Рея Бредбери есть рассказ с таким названием. Ладно, давай выпьем.

– Чин-Чин, – сверкнув зубками, произнесла Анфиса и выпила содержимое рюмки.

– И вам не болеть! – поддержал я тост и опрокинул в себя несколько капель бальзама. Вкус чудо-напитка был горьковатый и отдавал сеном. Я хотел отпустить очередную остроту насчёт качества «вина из одуванчиков», но у меня вдруг закружилась голова, и сильно захотелось спать. Последнее, что я увидел перед тем, как погрузиться в тяжёлый наркотический сон, была Анфиса, которая лежала на постели в неудобной позе с пустой рюмкой в руке. Она спала мёртвым сном. В тот момент я не догадывался, что для неё это был не просто словестный оборот.


Если сказать, что моё пробуждение было ужасным – значит ничего не сказать! Тело болело, словно его накануне пропустили через мясорубку, а голова напоминала пивной котёл, в котором каждое произнесённое слово отдавалось болезненным эхом. Нечто похожее я впервые испытал на Кавказе, после того, как Алмаз Санжеев опоил меня своим «персиковым коньяком».

«Чёрт! Неужели опять попался? Как глупо! – мелькнула мысль. – Хорошо хоть по рёбрам не пинают. Пока не пинают!»

В этот момент в нос ударил резкий запах нашатырного спирта, и женский голос потребовал, чтобы я открыл глаза.

Глаза открывать не хотелось. В спасительной темноте не так страшно, и я из последних сил оттягивал встречу с реальностью.

– Давай приходи в себя! – требовала женщина, и в её голосе зазвучали металлические ноты.

Я неоднократно замечал, что когда женщинам выпадает возможность покомандовать мужчинами, то делают они это с нескрываемым удовольствием, не подозревая, что за выпавшие на их долю властные полномочия они расплачиваются женственностью.

Чьи-то сильные руки подхватили меня и, как китайского болванчика, посадили на край кровати. Тут же последовала затрещина, от которой в голове зазвенело, и я от обиды и боли открыл глаза.

Передо мной стояла недовольная Карина, а рядом с ней – коротко стриженый паренёк, который, судя по выражению лица, не был испорчен интеллектом, поэтому в свободное от сна и поглощения пищи время с удовольствием тягал в спортзале железо.

– Накройте его простыней, – приказала Карина. – Смотреть противно!

Незнакомец неторопливо, но старательно закутал меня в простыню. В это мгновенье я осознал, что руки и ноги мои связаны скотчем, что полностью лишало меня свободы действий.

– Стрельцов знает, как его невеста проводит свободное время? – прохрипел я не своим голосом, и каждое слово в моей голове отозвалось набатом.

Карина на мгновенье задумалась, после чего отвесила мне ещё одну пощёчину. Ощущение было такое, словно в моей больной голове взорвалась ручная граната.

– Надеюсь, теперь у тебя пропало желание шутить? Будешь отвечать только на мои вопросы, – поставила мне условие женщина, которую час назад я считал чуть ли не круглой дурой, помешанной на деньгах и выгодном замужестве.

– А без мордобоя никак нельзя? – осторожно поинтересовался я.

– Отчего же нельзя? Можно! – легко согласилась Карина, и в её руке я увидел шприц. – Вот сейчас вколю тебе один очень милый коктейль, и ты сам мне всё выложишь, без мордобоя.

– Можно один вопрос, пока ты не вколола мне «сыворотку правды»?

– Валяй! – милостиво согласилась мучительница.

– Смс-сообщение на телефон Анфисы отправила ты?

– Конечно я, а потом ещё устроила ей сцену ревности. Она, дурёха, и повелась!

– А что было в подаренной тобой бутылке?

– Это второй вопрос.

– И всё же?

– Рецепта не знаю, но подозреваю, что голимая наркота.

– И как ты умудрилась так всё точно просчитать? Мы ведь с Анфисой могли и не пить твоё «вино из одуванчиков», а оставить для более подходящего случая.

– Я Анфиску со школьной скамьи знаю, – вздохнула Карина, и, закусив губу от усердия, аккуратно ввела мне иглу в вену на сгибе локтя. – Она уже тогда была слаба на «передок». Поэтому я точно знала, что она обязательно воспользуется моим подарком для восстановления сил, в надежде на продолжение сексуальных игрищ. Так и случилось.

– А как ты узнала, что я пойду обедать именно в «Метрополь»?

– Тебе не кажется, что в данной ситуации ты задаёшь слишком много вопросов? – буднично произнесла девушка и оттянула пальцем мне нижнее веко.

– «Медовая ловушка», – прошептал я, чувствуя, как наркотик начинает брать власть над сознанием.

– Скорее ловля на живца, – уточнила Карина. – По глазам вижу, что тебя уже «накрыло», так что давай поговорим! – и она включила диктофон.


Если кто-то скажет, что он смог воспротивиться действию пентотала натрия, не верьте! Это так же неверно, как если бы кто-то пытался вас убедить, что, выпив из горлышка поллитровку водки натощак, остался трезвым. Ложь! Человеческий организм не может противиться этой адской химии: воля подавляется полностью, и ты уже не человек, а биологический ретранслятор информации.

Лично я рассказал всё! Всё до последней мелочи, начиная с того момента, когда бросил свой личный номер в горящую красную иномарку, и кончая последним указанием Баринова: как можно быстрее «засветиться».


Когда допрос закончился, меня бил озноб и страшно болела голова.

– Странно, – удивилась Карина, пряча диктофон в сумку. – Странно, что ты ещё держишься. Обычно после такого «разговора по душам» клиент теряет сознание.

– Зачем тебе это надо? – стуча зубами, я с большим трудом выдавил из себя эту фразу.

– Да мне-то ни к чему, – лениво произнесла блондинка. – Волокита одна, а пользы никакой. Эту запись с меня моё начальство требует. Будь моя воля, я бы тебя просто «шлёпнула» в подворотне, даже без контрольного выстрела обошлась.

– Неплохо для бывшей гимнастки, – продолжая стучать зубами, произнёс я, одновременно пытаясь связанными руками поправить сползающую простыню.

– А кто тебе сказал, что я занималась гимнастикой? – удивилась специалист по ведению «разговоров по душам». – Анфиса? Так это она с третьего класса на шпагат садилась – промежность растягивала для будущих удовольствий, а я в стрелковую секцию ходила. Так-то вот! – и она посмотрела мне в глаза.

В этот момент меня словно током ударило! Я вдруг ясно вспомнил, где видел этот холодный взгляд.

– Ты…! – и я, забыв обо всём, потянулся связанными руками к её горлу.

– Но-но, парнишка! Шалишь! – и Карина толкнула меня ладонью в лицо, отчего я свалился на кровать. Честно говоря, в тот момент боец был из меня никакой, но я, назло сложившимся обстоятельствам, поднялся на ноги и вновь потянулся к горлу стоящей рядом со мной девушки.

– Да что же ты такой неугомонный? – удивилась Карина и отработанным движением нанесла мне удар ребром ладони по горлу. Я захрипел и вновь завалился на кровать. – Надо заканчивать этот балаган, – подытожила блондинка.

– Режь! – приказала она напарнику, и парень быстро извлёк из кармана нож-«бабочку», которым и перерезал на моих руках и ногах скотч. Обрывки скотча «качок» спрятал в карман.

– Ложись рядом с Анфиской, – приказала мучительница, но я впился в неё взглядом и не сдвинулся ни на сантиметр.

– Помоги ему, – приказала Карина напарнику, – а то он что-то стал заторможенным.

Парень потянулся ко мне, но я предупредительно поднял руку.

– Ты убила Воронцова! – процедил я сквозь зубы. – Ты!

– Какого ещё Воронцова? – удивилась Карина.

– Из Администрации Президента.

– А, этого борова из чёрного «Мерседеса! – вспомнила она. – Ну да, моя работа. А тебе это откуда известно? Впрочем, это неважно. Будем заканчивать! – и она кивнула напарнику.

То, что произошло дальше, показалось мне наркотическим бредом: помощник Карины легко, почти играючи, взмахнул ножом и перерезал горло спящей женщине. Анфиса захрипела во сне, судорога пробежала по её красивому телу, после чего она затихла. Навсегда.

Окровавленный нож убийца бросил рядом с телом убитой им женщины. Не отдавая себе отчёта, я схватил скользкий от тёплой крови нож и выбросил руку вперёд. Мне казалось, что я действую быстро, даже очень быстро, в действительности же отравленное наркотиками тело двигалось медленно, и убийца легко избежал удара, отскочив назад. В следующее мгновенье мне в лоб уткнулся ствол пистолета, и я услышал характерный звук взводимого курка.

– Может, «замочить»? – глуховатым голосом спросил напарник Карины. – Судя по разговорам, он кое-что знает.

– Оставь его! – великодушно решила Карина. – У него в крови наркота, рядом с ним убитая женщина и на ноже его отпечатки пальцев, да и сам он по уши в крови. Кто ему сейчас поверит? Лучше позвони ментам и сообщи, что на Поварской криминальный труп.

– Полицейским, – поправил её помощник.

– Да мне по барабану, как они теперь называются! – взвилась Карина. – Звони быстрей и не рассуждай!

Вот после этих слов мне действительно стало страшно. Страшно и обидно, что сейчас приедут полицейские, возможно, мои бывшие коллеги, и застанут меня возле тёплого трупа женщины, полупьяного, голого, перепачканного кровью, да ещё с ножом в руке и при этом несущего какой-то жалкий лепет про блондинку-киллера и её накаченного стероидами дружка. Да меня после таких объяснений не в «Матросскую тишину» упекут, меня прямо из этой квартиры повезут в «Кащенко»!

Не отдавая отчёта в своих действиях, я от бессилия и обиды запустил ножом в окно. Раздался хрустальный звон, и я с удовлетворением отметил, что осколки стекла градом посыпались на мостовую.

«Может, это привлечёт чьё-то внимание», – мелькнула шальная мысль в моей больной голове.

– Ты что же, паскуда, делаешь? – взвился «качок» и врезал мне кулаком по челюсти.

Это был финал! Грустный, можно сказать, позорный для меня финал. После удара в челюсть я потерял сознание и о развитии последующих событий знаю только со слов своего начальника – генерал-лейтенанта Баринова, который и на этот раз умудрился вытащить меня из «медовой» передряги!


Достопочтенный Читатель! Кем бы ты ни был – мужчиной или прекрасной дамой, позволь мне дать тебе совет: храни супружескую верность! Иначе, рано или поздно, дело окончится банальным мордобоем или грубой прозой жизни – кожно-венерическим диспансером.

Храни тебя Господь от таких «подарков» судьбы!

Глава 3. Игра открытыми картами

Я всегда работал в одиночку, в этом специфика моей работы, обусловленная повышенной степенью секретности и, чего греха таить, конфиденциальности. В делах, которые я распутывал часто, а точнее, всегда, были замешаны высокопоставленные чины, поэтому «сор из избы» выносить не рекомендовалось.

В деле по поиску таинственного Таненбаума «солировать» было невозможно. Меня постоянно подстраховывали сотрудники из других отделов. Мой начальник Баринов предупреждал меня об этом, поэтому мысль, что я нахожусь под негласным контролем, ничуть не угнетала.

Сначала я пытался вычислить коллег, которые круглосуточно «пасли» меня, но ребята из «наружки»[33], или как их ещё называют, «топтуны», хорошо знали своё дело, поэтому я ни разу никого не засёк. Наверное, на меня навесили радиомаячок, но точно утверждать я не мог. У меня при себе всегда был сотовый телефон, который даже в выключенном состоянии – при желании и запуске определённой компьютерной программы – можно использовать для определения местонахождения.

Со временем я стал забывать, что каждый мой шаг под негласным контролем, и в то время, когда я кувыркался с Анфисой в джакузи, ребята из «наружки» добросовестно мёрзли на улице. Когда под утро на их головы посыпался град из осколков оконного стекла, они сообразили, что ситуация вышла из-под контроля, о чём немедленно сообщили своему начальству, которое напрямую связалось с Бариновым.

Поговаривают, что в тот момент Баринов впервые за много лет вышел из себя, и, обозвав меня блудливым щенком, направил на Поварскую сотрудников из подразделения силовой защиты.

Когда они прибыли на место, Карины и её дружка в квартире уже не было. Позже, при проведении служебного расследования, было установлено, что они вышли через чердак на крышу, а потом через соседний подъезд, поэтому в поле зрения «топтунов» не попали.

Доблестные сотрудники полиции не торопились прибыть на место происшествия, поэтому меня завернули в одеяло и беспрепятственно, как труп, вынесли из квартиры на руках, после чего погрузили в машину «Скорой помощи».

Через пару дней уголовное дело, возбуждённое по факту насильственной смерти гражданки Нарышкиной Анфисы Павловны, из Следственного Комитета было изъято по письменному запросу моей родной «конторы», и дальнейшим расследованием занимались наши сотрудники.

А ещё через пару дней, оклемавшись после разговора «по душам» с Кариной Касимовой, я стоял навытяжку перед генерал-лейтенантом Бариновым, и, честно говоря, мне было очень стыдно.

Баринов, словно не замечая кислого выражения моего лица, говорил исключительно по делу, без привычных назиданий и нравоучений:

– То, что Вас «выпотрошили» в плане информации, ничего страшного, – жужжал себе под нос начальник. – Ничего страшного, потому как Вы, полковник, ничего особенного и не знали! Что теперь знает Таненбаум? Знает, что мы не имеем против него «туза в рукаве», знает, что пытались вести против него свою игру, но пока не слишком успешно. Ну и что? Это можно просчитать и без ваших откровений. Однако в создавшейся ситуации есть и положительные стороны: Таненбаум зашевелился, забеспокоился, поэтому и напустил на Вас своих людей. Кроме того, теперь мы знаем убийцу Воронцова. Это, полковник, целиком ваша заслуга. Сейчас наши сотрудники трясут как грушу жениха Касимовой – капитана Стрельцова, но, судя по всему, толку от него будет немного. Касимова использовала его «втёмную», да и знакомы они меньше месяца. Много ли мужчине, вернувшемуся живым с войны, надо? Немного внимания, немного любви, и вот он уже готов вести в ЗАГС женщину, с которой знаком три недели. Сама Касимова по месту прописки не проживает уже давно. Последнее время жила в квартире Стрельцова, и где она сейчас «залегла», неизвестно. В её биографии есть «тёмные пятна», которые Вам, полковник, следует прояснить. Возможно, эта ниточка выведет нас на Таненбаума или хотя бы на его след.

– Таненбаум предположительно находится в свите Президента, – уточнил я. – Об этом мне сообщил связной, примерно пару месяцев назад, когда я работал под прикрытием в полиции. Может, есть смысл негласно «перешерстить» президентское окружение?

– И как Вы себе это представляете? Всех сотрудников Аппарата Президента и сотрудников Администрации Президента поставить на «прослушку» или за каждым закрепить «топтуна»?

– Нет, конечно, но можно подключить аналитиков, и если не выявить, то хотя бы сузить круг подозреваемых.

– Полковник, не учите меня азам оперативной работы!

– Я и не учу. Вы спросили – я ответил.

– Вы представляете, какой скандал разразится, если Президент узнает, что его люди «в разработке»? А то, что он узнает, не вызывает сомнений! Если аналитики правы, и Таненбаум действительно в президентском окружении, он постарается представить наш профессиональный интерес не меньше чем организацией заговора против действующего Главы государства. Лично я бы так на его месте и поступил. После этого противоборствующей стороне, то есть нам с вами, полковник, придётся переехать из персонального кабинета на Лубянской площади в одиночную камеру в «Матросской тишине». Не знаю, почему, но такая перспектива на старости лет меня что-то не радует.

– Меня тоже, но делать что-то надо.

– Раз надо, действуйте! Займитесь Кариной Касимовой. Начните с её школьных знакомых и пройдите «по цепочке» до момента вашего трогательного знакомства. Впрочем, Вас учить – только портить! Вы же у нас специалист по «женскому вопросу»!

* * *

Если кто-то не знает, то выражение «пройти по цепочке» таит в себе массу бюрократической работы. За свою сознательную жизнь человек контактирует с огромным количеством людей, и его жизненный путь бывает извилист и не всегда поддаётся определению. Казалось бы, чего проще: взять личное дело интересующего тебя фигуранта, а уж там-то всё про него прописано и запротоколировано: и когда он на работу поступил, и когда ему пятый разряд присвоили, и когда бригадиром назначили. Плюс к этому ещё и собственноручно написанная биография – это тебе и жизненный путь во всех подробностях, и образец почерка.

Однако это далеко не так. Всё, что указал фигурант в своей трудовой и на первый взгляд типичной для человека его положения биографии, требует детальной проверки. Кроме того, «объект» разработки по тем или иным причинам может скрывать различные периоды своей жизни и не упоминать о имеющемся первом разряде по стрельбе и по дзюдо, увлечением иностранными языками и умением работать на коротковолновом радиопередатчике.

Но это можно выяснить не только при помощи встреч и задушевных бесед с его родственниками и одноклассниками, а и при помощи официальных запросов, разосланных во все концы нашей необъятной Родины, где фигурант служил, отдыхал, учился, женился, участвовал в соревнованиях, бывал в служебной командировке, лечился в госпитале, пил водку и попадал или не попадал в медицинский вытрезвитель.

В обязательном порядке выясняется, имел ли фигурант доступ к секретным и совершенно секретным документам, имеются ли у него родственники за границей, если да, то где именно. С какой целью и сколько раз он выезжал за рубеж, был ли он судим; если да, то сколько раз, когда и по каким статьям УК РФ; если отбывал срок, то как вёл себя в местах лишения свободы. И по мере того, как ты погружаешься в жизнеописание интересующего тебя гражданина, возникает всё больше и больше вопросов, которые требуют ответов, желательно конкретных и однозначных.


Жизнеописание Карины Абдулловны Касимовой было подозрительно коротким. Родилась и выросла Карина в городе Москве. На этом можно было поставить точку, так как кроме того, что она из многодетной татарской семьи и во время учёбы в школе посещала стрелковую секцию общества «Динамо», больше ничего известно не было. Забегая вперёд, скажу, что основная часть жизненного пути Карины Касимовой мне стала известна на заключительном этапе операции «Таненбаум», когда стало доступно её личное дело, поэтому многое из того, о чём я сейчас повествую, на начальном этапе было неведомо. Однако если, невзирая на временные рамки, взять и совместить имеющиеся кусочки мозаичного полотна, получится следующая картина.

Отец Карины, Абдулла Мухаметназибович Касимов, в поисках лучшей доли, ещё в ранней юности переехал в Москву из маленького татарского городка Зеленодольска. Восьмиклассное образование Абдуллы и плохое знание русского языка открывали перед ним широкие перспективы карьерного роста. Многочисленные объявления, коими были увешаны все заборы, предлагали ему и другим приезжим освоить пару-тройку операций на сборочном конвейере завода «ЗИЛ» и со временем стать ударником социалистического труда, или поступить носильщиком на Киевский вокзал, овладеть специализацией «подай-принеси» подсобного рабочего на стройках Подмосковья, или влиться в колоритный многонациональный коллектив московских дворников.

Абдулла выбрал нелёгкую стезю поборника чистоты московских двориков, потому что к должности прилагалась служебная жилплощадь. На эту самую жилплощадь Абдулла Касимов ровно через год привёл молоденькую жену Гульнару, которая и родила ему четырёх детей: троих сыновей и красавицу-дочь.

Карина была в семье поздним ребёнком, поэтому родители старались её баловать, а братья защищать от житейских напастей в лице московской шпаны. Семья была дружная, работящая, но бедная, поэтому Карина детские годы вспоминать не любила. Повзрослев, девочка поняла, что счастье проживать в большой и светлой квартире с высокими потолками в самом центре Москвы просто так никому не даётся. За право выйти из дворницкой в мир сверкающих витрин, дорогих магазинов и призывно манящих огнями престижных ресторанов надо бороться.

Карина быстро осознала, что красота, дарованная ей от рождения, есть не что иное, как один из способов борьбы за будущее благополучие. Ей хватило ума не скатиться до панели, где, по словам подружек, с её личиком и фигуркой можно было заработать много и без особых хлопот.

Однажды Карина случайно подсмотрела, как одна из её подружек «легко» зарабатывала деньги, лёжа на спине. Вороватого вида паренёк, явно подражая кому-то из взрослых авторитетов, хлестал девушку по щекам и приговаривал: «Давай сучка, двигайся! Двигайся! Я за что тебе деньги плачу, муха сонная»?

После этого случая Карина поняла, что общество, как бы его ни называли – демократическим, социалистическим или даже капиталистическим – чётко делится на тех, кто отдаёт приказы, и на тех, кто эти приказы исполняет.

Сама она родилась в семье, которая старательно и без возражений исполняла чужие приказы. Девушке это очень не нравилось, и она провела много бессонных ночей в мучительных попытках найти приемлемый выход. Ей очень хотелось в один прекрасный день выйти из дворницкой, хлопнуть дверью и больше никогда-никогда в неё не возвращаться.

Однажды ей повезло: в стрелковую секцию, где занималась Карина, пришёл спортивного вида мужчина, который о чём-то пошептался с тренером, а потом всю тренировку молча просидел в углу, внимательно наблюдая за парнями и девушками. Из десятка спортсменов незнакомец выбрал именно её. У мужчины была холодная вежливая улыбка, вкрадчивый голос и внимательный взгляд.

– Тебе нравится стрельба? – задал он первый вопрос.

– Наверное, – неопределённо пожала плечами девушка. – Надо чем-то заниматься, а стреляю я неплохо. Вот и хожу в секцию. А Вы кто – тренер?

– Нет, девушка, я не тренер. Я, скорее, наставник, набираю себе команду, которую я и мои товарищи будут обучать специальным… премудростям.

– А-а, – разочарованно протянула Карина. – Я думала, что Вы тренер из молодёжной сборной! Обрадовалась, дурочка, думала, вот повезло-то! А премудрости ваши меня не интересуют, – и она повернулась, чтобы уйти.

– Подождите, девушка! – властным тоном остановил её незнакомец. – Вы понятия не имеете, от чего Вы отказываетесь!

– А Вы мне ничего и не предлагали! – ощерилась Карина, после чего возникла неловкая пауза.

– Хорошо! – сказал незнакомец, и в его голосе уже не было приказных ноток. – Давайте сделаем так: я Вам задам несколько вопросов, возможно, они Вам покажутся странными, а Вы на них коротко и быстро ответите, если, конечно, сможете. Согласны?

Последняя часть фразы Карину раззадорила.

– Согласна, – ответила девушка и мысленно добавила: «Дурой я никогда не была».

– Вы, когда по асфальту идёте, на трещины наступаете или Вы их перешагиваете? – прозвучал первый вопрос.

– Наступаю, – напористо ответила девушка. – Мне, в общем-то, по барабану, есть там трещины или нет.

– Вы любите цветы?

– Какие?

– Просто цветы, например, из оранжереи?

– Нет.

– На светофоре горит красный свет, но машин на дороге нет – ваши действия!

– Глупо стоять, когда нет препятствий. Я перейду улицу!

– А если Вы находитесь в Германии, где так поступать не принято?

– Я буду ждать зелёный свет.

– Почему? Ведь дорога пустая?

– Не стоит выделяться и привлекать к себе внимание.

– В чём ошибка старухи из «Сказки о рыбаке и золотой рыбке»?

– Жадность фраера сгубила!

– Служенье Родине – это долг гражданина или его почётная обязанность?

– Обязанность почётной не бывает.

– Так значит, долг?

– Лично я никому ничего не должна.

– Вы сможете застрелить котёнка?

– С какой дистанции?

– В упор!

– В упор могу. А в чём проблема? В упор не промахнёшься!

– И Вам не жалко?

– Кого? Котенка? А чего его жалеть? От них в подъезде продохнуть невозможно!

– Продолжите фразу: «На свете счастья нет, но…».

– На свете счастья нет без всяких там «но»!

– Что Вы предпочтёте: синицу в руке или журавля в небе?

– Лично я предпочла бы счёт в Швейцарском банке.

– А если конкретней?

– Журавля!

– В небе?

– Это как получится, но синица мне не нужна.

– Вы хотели бы работать в оранжерее?

– Нет.

– Почему?

– Я не люблю цветы.

– С чем бы Вы смирились быстрее – с потерей зрения или с потерей ног?

– Хрен редьки не слаще!

– В спасательной шлюпке осталось одно место, кого бы Вы взяли в шлюпку с тонущего корабля – женщину с грудным младенцем или штурмана?

– Штурмана.

– Почему?

– Наличие в шлюпке штурмана не намного, но повышает шансы на выживание.

– Какими иностранными языками Вы владеете?

– Английский в пределах школьной программы…

– Это в смысле «читаю и пишу со словарём»?

– Ну, уж извините! До образованности проститутки, промышляющей возле «Интуриста», я пока не дотягиваю.

– Хорошо, что ещё?

– Татарский! В совершенстве! Пишу, читаю и разговариваю без словаря и переводчика.

– Уже неплохо.

– Ещё немного знаю арабский: читаю и немного понимаю разговорную речь.

– Арабский? Приятная новость! Откуда такие познания?

– Отец научил. Он у меня верующий, с первого класса обучал меня Коран читать.

– И последний вопрос: чего ты в жизни боишься больше смерти?

– Боюсь, что через год-другой отец выдаст меня замуж, и я нарожаю кучу детей. Боюсь повторить судьбу своей матери и никогда не вылезти из подвала. Боюсь, что пьяный муж ночью будет меня хлестать по щекам и кричать: «Давай, сучка, двигайся! Двигайся! Что ты у меня как муха сонная»? Боюсь окончить школу с золотой медалью.

– А это почему?

– Папаша из неё себе зубы вставит.

– Я так понимаю, что с семьёй тебя особо тёплые воспоминания не связывают?

– Это Вы правильно понимаете.

– И ещё мне ясно, что ты очень хочешь самореализоваться.

– Чего я хочу?

– Хочешь стать человеком с большой буквы.

– Смотря с какой, – ухмыльнулась Карина. – Например, чудаком с буквы «м» я быть не согласна!

– Юмор – это показатель остроты ума, так что в определённых дозах он приветствуется. Хочешь посмотреть мир не из окна туристического автобуса?

– А что, есть лишний билетик?

– Считай, что ты его уже вытащила. Если ты согласна, то после получения аттестата за тобой приедет мой товарищ и отвезёт тебя на курсы подготовки.

– Курсы подготовки чего?

– Всего! Ты будешь знать и уметь больше, чем все твои одноклассники, вместе взятые, но об этом никто не должен знать, даже твои ближайшие подруги и родители. Для всех ты уезжаешь учиться в школу олимпийского резерва.

– Не поздно ли? Мне ведь почти восемнадцать.

– Не поздно. Я скажу твоему тренеру, что подготовка будет проходить по ускоренной программе.

– Ну, если по ускоренной, – усмехнулась девушка, – то я согласна.

В тот момент она не подозревала, что судьба даровала ей редкий шанс стать курсантом «закрытого» учебного заведения, готовившего специалистов для одной отечественной спецслужбы.

Глава 4. Кармен

Ускоренного курса подготовки, конечно, не было. Вместо него были два трудных полноценных года специальной подготовки, которую осилили не все курсанты. Отчисляли с курса тоже тихо, без громогласных приказов и назидательных речей. Просто на следующий день курсант на занятия не являлся, и как складывалась его судьба в дальнейшем, никому не было известно.

Карина за место под солнцем и право выйти из затхлого подвала дворницкой боролась особенно яростно, и когда ей становилось нестерпимо трудно, шептала сквозь сжатые зубы: «Давай, сучка, двигайся! Двигайся! Что ты сегодня как сонная муха»?

После выпускных экзаменов ей и ещё десятку дошедших до финала курсантов объявили приказ о присвоении специального звания «лейтенант» и разослали для дальнейшего прохождения службы.

Карине досталась страна с жарким и сухим климатом, где женщины всем модным нарядам предпочитали паранджу. Паранджа Карину не испугала, более того, пришлась очень даже к месту: не надо рядиться под коренную жительницу. Именно там она провела первую в жизни ликвидацию.

Среди местных племён неожиданно стал набирать авторитет полевой командир, который проповедовал радикальный ислам. Поборником чистоты веры он стал недавно – после возвращения из Арабских Эмиратов, где пару месяцев гостил у дальних родственников.

Родственники оказались людьми щедрыми, потому как всем правоверным, кто становился под зелёное знамя ислама, новоиспечённый лидер вооружённой оппозиции платил валютой. Валюты было много, и цвет её тоже был зелёный. Жаждущий власти и славы воин Аллаха не скрывал, что намерен распространить пламя священного Джихада[34] не только внутри своей страны, но и выступить с этой миссией за пределы государства. Очередной искусственно созданный очаг напряжённости руководству страны, исповедующей так называемый «умеренный» ислам, был не нужен.

В результате многолетней гражданской войны страна была раздроблена на отдельные феодальные княжества, большая часть населения которых влачила полунищенское существование.

Стране требовались не танки, а трактора и сельскохозяйственные машины. Необходимо было поднимать из руин сельское хозяйство, являвшее собой основную часть экономики государства. В этом его горячо поддерживал посол северной страны, поэтому полевого командира единогласно решили по-тихому отправить в райские кущи, к сладострастным гуриям.

Миссию возложили на девичьи плечи лейтенанта Касимовой. Впрочем, в этой стране её так никто не называл. Теперь у неё было другое имя: оперативный псевдоним «Кармен», к которому она быстро привыкла.

Со временем она научилась менять имена и маски так же легко, как модницы меняют платья.

Сама ликвидация заняла меньше минуты, гораздо дольше шла подготовка к финальному выстрелу. Во избежание провала операции требовалось учесть всё до мелочей: место и время проведения операции с точностью до минуты, маршрут движения «объекта», наличие и количество охранников, их вооружение и подготовку к отражению нападения, «легенду» для исполнителя и пути отхода после ликвидации.

Подобраться к «объекту» оказалось несложно: полевой командир был тщеславен: любил в окружении бородатых телохранителей промчаться по центральной улице города на доставшимся ему в наследство после вывода из страны советских войск «УАЗ»-469 с открытым верхом.

Телохранители были набраны из близких и дальних родственников и специальной подготовки не имели. Маршрут «объект» не менял. Вычислили и время поездок: каждую пятницу «объект» совершал послеобеденный намаз, поэтому было решено ликвидировать его на пути к центральной мечети.

Кармен лично прошла пешком весь маршрут в черте города и выбрала место, где эскорт полевого командира, состоящий из трёх джипов, сбрасывал скорость. Это был крутой поворот перед узким переулком, по которому могла проехать только одна машина, да и та с трудом. На краю дороги, сразу после поворота, сиротливо ютилась небольшая лавочка, где торговали фруктами.

Кармен две недели регулярно делала в этой лавочке мелкие покупки, и скоро на женщину в парандже уже никто не обращал внимания.

В пятницу она особенно тщательно выбирала персики, и когда автомобиль с «объектом» приближался к повороту, она успела расплатиться с продавцом и, держа корзину с фруктами в левой руке, повернуться лицом к дороге. Правая её рука под одеждой в это время сжимала рукоятку пистолета, ствол которого был увенчан глушителем.

Когда машины сбросили скорость и стали осторожно въезжать в переулок, Кармен дважды нажала на курок. Средь рёва форсированных автомобильных моторов никто не расслышал два негромких хлопка, после которых поборник чистоты ислама навалился грудью на спинку сиденья водителя.

Кармен отошла за угол лавки и, не останавливаясь, разжала пальцы. Пистолет выпал из-под одежды на серую каменистую землю с негромким стуком, а исполнительница, подражая местным женщинам, склонила голову и засеменила по своим женским делам. Через пять минут она смешалась с пёстрой толпой, а ещё через двадцать минут Кармен постучала в дверь одного неприметного дома. Дверь на секунду приоткрылась, и девушка проскользнула внутрь.

На следующее утро Кармен, переодевшись в армейскую куртку защитного цвета и такого же цвета мешковатые брюки, вышла из ворот гостеприимного дома и села в поджидавший её запылённый джип с тонированными стёклами. На голове девушки была кепи с длинным козырьком, а на отвороте куртки красовался значок, который обычно носят сотрудники общества «Красного креста и полумесяца». Если бы кто-то увидел её в тот момент, то, скорее всего, принял бы за волонтёра этой всемирной организации, среди которых много американцев.

Операция прошла успешно. Руководство страны с жарким и сухим климатом тоже осталось довольно, потому как воины усопшего оппозиционера, перестав получать жалование, разбрелись по аулам, и разговоров о всемирном джихаде больше никто не вёл.

Потом было много похожих операций, и со временем лейтенант Касимова перестала придавать им особое значение. Для неё это была обычная работа, а работу она привыкла делать без огрехов.

Начальство по достоинству оценило её способности, и вскоре Кармен стали перебрасывать из страны в страну – туда, где требовалось одним выстрелом раз и навсегда решить назревшие проблемы. Кармен набиралась «боевого» опыта и цинизма. Через пару лет «смертельных гастролей» по странам третьего мира, она перестала воспринимать «объекты» как живых людей, а на окружающих стала смотреть как на потенциальные «объекты» – без ненависти и жалости, без страха и сожалений.

Но однажды тёмной осенней ночью смерть заглянула и ей в глаза. Это было в маленьком немецком городке недалеко от Берлина. Впервые за много лет она растерялась, и в сложившейся ситуации её первая ошибка должна была стать для неё последней. Её выручил напарник, который страховал её отход, но вместо этого самовольно появился там, где его не должно было быть ни при каких обстоятельствах. Напарник был молод, горяч, и Кармен ему нравилась, поэтому он, вопреки всем инструкциям, пошёл за ней следом.

Когда «объект», бывший агент «Штази»[35], долгое время работавший на российскую разведку, задумал переметнуться к американцам, его было решено ликвидировать – слишком многое было известно старому «рыцарю плаща и кинжала». О том, что нынешние хозяева его так просто не отпустят, «объект» знал, и к визиту незваных гостей, судя по всему, готовился.

Кармен, конечно, поставили в известность, что ей придётся ликвидировать бывшего агента, но то, что «объект» прошёл спецподготовку, она упустила. Более того, не воспринимала его как серьёзного противника. Для неё он был всего лишь старый «стукач», решивший подзаработать на стороне.

Недооценка противника заведомо приводит к поражению. Об этом она вспомнила в тот момент, когда, пробравшись в дом, где, по её расчётам, все давно должны были спать, вдруг почувствовала на затылке смертельный холод металла.

«Ствол! – внезапно поняла она, и от страха в одно мгновенье покрылась холодным липким потом. – Сейчас этот старый пердун нажмёт курок, и пуля угодит мне точно в мозжечок!»

Но вместо выстрела она услышала короткую и неприятную, как щелчок кнута, команду:

– Хальт!

Дальше события стали меняться, как узоры в калейдоскопе. Сначала её натренированное тело, резко согнувшись, ушло с линии огня, после чего левой рукой она должна была перехватить ствол пистолета, а костяшками пальцев правой нанести удар в переносицу, а ещё лучше – в висок. У неё всё получилось… почти! Левая ладонь ощутила холод металла, а правую руку она отвела назад для нанесения удара. Вот только бить было некого, да и ладонь левой руки сжимала не ствол пистолета, а каминную кочергу, которую «объект» держал в вытянутой руке. Пистолет бывший агент, как и положено, держал в правой руке. Дистанция между ними была таковой, что она не могла дотянуться ни до самого «объекта», ни до оружия в его руке. Её оружие тем временем покоилось в кобуре под левой мышкой и первая же попытка достать его была бы пресечена жёстко и без всяких сантиментов.

Следующая картинка в калейдоскопе для Кармен должна была стать последней: вспышка выстрела и темнота. Однако противник повёл себя странно: он вдруг запрокинул голову и выронил кочергу. За секунду до этого прозвучал звучный шлепок – это девятимиллиметровая пуля с противным чмокающим звуком вошла в лоб ветерана тайных операций.

Кармен, не меняя положения тела, скосила глаза в сторону и боковым зрением рассмотрела выглядывающую из-за дверного косяка довольную физиономию напарника.

– Ты где должен находиться? – прошипела она.

Спаситель, ни слова не говоря, растворился в темноте.

Ещё не веря в нечаянную удачу, Кармен склонилась над телом поверженного противника и, нажав кнопку на корпусе маленького фонарика, внимательно всмотрелась в залитое кровью лицо. Следовало убедиться, действительно ли это заказанный «объект» или они с напарником по ошибке «завалили» кого-то другого. Ошибки не было: это действительно был агент, точнее, двойной агент.

– Ничего личного, – прошептала она. – Просто тебе сегодня не повезло.

Через час она с напарником пила коньяк в баре аэропорта. За огромными стеклянными стенами аэропорта висела глухая полночь, поэтому пассажиров в зале ожидания было мало. Напарник улетал куда-то на Ближний Восток, а её отзывали в Москву.

Пили без тостов и ненужных слов – молча и много. Когда алкоголь всосался в кровь, и в её душе не осталось ни стыда, ни страха, она сама взяла его за руку и потащила за собой в дамскую комнату, где сполна расплатилась своим телом – телом, которое час назад он спас от неминуемой смерти. Всё по-честному: за спасённую жизнь расплачивалась она, за отнятую жизнь расплачивались с ней.

Ничего не попишешь – такая работа!

Глава 5. Возлюби врага своего

Меня оторвали от дела как раз в тот момент, когда я выяснил, что Карина Касимова ни в какой школе олимпийского резерва не занималась.

Баринов выдернул меня к себе в кабинет в середине рабочего дня, и я второпях попытался доложить ему, что мне удалось выяснить в отношении убийцы Воронцова, но Владимир Афанасьевич и слушать меня не стал.

– Потом, Каледин, доложите, – нетерпеливо оборвал он меня. – Вот выйдете из кабинета и всё подробно укажете в рапорте на моё имя, а сейчас слушайте приказ.

Когда начальство ведёт себя таким образом, ничего хорошего ждать не приходится, поэтому я внутренне сжался и приготовился к худшему. Почему к худшему? Да потому, что высокое начальство свои приказы отменять не любит, и если идёт на такой шаг, то только в самых крайних случаях, когда, как говорил вождь мирового катаклизма: «Промедление смерти подобно»!

– С этой минуты Вы лично приступаете к работе по обеспечению безопасности Борислава Булычёва. Это личный приказ Президента! – повысил голос генерал, заметив мою попытку возразить. – И он не обсуждается!

– Я так понимаю, что выступать в роли личного охранника господина Булычёва я не должен.

– Правильно понимаете, полковник.

– Тогда что именно я должен сделать для безопасности самого известного оппозиционера страны?

– Вы должны выяснить кто, когда, и как именно намерен совершить покушение на лидера Объединённой оппозиции Булычёва.

– Мы располагаем хоть какой-то информацией по этому вопросу?

– Нет! – тяжело вздохнул Баринов. – Всё, что мы имеем – это звонок Президента нашему Директору, с указанием найти и покарать!

– Могу я узнать, почему задача по обеспечению безопасности Булычёва так остро встала именно сейчас?

– Можете, но то, что я до Вас доведу – лично моё мнение, и оно может быть ошибочным. Неделю назад в главном печатном рупоре оппозиции, журнале «Октябрь», была напечатана статья Булычёва «Пять системных ошибок Кремля или почему я не верю Президенту». По большому счёту, это не просто критика Президентских программ экономического развития страны, это программа действий объединённой оппозиции на ближайшие пять лет. Статья наделала много шума и у нас в стране, и за рубежом. Некоторые зарубежные политические обозреватели склонны считать, что в статье Булычёв прямо призывает народ к импичменту действующего Президента. Скажите, полковник, как в этом случае должна поступить законно избранная власть?

– Хм! Лично я предпочёл бы развернуть в прессе открытую дискуссию, в ходе которой постарался доказать политическую несостоятельность оппозиции. Это цивилизованный приём неоднократно использовался западной демократией в условиях политического противостояния.

– Умно, но боюсь, что Вам, полковник, не дадут возможности скрестить шпаги политического острословия в заочной дуэли со своим оппонентом. Его просто убьют! Убьют, и смерть эту «повесят» на действующего Президента, а это действительно попахивает импичментом!

– И кто от этого выиграет?

– Не знаю, не знаю, но если это произойдёт, то кто-то действительно получит очень неплохие политические дивиденды! Возможно, это будет кто-то из второго эшелона объединённой оппозиции, а возможно и наш с вами «заклятый друг» Таненбаум.

– Почему Таненбаум?

– Потому что наши аналитики считают, что он рвётся к власти, и все его действия следует рассматривать, как подготовку к государственному перевороту. Согласитесь, полковник, что устранение действующего Президента путём проведения импичмента – сильный ход. Мы ведь до сих пор не знаем, кто именно себя называет Таненбаумом. Возможно, это политик, который должен заменить отстранённого Президента.

– По Конституции, обязанности отстранённого Президента временно исполняет Глава правительства, – вклинился я в генеральский монолог. – Вы и его подозреваете?

– Я не исключаю любую, даже самую невероятную комбинацию, полковник. Советую и Вам впредь занимать такую же позицию.

– Когда прикажете приступать к выполнению Президентского задания?

– Немедленно! В пятнадцать часов у Булычёва встреча со студентами МГУ, так что советую Вам немедленно отправиться на Воробьёвы горы, и там непосредственно познакомиться с «объектом» приложения Ваших усилий. И примите мой бесплатный совет: не мудрите при встрече, расскажите всё, как есть. Это вызовет доверие, и Вы получите шанс изучить «политическую кухню» нашей оппозиции, так сказать, изнутри. Вопросы есть?

– Есть! Владимир Афанасьевич, по этому делу я работаю один, или за мной опять будут присматривать?

– Скажите спасибо, что за Вами присматривали, а то лежали бы Вы сейчас холодной тушкой в городском морге! Я Вас не сильно смутил? Нет? Тогда запоминайте: работать по своему направлению Вы будете один, по другим направлениям будут работать другие сотрудники Центрального аппарата. Или Вы думаете, что на Вас сошёлся клином белый свет?

– Нет, не думаю.

– А зря! Думать, полковник, полезно, хотя бы иногда.

* * *

Когда я приехал на Воробьёвы горы, Борислав Булычёв уже закончил выступление и в плотном кольце любопытствующих студентов и своих политических поклонников спускался по гранитным ступеням. Глядя на роящихся вокруг главного оппозиционера экзальтированных девиц и стриженых наголо юношей, готовых протестовать против чего и кого угодно, лишь бы протестовать, я понял, что просто так подойти к Булычёву не удастся.

Окинув взглядом припаркованные возле гранитной лестницы автомобили, я безошибочно определил, который из них через пару минут умчит лидера оппозиции на широкие просторы московских проспектов. Это был чёрного цвета «Мерседес» представительского класса. Видимо, оппозиционеры подсознательно, а может, и сознательно копировали черты кремлёвского политического бомонда, словно подчёркивая готовность взять высшую власть в свои натруженные в политической борьбе руки.

Служба безопасности у Булычёва была организована из рук вон плохо. Все охранники, войдя между собой в жёсткую сцепку и играя роль живого щита, пытались оградить охраняемое лицо от посягательств толпы. Случись нападение или какой-либо другой инцидент, они бы оказались зажатыми среди толпы, и все их усилия обезвредить нападавшего были бы тщетны.

Поэтому я беспрепятственно подошёл к оставленному без охраны поблёскивающему черным автомобильным лаком «Мерседесу» и осторожно постучал пальцем в тонированное стекло. Стекло медленно поползло вниз и открыло сонную физиономию