Book: Агент его Величества



Агент его Величества

Вадим Волобуев

Агент его величества

Глава первая

На двух берегах

Контр-адмирал Степан Степанович Лесовский обвёл всех тяжёлым взглядом, пошевелил густыми белесыми усами и промолвил:

– Господа! Как вам известно, Североамериканские Соединённые Штаты в настоящий момент ведут борьбу с мятежниками. Нам, представителям императорского флота, предписано оказывать всяческую моральную поддержку местному правительству, избегая при этом вовлечения в открытый конфликт с силами бунтовщиков и европейскими державами. Поскольку город Нью-Йорк наводнён моряками иностранных флотилий, в том числе тех, которые в скором времени могут оказаться врагами Его императорского величества, я приказываю всем соблюдать величайшую осторожность в словах и поступках, и следить, дабы суда не посещались разного рода случайными личностями. – Контр-адмирал выдержал многозначительную паузу. – Местный градоначальник изъявил желание навестить нас с дружеским визитом. Его посещение будет сопровождаться наплывом многочисленных официальных лиц и журналистов, и мы должны, что называется, показать товар лицом. Посему приказываю: палубы надраить, суда, поелику возможно, привести в порядок, командам почиститься, господам офицерам быть в парадной форме. Образцового содержания от вас не требую, понимаю, что только что из похода, но и позориться перед иностранцами нам ни к чему. Российский императорский флот должен внушать чувство уважения к стране, его пославшей, и глубочайшее почтение к августейшему имени. – Лесовский опять помедлил. – Пока все свободны. Кроме вас, Семён Родионович. Хочу поговорить касательно вашей миссии.

Офицеры потянулись к выходу из кают-компании. Никто не проронил ни слова, все переваривали короткую речь командующего. Сидевший в заднем ряду штатский – подтянутый короткостриженый человек средних лет, в чиновничьих рейтузах и облегающей бежевой рубашке, подвязанной у воротника синим платком, проводил глазами выходящих и положил ногу на ногу, скрестив на колене костистые пальцы.

– Как я понимаю, – обратился к нему Лесовский, – перед отъездом в Сан-Франциско вы намерены встретиться с нашим посланником.

– Совершенно верно, Степан Степанович, – ответил тот.

– И речь, я полагаю, будет вестись о планах совместных действий против англичан и французов…

– В случае объявления ими войны России.

– Да. Разумеется. Так вот я бы хотел попросить вас одним из пунктов беседы поставить вопрос о польских каперах. Пускай барон Стекль поднимет эту проблему перед американской стороной и заодно выяснит, известно ли что-либо их морскому ведомству об этом. Взаимодействие с местными властям весьма облегчило бы нашу задачу по поиску и обезвреживанию разбойников.

– Я переговорю с бароном, ваше превосходительство, хотя великий князь и не передавал мне никаких инструкций на этот счёт. Однако думаю, что борьба с польским каперством входит в рамки понятия о военном сотрудничестве, которое мы предполагаем наладить с американцами.

Лесовский кивнул. Он был напряжён и неотступно о чём-то размышлял.

– Не мне давать вам советы, Семён Родионович, но не взять ли вам с собой охрану? Я могу выделить пару-тройку крепких парней. Театр боевых действий совсем недалеко, а вы русский…

– Что ж с того? Я могу постоять за себя.

Не сомневаюсь. Но отдаёте ли вы себе отчёт, что край наводнён шпионами? Мятежники, конечно, уже пронюхали о нашем прибытии, а наши европейские «друзья», несомненно, только и ждут случая, чтобы сцапать кого-нибудь из команды. Чиновник иностранного ведомства России, да ещё без сопровождения, лакомая добыча…

– Напротив, Степан Степанович, – воскликнул штатский. – Один я не привлекаю к себе внимания, а с парочкой ваших орлов наверняка окажусь в средоточии любопытных глаз.

– Как знаете, – развёл руками Лесовский. – Воля ваша. Хотя я не стал бы пренебрегать охраной.

– Уверяю вас, я в полной безопасности, – беззаботно откликнулся штатский. – В той мере, разумеется, в какой вообще можно чувствовать себя в безопасности, находясь под боком у враждующих армий. – Он вскочил. – Позвольте откланяться?

– Да, – кивнул контр-адмирал.

Они пожали друг другу руки, и чиновник выскользнул из кают-компании.


– Как вы понимаете, господа, – говорил он, – в свете тех позиций, что заняли европейские страны в отношении польского мятежа, возможность войны представляется в высшей степени вероятной. А поскольку флот, без дела простаивающий на базе, никаких профитов России не приносит, и соотносясь с текущей обстановкой, я скомандовал кораблям эскадры собраться здесь, у калифорнийского берега, с тем, чтобы иметь свободу действий на случай объявления войны. Полагаю, вы поддержите меня в этом решении, а даже если и нет, изменять я его не собираюсь. Все мы помним, что случилось с нашими эскадрами во время Крымской войны, и я вовсе не хочу, чтобы это повторилось…

Контр-адмирал поговорил немного о взаимоотношениях с жителями Калифорнии, об угрозе со стороны южных мятежников и возможных провокациях англичан и французов, после чего закрыл собрание.

– Все свободны, кроме лейтенанта Штейна и гардемарина Чихрадзе, – объявил он.

Офицеры, за исключением указанных двух, молча покинули помещение кают-компании. Лейтенант Штейн – маленький щуплый паренёк двадцати пяти лет с застенчивым взглядом серых германских глаз – непроизвольно поправил на себе мундир и, забывшись на мгновение, куснул ноготь на большом пальце правой руки. Он не знал, зачем его оставил командующий, и по старой, вынесенной из училища, привычке предполагал худшее.

Гардемарин Чихрадзе – рослый, хотя и слегка неказистый, грузин с могучей мускулатурой и копной курчавых волос над красным, некрасивым лицом – воспринял приказ контр-адмирала с полной невозмутимостью. Он недвижимо сидел, пока остальные выходили из кают-компании, и смотрел перед собой. По лицу его вообще невозможно было сказать, озадачен он неожиданным повелением Попова или наоборот обрадован.

– Для вас, господа, у меня поручение особого характера, – промолвил командующий. – Вам предстоит доставить его превосходительству контр-адмиралу Лесовскому карту размещения английских и французских судов в китайских водах, а также предварительный план наших действий на случай войны. Надеюсь, вы понимаете: бумаги эти сугубо секретные, вручить их следует лично в руки его превосходительства либо нашего посла в Вашингтоне барона Стекля. По вашим лицам вижу вопрос: отчего именно мы, а никто другой? Причина проста – вы, господин лейтенант, свободно говорите по-английски, стало быть, не затеряетесь в стране, а вы, господин гардемарин, великолепно владеете пистолетами и наделены недюжинной физической силой. Будете охранять господина Штейна. Одного я вас, Виктор Генрихович, уж простите, отпустить не могу, опасно, а дать вам в сопровождающие кого-либо из матросов тоже не решаюсь – не ровён час, сбегут. Американцы, я слышал, по триста долларов дают тем, кто запишется в армию, а нашим только того и надо. В общем, таков расклад.

Попов многозначительно дёрнул бровями и упёрся ладонями в стол.

– Вопросы будут?

Офицеры переглянулись.

– Э-э… – нерешительно протянул Штейн. – Если ваше превосходительство позволит… я бы хотел поинтересоваться насчёт финансов. Всё-таки проезд в Нью-Йорк не из дешёвых…

– Деньги получите у интенданта. Хватит и на дорогу, и на прокорм. Ещё вопросы есть? Нет? Прекрасно. Сегодня отправлю телеграмму Лесовскому, а завтра отправитесь в путь. Из каждого города, где имеется телеграф, будете сообщать о своём местонахождении. С европейцами держите ухо востро, деньгами не сорите, всё-таки казённые, ведите себя как можно скромнее. Ваша задача – доставить бумаги. Остальное, что здесь происходит, вас не касается. Это ясно?

– Так точно, ваше превосходительство, – хором откликнулись офицеры.

– В таком случае не смею вас больше задерживать. Отдохните, соберитесь с силами. О своей миссии никому ни слова. Даже товарищам по службе. Будут спрашивать – отвечайте, что командующий запретил вам распространяться об этом. И помните – вы выполняете дело государственной важности. Справитесь – государь вас не забудет. Завалите – отправлю под трибунал. И это не шутки.

Попов махнул рукой, и оба офицера вышли в коридор.

– Дело – табак, – пробормотал Штейн.

Чихрадзе посмотрел на него сверху вниз и почесал щетинистый подбородок.

– Я загляну к тебе. Надо составить маршрут пути, – сказал он с лёгким кавказским акцентом.

– Давай, – согласился лейтенант. Но в голосе его слышалась обречённость.


Семён Родионович Костенко служил по иностранному ведомству добрых пятнадцать лет. Поступив когда-то в министерство в чине сенатского секретаря, он не имел особых оснований рассчитывать на карьерный рост. Родственники его были бедны и незнатны, родители, происходившие из мелкопоместной украинской шляхты, давно умерли. Не имея капиталов, но обладая целеустремлённостью и неуёмным честолюбием, Семён Родионович решил оставаться бобылём, пока не накопит достаточно средств, чтобы содержать семью. Отсутствие личной жизни позволяло ему заняться самообразованием, а точнее, изучением английского языка. Почему английского? Да потому что французским в Петербурге было никого не удивить, а немецкий и без того являлся родным для доброй половины чиновников столичных ведомств. Англия же в то время ещё не привлекала к себе такого пристального внимания российской общественности, а потому и язык её считался второстепенным и совсем неизящным. Но Костенко видел, что именно англосаксонский мир скоро начнёт царить в гостиных, министерствах и дворцах, оттеснив прежних любимцев русского дворянства – Францию и Австрию.

Лишённый по неродовитости своей возможности посещать Английский клуб (где, как говорили, можно было услышать живую британскую речь), Костенко стал завсегдатаем кронштадского порта и петербургских кабаков, в которых собирались иностранные моряки. Там он освоил язык притонов и подворотен, научившись даже различать некоторые диалекты. Впрочем, само по себе знание английского больших дивидендов ему не принесло. Переместившись благодаря своей энергии на два чиновничьих класса, Костенко на некоторое время остановился в служебном росте, ибо все хлебные места были прочно заняты ветеранами Венского конгресса, которые твёрдо были намерены досидеть на них до конца.

И тут как нельзя кстати разразилась Крымская война. Катастрофичная для России, она явилась истинным подарком судьбы Костенко. Позиции прежних вершителей европейской политики ослабли, на смену им пришло новое поколение дипломатов, ведомых князем Горчаковым. Сразу же вскрылись неблаговидные делишки, которые творились за спиной, а может, и с ведома ушедшего канцлера. Проверки, затеянные новым министром, вскрыли многочисленные злоупотребления по хозяйственной части, а также повальное взяточничество, шедшее не раз во вред российским интересам. Среди прочего, были выявлены случаи прямой измены, когда чиновники министерства покрывали аферы фабричных ловкачей, сбывавших ценные материалы англичанам, французам и туркам. Разбирая один из таких случаев, Костенко представил бумаги, из которых со всей очевидностью следовало, что продавать врагам оружие не брезговало даже знаменитое семейство Нобелей. Их предприятие было отстранено от военных поставок, а карьера Костенко опять пошла в гору. К началу польского мятежа он уже ходил в чине надворного советника и состоял в штате статс-секретаря по европейским делам.

В министерстве он был на хорошем счету, а потому, когда возник вопрос о дипломатическом представителе в американскую экспедицию, долго выбирать не пришлось. Великолепное знание английского и сообразительность делали Костенко кандидатурой номер один. Немаловажное значение имели и навыки кулачного боя, приобретённые им в припортовых забегаловках. Одно время Костенко даже брал уроки бокса у портсмутского шкипера, но далеко в этом не продвинулся – помешали скудные финансы и недостаток времени. Впрочем, пару хороших ударов он освоил и при случае мог отбиться от парочки подвыпивших драчунов.

Так он впервые оказался за границей, притом сразу на другом континенте. Что греха таить, душу Костенко не раз посещали различные сомнения. Он не знал, как американцы отнесутся к его английскому произношению, боялся оказаться недотёпой в чуждых и непривычных обычаях; его также беспокоило то, что в случае неудачи никто не поддержит его, зато будет множество таких, которые с удовольствием подставят ему ногу. Окружающие принимали его за матёрого волка дипломатии, и он усиленно старался соответствовать этой репутации. Но мысли его оставались в разброде.


От Нью-Йорка до Вашингтона двести тридцать миль или примерно сто пятьдесят вёрст. Лошадь такое расстояние покрывает дня за четыре, а если ехать почтовыми, то можно уложиться в сутки. Но американцы – народ предприимчивый, а потому давно уже проложили от одного города к другому железную дорогу.

Костенко не стал откладывать свою поездку, справедливо рассудив, что сделать это сейчас, пока эскадра ещё не окружена сетью соглядатаев, будет намного легче и безопаснее. Вокзал находился на другом конце Нью-Йорка. Чтобы добраться до него, пришлось пересечь чуть не весь город. Это было на руку русскому агенту. Блуждая по прямым, как шахматные линии, улицам американского мегаполиса, он впервые вдохнул запах чуждой ему жизни и получил возможность оценить свой уровень языка в общении с незнакомыми людьми.

С моря Нью-Йорк выглядел как обычный портовый город. Позеленевшие от сырости деревянные строения, множество судов у причалов, суета на пристанях. Улицы по ширине своей не уступали петербургским, а классическая простота планировки обнаруживала педантичную душу голландцев, основавших здесь колонию двести пятьдесят лет назад. Если бы не грязь и не обилие хаотично разбросанных лавочек, город мог бы привести в восторг даже ревнителя военной дисциплины государя Николая Павловича.

Костенко медленно продвигался по средоточию американской жизни, с детским восторгом озираясь вокруг. Английская речь, звучавшая отовсюду, пробуждала в его душе странное ощущение сбывшейся мечты. Обилие негров невольно заставляло поёживаться с непривычки – они мерещились ему таинственными и непонятными существами, от которых лучше держаться подальше. Всё это очень отличалось от чопорного, сурового Петербурга, где согбенные чиновники во фраках скользили вдоль стен, заискивающе кланяясь встречному начальству, а дворники и прохожие снимали шляпы перед проезжающим губернатором. Здесь люди вышагивали, высоко подняв головы, не шарахаясь от грохочущих экипажей, а простолюдины словно соревновались в достоинстве с богачами. Через улицы – неслыханное дело! – там и сям висели яркие полотнища с рекламой и объявлениями. Трёх и четырёхэтажные дощатые дома были раскрашены в яркие цвета, создавая ощущение праздника. Странно было видеть всё это человеку, привыкшему к гранитным громадам николаевского Петербурга. Не было здесь ни чиновных мундиров, ни гусарских доломанов, ни гимназистских курточек, люди одевались кто во что горазд, словно соперничали друг с другом в вычурности одеяния. Даже дома, казалось, кричали прохожим: «Взгляните на меня! Другого такого вы не найдёте нигде на свете».

Близость войны давала о себе знать. Всюду ездили конные разъезды, маршировали отряды волонтёров. Один из них, чеканя шаг, пел песню, которую Костенко слышал потом очень часто:

Глупый янки ехал в город,

Пони оседлавши.

В шляпу он перо воткнул,

Лапшой его прозвавши.

Глупый янки, хвост торчком,

Костюм напялил новый.

С девушками в пляс пойти

Он всегда готовый.

В лагерь мы с отцом пришли,

С нами – друг наш Гудинг.

Много бравых там вояк,

Толстых словно пудинг.

Глупый янки, хвост торчком,

Костюм напялил новый.

С девушками в пляс пойти

Он всегда готовый.

Был там вождь наш Вашингтон,

На лошади скакавший,

И миллион своих бойцов

К победе призывавший.

Глупый янки, хвост торчком,

Костюм напялил новый.

С девушками в пляс пойти

Он всегда готовый.

Рядом с волонтёрами шагал офицер, грубыми окриками равнявший строй. Люди, взиравшие на это шествие, были угрюмы и неприветливы. Многие смотрели на марширующих с явной досадой, некоторые, смеясь, стучали себя пальцем по лбу. Как видно, война не была популярна среди жителей города, или они просто устали от неё.



Улицы прямо-таки гудели от деловитости, над крышами реяли государственные флаги, придорожные забегаловки были полны военных в синих мундирах и широкополых шляпах. Кое-где виднелись следы разрушений и пожаров – напоминание о летних волнениях ирландских работников, когда народ негодовал по поводу рекрутского набора и освобождения негров.

Иногда мимо проносились отрытые коляски с богато одетыми людьми. На козлах сидели негры в простых штанах и суконных рубахах. Заслышав шум колёс по мостовой, толпа расступалась, но никому не приходило в голову снимать шляпы или хотя бы учтиво кланяться. Все были заняты своими делами, никто не обращал внимания на пассажиров в пролётках.

Повсюду были проложены рельсы для конных трамваев. Жителю России такое средство передвижения было ещё в новинку, а вот американцы явно воспринимали его безо всякого пиетета. Толпы простолюдинов набивались в красные вагоны, высовываясь из окон и свисая с подножек, а бойкие мальчишки цеплялись сзади за металлические лестницы и строили рожи прохожим. Удивительно и странно было наблюдать всё это.

Спрашивая дорогу, Костенко внимательно следил за реакцией собеседников, оценивая свой английский, но никто, вроде бы, не обращал внимания на его акцент. Оно и понятно – в городе толклось столько иностранцев, что могло показаться, будто он состоял из одних приезжих. Семён Родионович то и дело встречал группки европейских моряков, курсировавших меж кабаков и борделей, китайцев в холщовых рубахах, волокших на себе какие-то тюки, пейсатых евреев с дорогими часами в жилетных карманах, стоявших на пороге своих магазинов.

Он несколько раз оглядывался, проверяя, нет ли слежки, но что можно было разглядеть в этом говорливом море? На всякий случай он старался держаться людных мест, чтобы ненароком не угодить в лапы врагов или, того хуже, обычных грабителей. Время от времени он проводил рукой по левому боку, нащупывая под отворотом сюртука инструкции от великого князя Константина Николаевича. Было бы очень глупо потерять их в толпе или дать обчистить себя карманникам, которых в Нью-Йорке, как и в любом другом крупном городе, было, конечно, хоть пруд пруди. Но к счастью, ничего такого с ним не произошло, и он без приключений добрался до вокзала.

Ему повезло: поезд в американскую столицу отходил через пятнадцать минут. Он не мешкая купил билет во второй класс и зашёл в вагон. Следующего поезда пришлось бы ждать добрых два часа, что, впрочем, было не так уж много в сравнении с промежутками между прибытием поездов на Царскосельской железной дороге – единственной, которую до сей поры видел Костенко. Сам поезд оказался почти совершенно таким же, как в России, с той лишь разницей, что американские вагоны были несколько уже, да все окружающие здесь болтали исключительно по-английски, к чему Костенко пока не приноровился.

Он с удовольствием устроился на мягком сиденье, прислушивался к разговорам соседей. Их язык показался ему несколько отличным от того, на котором разговаривали британские матросы, но ухо, привычное к иноземной речи, с лёгкостью усваивало незнакомые слова.

Беседы велись главным образом о ценах на продукты и одежду, об освобождении негров и грядущих выборах губернатора. Женщины делились друг с другом личными горестями, мужчины говорили о политике и торговле. Кто-то упомянул о русской эскадре, но сообщение это не вызвало интереса. Люди были слишком поглощены бытовыми проблемами, чтобы отвлекаться на посторонние предметы.

Костенко, разумеется, больше всего волновали темы, связанные с войной, но об этом почти не говорили. Раз только кто-то высказал соображение, что Потомакская армия скоро развернёт новое наступление на Ричмонд – эта мысль прозвучала как бы между прочим и была тут же забыта. Казалось, люди были уже так измучены войной, что вспоминать о ней им было неприятно. Зато много говорилось о скорых выборах руководства штата – пассажиры оживлённо обсуждали кандидатов, ломая копья вокруг некоего Горацио Сеймура. Костенко было невдомёк, кто это такой, спросить же он не решался, боясь, как бы соседи, распознав в нём чужака, не прониклись к нему недоверием. Поэтому, устав блуждать мыслью среди незнакомых имён и событий, он перестал следить за нитью беседы и уставился в окно. Там тоже было на что посмотреть.

Вдоль путей двигались бесконечные колонны военных. Кое-где были разбиты лагеря, в тучах пыли носились всадники, тянулись десятки орудий на конной тяге. Мимо пролетали убогие посёлки с хижинами, отдалённо напоминавшими мазанки на малороссийской родине русского агента, их сменяли помпезные усадьбы из белого камня, окружённые крутыми косогорами, сплошь заросшими чертополохом и соснами. Места, по всему видать, были богатые, хотя и несколько подпорченные близостью театра боевых действий. Некоторые особняки были заколочены, дома кое-где обветшали или сгорели.

Скоро всё это закончилось, и поезд въехал в гористую местность. Начинались отроги Аппалачей. Леса сменились редким сухостоем, кругом замелькали шахты и отвалы каменноугольной руды. Место усадеб заняли деревянные бараки с плоскими крышами, зелень отступила под натиском чёрной пыли, грязные люди бродили меж убогих строений, чумазые горняки бегали с тяжёлыми тачками, разгружая вагонетки. Измученные унылые лошади, опустив головы, стояли в ожидании, когда их погонят в штольни за новой порцией руды. Окна занесло копотью и угольной пылью, в купе потемнело. Пассажиры, невольно подавленные мрачностью обстановки, притихли, кое-кто задремал.

– Я читал в «Нью-Йорк геральд», что выплавка чугуна и стали сократилась в два раза, – вполголоса сообщил Костенко его сосед, усатый толстяк лет сорока с волосами, заглаженными на пробор. – Армейский призыв. Гребут всех без разбору. Как будто война для них важнее угля. Идиотская политика. Как вы думаете?

– Я не знаю, – смущённо отозвался Костенко. – Я не здешний.

– Откуда же вы?

– Из России.

– О! Далёкая снежная страна. Вчера в Нью-Йорк пришла ваша эскадра. Вы слышали об этом?

– Да.

– Молодцы! Браво, парни! Так этой Англии и надо. Пришла пора дать ей по носу.

Костенко улыбнулся.

– Ваш царь – славный малый, – продолжал толстяк. – Надеюсь, он как-нибудь приедет к нам.

– А вы сами в Россию не собираетесь?

– О нет! Европа не по мне. Мой компаньон был у вас в Париже: всё дворцы и дворцы. Скучно. Даже биржа открыта не каждый день.

Семён Родионович ещё раз улыбнулся. Его позабавило такое странное восприятие мира. Рассудив, однако, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят, он промолчал и отвернулся к окну.

– Не боитесь опять воевать с англичанами? – спросил его другой пассажир, седовласый мужчина преклонного возраста, с орлиным носом и большими голубыми глазами под высоким морщинистым лбом. Одет он был в просторную светлую рубашку со шнурком, фланелевые штаны и сюртук не первой свежести. Вид его выдавал человека решительного и уверенного в себе.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – вежливо ответил Костенко.

– А если дойдёт – не наложите в штаны?

– Полагаю, что нет.

– Смотрите не опростоволосьтесь, как в последнюю войну, – нажимал он.

– Я думаю, государь Александр сделает всё необходимое для нашей победы.

Собеседник задрал подбородок и задумчиво посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Ах, это правда, что вы падаете ниц перед своим монархом и не смеете взглянуть ему в глаза? Смешно, право слово… – воскликнула дама средних лет в строгом зелёном платье, с маленькой корзиночкой на коленях.

– Это не совсем так, мадам, – учтиво ответил Костенко.

Пассажиры вновь оживились, полезли к Семёну Родионовичу с расспросами. В оживлённых беседах незаметно пролетело время.

Спустя пять часов поезд прибыл в Вашингтон. Толстяк, проникшись к Костенко дружескими чувствами, оставил ему свою визитку и приглашал посетить его дом. Титулярный советник долго прощался с ним, благодаря за участие; наконец, они расстались.

Костенко предстояло отыскать российское посольство. На руках он имел адрес и рекомендательное письмо от его сиятельства князя Горчакова. Вашингтон – город небольшой (даром что столица), а потому поиски не заняли у русского агента много времени. Первый попавшийся полисмен рассказал ему, как добраться до посольского квартала, и вскоре Костенко уже стоял перед дверьми русской миссии.


Барон Эдуард Андреевич Стекль был человеком осторожным и хитрым. Немец на русской службе, он являл собою полную противоположность Костенко. Если Семён Родионович упорно, ступень за ступенью, поднимался по карьерной лестнице, преодолевая сословные рогатки, то барон вознёсся на вершину дипломатического Олимпа мгновенно, двигаемый происхождением и родственными связями. Отправленный в США на место поверенного российского посольства, он уже спустя четыре года, после смерти прежнего представителя, занял должность посла, каковую и исполнял на протяжении последних одиннадцати лет, женившись на американке и став практически своим в кругах местного высшего света. Можно сказать, Америка стала его третьим домом, после России и родной Австрии.

К Костенко он вышел в простом чёрном фраке, накрахмаленной рубашке, идеально выглаженных брюках и мягких туфлях с загнутыми носами. Под стоячим белым воротником болтался шёлковый синий шнурок. Он приветливо улыбнулся, пожимая руку Семёна Родионовича, указал ему на кресло.

– Что же, очень рад, очень рад, – рассеянно проговорил посол, садясь напротив Костенко и разворачивая пакет от великого князя. – Надеюсь, нашим морякам будет оказан достойный приём в Нью-Йорке. Американский народ ценит протянутую ему руку дружбы. Как долго Степан Степанович намерен пробыть в Соединённых Штатах?

– Пока не получит приказа возвращаться.

– Да-да, разумеется, – пробормотал Стекль, углубляясь в чтение.

Пока русский посол знакомился с инструкциями, Костенко оглядывал обстановку комнаты. Ему ещё не приходилось бывать в дипломатических приёмных, и это было для него столь же познавательно, как и первое путешествие за границу. Несколько изящных стульев из кедра стояли вдоль пурпурных стен; возле огромного окна, наполовину задёрнутого белой шёлковой занавесью, отсвечивало чёрное фортепиано; две стены с противоположных сторон закрывали тяжёлые гобелены, изображавшие мифологические сцены; на круглом резном столике из красного дерева стояли дорогие мраморные часы с фигурами амуров и атлантов; кресло, в котором он сидел, было обтянуто бархатом, на спинке лежало расписное кашемировое полотенце.

Сам барон Стекль – подтянутый кудрявый шатен лет шестидесяти, с холёными бакенбардами и ровно приглаженными усами – производил впечатление человека дотошного, хотя не лишённого приятности. Круглое моложавое лицо его, почти лишённое морщин, говорило о некотором педантизме, простительном для немецкого чиновника. Тщательно уложенные виски свидетельствовали об определённом самолюбовании. Читая бумаги от великого князя, он иногда беззвучно шевелил губами, проговаривая про себя фразы. Это означало, что барон, как подобает истинному дипломату, придавал большое значение форме выражения мыслей. Закончив чтение, он сложил бумагу и поднял глаза на Костенко.

– Любопытно. А вы имеете что-нибудь добавить к сему письму?

– Нет. Разве только… – Костенко заколебался.

– Да-да?

Степан Степанович просил обсудить с вами возможность переговоров с американской стороной по поводу польских капёров.

– Вот как? – барон задумался. – Я поставлю этот вопрос перед госсекретарём. Ещё что-нибудь?

– Больше ничего.

– Какова ваша задача?

– Я должен передать его превосходительству контр-адмиралу Попову, командующему Тихоокеанской эскадрой, распоряжения морского министра на случай открытия боевых действий, и доставить Степану Степановичу информацию, собранную Поповым в восточных морях.

– Хм… Задача не из простых. Вам предстоит дважды пересечь весь континент. – Он посмотрел куда-то вдаль и побарабанил пальцами по столу. – Признаться, нахождение наших военных судов в американских портах вовсе не кажется мне такой уж удачной мыслью. А впрочем, великому князю виднее… Вы встречались с князем Горчаковым перед отбытием?

– Да.

– И что он сказал по поводу этого похода?

– Мм… В общих чертах, то же, что и вы.

– Я так и думал. – Он покосился на Костенко и, слегка улыбнувшись, чуть наклонился к нему. – Между нами, всё это сильно отдаёт авантюрой. Но распространяться об этом, разумеется, не стоит. – Он приложил палец к губам. Затем поднялся с кресла, взял со стола трубку и принялся ходить по комнате, посасывая мундштук. – Я писал его сиятельству, что Конфедерация – это мощная сила. Посмотрите, кто командует её армиями – генералы Ли, Джексон, Лонгстрит… Джексон, впрочем, погиб, но это неважно… Блестящие вояки! Разве могут с ними тягаться те прохвосты, что ведут в бой союзные войска? Линкольн набирает ландскнехтов со всего света, думая, что деньги способны восполнить отсутствие опыта. Но он ошибается. Располагая поддержкой европейских держав, Конфедерация сумеет отстоять свою независимость. Люди из Вашингтона не могут понять, что никакие поляки, ирландцы и немцы не сохранят для них союз. – Он всплеснул руками. – Вы знаете, что в союзной армии есть даже один русский – некий Турчанинов, несомненно, такой же проходимец, как и остальные, к тому же изменник. О неграх я и не говорю! После освобождения рабов они полились в армию сплошным потоком, надеясь поживиться имуществом белых. Правительство позволило формировать полки из этих дикарей, на манер индийских сипаев, надеясь, что этот сброд устоит против джентельменов с Юга. Тщетные потуги! Единство Союза обречено, о чём я не раз имел честь докладывать его императорскому величеству. Увы, мой голос не был услышан. Теперь, с подачи великого князя мы вынуждены вступиться за гиблое дело, окончательно испортив отношения с европейскими державами. Но это ещё не самое худшее! Плохо то, что Соединённые Штаты никогда не оценят нашей жертвенности. Эта страна – пристанище для самых отъявленных смутьянов. Они носятся со своими химерическими идеями, сбивая с толку народ и вызывая у него сочувствие к себе. Их фетиш – так называемая демократия, а по существу охлократия, которая уже довела их до гражданской войны и боюсь, скоро совсем погубит эту страну. Мы для них – разновидность восточного деспотизма. Все наши жесты дружбы – пустой звук для этих господ, польские анархисты всегда будут им дороже, чем император всероссийский. Не дайте себя обмануть! Они будут говорить вам о сердечном согласии, но в душе всё равно останутся невежественными снобами. Анархия и свобода для них – одно и тоже. Мне тяжко говорить такие вещи, я люблю Америку, но это так. – Барон остановился, вынул трубку изо рта. – Надеюсь, я не слишком запугал вас этой импровизированной речью? Просто мне хотелось уберечь вас от некоторых иллюзий, которые, к прискорбию моему, владеют умами некоторых весьма уважаемых людей в России.

– Под этими людьми, как я понимаю, вы разумеете великого князя, – полувопросительно сказал Костенко.

Стекль пристально посмотрел на него.

– Надеюсь, этот разговор останется между нами.

– Безусловно, – подтвердил Семён Родионович.

Стекль уселся обратно в кресло и задумался.

– Великий князь, – проговорил он, помолчав, – слишком полагается на добрую волю здешних политиков. Сам исключительно благородный человек, он стремится всех мерить по своей мерке. Между тем я хорошо знаю, что США ни в коем случае не поддержат Россию в её конфликте с европейцами. Не слишком обольщайтесь бравурными заголовками нью-йоркских газет – они выражают мнение определённой группы лиц, стоящей за скорейшее заключение мира с южанами. Большинство населения, к величайшему моему сожалению, не поддерживает этих лозунгов, а стало быть, война будет продолжаться, пока Север не убедится в своём бессилии. Такова природа всеобщего избирательного права! Недалёкие индивидуумы, повинуясь своим инстинктам, толкают народы в бессмысленную бойню, остановить которую может лишь взаимное истощение сторон. Этого не может понять великий князь, выросший в стране, где надо всем довлеет авторитет самодержца. – Он опять помолчал, и вдруг сменил тему. – Вы служите по дипломатическому ведомству, не так ли? Но при этом выполняете указания великого князя. Как это сочетается?

– Князь Горчаков остановился на моей кандидатуре, когда понадобилось найти человека для передачи инструкций от его высочества. Разумеется, он предпочёл чиновника своего ведомства тёмным лошадкам из морского министерства.

– Другими словами, его светлость настоял на том, чтобы с подобной миссией отправился кто-то из его сотрудников.

– Совершенно верно.

– Что ж, разумно. Вы, по крайней мере, не наломаете дров.

Они заговорили о положении дел в стране, Стекль попросил Костенко рассказать о его жизни, дал несколько советов, затем поднялся.



– Не смею вас больше задерживать. Если возникнет какая трудность – прошу ко мне. Деньгами вы обеспечены? Прекрасно. Помните: в Штатах развита телеграфная сеть, это вам не матушка-Россия с её дикими полями, так что проблем со связью возникнуть не должно. Искренне желаю вам преуспеть в вашей миссии.

– Благодарю вас, – поклонился Семён Родионович, пожимая жёсткую ладонь российского посла.

Излишне говорить, что он был весьма озадачен услышанным. Трения между князем Горчаковым и его высочеством не были для него секретом, но лишь здесь он в полной мере оценил их глубину. Костенко вдруг ясно представилась двусмысленность его положения: он – агент по особым поручениям при статс-секретаре министерства внешних сношений, и в то же время служит курьером от великого князя Константина Николаевича, выполняя задание, которое идёт вразрез с позицией его собственного учреждения. Было от чего закружиться голове.

В некоторой растерянности ехал он обратно в Нью-Йорк, ощущая себя песчинкой, зажатой меж двух жерновов. Как не прогадать и угодить всем? Это был главный вопрос, который мучил его. Но прибыв на флагманский корабль Атлантической эскадры «Александр Невский», он получил известие, которое заставило его пересмотреть свои планы. Согласно телеграмме, доставленной часом ранее с нью-йоркского почтамта, контр-адмирал Попов выслал в Нью-Йорк двух человек, каковые и должны были прибыть в самом скором времени, если обстоятельства войны не создадут для них непреодолимых препятствий. С явным неудовольствием Лесовский показал эту телеграмму Костенко, немало раздосадованный тем, что дал себя втянуть в какие-то бюрократические склоки.

– Что же вы, милейший? Говорили мне, что отправляетесь в Калифорнию, а сами ждали телеграмму?

– Клянусь вам, не подозревал. Ничего не понимаю. Я имел чёткие указания от его высочества…

– Прошу вас впредь самому разбираться с начальственными распоряжениями, чтобы не ставить меня в неудобное положение.

– Обещаю вам.

В полном замешательстве Костенко вышел из адмиральской каюты. Круговорот событий выбил его из колеи, спутав мысли и планы. Он не знал, как поступить, и в недоумении почёсывал щёку. Впервые с момента выхода из Кронштадта у него зародилось сомнение относительно способности справиться с заданием. Он гнал предательскую мысль, но она возвращалась, словно приступы язвы. Наконец, он решил, что лучшим выходом для него будет остаться в Нью-Йорке и дожидаться гонцов от Попова. Этот вывод не слишком его утешил, но ничего другого ему не оставалось.


Штейн и Чихрадзе выехали на следующий день после прибытия эскадры в Сан-Франциско. Переодевшись в гражданское платье и дав телеграмму в Нью-Йорк, они сели в вагон третьего класса Сакраментской железной дороги и направились в Фолсом, лежавший в тридцати милях к северо-востоку от побережья. Компанию им составляли главным образом военные и фермеры, несколько клерков и золотодобытчиков. Времена были неспокойные, кругом шныряли отряды южан, поэтому все были вооружены.

– Чёрт знает что, – ворчал Штейн. – Совершенно не представляю себе, как мы будем добираться до Нью-Йорка. Мне сказали на вокзале, что ближайшая железная дорога начинается в Иллинойсе, а это добрых полторы тысячи миль отсюда… Ты представляешь, что нас ждёт? – говорил он Чихрадзе. – Горы Сьерра-Невада, безводные пустыни, солёные озёра и тучи индейцев. Даже если каким-то чудом мы не погибнем от жажды или вражеской пули, нам ещё предстоит пересечь целую дюжину штатов, пребывающих в состоянии междоусобной войны. Кто-то, возможно, найдёт это увлекательным, а по мне всё это одна большая авантюра. Не понимаю, о чём думал Попов, отправляя нас в столь безнадёжное предприятие…

– Чего бояться? – улыбнулся Чихрадзе. – Бог не выдаст – свинья не съест.

– Твоя беззаботность удивительна.

Черноглазый грузин весело посмотрел на него и ничего не ответил.

– Утопия, просто утопия, – бормотал Штейн. – Что, если мы попадём в плен? Никто не станет выяснять, кто мы такие – просто вздёрнут на виселице, и вся недолга. Следи за деньгами, – вдруг заволновался он. – Не хватало ещё остаться без гроша в этих диких местах.

Чихрадзе провёл рукой по левой стороне сюртука и одобряюще похлопал Штейна по плечу. Лейтенант затравленно повёл глазами.

– Пропадём, видит бог – пропадём…

– Зачем ты так волнуешься? – удивился гардемарин.

– А ты не волнуешься?

– Нет.

– Восточный флегматизм, – криво усмехнулся Штейн.

Чихрадзе ещё раз пожал плечами.

Поезд долго огибал залив Сан-Франциско, густо обставленный католическими миссиями, ранчо и посёлками рыбаков, затем въехал в плодородную долину. Потянулись бесконечные луга с россыпями жёлтых, красных и белых цветов; на лугах паслись лошади и коровы; ковбои с ружьями у сёдел и мексиканцы в просторных рубахах, сидя на конях, провожали глазами поезд. Тут и там торчали полуразрушенные чёрные скалы, их сменяли ровные ряды виноградных и апельсиновых посадок, за которыми виднелись деревянные крыши особняков и кресты на остроконечных куполах церквей. Деревья здесь были редки, лишь иногда попадались стройные кипарисы да раскидистые орешники. То и дело мелькали живописные озерца, полные уток и прочих водоплавающих птиц.

– Странно, что нет индейцев, – разочарованно заметил Штейн. – Я мечтал взглянуть на этих детей прерий. – Он покосился на Чихрадзе. – Красивый вид, не правда ли? Деревьев вот только маловато… – Он, кажется, слегка унял волнение и теперь мог насладиться путешествием.

– И гор нет, – вставил гардемарин. – Без гор какой вид?

– Будут тебе горы, – усмехнулся лейтенант. – И горы, и пустыни, и полноводные реки. – Он вздохнул и добавил, глядя, как стая уток поднимается с озера. – У нас в Курской губернии сейчас самый сезон. Отец бекасов бьёт. Они у нас крупные, жирные, пальчики оближешь! А ещё фазаны есть, тетерева, рябчики… Бывает, и лось забредает. Мы с отцом всегда, чуть осень, берём ружья и в лес. Удовольствие несказанное! Вообрази – молчаливая чаща, деревья обнесло первой желтизной, под ногами шелестит сухой лист, морозца ещё нет, но уже слегка похолодало, пахнет сырой травой и мхом. Птица собирается в стаи, слышен стук дятла и быстрое порхание птичьих крыльев. Соловьи перелетают с ветки на ветку. Ты идёшь в больших сапогах, ноги слегка проваливаются в мягкую землю, впереди крутится Черныш – это наша гончая – поводит носом, дрожит всем телом, чувствует добычу. Рядом тихое болотце, окружено поникшими ивами и дубками, и кого там только нет! Хрустнешь неосторожно веткой, и ввысь взмывают тучи птиц. Можно бить, не целясь. Но ведь ты – охотник, тебя привлекает азарт. И вот ты неслышно раздвигаешь кусты, взводишь курок, выбираешь добычу – и бац! Один выстрел – и кругом начинается свистопляска. Тучи птиц срываются с застоялой тины. Ты стреляешь ещё и ещё, Черныш мчится вперёд, несётся сквозь заросли камыша и осоки, затем плюхается в воду – ты слышишь этот всплеск – и скоро приносит тебе подстреленного кроншнепа. Ты треплешь его за ухом, а он трётся о твой сапог, довольный, что нашёл добычу. Затем ещё долго бегает вокруг болота, вынюхивая подстреленную дичь, после чего мы возвращаемся домой, предвкушая пиршество и гостей. Как это, право, восхитительно! – Он опять посмотрел на товарища. Тот сохранял молчание, неотрывно глядя в окно. Вид его не выражал никаких эмоций. – Отец мечтает увидеть меня в адмиральских эполетах, – пробормотал Штейн, слегка обескураженный невозмутимостью спутника. – Он не говорил об этом, но я знаю. Если бы не он, я бы не пошёл во флот. Ему хотелось видеть сына морским волком – первым в нашей сухопутной губернии… – Лейтенант усмехнулся. – У него есть связи в морском министерстве, троюродный брат на хорошем счету у Краббе. Но не в этом суть. Он у меня либерал, почитатель великого князя Константина Николаевича. После февральского указа освободил всех крестьян без выкупных, сдал землю и устроился жить на казённое пособие. Все соседи потешались, мать тоже была против, но отца разве остановишь? Решил – как отрезал. Когда я выпустился из училища, то хотел отчислять родителям кое-что из жалованья. Немного, но тоже деньги! Отец не взял. Гордый! Никогда ни от кого не зависел, и теперь не будет. Вот так! Я, конечно, тайком передаю кое-что матери, но всё равно сердце болит. Как-то они там? – Штейн вздохнул и отвернулся к окну. Помедлив, спросил Чихрадзе. – А тебя каким ветром занесло на флот?

– Я вырос на берегу моря, – коротко ответил грузин.

– И что?

Гардемарин неохотно перевёл взгляд на товарища.

– Мне хотелось покорить его. – Он помедлил. – У нас в селе все ловят рыбу; у каждого в доме есть сеть. Но никто не был на другом берегу. Понимаешь? Мы боимся моря. Для нас оно – не источник пищи, а господин. Необоримая стихия. Мне надоело бояться. Я захотел обуздать его.

– И ты решил стать моряком?

– Да.

Они помолчали. Штейн заметил, что своей беседой на непонятном языке они привлекли внимание окружающих. Люди недоверчиво косились на них, поглаживали стволы ружей. Двое военных с эмблемами армии Соединённых Штатов на рукавах, поднявшись с деревянных скамеек, приблизились к русским офицерам.

– Капитан Пирс, – представился один из них. – Могу я проверить ваши документы, господа, и полюбопытствовать, кто вы и откуда?

– Офицеры русской Тихоокеанской эскадры, – быстро ответил Штейн, волнуясь. – Я – лейтенант Штейн, а это – младший офицер Чихрадзе. – Он облизнул губы. – Едем в Нью-Йорк по служебной надобности.

– В Нью-Йорк, – протянул капитан, проверяя их паспорта. – Нескоро же вы туда доберётесь. Не те нынче времена, чтобы колесить по стране. – Он отдал им документы и откозырял. – Опасные нынче времена, что и говорить.

– Другие пассажиры с интересом разглядывали подозрительных иностранцев.

– Куда намереваетесь двигаться из Фолсома? – продолжил расспросы Пирс.

– Пока не знаем. Я слышал, на Восток ходят дилижансы. Это правда?

– Да. – Капитан с сомнением поглядел на русских. – Вам лучше ехать через Орегон. Так безопаснее.

– Вы полагаете?

– Однозначно. Это, правда, удлинит вам путь, зато доберётесь без приключений.

– Благодарю за совет.

Пирс перевёл взгляд на Чихрадзе.

– Ваш товарищ не говорит по-английски?

– К сожалению.

Гардемарин сообразил, что разговор о нём, и поднял на капитана взгляд чистых грузинских глаз.

– Большой недостаток для человека, собирающегося пересечь всю Америку, – заметил Пирс.

Штейн смущённо развёл руками.

– Почему вы не в форме своего флота? – не унимался настырный американец.

– Начальник рассудил, что человек в русском мундире будет привлекать к себе внимание. Зачем нам неприятности?

– Справедливое заключение. По прибытии в Фолсом я бы попросил вас отметиться в военной комендатуре. Для вашей же безопасности. Заодно отправите уведомление в Сан-Франциско о своём приезде. Пусть начальство знает, что вы не потерялись в дороге. – Он бросил взгляд на русских и ещё раз отдал честь.

– Желаю благополучного путешествия.

– О чём он говорил? – спросил Чихрадзе, когда военные удалились.

– Спрашивал, куда едем. Сокрушался, что ты не владеешь английским.

– Не его собачье дело, – пробурчал грузин.

– Лучше нам не болтать по-русски, – проворчал Штейн.

– Что ты трясёшься? Ведь ничего же не случилось.

– Сейчас не случилось, потом случится.

Чихрадзе иронически покачал головой.

– Тебе и впрямь стоило остаться на корабле. Накаркаешь нам беду.

Лейтенант бросил на него хмурый взгляд и уставился в окно.

Глава вторая

Интрига начинается

Несколько дней Костенко неотлучно пребывал на корабле. Лесовский его не жаловал, офицеры игнорировали, заняться было нечем. Безделье и подвешенное состояние, в котором он находился, действовали угнетающе. Он ждал ответа от Стекля, но тот молчал, и тем приводил русского агента в неистовство. Не находя себе места от скуки, Костенко принялся бродить по Нью-Йорку, присматриваться к незнакомой жизни. Ограниченный в средствах, он не мог позволить себе разъезжать на трамваях, а потому вынужден был ходить пешком, как во времена студенческой молодости. Это, впрочем, не слишком огорчало его, ибо позволило внимательнее присмотреться к городским реалиям, заметив детали, которые он бы неизбежно пропустил, если бы катался в экипажах или на трамвае. Он заходил в дешёвые лавки, обедал в забегаловках, отдыхал в парках, и неустанно прислушивался к разговорам прохожих. Надо сказать, их речь была ему не слишком понятна. Местный диалект, пересыпанный итальянскими, ирландскими, голландскими словечками, и щедро сдобренный жаргонизмами, не раз ставил его в тупик. Он скрежетал зубами, не в силах понять этой тарабарщины, внутренне поражаясь, насколько далеки могут быть друг от друга разные варианты одного и того же языка. Это был даже не язык, а какой-то суржик, немыслимый винегрет из самых разных выражений, понадёрганных по всей Европе, приправленный солёными еврейскими ругательствами и впитавший в себя солидный пласт негритянского фольклора.

Надо сказать, народ здесь был пугливый. Стоило Костенко пристроиться к какой-нибудь компании, как разговоры сразу стихали, и люди принимались подозрительно коситься на него. Семёну Родионовичу оставалось напускать на себя непринуждённый вид и, сунув по местному обычаю руки в карманы, удаляться, насвистывая незатейливую мелодию.

Он не рисковал уходить далеко от порта. Кварталы здесь были всё больше мрачноватые, повсюду крутилось множество нищих, то и дело попадались группки каких-то молодчиков самого злодейского вида в толстых холщовых рубахах и штанах на подтяжках. Если бы не толпы иностранных моряков, Костенко чувствовал бы себя очень неуютно.

Однажды Лесовский сказал ему:

– Губернатор штата устраивает приём в честь нас. Все офицеры получили приглашения. Относительно вас разговора не было, но я полагаю, не будет дурным тоном, если…

– Искренне благодарю, – быстро ответил Костенко. – От приглашения не откажусь. Надеюсь увидеть на этом приёме его превосходительство посла – нам есть о чём поговорить.

– Именно. Как продвигается наше дело?

Семён Родионович вскинул брови. Так вот почему адмирал хотел видеть его на приёме! Что ж, и на том спасибо.

– Как раз об этом я и хотел спросить барона при встрече.

– Очень хорошо.

В тот же день Костенко отправил Стеклю телеграмму с намёком на польских капёров. Слишком долгое молчание барона заронило в него некоторые сомнения относительно решимости Стекля поднимать этот вопрос.

Стекль ответил на следующий день. Сказал, что имел беседу «об интересующем нас предмете», но чётких гарантий не дал. Спросил, будет ли Костенко на приёме. Семён Родионович не ответил.


Приём состоялся в трёхэтажном дворце с высокими окнами, располагавшемся на одной из самых престижных улиц Нью-Йорка. За русскими офицерами приехали десятки экипажей, кортежем руководил лично Фернандо Вуд – бывший мэр Нью-Йорка, и добрый знакомый президента Линкольна, как он сам отрекомендовался. Костенко, успевший за время плавания ознакомиться с политической структурой США, был несколько удивлён таким заявлением, ибо знал, что Вуд принадлежал к партии врагов президента. Однако просветить адмирала на тот счёт не успел, ибо отставной градоначальник сразу же уволок командующего в свою коляску, а заодно и Костенко, которого, как сотрудника министерства внешних сношений, упросил быть переводчиком.

В Фернандо Вуде – американском политике с испанским именем – не было ничего испанского. Лицо его являло собой образец британского купца или морехода. Прямоносый, с большими глазами и мощным подбородком, он словно только что сошёл с борта рыболовного судна, перенеся не один ужасный шторм. Загорелые щёки его слегка обвисли от возраста (ему было уже за пятьдесят), зато прямые, зачёсанные на пробор, волосы отливали безупречной смолью и щегольски вились на висках. Бывший мэр был среднего роста, улыбчив, казался глубоко вдохновлённым ролью гостеприимного хозяина, и в первые минуты засыпал Лесовского вопросами о его впечатлениях от Нью-Йорка.

– Не смотрите на здешние трущобы, – сказал он, обводя рукой припортовые кварталы, когда коляски тронулись в путь. – Это – рабочие районы, здесь вы не найдёте ничего достойного внимания. Но скоро мы выедем на Тенистую улицу, там вы увидите совсем другой Нью-Йорк, полный театров и ресторанов, средоточие культуры. Вы в России, наверное, думаете, что здесь до сих пор шныряют индейцы, охотясь за скальпами бледнолицых, ха-ха? Не обижайтесь, адмирал, слишком часто нам, американцам, приходится разрушать стереотипы. Я вовсе не говорю о вас, русских. Нет-нет! По счастью, вы лишены того снобизма, который свойственен многим европейцам, в особенности англичанам. Россия – великая страна, ого-го! Вы покорили Сибирь, а мы покоряем Дикий Запад. Очень скоро, я верю, наши столицы будут соединены телеграфом, а там, кто знает, возможно, дело дойдёт и до железной дороги. Да-да, это не фантастика! Вы знаете, мы уже строим первую трансконтинентальную ветку! Через каких-нибудь пару лет из Нью-Йорка до Сан-Франциско можно будет доехать без пересадок. Разумеется, если война не разрушит эти планы. Проклятая война! Как многим она перешла дорогу. Какая это трагедия, когда мы, американцы, с такой ненавистью уничтожаем друг друга, вместо того, чтобы обратить оружие против истинных врагов своего отечества – англичан и французов. Как это ужасно, право!..

– Я совершенно с вами согласен, – вежливо вставил Лесовский.

– Вы, русские, поистине великий народ. Вы сумели избежать тех ошибок, которые совершили мы. У вас никогда не было этого кошмара, именуемого братоубийственной войной. Вы строили свою империю спокойно и не спеша, и теперь пожинаете лавры, а мы, опьянённые успехами, не заметили, как в доме нашем разгорелся пожар, пожирающий ныне всё, созданное прежними поколениями. Каждый раз, когда я думаю об этом, на глаза мне наворачиваются слёзы.

– Я сочувствую вашей беде, – сказал Лесовский.

– Отрадно сознавать, что в этом жестоком мире у нас есть друг. Мы все искренне уважаем вашего государя, который в этот сложный час протянул нам руку помощи. Мы знаем, что ваша страна сейчас тоже находится в смертельной опасности, раздираемая внутренним мятежом. У вас бунтуют поляки… Ох уж эти поляки. Неуёмный народ. Вы знаете, здесь их тоже немало. Они мутят воду везде, где появляются. Странные люди, ей-богу! Неужто они не понимают, что лучше быть под мягкой опекой русского царя, чем под ботфортом британского гренадера? Мне непонятна их страсть. Они губят свои жизни в бесплодных восстаниях, вместо того, чтобы вместе с русским самодержцем противостоять алчным европейцам…

– Спросите его про польских капёров, – подсказал Костенко адмиралу, воспользовавшись секундной паузой в речи Вуда.

– Да! – словно очнулся Лесовский. – Вы слышали что-нибудь о польских корсарах, господин Вуд?

Тот на мгновение задумался.

– Признаться, нет. Да и откуда здесь взяться корсарам, право слово? – Он подмигнул адмиралу. – Последние пираты были повешены сто лет назад, и с тех пор наши воды столь же безопасны, как пруды в садах вашего императора… У него ведь есть пруды? Я так и знал. Каждый уважающий себя монарх заводит парки и пруды. Даже перед Белым домом есть пруд. И хотя наш президент – не монарх, что-то величественное в нём есть. Это говорю вам я, человек, который много раз нещадно критиковал его…

Они выехали на широкую улицу, по обеим сторонам которой тянулись высокие обшарпанные дома и длинные скамейки под навесами. То и дело меж ними попадались симпатичные особнячки с яркой рекламой на окнах. Рядом стояли девицы в крикливых нарядах, заводившие разговоры с прохожими. Кругом шаталось множество солдат и моряков, немало их сидело под навесами, где они пили пиво и болтали. Улица была оживлённая. Нескончаемым потоком шли прохожие в потёртых сюртуках и шинелях, бегали мальчишки в рубахах навыпуск, где-то раздавался визг точильного станка, в грязных окнах на первых этажах мелькали брадобреи, обмазывавшие пеной клиентов. Убогость обстановки была слишком очевидна, чтобы Вуд не заметил брезгливости на лицах русских гостей. Он поспешно заявил:

– Что и говорить, война изрядно подпортила наш прекрасный город. Ещё недавно эта улица была эталоном вкуса, а сейчас сами видите – одни ночлежки, бордели, пивные. Мне самому становится не по себе, когда я оказываюсь здесь. Между тем на этой улице когда-то держал магазин сам Лоренцо да Понте – либреттист Моцарта. Да-да, я не шучу. Скоро мы будем проезжать место, где он торговал овощами и фруктами. Я покажу вам…

Они неслись вдоль по улице, оглушительно грохоча рессорами, а вслед им доносился свист и задиристые возгласы пьянчуг. Вуда здесь хорошо знали – многие снимали шляпы, завидев его, он небрежно кивал в ответ.

– Вон там останавливался Джордж Вашингтон, – показал он на неприметное здание возле одного из борделей. – Он ехал на войну с англичанами и сошёл с коня, чтобы промочить горло. Конечно, дом тогда выглядел по иному, да и окружающий вид был совсем другой, но всё же историческое место. – Вуд выпятил грудь от гордости.

– А куда мы едем? – спросил у него Костенко.

– В Таммани-Холл.

– Что это такое?

– Наш вигвам, – усмехнулся Вуд. – Дом на Третьей Авеню, где расположена штаб-квартира нашей партии. Мы принимаем там самых почётных гостей.

– Вы говорите о Демократической партии?

– Разумеется. – Он с некоторым удивлением посмотрел на Семёна Родионовича. – Разве господин Лесовский не в курсе?

– Несомненно, – ответил Костенко, не желая ронять авторитет русского адмирала. Он был почти убеждён, что Лесовский не имел ни малейшего представления не только о Демократической партии, но и вообще о политической системе аборигенов.

– Скажите, ваш адмирал пьёт бурбон? – заговорщицки спросил Вуд, склонившись к нему.

– В России нет бурбона. Впрочем, я уверен, адмирал не откажется пропустить стаканчик. Мы, русские, всегда открыты новым веяниям.

Вуд удовлетворённо хрюкнул.

Когда питейные заведения и ночлежки остались позади, они выехали на широкую улицу, полную изысканных двухэтажных домов, цветочных магазинов и ресторанов. Это и была Третья Авеню. Облик её несколько портили выбоины на мостовой и грязь на улицах, но в сравнении с припортовыми кварталами это был верх изящества. Здесь тоже было полно военных, но вместо нетрезвых солдат прогуливались офицеры под руку с дамами. По дороге ездили экипажи, ведомые чёрными кучерами, из ресторанов доносилась музыка и заунывные песни. Русские, видя это, приободрились, глаза их заискрились любопытством.

– Скоро будем на месте, – сообщил Вуд, трясясь в своём сиденье.

Адмирал кивнул. До Таммани-Холла доехали в молчании. Когда над домами показалась черепичная крыша особняка, Вуд простёр руку и патетически произнёс:

– Вот он, вигвам нашего сахема! Он ждёт своих добрых гостей.

– Простите, что? – удивлённо уставился на него Костенко, тоже подпрыгивая на ухабах. – Это какой-то фольклор?

– Да… в некотором роде, – улыбнулся Вуд. – Мы любим вставлять индейские словечки в разговор. Это отличает нас, уроженцев Америки, от приезжих. В особенности здесь, в Нью-Йорке, где так много иммигрантов. Вигвам – это индейское жилище, а сахем – вождь или старейшина. Так мы называем нашего лидера Уильяма Твида. Если сумеете приглянуться ему, весь Нью-Йорк будет у ваших ног.

– Он настолько могуществен?

– Ни одна сделка – будь то в бизнесе или политике – не проходит мимо него. Он – наш император, правит Нью-Йорком. Будьте доброжелательны с ним, и вам воздастся сторицей. Твид умеет ценить друзей.

– Мы постараемся.

Они подъехали к трёхэтажному особняку, выстроенному в стиле классицизма, с высокими, загибающимися сверху дугой, окнами и массивными дверями, расположенными по сторонам от центральной колонны. Крыльца возле дома не было, входить можно было прямо с улицы. Это выглядело несколько диковато для человека, привыкшего к тяжеловесной роскоши Петербурга, но после тех подворотен, что они миновали, кривить губы было просто грех. По мере того, как коляски, одна за другой, подъезжали ко входу, к ним подскакивали негры в ливреях, открывавшие дверцы экипажей. Русские офицеры соскакивали на землю, давали неграм на чай, похлопывали по плечу. С балкона над входом на них посматривали люди в дорогих костюмах, с серебряными цепочками на животах. Там же стояло несколько крепких ребят в шляпах, с ружьями через плечо.

Выйдя из двуколки, Вуд махнул стоящим на балконе рукой.

– Вот мы и приехали, господа, – сказал он Лесовскому и Костенко. – Прошу за мной.

Они направились к сводчатым дверям. У центральной опоры арки красовалась небольшая медная статуя человека в индейском одеянии. Заметив удивлённые взгляды русских, Вуд поспешил объяснять:

– Это наш талисман, своего рода патрон – древний вождь Тамманенд, в честь которого назван дом. Здесь когда-то находились его владения, ему обязаны своим спасением от голода первые американцы. Все мы свято чтим его память.

– Это очень благородно, – пробормотал Лесовский, медленно приходя в себя после тряски.

Уильям Твид, или просто Босс, как его называли, был довольно грузный мужчина, с короткой, тщательно постриженной чёрной бородой, не слишком высокий, но и не низкий, начинавший лысеть, а потому выглядевший старше своих сорока лет. Одет он был в дорогой тёмный костюм и белую жилетку, шея его была перетянута серым шёлковым галстуком; лоснящиеся чёрные панталоны с высокой талией туго обтекали выпирающий живот.

– Я рад видеть в нашей скромной обители гостей из далёкой страны, – прогудел он, пожимая руку Лесовскому.

Вуд познакомил их, потом указал на Степана Родионовича.

– Позвольте представить вам господина Костенко, сотрудника Министерства иностранных дел и нашего любезного переводчика. Без его услуг наше общение было бы невозможно.

Степан Родионович поклонился, чувствуя, как его протянутая для пожатия ладонь сплющивается в крепких тисках. Маленькие глубоко посаженые глазки Твида быстро ощупали его, рот изогнулся в улыбке.

– Это честь для нас, – проговорил он. – Прошу за мной.

Гости прошествовали в главный зал, украшенный колоннами и балюстрадами. Под потолком висели огромные люстры на десятки свечей, где-то негромко играл невидимый оркестр, вдоль одной из стен выстроились осанистые джентельмены во фраках, вдоль другой стояли негры с подносами, вдоль третей тянулись столы с угощением.

«Как на великосветском приёме», – подумал Степан Родионович. Ему, правда, не доводилось бывать на великосветских приёмах, но по книгам и газетам он представлял их именно так. Рядом, задрав подбородок, вышагивал Вуд. Его лицо преобразилось. Из болтливого мещанина он превратился в этакого члена дипломатического корпуса, идущего на торжественный обед к монарху. Черты его выпрямились, спина стала как восклицательный знак. Руки он держал по швам, слегка двигая ими в такт движению. Костенко почувствовал необходимость проверить себя на предмет упущения в одежде или походке. Ему тоже ужасно захотелось вытянуться во фрунт, как в приснопамятные дни графа Нессельроде, когда умение тянуть носки перед начальством являлось важнейшим качеством чиновника. Позади длинной цепочкой тянулись офицеры. Они были молчаливы, слышалось только постукивание каблуков о белый шлифованный пол.

Расторопный Вуд расставил гостей вдоль свободной стены. Твид вышел на середину залы и произнёс короткую речь о том, как приятно всем патриотам Соединённых Штатов принимать сегодня моряков из дружественной страны. Намекнув на недругов, желавших поссорить Россию и Америку, он выразил убеждённость, что две эти державы вскоре заключат альянс, «который перевернёт мир». Степан Родионович, переводивший его слова Лесовскому, заметил, как вскинулись у того брови. Непонятно было, рад адмирал этому замечанию или недоволен, но он явно был застигнут врасплох. Твид меж тем прошёлся по имперским амбициям англичан и французов, мечтающих де превратить Америку в свою колонию, и закруглился. Все захлопали. Музыка стала громче, к офицерам подошли негры с подносами, разнося вино.

– Давайте выпьем, господа, за нашу несокрушимую дружбу, – провозгласил Твид.

– Гип-гип-ура! – выкрикнул кто-то из американцев. Остальные немедленно подхватили. – Гип-гип-ура! Гип-гип-ура! Гип-гип-ура-ура-ура!

– Прошу вас, господа, – обратился к русским Вуд, показывая на столы. – Это всё для вас.

Поднялось оживление, все направились к столам. Твид, отдав пустой бокал негру, приблизился к Лесовскому.

– Адмирал, мы очень рассчитываем на вашу флотилию. Вы знаете, военно-морские силы США не могут тягаться с британскими, но если мы объединим наши усилия…

– Мы благодарны американскому народу за гостеприимство и сделаем всё, дабы помочь ему в трудную минуту, – пророкотал заученную формулу Лесовский.

– Превосходно, – грохнул Твид.

Он взял контр-адмирала под локоть и повёл его знакомить с людьми.

– Позвольте представить вам: Горацио Сеймур, губернатор штата Нью-Йорк… Адвокат Сэмуэль Барлоу… Эрастус Корнинг, банкир и предприниматель… Профессор Френсис Либер… Джеймс Беннет, издатель… Джон Сиско, помощник секретаря финансового ведомства… Дэниел Дикинсон, городской прокурор… Конгрессмен Мойзес Оделл…

Они переходили от одного человека к другому, адмирал жал всем руки, а Костенко, старательно переводя их имена и регалии, тоскливо думал, насколько же быстро он скатился до заурядного толмача.

Знакомства, наконец, закончились, и адмирала окружили местные шишки, наперебой принявшиеся обсуждать с ним текущую политику, биржевые новости и последние события на фронте. Костенко трудился в поте лица, переводя их вопросы, но всё равно не успевал за всеми, да ещё был вынужден то и дело отвлекаться, растолковывая Лесовскому слова из лексикона бизнесменов. К счастью, эта мука длилась не долго. Из боковой двери в залу вошли какие-то люди в белых костюмах, шляпах, с лицами, густо вымазанными сажей или ваксой.

– Господа! – пронзительным голосом объявил Вуд, подняв ладони. – Минуточку внимания. Наш гостеприимный сахем, дабы порадовать гостей и познакомить их с американской культурой, пригласил сюда знаменитый хор минстрелей И.Пи. Кристи. И хоть его создатель безвременно ушёл от нас в прошлом году, творение его продолжает жить и радовать сердца американцев. Поприветствуем их!

Раздались жидкие аплодисменты; актёры, часть которых держала в руках банджо и скрипки, расставили стулья и, поклонившись присутствующим, уселись на них. Один из актёров, выйдя вперёд и забавно кривляясь, объявил номер. Он так ужасно коверкал язык, что американцы покатились со смеху. Но, видимо, это была часть представления, потому что конферансье не выглядел обескураженным, а напротив, был весьма доволен собой. Он подал знак коллегам, и те грянули бойкую песню.

В Кемптауне леди эту песню поют: ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

В Кемптауне дрожки по кругу бегут. Ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Приехал туда я с провалившейся шляпой, ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Вернусь я домой ну очень богатый. Ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Делаем ставки всю ночь!

Делаем ставки весь день!

Хватит воду в ступе толочь,

Спустим деньги на дребедень!

Вот негр летит на кобылице верхом, ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Споткнулась она, он с неё кувырком, ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Лежит в грязной яме всадник слепой, ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Отбил себе зад, дурачина такой. Ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Делаем ставки всю ночь!

Делаем ставки весь день!

Хватит воду в ступе толочь,

Спустим деньги на дребедень!

Вдруг вижу – на трассу бредёт старый мул, ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Его мой пони прочь отшвырнул. Ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Мул отлетел, подобно комете, ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

А пони умчался, его не заметив. Ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Делаем ставки всю ночь!

Делаем ставки весь день!

Хватит воду в ступе толочь,

Спустим деньги на дребедень!

Нёсся он метеором, мой пони лихой, ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Первый круг сделал, пошёл на второй. Ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Он выиграл деньги, быстрый герой. Ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Их увезу в мешке я домой. Ду-у-да-а! Ду-у-да-а!

Делаем ставки всю ночь!

Делаем ставки весь день!

Хватит воду в ступе толочь,

Спустим деньги на дребедень!

Песенка была довольно незамысловатая, но исполнение заслуживало самых высоких похвал. Менестрели били чечётку, хлопали в ладоши и даже пускались в пляс. Публика была в восторге. Даже русские офицеры, мало что понявшие в песне, сразу как-то оживились, принялись аплодировать и криками подбадривать актёров.

За песней пришёл черёд сценических миниатюр. Менестрели разбились на несколько групп и стали смешить зрителей комическими опусами. К сожалению, язык их был настолько далёк от обычного английского, что Костенко лишь разводил руками в ответ на просьбу Лесовского переводить. Зато американцы разражались хохотом. Глядя на них, и русские начали улыбаться, захихикали сами не зная чему. Лёд меж хозяевами и гостями, если и был, окончательно растаял, начались непринуждённые беседы и тосты. К счастью, многие офицеры имели некоторый навык в британской речи, так что услуги Костенко не понадобились.

– Ну как, по вкусу вам наши менестрели, адмирал? – спросил Твид Лесовского, когда актёры ушли.

– Весьма оригинально.

– Я специально пригласил одну из лучших трупп Америки, чтобы вы могли сразу оценить уровень их искусства. У нас в стране гастролирует множество таких коллективов, но подавляющее большинство их, увы, не выдерживает никакой критики. Даже в таком незатейливом деле, как пародирование негров, нужен свой лоск. Вы понимаете меня?

– Разумеется.

– Я сам – не большой поклонник театра, был один раз, едва высидел до конца. Но вот такие представленьица – разумеется, без пошлостей – то что надо. А вы что предпочитаете?

Лесовский коротко рассказал ему о своих предпочтениях. Твид рассеянно выслушал его, косясь куда-то в сторону, затем всплеснул руками и воскликнул:

– Ну наконец-то! А мы уж заждались.

Костенко проследил за его взглядом. В дверях стоит русский посол. Он был в торжественном иссиня-фиолетовом фраке и брюках того же цвета, с тростью в руке и при бабочке. Раскрыв объятья, Твид ринулся к нему.

– Мой друг, мой дорогой старый друг, добро пожаловать к нашему очагу.

Они обнялись, затем Твид подвёл его к Лесовскому и Костенко.

– Здравствуйте, ваше превосходительство, – поздоровался барон с адмиралом. – Здравствуйте, Семён Родионович. Очень рад видеть вас снова.

Стороны расшаркались и обменялись дежурными приветствиями. Затем Твид сообщил послу:

– Адмирал сказал, что его эскадра поддержит нас в случае войны с Англией. Надеюсь, Россия не откажется от своих слов, когда дойдёт до дела. Не так ли, барон?

Стекль кинул быстрый взгляд на изумлённого Лесовского и прокашлялся.

– Много воды утечёт, прежде чем возникнет такая необходимость.

– И всё же вы обещали. А мы, американцы, привыкли верить данному слову. – Он лукаво погрозил барону пальцем.

Тот не ответил. Чувствуя неловкость ситуации, Костенко решил нанести контрудар.

– Господин Твид, мы, русские, тоже привыкли верить данному слову, а потому рассчитываем, что нейтральность Соединённых Штатов в польском вопросе не останется пустым звуком.

– О чём вы?

– О польских капёрах, что, по слухам, нашли убежище в американских водах. Вам известно что-нибудь об этом? Барон Стекль имел на этот счёт беседу с госсекретарём, но тот уклонился от прямого ответа. Это настораживает.

– Первый раз слышу. Впрочем, я не большой знаток в таких делах. Вам лучше поговорить с кем-нибудь из военно-морского ведомства.

– И мы, безусловно, поговорим. Но прежде хотелось бы узнать позицию вашей партии.

Твид озадаченно почесал подбородок.

– Мы не несём ответственности за поступки администрации Линкольна, – помедлив, сообщил он. – Но если правительство скрывает правду, наш долг как оппозиции – вывести его на чистую воду. Я поговорю с Оделлом насчёт того, можно ли поставить этот вопрос на обсуждение в конгрессе.

– Будем вам весьма признательны.

Твид похлопал Костенко по плечу.

– А вы – молодец. Никогда не забываете о деле. Это хорошо.

Он поворковал ещё немного и откланялся.

– Извините, господа, мне надо отойти на минутку. Не стесняйте себя, пейте вино, развлекайтесь. Я скоро вернусь. Хозяйственные заботы!

Он ушёл, а Стекль обратил на Лесовского и Костенко взгляд, полный укоризны.

– Прошу вас, господа, впредь не обсуждать вопросов, касающихся межгосударственных отношений, за моей спиной. Для нашего же общего блага.

– О чём вы говорите, барон? – громыхнул адмирал. – Я и не думал что-то обещать этому пройдохе. Он просто поймал меня на слове.

– Вам нужно очень тщательно подбирать слова, адмирал, чтобы не поставить себя в неудобное положение. Это и к вам относится, Семён Родионович. Вы очень удачно ввернули насчёт капёров, признаю это, но здешняя политическая жизнь крайне запутана, и одно неосторожное замечание может произвести бурю. Полагаю, излишне напоминать вам, чем это может закончится для наших стран и для вас лично.

Костенко с недрогнувшим лицом выслушал эту тираду.

– Великий князь ждёт от меня определённых результатов, а их нет. Я вынужден брать инициативу на себя.

Стекль слабо усмехнулся.

– Недопустимая самонадеянность для дипломата. – Он приблизил лицо к уху Семёна Родионовича и прошептал. – Знаете ли вы, милостивый государь, что Твид – добрый знакомый некоего Джулиуса Моравского? Вам незнакомо это имя? Весьма прискорбно. – Он оглянулся и хихикнул. – Местные поляки, которых, к слову, в одном только Нью-Йорке наберётся тысяч с тридцать, знают его очень хорошо. Более того, ходят упорные слухи, будто они склонны выполнять любые его указания. Вы спросите, кто это такой? Буржуа средней руки. Приехал в Америку лет десять назад, чтобы заняться аптечным делом. На паях с другими иммигрантами держит несколько аптек в Бруклине. Как и все здешние приезжие, ходит под крылом демократов, голосуя на выборах за Вуда и Сеймура. Кажется, в прежние годы у него имелось какое-то имущество в Польше, но в силу некоторых обстоятельств, о коих, наверно, вы можете догадаться, оно перешло в казну. Сейчас ему около пятидесяти лет, из них не менее тридцати пяти он провёл в изгнании. Картина проясняется?

– Вы хотите сказать, что он – один из тех смутьянов, которые поднимались против нас в тридцатом году? – медленно спросил Костенко.

– Вполне вероятно. Или их дипломатический представитель за рубежом. – Он посмотрел на задумчивое лицо Костенко и ухмыльнулся. – Промашку вы дали, Семён Родионович, что и говорить. Раньше наши с вами секреты знал только госсекретарь и пара членов правительства, а теперь о них узнают все местные поляки. Поздравляю вас.

Костенко сокрушённо развёл руками.

– Но ведь не факт, что Твид расскажет об этом Моравскому.

– Не факт. Но советую вам сразу готовиться к худшему.

И, оставив пригорюнившегося Костенко, Стекль повернулся к Лесовскому.

– Адмирал, вам я также не советую слишком сближаться с Таммани-Холлом. Его обитатели – прожжённые интриганы и циники. Впрочем, как любые политики в Штатах. Они будут рассуждать о прекрасных вещах, клясться в вечной дружбе, но про себя думать лишь о том, как использовать вашу эскадру в своих целях…

– Вы напрасно предупреждаете меня, барон. Из нашей короткой беседы я уже понял, что за фрукт этот Твид, и вовсе не собираюсь идти у него на поводу.

– Я рад, что мы поняли друг друга.

Лесовский пригубил вина и отошёл к группе русских офицеров.

– А вы-то сами в каких отношениях с Твидом? – хмуро спросил Костенко.

– В сугубо деловых, если вас это интересует.

– Поприветствовал он вас очень даже тепло.

– Что с того? У меня здесь немало друзей. Впрочем, как и среди республиканцев.

– И всё же я думаю, что Твиду невыгодно натравлять на меня поляков, – помедлив, сказал Костенко. – Его партия, судя по всему, люто ненавидит европейские державы, а это идёт вразрез с интересами мятежников…

Он проговорил это с удивительным хладнокровием. Вероятно, на него произвела впечатление невозмутимость барона, иначе Семён Родионович никогда бы не отважился обсуждать столь деликатные вещи под носом у американцев.

– Может, идёт, а может, и нет, – ответил посол. – Давайте сменим тему. Всё-таки мы в самом сердце Демократической партии. Не слишком любезно судачить о гостеприимных хозяевах, пользуясь их незнанием нашего языка.

Они замолчали и не проронили больше ни слова до тех пор, пока к ним снова не подошёл Твид.

– Я поговорил с Оделлом, – сообщил он Костенко. – Думаю, что в самые ближайшие сроки он инициирует запрос о польских капёрах. Шансы на успех невелики, но они есть. Так просто люди из правительства не отделаются.

Стекль вдруг хлопнул себя по лбу.

– Чуть не забыл! Уильям, жена интересуется, кто вам готовит устриц. Они изумительны. Я не ел таких устриц даже в Париже, а там знают толк в еде.

Твид улыбнулся и пустился в долгие рассуждения об устрицах. Костенко счёл момент подходящим, чтобы улизнуть.

Банкет закончился ближе к полуночи. Весёлые полупьяные офицеры группами по пять-шесть человек выходили на освещённую фонарями улицу и, поддерживаемые услужливыми неграми, карабкались в экипажи. Погода стояла тёплая, хотя с океана задувал прохладный ветерок. Твид долго не отпускал Стекля, дискутируя с ним на тему о достоинствах ирландского виски. Оба – посол и политик – были здорово подшофе, что, впрочем, лишь придавало милую пикантность ситуации, нисколько не компрометируя их в глазах окружающих. Барон был уже без бабочки, в расстёгнутом фраке. Твид, держа одну руку в кармане, другой то и дело похлопывал Стекля по плечу и заливался хохотом. Всем было очень хорошо.

Костенко, двигаясь к выходу, развязно объяснял Вуду суть русско-английских осложнений на Кавказе и доказывал преимущество российской системы колониального управления перед европейской. Речь его лилась легко и свободно, как будто не было перед тем пары десятков тостов и стременной рюмки ликёра. Он вышел на улицу, вдохнул свежий воздух, обменялся прощальным рукопожатием с Вудом и хотел уже направиться к коляске, как вдруг к нему подошёл какой-то мальчуган лет пятнадцати.

– Мистер, это ваш человек лежит там за углом?

– Что? – вздрогнул Семён Родионович.

– Там, – мальчишка махнул куда-то вдаль. – Лежит какой-то офицер. Перебрал, видно.

– Где? Не вижу.

– Пойдёмте, я покажу.

Костенко озабоченно поспешил за пареньком, пытаясь собрать вместе разрозненные мысли. Как видно, атмосфера праздника и винные пары всё-таки не прошли для него даром, иначе он сто раз бы подумал, прежде чем идти за странным мальчишкой. Но тот вынырнул столь неожиданно, что у Костенко не было времени подумать.

Отдалившись от дома шагов на сто, Семён Родионович забеспокоился. Он заметил, что мальчишка словно бы нарочно уводит его в тень.

– Ну, где же этот офицер? – нетерпеливо спросил Костенко.

– Ещё немного, сэр. Вон там, – мальчишка неопределённо махнул куда-то вдаль.

Семён Родионович поколебался, раздираемый желанием вернуться и рассказать всё адмиралу, но побоялся проявить слабость перед маленьким нью-йоркцем, и покорно поплёлся за ним. Мальчишка свернул в одну из боковых улочек, и, едва уютный фасад Таммани-Холла скрылся из глаз, остановился. Сунув руки в карманы, он повернулся к Костенко и хитренько посмотрел на него.

«Куда ты меня привёл, паршивец?» – хотел было спросить Семён Родионович, но тут кто-то сильно ударил его по затылку. Костенко рухнул как сноп и потерял сознание.


Фолсом – городок в самом сердце Калифорнии. Своим существованием он обязан золотодобытчикам, промышлявшим в горах Сьерра-Невада лет двадцать назад. Первоначальное его название было Гранитный город, хотя гранита в нём не было ни грамма. Основная масса фолсомских построек, как повсюду на Диком Западе, была деревянная, за исключением церкви, возведённой из белого известняка и глины. На главной улице преобладали изящные двухэтажные домики с террасами и балконами, остальная часть города была застроена неказистыми дощатыми хибарами, конюшнямим и сараями. Основной достопримечательностью города был вокзал, и даже не сам вокзал, а железная дорога, соединявшая Фолсом с Сан-Франциско. Этим атрибутом цивилизации, построенным чуть более десяти лет назад, жители так гордились, что даже переименовали город в честь человека, проложившего ветку – миллионера Джозефа Фолсома.

Население городка очень изменилось со времён «золотой лихорадки». Рудокопы уступили место скотопромышленникам и железнодорожным рабочим, по городу бродили ковбои с пистолетами в кобурах, импозантные мужчины в чёрных фраках, клерки в пропылённых рубахах и штанах на подтяжках. Война добавила к ним пару сотен солдат и офицеров, круглосуточно патрулировавших окрестности города. Немало было также женщин, сидевших под навесами с вязаньем в руках, пивших чай с подругами или гулявших по главной улице, кокетливо крутя солнечными зонтиками. Хватало и проституток.

Штейн и Чихрадзе высадились на фолсомскую землю в три часа пополудни вместе с оравой фермеров и солдат. Первоначальным их намерением было отправиться на станцию дилижансов, но пристальный взгляд американского офицера заставил русских путешественников слегка изменить планы, явившись в комендатуру.

– Вот ещё – слушаться этого барана! – ворчал Чихрадзе. – Наплюём на него. Что он нам сделает? Мы – иностранные подданные.

– Он может посадить нас под арест на несколько дней. К чему портить отношения с властями? – резонно возражал Штейн.

– Всё равно он не станет проверять. Посмотри, сколько военных кругом. Ему сейчас не до нас.

Отметимся, ничего страшного. Заодно отправим телеграмму в Нью-Йорк.

Офицер в комендатуре долго и с недоверием рассматривал их паспорта, затем переспросил:

– Так вы хотите добраться до Нью-Йорка?

– Совершенно верно, – ответил Штейн.

– Советую вам ехать с оказией. Иначе можете столкнуться с южанами или бандитами. Они церемониться не станут.

– А когда отправляется оказия?

– Как поступит приказ.

– Ясно.

Они вышли из комендатуры и остановились в задумчивости.

– Вот такие дела, – сказал Штейн, передав Чихрадзе свой разговор с офицером. – Как поступим?

– Ждать нельзя, – заявил гардемарин. – Может, эта оказия будет через месяц! Не пускать же нам здесь корни.

– Опасно, – с сомнением заметил лейтенант.

– Ничего не опасно. Этому бумагомараке нужно было постращать тебя для порядка, чтобы не иметь нагоняев от начальства. А наша обязанность – передать Лесовскому пакет. Вот от этого и будем отталкиваться.

– Отчаянная ты башка, Давид! Впрочем, наверное, ты прав.

Они зашли на почту и отправили две телеграммы – одну в Сан-Франциско, с сообщением о своём прибытии в Фолсом, другую – в Нью-Йорк, информируя Лесовского о своих планах. Затем устремились на станцию.

– Как нам лучше добраться до ближайшей железной дороги? – обратился Штейн к кассиру.

Тот снисходительно посмотрел на них поверх замызганных очков.

– Иностранцы?

– Да.

– Куда вам нужно?

– В Нью-Йорк.

Кассир почесал нос.

– Ближе всего Рок-Айленд, штат Иллинойс. Кабы не война, я бы посоветовал вам ехать туда напрямик через Неваду и Юту. Но сейчас на дорогах разбойничают южане, поэтому многие едут в обход через Орегон.

– Это сильно удлинит нам путь?

– Весьма. Зато останетесь целы.

– То же самое говорил лейтенант в поезде, – сказал Штейн своему напарнику, отходя от кассы.

Светило жаркое сентябрьское солнце. В воздухе висела удушливая пыль. Возле станции, прислонившись спинами к деревянной стене, дремали люди в пончо и конусовидных китайских шляпах. Невдалеке стоял дилижанс. Возле него, опершись ладонью о высокое колесо, скучал какой-то старик в клетчатой рубахе и потёртых шерстяных штанах. Длинные седые усы его уныло свисали на подбородок.

– Глянь-ка, – сказал Чихрадзе. – Наверно, это возница. Давай спросим его о дороге.

– Зачем? Нам уже всё объяснили.

– Ты веришь этим чинушам? Они боятся нос высунуть из этой дыры. Откуда им знать, что творится в Иллинойсе?

– Неуёмный грузин, – усмехнулся Штейн.

Он подошёл к человеку и, поприветствовав его, спросил, можно ли проехать нынче в Иллинойс.

– Эка махнули! – ответил старик. – Почём я знаю?

– Но вы ведь возница этого дилижанса, не так ли?

– И что с того?

– Неужели вы не знаете дорогу?

– Я дальше Элко не езжу.

– Что это – Элко?

– Городишко на реке Гумбольдта, что раньше называлась рекой Огден.

– Это нам ни о чём не говорит.

Старик флегматично пожал плечами.

– Мне ваш вид тоже ни о чём не говорит.

– Мы – иностранцы, нам нужно попасть в Нью-Йорк.

– Далековато вы собрались, – он помедлил, разглядывая напряжённое лицо Штейна. – Элко вам по пути будет. Это миль шестьсот отсюда, по ту сторону Сьерра-Невады.

– Нам сказали, что там полно южан.

– Кто сказал?

– Офицер в поезде и кассир.

– Много они знают, – проворчал старик. – Езжу туда каждый месяц, никаких южан не видел.

– А далеко оттуда до Иллинойса?

– Порядком. Да и не знаю я пути в Иллинойс… Из Элко можно добраться до Форт-Халла. А оттуда, я слышал, начинается прямая дорога на Индейскую территорию.

– Нам не нужна Индейская территория. Нам нужен Рок-Айленд на Миссисипи.

– Индейская территория, Рок-Айленд – какая разница? Не заплутаете. Все золотодобытчики ехали сюда через Юту. Самая короткая дорога. Другой на восток нет.

– Там ходят дилижансы?

– Наверное, – ответил старик. – Не все же на своих двоих притопали, – он захихикал, очень довольный своей шуткой.

– Ну и что нам делать? – спросил Штейн у Чихрадзе, закончив расспросы возницы.

– Если, как он говорит, это самая короткая дорога, нам она подходит. К чему тащиться в какой-то Орегон? Но прежде надо выяснить, ходят ли там дилижансы. И где находится эта чёртова Индейская территория.

За ответами они вновь пошли к кассиру.

– Да, там проходит несколько маршрутов, – сказал тот. – Индейская территория граничит с Айовой, а та в свою очередь – с Иллинойсом. До войны там действительно пролегала самая оживлённая трасса, но теперь она изрядно поредела. Люди стараются держаться подальше от театра боевых действий.

– Небось не тронут, – проговорил Чихрадзе, которому Штейн перевёл его слова.

Они помолчали, взвешивая все плюсы и минусы такого выбора. Затем Чихрадзе подытожил:

– Решено. Едем, как сказал этот дед. Он – местный, я доверяю ему.

– Мне бы твою уверенность, – пробормотал Штейн.

Они купили два билета до Элко, и вернулись к вознице.

– Когда отправляемся?

– Да хоть сейчас. Будете садиться?

– Всенепременно.

– Багаж не везёте?

– Нет. Всё нужное при нас.

Они забрались в огромный пустой экипаж и переглянулись.

– А что, других пассажиров нет? – крикнул Штейн сквозь стену.

– Заберём по дороге. Если бог даст, – раздался глуховатый голос возницы.

Эта оговорка их изрядно озадачила.

– Разве пассажиры не должны собираться на станции? – громко спросил Штейн, слыша, как возница карабкается на козлы.

– Мёртвому ослу уши они должны, – ворчливо ответил тот. – На станции только бездельники толкутся. Серьёзным людям здесь нечего делать.

Поделившись с ними этой житейской мудростью, он тронул поводья.

– Н-но, пошли! Застоялись, родимые. Пора размяться.

Дребезжащий дилижанс выкатился на улицу.

– Не нравится мне это, – сказал Штейн.

Чихрадзе не ответил. Он отвернулся к окну и сдвинул свои кавказские брови.

Прежде чем они покинули городскую черту, в экипаж загрузилось ещё три пассажира – молодые парни в потрёпанной одежде, с загорелыми руками и небритыми физиономиями. У одного из них на голове красовался лихо сдвинутый набок котелок с провалившейся верхушкой. Двое имели при себе замызганные порвавшиеся саквояжи, у одного был объёмистый узел, который возница забросил на крышу. Больше в дилижанс никто не сел. Это насторожило Штейна, который начал подозревать возницу в каких-то недобрых замыслах. У него не выходили из головы рассказы о южных разбойниках, которыми так обильно потчевали их в Фолсоме. Странное нежелание жителей городка ехать через Сьерра-Неваду показалось ему теперь более чем разумным, а отрешённый вид Чихрадзе заставлял думать, что тот мучается подобными же мыслями.

Американцы тем временем перезнакомились друг с другом, и начали приставать к русским, требуя назвать себя. Штейн неохотно назвал своё имя и имя своего напарника, что вызвало бурю восторга у спутников. Немедленно начались расспросы. Штейн, боясь разболтать цель своего путешествия, всё время косился на мрачного Чихрадзе, словно ища у того заступничества. Суровый грузин своим непреклонным видом действовал на него отрезвляюще, словно ушат холодной воды. К счастью, американцы не слышали о русских эскадрах, и лейтенант был избавлен от необходимости придумывать изворотливую ложь. Стоило ему сказать «коммерческая тайна», как вопросы касательно его миссии мгновенно утихли.

Мило беседуя, они пересекали Центральную равнину. Местность становилась всё более холмистой, тут и там попадались выветренные скалы, гигантскими обелисками торчавшие из земли; бескрайние поля постепенно сменялись сосновыми рощами. Выйдя из дилижанса во время ужина, Штейн заметил на горизонте сплошную цепь лесистых гор.

– Это Сьерра-Невада? – спросил он возницу.

– Да.

– Когда мы будем там?

– Завтра к вечеру.

Располагаясь на ночлег, Штейн сказал товарищу:

– Не нравятся мне эти типы. У одного из них я заметил пистолет под рубахой. Будет лучше, если мы установим дежурство. Сначала буду сторожить я, потом – ты.

– Ты прав, – ответил Чихрадзе. – Во сколько смена караула?

– В три. Заодно поговорю с хозяином дилижанса. Может быть, мне удастся вызвать его на откровенность.

– Идёт.

Чихрадзе отправился на боковую, а Штейн попытался разговорить возницу. Впрочем, тот и сам рад был поболтать. Они засиделись до полуночи. Хозяин долго рассказывал лейтенанту о своей семье и внуках, о поездке в Солт-Лейк-Сити пятнадцать лет назад; о двух лесных пожарах, свидетелем которых он был. Штейн и не заметил, как сам чуть не начал открывать ему душу. Вовремя спохватившись, он вдруг почувствовал непреодолимую сонливость, явившуюся следствием внутреннего успокоения. Безмятежность, охватившая его, развеяла старые страхи, размеренный голос возницы наполнил сердце уверенностью в благополучном окончании путешествия. Скоро он уже ощущал дружеское участие в жизненных неурядицах этого человека, его собственные треволнения показались ему смешными и даже наивными. Возница, однако, быстро вернул его к действительности.

– В горах-то костёр уже не разожжёшь – опасно! Индейцы заметят или, того хуже, грабители. Когда золото там мыли, вроде навели порядок. У горнодобытчиков разговор был короткий – петлю на шею или пулю в бок. А сейчас, как жилы иссякли, опять неспокойно стало.

– Неужели индейцы? – спросил Штейн с замиранием сердца.

– А как же! Когда-то проходу от них не было. Таскали всё подряд, даже коней угоняли. Бывало, и убивали кое-кого. Бандитский народ!

Предвкушение от встречи с индейцами глубоко взволновало Штейна. Неужели он, зачитывавшийся когда-то романами Фенимора Купера, увидит собственными глазами то, что видел Натаниель Бампо: индейцев, прерии, скалистые горы?.. Неужели он будет дышать воздухом, которым дышал Следопыт, пройдёт теми тропами, которыми тот ходил? Упоённый и восторженный, он пожелал вознице спокойной ночи и отправился спать.

Утром его растолкал взбешённый Чихрадзе.

– Дрыхнешь? А меня разбудить забыл?

Штейн сел на пропитанном росой соломенном мешке, спросонья протёр глаза.

– О чём ты?

– О нашем дежурстве. Мы же договаривались.

– Ах это… Оно ни к чему.

– То есть?

– Старик неопасен.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– А эти трое? – он кивнул на просыпающихся пассажиров.

– Не знаю… Но ведь они спали.

– Сегодня спали, а завтра приставят тебе нож к горлу.

– Почему ты так плохо думаешь о людях?

– Потому, что я помню о нашем задании. Мне вовсе не хочется кончить жизнь где-нибудь под кактусом с перерезанной глоткой. Ты, наверное, забыл, что мы везём с собой изрядную сумму денег. Неужели ты думаешь, что эти парни будут и дальше мило улыбаться тебе, если прознают об этом?

– А они прознают?

– Несомненно, если ты будешь целыми днями болтать с кем попало и спать без задних ног.

– Ладно, – хмуро бросил Штейн. – Не скандаль. Я понял. Между прочим, я старший по званию и ты нарушаешь субординацию. Умерь тон.

– Слушаюсь, ваше благородие, – грузин издевательски отдал честь и удалился.

После полудня местность начала всё отчётливее принимать гористый характер. Луга отступали, их место занимали каменные проплешины и глубокие разломы в земле, равнина пошла буграми, за стеной леса на горизонте уже можно было разглядеть снежные вершины. Всё чаще на берегу быстрых ручьёв встречались заброшенные хижины и ржавый инвентарь золотодобытчиков. Штейн жадно разглядывал всё это, возбуждённо толкая в бок своего товарища.

– Гляди! Это же следы «золотой лихорадки». Я читал о ней в газетах, но не предполагал, что увижу собственными глазами. Потрясающе!

Чихрадзе вовсе не находил это потрясающим. Он был насуплен и молчалив. Впрочем, говорить ему особенно было не с кем. Американцы в основном болтали друг с другом или со Штейном; мрачный вид грузина отпугивал их. Однако в глубине души он тоже чувствовал какое-то воодушевление. На нём сказывалось приближение гор. Выходя из дилижанса, чтобы облегчиться, он невольно обращал взор на восток, словно ища там ободрение.

– Ну что, похоже это на Кавказ? – со смехом спросил его Штейн.

– Немного.

Он не расположен был говорить. Восточная невозмутимость принуждала его сохранять на лице бесстрастность, хотя душа закипала.

Штейн тем временем озаботился одеждой. С беспокойством глядя на снежные пики, он поинтересовался у возницы, на какой высоте они поедут.

– Пойдём по тропе Доннера, – ответил тот. – Сейчас сентябрь, там должно быть тепло и сухо.

– А если будет сыро и холодно?

– У меня есть несколько пончо. Они согревают не хуже меховых курток.

Штейн пересказал всё это Чихрадзе.

– Вообрази себе, мы будем в пончо! Как в аргентинских прериях.

– Пончо? Это такие одеяла с дыркой для головы? Убогий наряд.

– Ты неисправим.

К вечеру они добрались до отрогов Сьерра-Невады. Возница остановил коней возле какой-то покосившейся лачуги и объявил, что здесь они заночуют.

Чихрадзе сказал Штейну, разминая затёкшие ноги:

– Сегодня я буду дежурить первым. Разбужу тебя в три ночи, так и знай.

– Ладно, ладно, – проворчал лейтенант.

Он и сам чувствовал стыд от своего легкомыслия. Обдумав свой ночной поступок, он пришёл к выводу, что Чихрадзе был прав. Доверчивость, которой Штейн проникся к вознице, казалась ему теперь каким-то недоразумением, временным помрачением ума. Он вспоминал свои недавние разговоры с другими пассажирами и поражался собственной беспечности. Сколько лишнего он наговорил! Наверняка американцы приняли русских за каких-то негоциантов, представителей богатой фирмы, и конечно же имели все основания предполагать, что в карманах у тех были не только носовые платки.

Однако опасность пришла откуда не ждали. Ночью Штейн вдруг услышал громовой звук выстрела и вскочил, испуганно озираясь во тьме. Послышались возбуждённые голоса соседей, кто-то зажёг спичку. В пляшущем кругу света проступило лицо Чихрадзе с выпученными глазами. В руке он держал пистолет.

– Что случилось? – спросил старик.

Грузин перевёл взгляд на Штейна.

– Кто-то скрёбся и ворчал за дверью. Кажется, медведь.

– Чепуха. Откуда здесь медведи? – возразил лейтенант.

– Не знаю. Но звук был именно такой.

Штейн перевёл взгляд на возницу.

– Он говорит, что за дверью скрёбся медведь.

К его удивлению старик не засмеялся. Он осторожно вытащил из поясной кобуры блестящий кольт, взвёл курок и тихо подошёл к двери. Прислушался, резко толкнул дверь ногой и выставил пистолет вперёд. Пассажиры молча наблюдали за ним. Спичка погасла, один из американцев зажёг новую. Возница вышел наружу и повернул за угол. В дверном проёме виднелись очертания чахлых сосен, уродливыми призраками застывшие в свете неполной луны. Слышалось журчание ручья. Старик медленно обходил хижину вокруг, под ногами его тихо хрустели мелкие камешки. Штейн с натугой вздохнул. Чихрадзе недвижимо сидел возле входа, держа револьвер стволом вверх. Рот его был приоткрыт, грузин часто дышал, не сводя взгляда с дверного проёма.

Старик вернулся.

– Твой напарник не ошибся, – сказал он лейтенанту, засовывая револьвер в кобуру. – К нам приходил медведь. – Он повернулся к Чихрадзе. – Только зря ты палил, парень. Достаточно было громко крикнуть – барибалы пугливы, как зайцы, и удирают со всех ног от малейшего шороха. Напрасно потратил пулю.

– Учту на будущее, – буркнул грузин, выслушав перевод Штейна.

Всех развлёк этот случай. Американцы отпустили по адресу гардемарина несколько острот, Штейн тоже не остался в стороне, так что все остались очень довольны произошедшим. Все, кроме Чихрадзе. Его горячая кавказская кровь клокотала и требовала отмщения.

На следующий день они начали подниматься на Сьерра-Неваду. Сосны становились всё гуще, ущелья – всё глубже, ручьи – всё полноводнее. Со стороны снежных вершин ощутимо повеяло холодом. Дорога виляла меж разломов и скал, пересекала неглубокие стремнины. Иногда на пути встречался обвал и тогда приходилось искать объезд.

– Неужели это главный путь в Калифорнию? – спрашивал Штейн у возницы.

– Он и есть, – не без гордости промолвил тот. – Видишь, как дорогу утоптали? Лет двадцать пять назад здесь был сплошной бурелом.

– Я слышал, мистер Линкольн решил проложить в Сан-Франциско железную дорогу, – заявил один из американцев. – Вот жизнь-то будет!

– Проложат они, как же, – ворчал старик. – Держи карман шире. Растащат наши денежки, и поминай как звали.

– Боишься потерять выгодное дело? – смеялся парень. – Железная дорога отнимет у тебя заработок. С ней ты уже не сможешь драть с пассажиров три шкуры.

– А поезд, думаешь, будет дешевле? – озлился старик. – Вот погоди – придут иные времена, вспомнишь меня. Как начнёт в карманах ветер гулять, сунешься на станцию, а дилижансов-то нет. Все повывелись из-за поездов этих.

Так, подтрунивая над возницей, они поднимались всё выше и выше. Однажды им встретилась роща каких-то гигантских деревьев, при виде которых даже Чихрадзе сбросил свою всегдашнюю невозмутимость и потрясённо спросил:

– Это что такое?

– Секвойи, – объяснил ему Штейн. – Ты не слышал о них? Самые большие деревья на свете.

– Это не деревья… – пробормотал изумлённый грузин. – Это… это… я даже не знаю как назвать.

Он запрокинул голову, пытаясь разглядеть верхушки гигантов, но те были скрыты в густых ветвях.

– Внутри этих громадин может поместиться всё наше село и два соседних. Если я расскажу об этом своим землякам, они поднимут меня на смех.

Они не стали надолго останавливаться в роще и продолжили свой путь. К вечеру сильно похолодало. Старик раздал всем пончо, но костёр разжигать не стал.

– Не хватало нам гостей, – сказал он. – Индейцы чуют огонь за десять миль и слетаются на него, как мошкара.

Штейн в принципе ничего не имел против индейцев, но с возницей решил не спорить. Тот был местный и, конечно, лучше знал местные нравы.

Скоро они достигли высшей точки маршрута и начали спускаться. Деревья почти исчезли, местность выглядела совершенно мёртвой. Один только раз Штейн заметил на верхушке одной скалы горного барана. Он хотел подстрелить его развлечения ради, но зверь, покачав ветвистыми рогами, быстро исчез. Наверно, он уже сталкивался с людьми и не горел желанием продолжить знакомство. Лейтенант мог его понять.

Он заметил, что американские спутники его вдруг резко замолчали и неотрывно глазели вокруг. Было довольно зябко, дилижанс ехал по каменному серпантину, нещадно громыхая рессорами. В голые овраги скатывался щебень, выскакивавший из-под колёс.

– Мы на тропе Доннера, – сообщил ему один из парней, заметив любопытство в его глазах.

– Что это такое?

– Здесь зимовала партия Доннера. Туго им пришлось. Из девяноста человек выжило от силы пятьдесят.

– Остальных съели, – криво усмехнулся другой американец.

– Вы шутите?

– Вовсе нет. Так и было.

Штейн перевёл недоумённый взгляд на первого парня.

– Верно, – подтвердил тот. – Жуткие дела тут творились, что и говорить.

Он застучал в стенку экипажа.

– Эй, Джо, расскажи им о партии Доннера.

Возница молчал, но парень был упорен. Наконец, старик откликнулся:

– Чего орёшь?

– Расскажи о партии Доннера.

Старик опять не ответил. Некоторое время они ехали молча, затем Штейн не выдержал:

– Так они в самом деле ели друг друга?

Он проговорил это таким голосом, словно боялся, что его засмеют.

– Жрали будь здоров, – подтвердил третий парень.

– Почему?

– Голодные были.

Лейтенант умолк и больше ничего не говорил. Эта история показалась ему настолько невероятной, что он решил не прояснять подробностей, пока спутники сами не захотят просветить его.

Часа через два они остановились на обед. Ели холодное мясо и овощи. Уплетая кусок солонины, возница вдруг произнёс:

– Они сами виноваты. Нечего было лезть в горы в конце ноября.

– О чём вы? – спросил его Штейн.

– О партии Доннера. Кто же идёт на перевал глубокой осенью?

Все уставились на него, понимая, что старик наконец-то развязал язык. Но возница опять замолчал, и тогда один из американцев подбодрил его:

– Ну же, Джо, не тяни. Ты ведь видел их, правда?

– Видел, – признался возница. – Ужасная была картина. Худые как скелеты, с белыми обмороженными лицами, не люди – призраки. Мужчин почти не было, одни женщины и дети. С огромными глазами, трясущиеся как в лихорадке и всё время открывавшие рты, словно им не хватало воздуха. Их увезли в фолсомскую больницу, а оттуда, говорят, в Сан-Франциско. Ходят слухи, что кое у кого из них помутился рассудок. Несчастные чада божьи… Доннер виноват в их судьбе. Кто просил его соваться в Сьерра-Неваду накануне зимы?

– Я слыхал, среди них было два индейца, – вставил один из парней. – Может, те нарочно завели их в ловушку, чтобы полакомиться человечинкой? – он лукаво подмигнул, находя это, видимо, забавным.

– Этого я не знаю, – сказал хозяин дилижанса. – Зато мне известно, что обоих индейцев сожрали белые люди. Такие как ты и я.

– А что с ними церемониться? Индейцы – тот же скот.

Штейна передёрнуло от такого заявления. Он покосился на возницу, но тот оставался спокоен. Повисла пауза. Затем другой пассажир заметил:

– По мне, любой, кто опускается до каннибализма, становится вровень с дикарями.

Старик усмехнулся.

– Ты просто никогда не голодал. Не знаешь, что это такое – когда живот крутит от спазмов, а в голове лишь одна мысль: найти еду. Тут не только индейцев, но и собственное дерьмо жрать начнёшь.

– А ты, видно, голодал, Джо?

– Случалось.

– Так сильно, что мог съесть человека?

– Господь миловал. Но варёные шкуры грыз за милую душу.

Все опять замолчали. Затем Штейн спросил:

– Как же они дошли до такого?

– Люди Доннера? – переспросил один из парней. – Попали в снежный капкан. Верно, Джо?

– Я говорил с одним своим приятелем, Джеком Талботом из Сакраменто, – сказал возница. – Он был в спасательной экспедиции. Рассказывал, что когда они нашли первый лагерь, то должны были откапывать живых из-под снега, где те лежали вперемешку с трупами. Кажется, пилигримы пытались сделать что-то вроде вигвамов из шкур, но их быстро разметало ветром, а шкуры пошли на еду. Услышав крики спасателей, люди Доннера начали по одному вылезать из своих снежных нор, и женщина, первой увидевшая свет божий, сказала: «Господь Вседержитель! Кто вы – люди или ангелы, явившиеся по наши души?». Джек с ребятами забрал женщин и детей, а остальных обещал взять по возвращении. В другом лагере, как ему говорили знакомые, люди сидели спинами друг к другу и просто ждали смерти. У них не было ни шкур, ни хвороста, ничего. Когда их нашли, почти все уже были мертвы, лишь несколько полуживых ещё дышало, примёрзнув к покойникам. Их клали по одному в сани как дрова и отогревали. Дальше всех был лагерь, который разбил сам Доннер. Его и нашли позже всех. Их лидер к тому времени уже сдох – на своё счастье, иначе несдобровать бы ему – а оставшиеся в живых ползали посреди обломков хижин, подъедая трупы товарищей. Ту же картину, как сказал мне Джек, он увидел и в первом лагере, когда вернулся туда. Вот так всё было.

– Ты забыл ещё о тех, которые отправились за помощью, – промолвил один из американцев.

– Да. Из двух десятков уцелело всего девять, остальных сожрали, – сказал хозяин дилижанса.

– Неужели всех? – ахнул Штейн.

– Всех, – уверенно подтвердил возница. – Нарочно убивали товарищей, чтобы съесть.

– Ублюдки, – с отвращением произнёс кто-то из парней.

– Как сказать! Убивали-то только мужчин. Женщин не трогали.

– Благородство людоедов, – фыркнул кто-то.

– Значит, женщины ели человечье мясо вместе с остальными? – ужаснулся Штейн.

– А как же? Ели. Ещё небось и готовить помогали.

Лейтенант вдруг ощутил комок в горле. Уши его зазвенели, тело наполнилось странной слабостью. Он подумал, что сейчас потеряет сознание. Быстро отведя взгляд, он глубоко задышал и попытался прийти в себя.

– Что это ты так побледнел? – заметил возница. – Дурно стало от наших рассказов, хе-хе?

– Д-да, – выдавил Штейн. – Я сейчас…

Он вскочил и бросился за выступ скалы. Его вырвало, глаза заволокло кровавой пеленой. В голове неотступно звучали слова старика: «Ещё небось готовить помогали». Смешок, которым возница заключил эту фразу, казался ему ужаснее самой фразы. Его трясло от омерзения при мысли, что где-то здесь люди ели друг друга и даже, возможно, выбирали лучшие куски, а домовитые жёны кормили этим блюдом детей. Смириться с этим было выше его сил.

Обеспокоенный его долгим отсутствием, Чихрадзе отправился на поиски лейтенанта. Он застал его возле скалы, бледного, тяжело дышащего, невидящим взором смотрящего вдаль.

– Как ты?

– Уже лучше, – прохрипел Штейн.

– Сможешь идти?

– Вполне.

Вдвоём они вернулись к остальным. Американцы насмешливо посмотрели на слабосильного русского.

– Пожалуй, я пойду в дилижанс, – пробормотал Штейн, уязвлённый этими взглядами.

– Да и нам пора, – подытожил возница, вставая.

Все поднялись и, вытерев руки, направились к экипажу.


По мере того, как дилижанс спускался в долину, природа становилась всё богаче. Земля покрывалась разноцветьем, обочины дороги зарастали соснами и можжевельником. Опять начало пригревать солнце, его лучи словно растапливали сердца путешественников, озаряя радостью их лица. Один из американцев запел лёгкую песенку:

Прибыл я из Алабамы

с банджо за плечами,

Еду я в Луизиану,

пусть любимая встречает.

Дождь всю ночь хлестал, а днём

перестало капать;

Было жарко, я же мёрз;

Сюзанна, хватит плакать.

О, Сюзанна, ты не плачь,

Ведь я здесь с тобою,

С банджо за спиною.

В другую ночь мечталось мне,

когда луна светила,

Что девушка моя на холм

стремительно всходила.

Меня увидела, но слёзы

продолжали капать.

Я сказал: «Ведь я с тобой!

Сюзанна, хватит плакать».

Буду в Новом Орлеане

и тебя найду я,

И немедля пред тобой

колени преклоню я.

Ну а если не найду, и дождь

продолжит капать,

Пусть уж лучше я умру;

Сюзанна, хватит плакать.

Полные светлых ожиданий, они ехали навстречу солнцу, навстречу теплу, и, как ни печально, навстречу войне. Из русских газет офицеры уже знали, что за последние месяцы северяне добились крупных успехов в борьбе с сепаратистами: отразили наступление генерала Ли под Геттисбергом, взяли Виксберг на Миссисипи и отрезали южные штаты от Техаса и Дикого Запада. Однако прочность этих завоеваний была пока сомнительна, повсюду свирепствовали партизаны, а на территории племён полыхала настоящая индейская война.

Учитывая всё это, русские не рассчитывали добраться до Нью-Йорка без приключений, прекрасно понимая, что по мере приближения к эпицентру боевых действий количество непредвиденных препятствий будет возрастать. Но они никак не думали, что первое препятствие возникнет уже в Неваде. Заворожённые авторитетом возницы, офицеры рассматривали земли, непосредственно примыкавшие к Калифорнии, как островок мира среди стихии войны. Это убеждение разделяли и их спутники-американцы. По всему было видно, что те вовсе не опасались южан. Спрошенные Штейном, что они думают об этом, парни лишь усмехнулись, показав на пустые карманы. Отсутствие средств делало их бесстрашными. Русских, конечно, такой довод не слишком утешал, но и они пребывали в спокойствии, твёрдо веря в слово хозяина дилижанса. Как оказалось, напрасно. Ещё не спустившись с гор, на очередном изгибе лесной дороги путешественники угодили прямиком в засаду.

С двух сторон из-за деревьев выскочило несколько человек с ружьями, двое из которых схватили под уздцы лошадей, а остальные наставили стволы на возницу и пассажиров.

– Выходи по одному, – раздался грозный приказ, как только дилижанс остановился. – И без шуток!

Чихрадзе и Штейн переглянулись.

– Вот тебе и безопасная трасса, – горько проронил лейтенант.

Распахнулись дверцы экипажа, в проёме показались небритые люди в широкополых шляпах, с ружьями наперевес. Среди них не было ни одного в мундире или с каким-то знаком отличия, и это наводило на мысль, что нападавшие принадлежали к славному братству разбойников с большой дороги. Один из американцев встал и, подняв руки, направился к выходу, на мгновение заслонив собой проём. Этого мига Чихрадзе оказалось достаточно, чтобы сориентироваться в обстановке. Он выхватил пистолет и несколько раз выстрелил в сторону нападавших. Тут же раздались ответные выстрелы, американец, продырявленный в живот и грудь, рухнул на пол, громко крича и корчась от боли. Повозка дёрнулась, пассажиры попадали друг на друга. Возница издал яростный вопль, лошади рванулись вперёд. Вслед им защёлкали выстрелы. Дилижанс трясся и подпрыгивал на ухабах, пассажиров швыряло от стенки к стенке, они ругались на четырёх языках, едва успевая хвататься за ушибленные места. Раненый выл и плакал, истекая кровью, возница то и дело свистел, подхлёстывая лошадей. Вдруг экипаж начал резко тормозить и, наконец, совсем остановился. Путников с силой вжало в переднюю стенку. Дверь распахнулась, хозяин дилижанса торопливо замахал рукой.

– Вылезайте, быстро. Надо развернуть повозку поперёк дороги. – Он увидел раненого и выругался. – Мать твою так, этого ещё не хватало. Вытаскивайте его.

Он убежал распрягать лошадей, а очумевшие от скачки путешественники, покачиваясь, начали по одному спрыгивать на землю. Раненого отнесли его в лесок. Тот стонал и сыпал отборнейшими ругательствами.

– Что вы делаете? – спросил у возницы Штейн, глядя, как старик уводит лошадей вглубь соснового бора.

– Ставьте дилижанс, я сейчас вернусь. Скорее же! – ответил старик.

– Не понимаю. Что он задумал? – спросил лейтенант у Чихрадзе, когда они вместе с американцами, взявшись за оглобли, принялись разворачивать повозку.

– Возводит укрепление, – усмехнулся гардемарин. – Старик не дурак. Сообразил, что далеко мы на этой колымаге не уедем – бандиты наверняка на лошадях – и решил поставить баррикаду. Сто очков ему за тактическое мышление.

Они успели как раз вовремя. Мгновением спустя на дороге показались всадники. Обороняющиеся пальнули в них несколько раз, и всадники тут же умчались, оставив одного убитого. Вернулся хозяин дилижанса. Пригибаясь, он подбежал к своей повозке и присел за колесом.

– А вы говорили, что дорога безопасна, – с укоризной сказал ему Штейн.

– Моя безопасность – мой длинный кольт. Если тебе что-то не нравится, можешь убираться на все четыре стороны.

Лейтенант побледнел от обиды.

– Что он сказал? – спросил Чихрадзе.

Штейн перевёл.

– Сволочь, ведь знал наверняка, что здесь могут быть грабители, и вешал нам лапшу на уши, – пробормотал грузин.

– Ты думаешь?

– Конечно. Посмотри на него.

Штейн бросил взгляд на возницу.

– Учтите, мы сообщили российскому послу о своём маршруте, и если с нами что случится…

– Далековато будет отсюда ваш посол, – процедил старик, не сводя глаз с дороги.

– Мы под охраной дипломатического статуса, – надменно заметил Штейн. – А вас ждут крупные неприятности. Вы лгали нам, лгали с самого начала. Как вам не стыдно?

– Не учи меня жить, юноша. Если я буду говорить всем правду, то останусь без гроша в кармане.

Один из американцев закашлялся от смеха.

– Ну и мерзавец же ты, Джо.

– Попридержи язык. Я старше тебя в два раза, щенок.

Новое появление бандитов прервало их спор. На этот раз грабители действовали осторожнее – они слезли с лошадей и начали приближаться к дилижансу короткими перебежками, прячась за стволами деревьев. Началась оглушительная стрельба, кругом засвистели пули, послышались крики раненых. Обороняющиеся подстрелили ещё двух разбойников, но и сами не обошлись без потерь – Штейн упал на землю, в его штанине чуть ниже колена зияла дыра. Сказались недостатки дилижанса – он хорошо прикрывал туловище, но оставлял незащищёнными ноги.

– Чёрт возьми, – охнул он. – Давид, кажется, меня задело.

Чихрадзе обернулся и выругался. Старик что-то сказал ему, показывая на лес.

– Ты прав, дед, – ответил грузин. – Надо его оттащить. – Он нагнулся над раненым. – Встать можешь? – Штейн решительно помотал головой. – Тогда хватайся за меня.

Он перекинул руку лейтенанта через свою шею и поволок его к ближайшим деревьям. Вдруг откуда-то из рощи раздался ещё один выстрел, и Штейн, ойкнув, уронил голову на грудь. Чихрадзе вздрогнул. Он увидел, как несколько бандитов, обойдя дилижанс с тыла, прятались за стволами сосен и что-то кричали обороняющимся. Лейтенант обмяк и не подавал признаков жизни.

– Сволочи, мерзавцы, – пробормотал гардемарин сквозь зубы.

Всё ещё держа недвижимого Штейна, он в растерянности обернулся. Его спутники стояли с поднятыми руками, их пистолеты валялись тут же в пыли. Возница что-то сказал ему, кивнув на револьвер в руке. Чихрадзе ещё раз посмотрел на разбойников, целившихся в него из-за деревьев, и нехотя выпустил оружие. Затем осторожно положил на землю бесчувственного лейтенанта. Разбойники вышли из леса, приблизились к дилижансу, окружили его, держа на мушке защитников. Один из них собрал брошенные пистолеты, другой принялся обыскивать раненых. Ещё один подошёл к старику и заговорил с ним, недобро усмехаясь. Возница коротко отвечал, держа руки над головой. Чихрадзе скосил взгляд на Штейна. Тот лежал с опущенными веками и не дышал. «Вот и конец нашему походу», – подумал гардемарин. К нему подошёл бандит, что ранее разговаривал со стариком, и произнёс несколько слов, прищурив глаза. Чихрадзе спокойно посмотрел на него, не опуская взор. Он знал, что сейчас умрёт. Но разбойник вдруг размахнулся и ударил его кулаком в челюсть. Гардемарин упал, почувствовав, как рот его наполнился кровью. Возница что-то быстро залопотал, обращаясь к бандиту. Тот обернулся, затем с некоторым удивлением опять посмотрел на медленно поднимающегося гардемарина. Бросил короткое слово и приподнял брови как бы в знак некой озадаченности. Разбойник, обыскивавший Штейна, издал торжествующий возглас и вытащил у того из-за пазухи толстую пачку долларов. Кинул деньги своему командиру, пошарил ещё немного и извлёк большой конверт из промасленной бумаги, в котором находились карты размещения англо-французских эскадр. Начальник отобрал у него конверт, разодрал его и, достав одну из карт, в недоумении уставился на неё. Затем повернул голову к Чихрадзе. Спросил что-то, гардемарин злобно откликнулся:

– Да, сухопутная крыса, это морские карты. Тебе, остолопу, не понять.

Ответ его, как видно, удовлетворил разбойника. Он свернул карту, засунул её обратно в конверт и медленно подошёл к Чихрадзе. Возница опять что-то сказал, показывая взглядом на гардемарина. Бандит злорадно посмотрел на офицера. Произнёс несколько слов, похлопав его по плечу и ухмыляясь. Затем обошёл дилижанс и не спеша направился по дороге обратно к месту засады. Чихрадзе почувствовал, как в спину его воткнулся ствол револьвера. Приказ был понятен, и он без слов побрёл за разбойником. Обернувшись напоследок, он успел ещё заметить, как один из разбойников оттаскивает тело Штейна в лес, а остальные, смеясь, закуривают папиросы и обыскивают пленных.

Бандит отвёл офицера в лес, где шагах в ста от дороги был оборудован небольшой лагерь. Стояло пять шалашей, меж ними в центре находился потухший очаг. От дерева к дереву тянулись верёвки, на которых сушились портки. Чуть поодаль, привязанные к стволам мохнатых сосен, переступали с ноги на ногу лошади. Их было немало, десятка три, что говорило о значительной численности отряда. Навстречу прибывшим вышло несколько человек. Командир отдал несколько приказаний, разбойники затолкали Чихрадзе в один из шалашей, связали ему ноги и руки. Сквозь дыру в проходе гардемарин видел, как начальник отряда отошёл в сторону и снова достал из конверта русские карты. Это удивило офицера. Неужели люди, промышляющие грабежом, могут заинтересоваться морскими картами? Может, они рассчитывают извлечь из них какую-то выгоду? Тогда у него есть шанс выжить.

Словно в подтверждение этой мысли, со стороны дороги раздались новые выстрелы. Чихрадзе встрепенулся, подумав, что в засаду угодили новые горемыки, но вскоре понял, что это не так. Спустя какое-то время послышался хруст веток, и в лагерь пришли те люди, которые оставались у дилижанса. Они были веселы, с оживлением пересчитывали доллары, найденные у Штейна. Остальные разбойники встретили их радостными возгласами, поднялся галдёж, который успокоил только грозный окрик командира.

Чихрадзе вдруг понял, что означали эти выстрелы: бандиты избавлялись от свидетелей. Они убили всех, кроме него. Почему? Вывод напрашивался сам собой – его спасли те самые карты, которые с таким любопытством разглядывал командир отряда. Но раз так, значит, это не простые разбойники? Неужели ему довелось встретиться с партизанами Конфедерации?

Разрешения этой загадки Чихрадзе пришлось ждать целых три дня. Именно столько занял путь до какого-то передвижного военного лагеря в невадской пустыне, куда его, посадив на коня и связав руки за спиной, отвезли десять разбойников во главе с командиром. Гардемарин не понимал, куда он попал, но имел все основания подозревать, что захватившие его люди были мятежниками. Это его несколько утешило – во всяком случае, забрезжила надежда, что его не расстреляют среди прочих. За время путешествия он изрядно зарос и покрылся коростой грязи. В лагере его обрили и накормили. В качестве жилья отвели крытую повозку, круглосуточно охраняемую несколькими солдатами. Впрочем, караул был скорее для проформы. Бежать всё равно было некуда, кругом расстилалась безводная каменистая пустыня, изрезанная скалами и солончаками. Солнце поджаривало путников с пяти утра до двенадцати вечера, а ночью было так душно, что Чихрадзе спал, не закрывая рта. Даже ему, теплолюбивому жителю Кавказа, было не по себе среди всех этих колючек и мёртвой растрескавшейся земли. Южанам, как видно, тоже было здесь невмоготу, потому что дня через три после того, как гардемарина доставили в лагерь, его обитатели пришли в движение, выстроили повозки двойной шеренгой и отправились в путь. Вечером, когда партизаны расположились на привал, Чихрадзе повели на допрос к их начальнику.

Глава третья

Нежданные встречи

В помещении было темно и пыльно. Сквозь заколоченные окна утром просачивался свет, но уже с полудня всё погружалось в полумрак. Как видно, комната выходила на восток. Костенко сидел на старом провалившемся диване и потирал шишку на затылке. Ударили его от души. Хорошо хоть, череп не раскроили. Кормили плохо, два раза приносили какую-то баланду с чёрствым хлебом и давали стакан воды. Это было всё, что он ел за последние сутки. Во всяком случае, ему так казалось. Он не знал, сколько пролежал без сознания, но голодное урчание в животе подсказывало, что срок прошёл немалый. Он пытался прислушиваться к звукам с улицы, однако там стояла такая тишина, что можно было подумать, будто он на кладбище. Возможно, так оно и было.

Он не видел своих похитителей. Когда ему приносили еду, Костенко должен был стоять лицом к стене и не оборачиваться. На все его вопросы похитители молчали. Скоро Семён Родионович совсем извёлся от тоски и неизвестности.

Наконец, к нему пришли для разговора. Это произошло где-то на третий день его заключения, по очень примерным выкладкам Костенко, который не мог видеть восходов и закатов, а потому опирался на свои внутренние часы. Лиц он опять не увидел. Ему велели отвернуться к стене, завязали глаза, затем посадили на кровать. Он услышал, как в комнату вошло несколько человек. Повисла тишина, вошедшие молча разглядывали его. Затем кто-то произнёс:

– Вы – чиновник по особым поручениям министерства иностранных дел России.

Это был не вопрос. Говоривший просто констатировал факт. Костенко не счёл нужным подтверждать его слова. Вместо этого он спросил:

– Кто вы?

– Это не важно, – последовал ответ. – Важно то, что сейчас вы находитесь в наших руках. От нас зависит, будете вы жить или умрёте.

Поставленный перед этим выбором, Семён Родионович решил промолчать.

– Вы прибыли на русской эскадре, – продолжал тот же голос.

«Что за странный акцент?» – подумалось Костенко. Американцы не говорят так. У них более мягкое «р», а звуки словно размазываются по слову. Здесь же всё было наоборот, как будто голос принадлежал иностранцу. Или же выходцу из какой-то американской глубинки, где были свои правила произношения.

– Нам известно, что вы имеете задачей борьбу с польским капёрством. Вы обращались по этому поводу к госсекретарю и руководству местного отделения Демократической партии. Мы также знаем, что вы намерены действовать на морских коммуникациях в случае войны с Великобританией или Францией.

«Интересно, кто нас продал? – подумал Костенко. – Неужели Стекль?».

Голос выдержал паузу.

– Вы подтверждаете мои слова?

– Кто вы такие? – опять спросил Костенко и тут же получил мощный удар поддых. У него перехватило дыхание, в груди разлилась сильная боль, а в глазах запрыгали искры.

– Отвечайте, пожалуйста, на мои вопросы, – вежливо попросил голос.

– Вы правы, я – русский чиновник, – с трудом выговорил Костенко, глотая ртом воздух. – Что вам от меня надо?

– Нам нужны те данные, которыми на сегодняшний день располагает ваш капитан, а также планы его действий. Желательно, с картами. Нам также нужна информация относительно намерений вашего внешнеполитического ведомства и полная картина расстановки сил во властных структурах России.

– У нас нет никаких властных структур. У нас есть государь.

Послышался снисходительный смешок.

– Даже в такой отсталой стране как Россия монарх не один управляет страной. У него есть министры. Они оказывают на него влияние – кто больше, кто меньше. Нам бы хотелось поподробнее узнать об этом.

– Тут я вам не помощник. Найдите кого-нибудь поважнее.

– Тогда расскажите нам о планах адмирала Лесовского, – помедлив, сказал голос.

«Чёрт побери, ну что же это за акцент?» – опять подумал Костенко.

– Я не вхож в капитанскую рубку, – ответил он, и немедленно получил новый удар. На этот раз – в левый бок.

– Семён Родионович, не морочьте нам голову, – мягко посоветовали ему. – Так будет лучше и для вас, и для нас. Ведь вам вручили какие-то инструкции в Петербурге, верно? И вы общались по этому поводу с господином Лесовским. И ездили в Вашингтон к вашему послу. Видите, нам многое известно. Так что не заставляйте нас прибегать к насилию. Поверьте, нам бы этого очень не хотелось.

Отпираться было бесполезно.

– Да, я говорил с Лесовским по поводу польских капёров, – прохрипел Костенко, мучаясь болью в брюшине. – И ездил к барону Стеклю. Это он вас навёл на меня?

Теперь удар пришёлся в челюсть. У Костенко хрустнула левая скула, он повалился на диван и застонал.

– Семён Родионович, прошу вас, – ласково обратился к нему голос. – Вопросы здесь задаём мы. А вы на них отвечайте. Без дерзостей, пожалуйста.

Костенко промолчал. Он медленно сел и подвигал челюстью. Вся левая часть лица горела как в огне, рот стремительно наполнялся кровью.

– Ладно, – проговорил он. – Слушайте. Я не знаю, что планирует наш Генштаб и военное министерство. Если вы для этого похитили меня, то лучше сразу убейте. Мне неизвестны их планы. Я лишь знаю, что после стоянки в Нью-Йорке Лесовский намерен оперировать в Карибском море против баз пиратов, ежели таковые обнаружатся. Что касается английских и французских кораблей, то эскадре велено избегать столкновений с ними, покуда между державами сохраняется мир.

– Какую информацию собрал адмирал, пересекая Атлантику?

– Никакой. Мы так спешили в Нью-Йорк, что не имели времени на сбор информации.

Ему показалось, что похитители оживились.

– Недавно в Сан-Франциско прибыла ещё одна русская эскадра, – сказал голос. – Вы поддерживаете с ней связь?

– Нет, – ответил Костенко, и он не лукавил. В самом деле, после сообщения об отправке двух офицеров никаких новых депеш от Попова не поступало.

– Семён Родионович, нам бы хотелось слышать от вас правду, – с каким-то сожалением заметил голос. – Если вы будете лгать нам, это очень плохо скажется на вашем самочувствии.

– Чёрт побери, я говорю вам правду! – взорвался Костенко. – Какая связь может быть между двумя эскадрами по разные стороны континента?

И вдруг его осенило. Он понял, кто его похитители. Ну конечно! Как он сразу не догадался? Этот акцент, эта типично русская манера обращения по имени-отчеству, неизвестная людям западной культуры, этот особый интерес к вопросу о капёрах – всё указывало на то, что он попался в лапы полякам. Недаром Стекль предупреждал, что их тут пруд пруди. Как бишь зовут их лидера? Совершенно вылетело из головы…

Открытие это не прибавило ему уверенности. Напротив, он похолодел и застучал зубами от страха. Если от англичан и французов ещё можно было ожидать какого-то снисхождения, то братья-славяне были беспощадны. Наверняка они нахлебались горя от русской власти, и церемониться не станут. В общем, дело было швах.

– Однако вы в курсе прибытия этой эскадры, – полуутвердительно сказал голос.

– Разумеется, – проворчал Костенко.

Он услышал, как похитители его шепчутся. Видимо, они обсуждали, можно ли ему верить. Потом голос произнёс:

– Когда вы узнали о прибытии эскадры в Сан-Франциско?

Это был ловкий вопрос. Если бы Костенко ответил: в августе, то возникло бы подозрение, что действия Лесовского и Попова были согласованы. А если бы он ответил: в сентябре (то есть уже будучи в Нью-Йорке), тогда выходило, что он лгал, говоря, будто между эскадрами нет никакой связи. Но и так, и так получалось, что он не говорил всей правды. Сообразив всё это, Костенко покрылся испариной.

– К-когда прочли в Нью-Йорке американские газеты, – нашёлся Семён Родионович.

Повисла пауза. Его мучители тихонько совещались. Затем прежний голос сказал:

– Нам бы хотелось знать, какие действия собирается предпринять Россия в случае, если она не получит поддержки Соединённых Штатов в борьбе с капёрством.

– У адмирала Лесовского есть приказ идти в Карибское море. И он выполнит его вне зависимости от ответа американского правительства.

– Насколько серьёзны ожидания в России на поддержку Америки?

«Что за чёрт? – подумал Костенко. – Я ведь уже ответил им».

– Мы рассчитываем на помощь американцев, но готовы обойтись и без неё.

– Ухудшит ли российско-американские отношения негативный ответ Вашингтона на русский запрос?

– Вероятно. Но не слишком. В России понимают, что американцы сейчас завязли в своей войне, и им не до польских капёров.

При этом Семён Родионович подумал: «Ни дать ни взять – беседа двух дипломатов». Он поводил языком по сломанным зубам.

– Намерена ли Россия оказать военную помощь США в случае их согласия на сотрудничество в деле борьбы с капёрами?

– Россия готова оказать эту помощь даже в случае отказа Вашингтона сотрудничать.

– Поясните ваши слова.

– Что именно?

– В каком виде Россия намерена оказать военную помощь США? Действиями на море, военными поставками, или, может быть, финансовыми займами?

– Всем вышеперечисленным.

– Чушь, – вмешался вдруг другой голос. – Откуда у России столько денег? Она сама побирается по чужим дворам.

Костенко пожал плечами.

– Я не работаю в финансовом ведомстве. Мне это неизвестно.

Голоса опять зашушукались.

– Сколько военных кораблей осталось у России на Чёрном и Балтийском морях?

– Не имею представления.

Послышался шаркающий звук, и в его челюсть снова врезался мощный кулак. Семён Родионович упал навзничь, пронзённый дикой болью в правой скуле, а неизвестный мучитель ещё добавил удар в живот. Костенко почувствовал, что задыхается. Не помня себя, он принялся сдирать с глаз повязку, но та была прикручена крепко и не поддавалась.

– Хватит, хватит, – поспешно сказал первый голос. Последовала короткая тирада на незнакомом языке, затем голос продолжил. – Вам не следует снимать повязку, Семён Родионович. Иначе нам придётся вас убить.

– Вы меня и так уже почти убили, – прохрипел Костенко, отнимая, однако, руки от лица.

– Поймите, вы сами виноваты, – терпеливо втолковывал ему голос. – Уверяю вас, если бы вы честно и правдиво отвечали на наши вопросы, не было бы нужды прибегать к столь грязным мерам. Обещайте впредь не вилять.

– Хорошо…

– Очень любезно с вашей стороны.

Послышались какие-то шаги, Костенко помогли сесть, затем к губам его поднесли кружку с холодной водой. Он пил, почти не открывая рта; челюсть ныла неимоверно. Вода была солоноватая, перемешанная с кровью.

– Итак, вернёмся к последнему вопросу, – произнёс голос, когда Костенко напился. – Сколько русских военных судов находится сейчас на Чёрном и Балтийском морях?

– Я – сотрудник министерства иностранных дел, а не военно-морского ведомства. Мне неизвестны размеры российского флота, – слабо ответил Семён Родионович. – Загляните в справочники. Наверняка англичане и французы уже всё подсчитали.

Произошёл короткий обмен репликами на каком-то славянском языке, затем голос сказал:

– Хорошо, оставим это. Насколько серьёзно оценивает министерство иностранных дел России возможность интервенции в случае продолжения боевых действий против повстанцев?

– Интервенции куда – в США или Россию?

– В Россию.

– Этот вопрос обсуждался князем Горчаковым с государем. Судя по ответу на меморандум держав, такая возможность была признана маловероятной.

– А чиновники министерства тоже так считают?

– Да.

– Заметны ли в России военные приготовления?

Костенко облизнул разбитые губы.

– Я не покидал Петербурга последний год, поэтому ничего не могу сказать. В столице таких приготовлений не заметно. Разве что…

– Разве что?

– Обновили укрепления Кронштадта. Я видел это собственными глазами.

– Обсуждалась ли возможность превентивного удара по Копенгагену для уничтожения капёрского флота?

– Не знаю. По-моему, этот флот – чистая выдумка.

Он задержал дыхание и зажмурился, ожидая очередного удара, но его не последовало.

– Есть ли у России планы заключения военного союза с США?

– Да.

Всё-таки к героям Костенко не относился. Получив несколько раз по морде, он решил ничего не скрывать и перестать уходить от ответов.

– В какой форме замысливается этот союз?

– В форме широкого сотрудничества против общих врагов.

– Вплоть до совместного вооружённого выступления?

– Именно так.

– Как барон Стекль смотрит на перспективу заключения такого союза?

– Не знаю. Я передал ему все бумаги касательно данного вопроса, он обещался хлопотать. – Эта маленькая ложь была ложкой мёда в огромной зловонной бочке предательства. Костенко понимал это и не очень радовался, водя за нос своих мучителей.

– Вы говорили по этому поводу с руководством Демократической партии?

– Нет. Это – государственная тайна.

– Не лгите нам, Семён Родионович, – мягко посоветовал голос. – Сенатор Оделл собирается поднять перед правительством вопрос о польских капёрах. И после этого вы будете утверждать, что не говорили на эту тему в Таммани-Холле?

– Я действительно говорил там о польских капёрах, но ни словом не обмолвился о заключении военного союза с США.

– Какова ваша миссия здесь?

– Моя лично?

– Да.

– Передать инструкции государя барону Стеклю.

– Это всё?

– Да.

…Допрос длился около полутора часов. Неизвестный вопрошатель оказался большим искусником по части задавания каверзных вопросов. Снова и снова возвращаясь к одним и тем же темам, он обмусоливал их так и этак, словно проверял Костенко на честность. К концу этой пытки Семён Родионович едва ворочал языком и перестал понимать, где заканчивается реальность и начинается бред помутнённого сознания. Всё перемешалось в его голове. Образы Нью-Йорка сменялись воспоминаниями о родной Харьковщине, голос допрашивающего всё более сливался с голосом князя Горчакова. Поняв, что многого от него уже не добиться, мучители его отступили. Костенко услышал, как они вышли из комнаты, поблагодарив напоследок за ответы. Русского агента повернули лицом к стене и сняли с него повязку. За спиной его раздался какой-то скрежещущий звук, потом хлопнула дверь, и всё стихло. Костенко повернул голову. Посреди дощатого никогда не крашеного пола стояло корыто с водой. Семён Родионович усмехнулся – гуманисты, однако! Он подошёл к корыту и принялся смывать с лица кровь, выплёвывая осколки зубов. Душа его набухала злостью. Странно, но во время допроса он не был зол, скорее – напуган. А теперь, когда его оставили одного, мысли наполнились мечтою о мести. Он отхаркивал кровь и представлял, как поступит с этими негодяями, когда выберется отсюда. Мечты его были жалки и смешны, и он понимал это, но ничего не мог с собою поделать. Боль в скулах не ослабевала, растравляя душевную рану. Никогда в жизни его так не унижали. Даже когда в министерстве он при всех был оскорблён одним юным секретарём – наследником крупного состояния – самолюбие его не было так уязвлено. Подумать только – попасться в лапы каких-то проходимцев! Он, представитель Российской державы и доверенное лицо князя Горчакова, вынужден терпеть насилие со стороны презренных эмигрантских крыс! Сознавать это было тяжко и невыносимо.

Он не знал, сколько провёл времени в своём узилище. Может быть, неделю, а может, три дня. Не имея тюремного опыта, он слишком поздно сообразил, что мог бы считать время по числу принесённых баланд. Но память подсказывала, что кормили его не более десяти раз. Причём кормили, судя по всему, дважды в день, ибо чувство голода преследовало его неотступно. Скоро Костенко готов был выдать любую тайну за кусок хлеба. Право слово, если бы его хозяева были поумнее, они бы допросили его сейчас, а не через три дня после похищения.

Но у них, как видно, были свои планы на его счёт. Однажды Семёну Родионовичу снова завязали глаза и куда-то повели. Поначалу он подумал, что идёт на расстрел. Тело его, и без того ослабленное, всё задрожало от такой догадки, ноги подкосились, а голова зашумела в предчувствии обморока. Он зашатался, чуть не падая, но двое охранников успели подхватить его под руки, при этом один произнёс что-то неприязненным тоном, а другой засмеялся. Этот смех придал сил Костенко. Он решил, что больше не даст им повода для шуток, чего бы это ему не стоило.

Его вывели на улицу (он понял это по дуновению свежего воздуха) и посадили в повозку. Он услышал фырканье лошадей и почувствовал запах их тел. Охранники разместились по бокам от него, повозка тронулась. Должно быть, стояла ночь, потому что никаких других звуков, кроме стука копыт и понуканий кучера, Семён Родионович не уловил. Да и эти звуки казались ему приглушёнными, словно голова его была обёрнута плотным одеялом. Данное наблюдение вкупе с ощутимой затхлостью окружающей атмосферы привело Костенко к выводу, что его везли в закрытом экипаже. Ничего удивительного – было бы странно, если бы похитители поступили наоборот. Минут через пятнадцать после отправления, убаюканный монотонностью дороги, Семён Родионович заснул. Организм его, непривычный к передрягам, в очередной раз подвёл своего хозяина.

Его разбудили резкие голоса. Охранники о чём-то громко переговаривались на незнакомом языке, который Костенко с большой долей вероятности идентифицировал как польский. Потом откуда-то раздался короткий окрик, и они замолчали. Тот, что сидел справа, вышел из экипажа. Наступила тишина, лишь где-то вдалеке слышались шаги и негромкие голоса. Костенко засопел. Он был почти уверен, что судьба отсчитывает последние мгновения его жизни. Однако секунды бежали за секундами, а ничего не происходило. Несколько ободрённый этим, и в то же время полный уверенности, что терять ему нечего, Семён Родионович мрачно ухмыльнулся.

– Я вижу, у вас такие же проволочки, как у нас, – сказал он своему стражу по-английски.

Тот ничего не ответил.

Наконец, за ним пришли. Выведя из экипажа, неизвестные провожатые взяли Семёна Родионовича под локти и поволокли по хлипкому деревянному полу. Он услышал звук открываемых дверей – сначала одной, потом второй. Страха в нём не было – тот куда-то улетучился, уступив место усталости и какому-то отупению. Муки последних дней сделали своё дело, вселив равнодушие к смерти. Он знал, что его сейчас убьют, но почему-то не боялся этого. Ему было до такой степени всё равно, что он даже не сотворил предсмертной молитвы Господу. Почему-то это не пришло ему в голову. Может быть, подспудно он верил в спасение, а может, до того исчерпал все силы, что не мог вспомнить слов.

Так или иначе, его блуждания закончились через пять минут. Стражи его остановились, крепко держа Костенко за локти, и Семён Родионович чуть не порвал одежду, рванувшись по инерции вперёд. Повисла пауза, кто-то подошёл к нему, постоял немного. Семён Родионович ощутил запах изысканного одеколона.

– Хорошо, – коротко произнёс обладатель одеколона, и русского агента легонько толкнули вперёд. Он пошатнулся и сделал шаг. Тут же другие руки подхватили его, дёрнули на себя. «Что это они замышляют? – недоумённо подумал Костенко. – Никак повесить меня вздумали?». Мысль эта обожгла его ужасом. Умирать, болтаясь на верёвке, ему вовсе не хотелось.

Но события вдруг приняли неожиданный оборот. Послышалась какая-то возня за спиной, сдавленные голоса и короткие удары, словно выбивали ковёр. Затем некий новый голос произнёс:

– Этот человек – наш.

– Вы не имеете права его забирать, – возмущённо откликнулся владелец одеколона.

– Мы имеем право на всё, – внушительно ответили ему. – Это – наша страна, и мы решаем, кому жить и кому умереть.

– Это неслыханно!..

– Вы отдадите его по-хорошему, или нам придётся применить силу?

– Но ведь мы обо всём договорились! Как джентельмены с джентельменами…

– Мне плевать, с кем вы договорились. Этот человек – наш. Понятно?

– Я этого так не оставлю…

– Как угодно.

Семёна Родионовича развернули и опять повели куда-то. Он снова услышал двойной скрип дверей, в нос шибанул знакомый запах сырости, по сторонам раздавалось сопение провожатых, откуда-то спереди доносился тихий стук шагов. «Неужели не убьют?» – думал он. Не без удивления он смаковал эту мысль, полный какого-то восторженного опьянения.

– Кто вы? – осмелился он спросить.

– Вам этого знать не нужно, – ответили ему.

Такое обращение несколько озадачило Костенко, но он решил не придавать ему значения, полный признательности своим спасителям. Те, однако, оказались не слишком любезны. Едва Семён Родионович вышел на свежий воздух, как получил сокрушительный удар по голове и потерял сознание.

Когда он очнулся, то подумал, что попал в рай. Кругом висели белоснежные простыни, было тихо и светло, он лежал на мягкой кровати под тёплым одеялом, отдохнувший, свежий и страшно голодный. Голова его была перетянута бинтом, ноги нежились в кальсонах. «Если таков рай, то он очень напоминает наш лазарет», – подумал Костенко, начиная ощущать позывы переполненного мочевого пузыря.

– Эй, кто-нибудь! – крикнул он. – Где я?

На всякий случай он повторил эту фразу по-английски. Левая простыня одёрнулась и в проёме повисла могучая фигура медбрата.

– Проснулись, ваше благородие?

Господи, до чего же сладким показался ему сейчас этот голос!

– Где я, голубчик? – спросил он, улыбаясь.

– На «Александре Невском», ваше благородие.

– Давно я здесь?

– Со вчерашней ночи. Как привезли вас полицейские, так у нас и пребываете неотлучно… Прикажете позвать доктора?

– Да-да, зови. И вот ещё что: гальюн у вас далеко?

– Никак нет. Тут же, рядышком…

– Рядышком, – повторил Семён Родионович. Он облизнул губы и ещё раз повторил, отстранённо глядя в потолок. – Рядышком…

Простенькое русское словцо обдало душу какой-то теплотой и уютом. Он прикрыл глаза и чуть не заплакал.

– Ну-с, как вы себя чувствуете, Семён Родионович? – осведомился судовой доктор Илья Николаевич Хастатов, вплывая в импровизированную палату.

– Здравствуйте, Илья Николаевич, – осклабился Костенко. – Как же я рад вас видеть!

– Хм… Не сомневаюсь. Наделали вы шуму, нечего сказать. Так как же насчёт самочувствия?

– Превосходное! Если не считать звериного голода и одной низменной потребности совершенно неотложного характера…

– Я вижу, чувство юмора вам не изменило, хе-хе. Это отрадно. Значит, скоро встанете на ноги. Милейший, проводи господина Костенко до гальюна, – попросил врач матроса.

Семён Родионович сел на кровати, спустил ноги на пол.

– Как голова, не кружится? – осведомился доктор.

– Ничуть.

– Это хорошо. Но если будет кружиться, обязательно сообщите. У вас было сотрясение мозга, а это, знаете ли, чревато…

– Всенепременно.

Сопровождаемый медбратом, Костенко направился в гальюн. Его слегка мутило, к горлу подкатывал комок, но вскоре недомогание ушло, и он сумел без посторонней помощи добраться до цели. Однако на обратном пути тошнота опять настигла его, и, весь позеленевший, он добежал до палаты и плюхнулся на кровать.

– Вам плохо? – спросил доктор.

– Да… тошнит.

– Это ничего. Скоро пройдёт. Вашей голове здорово досталось, а это без последствий не остаётся.

– Дайте мне воды, – попросил Костенко, тяжело дыша.

Хастатов повернулся к медбрату.

– Любезнейший, принеси воды Семёну Родионовичу.

Матрос ушёл и вскоре вернулся с жестяной кружкой воды. Костенко жадно припал к ней.

– Мы пока оставим вас. Ешьте, спите, отдыхайте, – сказал Илья Николаевич. – Обед вам принесут. И никуда не отлучайтесь из лазарета. Прогулки вам пока противопоказаны.

– Хорошо. – Он поднял глаза на врача и добавил. – Спасибо, Илья Николаевич.

– Да за что же спасибо? Это в некотором роде моя обязанность – лечить людей.

– И всё равно – спасибо.

Врач посмотрел на него и грустно усмехнулся.

– Отдыхайте, – повторил он, исчезая за простынёй.

Обед в самом деле скоро принесли, но Семён Родионович к своему удивлению не смог даже взглянуть на него. Тошнота неустанно донимала его, хотя живот урчал и требовал пищи. Не в силах бороться с организмом, Костенко закрыл глаза и мгновенно заснул.

Вторичное его пробуждение было уже не таким сладким. Стояла темнота, палуба ощутимо покачивалась – видимо, на море было сильное волнение. Голод донимал столь неистово, что Семён Родионович готов был вонзить зубы в собственную руку. Обед уже унесли, и это страшно разочаровало Костенко. Он скривился от голодных спазмов, закатил глаза. В голове возник образ баланды, которой кормили его похитители. Вкус этого блюда показался ему теперь верхом кулинарного искусства. Он прикусил губу и застонал. Что и говорить, эта ночь была не из приятных.

Зато утром он словно возродился к жизни. Во-первых, принесли сытный завтрак. Во-вторых, пищевод больше не наполнял глотку рвотными позывами. Ну а в-третьих, проведать его заявился не кто иной как сам Степан Степанович Лесовский. Адмирал был хмур и чем-то озабочен. Полюбопытствовав для порядка о здоровье, он принялся выспрашивать Костенко о подробностях его похищения. Семён Родионович подробно рассказал, что с ним происходило с момента выхода из Таммани-Холла и до момента пробуждения на палубе «Александра Невского». Адмирал внимательно слушал его и не прерывал. Его странное молчание и неотрывный взгляд, которым Лесовский сверлил Семёна Родионовича, вселило в того неуверенность. Костенко подумал, что адмирал не слишком верит ему.

– Вот и всё, что я могу вам поведать об этом, – подытожил своё повествование Семён Родионович.

– Вы, стало быть, убеждены, что вас похитили поляки? – спросил Лесовский.

– Да, я так полагаю.

– А кто же вас в таком случае освободил?

– Не имею ни малейшего представления. Кстати, мне так и не объяснили, каким образом я очутился на эскадре.

– Полицейские привезли вас. Вы лежали без сознания возле одного участка, с вами была записка с разъяснением, кто вы такой.

– На английском языке?

– Да.

– Удивительно.

Лесовский опять внимательно взглянул на него.

– Нью-йорская полиция завела дело о вашем похищении и изъявила желание потолковать с вами.

– Что ж, потолкую… если вы не против.

Адмирал перевёл взгляд куда-то в сторону.

– Потолкуйте, почему нет. – Он вздохнул, поднялся и оправил мундир. – Позвольте откланяться, Семён Родионович. Выздоравливайте, я ещё загляну к вам.

Сопровождаемый доктором, он вышел из палаты. Врач вскоре вернулся, похлопал Костенко по плечу.

– Ну как, беседа не слишком утомила вас?

Костенко схватил его ладонь.

– Илья Николаевич, мне показалось, что его превосходительство испытывает какое-то недоверие к моему рассказу. Это правда?

Доктор смутился.

– Почему вы так думаете?

– Не знаю… Он так странно вёл себя, так смотрел…

– Ну что вы, Семён Родионович! Вам показалось, уверяю вас.

– Что ж, хорошо, если так.

Доктор помолчал, затем добавил:

– Поначалу, не скрою, его превосходительство и впрямь склонен был думать, что вы загуляли с местными бездельниками. Он даже намеревался списать вас с корабля от греха подальше. Подозреваю, что подобные мысли не отпускали его до последнего дня. Но теперь у него нет никаких причин думать подобным образом, и вы можете быть совершенно спокойны.

Заверения Хастатова не слишком убедили Костенко. Он явственно видел, что адмирал испытывает неприязнь к нему. Однако спорить с врачом не стал и поменял тему.

– Скажите, а как посол отнёсся к моему исчезновению?

– Был весьма обеспокоен, – ответил Илья Николаевич. – Ежеутрене отправлял нам телеграмму с запросом. Поднял на уши нью-йоркскую полицию и даже хотел обратиться в детективное бюро Пинкертона. Как только узнал о вашем обнаружении, примчался на корабль, хотел увидеться, но я, естественно, не пустил его. Вы спали и лишние переживания вам были ни к чему. Впрочем, не беспокойтесь – уже сегодня днём или вечером он наверняка опять навестит вас.

– Приятно видеть такую заботу, – пробормотал Костенко.

– Местные власти тоже всполошились, наводнили всю пристань полицией, которая вела себя довольно бесцеремонно, пробовала проникнуть на наши суда, но адмирал, разумеется, не пустил её сюда.

– Может быть, поэтому он так досадует на меня?

– Он вовсе не досадует на вас.

Костенко посмотрел на Хастатова и промолчал.

– Приходили посыльные от каких-то здешних шишек, – продолжал доктор после паузы. – Весьма интересовались вашим местонахождением…

– От каких шишек?

– Не знаю. Я не вхож в капитанскую рубку, вы знаете. Слышал, что его превосходительство имел объяснение с кем-то из местных политиков по поводу его назойливости…

– Вероятно, с Твидом. Или с каким-нибудь другим демократом, – задумчиво проговорил Костенко.

– Может быть. Я не силён в здешних раскладах.

Они поговорили ещё немного, и врач ушёл, оставив Костенко переваривать новые факты. Обмысливая своё положение, Семён Родионович всё более убеждался в неизбежности скорого отзыва из американской экспедиции. Никакого проку от него до сих пор не было, зато хлопот он принёс немало. Его необдуманные действия уже обратили на себя внимание барона Стекля, и скоро, несомненно, дойдут до сведения князя Горчакова. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: посол, и без того недовольный прибытием эскадры, воспользуется этим случаем для избавления от неугомонного агента. Будущее рисовалось Семёну Родионовичу в самых мрачных красках.

Однако встреча со Стеклем прошла куда теплее, чем ему представлялось. Взбудораженный и растерянный, посол ворвался к нему в палату, долго тряс руку и осведомлялся о здоровье. На лице его было написано такое искреннее участие, что Костенко засомневался: действительно ли Стекль – такой холодный дипломат, как о нём говорят в России? Поведением своим посол демонстрировал самую неподдельную тревогу за судьбу Семёна Родионовича. Подробно расспросив его об обстоятельствах исчезновения, он принялся ахать, заверяя Костенко в своей решимости разобраться в этом деле.

– Ох уж эти поляки, – говорил он, качая головой. – Ведь я предупреждал вас, Семён Родионович: будьте осторожны. Но вы меня не послушались, и вот результат. Ах, ах, какое несчастье! Какой чудовищный казус! – Он вдруг оборвал поток своих причитаний и посмотрел на Костенко. – Кстати, Семён Родионович, вы знаете, что Моравский убит?

– Ка-ак? – изумлённо выдохнул Костенко.

– Да-да, выстрелом в голову. Возле собственного дома. Среди местной Полонии большой переполох.

– Когда же это произошло?

– Вчера.

– Получается, он непричастен к моему похищению?

– А почему вы думали, что он причастен?

– Ну как же – поляки, капёры…

– И что с того?

Костенко недоумённо уставился на посла.

– А у вас, стало быть, есть другая версия?

– Ничуть. Я лишь предполагаю, что Моравский мог быть непричастен к этому делу.

– А кто же тогда похитил меня?

– Не знаю. Англичане, южане, местные бандиты, наконец.

– Но они говорили на каком-то славянском языке!

– Это лишь доказывает, что среди похитителей были славяне.

– Они выспрашивали о польском мятеже.

– Возможно, тот, кто организовал ваше похищение, нанял нескольких поляков, чтобы нарочно пустить вас по ложному следу.

– Вы так говорите, словно защищаете их, – пробурчал Костенко.

– Вовсе нет. Я допускаю, что вы побывали в руках польских эмигрантов. Но это вовсе не доказывает, будто ваше похищение – инициатива Полонии. Вполне возможно, кто-то воспользовался её услугами, чтобы вытянуть из вас информацию.

– Кто же это?

– Понятия не имею.

Костенко прищурился.

– Любопытно, а откуда им было известно, о чём мы говорили в Таммани-Холле и какие инструкции вам передал великий князь?

Стекль задумчиво пошевелил бровями.

– Это действительно любопытно. Вы рассказали им всё, что знаете?

– Кое-что утаил.

– Что именно?

– Например, тот факт, что Попов отправил к нам своих офицеров с картами.

– Весьма похвально. Это делает вам честь. Что касается странной осведомлённости похитителей, предположу, что у них есть своя рука в Вашингтоне.

– Вы полагаете?

– А у вас есть другое объяснение?

Семён Родионович почесал макушку. Чем-то ему не нравились слова барона. Какие-то они были… подозрительные, что ли. Как будто тот продолжал учинять допрос Семёну Родионовичу, но действовал на этот раз не силой, а хитростью.

– Мне бы очень хотелось взглянуть на эту руку, – усмехнулся Костенко.

– Мне бы тоже.

Они пристально посмотрели друг на друга.

– Семён Родионович, – мягко произнёс барон. – В ближайшее время к вам явится полиция с рядом вопросов. Я бы настоятельно просил вас говорить с ними только в моём присутствии. Хорошо? Видите ли, есть ряд щекотливых нюансов, которые не имеют к вашему делу никакого отношения, но могут всплыть в беседе. Полиции их знать вовсе не обязательно. Вы согласны?

– Пожалуй.

– Вот и прекрасно. Желаю вам скорого выздоровления и разрешите откланяться.

Полиция действительно скоро нагрянула. Правда, Лесовский не пустил её на корабль, но позволил Костенко побеседовать с сыщиками в здании полицейского управления. Решение это далось ему нелегко – как всякий военный, он глубоко презирал рыцарей плаща и кинжала, будучи убеждён, что вся их работа состоит в собирании грязных сплетен. Не приходится сомневаться, что если бы предметом интереса стражей правопорядка был какой-нибудь офицер или матрос с его эскадры, Степан Степанович никогда бы не согласился отдать его на съедение фараонам. Но Костенко сам проходил по линии тайной канцелярии, а значит, был немного сродни шпикам. Это позволяло смотреть на него с некоторым пренебрежением, не рассматривая его встречу с американской полицией как оскорбление российского стяга.

Итак, они встретились в здании управления. Точнее, следователь приехал за Семёном Родионовичем на пристань, откуда повёз его в контору. Последняя ещё не была до конца отремонтирована после летних погромов, а потому представляла собой довольно-таки убогое зрелище. Часть фасада лежала в обугленных руинах, американский орёл под крышей потерял одно крыло, внутри царила неустроенность: холл был заполнен беспорядочно стоящими столами, меж коих сновали озабоченные люди в ярких холщовых рубахах и штанах на подтяжках, переминались с ноги на ногу просители со шляпами в руках, бродили унылые негры со швабрами. За столами сидели работники управления и что-то писали, слушая просителей. Подоконники были завалены кипами бумаг, в лучах солнца кружились пылинки, висел неумолчный гул. Со стен на посетителей взирали огромные портреты президента и вице-президента.

Следователь поднялся с Костенко на второй этаж и проводил его в одну из комнат, что располагались справа и слева от лестницы. Как видно, туда не добрались погромщики, а потому сохранилась значительная часть прежней обстановки. Стены были увешаны какими-то графиками и портретами разыскиваемых преступников, под ними стояли тумбы с бюстами выдающихся американцев, на стульях сидели скучающие люди, державшие в руках ружья. Следователь показал им какие-то документы, и те без слов пропустили его. От лестницы шёл один короткий коридор, раздваивавшийся в обоих концах. Там тоже сидели вооружённые люди. Полицейский открыл ближайшую дверь и сделал приглашающий жест Семёну Родионовичу:

– Прошу вас.

Костенко прошёл внутрь. Комната была очень небольшая, из мебели в ней находились только стол, несколько стульев и приземистый сейф.

– Присаживайтесь, – сказал полицейский.

– Благодарю вас.

Следователь сел за стол, Семён Родионович устроился с другой стороны. Достав из выдвижного ящика бумагу, полицейский взял перо и обратил на Костенко пытливый взор.

– Итак, вы – Семён Родионович Костенко, российский подданный, прибывший к нам вместе с эскадрой адмирала Лесовского.

– Совершенно верно. И прежде чем отвечать на ваши вопросы, я бы хотел предупредить, что послал уведомление о нашей встрече российскому послу барону Стеклю. Полагаю, он скоро будет здесь.

– Это – ваше право, – кивнул сыщик.

Он был маленький, прилизанный, со впалыми щеками. Лет ему было около тридцати пяти, на указательном пальце левой руки красовалось дешёвенькое золотое колечко. Написав что-то на бумаге, следователь поднял глаза на Костенко.

– Вы имеете какие-либо претензии к Соединённым Штатам Америки?

– Нет, – ответил Семён Родионович, слегка удивлённый таким вопросом.

Следователь опять кивнул и нацарапал ещё одно слово.

– Вам, должно быть, известно, что барон Стекль написал заявление в полицию по поводу вашего исчезновения. Мы начали дело. Ответьте, пожалуйста, на следующие вопросы: знаете ли вы своих похитителей, при каких обстоятельствах были похищены, где вас держали и как вы были освобождены? Если угодно, мы можем подождать господина посла и начать процедуру уже в его присутствии.

– Нет, зачем же. Я предпочитаю не тянуть.

– Весьма любезно с вашей стороны.

Костенко принялся рассказывать всё по порядку. Инспектор слушал, не перебивая, и всё время что-то записывал. Иногда задавал уточняющие вопросы. Семён Родионович подробно рассказал ему всё, что знал, кроме некоторых частностей, подпадавших под определение государственной тайны. Впрочем, это было и неважно – сыщик мог сам догадаться, что похищение связано с его дипломатической миссией. Костенко не стал скрывать от него своих подозрений относительно национальной принадлежности злодеев, и явственно дал понять, что те действовали по заданию польской эмиграции. Следователя, казалось, это совсем не удивило. Он продолжал делать записи, словно прилежный ученик, и совсем не выглядел смущённым масштабностью заговора, который ему предстояло раскрыть.

В ходе рассказа прибыл Стекль. Он был в строгом костюме, без малейших следов парфюма, в руке держал тросточку. Учтиво поздоровавшись со всеми, он сел в сторонке и принялся внимательно слушать Костенко.

По окончании рассказа начались вопросы. Следователь просил Семёна Родионовича вспомнить особенности речи преступников, характерные приметы мальчишки, который заманил его в ловушку, интересовался, есть ли у него враги в этой стране. Стекль не вмешивался в беседу. Он лишь переводил взгляд с одного на другого и сосредоточенно моргал, положив ладони на трость. Но в конце беседы вдруг взял слово:

– Господин инспектор, от имени России позвольте выразить вам свою глубочайшую признательность за то, что ваше управление откликнулось на мою просьбу и начало расследование этого прискорбного инцидента. Я со своей стороны обещаю вам любую возможную помощь в деле поимки злоумышленников. Могу ли я полюбопытствовать, какие версии похищения вы рассматриваете?

– Бытовую и политическую, – ответил следователь. – Господина Костенко могли украсть ради выгоды и ради получения информации.

– К чему вы же вы склоняетесь на сегодняшний день, позвольте спросить?

– Мне бы не хотелось раскрывать всех подробностей, господин посол. Мы работаем, и работаем много. Как только получим что-то определённое, поставим вас в известность.

– Но господин Костенко полагает, что был похищен поляками.

– Возможно.

– Мы очень заинтересованы в том, чтобы преступники были наказаны. От этого в некотором роде зависит судьба русско-американской дружбы.

– Я понимаю вашу озабоченность, господин посол, но хочу напомнить, что полиция Нью-Йорка находится вне политики. Мы просто выполняем свою работу.

– Лучшего ответа я и не ждал. Благодарю вас, господин…

– Нисон. Джек Нисон.

– Благодарю вас, господин Нисон. У меня более нет вопросов.


Перед Чихрадзе сидело несколько человек в серой униформе с нашивками в виде сине-красного флага с косым крестом. Гардемарин был не силён в американских знаках различия, но почти не сомневался, что имеет дело с офицерами Конфедерации. На импровизированном столе, составленном из четырёх бочонков и доски, лежали карты Попова, иностранные паспорта Чихрадзе и Штейна, а также тонкая пачка долларов. Скорее всего, это были остатки тех денег, которыми адмирал снабдил своих посланцев.

Один из офицеров – седой краснолицый человек с нечёсаной бородой и сигаретой в зубах, спросил что-то у Чихрадзе. Тот молча посмотрел на него и ничего не ответил. Человек постучал пальцем по картам и повторил свой вопрос.

– Не понимаю я тебя, хоть ты лопни, – сказал гардемарин, пожимая плечами.

Как ни странно, эта фраза вполне удовлетворила офицера. Он повернулся к своим товарищам и что-то произнёс с улыбкой. Те засмеялись.

Человек опять заговорил, обращаясь к Чихрадзе. Он всё время махал ладонью, указывая куда-то в сторону, щурил глаза и выдыхал носом дым. Гардемарин с безразличным видом слушал его. Вся эта американская речь была для него чистой воды белибердой. Наконец, человек иссяк, но на смену ему вышел новый персонаж – некто в засаленном мундире, небритый, с синяками под глазами. Сей субъект неопределённой наружности выдвинулся из-за спины своего начальника и что-то быстро проговорил, обнажив неровные жёлтые зубы. Чихрадзе насторожился. Ему показалось, что он уловил знакомое слово. Человек медленно повторил свою фразу. Затем ещё раз. Сомневаться не приходилось – он твердил фамилию русского посла. Гардемарин кивнул:

– Ты прав, приятель, я еду к барону Стеклю.

Среди офицеров поднялось оживление, их начальник ещё раз постучал ногтем по картам, о чём-то спрашивая Чихрадзе.

– Да, эти карты – для него, – кивнул гардемарин. Он приободрился, заметив, что фамилия Стекля не вызвала у мятежников враждебности. Напротив, они, казалось, сразу смягчились и начали куда благосклоннее поглядывать на пленного русского. Тот показал на пачку денег. – Между прочим, ваши люди поживились за наш счёт. Неплохо бы вернуть украденное.

Начальник недоумённо взглянул на него, вопрошающе поднял пачку.

– Да-да, я о них, – закивал гардемарин.

Начальник пожал плечами и протянул ему деньги.

– Э нет! Верните всё или не отдавайте ничего.

Чихрадзе красноречиво похлопал по карманам, затем пальцами показал, насколько толстой была эта пачка до встречи с партизанами. Командир, кажется, понял его. Он отвернулся в темноту и поманил кого-то пальцем. Из тьмы выступил вожак тех людей, что напали на дилижанс. Вид у него был самый мрачный. Завязался разговор. Судя по голосам, командующий принялся сурово отчитывать подчинённого, тот хмуро огрызался. Наконец, спор закончился победой вышестоящего начальника. Налётчик вынужден был смириться и отступить. Командир повернул голову к Чихрадзе, сказал что-то, успокоительно покачав ладонью. Гардемарин промолчал.

С этих пор статус его изменился. Если раньше он был подозрительным иностранцем, который мог в равной степени оказаться другом и врагом, то теперь перешёл в разряд почётных пленников. Чихрадзе так до конца и не понял, за кого его приняли: за тайного агента или рядового сотрудника дипломатической миссии. Да это было и неважно. Главное, что ему теперь не грозила смерть. И хоть его по-прежнему держали в охраняемой повозке, относиться стали уже без всякой враждебности.

Между тем отряд неспешно продвигался на восток. Гардемарин понял это по звёздам, ибо мятежники обычно совершали свои переходы ночью, а днём спали. Такой подход был разумен – палящее солнце делало невозможным дневные марши. Кругом вздымались огромные безлесные скалы, во все стороны расходились глубокие разломы и впадины, над головами проплывали размашистые каменные арки. Иногда встречались пересохшие русла рек, но воды не было. Лишь пару раз отряд набрёл на большие мутные лужи, в которых нельзя было даже ополоснуть коней, до того они были грязны. Откровенно говоря, такой маршрут немало удивлял гардемарина, который несколько иначе представлял себе партизанскую войну. Его доводила до одурения изнуряющая жара, и бесила невозможность нормально помыться. Вши пока не завелись, но при такой жизни их появление было неизбежно. Это пугало Чихрадзе.

Время от времени они натыкались на караваны переселенцев. Сидевшие в фургонах семейства – измученные мужья в насквозь пропотевшей одежде и рано постаревшие матери с выводком любопытных детей – испуганно взирали на проходившее мимо воинство, словно на чертей из преисподней. Никакой радости не было на их лицах, одна лишь усталость и боязнь будущего. К ним подъезжали конные разъезды мятежников и разговаривали с пилигримами. Иногда главу семейства препровождали к главнокомандующему, который учинял ему допрос. Это делалось в тех случаях, когда переселенцы могли сообщить конфедератам какую-либо важную информацию.

Однажды отряд повстречал индейцев. Их было человек тридцать – длинноволосых всадников в ярких штанах с бахромой. Они были совсем непохожи на тех первобытных дикарей, какие известны нам по романам Купера. Эти индейцы носили европейскую одежду, были вооружены ружьями и пистолетами, и не вставляли перьев в волосы. Единственным их отличием от белых были плоские медноцветные лица и длинные чёрные космы, заплетённые в косички. «Видел бы это Штейн. Как он был бы разочарован!», – подумал Чихрадзе, глядя, как индейцы, спрыгнув с лошадей, обнимаются с мятежниками. Аборигенов встретили как старых знакомых. Никого не насторожило появление в этих местах вооружённых туземцев. Вероятно, южане пользовались симпатиями немалой части коренного населения – такой вывод сделал Чихрадзе из этой сцены.

Меж тем дни тянулись за днями, а ничего не менялось. Всё так же кругом расстилалось пустынное плоскогорье, которое лишь изредка оживлял чахлый кактус или стремительно пробегавшая ящерица. В знойном мареве колебались очертания скал. В небе временами кружились птицы-падальщики, но для них здесь не было поживы.

Чихрадзе стал одолевать сильный зуд. Пребывая в бездеятельности, он не мог ничем отвлечься и расчесал себе всё тело чуть не до крови. «Право слово, – думал он в отчаянии. – Если ничего не переменится, эта грязь сожрёт меня». Не вынеся мучений, он стал громко протестовать против такого обращения. К нему явился какой-то офицер. Чихрадзе показал ему свои руки, но тот лишь пожал плечами. Рассвирепевший гардемарин полез в драку и в итоге добился того, что к нему привели врача. Последний, осмотрев искарябанное ногтями тело пленного, что-то успокоительно произнёс, похлопав его по плечу, и ушёл. В тот же вечер гардемарину принесли новую одежду. Старая уже до такой степени пропиталась пылью и потом, что почти ороговела. В новой, впрочем, зуд тоже донимал его, но уже не так сильно. Теперь Чихрадзе выглядел как истинный американец – в широких штанах на подтяжках, плотной льняной рубахе и кожаной безрукавке, с шейным платком и в широкополой шляпе. Не хватало только кольта на поясе и лассо подмышкой.

Все эти события не мешали ему, однако, размышлять над своим положением. Он всё более убеждался, что мятежники не имеют враждебных намерений относительно него. Сознание этого радовало его, но вместе с тем вызывало удивление. Зная, что Россия решительно и бесповоротно приняла сторону Севера, он не уставал поражаться предупредительности, с которой мятежники обходились с ним. Он объяснял это высоким престижем российского штыка, каковой заставил трепетать многие страны Старого Света. Надменный европеец, он свысока поглядывал на американцев, которые не могли похвастаться ни высокими достижениями культуры, ни победой над грозным противником. За вежливостью охранников он склонен был видеть страх перед русским государем, а возврат денег и документов казался ему признанием слабости Конфедерации. Смущал лишь тот факт, что морские карты командир отряда предпочёл удержать при себе. Но и этот казус Чихрадзе с лёгкостью отметал соображением, что в палатке военачальника карты сохранятся лучше, чем в фургоне с пленным.

Вместе с тем он нередко задумывался, что будет делать, когда закончится это тягучее путешествие. Гардемарин почти не сомневался, что рано или поздно партизаны отпустят его, и пребывал в колебаниях – придерживаться ли ему намеченного маршрута или выбрать иной путь в Нью-Йорк. Незнание языка совершенно не заботило его – обнадёженный тем подчёркнутым уважением, которое выказали ему, а точнее, имени российского посла, он почему-то был убеждён, что и дальше все будут с таким же пиететом относиться к офицеру русского флота. Немало поломав голову, он всё же решил не отклоняться от заранее выбранного пути. Рок-Айленд – это название крепко засело в его мозгу, превратившись чуть не в подобие земли обетованной. По достижении Рок-Айленда все проблемы будут позади, и останется лишь считать время до прибытия в Нью-Йорк. Так ему казалось.

В одно прекрасное утро отряд достиг какой-то реки. Событие это выглядело настолько поразительным после многих дней абсолютной суши, что Чихрадзе поначалу не поверил собственным глазам, когда увидел поблёскивающую в лучах восходящего солнца гладь воды. Он подумал, что она ему мерещится, и лишь услышав возбуждённые голоса солдат, понял, что это не мираж.

С чем можно сравнить ту безмерную радость, которая охватила всех при виде реки? Лишь тот, кто пересёк пустыню, может представить себе это ликование. Ещё не остановившись на привал, люди уже начали стягивать с себя одежду и ускорять шаг, спеша окунуться в блаженную прохладу. Чихрадзе видел, как солдаты группками отделялись от основной колонны и бегом неслись к реке. Командиры не одёргивали их.

Вскоре колона остановилась. Охранник отвернул кусок материи, закрывавший вход, и махнул пленному рукой – вылезай, мол. Гардемарин спрыгнул на сухую спёкшуюся землю и с удовольствием потянулся, разминая мышцы. Было ещё довольно рано, но солнце уже шпарило вовсю. Горячий воздух обжигал горло. Голубая лента реки казалась ненатуральной на фоне бесплодного серо-коричневого плато. Всюду был раскалённый голый камень, и лишь у самой воды он уступал место зелени – низенькой чахлой травке, ровным слоем покрывавшей оба берега.

В реке уже плескались солдаты. Нагие, красные от загара, они дурачились как мальчишки, забыв о войне и долгом переходе. Да это и были мальчишки – вчерашние школяры, призванные под ружьё. Редко кто из них отметил свой двадцать первый день рождения, а уж тридцатилетние и вовсе были в диковинку. Глядя на них, Чихрадзе повеселел. Ему вдруг открылось, что американцы – такие же люди, как все остальные, они тоже не чужды простых удовольствий и также с трудом переносят тяготы походной жизни. Разумеется, он и прежде не считал их какими-то загадочными чудищами, но языковой барьер подсознательно мешал гардемарину воспринимать местных жителей как существ, во всём подобных ему. Теперь же эта невольная предубеждённость исчезла, и он почувствовал себя их частью, разделил их чувства и настроение. Скинув с себя опостылевшую одежду, он ринулся в воду, что-то крича и размахивая руками. Его приняли как своего. Никто не шарахнулся от странного русского, не посмотрел на него с недоумением. Солдаты продолжали плескаться как ни в чём не бывало, и он стал плескаться вместе с ними. Благодатная влага объединила людские сердца.

Потом, довольные и счастливые, они лежали на берегу, а их одежда, сполоснутая в реке, сохла на верёвках в фургонах. Американцы шутили между собой, пихаясь и гогоча во всё горло, а Чихрадзе слушал их, опустив веки, и наслаждался покоем. Иногда кто-нибудь из американцев обращался к гардемарину с шутливым замечанием или вопросом. Тот не понимал ни слова, но для порядка кивал. Иногда даже улыбался. Самую малость, чтобы не обнажить зубы. Охранники его куда-то улетучились, наверное, тоже пошли купаться. Никто из офицеров не обращал на него никакого внимания. Чихрадзе не удивился бы, если б ему сейчас выдали серую форму и поставили в строй – до того он чувствовал себя своим в этой компании загорающих людей.

Понемногу возбуждение проходило, и давала о себе знать усталость. Ведь они шли всю ночь, и теперь, разморённые жарой, начали клевать носами. Чихрадзе поднялся, отряхнул с себя песок и хотел уже пойти в фургон, как вдруг заметил невдалеке странную группу людей. Их было пятеро: двое в серой форме, с ружьями на перевес, и трое почти голых испуганных парней, державших в руках свёрнутую одежду. Те, что были с ружьями, конвоировали раздетых. Они неспешно подошли к командиру, и один из солдат коротко отрапортовал ему. Командир кивнул, затем начал что-то выспрашивать у голых. Те, переминаясь с ноги на ногу, отвечали и боязливо косились на солдат. Допрос длился недолго. Командир вдруг засмеялся, похлопав по плечу одного из пленных, и махнул рукой, отходя к реке. Конвоиры повели пленников куда-то за фургоны. Чихрадзе подумал, что их подселят к нему в вагон, но внезапно услышал выстрелы. Несколько мгновений он стоял как истукан, не зная, что делать, и лишь беспомощно озирался. Его удивило, что все вокруг оставались безучастны, словно выстрелы в пустыне для них – самое обычное дело. Потом начал что-то понимать. Ужасный смысл произошедшего проник в его сознание, сковав душу ужасом. Ему стало страшно идти дальше, страшно смотреть на тех, кто ещё несколько мгновений назад был жив, а теперь недвижимо лежал на растрескавшейся земле. Даже потеря Штейна и убийство пассажиров дилижанса не потрясли его так сильно, как эта расправа. Возможно, дело было в том, что дилижанс был взят с боем, и смерть защитников казалась более естественной. Этих же пленных просто прикончили – как дичь на охоте, как свиней, обречённых пойти под нож. И сделали это те самые мальчишки, с которыми он только что дурачился в реке. Ещё вчера они зубрили географию и арифметику, а сегодня со спокойной (а может, и неспокойной) душой расстреливали беззащитных людей. «Неужели такова война?» – с содроганием думал Чихрадзе.

Глава четвёртая

Следствие начинается

Попов прислал Лесовскому телеграфный запрос относительно офицеров, отправленных им в Нью-Йорк. Лесовский отвечал, что после телеграммы из Фолсома не имеет от тех никаких сведений. Костенко, с которым Степан Степанович консультировался перед отправкой телеграммы, вновь погрузился в пучину депрессии. Ведь это была его обязанность – ехать за картами в Калифорнию. И хоть он был непричастен к медвежьей самодеятельности командующего Тихоокеанской эскадрой, ощущение своей бесполезности донимало его всё сильнее. Не находя себе места, он решил пренебречь советами Стекля и снова посетить полицейское управление Нью-Йорка – на этот раз с целью узнать имя следователя, ведущего дело об убийстве Моравского. Он был почти убеждён, что это преступление связано с его похищением; сомнения же на этот счёт русского посла он объяснял тем, что барон вообще не хотел вмешивать русских подданных в местные интриги. Это могло боком выйти и самому послу, и подданным, и всей конструкции русско-американских отношений.

Костенко не мог сидеть сложа руки. Его деятельная натура и двусмысленное положение, в котором он оказался после истории с похищением, требовали какого-то выхода. Не сказав никому ни слова, он нанял бричку и поехал в управление.

Это было ранним утром. Он рассчитывал, что в это время в учреждении будет мало народу, но ошибался. Вестибюль был полон. Семёну Родионовичу пришлось протискиваться к столу секретаря и громко выспрашивать дежурного офицера. Этот ход подсказал ему Нисон на случай, если он захочет ещё раз навестить полицию.

Дежурный офицер не заставил себя долго ждать. Выслушав просьбу Костенко, он сверился с какой-то книгой, верёвкой привязанной к столу, и ушёл докладывать. Спустя пару минут вернулся – Семёну Родионовичу предлагалось пройти в комнату нумер 23. «Это на втором этаже», – добавил офицер, захлопывая книгу и протягивая ему пропуск – белую карточку с печатью, на которой было написано его имя.

Семён Родионович поднялся по лестнице, предъявил пропуск охранникам и, найдя комнату двадцать три, постучал в дверь.

– Войдите, – прозвучало изнутри.

Он вошёл. За столом, заваленном папками и бумагами, сидел пожилой седовласый господин в расстёгнутом чёрном сюртуке, тёмно-синей рубашке и красном шёлковом платке на шее. Большие мудрые глаза его смотрели проникновенно и печально.

– Садитесь, пожалуйста, господин Костенко, – мягко произнёс он, показывая на стул возле письменного стола. – Меня зовут Уильям Гаррисон, я веду дело об убийстве Джулиуса Моравского. Вы хотели встретиться со мной?

– Очень приятно, господин Гаррисон, – ответил Семён Родионович, опускаясь на стул. – Да, мне хотелось поговорить с вами…

– Я вас слушаю.

Костенко вздохнул, собираясь с мыслями. Отчего-то он почувствовал неловкость. Ему казалось, что он пришёл сюда с ерундой, поддавшись глупым страхам, и вот теперь сидит, отвлекает от работы занятого человека. Но делать было нечего, и он начал говорить.

Его сумбурная речь длилась минут десять. Перескакивая с предмета на предмет и путаясь в словах, он изложил полицейскому суть своих подозрений. Тот внимательно выслушал его, задумчиво поигрывая карандашом и неотрывно глядя в столешницу. Когда Костенко замолчал, следователь потянулся к одной из папок, раскрыл её, подвинул к собеседнику.

– Взгляните на этих людей. Вы узнаёте кого-нибудь из них?

Костенко опустил глаза, увидел дагерротип человека. Подпись под ним гласила, что это – Теодор Ростворовский по прозвищу «Дубинщик». Семён Родионович перевернул страницу. Там был снимок Джорджа Станьского по прозвищу «Три цента». Он начал листать. Вся папка была наполнена фотографиями бандитов с польскими фамилиями.

– Нет, я никого здесь не знаю, – с сожалением сказал Костенко, отодвигая папку. – Кто это? Преступники?

– Члены уличных группировок.

– Они как-то связаны с убийством Моравского?

Гаррисон помолчал, тонко улыбнулся.

– Скажите, господин Костенко, похитители не упоминали каких-либо имён?

– Нет… – он запнулся. – Кажется, нет.

– А в ваших беседах в Таммани-Холле не проскальзывало имя Моравского?

– Барон Стекль, наш посол, упоминал о нём. Говорил, что этот человек пользуется большим влиянием среди местных поляков.

– Ваши собеседники в Демократической партии тоже говорили о нём?

– Нет. Ни слова.

– После своего освобождения вы уже встречались с ними?

– Нет.

Гаррисон откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.

– Скажите, господин Костенко, что вы ожидаете от этого расследования?

– Не знаю… – растерялся Семён Родионович. – Правды, пожалуй.

– Вы в этом уверены?

– А почему вы спрашиваете?

– Мне показалось, что вы главным образом ищете подтверждения своего гипотезы.

Костенко нахохлился.

– Видите ли, господин Гаррисон, меня столь усиленно разубеждали в ней, что я невольно пришёл к выводу в её правильности.

– Любопытно. И кто же вас разубеждал?

– Наш посол.

Следователь пытливо поглядел на него.

– Джулиус Моравский был фигурой достаточно весомой в определённых кругах. Копаясь в обстоятельствах его гибели, вы рискуете сломать себе шею. Зачем вам это? Вы – иностранец, приехали сюда ненадолго, к тому же связаны дипломатическим статусом, как я понимаю. К чему вам лезть в наши тёмные делишки?

– Я уже сказал, что хочу узнать правду. Но если вас не устраивает это объяснение, считайте, что мне необходимо разобраться в жизни местной Полонии. Это весьма интересует моё ведомство в связи с польским мятежом.

– Нисон в курсе вашего визита?

– Нет. Но я не скрывал от него своих подозрений.

– И что же он сказал?

– Что проверит эту версию.

– Вы, однако, не доверяете ему?

– Почему вы так думаете?

– Иначе вы не пришли бы ко мне.

Семён Родионович смешался.

– Видите ли, господин Гаррисон, я не имею оснований ставить под сомнение профессиональные качества господина Нисона, но мне показалось, что он отнёсся к моему предположению со скепсисом.

– А почему вы думаете, что я отнесусь к нему с доверием?

– Я так не думаю. Просто использую все возможные ходы для поиска истины.

Сыщик вздохнул, положил локти на стол.

– Что ж, возможно, вы правы, господин Костенко. Но что это меняет? Вы же не собираетесь устраивать здесь охоту на польских эмигрантов?

– Нет. Но я буду знать, кто меня похитил. Разве этого недостаточно?

– В таком случае, собирайтесь. Мы посетим кое-кого.

Следователь поднялся, сгрёб все папки в ящик стола и взял с вешалки бежевую шляпу с прямыми полями. Выйдя вместе с Костенко в коридор, он прошествовал к одной из дверей, приоткрыл её и коротко сказал:

– Джесси, пусть мне подгонят двуколку ко входу.

– Хорошо, мистер Гаррисон, – донёсся изнутри женский голос.

Следователь направился к лестнице. Выйдя с Семёном Родионовичем на улицу, он близоруко прищурился и улыбнулся.

– Попытаемся извлечь прибыль из вашего визита, господин Костенко. Проверим некоторые связи покойного.

К ним подкатили дрожки, управляемые молодым парнем в красной рубахе, кожаной жилетке и тёмно-серых шерстяных брюках. На ступнях его красовались видавшие виды ботинки с гвоздями в подошвах.

– Ваш экипаж, мистер Гаррисон, – бодро доложил он.

– Спасибо, Денни.

Мужчины забрались в бричку, и лошадь рысью понесла их по Тутовой улице, вдоль дорогих лавок и ресторанов.

– Вам должно быть известно, что Моравский занимался аптечным делом, – сказал Гаррисон. – Мы проверили его отчётность в надежде найти какие-нибудь зацепки, возможно – конфликты интересов или что-то вроде того, но не обнаружили ничего, кроме мелких махинаций с налогами. Его партнёры и компаньоны в один голос утверждают, что убитый отличался большой осторожностью в своей предпринимательской деятельности и не заключал сделок, в которых не был уверен. Другими словами, его деловая активность вряд ли могла привести к столь печальному концу. С другой стороны, как вы верно подметили, покойный был весьма значимой личностью в среде эмиграции, в частности – польской, что не могло не отражаться на его бизнесе. И в самом деле, мы нашли какие-то ниточки ведущие к британским и французским фирмам, имеющим свои представительства в Нью-Йорке, Бостоне и других городах Новой Англии. Само по себе это не преступление, хотя известно, что под прикрытием многих европейских контор действуют контрабандисты, торгующие с Югом. Это, впрочем, отдельная тема, требующая особого разбирательства… Как любой промышленник, Моравский был знаком с массой деловых людей, в том числе из Европы. Их визитные карточки мы нашли в его бумажнике. Проверять всех не хватит никакого времени. Поэтому мы сосредоточились на тех, с кем Моравский встречался чаще остальных. Их круг довольно широк, но среди них есть люди, чья близость покойному представляется нам необъяснимой. Это прежде всего – европейские бизнесмены, занимающиеся далёкими от фармацевтики делами, например, торговлей рыбой и тому подобным. Это также дипломаты, известные своими теневыми связями. Например, гамбургский посланник Шлайдер. Вы слышали это имя? Говорят, он является неформальным представителем южан перед европейскими послами в Вашингтоне. Странное качество для посланника далёкого немецкого города, не правда ли? Он немало времени проводит в Нью-Йорке, и даже имеет здесь свой дом. Туда-то мы и направляемся. Я уже давно намеревался побеседовать с ним, но всё не мог выбраться в Вашингтон, да и кто бы меня пустил в здание миссии? Сегодня же, по моим сведениями, Шлайдер находится в Нью-Йорке, и я решил не упускать такого случая. Если вы не против, я использую вас в качестве тарана, чтобы взломать его оборону. Говорят, он очень скользкий тип…

– Пользуйтесь мною как вам будет заблагорассудится, – с улыбкой ответил Костенко.

– Благодарю вас.

– Скажите, а вы не опрашивали здешних поляков? Я слышал, здесь имеется польский храм. Моравский, наверное, посещал его. И вообще, соотечественники могут многое знать о своём земляке.

– Представьте себе, опрашивали.

– И кого же они считают виновником его гибели?

– Вас.

– Меня?

– Ну, не конкретно вас, а кого-то, кто прибыл на вашей эскадре. Раз русские в городе – значит, жди беды. Таково их мнение.

Минут через двадцать они подкатили к двухэтажному романскому особняку, выкрашенному в жёлтый цвет. Над дверью красовался скромный лютеранский крест. Гаррисон сошёл с дрожек, оглядел строгий классический фасад, дёрнул шнурок звонка. Дверь приоткрылась, в щели показалось лицо камердинера с бакенбардами.

– Что вам угодно, господа?

– Мы бы хотели видеть герра Шлайдера. Он дома?

– Как вас отрекомендовать?

– Капитан нью-йоркской полиции Уильям Гаррисон и сотрудник министерства иностранных дел России Семён Костенко.

На лице камердинера отразилось лёгкое удивление. Он, однако, ничего не сказал, лишь кивнул и пропустил гостей в прихожую.

– Подождите здесь, пожалуйста.

Прихожая имела столь же суровый вид, как и фасад. Стены со светло-зелёными обоями, на них – небольшие чёрно-белые картины с городскими видами, скромная деревянная вешалка, пара плетёных стульев, полка для обуви. Вправо открывался дверной проём, впереди темнела каменная лестница. Никаких излишеств. Как видно, хозяин придерживался спартанских понятий об удобствах и не был склонен к изяществу форм. Истинный протестант.

Вскоре он появился – в облегающих белых лосинах по моде двадцатых годов, и голубой рубашке под коротким зеленоватым сюртуком. На ногах были синие шлёпанцы.

– Чем обязан вашему визиту, господа? – отрывисто спросил дипломат.

Голос у него был резкий, неприятный, словно Шлайдер выстреливал словами в собеседников.

– Мы пришли поговорить с вами об убийстве Джулиуса Моравского, – ответил Гаррисон.

– Почему со мной?

– Мы опрашиваем всех его знакомых. Ваше имя часто встречается в его записной книжке.

– А герр Костенко? Он тоже опрашивает?

– Я здесь с неофициальным визитом, господин Шлайдер, – ответил Семён Родионович. – Полагаю, у вас и у меня имеется личный интерес, связанный с этим преступлением.

– Тогда прошу ко мне в кабинет.

Они поднялись по лестнице в просторную комнату, обставленную с той же пуританской сдержанностью, что и весь дом. Огромный дубовый стол, книжные полки вдоль стен, деревянные стулья; возле окна стоял массивный кожаный диван. Хозяин молча указал гостям на стулья, сам же разместился на краешке дивана.

– Итак, я вас слушаю, господа.

Гаррисон, усевшись, задал консулу несколько дежурных вопросов о его связях с жертвой. Немец коротко ответил, не сообщив ничего нового. Да, они играли в карты в клубах, но совместных дел не вели; разговоры о политике? Джулиус был слишком деловит для этого… Обычные полицейские вопросы, и столь же банальные ответы. Минут через пять Шлайдер, словно спохватившись, спросил:

– Господин Гаррисон, вы что же, учиняете мне допрос? Тогда я попросил бы господина Костенко оставить нас. Насколько я понимаю, он пока не работает в штате полицейского управления Нью-Йорка.

Семён Родионович неуверенно взглянул на следователя. Тот и бровью не повёл.

– Господин Костенко недавно чудом вырвался из рук неизвестных похитителей. Они допрашивали его и даже били. В их разговорах нередко проскальзывала ваша фамилия. Согласитесь, это наводит на некоторые мысли. Мне хотелось устроить вам очную ставку с господином Костенко, но я решил не делать этого. Пока. Зачем портить репутацию дипломата? Во мне ещё живёт надежда, что всё это – лишь недоразумение, которое рассеется при внимательном рассмотрении. Вы согласны со мной?

Шлайдер нахмурился, посмотрел исподлобья на обоих.

– Я слышал об этом похищении. Но совершенно не понимаю, какое касательство оно имеет ко мне. Подумаешь, кто-то назвал мою фамилию! Это несерьёзно, господин Гаррисон.

– Вы полагаете? А если я скажу вам, что похитителями были поляки, и они не раз вспоминали в беседах некоего Юлиуша? Вы знаете, что такое Юлиуш? Польская форма имени Джулиус.

– Немец бросил взгляд на Семёна Родионовича, прищурился.

– Вы что же, обвиняете меня в соучастии?

– Отнюдь нет. Но то, что ваше имя звучит применительно сразу к двум делам, заставляет насторожиться. Судите сами: неизвестные поляки похищают мистера Костенко и походя обсуждают некоего Шлайдера. Затем погибает Джулиус Моравский – фигура, как мы знаем, весьма почтенная в среде местных поляков, – и в его записной книжке я опять же нахожу вашу фамилию. Причём, упоминается она настолько часто, что, извините меня, это поневоле заставляет считать вас его близким знакомым. Мне продолжать или достаточно?

Шлайдер сложил руки на груди.

– Джулиус был моим другом, хорошим другом. И более я вам ничего не скажу. А если вас не устраивает этот ответ, можете убираться ко всем чертям.

Гаррисон переглянулся с Костенко.

– Герр Шлайдер, – вкрадчиво произнёс Семён Родионович. – Вы ведь – гамбургский посланник, не так ли? У России хорошие отношения с вашей родиной, но они легко могут испортиться в случае вашей неуступчивости. В частности, мы можем пересмотреть хлебные тарифы. Нужно ли объяснять, чем это грозит славному городу Гамбургу? От вас требуется самая малость – рассказать просто и искренно о том, что связывало вас с убитым. Неужто это так сложно? Или вам есть что скрывать?

– Вы угрожаете мне?

– Да… пожалуй.

Шлайдер надменно усмехнулся.

– Я – тёртый калач, господин Костенко, и вам меня не запугать. Россия сейчас не в том положении, чтобы пересматривать с кем-то тарифы, и уж во всяком случае, не станет этого делать ради какого-то резидента.

– А если мы передадим русским наши данные об английской контрабанде? – вставил Гаррисон. – В Нью-Йорке как раз гостит русская эскадра, а у вас ведь есть кое какое имущество в Нассау. Ну же, признайтесь – ведь есть?

Посланник перевёл на него взор.

– Что вы хотите этим сказать, капитан?

– Нам прекрасно известно, что вы имеете свой куш в торговле контрабандными товарами. Нам также известно, что в ваших делишках участвовал прежний мэр города. Без его покровительства вам вряд ли удалось бы так развернуться. Но сейчас другая власть, герр Шлайдер, и мы больше не намерены безучастно взирать, как вы поддерживаете наших врагов. Боюсь, мне придётся написать рапорт начальству, чтобы оно прикрыло вашу контору. Как она там называется? «Калифорниан Атлантик Кампани», кажется?

– Я не имею к этой фирме никакого отношения.

– Официально – нет. Но втайне, из подполья – разве не вы руководите ею? Бросьте юлить, господин Шлайдер, и отвечайте по существу. Что связывало вас с Моравским?

Посланник вдруг хитро улыбнулся и повернул голову к Семёну Родионовичу.

– Господин Костенко, вы поставили в известность о своих действиях вашего посла?

– Какое это имеет значение?

– Огромное, поверьте мне.

– Барон ничего об этом не знает.

– В таком случае я советовал бы вам поговорить с ним, прежде чем начинать собственное расследование.

– Прошу вас, господин Шлайдер, не учить меня моей работе. Лучше ответьте на поставленный вопрос.

– Вы прямо заправский полицейский. Разрешите вам, однако, напомнить, что вы находитесь в Соединённых Штатах Америки, а не в России, и извольте вести себя соответственно законам этой страны.

– Поверьте мне, господин Шлайдер, если бы мы находились в России, с вами говорил бы сейчас не я, а совсем другие лица, располагающие куда более широким набором средств для развязывания языков.

Гаррисон сухо закашлялся от смеха.

– Господа, давайте вернём нашу беседу в конструктивное русло. Итак, господин Шлайдер, вы намерены отвечать нам?

Посланник засопел.

– «Калифорниан Атлантик Кампани» – уважаемая фирма и не станет мараться убийствами, тем более своих партнёров. Для нас смерть Джулиуса – громадная потеря, никаких выгод от неё мы не имеем. Вы не там копаете, господа.

– А где же нам следует копать?

Посланник слегка помедлил с ответом.

– Сдаётся мне, это – политическое дело. Джулиус был известным англофилом, а в наши времена это немодно. Кроме того, он из лагеря демократов, что также не могло вызывать симпатий у нынешней власти. Приказ о его устранении мог поступить с самого верха.

– Вы имеете в виду членов правительства?

– Ну зачем же так! Едва ли Джулиус представлял для них угрозу. Не того калибра человек. Но вот лидеры местных республиканцев вполне могли это сделать. Для них он был как бельмо на глазу.

– Чем же он мог насолить республиканцам?

– Например, своими добрыми отношениями с европейцами. Что греха таить, Джулиус был частым гостем британского консула, а это не остаётся незамеченным. Кроме того, могло сыграть свою роль чувство мести за летние погромы. Почему-то утвердилось мнение, что главную вину за них несут ирландцы, хотя поляки тоже внесли посильный вклад в убийство шефа полиции и сожжение дома мэра. Такое невозможно забыть.

– Господин Шлайдер, – сказал Гаррисон, – я не большой знаток политики, но кое в чём разбираюсь. Насколько мне известно, Моравский ходил в приятелях Вуда и прочих «медянок», а это не очень вяжется с англофильством. Общеизвестно, что наши местные демократы ненавидят англичан всеми фибрами души.

Немец снисходительно усмехнулся.

– Капитан, когда на сцену выходят коммерческие интересы, всё прочее отступает на второй план. И потом, поляки традиционно питают добрые чувства к англичанам и французам. Что же тут удивительного?

– Тогда, может, Моравского устранили демократы?

– Маловероятно. Вуду было прекрасно известно о контактах Джулиуса с британцами, но он никогда не выражал своего негодования по этому поводу. Ему это даже льстило – иметь своего человека в английском консульстве. Всё-таки война войной, а денежки счёт любят. Нельзя вот так просто взять и порвать с европейцами. Вы слишком завязаны с Европой, чтобы отворачиваться от неё. Всегда нужно иметь какой-то запасной путь на случай новых обстоятельств. Для местных демократов, «медянок», как вы изволили выразиться, таким путём была местная Полония, а точнее, Джулиус и «Калифорниан Атлантик Кампани».

– Вы хотите сказать, что он был её фактическим владельцем?

– Видите ли, у этой компании множество владельцев. Она представляет собой акционерное общество, где каждый член дирекции имеет свою долю в капитале.

– И ещё немалое число людей действуют через подставных лиц, – полуутвердительно заявил Гаррисон.

Шлайдер опять улыбнулся.

– Капитан, не нужно договаривать за меня. Я сказал ровно то, что сказал. Ни грамма больше. И вообще, мне кажется, наша беседа затянулась. Если у вас всё, позвольте проводить вас к выходу.

– Костенко и Гаррисон поднялись, пожали руки хозяину.

– Благодарю, что уделили нам время, мистер Шлайдер, – сказал сыщик.

– Не за что, капитан. Но в следующий раз, если захотите встретиться со мной, вам придётся заблаговременно уведомить секретариат.

– Как вам будет угодно.

Гости вышли на улицу.

– Плохо дело, – сказал Гаррисон, остановившись возле брички. – Если тут замешаны высокие сферы, нам придётся нелегко.

Они уселись в коляску.

– Что вы намерены делать дальше? – спросил Семён Родионович.

– Не знаю. Надо подумать. Среди политиков у меня нет никаких контактов. – Он досадливо крякнул. – Эх, кабы здесь была обычная уголовщина, всё было бы куда проще! Спросил того-другого, припугнул кого следует, полазил по картотеке – и дело раскрыто.

– А кто такие «медянки»? – помолчав, спросил Костенко.

– Демократы, выступающие за мир с Югом. Мы называем их «медянками» по имени гремучих змей, кусающих исподтишка.

– Значит, обитатели Таммани-Холла – «медянки»?

– Да.

Они проехали несколько минут в молчании. Гаррисон напряжённо думал о своих дальнейших действиях, Костенко переваривал полученную информацию. Отчего-то он почувствовал себя уязвлённым, словно его предал лучший друг. Ему внезапно стали ясны истинные замыслы хозяев Таммани-Холла, и это открытие больно укололо его. Он понял, что Вуд, Твид и их товарищи хотели просто использовать русских в своих интересах, и курили им фимиам, держа за спиной огромный булыжник. Сказать об этом Лесовскому или не стоит? Адмирал, кажется, и сам догадывался об этом судя по его разговорам, да и Стекль предостерегал от близкой дружбы с демократами. Но почему он, сотрудник министерства иностранных дел, искушённый в разного рода дипломатических интригах, дал себя так дёшево провести? Почему сразу не почувствовал фальши?

– Вы очень спешите? – вдруг спросил его Гаррисон.

– Нет, – вздрогнул Семён Родионович. – Почему вы спрашиваете?

– У меня проклюнулась идея. Вы можете мне пригодится.

– Я готов. Что от меня требуется?

– Ничего. Просто сидеть с умным видом и кивать, пока я буду говорить с одним человеком.

– Всего-то?

– Да.

– Что за человек?

– Камерон, бывший министр обороны. Вы должны его знать – он служил одно время послом в Петербурге.

– Как же! Я слышал о нём. Будет любопытно встретиться с ним здесь.

– Ваши пути не пересекались в России?

– Нет.

Они подъехали к зданию управления.

– Подождите меня здесь, – сказал Гаррисон, выходя из коляски. – Я выясню его адрес и вернусь.

– Хорошо.

Ожидая сыщика, Костенко опять погрузился в свои мысли. Можно ли верить этому Шлайдеру? Как далеко заведёт его это расследование? Не берёт ли он на себя слишком многого, колеся по Нью-Йорку с американским полицейским? Как на всё это посмотрит Стекль и что скажут в Петербурге? Все эти вопросы теснились в голове Семёна Родионовича, ввергая его в беспокойство. Он вдруг осознал, что влез в какую-то опасную игру, ставкой в которой может стать его карьера, а то и жизнь.

– Как вам наш город, мистер? – вдруг спросил его возница, обернувшись.

– Неплохой. Вы меня знаете?

– Нет. Вы, наверное, иностранец, правда?

– Да. Я из России.

– О, Россия! Это в Азии, да?

– В Азии. И в Европе тоже.

– Ну и как у вас там жизнь в России?

Семён Родионович, подняв бровь, посмотрел на него. Уж не шпион ли это?

– Не жалуемся.

– А у нас, как видите, полная дрянь…

Он пустился в рассуждения о том, что за проклятая штука – война, а Костенко, слушая его, всё более раздражался из-за длительного отсутствия Гаррисона, и мысленно честил болтливого парня. Наконец, сыщик вернулся.

– Извините, что так долго, – сказал он. – Из-за летнего пожара у нас до сих пор не могут навести порядок в картотеке. Пришлось облазить несколько комнат, чтобы найти адрес.

– Вы держите в управлении адреса членов правительства?

– Нет, – ответил полицейский, забираясь в коляску и плюхаясь рядом с Семёном Родионовичем. – Но Камерон проходил по громкому делу о коррупции, поэтому у нас сохранились его координаты. Денни, дружок, езжай по этому адресу, – он протянул вознице карточку и откинулся в сиденье. – Сейчас пощиплем бывшего министра, – довольно произнёс Гаррисон, когда коляска тронулась. – С ним будет легче, чем со Шлайдером. Всё-таки Камерон – пуганый воробей, он не станет упрямиться. Но на всякий случай я решил прихватить вас. Вы будете изображать живого свидетеля его неблаговидных делишек в Петербурге.

– Но я не знаю за ним никаких неблаговидных делишек.

– Это неважно. Главное, чтобы он видел – в Нью-Йорке есть человек, который может свидетельствовать против него. Так он будет сговорчивее.

– Ну и методы у вас в полиции, – покачал головой Семён Родионович.

– Ваша полиция действует иначе?

– Понятия не имею. Я там не служу.

– А мне показалось, что служите. Вы так реалистично намекнули на это в разговоре со Шлайдером…

– Я просто поддержал вашу игру.

– У вас это хорошо получилось.

Костенко промолчал.

– Скажите, господин Гаррисон, – произнёс он после паузы, – вы уверены, что этот немец не направил нас по ложному следу?

– Мы выясним это в ходе расследования.

– И потеряем уйму времени…

Капитан пристально посмотрел на него.

– Вы мне не нравитесь, мистер Костенко. С чего вдруг вы стали таким ворчливым?

– Не знаю. Погода, наверное… А может, мне претит роль подсадной утки.

– Что поделаешь! Издержки нашей профессии. Вы ведь хотели принять участие в расследовании? Я вам предоставил такую возможность. Или хотите сойти с поезда?

– Н-нет. Извините. Это временная слабость. Больше она не повторится.

Гаррисон хмыкнул и потёр бритый подбородок.

– Кстати, приятно сознавать, что вы не курите. Я, признаться, опасался этого. Не выношу табачный дым.

– Откуда вы знаете, что я не курю?

– Ваш указательный и средний палец на правой руке розового цвета. А у курильщиков они – жёлтые.

– Может быть, я левша.

Но на вашей левой руке они тоже розовые.

– Верно подмечено, – усмехнулся Семён Родионович.

– И потом, вы не сделали ни единой попытки вытащить папиросу. Даже когда я ходил в управление. Курильщик ни за что не упустил бы такую возможность.

– Я вижу, вы наблюдательны.

– О нет. Просто опыт.

Болтая о том о сём, они выехали на Пятую авеню и вскоре остановились перед трёхэтажным деревянным домом, стены которого были выкрашены в красный цвет, а крыша отделана под мрамор. Со стороны всё это выглядело довольно неказисто, и если не знать, что здесь живёт бывший министр, можно было принять дом за ночлежку или бордель. В некоторых окнах горел свет, но сквозь плотно задёрнутые белые шторы невозможно было разглядеть, есть там кто-нибудь или нет. Мужчины сошли с брички и приблизились к рассохшейся от времени двери, на которой кое-где ещё виднелась коричневая краска. По всему было заметно, что хозяин когда-то ворочал большими капиталами, но потом обеднел. Гаррисон дёрнул за шнурок звонка. Внутри раздался мелодичный звук, дверь со скрипом открылась, на пороге предстал молодой парень в тёмных замшевых штанах и красной рубашке.

– Вам кого? – осведомился он, не тратя времени на приветствия.

– Мы хотим видеть господина Камерона, – ответил сыщик. – Я – капитан полиции Нью-Йорка Уильям Гаррисон, а это – дипломат из России Семён Костенко.

– Хозяина сегодня нет дома.

– Где же он?

Парень пожал плечами.

– На рыбалке, должно быть. А может, в бильярд ушёл.

– Очень жаль. Когда же он вернётся?

– А кто его знает! Может, сегодня, а может – через три дня.

Гости переглянулись.

– В таком случае мы оставим наши карточки, – сказал полицейский. – И завтра придём с новым визитом.

– Ладно, – пожал плечами парень. – Оставляйте. Я передам.

– Спасибо.

– Мужчины отошли от дома и остановились в раздумьях.

– Вот что, – заявил Гаррисон. – На сегодня расследование закончим. Я вернусь в управление, покопаюсь в картотеке, поговорю с Нисоном – может, он что-нибудь нарыл. А завтра предпримем новую вылазку. Идёт?

– Хорошо.

– Подъезжайте в управление к восьми утра. Надеюсь, в это время мы застанем господина отставного министра. Хорошо?

– Да.

– Ну и прекрасно. Вас подвезти?

– Нет, благодарю. Я поброжу по городу…

– Только бродите осторожно, – засмеялся сыщик. – А то опять попадёте в историю.

Он пожал Костенко руку, сел в дрожки и был таков. Семён Родионович неспешно направился по улице. Ему надо было сделать паузу, чтобы привести в порядок мысли. Событий было так много, что он начал задыхаться. Мимо проплывали яркие витрины и помпезные фасады, кованые металлические ограды и размашистые каменные арки; он всматривался в лица прохожих и невольно поражался, насколько похожи они были на лица жителей Петербурга. Он видел опухших от бессонницы прачек в платках, с руками, изъеденными крахмалом, и краснорожих рабочих, рано постаревших от изнуряющего труда и пьянства, детей с бледной, почти прозрачной кожей, в глазах которых стояло выражение вечного голода и страха, и забитых жизнью чиновников с облезлыми портфелями подмышкой, видел молодящихся дам полусвета, тщетно старающихся успеть за модой, и смешливых медсестёр, стреляющих глазами в офицеров. Но больше всего он видел солдат. Молодые и старые, в новенькой форме и в пропитанных порохом обносках, они неумолчно шумели на улицах, набиваясь в кабаки и бордели, затевая драки, цепляясь к женщинам и распевая песни. Одну из таких песен, видимо, особенно любимую нью-йоркцами, в какой-то момент подхватило сразу несколько глоток, после того, как её затянул на ступеньках забегаловки осоловевший забулдыга.

Горны отбой протрубили,

Мир ночной мрак поглотил,

Звёзды с небес засияли,

Дабы покой охранять.

На землю, разбитую боем,

Солдаты упали без сил,

Многим в ночи предстоит

Долго от ран умирать.

Лёжа на жёстком мешке

в ту тревожную ночь,

Средь засек, стерегущих

Тела убиенных,

Сладостный сон я увидел,

Забыть его мне невмочь.

Трижды придя,

Остался он неизменным.

Мыслью унесшись с полей,

Где смертельные битвы кипели,

Брёл я унылой тропой,

Теша себя предвкушеньем.

Осень была,

Деревья уже пожелтели.

В дом моих предков я шёл,

Где ждали меня с нетерпеньем.

Вновь я попал в те поля,

Где прошло моё детство.

Память моя воскресила

Старую землю отцов.

Слышал я блеянье коз,

Доставшихся мне по наследству.

Чувствовал сладость,

Сквозившую в песнях жнецов.

Мы присягали на винною чашей,

И я обещал

дом свой хранить

И друзей никогда не бросать.

Сын, прощаясь,

всё время меня целовал.

Супруга, рыдая,

Не хотела меня отпускать.

«Останься средь нас,

ты устал и измучен!» —

Просили они,

страшась меня потерять.

Горечь пришла на заре,

Хоть я к горю приучен.

Голос рассеялся в дымке.

Нам вновь пора выступать.

Гражданская война создаёт удивительные парадоксы. Люди одной крови, одной культуры, находясь в разных лагерях, поддерживают боевой дух одними и теми же песнями, в которых даже слова зачастую звучат те же самые. Семён Родионович и не догадывался, что пока он стоял на нью-йоркской улице, наслаждаясь грустными напевами, где-то в Юте то же самое пели сейчас конфедераты, державшие в плену посланца адмирала Попова. А посланец, сидя на горячей земле, тоже не подозревал, что песня, которую он слушал, неощутимо звучала сейчас на всём пространстве от океана до океана, связывая незримыми нитями всех людей, сошедшихся в смертельной схватке.

Наконец, эта песня затихла, но в ушах ещё долго стоял её мотив. Какой-то нечеловеческий вопль слышался в ней; вся печаль войны, отчаяние вдов и матерей, боль от утраты близких сквозили в незамысловатой мелодии. Догорали костры, солдаты разошлись по палаткам и фургонам, а Чихрадзе всё сидел на медленно остывающей земле и мычал себе под нос дивные звуки. Он вспомнил родное село, вспомнил стариков, выводящих тягучую грузинскую балладу, и джигитов, гарцующих на конях. Вспомнил слёзы соседки, получившей похоронку на сына, погибшего где-то на Дунае в войне с турками. Вспомнил поминки и бесконечно тоскливый голос батюшки, читавшего заупокойную молитву. Все эти картины прошлого, уже изрядно потускневшие, вдруг опять вспыхнули перед его внутренним взором, заставив мучительно сжать зубы от пронзившей его грусти.

Он вдруг остро ощутил своё одиночество. Его окружали чужие люди, говорившие на непонятном языке, кругом полыхала война, товарищи были далеко, а единственный спутник догнивал где-то на восточных склонах Сьерра-Невады. Предательское уныние заполнило его душу, он боролся с ним, но тоска возвращалась снова и снова. «Что же дальше? – думал в каком-то отчаянии Чихрадзе. – Неужто я больше не увижу дома?». Сам по себе этот факт не слишком удручал его – он и так большую часть жизни провёл вдали от родины. Плохо было другое – сослуживцы могли посчитать его дезертиром. Носить клеймо предателя было невыносимо.

Бесконечный переход, в который он оказался вовлечён прихотью судьбы, уже начал утомлять его. Однообразие обстановки и занятий изматывало не хуже дорожных тягот. Он чувствовал себя заключённым в огромной камере-одиночке, да таким по сути и был. Как ещё можно назвать человека, которого по многу часов безвылазно держат в душной смердящей повозке? Он не мог пожаловаться на отношение к себе, но неизбежная оторванность от общества, проистекавшая из незнания языка, сильно угнетала его. Не бреясь уже более двух недель, он зарос густой чёрной щетиной; волосы его свалялись в какие-то жёсткие пучки, под ногти забилась несмываемая грязь. Привыкший к чистоте, Чихрадзе с трудом переносил такую свою запущенность, но делать было нечего – вода в этом крае представляла собой большую редкость.

Впрочем, местность понемногу оживала. Каменистая пустыня прорежалась сосновыми перелесками, в скальных расщелинах всё чаще встречался хвойный кустарник. Ящериц и скорпионов сменили горные бараны, лисы и волки. Всё это отдалённо напоминало милый сердцу Кавказ. Тут и там встречались убогие ранчо со стадами тощих коз, вокруг хлипких дощатых хижин бегали босоногие дети в рваной одежде. Хозяева смотрели на проходящих солдат неприветливо – всякое появление в этих местах большого отряда грозило им разорением. Партизаны, впрочем, вели себя дисциплинированно – не грабили, не насиловали; если на пути встречалась церковь, они собирались в ней на молитву. Командир строго следил за порядком и исправно платил за все реквизиции, которые производили бойцы по его приказу. Правда, люди, у которых мятежники изымали мясо и молоко, были не слишком рады его деньгам; случалось даже, они ругались с ним, не желая принимать красненькие банкноты, но выбора у них не было.

Всякий раз, занимая некую позицию, командир рассылал во все стороны разъезды, которые, бывало, не возвращались по нескольку дней. Затем, по мере того, как отряд продвигался на восток, эти разъезды опять вливались в него, а на смену им приходили другие. Иногда, если партизаны находились вблизи оживлённой дороги или какого-нибудь поселения, где можно было встретить федеральные силы, они устраивали засады. В одну из таких засад и попал дилижанс с русскими офицерами.

В сами поселения мятежники предпочитали не соваться. Возможно, не хотели сталкиваться лоб с лоб с северянами, а может быть, опасались выдать себя. Лишь однажды они заняли какой-то захудалый городишко, но уже через день поспешили убраться оттуда, предварительно вычистив все закрома.

Неторопливое движение отряда иногда ускорялось, и тогда возницы немилосердно хлестали лошадей, а вдоль цепи повозок носились всадники с ружьями наперевес. По всей вероятности, это происходило в те моменты, когда рядом обнаруживалось крупное соединение федеральных войск. Самих федералов, впрочем, Чихрадзе почти не видел. После отвратительной сцены у реки, где были расстреляны трое солдат Союза, он только один раз столкнулся с ними – в том самом городке, кратковременно занятом мятежниками. Это были молодые ребята из казначейства, охранявшие местный банк. Когда южане вошли в город, они не сопротивлялись и спокойно дали себя разоружить, после чего были препровождены на какой-то склад, временно переоборудованный в тюрьму.

То кратковременное пребывание в городке запомнилось гардемарину показательной казнью нескольких представителей местной власти, которых повесили прямо перед зданием церкви. Удивительно, но эта расправа не вызвала у Чихрадзе никакого содрогания. Возможно, у него притупились чувства за время путешествия, а может быть, он подсознательно проникся симпатией к южанам и начал воспринимать их врагов как своих. Он смотрел на дрожащих бледных людей, которых вели к эшафоту, слушал, как командир оглашает приговор перед собравшейся толпой, и с каким-то кровожадным азартом наблюдал за тем, как несколько солдат очень умело управляются с верёвкой, вздёргивая на ней одного человека за другим. Он видел слёзы на глазах у женщин, и нахмуренные лица мужчин, но не ощущал ничего кроме скуки. Кто-то из приговорённых кричал и пытался вырваться, его огрели по голове прикладом и, полубессознательного, втащили на эшафот. Другие держались молодцами, только злобно взирали на своих палачей и молчали. Один принялся угрожать им, но ему тоже двинули по зубам прикладом, а затем изрядно потоптались, пока он не утих. После чего, подняв из пыли, вздёрнули вслед за остальными.

Они уходили из городка, провожаемые гробовым безмолвием. Жители отгородились от своих мучителей плотно закрытыми дверьми и ставнями окон. Ни единого человека не было на улице, только собаки вылезли из подворотен посмотреть, как пришельцы покидают скованное ужасом место…

Охранник положил гардемарину руку на плечо и отвлёк его от воспоминаний. Чихрадзе досадливо посмотрел на него, не желая возвращаться в своё узилище. Ему хотелось сидеть и сидеть, глазея на чернильно-бездонный небосвод, и чтобы над головой переливалась звёздная крупа, а вокруг фыркали невидимые во тьме кони. Чувство покоя, затопившее его впервые за многие месяцы, было так непередаваемо прекрасно, что он забыл на мгновение о гибели товарища и собственной незавидной судьбе, и наслаждался этим моментом, мечтая лишь о том, чтобы он продолжался как можно дольше. С огромной неохотой поднялся он на ноги и хотел уже лезть в фургон, как вдруг за спиной раздался короткий возглас, и охранник остановил его. Чихрадзе обернулся. Из темноты на него надвигались пять фигур. Сначала гардемарин не узнал их, но когда они подошли ближе, он увидел, что это командир отряда и несколько офицеров, в том числе тот, что выспрашивал его о бароне Стекле. Командир произнёс длинную тираду, показывая на своих спутников и жестами давая понять, что отныне пленный переходит в их распоряжение. Он изобразил, будто скачет на лошади.

– Что, прямо сейчас? – недовольно буркнул Чихрадзе.

Командир опять заговорил, повторяя свои жесты.

– Ладно, я понял, – сказал Чихрадзе по-грузински. – Когда отправляемся?

Командир засмеялся, похлопал его по плечу и ушёл. Офицер, что спрашивал о русском после, выступил вперёд, и медленно, с расстановкой, начал что-то говорить. Разумеется, Чихрадзе не понял ни слова. Но американца это не смутило. Он повторил два раза, ткнув себя в грудь:

– Макферсон. Том Макферсон.

– Понятно, – неохотно ответил Чихрадзе. – Тебя зовут Том Макферсон. А моё имя ты знаешь, так что представляться не буду.

Макферсон по очереди представил ему остальных офицеров. Затем принялся что-то длинно объяснять, яростно жестикулируя и крутясь волчком. Гардемарин устало слушал его, даже не пытаясь понять. Отчего-то ему вдруг стало безразлично, что дальше будет с ним и куда заведёт его эта авантюра. События развивались помимо его воли, а потому грузину оставалось лишь отдаться на волю стихии. Наконец, американец выдохся. Озабоченно посмотрев на молчаливого русского, он произнёс короткую фразу, показал на небо, и, бросив пару слов охранникам, удалился. Вместе с ним ушли и его спутники. Страж ткнул дулом в сторону повозки.

– Как ты мне надоел, – вздохнул Чихрадзе.

Он залез в фургон и начал устраиваться ко сну. Судя по всему, назавтра ему предстоял тяжёлый день.

Глава пятая

Следствие продолжается

Следователь Нисон, несмотря на свою относительную молодость, был человеком опытным и в своём деле весьма искушённым. Услыхав о подозрениях Семёна Родионовича, он вовсе не отмёл их с пренебрежением, как могло показаться, а напротив, тут же ухватился за эту ниточку, хотя и не подал виду. В самом деле, кому ещё придёт в голову похищать русского резидента как не полякам? Но поскольку польская эмиграция, как и любая другая, группировалась вокруг Таммани-Холла, а тот в свою очередь имел тесные контакты с нью-йоркской бандой «Мёртвые кролики», сыщик решил прощупать именно это направление.

У «Мёртвых кроликов» с полицией были непростые отношения. Точнее сказать, между ними шла вялотекущая война. На первый взгляд, в этом нет ничего удивительного, ведь обязанность полиции в том и состоит, чтобы бороться с разного рода бандами. Однако не всё так просто. Нью-йоркские банды, происходившие в основном из нищего и насквозь криминального района Пяти углов, являлись чем-то большим, нежели обычными бандами. Они покрывали подпольные казино и кулачные бои, вели контрабандную торговлю, и даже имели своё нелегальное производство. Не брезговали и работорговлей. Разумеется, при такой всеохватной деятельности эти банды должны были иметь своих покровителей в верхах, другими словами, ориентироваться на те или иные политические силы в городском руководстве. Так оно и было. Две крупнейшие шайки – «Мёртвые кролики» и «Парни с Тенистой улицы» (известные также как «Чёрные птицы») – являлись в то же время нелегальными продолжениями двух партий, задававших тон в Конгрессе: Демократической и Республиканской. «Мёртвые кролики», состоявшие в основном из ирландцев, защищали интересы иммигрантов и потому пользовались поддержкой демократов в лице бывшего мэра Фернандо Вуда и губернатора штата Нью-Йорк Горацио Сеймура. Естественно, не задаром. В период выборов они использовали все возможности, дабы убедить избирателей в необходимости голосовать за нужного кандидата. «Парни с Тенистой улицы», гордившиеся своим американским происхождением, ориентировались на местных республиканцев. Однако им приходилось нелегко. Нью-Йорк кишмя кишел приезжими, и численное преимущество явно было на стороне «Мёртвых кроликов». Такое положение сохранялось до 1857 года, когда власти на федеральном уровне постановили распустить прежнюю полицию, рекрутировавшуюся главным образом из ирландцев, и заменить её муниципалами, неподконтрольными мэру. Решение это вызвало настоящую битву между противоборствовавшими силами, причём Вуд открыто встал на сторону городской полиции, а муниципалов поддержали «Птицы». Победа досталась тому, за чьей спиной была верховная власть, то есть новообразованной муниципальной полиции. С тех пор на улицах то и дело происходили скрытые от глаз стычки между стражами порядка и «Мёртвыми кроликами». Понятно, что в такой ситуации полицейскому было небезопасно соваться в район Пяти углов. И всё же Нисон решил попробовать. Если русского агента не вывозили за пределы города, то могли содержать только там.

Было бы преувеличением сказать, что Пять углов являлись районом, куда полиция никогда не заглядывала. Заглядывала, и весьма часто, а иногда даже проводила облавы. Но всё же в этих кварталах царил закон кулака и дубинки; банды, контролировавшие его, вели нескончаемую борьбу друг с другом, вследствие чего кровь лилась там непрерывно. Одно убийство в сутки – такова была обычная статистика Пяти углов. Множество душ забирали также туберкулёз, запойный алкоголизм, голод и семейное насилие. Привычной вещью было и сведение счётов с жизнью. Одним словом, Пять углов не принадлежали к тем районам, которые охотно показывают иностранцам. Но именно здесь, в сырых подвалах и задымлённых пивных, нередко проворачивались дела на миллионы долларов, здесь находились логова теневых хозяев города, сюда спешили наведаться доверенные лица политиков, желавших сделать карьеру на Манхэттене. Сюда же устремился и Нисон.

Безусловно, он не собирался действовать вслепую. По прошлым делам он знал некоторых обитателей Пяти углов, и надеялся, что они тоже не забыли его. Первым, кому он решил нанести визит, был ирландский брадобрей Ричард О’Ши, которого Нисон когда-то самолично упёк в кутузку за подделку монеты. С тех пор минуло добрых десять лет, в течение которых сыщик почти ничего не слышал об ирландце. Но он не сомневался, что тот узнает его. Иначе и быть не могло – преступники всегда помнят своих следователей. Посему, сверившись по картотеке, где живёт его бывший подопечный, и расспросив о нём уличного полисмена, Нисон быстро отыскал нужный адрес и уверенно открыл скрипучую рассохшуюся дверь, над которой красовалась изъеденная червём вывеска: «Парикмахерская О’Ши и сыновей». Послышался сухой треск ржавых колокольчиков, дверь тяжело повисла на петлях, и следователю пришлось приложить усилие, чтобы захлопнуть её.

– Ручку не дёргать, – раздался строгий голос. – Она у нас на двух шурупах…

Нисон поднял глаза и растянул губы в улыбке.

– Как делишки, Дик? Помнишь меня?

Стоявший к нему спиной брадобрей с мазком в руке обернулся и чуть не выронил свой инструмент.

– Офицер Нисон? Каким судьбами?

– Соскучился по мне, Дик?

– Не сказал бы… Признаться, вашему лицу я бы предпочёл другие.

– А ты невежлив, Дик. С чего бы это? Опять что-то скрываешь от закона?

– Мне с вами расшаркиваться ни к чему. И так потерял три года жизни, полируя нары. А всё благодаря вам.

– Да ты что? Неужто это я заставлял тебя подделывать монеты?

Брадобрей скосил глаза на клиента, сидевшего со вспененным лицом.

– Что вам надо, мистер? Я работаю и не могу отвлекаться.

– Я подожду. Мне спешить некуда.

Нисон развязно уселся на шаткий стул, стоявший возле стены, и положил ногу на ногу. Парикмахер досадливо посмотрел на него, затем крикнул кому-то:

– Ленни!

Откуда-то примчался молодой паренёк в дерюжных штанах и подтяжках на голое тело.

– Закончи за меня, – велел ему О’Ши. – Я пока поговорю с мистером Нисоном.

– Хорошо, отец.

– Прошу сюда, – показал ирландец на коридор, ведущий во внутренние помещения.

Следователь поднялся и проследовал за брадобреем в маленькую комнатку, где стояла двуспальная кровать и трюмо с замызганным зеркалом. Потолок был низкий, прямо под ним располагалось крохотное окошко с открытой форточкой. Ирландец достал из нагрудного кармана сигарету и закурил. Руки его немного дрожали.

– Что вам угодно?

Сыщик сунул руки в карманы и смерил его оценивающим взглядом.

– Недавно в Нью-Йорке пропал русский дипломат, – сказал он. – Скорее всего, был похищен поляками. Мне нужна вся информация об этом. Любые слухи, намёки, пьяный бред – всё, что знаешь.

– Мне ничего неизвестно.

– А если подумать?

– И если подумать – тоже. Почему вы пришли именно ко мне?

– Потому что я тебя знаю.

– И это всё? По-вашему, я должен быть в курсе всех похищений, совершаемых в Нью-Йорке?

Нисон снисходительно усмехнулся. Протянув руку к нагрудному карману ирландца, он извлёк оттуда сигарету. Закурив, сказал:

– К тебе приходят разные люди. Ты общаешься с ними, они передают тебе слухи и сплетни. Давно известно: парикмахеры – самые осведомлённые люди в городе. И ты хочешь уверить меня, что ничего не слышал о похищении?

– Ничего. И вообще, мне надо идти работать. Если у вас всё…

– Дик, Дик… – покачал головой следователь. – Никак ты не можешь усвоить, что спорить со мной бесполезно. Помнишь, ты клялся, что не занимаешься подделкой денег? Достаточно было одного обыска, чтобы уличить тебя. Думаешь, у меня не поднимется рука сделать это ещё раз? Или ты будешь убеждать меня, что завязал с тёмным прошлым? Дик, Дик… Я знаю тебя как облупленного, и почти уверен, что в своих кладовых ты хранишь ещё множество замечательных вещей. Знал бы ты, как у меня чешутся руки упрятать тебя снова. Что может остановить меня? Разве только твоя искренность…

– Зря стараетесь, офицер. Я ничем не смогу вам помочь.

Нисон выплюнул сигарету на пол, раздавил её носком ботинка и вдруг сильно толкнул О’Ши в грудь. Ирландец упал на кровать, а сыщик наклонился к нему и, схватив за воротник, зашептал:

– Не води меня за нос, Дик. Ты – прожжённый мошенник, всю жизнь водишься с подонками и отщепенцами. Твоя биография – сплошные аферы. Наверно, даже на тот свет ты потянешь мошну с деньгами, чтобы отсыпать из неё апостолу Петру. Как ни прибедняйся, а меня ты не обманешь. Ты – делец, им был, им и останешься. Всегда держишь нос по ветру. Слушай меня, негодяй: либо ты выкладываешь всё, что знаешь, либо я спускаю на тебя свору полицейских псов.

– Не пугай меня, Нисон, – зашипел в ответ ирландец. – Я чист перед законом, и на понт меня не возьмёшь. За взяткой пришёл, фараон хренов? Так бери, сколько влезет. Я вашу породу знаю. Только тем и занимаетесь. Бери, бери, не отнекивайся, сволочь полицейская. Другого-то тебе ничего и не надо. Расследование он ведёт, легавый… Держи карман шире. За зеленью пришёл. Что, совсем обеднело управление, что побируш посылают, хе-хе?..

Нисон побагровел и ткнул ему кулаком в нос. Потом отпустил воротник и сказал, выпрямившись:

– Храбрый ты стал, как я погляжу. Солидную крышу имеешь? Так я на твою крышу плевать хотел. Всех вас, голубчиков, давно пора к рукам прибрать. Распустились тут на вольных хлебах.

– Давай, прибери, – буркнул О’Ши, доставая из кармана платок и промокая окровавленный нос. – А то видишь как мы тут разъелись на левые-то доходы…

Он сидел, сгорбившись, на кровати и глядел в пол. Офицер нависал над ним, как борец над поверженным противником. Сжав кулаки, он разглядывал скукоженного ирландца, а в голове его тем временем лихорадочно работала мысль. Ему вдруг стало предельно ясно, что он ничего не добьётся от этого человека. Нисон взвесил всё это и сказал:

– Тряхануть бы тебя как следует, да времени нет. Живи пока, вша бандитская. Я ещё вернусь.

Он развернулся и направился к выходу. В коридоре столкнулся с перепуганной женой О’Ши. Та стояла, прижавшись к стене и приоткрыв рот от страха. Кажется, она приняла сыщика за одного из местных ночных баронов. Тот не удостоил её даже взгляда и вышел на улицу.

Что ж, первый выстрел оказался холостым. Не беда, в заначке имелось ещё несколько патронов, да и день только начинался. Сыщик пораскинул мозгами и решил навестить другого своего знакомого. Тот жил недалеко, в паре шагов от парикмахерской О’Ши.

Путь его лежал в непритязательную пивнуху, занимавшую полуподвал пятиэтажного деревянного дома, в котором как в муравейнике ютилось несколько десятков семей рабочих. В этой пивной днём и ночью раздавались пьяные песни, а поножовщина была настолько обыденным явлением, что ради неё даже не вызывали полицию. Возле входа неизменно лежало несколько упившихся вусмерть человек, а по сторонам дежурили дешёвые шлюхи, болевшие всеми болезнями, какими только могла наградить их профессия.

Нисон спустился в тёмное затхлое помещение и, прищурившись от табачного дыма, высмотрел хозяина заведения. Тот непринуждённо беседовал о чём-то с поддатым клиентом, опершись правым локтем о замызганную стойку. Час был ранний, поэтому пивная была полупуста, лишь за одним столом сидело два полусонных пропойцы с жестяными кружками в руках. С кухни доносились женские голоса и железный стук посуды.

Отодвинув клиента, следователь подсел за стойку и расплылся в улыбке. Хозяин вздрогнул.

– Офицер Нисон? – шёпотом спросил он.

– Ты поразительно догадлив, Сонни.

– Но почему здесь? Вы хотите погубить меня?

– Ты же не собираешься объявлять всем, кто зашёл к тебе на огонёк, верно?

Хозяин затравленно оглянулся и бросил на стойку полотенце, висевшее у него на плече.

– Здесь не место. Пойдёмте внутрь.

Ведомый Сонни, сыщик проследовал в комнатушку, где хозяин кабака держал пустую тару. Все стены здесь были заставлены ящиками, бидонами и бутылками. Повсюду валялась упаковочная бумага, воняло прогорклым маслом и пылью. Свет поступал из коридора, окон в комнатушке не было.

– Зачем вы пришли? – шёпотом спросил Сонни.

– За сведениями. Ты слышал что-нибудь о похищении русского дипломата?

– Нет.

– Не дури. Отвечай начистоту.

– Клянусь здоровьем моей безвестной матери, я ничего не знаю.

– Мне что, отвезти тебя в управление?

Хозяин виновато понурился.

– Ну ладно… слышал. Но я не знаю, кто его украл.

– Что же ты слышал?

То, что его украли.

– И всё?

– Да.

Нисон положил ему руку на плечо.

– Сонни, мне нужно знать правду. Ты ведь не собираешься играть со мной в кошки-мышки, верно?

– Нет, не собираюсь. Но я правда ничего не знаю.

– А если я скажу, что видел на столе у шефа донос на тебя? Пиво водой разбавляешь, жулик, да ещё приторговываешь краденым барахлом. Ай-ай-ай, нехорошо.

Глаза кабатчика забегали.

– Это чьи-то наветы. Я никогда бы не осмелился…

– Это ты в суде будешь доказывать. – Нисон посильнее сжал его плечо. – Ты ведь чист перед законом, и готов сотрудничать с полицией, не так ли?

– Конечно, – пробормотал хозяин, облизнув губы.

– Тогда выкладывай, что болтают о похищении этого русского.

– Честное слово, офицер… – начал было кабатчик, но под взглядом сыщика сник и опустил глаза. – Я не могу, – тихо промолвил он.

– Чего не можешь?

– Не могу ответить. Это… выше моих сил.

– Вот как?

– Да. Поймите, если я скажу хоть слово, моя жена и дети умрут.

– А если не скажешь, то загремишь на пять лет. Выбирай.

– Лучше тюрьма, чем смерть близких.

Нисон пристально посмотрел на него и вдруг врезал ему кулаком под самое брюхо. Кабатчик скорчился от боли.

– Выкрутиться думаешь? – зашептал полицейский, схватив его за волосы. – Я тебе не зелёный юнец, чтобы на жалость брать. У меня тоже есть жена и дети, и они тоже хотят есть. И если ты не развяжешь свой поганый язык, то – видит бог – я упрячу тебя далеко и надолго, а ублюдков твоих отправлю в приют.

– Прошу вас, – заныл Сонни со слезами на глазах. – Не надо. Лучше убейте меня прямо здесь, но не трогайте детей.

– Колись, тараканья душонка, что тебе известно.

– Я только слышал, что… о, господи, как больно… слышал, что в этом деле был замешан Моравский. И что поляки рассорились с «Мёртвыми кроликами». Больше ничего. Клянусь!

– Из-за чего они рассорились?

– Не знаю… Не бейте меня! Я и так сказал всё, что знал.

– Ссора произошла до или после убийства Моравского?

– Не знаю… До… А может, после… Я не помню…

– А если я сейчас вставлю твои пальцы в дверную щель, это освежит тебе память?

Кабатчик вдруг упал на колени и разрыдался, обняв ноги Нисона.

– Пожалейте меня, лейтенант. Ради моей семьи. Ради нашей с вами дружбы.

Полицейский надменно взирал на него.

– Что это тебе взбрело в голову? Я с такими как ты дружбы никогда не водил. Ты – стукач, подвальная крыса, а я – офицер нью-йоркской полиции. Понимаешь разницу?

– Да-да, понимаю. Простите меня, офицер.

– Бог простит. А я прощать не буду. Запомни: я терплю тебя лишь до тех пор, пока ты мне полезен. Усёк? Не разочаруй меня, Сонни.

– Обещаю… Никогда… Будь я проклят, если…

– Вот-вот. О сатане вовремя вспомнил – он тебя давно поджидает. Но пока ты здесь, выкладывай, что знаешь. Мне нужно немного – всего несколько слов. Ну же, Сонни, возьми себя в руки. Ты увидишь – говорить правду легко и приятно. Попробуй хоть разок.

– Всем святым клянусь… – хныкал кабатчик. – Возьмите что хотите. Заберите дом и деньги. Но не спрашивайте об этом русском.

– Чего ты боишься, дружище? Неужели в этом городе есть дьявол хуже меня?

Сонни забился в беззвучных рыданиях. Съёжившись, он пытался обнять ноги офицера, но тот брезгливо отступал.

– Что-то ты совсем раскис, приятель. Чёрт с тобой, молчи. Всё равно ты ни на что не годен.

Он вышел в коридор. Перед ним в дверном проёме, ведущем на кухню, застыв от страха, стояло несколько посудомоек и маленький сынишка кабатчика. Несомненно, они слышали всё, что доносилось из кладовой. Оцепенение их длилось всего секунду. Потом мальчишка метнулся на улицу, а женщины поспешно вернулись к своим занятиям. «Скверно, – подумал следователь. – Теперь щенок разболтает о нашем разговоре».

Он вышел из пивной и втянул носом пропахший гарью воздух. Надо было уносить ноги. Скоро сюда явятся крепкие ребята Джона Морриси – вожака «Мёртвых Кроликов». Ох и влетит же от них Сонни! Ну да поделом – хватит жрать из двух кормушек.

Нисон окинул подозрительным взором окрестности и зашагал прочь. Под ногами его расплёскивалась грязная жижа, над головой коптили дымоходы, а по сторонам тянулись бесконечные деревянные строения с прогнившими стенами и разбитым стёклами. Из приоткрытого окна в одной из этих развалюх хор нетрезвых мужских голосов тянул знакомую до боли песню, которая со времени битвы пятьдесят седьмого года превратилась в своеобразный гимн «Мёртвых кроликов».

Они дрались субботней ночью,

сходились, рвя друг друга в клочья.

Газеты описали драму;

Стреляли, резали, крушили,

и кипяток нещадно лили

В бою за берег Иордана.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.

Четвёртого июля в ночь

они старались превозмочь

Друг друга; был составлен план.

Кого-то ранили, иных убили,

немало крови там пролили

В бою за славный Иордан.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.

Тенистой улицы бойцам

с подмогой мусора явились,

Приказ такой был сверху дан;

Дубины, пули, кирпичи летали,

и жатву смерти собирали —

Трудна дорога в Иордан.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.

Ряды полиции сомкнулись,

но Кролики лишь усмехнулись,

И в новый бой вступили рьяно;

Швыряли камни, кирпичи,

ужасный стон стоял в ночи.

Враг отступил от Иордана.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.

Сраженье кончилось, оно

лишь помраченье принесло одно,

Намёк во снах был людям дан:

Как чёрт на палках разбитной

бродил по тёмной мостовой

Всю ночь, волнуя Иордан.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.

С приходом дня, едва просохла кровь,

они сошлись на битву вновь,

Лицом к лицу стояли там.

Пришли солдаты и без промедленья

Рассеяли столпотворенье,

Прогнав и Кроликов, и Птиц за Иордан.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.

Сбросим шинели, засучим рукава,

Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.

«Чёрт побери, – мысленно ругался Нисон, идя по направлению к церкви святого Георгия. – Что за дерьмо тут творится? Кажется, этим русским занимались очень серьёзные парни, иначе Сонни не трясся бы так, да и ирландец был бы более уступчив. А может, они в самом деле ни хрена не знают? Ерунда. Сонни сказал, что «Кролики» расплевались с поляками… С чего бы это? Не поделили добычу? Возможно. Наверно, из-за этого и замочили Моравского. Что же делать? Позарез нужен новый стукач. Желательно, из поляков. И не из болтливых. А то сразу разнесётся слух, что я копаю под «Кроликов». Впрочем, он и так разнесётся – пацан постарается… Значит, мне нечего терять. Так же как и Сонни».

Обмозговав своё положение, Нисон решил вернуться в управление и пошарить там в картотеке. Наверняка найдётся человек, висящий на крючке у полиции. Можно заставить его сливать информацию. Если только… Нисон усмехнулся. Если только Гаррисон уже не перехватил его.

В управлении, однако, его ждал сюрприз. Гаррисон сам заявился к нему.

– Как продвигается следствие? – спросил он.

Нисон отвлёкся от проглядывания карточек на своём столе и поднял на него глаза.

– Так себе. А что?

Гаррисон уселся на стул, потёр живот.

– Ко мне сегодня явился этот русский. Рассказал о своих подозрениях насчёт поляков.

– Чёртов сукин сын, – усмехнулся Нисон. – Никак не угомонится.

– Мы с ним навестили гамбургского посланника герра Шлайдера. Ты слышал о нём? Это агент южан в Вашингтоне, а заодно – деловой партнёр Моравского. – Гаррисон вопросительно посмотрел на коллегу.

– Нет, не слышал. А почему ты взял с собой русского?

– Он мог пригодиться мне… И пригодился. Во всяком случае, немец оказался куда словоохотливее, чем можно было ожидать от дипломата. Изложил нам свою версию событий. Хочешь услышать?

Нисон пожал плечами.

– Зачем?

– На тот случай, если похищение русского и убийство поляка связаны между собой.

– Ты думаешь, они связаны?

– Не знаю. Но логика русского мне близка.

– Что ж, валяй. Я тебя внимательно слушаю.

– Э нет, дружище. Прежде ты мне скажи, что нащупал по своему делу.

– Ничего. Одни смутные догадки.

– А в этих догадках присутствует «Калифорниан Атлантик Кампани»?

– Нет. Что это?

– Фирма, торгующая хлопком с европейцами. Шлайдер и Моравский контролировали её.

– Очень интересно, – безразличным голосом сказал Нисон.

Гаррисон смерил следователя пытливым взглядом.

– Это всё, что ты можешь сказать?

– Да.

– Ты неразговорчив сегодня.

– Мне нечего сказать.

– Неужели у тебя нет версий?

– Нет. Мои источники не оправдали себя. Теперь приходиться рыться в картотеке в надежде откопать нужного стукача.

– Неужели так глухо?

– Да.

– Может, всё-таки обратить внимание на слова русского и начать шерстить поляков?

– Именно этим я и хочу заняться. У тебя нет знакомых крыс среди них? Желательно, не из пугливых.

– Что ты имеешь в виду?

– Те, с кем я сегодня общался, были явно запуганы. Они готовы были загреметь на нары, лишь бы не сболтнуть лишнего. Меня это несколько огорчило, – Нисон потёр кулак.

– Любопытно. Кто же их так напугал?

– Вот и я хотел бы это знать.

– Ты не допускаешь, что в наших с тобой делах замешаны большие люди?

Нисон устремил на коллегу пристальный взгляд.

– Допускаю.

– Шлайдер толковал что-то о республиканцах. Говорил, что Моравский был им поперёк горла, и они его устранили.

– Республиканцы? Дьявол, о них я не подумал, – вполголоса пробормотал Нисон.

– А о ком ты думал?

– О… А впрочем, неважно, – он вдруг засуетился. – Извини, Вилли, мне надо уходить. Если будут новые данные, заходи. Я спешу.

– Ну дерзай. Успехов!

Нисон вылетел из управления, остановил первого попавшегося извозчика и велел ему гнать на Тенистую улицу. Усаживаясь в экипаже, подумал с запоздалой досадой: «Зачем я сорвался? Теперь Гаррисон заподозрит неладное». Эта мысль заставила его сморщиться от злости, но отыграть назад он уже не мог. Устроившись поудобнее на скамейке, он принялся лихорадочно составлять в уме план будущей беседы.

Это лишь со стороны кажется, будто добраться до теневых королей невозможно. В действительности дело обстоит куда проще. Для посвящённых, разумеется. Любой полицейский офицер скажет вам, кто хозяин того или иного района, а иногда даже укажет путь к его дому. Такие короли обычно существуют под ширмой какого-нибудь благопристойного заведения, например, угольной компании или банка. Все знают, что скрывается за этим фасадом, но схватить преступника за руку не могут. Ночные короли тщательно пекутся о своей безопасности. Как правило, они не оставляют следов, но если уж такое случается, у них наготове всегда припасены толстенькая пачка банкнот и длинноствольный кольт. Эти два аргумента способны заткнуть рот любому крикуну. Полиция очень редко трогает теневых королей. Не потому, что не имеет улик, а потому, что не хочет получить вместо нескольких крупных бандитов россыпь мелких. Таким образом, все остаются довольны. Полиция – тем, что короли строго следят за своей территорией и не допускают на неё всякую преступную шушеру. Короли – тем, что полиция смотрит сквозь пальцы на их делишки. А простые люди – там, что пока теневые короли и полиция заняты друг другом, горожане могут чувствовать себя относительно спокойно.

Итак, Нисон решил встретиться с одним из таких королей. Его звали Сайски, но это было не имя, а прозвище. Настоящего его имени никто не знал. В своё время он был правой рукой Моуса-Пожарника – легендарного вожака «Чёрных Птиц», погибшего в драке с «Мёртвыми Кроликами». Потом стал ближайшим помощником Мясника Билли, застреленного полицейскими по заданию Таммани-Холла. И вот теперь сам возглавил «Парней с Тенистой улицы». Он был тем тараном, который применяли нью-йоркские республиканцы, когда не оставалось других способов добиться своего. Ему в немалой степени они были обязаны победой на городских выборах, и теперь весьма рассчитывали на его поддержку при выборах губернатора штата.

Избавим читателя от описания всех тех звеньев в иерархической цепи, которые должен был пройти Нисон, прежде чем добрался до логова Сайски. Суть в том, что спустя каких-то два часа он уже сидел в одном неказистом домике на Тенистой улице и глядел в лицо нестарого ещё человека с кривым носом и следами рубцов на лбу. У него были гнилые зубы и очень смуглое с оспинами лицо, от чего он был похож на ожившего мертвеца.

– Что тебе надо, офицер Нисон? – спросил он скрипучим голосом, положив на стол скрюченную от артрита руку.

– Мне надо знать, замешаны ли банды Пяти Углов в похищении русского дипломата.

– Почему я должен говорить тебе это?

– Потому что его похищение взволновало многих людей в Вашингтоне и поставило под угрозу наши отношения с Россией. Сейчас, когда мы находимся на прицеле у европейцев, ссориться с русскими нам ни к чему. Поэтому мне нужен: а) виновник этого преступления; б) гарантии того, что подобное больше не повторится.

– Тебя послал сюда сам президент? – со смешком спросил Сайски.

– Я лишь повторяю то, что слышал от шефа. А тот, в свою очередь, общался с госсекретарём. Сказано было ясно: либо мы предъявляем виновных, либо мэр начинает такую зачистку, что мало не покажется.

– Почему ты так тревожишься о нашей судьбе?

– Не о вашей, а о своей. К чему дёргать разные ниточки, когда можно просто поговорить с хозяином Пяти Углов?

– Кажется, злодею польстил такой титул. Он дрогнул губами, собираясь улыбнуться, но в последний момент удержался.

– Мы непричастны к похищению.

– Тогда кто его совершил?

– Понятия не имею.

– Неужто ты не знаешь, кто проворачивает дела в твоём районе?

– А с чего ты взял, что это произошло в моём районе?

– Больше негде.

– Странные у вас в мусорне представления о Пяти Углах. Если что происходит – валите на нас.

– Сами виноваты, что у вас такая репутация.

– Не хами, лейтенант. Ты не у себя дома.

Повисла пауза. Нисон сумрачно разглядывал пахана, тот невозмутимо курил дорогую сигару и выпускал густой ароматный дым.

– Предлагаю договориться, – сказал сыщик. – Ты мне даёшь зацепку, а я тебе передаю всю информацию, которую раздобуду в ходе расследования. Ты получишь её раньше моего начальства.

– Заманчивое предложение. А можно ли тебе верить?

– Решай как знаешь.

Сайски подумал.

– А почему ты не пошёл с этим к Кроликам?

– Странный вопрос. Разве тебе неизвестно, какие у нас отношения с Кроликами? И потом, если в этом деле замешаны поляки, вряд ли я что-то получу от ребят Морриси.

– Не знаю. Говорят, последнее время они идут разными путями.

– Я слышал об этом, но не знаю причины.

– Я тоже. Наверное, что-нибудь не поделили. Потому Кролики и убили Моравского.

– Ты точно знаешь, что это сделали они?

– Нет. Но больше некому.

– Значит, они повздорили ещё до его убийства?

– Ты очень проницателен, мой синемундирный друг.

Нисон помолчал, обдумывая это сообщение. Потом спросил:

– Это и есть твоя зацепка?

– Как ты нетерпелив. Торопишься добыть капитанские аксельбанты?

– Ты очень проницателен, мой безмундирный друг.

Сайски ухмыльнулся. Вольное обращение этого наглеца его совсем не задевало.

– Вот тебе моя зацепка, мистер торопыга: найди Генри Соммерса. Он – птичник, поставляет курятину в английское консульство, знаком со многими поляками. Потолкуй с ним, авось что раздобудешь.

Аудиенция была окончена. Следователь понял это. Он без слов поднялся и вышел из комнаты. За ним проследовал провожатый.


Когда Семён Родионович вернулся на корабль, в каюте его поджидало два письма. Первое было от Фернандо Вуда. Бывший мэр выражал радость по поводу чудесного спасения мистера Костенко и сожалел, что не имел пока возможности высказать ему это лично. Он выражал надежду, что увидит его на завтрашнем приёме в муниципалитете, и желал скорейшего выздоровления. Дежурные слова, ничего особенного, но Семёна Родионовича они почему-то рассмешили. После того, что он узнал о Вуде и Таммани-Холле, эти ребята перестали вызывать у него доверие. Второе письмо было от нынешнего мэра – Опдайка и содержало в себе приглашение на приём. Костенко сунул оба послания в дорожный саквояж и хотел было переодеваться, как вдруг в дверь постучали.

– Семён Родионович, вы здесь? Мне надо поговорить с вами.

Голос был незнакомый. Костенко нахмурился и шмыгнул носом.

– Кто это?

– Меня зовут Константин Катакази, служу по тому же ведомству, что и вы. Можно войти?

– Прошу вас.

Дверь открылась, на пороге предстал высокий подтянутый человек лет сорока в элегантном сером костюме и широкополой американской шляпе. Он лучезарно улыбнулся, снимая головной убор.

– Давно хотел с вами познакомиться, да всё не было случая.

Костенко пожал протянутую руку, показал на раскладной диван у стены.

– Пожалуйста, присаживайтесь.

– Благодарю вас.

Гость закрыл за собой дверь, уселся и, тонко улыбаясь, оглядел обстановку.

– А у вас уютно. Я прибыл в Америку в куда худших условиях.

– Простите, вы сказали, что служите по моему ведомству…

– Да, – подтвердил вошедший, фокусируя взор на Семёне Родионовиче. – Совершенно верно. – Он опять привстал. – Константин Гаврилович Катакази, к вашим услугам.

– Вы работаете в нашей миссии?

– Не совсем так. Я числюсь там, но работаю во многих местах. Вы понимаете, о чём я?

– Не совсем. Объяснитесь.

– Мм… Вас сюда направили для выполнения секретных поручений, не так ли? Но вы ведь не думаете, что являетесь первым русским резидентом в Америке? Здесь немало наших с вами соотечественников, поверьте мне.

– И все они – резиденты?

Катакази засмеялся.

– А вы – шутник. Это хорошо. Когда человек слишком серьёзен, он делает глупые ошибки.

– Что вы хотите от меня, Константин Гаврилович?

– От вас – ничего. Я лишь хотел представиться и помочь вам советом. Судя по вашим первым шагам на американской земле, вы в нём нуждаетесь.

– И какой же совет вы хотите мне дать? – спросил Костенко, сразу проникаясь к гостю неприязнью.

– Вы находитесь в стране с чуждыми, зачастую непонятными для вас обычаями. Многое здесь покажется вам странным и даже возмутительным. Прошу вас – не рубите с плеча. При ближайшем рассмотрении аборигены – весьма милые люди. – Катакази опять широко улыбнулся. – У них здесь и без вас хлопот полон рот.

– А что вы имеете в виду, говоря «рубить с плеча»?

– А вы не догадываетесь?

– Нет.

Резидент ласково посмотрел на Семёна Родионовича, как бы укоряя его за ребячество.

– Вовсе ни к чему было встречаться с этим Шлайдером. Он – неприятный человек, и к тому же агент наших врагов. Да и ваш сегодняшний визит в полицию тоже, между нами, был необязателен. Они сами разберутся с вашим делом, дайте только срок.

Костенко коротко подумал.

– Вы что же, следили за мной?

– Да, – радостно признался Катакази. – Но ради вашей собственной безопасности.

– Очень любезно с вашей стороны, – процедил Семён Родионович.

Он вперил взгляд в собеседника, но тут же отвёл глаза.

– Вы напрасно сердитесь, Семён Родионович. Нью-Йорк наводнён разными проходимцами, вторично украсть русского дипломата для них ничего не стоит. Кстати, вы не вспомнили, каким образом оказались на свободе?

– Нет. Я был без сознания.

– Жаль. Ваше необычайное спасение куда более удивительно, чем ваше похищение.

– Вы что же, думаете, что я заодно с этими ребятами?

– Упаси господь.

– Тогда к чему эти намёки?

– Какие намёки, Семён Родионович, дорогой? Я вижу, в плену вы стали мнительным.

Костенко засопел.

– Скажите, Константин Гаврилович, вас послал барон Стекль? Хотя нет, навряд ли… Как бы он узнал о моём разговоре со Шлайдером?

Семён Родионович вопросительно посмотрел на Катакази. Тот улыбался и ничего не отвечал. Его неизменная весёлость начала понемногу выводить Семёна Родионовича из себя.

– Неужто у вас есть другой начальник, о котором я не догадываюсь? – продолжил он.

– У меня лишь один начальник – князь Горчаков. Ну и разумеется, государь император, – задорно ответил Катакази.

Они помолчали. Затем Костенко произнёс:

– Значит, вы хотите, чтобы я прекратил расследование.

– Ни в коем случае. Я лишь хочу, чтобы вы не вмешивались в работу нью-йоркской полиции. Проку от вас будет немного, а вот дров вы можете наломать немало.

– А если я откажусь?

– Тогда боюсь, мне придётся сообщить о вашем самовольстве его сиятельству. Не думаю, что эта новость обрадует его.

– Странно, мне уже грозили этим. Да и вообще, все кругом неустанно твердят, чтобы я сидел и не дёргался. Создаётся впечатление, что это кому-то сильно не нравится.

– Семён Родионович, я не хозяин вам и не могу приказать. Но послушайтесь совета, не влезайте туда, куда вас не просят. Не создавайте новых трудностей ни нам, ни местной полиции.

– Я обдумаю ваши слова, господин Катакази. У вас всё?

– Пока да, – резидент поднялся и сделал шаг к двери. – Но я надеюсь, мы ещё встретимся, – он снова улыбнулся и вышел.

«Какой неприятный тип», – подумал Семён Родионович, расстёгивая рубашку. Теперь придётся остерегаться не только местных бандитов, но и работников собственного ведомства. Хуже не придумаешь.


Как и предполагал Чихрадзе, вскоре он покинул партизанский отряд. Его посадили на коня, и в сопровождении конвоя из четырёх офицеров, возглавляемых Томом Макферсоном, повезли куда-то на восток. Макферсон долго объяснял гардемарину, куда они едут, но тот так ничего и не понял. Впрочем, это было и неважно. Он был рад уже тому, что покинул опостылевшую повозку и скакал на лошади навстречу солнцу, в день покрывая расстояние, которое партизаны преодолевали за неделю. Перед отправлением ему вернули морские карты. Кого-то этот факт мог бы удивить, но гардемарин воспринял его как должное. По другому и быть не могло, ведь он – русский офицер, а здесь уважали Россию.

Пустыня закончилась, и потянулись прерии, о которых так мечтал Штейн. Местность всё более сглаживалась, вместо острых как шипы скал появились холмы, сплошь заросшие невысокой шелковистой травой. Низины белели ромашковыми лугами, средь которых торчали фиолетово-белые штыри вербены и змейкой вилась бахрома орхидей. Иногда встречались одинокие тополя и липы, неимоверно раздавшиеся вширь и слегка напоминавшие огромные зелёные шатры. В их тени приятно было отдыхать от зноя, глядя, как солнечные лучи играют в густой листве. Климат здесь был более влажный, и хотя солнце палило столь же нещадно, как в пустыне, жара не казалась такой изнуряющей.

На ночь путники обыкновенно устраивались под сенью деревьев, всегда готовые взобраться наверх, если рядом окажется стая волков. Утром ходили охотиться на зайцев и енотов, коих здесь водилось великое множество. У фермеров приобретали коровье молоко и хлеб, давая взамен патроны; воду черпали в колодцах. Мылись в реках и неглубоких озерцах. В общем, жить было можно.

Чихрадзе воспрял духом. После раскалённых пустынь Юты прерии казались ему раем земным. Он избавился от зуда, вычистил всех вшей из волос, и вновь ощутил себя цивилизованным человеком. Спутники его, правда, не казались столь воодушевлёнными. Они оставались напряжены и всё время озирались, словно боялись внезапного нападения. На ночь кто-нибудь всегда оставался дежурить, сидя в кроне деревьев. Это было очень предусмотрительно: в случае вражеской атаки дежурный мог открыть огонь, сам оставаясь незамеченным. К тому же, сверху местность лучше просматривалась, и сторожевой увидел бы противника, даже если бы тот вздумал прятаться в зарослях травы.

Чем дальше на восток, тем растительность становилась богаче. Вместо одиноких деревьев начали встречаться перелески и маленькие рощицы, тополино-дубовое царство разбавилось платанами и чёрным орехом. Трава стала гуще и выше, а ландшафт совершенно выровнялся, приобретя вид плоской степи, сплошь заросшей ромашкой и подсолнухом. Этот пейзаж, до боли напомнивший Чихрадзе Воронежскую губернию, где он бывал проездом, изумил гардемарина и заставил его как-то по-иному взглянуть на американцев. «Эге, – подумал он. – Да они здесь точь-в-точь как русские крестьяне, только побогаче немного». Это наблюдение развеселило его. В Калифорнии он уже задумывался, подойдут ли тамошние сорта винограда для грузинской земли. Схожесть занятий порождает схожесть характеров. Если здесь люди каждодневно видят то же самое, что и в России, то образ мыслей у них должен быть примерно одинаков. Тогда почему США охвачены гражданской войной, а Россия наслаждается внутренним миром? Не есть ли это следствием разной формы управления?

Столь абстрактные рассуждения, несвойственные ему раньше, тоже удивляли Чихрадзе. Видимо, на нём так сказалось долгое путешествие и невозможность общения. Он стал более наблюдателен, более отстранён от окружающей обстановки; горячая кровь его, выкипев в песках Невады, успокоилась и текла теперь неторопливым потоком, лишь изредка вспучиваясь бурунами, когда рядом он слышал смех, и ему казалось, что американцы смеются над ним. Но и тогда он не сжимал кулаков, как бывало, не пронзал их свирепым взглядом, а сохранял бесстрастное выражение лица, делая вид, что не слышит этого смеха.

Партизаны, сопровождавшие его, были одеты в штатское, и поэтому не шарахались в сторону от любого вооружённого отряда. Они лишь вынимали из чехлов ружья и осторожно приближались к чужакам, что-то издали крича им. Те отвечали, потом происходил короткий разговор, и стороны разъезжались, на всякий случай оборачиваясь, чтобы не получить пулю в спину. В поселения, встречавшиеся на пути, партизаны въезжали открыто, но знаками предупреждали Чихрадзе, чтобы тот не открывал рта. Нередко у них оказывались знакомые в этих пыльных городишках, и те предоставляли им ночлег, снабжали провизией и давали новых лошадей. Это напоминало путешествие на почтовых. Гардемарина не выпускали на улицу, предпочитая держать в четырёх стенах как в тюрьме. Наверное, такая предосторожность была разумна, но грузина она задевала. Он чувствовал себя даже не пленником, а малым ребёнком, о котором настойчиво пекутся взрослые.

Однажды, расположившись на очередной привал под кроной раскидистого тополя, они были разбужены окликами часового. На землю уже опустились сумерки, поэтому они не сразу сообразили, что его так встревожило. Но вскоре услышали скрип фургонов и увидели большой отряд федеральных сил, медленно приближавшийся к ним. Убегать было поздно, поэтому Макферсон велел никому не двигаться и сохранять самообладание. Северяне заметили их. К партизанам приблизился конный разъезд, обменялся с ними короткими репликами. Макферсон что-то сказал им, показав на Чихрадзе. Те внимательно оглядели гардемарина и, ничего не ответив, умчались прочь. Вскоре подтянулись основные силы. Командир на лошади подъехал к партизанам, поговорил с Макферсоном, затем потребовал у Чихрадзе документы. Внимательно ознакомившись с его паспортом, командир произнёс несколько фраз и удалился. Макферсон красноречивым жестом приказал грузину молчать.

Так они и провели ночь – по соседству с вражескими солдатами. На следующее утро, чуть рассвело, Макферсон приказал сниматься в дорогу. Уговаривать никого не пришлось, все и так спешили убраться поскорее. Они быстро уложились и осторожно начали пробираться через стан противника. Макферсон напустил на себя безмятежный вид, чтобы часовые федералов ничего не заподозрили. Остальные настороженно озирались, каждый миг ожидая сигнала тревоги или коварного выстрела. Лишь когда они выехали за засеки, устроенные северянами от волков, партизаны смогли немного перевести дух. Чихрадзе позволил себе кашлянуть, прочищая горло от пыли, но остальные тут же зашикали на него, и он сконфуженно затих.

Гардемарин так никогда и не узнал, что в тот день он был в шаге от свободы. Попов и Лесовский, встревоженные отсутствием вестей от своих связных, начали бить в набат и выслали в Генеральный штаб запрос на обоих офицеров. Данные с их приметами разлетелись по восточным штатам со скоростью молнии. Западные штаты, где телеграф был не везде, пока не получили этого запроса, однако и туда уже мчались вестовые Пони-экспресса с подробным описанием пропавших русских и настоятельной просьбой оказать им всю возможную помощь. Гардемарину достаточно было назвать себя, чтобы избавиться от назойливой опеки партизан. Но незнание английского языка сыграло с ним злую шутку, и он продолжил свой путь навстречу неизвестности.

Недели через две они прибыли в какой-то многолюдный город, на улицах которого было не протолкнуться от обилия фургонов и дилижансов, стоявших в два, а то и в три ряда. Особенно много их было на центральной площади, где возле ничем непримечательного двухэтажного здания теснилась возбуждённая толпа народу. Все беспрестанно кричали, ссорились и размахивали какими-то клочками бумаги. Иногда в дверях появлялся клерк и что-то объявлял. Тогда в толпе раздавался ликующий вопль или недовольное ворчание. Люди приходили и уходили, кто-то даже спал, прислонившись к известковому крыльцу, некоторые сидели на земле, положив руки на согнутые колени, и задумчиво жевали губами. Сначала Чихрадзе решил, что это какой-то банк, и здесь разыгрывается лотерея. Но когда в здание нырнул Макферсон, он понял, что это не так. По всей видимости, здесь находилась некая контора, распоряжавшаяся грузовыми и пассажирскими перевозками – наружу то и дело выходили люди в синих мундирах с бляхами на груди, передававшие хозяевам фургонов какие-то карточки с печатями. Их коллеги ходили вдоль рядов повозок и что-то неустанно сверяли по бумагам, ожесточённо препираясь с возницами. Макферсон тоже привёл такого человека. Тот что-то написал на бланке, кинув беглый взгляд на Чихрадзе, и ушёл, передав бланк южанину. Макферсон победно помахал бумажкой в воздухе. Он что-то сказал гардемарину, но тот, разумеется, ничего не понял. Остальные спутники принялись похлопывать грузина по плечу и жать ему руку. Это было похоже на прощание.

– Мы что же, расстаёмся? – недоумённо спросил Чихрадзе.

Американцы помахали ему руками и, сев на лошадей, ускакали, оставив с гардемарином одного Макферсона. Тот поманил Чихрадзе за собой.

Они пошли по городу. Протиснувшись сквозь нагромождение повозок и столпотворение фермеров, они нырнули в одну из маленьких боковых улочек и увидели несколько выстроившихся цепочкой больших фургонов, на каждом из которых красовалась размашистая надпись, выполненная красной краской во всю длину повозки. Макферсон постучал по остову переднего фургона. Откинулась ткань, загораживавшая вход, изнутри высунулось заспанное лицо бородатого человека. Он протёр глаза и, увидев партизана, расплылся в улыбке. Офицер обменялся с ним приветствиями, затем показал на Чихрадзе. Человек спрыгнул на землю, оглядел гардемарина с ног до головы и протянул руку.

– Джереми Фокс.

– Давид Чихрадзе, – ответил грузин, пожимая его шершавую ладонь.

Фокс о чём-то заговорил, указывая на фургоны, но гардемарин уже сообразил, что его передают в ведение этого человека. Он тяжко вдохнул и отвернулся. Как же ему хотелось домой!..

Глава шестая

Нити и ниточки

Семён Родионович решил не рассказывать Гаррисону о Катакази. Почему – он и сам не знал. Наверное, в нём сработала ведомственная привычка не выносить сор из избы. Если русский резидент и впрямь следил за ним, то это было внутреннее дело министерства иностранных дел России, в которое совершенно ни к чему было ввязывать американскую полицию. Гаррисон, впрочем, ответил ему той же любезностью и не стал делиться впечатлениями от беседы с Нисоном.

На следующий день, когда они явились в дом Камерона, его там вновь не оказалось. Разбитной дворецкий сказал, что хозяин так и не возвращался.

– И часто он у вас гуляет? – спросил Гаррисон.

– Случается, – ответили ему.

– Такое объяснение, понятно, следователя не удовлетворило. Но делать было нечего, и ему пришлось отступить.

– Что-то здесь не так, – сказал сыщик Семёну Родионовичу.

– И что вы думаете делать?

– Прощупаем контакты Камерона. А заодно потрясём республиканцев.

– Они отправились в местное отделение Республиканской партии.

– Странно, что вы пришли с этим к нам, – заявили им в секретариате. – Ведь Камерон уже не является нашим членом.

– Где же его можно теперь найти?

– Бог его знает. Говорят, он сблизился с демократами. Поищите у них.

– Но ведь вам должно быть известно, где он проводит свободное время, кто его друзья, куда он предпочитает ходить…

– Мы не вмешиваемся в частную жизнь, – последовал категоричный ответ.

– Чёрт бы побрал этих бюрократов, – выругался Гаррисон, выходя вместе с Костенко на улицу.

– Что дальше? – спросил Семён Родионович.

– Теперь придётся кропотливо, шаг за шагом, выслеживать его и ловить как мышь. Это – самая нудная, хотя и необходимая часть нашей работы. Я тут выписал кое-какие места, которые он посещает… точнее, посещал – до того, как вскрылись его тёмные делишки. Обойдём их все – что-нибудь да выплывет. – Он посмотрел на Костенко. – Впрочем, вы не обязаны ходить со мной. Это весьма утомительно. Возвращайтесь на свой корабль. Если я что-то узнаю, обязательно вам сообщу.

Семён Родионович готов был последовать этому совету, но вспомнил холодный взгляд контр-адмирала и решительно замотал головой.

– Если вы не против, мистер Гаррисон, я бы хотел побродить с вами. Это очень полезно для меня в плане знакомства с американской жизнью и углубления познаний в языке.

– Как угодно.

Свой поход они начали с одного известного клуба, где шла карточная игра. Выбор был удачен. Хозяин клуба подтвердил, что Камерон вчера был в заведении, выиграл небольшую сумму и в два часа ночи укатил домой.

– Вы точно знаете, что он направился домой? – спросил его Гаррисон.

– Предполагаю, – осторожно ответил хозяин. – Как вы понимаете, мистер Камерон не отчитывался передо мною в своих поездках.

– Вы запомнили номер извозчика?

– Разумеется, нет. Зачем мне это?

– Задача усложняется, – пробормотал сыщик.

Им пришлось наведаться в парк дилижансов, чтобы выяснить номер. Но там не смогли дать вразумительного ответа. Следователю удалось лишь получить список извозчиков, работавших в ночную смену, и оставить записку с требованием, что тот, кто отвозил бывшего министра, явился в полицию для дачи показаний.

– А теперь – снова в дом к нашему герою, – объявил Гаррисон.

– Они вернулись в красный особняк и, оттеснив появившегося дворецкого, вошли внутрь.

– Кто есть дома? – спросил сыщик перепуганного слугу.

– С-супруга мистера Камерона и дети, – заикаясь, ответил тот.

– Позовите миссис Камерон.

Парень убежал за хозяйкой, и вскоре та появилась. В красивом платье салатного цвета, с низкой талией по последней парижской моде, она сошла по ступенькам деревянной лестницы и высокомерно осведомилась, зачем пришли господа.

– Миссис Камерон, извините за это внезапный визит, – начал Гаррисон, – но нам совершенно безотлагательно нужно поговорить с вашим мужем.

– Его здесь нет.

– А где он?

– Я не знаю.

– Миссис Камерон, – мягко произнёс сыщик. – Нам бы не хотелось объявлять его в розыск. Согласитесь, это не улучшит его репутацию…

– Почему вы хотите объявлять его в розыск? Мой муж не скрывается.

– Тогда назовите нам его местонахождение. Сегодня этот молодой человек, – он кивнул на дворецкого, – сказал нам, что ваш супруг не был дома сегодня ночью. Но нам доподлинно известно, что это ложь. Если ваш муж не скрывается, к чему водить нас за нос?

– Джон, – повернулась женщина к слуге, – это правда?

– Миссис Камерон, – быстро залопотал тот, нервно облизнув губы. – Я не хотел… Видите ли, эти джентельмены…

– Ты поступил неправильно, Джон, и будешь наказан. – Она снова обратила надменный взор на гостей. – Мне неизвестно, где в данный момент пребывает мой муж, но утром он собирался идти к Генри Соммерсу, птичнику. Спросите его.

– Благодарю вас, миссис Камерон, – вежливо ответил следователь. – Вы не подскажете, где проживает этот Генри Соммерс?

– Не имею представления. Мне лишь известно, что он поставляет мясо английскому консулу… Надеюсь, это не повредит моему супругу, – вдруг встревожилась она.

– Нисколько, – заверил её Гаррисон. – Вы можете быть совершенно спокойны.


Саймон Камерон был пройдохой до мозга костей. Начав свою карьеру в качестве издателя, он вскоре занялся строительством железных дорог, и, сколотив на этом немалое состояние, ударился в политику. Навыки прожженного дельца, приобретённые им за время руководства газетами и железнодорожными компаниями, позволили Камерону довольно быстро занять место среди политической элиты страны. Меняя партии как перчатки, он оставался постоянен только в своих неуёмных амбициях. В сорок пять лет Камерон вошёл в Сенат, а в шестьдесят один выдвинул свою кандидатуру на президентский пост. Ему не повезло: соперником его по внутрипартийным выборам оказался прыткий адвокат Авраам Линкольн, рядом с которым мастер закулисной игры Камерон выглядел блекло. Но нюх и на этот раз не подвёл его. Вовремя сориентировавшись в обстановке, Камерон отказался от своей кандидатуры в пользу Линкольна, за что получил в его администрации пост министра обороны. Попав наконец в Белый дом, он дал волю своим загребущим рукам. Очень кстати пришлась и начавшаяся война. Министр столь откровенно наживался на армейских поставках, что уже через год был уволен и от греха подальше отправлен послом в Россию. Однако и там он не сидел без дела. Ухватившись за идею трансконтинентального телеграфа, с которой тогда носилось руководство Атлантической телеграфной компании, он вытянул под эту затею у российского министерства финансов кругленькую сумму, которую, разумеется, и не думал пускать в оборот. Предпринимая данную афёру, Камерон не сомневался, что останется безнаказанным, ведь среди русских чиновников оказалось немало его единомышленников, готовых прикрыть глаза на жульничества американского посла взамен на свою долю в пироге. Так бы всё и получилось, если бы глава Атлантической телеграфной компании не направил запрос относительно судьбы своего проекта лично императору Александру II. Махинации Камерона вышли на явь и его, во избежание скандала, быстро отозвали обратно в США. И вот теперь, узнав о визите в свой дом офицера нью-йоркской полиции в кампании с каким-то русским, бывший посол не на шутку перепугался. Ему привиделось, что дело, которое вроде бы уже замяли, вновь всплыло на поверхность, и теперь его ждёт если не ссылка в Сибирь, то уж точно отправка на каторжные работы. Охваченный страхом, Камерон бросился искать убежище от вездесущей руки закона. Кто мог помочь ему? Только старые друзья по Республиканской партии, а точнее, их негласные партнёры из района Пяти Углов. Короче говоря, бывший министр решил искать спасения у «Чёрных птиц».


Генри Соммерс был не просто птичником. Владелец многих ферм в штате Нью-Йорк, он поставлял дичь половине дипломатических представительств, а также в муниципалитет Манхэттена и в городской гарнизон. Ему было наплевать на политику, но «крышей» ему служили «Чёрные птицы», а потому он голосовал за республиканцев. Будучи американцем в третьем поколении, он не слишком жаловал приезжих, хотя и зависел от них – основная масса его работников состояла из поляков и других иммигрантов, готовых за мизерную зарплату трудиться в поте лица. Это сблизило его с польской диаспорой, чьи вожаки наварили немалый барыш на своих соотечественниках, сплавляя их на фермы Соммерса.

В то утро Генри Соммерс как всегда явился в свою контору, находившуюся на Первой авеню, и занялся подсчётом затрат на сегодняшний приём в муниципалитете. Договор, заключённый им с властями, как будто сулил хорошую прибыль, но скачущие цены на мясо и птицу каждый раз меняли рыночную конъюнктуру, заставляя хвататься за голову добропорядочных отцов семейств. Поэтому Соммерс не позволял себе расслабляться, и скрупулёзно подсчитывал каждый цент, который он вытрясет с братьев-республиканцев. За этим приятным времяпрепровождением его и застал Камерон, вихрем ворвавшийся в контору.

– Мне нужен Сайски, – сказал он без лишних вступлений.

Бывший министр был в каком-то расхристанном сюртуке, на рубашке его проступали пятна пота. Галстук сидел набекрень, а помятое лиловое лицо указывало, что Камерон провёл бурную ночь.

– Всем нужен Сайски, – флегматично отозвался Соммерс, закрывая бухгалтерскую книгу и складывая руки на животе.

– Вчера вечером ко мне заходила полиция. С ней был какой-то русский… – Он ощерился и пытливо уставился на птичника.

– Ну и что?

– Если меня возьмут, я не буду молчать о ваших гешефтах с южанами.

Соммерс вскинул брови, задумчиво посмотрел на всклокоченного гостя.

– А за что вас должны взять? Разве вы совершили какое-то преступление?

– Это неважно. Повод найдётся… – Камерон зловеще потянул носом воздух. – Похоже, они нашарили что-то в деле с сибирским телеграфом. Вот и притащили этого русского как свидетеля.

– Вы и там имели свою долю? – с некоторым удивлением спросил Соммерс. – Жадность фраера сгубила, мистер Камерон. Махинаций с военными поставками вам, кажется, было мало…

– Не тычьте мне в глаза этими махинациями. Всё это – газетные утки.

– Несомненно. – Птичник выдержал паузу. – А зачем вам Сайски?

– Мне нужно залечь на дно. Эта эскадра не пробудет здесь вечно, когда-нибудь русские уберутся.

– Хмм… Разумно. Но ведь русские могут потребовать вашей выдачи. Дело пахнет международным скандалом.

– Ничем оно не пахнет. У них у самих рыльце в пушку. Думаете, я один таскал каштаны из огня?

Соммерс ухмыльнулся.

– Сожалею, но я не могу свести вас с Сайски, мистер Камерон.

Гость прищурился.

– На «Мёртвых кроликов» крысятничаешь, Соммерс? Я слышал о твоих шашнях с Моравским…

– Господин Камерон, я прошу вас не оскорблять меня в моей собственной конторе. Уверяю вас, это не приведёт ни к чему хорошему…

– Да мне плевать. Либо ты отводишь меня к Сайски, либо завтра все газеты раструбят, что ты продавал южанам оружие.

– Вы думаете, кто-нибудь поверит?

– Посмотрим.

– Посмотрим. Слово проворовавшегося министра недорого стоит. – Соммерс перегнулся через стол и пронзил гостя хищным взглядом. – Вы проигрались в пух и прах, Камерон. И я не собираюсь рисковать своим делом, спасая вашу дырявую шкуру.

– Ну погоди же, мерзавец, – произнёс Камерон, поднимаясь.

В этот момент в дверь постучали, и вошедший секретарь сообщил, что к птичнику пришёл полицейский. Камерон побледнел.

– Они выследили меня… Но будь я проклят, если сдамся. Соммерс, спрячь меня. Я дам тебе всё, что хочешь.

– А что у вас есть, господин Камерон? Этот поношенный костюм?

– У меня остались кое-какие счета… Не всё забрали шакалы в мундирах. Я переведу их на твоё имя.

– Чтобы меня вместо вас обвинили в казнокрадстве? Нет уж, выкарабкивайтесь сами.

– Ты, подлый пуританин, ублюдок бостонской шлюхи…

– Не смейте осквернять память моей матери, сановный аферист! Немедленно выметайтесь отсюда.

Отставной министр полез куда-то за пазуху, но птичник опередил его. Быстро выхватив из выдвижной полки стола пистолет, он наставил его на Камерона.

– Но-но, господин разбойник, без шуток. Выньте-ка руку из-за пазухи, не то я проделаю в вашем теле пару дырочек.

Камерон, скрежеща зубами, опустил руки и как-то сгорбился. Он понял, что это конец. Но судьбе было угодно спасти его. Дверь распахнулась, и на пороге появился Нисон.

– Что у вас, чёрт побери, происходит? Я вам не негр с плантации, чтобы ждать в коридоре. – Он увидел Камерона и приоткрыл рот от удивления. – Мистер Камерон? Вот не ожидал встретить вас здесь.

Бывший министр недоверчиво посмотрел на него.

– С кем имею честь?

– Джек Нисон, лейтенант полиции Нью-Йорка.

Повисла пауза. Никто не знал, что делать дальше. Камерон подозревал какую-то ловушку, Соммерс считал себя посторонним и не вмешивался, Нисон ждал, что бывший министр уйдёт или объяснится. Наконец, птичник на правах хозяина взял слово.

– Что вам угодно, мистер Нисон?

– Я пришёл поговорить с вами об одном расследовании. Если господин Камерон не возражает, мне бы хотелось поговорить наедине.

– Я не возражаю, – ответил бывший министр бесцветным голосом.

Не веря своему счастью, он кивнул обоим джентельменам и на негнущихся ногах вышел из конторы. На улице достал платок, вытер пот со лба, и быстро зашагал прочь.

– Кого только не встретишь в конторе нью-йоркского птичника, – подивился сыщик, присаживаясь на стул.

– Я вас слушаю, господин Нисон, – сухо изрёк Соммерс.

Следователь окинул взором помещение, положил ногу на ногу.

– Один человек сказал мне, что вы кое-что знаете насчёт похищения поляками русского дипломата.

– А о том, где зарыт клад Чёрной Бороды, этот человек вам не сказал?

Сыщик снисходительно улыбнулся.

– Мистер Соммерс, я тоже люблю пошутить, но очень не люблю, когда меня обманывают. Лучше вам не делать этого. Я могу обидеться.

– Удивительно, но мне почему-то совершенно безразличны ваши обиды. Наверное, я невосприимчив к ним, – птичник был на взводе, а потому отвечал резко.

Нисон усмехнулся и вдруг, выпростав правую руку, схватил Соммерса за грудки. Грохнув его подбородком о стол, он левой рукой достал револьвер и вставил его в рот фермеру.

– Либо ты сейчас выложишь мне всё, что знаешь, подонок, либо твои мозги размажутся по стене. Сайски сказал, что ты в курсе, а значит, так оно и есть.

– П-погодите, – пробормотал птичник, вытаращив от страха глаза. – Вы от Сайски? Я… я не знал…

– Всё ты знал, мерзавец, – ласково ответил сыщик. – Просто цену себе набивал.

– Д-да… да, – выдохнул тот, пытаясь языком отодвинуть ствол, вонзившийся ему меж зубов. – Я скажу…

– Так-то лучше, – Нисон отпустил его и уселся на стул. – Я тебя внимательно слушаю. И не вздумай опускать руки под стол. Иначе стреляю без предупреждения.

Соммерс потёр ушибленный подбородок, с ненавистью поглядел на следователя.

– Чёрт с тобой, фараон. Если тебе так охота копаться в этом дерьме, поговори с Тедди Грохолей. Он был торговым посредником у Моравского, курсировал между Нью-Йорком и Лондоном. Заодно наведывался в британское консульство. Может быть, он что-нибудь расскажет. А может быть, и нет. Но в любом случае – Господь да упокоит твою грешную душу. – Птичник хрипло рассмеялся.

– Я вижу тебе очень весело, Соммерс.

– Ты поразительно догадлив.

– Что же тебя так рассмешило?

– То, что ты суёшь свой нос сам не знаешь куда. А когда поймёшь, будет поздно.

– Ты так тревожишься за меня?

– Мне на тебя наплевать, легавый. Просто ты меня забавляешь.

– А знаешь, что забавляет меня?

– Что же?

– То, что ты даже не спросил, откуда мне известно, что в этом деле замешаны поляки. Петля за государственную измену сама вьётся вокруг твоей шеи.

Нисон помахал в воздухе пистолетом, сунул его в кобуру и покинул контору. Но не успел Соммерс отдышаться, как к нему явились новые визитёры. Это были полицейский Уильям Гаррисон и какой-то русский по имени Семён Костенко. Опешивший от такой чехарды событий птичник совершенно растерялся. Сверля гостей напряжённым взглядом, он сложил дрожащие пальцы в замок.

– Это совпадение или ваша организация прониклась ко мне особенной страстью, мистер Гаррисон? – недружелюбно осведомился он.

– О чём вы толкуете, господин Соммерс?

– О том, что это уже второй визит полиции ко мне за утро. Чем обязан такой честью?

– Кто же приходил к вам до нас?

– Джек Нисон. Вы знаете его?

Гаррисон и Костенко переглянулись.

– Что он хотел от вас? – спросил сыщик.

– Спросите у него сами. Мне достаточно того, что он оставил после себя пренеприятнейшее впечатление.

– Если хотите, я передам ему ваши слова. В следующий раз он будет поделикатнее.

– Не уж, не стоит, – вздрогнул птичник. – Мне вполне достаточно одной встречи с этим офицером.

Следователь усмехнулся, поудобнее устраиваясь на стуле.

– Он не спрашивал вас о министре Камероне? – вступил в разговор Костенко.

– Нет, – ответил Соммерс, внезапно бледнея.

– А сам министр к вам не забредал? – спросил Гаррисон.

Птичник облизнул губы. Сознание его находилось в хаосе, в уме стремительно прокручивались разные мысли.

– Вы пришли ко мне из-за него? – сказал он, не отвечая напрямик.

– Да. Мы ищем его.

– В таком случае знайте, что я послал его к дьяволу.

– О чём он вас просил?

– Помочь ему схорониться. Я ответил, что не занимаюсь такими вещами.

– Любопытно. А почему он пришёл именно к вам?

– Понятия не имею.

Гаррисон хитренько посмотрел на птичника.

– Бросьте, Соммерс. Вы уже выдали себя. Признавайтесь, что за дела у вас были с Камероном.

– Никаких дел у нас не было. Просто он решил, что я… ну в общем, что я помогу ему слинять в Европу.

– Вы?

– Да я.

– Вы располагаете такой возможностью?

– Я веду дела с европейцами. Многим кажется, будто это означает мою близость к иностранным дипломатам.

– А это не так?

– Совсем не так.

– А почему он хотел бежать в Европу? – спросил Костенко.

– Странный вопрос. Вы ведь разыскиваете его.

– Никто не объявлял его в розыск, – возразил Гаррисон.

– Правда? Ну так объявят.

– И куда же он отправился после встречи с вами?

– Не имею представления.

– А откуда Камерон знает о вас?

– Мы встречались с ним в разных клубах. Играли там в карты.

– А фамилия «Моравский» вам ни о чём не говорит?

Соммерс насторожился.

– Это тот поляк, что был убит недавно? Как же, известная личность.

– Чем она вам известна?

– Ну, он был крупным предпринимателем, весьма уважаемым в деловых кругах. С ним мы тоже играли в карты. Прискорбно потерять такого партнёра.

– У вас нет никаких предположений, кто это мог сделать?

– Ни малейших.

– А Камерон не вспоминал о нём?

– Нет.

Гаррисон задумчиво потеребил пальцами нижнюю губу.

– Интересный вы человек, мистер Соммерс. Камерон убегает от полиции и приходит к вам. Джек Нисон расследует похищение господина Костенко и приходит к вам. Я расследую убийство Джулиуса Моравского и прихожу к вам. Что это – случайность или закономерность?

Птичник скрипнул зубами от ярости. Он чувствовал, что оказался в мышеловке и скоро она захлопнется.

– Любопытно, а господин Костенко тоже расследует убийство Моравского? – глухо огрызнулся он.

– А вы как думаете?

– Я ничего не думаю. Мне только кажется странным, что русский чиновник ведёт расследование вместе с полицейским офицером. Кроме того, я не понимаю, при чём тут Камерон. Он каким-то боком причастен к этому делу?

– Это уж нам решать, мистер Соммерс. А вы отвечайте на вопросы. Или хотите, чтобы мы вместе с Нисоном как следует встряхнули вашу контору? – Он смерил взглядом расклеившегося фермера и довольно улыбнулся. – Вы оказались под перекрёстным огнём, Соммерс, и вам нелегко будет улизнуть.

Птичник затравленно посмотрел на него.

– Что вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы честно и откровенно рассказали мне, как найти Саймона Камерона.

– Но я не знаю этого! Он пришёл ко мне, требуя чёрт знает чего, а затем убрался, спугнутый мистером Нисоном.

– Вы сказали, что он пытался добиться вашей помощи в деле побега за границу…

– Да, – подтвердил Соммерс, глядя в столешницу.

– Так может, он подался в какое-нибудь консульство?

– Вполне возможно.

– В какое?

– Спросите что полегче. Я не слежу за его передвижениями.

– Вы опять виляете, Соммерс. Напрасно. Я уже взял вас за жабры. Либо говорите начистоту, либо я сегодня же заявляюсь к вам с ордером на обыск.

Птичник поднял глаза на Гаррисона.

– Я не знаю, куда направился Камерон, – отчеканил он. – А если вам угодно увязать его поимку с делом Моравского, потолкуйте с британским консулом. Больше я вам ничего не скажу.

– Вам прекрасно известно, что иностранные дипломаты защищены от преследования американского закона. С таким же успехом вы могли бы послать меня к британской королеве.

– И послал бы. Если бы королева была замешана в этом деле.

– А британский консул замешан?

– Возможно. Моравский вёл с ним какие-то дела. Только не спрашивайте меня – какие; я не знаю. После смерти Джулиуса была большая встреча вожаков польской диаспоры с консулом. Говорят, присутствовал сам посол.

– Что там обсуждалось?

– Не знаю. Меня не приглашали. Но сильно подозреваю, что консул в курсе, кто убил Моравского. Равно как и поляки.

– Камерон был там?

– Нет. Но он сотрудничал с поляками. Полагаю, через них он получал контрабанду из Европы, которую затем продавал южанам.

– Он имеет какое-то отношение к деятельности «Калифорниан Атлантик Кампани»?

– Кажется, нет. А что?

– Ничего. А вы сами тоже не имеете отношения к этой конторе?

– Ни малейшего.

– Что вы слышали о ней?

Соммерс пожал плечами.

– Одна из паевых компаний, торгует хлопком и пшеницей.

– Больше ничего?

– А что вас конкретно интересует?

– Вам знакома фамилия Шлайдер?

– Где-то я её слышал. Кажется, это посланник одного из немецких государств, верно?

– Вы поставляли ему свою продукцию?

– Может быть. Моя фирма связана договорами со многими иностранцами. Всех не упомнишь.

– Нисон видел Камерона у вас?

– Да, он застал его.

– И что же Камерон?

– Ничего. Сначала порол горячку, хотел, чтобы я спрятал его, сулил золотые горы, а затем, когда выяснилось, что ваш коллега пришёл по другому делу, быстренько убрался.

– А зачем приходил Нисон?

– Хотел, чтобы я свёл его с поляками.

– И что вы ему ответили?

Соммерс улыбнулся.

– Мистер Гаррисон, знаете, чем Джек Нисон отличается от вас? Он имеет отмычку к моему языку, а у вас её нет. Если хотите узнать, о чём мы говорили с ним, спросите его самого.

– Почему же Камерон, желая бежать за границу, обратился к вам, а не к полякам? – подал голос Костенко.

– А почему русский агент, желая найти своих похитителей, обратился в полицию, а не в агентство Пинкертона? – ответил птичник.

Гаррисон восхищённо покачал головой. Даже припёртый к стене, пройдоха находил в себе силы отвечать ударом на удар.

– На сегодня мы с вами закончим, – сказал он. – Но не думайте, что вы отделались. Ваши уши торчат слишком из слишком многих щелей, Соммерс, и мне ещё предстоит с вами разобраться.

– Он вышел вместе с Костенко на улицу и остановился в задумчивости.

– Я почти чувствую горло преступника, – сказал он. – Но не вижу его лица. – Он вдруг засмеялся. – А про Пинкертона этот негодяй ловко ввернул. В самом деле, почему вы не обратились в его агентство?

– Заявление писал не я, а Стекль.

– Спросите его об этом при случае. И кстати, раз уж вы дипломат, найдите способ встретиться с британским консулом. Вам это будет сделать легче, чем мне. Расспросите его осторожненько, что он знает.

– А почему бы нам по примеру мистера Нисона не пообщаться с поляками?

– Потому что они ничего не скажут. Вы слышали Соммерса? Нисон нашёл какую-то отмычку, а мы – нет. В этом вся загвоздка.

– Может, он поделится с нами своим секретом?

– Надеюсь. Я обязательно поговорю с ним сегодня или завтра. – Он выдержал паузу. – Давайте пока прекратим наши встречи. Мне надо кое-что обмозговать.

– Как вам будет угодно.

– Я сейчас еду в управление. Вас подвезти?

– Сделайте такую любезность. Я должен как можно скорее добраться до порта. Ваш мэр устраивает сегодня приём в честь нас, и я должен быть при параде.

– Вот новость! Не знал.

Они забрались в полицейский экипаж, что привёз их к птичнику, и помчались по деревянным мостовым Нью-Йорка. Гаррисон всю дорогу молчал, отстранёно глядя по сторонам. Костенко не смел его тревожить. Его неотступно терзала мысль – где же они теперь будут искать Камерона? Следствие, казалось, зашло в тупик, хотя следователь и говорил, что почти схватил преступника за горло. Семён Родионович видел в этом заявлении чистую браваду. Он совершенно не понимал, в каком направлении тот намерен двигаться дальше. Впрочем, возможно, у него были спрятаны козыри в рукаве – уж очень уверено он держался.

Возле здания полицейского управления они расстались. Гаррисон пошёл в свою контору, а Костенко поехал к пристани. В уме мелькнула шальная мысль, не вернуться ли к Соммерсу, чтобы расспросить его в одиночку, но Семён Родионович тут же отбросил её. Он был слишком неопытен в таких вещах, да и к приёму нужно было как следует подготовиться.


Соммерс ошибался. Камерон отправился вовсе не к британскому консулу, а к Уильяму Твиду. Бывший министр рассудил, что если его отвергают бывшие союзники, то остаётся искать спасения у врагов-демократов. Он не слишком задумывался над тем, как будет убеждать «великого сахема» предоставить ему убежище. Им руководил инстинкт самосохранения. Но как пробиться к подпольному хозяину Нью-Йорка? Способ один – заявиться в Таммани-Холл. Пусть он и не застанет там Твида, зато по крайней мере даст о себе знать. А уж Босс, если захочет, сам отыщет его.

Сидя в одноколке, Камерон во весь опор мчался в то единственное место, которое только и могло сейчас спасти его. Он поднял воротник сюртука и не смотрел в глаза встречным полицейским. Каждый прохожий казался ему тайным агентом России. «Грязные варвары, – думал он. – Лучше сдохнуть в американской тюрьме, чем отморозить себе уши в сибирских рудниках».

Таммани-Холл встретил его неприветливо. Двери были закрыты, рядом дежурила пара хмурых парней с подозрительно оттопыренными карманами.

– Мне нужно к «сахему», – выпалил бывший министр, слезая с одноколки.

– По какому делу?

– Это вас не касается. Передайте ему, что приехал Саймон Камерон. И пошевеливайтесь.

– Один из парней почесал ухо.

– Босса здесь нет.

– А где он?

– А кто его знает. Босс на то и Босс, чтобы ни перед кем не отчитываться.

Он назидательно скривил губы и покивал сам себе.

– Мне не до твоих философствований, мальчишка. Ты что, не видишь, кто перед тобой?

– Я газет не читаю, мистер. Моё дело – здание охранять.

– Другой парень, к счастью, оказался образованнее.

– Погодите, сэр. А вы не тот министр, о котором в прошлом году кричали на всех углах?

– Браво, парень. Будь я по-прежнему министром, ты был бы уже сержантом.

– Я доложу о вас. Подождите здесь.

– Я не могу ждать. Мне надо срочно попасть в Таммани-Холл.

– Сожалею, мистер, но без разрешения я вас туда пустить не могу.

Он ушёл, а Камерон принялся нервно мерить шагами тротуар перед зданием. Второй охранник, присев на архитектурный выступ в стене, стал непринуждённо грызть семечки. Шелуху он сплёвывал в руку. Там набралась уже приличная горка, когда вернулся его товарищ.

– Входите, – сказал он, открывая дверь.

Камерон чуть не подпрыгнул от счастья. Пулей влетев внутрь, он остановился и начал озираться. Ему не доводилось ещё бывать в Таммани-Холле, а потому это знаменитое здание вызывало у него живейшее любопытство. Дверь захлопнулась, перед ним предстал какой-то клерк.

– Вы – Саймон Камерон, бывший министр обороны?

– Да. Мне нужен Уильям Твид.

– Его здесь нет. Что вы хотели обсудить с ним?

– Что я хотел, то я обсужу. Вы можете сообщить ему о моём приходе?

– Да. Но хочу предупредить, что господин Твид – занятой человек, и не имеет привычки менять своё расписание. Если он что-нибудь наметил на сегодня, то ожидать его бесполезно.

– Передайте ему, что у меня дело чрезвычайной важности, касающееся будущего Демократической партии.

– Мы передадим. Если желаете, можете поговорить по этому поводу с господином Фернандо Вудом – он как раз здесь.

– С Вудом? Н-нет, пожалуй. Я буду говорить только с Твидом.

– Как хотите.

Клерк предложил Камерону присесть и ушёл. Минут через пять он вернулся вместе с Вудом.

– Господин Камерон? Какая приятная неожиданность, – сказал бывший мэр. – Не думали увидеть вас в этих стенах.

– В его голосе чувствовалось злорадство, и Камерон не стал скрывать раздражение.

– Бросьте, Вуд. Какая к чёрту приятность! Оставьте свои любезности. Я пришёл по делу.

– Быть может, я смогу помочь вам?

– Вы послали за своим сахемом?

– Да.

– Ну и прекрасно. Пока я не увижу его, не пророню ни слова. Так и знайте.

– К чему эта агрессия, господин Камерон? Мне ли с вами пререкаться? Вы – отставной министр, я – отставной мэр. Мы прекрасно поймём друг друга.

– Камерон опасливо посмотрел на него.

– Не надо умащать меня своими куртуазностями, Вуд. Либо я говорю с Твидом, либо ни с кем.

– Разумеется. Не желаете чаю? Самый лучший, из британских колоний Ост-Индии.

– Хотите меня отравить? А впрочем, какая разница… Тащите.

Горячий напиток несколько успокоил его. Он пришёл в себя после переживаний этого дня и смог осмыслить своё положение. Полиция заодно с русскими – это было ясно. Но имеет ли к этому отношение Линкольн? Сомнительно. По всей видимости, шакалит кто-то из местных. Опдайк? Едва ли. Скорее, один из мануфактурщиков, которому Камерон перешёл дорогу. Кто именно? Неважно. Им несть числа. Лучше подождать, пока всё само прояснится.

Твид явился на удивление быстро. Даже отставной министр, хотя привык к почёту, был приятно поражён такой оперативностью. Он сразу приободрился. Значит, здесь ценят его и считают важным гостем. После двух лет беспрестанных унижений это была хорошая новость.

Твид, однако, не выглядел чересчур обрадованным визитом опального политика. Напротив, сведённые к переносице брови подсказывали, что он озадачен и крайне недоволен.

– Говорите, что у вас за дело, и поторапливайтесь, – сходу бросил он Камерону, появляясь в холле. – Я не люблю, когда меня отвлекают от важных занятий.

– Мне бы хотелось потолковать с вами наедине, – сказал Камерон, немного оробевший от такого вступления.

– Несомненно. Пойдёмте за мной.

Они миновали зал приёмов, свернули в один из боковых коридоров и дошли до скромной двери в конце. Твид отпер её ключом, вошёл внутрь, кивнул гостю на роскошный сафьяновый диван у стены. Сам устроился в глубоком кресле и положил потные руки на колени.

– Что вы хотите? – коротко спросил он.

Убежища, – столь же коротко ответил тот.

– От кого?

– От полиции и русских.

– Твид почесал голову.

– Вас объявили в розыск?

– Пока нет.

– Так чего же вы боитесь?

– Меня преследуют, чтобы арестовать.

– Русские?

– И русские тоже.

– Любопытно. Чем же вы им насолили?

– Так, всякие пустяки… Мелочь.

– Насколько потянет эта мелочь?

– Камерон подумал.

– Тысяч, пожалуй, на сто.

– Почему я должен вам помогать?

– Я имею связи, у меня остались разные счета…

– Мусор, – отмахнулся Твид. – Кому нужны связи скомпрометированного политика? А ваши счета наверняка скоро опечатают.

Камерон исподлобья посмотрел на него, затем полез за пазуху и выложил рядом с собой пачку банкнот.

– Я могу пригодиться вам, Твид, – вкрадчиво произнёс он. – Эскадра скоро уйдёт, дело закроют, и я вернусь к обычной жизни. Многие товарищи по Республиканской партии считают, что у меня есть шансы попасть в Сенат. Здесь, – он показал на деньги, – десять тысяч. Ещё восемьдесят лежат у меня в банке. Я могу выписать чек на ваше имя. Или долговое поручительство. Если вы предоставите мне убежище, я буду вашими глазами и ушами в штаб-квартире республиканцев. Соглашайтесь, Твид. Не прогадаете.

Твид вдруг рассмеялся.

– А вы – боец. Люблю таких. Даже в цепких лапах полиции вы пытаетесь извернуться. Но увы, я не играю прогоревшими бумагами. Счастливо оставаться. – Он поднялся.

Камерон не двинулся с места.

– У меня есть компромат на Опдайка, – глухо промолвил он.

Твид заинтересованно поднял бородатый подбородок.

– Я вас слушаю, – медленно произнёс он.

– Он дал мне взятку, чтобы получить подряд на пошив мундиров для армии. Военное ведомство сильно переплатило ему. Мне известно это наверняка, поскольку конкуренты Опдайка готовы были выполнить наш заказ в два раза дешевле. Можете спросить у заинтересованных лиц. – Он поднял покрасневшие глаза на сахема. – Скоро грядут выборы, Твид. Если демократы второй раз проиграют их, отмыться от этого вам будет очень трудно.

– А вы умеете убеждать. Думаю, вы пригодитесь нам. Я потолкую с Вудом насчёт вашей участи.

Камерон поднялся, чувствуя слабость в ногах. Вся его жизнь, все шестьдесят пять лет вдруг навалились невыносимой тяжестью. Он прикусил губу, чтобы не заплакать от стыда и унижения. Твид подошёл к двери.

– Следуйте за мной, мистер Камерон.


Адрес Грохоли Нисон выяснил в городском муниципалитете. Тот жил по соседству с убитым Моравским, что было вовсе не удивительно – оба держали одну и ту же компанию. Перед тем как отправиться к поляку, сыщик, предчувствуя серьёзный разговор, напялил под жилетку металлический корсет. Пусть неудобно, зато спокойно. Кто его знает, что выкинет этот Грохоля. Недаром Соммерс пожелал Нисону упокоения души после встречи с поляком.

Дома, однако, следователь Грохолю не застал. Этого, впрочем, следовало ожидать. Как любой предприниматель, поляк неотлучно пребывал в конторе, что находилась в районе гавани. Туда Нисон и направился.

После Пяти Углов гавань была самым криминальным районом города. Там толклись бесчисленные аферисты, карманники, пьянчуги, а также тучи проституток. Последних было так много, что гавань по праву слыла крупнейшим прибежищем разврата во всей Новой Англии. Это и понятно – моряки, изголодавшиеся после долго плавания, готовы были бросаться на всякую подвернувшуюся женщину. Разумеется, среди борделей существовала своеобразная иерархия. Те, что были подороже, располагались ближе к порту, украшенные завлекательными надписями и рисунками, ну а разные непритязательные притоны, в которых доживали свой век шлюхи-пенсионерки и подрабатывали телом жёны и дочери рабочих, теснились в тёмных закоулках, скрытые от глаз гостей города. Таким образом, матросы, обуянные плотским вожделением, торопились оставить в дорогих вертепах кругленькие суммы и, к вящей радости ночных королей, просто не успевали донести их до заведений подешевле. Налоги, взимавшиеся с легальной проституции, составляли немалую часть городской казны, в силу чего власти закрывали глаза на многие сомнительные проделки, творившиеся в этом районе.

Прямо на берегу океана размещались и многочисленные конторы негоциантов, а также лавки менял. Днём и ночью, без выходных и перерывов, там сновали люди, разгружали и загружали товары, заключались сделки. На этом рос и поднимался Нью-Йорк – город купцов, воинов и авантюристов.

Найти контору Грохоли оказалось несложно, но вот разыскать самого хозяина в этой людской кутерьме было делом непростым. Сыщик потратил немало сил, прежде чем узрел перед собой суровый лик торгового посредника. Короткостриженый, с редкими зубами, тот был похож на заключённого, только что покинувшего своды темницы. На пальце его красовался дорогой перстень, в зубах торчала папироса; одежда была до того истрёпана, что казалось, будто он не снимал её уже на протяжении многих лет. Лишь дорогие замшевые полуботинки подсказывали, что их хозяин – весьма солидная особа. Лукаво косясь на Нисона, он выслушал его и произнёс:

– Почему вы пришли с этим делом ко мне? Я не похищал вашего русского.

– А кто похищал?

– Откуда я знаю?

– Разве консул не сказал вам?

– Какой консул? – прищурился Грохоля.

– Британский. Чарльз Уитенфорд.

– Глаза поляка забегали.

– При чём тут консул?

– Бросьте, Грохоля, отпираться бесполезно. Консул собирал вожаков польской диаспоры не для того, чтобы угостить их джином. Он хотел обсудить с вами некое дело. И я даже могу догадаться, какое. Русский флот, не так ли? Англичане тревожатся из-за своих коммуникаций. Им нужны данные об этом флоте. Но самим влезать в такое дерьмо опасно. Они подговорили поляков похитить русского агента, однако в последний момент, когда агент уже был почти в их руках, сделка вдруг сорвалась. Кто-то помешал им. Но кто? – Он выдержал паузу. – Назвать вам имя этого человека? Или вы сами назовёте его?

Грохоля подвигал челюстью.

– Пойдёмте ко мне в кабинет.

Путь в кабинет занял едва ли не столько же времени, сколько поиски владельца конторы. Блуждая по лабиринтам лестниц и переходов, Нисон старался держаться немного позади, чтобы быть готовым к любой неприятности. Он видел, что поляк напряжён и как будто что-то затевает. На всякий случай сыщик держал ладонь на рукоятке пистолета, не вынимая его из кобуры.

– Ваш коллега уже беседовал со мной, – говорил, не оборачиваясь, Грохоля. – Мистер Гаррисон, если не ошибаюсь.

– И что же вы ему сказали?

– Ничего. Я не знаю, кто убил Джулиуса. А если б знал, выколол бы ему глаза.

– Кому? Гаррисону?

– Убийце.

Они прошли ещё немного.

– Забавно видеть, как вы стараетесь из-за этих русских, – опять подал голос Грохоля. – Они – напыщенные чурбаны; думают, что весь мир крутится вокруг них. А вы укрепляете их в этом заблуждении.

– Я просто выполняю свою работу, – ответил Нисон.

– Всё равно. Вы, американцы, любите свободу, а русские любят рабство. Вы ни черта не смыслите в этих варварах. Думаете, они выступят с вами против европейцев? Дудки. Они сначала используют вас, а потом выкинут как старую подтирку. Вот увидите – пройдёт немного времени, и Америка с Россией станут злейшими врагами. А знаете почему? Потому что они – азиаты, грязные ублюдки, которые воруют у всего мира, ничего не давая взамен. Они – паразиты. Уже высосали все соки из Польши, а скоро доберутся и до вас. Дайте только срок. Прозреете, да поздно будет…

Разглагольствуя, Грохоля то и дело поворачивался к сыщику лицом и в ораторском запале поднимал кверху палец. Нисон шёл за ним, тихонько посмеиваясь. Он ни на грош не верил этому дельцу. Во всём его словоблудии он видел лишь желание заморочить следователю голову и отвлечь внимание от более насущных вещей. И всё же он не сумел уследить за поляком. Тот вдруг отпрыгнул в сторону, открыл какую-то дверь в стене и исчез. На секунду сыщик оторопел, но уже в следующее мгновение бросился в погоню. Дверь, к счастью, не была закрыта на замок. Он дёрнул её на себя и тут же получил удар между глаз. На мгновение взор его застлала кроваво-чёрная мгла, он выхватил пистолет и наугад выстрелил куда-то вперёд. Видимо, это спасло ему жизнь. Послышалось короткое проклятие, гулко застучали удаляющиеся шаги. Мгла постепенно рассеялась, Нисон увидел перед собой тёмный коридор. Не медля ни секунды, он ринулся догонять убегающего поляка.

Больше всего он боялся, что коридор окажется лабиринтом со множеством ловушек. Но ему повезло. Ровный как стрела, проход вывел его в какое-то подсобное помещение, заставленное ящиками с маркировкой. Пометавшись между этими ящиками, сыщик увидел новую дверь и решительно распахнул её. Грянул выстрел, пуля, пробив одежду, попала в корсет и срикошетила в один из ящиков. Нисон отпрыгнул в сторону, затем осторожно высунул голову и пальнул в ответ. Перед ним открылась большая зала с деревянной лестницей, ведущей вверх. Наверху вдоль стен тянулись деревянные мостки, а по углам чернели едва заметные двери. От стены до стены тянулись шеренги огромных тюков с хлопком. Людей Нисон не заметил, но наверняка они были, просто спрятались от выстрелов. Грохоля, оглушительно топая, нёсся вверх по лестнице. Он ещё пару раз выстрелил, затем взлетел на деревянный мосток и побежал к двери. Нисон, прицелившись, выстрелил ему вдогонку. Поляк издал короткий возглас и упал. Сыщик бросился к лестнице.

В одной из верхних дверей появилось несколько рабочих. Увидев лежащего хозяина, они всполошились и побежали к нему на помощь.

– Стоять! – крикнул им снизу Нисон. – Полиция!

Грохоля, застонав, перевернулся на спину, сел и прицелился в него из револьвера.

– Не подходите, офицер. Ещё шаг – и я убью вас.

– Ты – сумасшедший, Тедди, – ответил следователь, останавливаясь. – Убив полицейского, ты подпишешь себе смертный приговор.

– А кто об этом узнает? – насмешливо поинтересовался поляк.

– Идиот! Ведь я узнавал твой адрес в муниципалитете и заходил к тебе домой. Как иначе мне бы удалось отыскать тебя?

Грохоля выругался по-польски.

– Всё равно. Мне нечего терять. Лучше сдохну, чем дам себя повязать.

– Ты – тупица, Грохоля. За что я должен тебя вязать?

– Как же? За похищение этой русской сволочи. Разве не для того ты явился сюда, фараон долбаный?

Нисон рассмеялся.

– Язык твой – враг твой, Тедди. Ты сам выдал себя. Значит, это ты стоял за похищением? А я грешил на Моравского, – он захохотал, осторожно поднимаясь по ступенькам.

– Ещё шаг, и я пристрелю тебя, – взвизгнул Грохоля, раздосадованный своим промахом.

– Ладно, ладно, Тедди, не волнуйся. Видишь, я стою на месте.

– Зачем ты пришёл ко мне?

– Мне нужно узнать, кто сорвал твою сделку с англичанами. Это ведь был Твид, не так ли?

– Может, и Твид, – устало процедил Грохоля, морщась от раны в боку. – За русским приходили ребята Морриси. Они отняли его у нас.

– Кто же тогда убил Моравского?

– Не знаю, – повторил поляк, всё более слабея.

Он выронил пистолет и привалился боком к стене.

– Зачем он был нужен Морриси?

– Не знаю…

– Сколько тебе заплатил Уитенфорд? – Нисон медленно поднялся по лестнице и осторожно приближался к раненому.

– Он не платил. Это была наша с Юлиушем идея – украсть русского.

– Зачем?

– Мы хотели помочь нашим людям… нашему делу…

– Какому делу?

– Делу нашей независимости.

Последние слова Грохоля проговорил совсем уже шёпотом. Он вдруг издал какой-то хрип и завалился на спину. Сыщик подскочил к нему, заглянул в полуоткрытые глаза.

– Что стоите? – рявкнул он на застывших работников. – Бегите за врачом…

Глава седьмая

Приём у мэра

Чествование офицеров русской эскадры происходило в здании городского совета, именуемом Сити-Холлом. Выстроенное в стиле французского Ренессанса, оно являло собой поистине уголок европейской изысканности посреди кирпичных громадин делового центра Нью-Йорка. С фасада перед зданием простирался уютный парк, засаженный клёнами и дубками. По бокам тянулись мостовые, за которыми высились коробки однообразных каменных строений в несколько этажей. Само здание представляло собой образец симметричности, так милой сердцу Франциска Первого. В центре находилась ратуша с колокольней и часами, ограниченная по сторонам двумя массивными крыльями. В ратушу вело широкое мраморное крыльцо с колоннадой, над которым нависал ряд высоких полусферических окон как в средневековых соборах. На крыше, чуть выдвинутые вперёд, торчали два длинных шеста с американскими флагами. Выглядело всё это очень торжественно и величаво.

– Прямо дворец князя Юсупова, – проворчал Лесовский, сходя с дрожек.

– Согласен с вами, – отозвался Костенко.

На ступенях выстроились шеренгой чёрные лакеи. Они непроницаемым взором смотрели на гостей, блестя в полутьме зрачками. Двое негров у дверей, кланяясь, приглашали русских войти. Внутри, на площадке роскошной мраморной лестницы, что, изгибаясь, вела на второй этаж, их встретил оркестр, грянувший российский гимн. Вправо и влево глазам вошедших отрылась анфилада комнат. В дверных проёмах навытяжку стояли негры в ливреях. Хозяин, шестидесятилетний мэр Джордж Опдайк, раскинув руки, неспешно сошёл по лестнице и сердечно приветствовал контр-адмирала и его спутников.

– Это честь для нас – видеть в этих стенах офицеров императорского флота, – перевёл Костенко его слова. – Надеюсь, пребывание в Нью-Йорке запомнится вам с самой лучшей стороны.

Лесовский, пожав его ладонь, ответил дежурными комплиментами в адрес гостеприимных хозяев и, ведомый мэром, прошествовал в один из боковых залов. Следом за ним потянулись офицеры.

Комнаты в доме были вытянутые, с высокими потолками. На стенах висели портреты известных деятелей прошлого. Вдоль окон молчаливой толпой стояли члены городского совета, финансисты, предприниматели, представители европейских стран. Присутствовал и Катакази, что неприятно удивило Семёна Родионовича. Все были во фраках, сияли накрахмаленными манишками. Опдайк, пройдя вдоль этого чёрно-белого великолепия, представил гостей Лесовскому. Некоторых контр-адмирал уже знал, например, Вуда, Сеймура и Твида. Других, вроде английского и французского консулов, видел впервые. Адмирал, не разбиравшийся в тонкостях американской политики, воспринял их пребывание как должное. Зато Костенко насторожился. Не знак ли это для России, посланный Линкольном, что США не собираются договариваться с ней за спиной европейских держав?

Закончив представления, мэр произнёс несколько приличествующих случаю слов о вечной дружбе между российским и американским народами, о восхищении, которое он всегда питал к российскому государю, и так далее в том же духе. Потом негры внесли подносы с вином, и начались тосты. Играла музыка, гости пили за здоровье царя и президента, за скорое окончание войны, за укрепление дружеских уз.

Пока Опдайк обхаживал Лесовского, к Костенко пробрались Твид и Вуд. Поздравив его со счастливым избавлением из плена, они сообщили, что в ближайшее время Оделл, как обещал, поднимет вопрос о польских капёрах в Конгрессе.

– Между нами, президент очень недоволен этим, – многозначительно двигая бровями, заявил Твид. – Но мы не позволим ему отвертеться.

– Я весьма признателен вам за хлопоты, – сухо ответил Семён Родионович.

Краем глаза он наблюдал, как Катакази непринуждённо беседует с европейскими дипломатами. Это зрелище наполнило его желчью.

– Что делают здесь эти люди? – спросил он, показывая на консулов.

– Уступка Опдайка администрации президента, – усмехаясь, объяснил Вуд. – Наше правительство цепенеет от ужаса при мысли о возможной интервенции. А потому делает всё, чтобы засвидетельствовать европейцам наши добрые намерения. Таковы республиканцы – они кланяются нашим врагам и тысячами убивают своих соотечественников. Между прочим, как обстоят дела с сибирским телеграфом?

– Понятия не имею, – ответил Костенко, удивлённый этим вопросом. – А что?

– Если бы мы имели непосредственную связь с Россией, это облегчило бы наше сотрудничество. Я слышал, Камерон, когда был послом, вёз конкретные инструкции на этот счёт. Вы ничего не знаете об этом?

– Ничего. Я не встречался с ним в Петербурге.

– А здесь?

Костенко хотел было ответить, но вдруг осёкся и пристально посмотрел на Вуда. С чего вдруг тот начал спрашивать его о Камероне? Уж не пронюхал ли чего?

– И здесь тоже, – ответил он.

– Как продвигается расследование по вашему делу? – спросил Твид.

– Пока рано делать выводы.

– Уже есть подозреваемые? – полюбопытствовал Вуд.

– Это надо спросить у следователя.

– А вы сами что думаете? Кто мог вас похитить? – снова спросил Твид.

– Бандиты, разбойники… Мало ли кто.

– Они знали, что вы – русский?

– Даже если и нет, в ходе нашей беседы это неизбежно обнаружилось.

– Значит, вы вели с ними беседы?

– Случалось, – уклончиво ответил Костенко.

– И о чём, если не секрет?

– Так, всякий вздор…

Семён Родионович почувствовал, что становится жарко. Эта парочка вцепилась в него всеми когтями и не собиралась отпускать. На его счастье, в зале появились менестрели. Мэр попросил тишины. Присутствующие тут же замолчали и обратили на него свои взоры. Опдайк объявил название ансамбля и захлопал, приветствуя артистов. Тех было шесть человек; все, как полагается, с нагуталиненными лицами и в белых сюртуках а-ля дядюшка Том. Выстроившись в линию, они сняли свои соломенные шляпы и исполнили очень грустную и красивую песню об уборщиках сахарного тростника.

Солнце светит ярко у меня в Кентукки;

И весёлых песен раздаются звуки.

Кукуруза зреет, и луга цветут,

Птицы на деверьях лету гимн поют.

Молодые негры пляшут у порога,

Все женаты, счастливы и пьяны немного;

Но нужда тяжёлая в двери их стучится,

Не пора ль, ребята, спать уже ложиться?

Ты не плачь, подруга,

Слёзы зря не лей!

Мы про наш Кентукки песни будем петь,

Чтоб вдали от дома нам не умереть.

Не стрелять им больше по лесам енота.

Времена такие – кончилась охота.

При мерцаньи лунном песни им не петь,

На скамейках ночью больше не сидеть.

Полное печали, сердце гулко бьётся,

Беззаботной юности время не вернётся.

Вот пришла пора чёрным разлучиться.

Не пора ль, ребята, спать уже ложиться?

Ты не плачь, подруга,

Слёзы зря не лей!

Мы про наш Кентукки песни будем петь,

Чтоб вдали от дома нам не умереть.

Их удел – пред белыми голову склонять,

Чёрным на судьбу нечего пенять.

Дни минуют тяжкие, и тоска пройдёт

На полях, где сахарный наш тростник растёт.

День пройдёт за днём, груз они снесут,

Что и говорить, мало счастья тут.

Но наступит час домой им возвратиться.

Не пора ль, ребята, спать уже ложиться?

Ты не плачь, подруга,

Слёзы зря не лей!

Мы про наш Кентукки песни будем петь,

Чтоб вдали от дома нам не умереть.

– У вас странное отношение к неграм, – заметил Костенко, когда артисты закончили своё выступление. – С одной стороны, они находятся на отшибе жизни, с другой же оказывают значительное влияние на вашу культуру.

– Каким образом, позвольте спросить? – поинтересовался Вуд.

– Да вот этими самыми песнями. Разве они – не творчество чёрных?

– Вуд обменялся со своим «сахемом» насмешливым взглядом и ухмыльнулся.

– Боюсь вас разочаровать, но прозвучавшая только что песня принадлежит перу нашего поэта Стивена Фостера. Чёрные в принципе не способны к творчеству.

– Я этого не знал, – ответил поражённый Семён Родионович.

– Именно так. Потому-то меня и тревожит происходящая сейчас эмансипация рабов. Это противоестественно. Одни люди рождены господами, другие – рабами. Так распорядился бог, и ничего здесь не сделаешь. Конечно, мне бы хотелось, чтобы все люди на земле были одинаково одарены от природы, но это невозможно. Всегда есть кто-то наверху, и кто-то внизу. При этом тех, кто внизу, неизбежно будет куда больше, чем тех, кто наверху. Ведь образование и интеллектуальное развитие – привилегии немногих. Если их предоставить всем, общество рухнет. Недаром пирамида – самое прочное из зданий.

– Другими словами, вы против освобождения рабов.

– Разумеется. Рабство – это магистральный путь развития человечества. Вы слыхали о Фицхью? Наш современный мыслитель, родом из Виргинии. Великий человек! Он написал книгу о рабстве и свободе. Прочтите обязательно.

– Постараюсь.

– Со времён Древнего Востока, – продолжал Вуд, – жизнь любого общества основывалась на рабстве. Вспомните: античные цивилизации Греции и Рима, крепостное право Средневековья, плантационное рабство в испанских и английских колониях; наконец, наш нынешний Юг. Любой разумный порядок имеет в своих основах рабство. Крикуны из Республиканской партии и всякие там радетели за гражданские права называют его бесчеловечным. Напротив, рабство – самая человечная из систем. Подумайте, разве рачительный хозяин будет напрасно изнурять невольника, рискуя потерять свои деньги? Никогда! Раб для него – тот же ребёнок; он печётся о нём и лелеет, кормит, поит его и одевает, он даёт ему кров и лечит от болезней. Взгляните – разве на Юге, среди рабов была хоть одна забастовка? Даже сейчас, когда наше неразумное правительство так опрометчиво провозгласило освобождение невольников, разве те восстали хоть однажды против своих хозяев? Ничего подобного! Они не хотят свободы! Понимаете? Не хотят. Свобода – это тяжкий груз; она как огромный океан, в котором барахтается бессильный человек. Взгляните на негров Севера. Они свободны. Но разве это принесло им счастье? А белые? Вспомните рабочих на угольных карьерах Пенсильвании. Что им дала свобода? Голод и нужду. Свобода, – назидательно произнёс Вуд, – это путь к тирании. Она несовместима с равенством и демократией, ибо до бесконечности усиливает контрасты. Поглядите на наш Юг – там нет стачек, нет преступлений против собственности, и куда меньше, чем на Севере, тюрем и домов призрения. А всё отчего? Оттого, что нас, северян, развратила свободная система. Именно она, провозглашая всевозможные вольности, является на самом деле олицетворением мирового цинизма и беспощадности. Ни один владелец мануфактуры не станет лечить захворавшего рабочего. Он скорее выгонит его и возьмёт взамен здорового. Ни один банкир или промышленник не станет предоставлять кров семье, потерявшей кормильца. У нас человек ценится лишь до тех пор, пока он может приносить прибыль своему нанимателю. Но человеческий век короток, и поэтому работодатели спешат выжать из работника все соки, чтобы затем выбросить его за ненадобностью. Разве это не жестоко?..

– Если это так, господин Вуд, – с улыбкой ответил Костенко, – то вы, наверное, не отказались бы поменяться местами с рабом?

Твид с трудом подавил зевоту.

– Мне нет дела до рабов, господа, – сказал он, – но война очень вредит коммерции. А это плохо.

Собеседники его промолчали. Никто не собирался спорить с тем, что упадок коммерции – это плохо.

В этот момент к Твиду приблизился лакей и что-то прошептал ему на ухо.

– Господа, я вынужден вас оставить на какое-то время, – сказал тот. – Меня призывают дела.

– Было очень приятно побеседовать с вами, – поклонился ему Костенко.

Твид удалился, а к Костенко приблизился Катакази.

– Приятно видеть вас в добром здравии, Семён Родионович.

– Благодарю, Константин Гаврилович.

– Как продвигается ваше расследование?

– О чём вы? – притворно удивился Костенко.

– Ну как же! Разве вы на пару с офицером полиции не заняты розыском убийц несчастного Моравского? – Он засмеялся, обращаясь к Вуду. – Вообразите, господин Костенко твёрдо убеждён, что его похитителями были поляки. Что за странное предположение!.. Теперь он как заправский сыщик носится по Нью-Йорку, выслеживая всех поляков и допрашивая дипломатов. – Он расхохотался.

Вуд вежливо хихикнул.

– Похвальная настойчивость. Нашу полицию действительно следует понукать.

Посыл Катакази был ясен: он открещивался от любых действий Костенко, выставляя его на посмешище. Но Семёна Родионовича такой приём взбесил. Побагровев, он отхлебнул вина и процедил по-русски:

– Извольте не трепать вашим языком в присутствии иностранцев.

Катакази ошеломлённо замолк.

– Простите, если я вас…

– Не прощу, – оборвал его Семён Родионович. – Если бы вы столь бесцеремонно вторгались в мою личную жизнь, это ещё можно было бы понять. Но вы, милостивый государь, ставите под угрозу мою внешнеполитическую миссию, от которой, в некоторой степени, зависит судьба российско-американских отношений. Вот этого уже простить никак нельзя. Вы поняли меня?

Катакази бледно улыбнулся и перевёз взгляд на Вуда.

– Ждите сенсаций, – бросил он, отходя в сторону.

– Что случилось? – спросил Семёна Родионовича бывший мэр.

– Ничего особенного. Мы с господином Катакази по-разному понимаем роль дипломатических поверенных в чужих краях. Конфликт интересов, знаете ли.

– О да, я вас понимаю…

В этот момент опять раздался громовой голос Опдайка.

– Прошу минуту внимания, господа! Специально для русских гостей наш вечер осчастливила своим присутствием знаменитая труппа братьев Бутов. Они исполнят нам сцены из Шекспира. Поприветствуем их!

Раздались аплодисменты, мэр махнул кому-то рукой. В помещение гуськом вошли три человека в древнеримской одежде. Поклонившись зрителям, они приняли театральные позы, и один, выступив вперёд, объявил:

– Позвольте нам выразить искреннюю признательность господину мэру за приглашение на этот блестящий вечер. Это большая честь для нас – играть в стенах Сити-Холла. Мы исполним отрывок из пьесы Уильяма Шекспира «Юлий Цезарь». Надеемся, что бессмертные строки великого англичанина придутся вам по сердцу и отвлекут от повседневных забот…


Тем временем Твид вышел на крыльцо и увидел внизу невысокого молодого человека, лукаво глядящего на него из-под полы широкой фетровой шляпы. Лакей тихо сообщил:

– Этот господин желал видеть вас, мистер Твид.

«Сахем» молча кивнул и медленно спустился по ступенькам.

– Кто вы такой, сударь? – грубым голосом осведомился он.

– Лейтенант нью-йоркской полиции Джек Нисон, – приподнял шляпу человек.

– Что вам надо?

– Почти ничего. Только услышать несколько слов в качестве подтверждения своей правоты.

Твид смерил его тяжёлым взглядом.

– Если у вас какое-то дело, извольте явиться завтра в мою контору. А сейчас я, как видите, занят.

– Боюсь, что дело, с которым я пришёл, не терпит отлагательства.

– Тогда выкладывайте его и побыстрее.

– Вы не против пройтись по парку?

Твид покосился на лакеев.

– Не против. – Он достал трубку, набил её табаком и задымил, медленно идя по дорожке.

– Я веду дело о похищении русского дипломата Семёна Костенко, – сообщил Нисон.

– Любопытно.

– В ходе расследования я выяснил, что это похищение было организовано двумя людьми: Тадеушем Грохолей и Джулиусом Моравским. Они совершили его с целью получить сведения о тайной миссии русского агента и передать его в руки английской разведки. Вторую задачу им выполнить не удалось, ибо агент был отбит у них членами банды «Мёртвые кролики», которые анонимно доставили его в полицейский участок. Вскоре после этого Моравский был убит…

– Всё это очень интересно, но при чём тут я? – прервал его Твид.

– При том, что это вы приказали убить Моравского.

Миллионер остановился.

– Вы в своём уме, офицер?

– Разве я похож на сумасшедшего? – улыбнулся Нисон.

– Хм… Пожалуй, нет. И зачем же, по-вашему, мне это понадобилось?

– Не знаю. Возможно, вы не сговорились с Моравским относительно дальнейшей судьбы Костенко. А может быть, отомстили ему за то, что он действовал за вашей спиной.

– И у вас, конечно, есть доказательства…

– Разумеется. Не думаете же вы, что я пришёл к вам просто поболтать. Тадеуш Грохоля был сегодня арестован и доставлен мной в тайное место, где его не найдут ваши головорезы. Он готов дать показания против вас. В этом его поддержит и британский консул Уитенфорд, который, если не ошибаюсь, присутствует на сегодняшнем мероприятии. Если желаете, мы можем войти и спросить его самого.

Твид исподлобья посмотрел на сыщика.

– Не бери меня на понт, щенок. У тебя ничего нет, кроме догадок и предположений…

– Полагаю, для Сайски будет достаточно и догадок.

– Ты встречался с Сайски?

– Да. И обещал передать ему всю информацию, которую раздобуду.

Повисла пауза. Два человека сверлили друг друга взглядами, словно проверяя на прочность.

– Знаю, о чём вы думаете, – сказал Нисон. – Хотите избавиться от настырного копа. Не советую. Перед тем, как отправиться сюда, я оставил записку в управлении. Если со мной что-нибудь случится, вы будете первым подозреваемым.

Твид засопел, отворачиваясь.

– Двадцать кусков тебе достаточно?

– Мистер Твид, вы ворочаете миллионами. Неужели вам жалко какой-то сотни тысяч для бедного полицейского?

– Губа не дура. Я подумаю.

– Нет-нет, мистер Твид. Мне бы хотелось получить от вас чек прямо сейчас, если можно.

Они шли по парковой дорожке, мимо строящегося здания суда. Твид скрежетал зубами и матерился про себя. Что и говорить, прыткий лейтенант загнал его в угол. Если бы у него не было других проблем с законом, он бы послал офицера далеко и надолго. Но в том-то и дело, что случай с Моравским был уже не первым и мог переполнить чашу терпения местных властей. Ах, как всё неудачно сложилось! В мэрах нынче сидит его политический соперник, а Таммани-Холл прячет бывшего министра, спасающегося от правосудия. Напрасно он предоставил ему убежище. Это был опрометчивый поступок, за который он теперь будет долго расплачиваться. Да ещё это здание… Твид покосился на строительство. Как он радовался, придумав такую ловкую схему: возвести новое здание суда и под благовидным предлогом отмыть пару десятков миллионов. Но теперь, в свете грозящих ему опасностей, эта идея вовсе не казалась ему такой привлекательной. К сожалению, маховик уже закрутился, и его не остановить. Стоит только казначейству поднять счета, и правда выплывет наружу. Хорошо, что там есть свой человек – Джон Сиско. Но и он не сможет спасти его шкуру, если этот наглый коп вылезет со своими разоблачениями. Журналисты – народ ушлый, им дай только наживку, они съедят его вместе с потрохами…

– Ладно, ты получишь свои деньги, легавый, – процедил Твид. Он остановился и достал из-за пазухи чековую книжку. – Но учти, если ты хоть кому-нибудь вякнешь об этом, отправишься кормить рыб на дно бухты.

– Можете не напоминать мне об этом, мистер Твид. Я ценю джентельменские соглашения.

Твид выписал ему чек и, не попрощавшись, направился к крыльцу Сити-Холла.


– Мы обеспокоены тем, что наши дезертиры, калеча себя, сбегают из ваших больниц, – пожаловался Лесовский Опдайку. – Это возмутительно.

– Что же я могу поделать, господин адмирал? – развёл руками мэр. – Запретить им лечиться?

– Но ведь они сбегают в вашу армию. Неужели так трудно препровождать их оттуда обратно на эскадру?

– Боюсь, это невозможно. Наши вербовочные пункты не проверяют подданство волонтёров.

– Тогда пусть начнут проверять!

– И кто тогда пойдёт в нашу армию? Вы понимаете, федеральные силы – это своего рода индульгенция от прошлых грехов. Туда берут всех, кто готов умирать за Соединённые Штаты…

– И за чечевичную похлёбку в триста долларов, – угрюмо вставил Лесовский.

– Да, – подтвердил Опдайк. – А как иначе заманить добровольцев? Без них южане давно бы уже захватили Вашингтон и Филадельфию.

– Чёрт знает что, – пробурчал адмирал.

Последнюю фразу Костенко не стал переводить. Он смущённо улыбнулся и произнёс:

– Однако смею вас уверить, господин мэр, эти прискорбные случаи не поставят под сомнение дружескую связь наших держав.

– Не сомневаюсь.

Они беседовали втроём, стоя возле окна. Краем глаза Семён Родионович наблюдал, как Вуд, маяча возле дверей, о чём-то шушукается с вернувшимся в залу Твидом. Лицо у «сахема» было мрачнее некуда, он то и дело бросал подозрительные взгляды на русского резидента и ожесточённо пыхтел своей трубкой.

– Господин Опдайк, разрешите задать вам один вопрос, – обратился Костенко к мэру.

– Прошу вас.

– Я не большой знаток партийной системы, но, если не ошибаюсь, вы – республиканец.

– Совершенно верно.

– Почему же тогда я вижу здесь немало демократов? Разве они не из лагеря ваших противников?

– Ха-ха, всё не так просто, мистер Костенко. Демократы, коих вы видите здесь, принадлежат к высшему слою нью-йоркского общества, не пригласить их было невежливо. К тому же, многие из них внесли большой вклад в развитие нашего города. Вы заметили строящееся рядом здание? Это – будущий суд графства, его возведение целиком оплачивает господин Уильям Твид, наш известный предприниматель и филантроп. Разве могли мы отказать такому человеку в посещении сегодняшнего вечера?

Твид между тем приблизился к Уитенфорду. Консул пожал ему руку, перебросился парой фраз, потом вдруг окаменел лицом и что-то произнёс сквозь зубы. «Сахем», зловеще усмехаясь, ответил ему в том же духе. Уитенфорд громко заявил:

– Я бы попросил вас, мистер Твид, не вмешиваться в работу дипломатической миссии её величества.

Шум в зале сразу стал тише, все изумлённо повернулись к ним. Уитенфорд, смутившись, отпил вина и облизнул губы. Мэр, рассыпаясь в извинениях, заспешил к британцу.

– Скажу вам по совести, Семён Родионович, мне не нравится атмосфера этого приёма, – сказал Лесовский.

– Соглашусь с вами, Степан Степанович.

Консул меж тем, успокоенный мэром, отошёл от Твида и неспешно направился в сторону окон. Проходя мимо Костенко, он озлобленно бросил ему:

– Я вижу, вы обзавелись здесь покровителями.

Изумлённый Семён Родионович растерялся и не нашёлся что ответить.

– Что он сказал? – спросил адмирал.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Костенко.

К нему неслышно подступил Вуд.

– Скажите, мистер Костенко, вы общались здесь с кем-либо из вожаков польской диаспоры?

– Не имел такого удовольствия.

– Однако господин Катакази утверждает обратное.

– Пусть это останется на совести господина Катакази.

– То есть вы не встречались ни с кем из поляков и не проводили собственного расследования?

– К чему эти вопросы, господин Вуд?

Бывший мэр умильно улыбнулся и сложил руки за спиной.

– Видите ли, господин Костенко, некоторые люди в Нью-Йорке могут использовать вас в своих целях. Пользуясь вашей неосведомлённостью в местных нравах, они попытаются свести личные счёты и будут стараться проложить путь для своей карьеры. Позвольте дать вам совет: не слишком доверяйте полиции. Она на содержании у республиканцев и потому не очень жалует нас, демократов.

– Я благодарен вам за совет, но вы обращаетесь не по адресу. Заявление в полицию касательно моего похищения подавал не я, а барон Стекль. К нему и все претензии.

– Барон – наш очень, очень хороший друг, но и он не чужд предрассудков. Увы.

– Поговорите на этот счёт с господином Катакази. Уверен, он передаст барону ваши слова.

– Благодарю вас. Прошу меня простить, если я вас чем-то задел.

Вуд отошёл в сторону, а Костенко возмущённо заурчал.

– О чём вы говорили? – снова спросил его адмирал.

– О местных нравах. Вуд предостерегал меня от слепого доверия полиции.

– Странный совет для бывшего градоначальника.

Семён Родионович поискал глазами Твида. Того нигде не было. Видимо, он уже покинул приём.

– Вы позволите оставить вас? – обратился Костенко к Лесовскому. – Мне нужно поговорить с британским консулом.

– Да ради бога. Вы же не приставлены ко мне в качестве штатного переводчика.

Костенко ещё раз извинился и приблизился к Уитенфорду, который вёл оживлённую беседу с двумя промышленниками, имён которых Костенко не запомнил.

– Нет-нет, господа, – доказывал консул. – Ваша война – типичное проявление недостатков всеобщего избирательного права. Именно так! Позвольте голосовать разному отребью, и оно быстро доведёт страну до междоусобицы. Что нужно рабочим и фермерам? Трудиться как можно меньше, а получать как можно больше. Естественно, они будут выбирать того, кто им наобещает с три короба. Ваша система – настоящее раздолье для проходимцев и безответственных болтунов. Вы выберете любого пустомелю, лишь бы у него был подвешен язык. Деловые люди в вашей стране – заложники грубой и безграмотной толпы. Они вынуждены заискивать перед ней, осыпать её золотом и пустыми обещаниями, лишь бы приобрести то, что вы называете кредитом общественного доверия. Это – безумная и крайне расточительная система. Толпа всегда будет требовать хлеба и зрелищ. В этом её суть. Мудрость же государственного мужа состоит в том, чтобы встать над сиюминутными потребностями людей и заглянуть вдаль. Наш строй позволяет сделать это. У нас голосуют лишь те, кто обладает состоянием, ибо частновладелец только и может быть сознательным гражданином. Собственность даёт независимость. А у вас голосуют все кому не лень, и мы видим, к чему это приводит…

Американцы, соглашаясь с ним, скорбно кивали головами. Не приходилось сомневаться, что будь их воля, они бы лишили права голоса всех, кто хоть чуточку беднее, чем они.

– Господа, если вы не против, я присоединюсь к вашей беседе, – подал голос Костенко. – Ибо предмет, который вы обсуждаете, показался мне чрезвычайно интересным и животрепещущим. Как я понимаю, вы, сэр, не приемлете всеобщего избирательного права? – сказал он англичанину.

– Именно так, – отозвался тот, с неприязнью поглядывая на Костенко.

– А вы, господа, поддерживаете мистера Уитенфорда в его мнении, – полуутвердительно обратился он к американцам.

– Да, да, – ответили те.

– В таком случае, что вы думаете о монархии? Этот строй тоже не допускает к власти разных проходимцев и позволяет решать без проволочек и лишней болтовни сложные вопросы.

– Говоря о монархии, вы конечно же имеете в виду Россию, – усмехнулся консул. – Что ж, я понимаю вас. На фоне тех общественных потрясений, что переживают сейчас страны Запада, ваша страна и впрямь может показаться оазисом спокойствия. Но это заблуждение, уверяю вас. Наши потрясения сродни бурлению супа в кастрюле. Поначалу он выглядит на слишком аппетитно, но затем приобретает весьма привлекательный вид. А ваше спокойствие – отражение внутренней застылости, свойственной вообще азиатским народам. Люди в вашей стране погружены в полусон, их мозг пребывает в бездеятельности, ибо за них думает монарх; их способности пропадают втуне, так как надо всем довлеет обычай и привычка. Вы не развиваетесь, довольные тем, что есть. А мы идём вперёд, творя цивилизацию.

– Но вы так и не сказали о своём отношении к монархии, – напомнил Семён Родионович.

– Если вы говорите об абсолютной монархии, то я отношусь к ней отрицательно, как ко всякой тирании. Неограниченный монарх – такое же зло, как неограниченная демократия. Во всём должна быть своя мера. Плохо, когда политик играет на инстинктах толпы, добиваясь дешёвой популярности, но ещё хуже, когда вся страна зависит от капризов одного человека.

– Однако даже абсолютный монарх не правит в одиночестве.

– Да, у него есть советники. Но они никак не ограничивают его произвола. Ни один советник, если он не сумасшедший, не будет перечить воле государя, рискуя поплатиться за это своим добром, а то и жизнью.

– По-вашему, парламентская демократия – самый разумный строй? Чем-то мне всё это напоминает Гегеля с его превращениями Абсолютного Духа. Только йенский философ полагал высшей точкой развития общества прусское государство.

– И сам себе противоречил. Ведь его диалектика подразумевает бесконечное развитие всякого явления.

– Другими словами, ваша конституционная монархия тоже не есть что-то законченное.

– Несомненно. Я лишь говорю о сегодняшнем дне. Что будет дальше – нам неведомо.

– Превосходно. Коль скоро вы убеждены в безусловном преимуществе парламентской демократии над всеми прочими системами, объясните мне такую вещь: как получилось, что дворянская республика поляков довела их страну до полного бессилия перед лицом отсталых, как вы говорите, абсолютных монархий России, Пруссии и Австрии?

– Не путайте дворянскую республику с парламентской монархией, – мягко объяснил Уитенфорд. – У нас правом голоса обладает тот, кто владеет состоянием, независимо от его сословного происхождения. А у поляков избирателями были только дворяне. Неудивительно, что их система выродилась. Дворянство слишком разнородно по своему имущественному составу и представляет собой ту же толпу, только благородную. Кроме того, общеизвестно, что среди простолюдинов тоже встречаются достойные люди, хотя бы те же купцы. Политической близорукостью было не допускать их к управлению страной. Ведь купцы, коммерсанты – это хребет современного государства. Они приносят в страну богатство и больше других заинтересованы в её процветании.

– Должен признать, ваши доводы убедительны. Я подумаю над ними.

– Всегда к вашим услугам, – поклонился Уитенфорд.

Семён Родионович повернулся к американцам.

– Господа, вы не против, если мы пройдём с его превосходительством на крыльцо? Здесь становится душновато.

Костенко взял удивлённого англичанина под локоть и напористо потащил его из зала.

– Мистер Уитенфорд, – говорил он по пути. – Мне показалось, вы обижены на меня за резкости, которые вам отпустил Твид. Но клянусь вам, я не настраивал его против вас и совершенно не представляю, что он вам говорил. Вы верите мне?

Консул извлёк свой локоть из цепкого захвата Семёна Родионовича и, остановившись, заглянул ему в глаза.

– Дайте слово джентельмена, что вы не заодно с ним.

– Даю слово.

– Я верю вам.

– Благодарю.

Они вышли на крыльцо, втянули запах гари и солёной воды. Негров на ступеньках уже не было, лишь возле дверей недвижимо застыли две фигуры в ливреях. Из окон соседних домов бил яркий свет, что придавало улице праздничный вид. Сквозь листву деревьев пробивались желтоватые огни фонарей.

– О чём он вас спрашивал? – спросил Костенко.

Консул раскрыл серебряный портсигар, вставил в зубы толстую флоридскую сигару, другую пртянул Семёну Родионовичу. Тот отказался.

– О разных пустяках. Мне бы не хотелось возвращаться к этому.

– Почему же вы решили, что Твид – мой покровитель?

– Ну, он начал допытываться насчёт моих контактов с поляками, усматривая в них какую-то связь с вашим похищением. Возможно, при других обстоятельствах я бы с удовольствием просветил его, но он был настолько груб, что продолжать нашу беседу было просто оскорбительно для меня.

– Хм, странно… С чего вдруг он затеял с вами этот разговор?

– Лучше спросите у Твида. Он один знает ответ на этот вопрос.

– А вы действительно имеете доверительные отношения с поляками?

Консул подозрительно взглянул на Семёна Родионовича.

– Господин Костенко, вы уже почти начали мне нравиться. Не разрушайте это впечатление, прошу вас.

– Извините, – смущённо улыбнулся русский агент.

Они поговорили ещё немного, и вернулись в зал.

Вечер подходил к концу. Многие гости уже покинули Сити-Холл, шум поутих, на столах валялись объедки, офицеры допивали последние бокалы шампанского. Лесовский, беседуя с Катакази, обеспокоено поглядывал на часы.

Опдайк вышел на середину залы.

– Господа! Позвольте мне от имени американского народа ещё раз выразить признательность офицерам и матросам русского флота за их поддержку нашей стране в трудные для неё времена. Закончить наш торжественный приём мне бы хотелось песней Генри Такера, которая уже успела полюбиться многим американцам. Исполнить её любезно согласились знаменитые братья Буты. Я призываю всех, кто слышал эту песню и знает слова, подпевать им. Прошу, господа!

Он отошёл в сторону, приглашая на своё место актёров. Те уже переоделись в обычные костюмы и теперь мало чем отличались от остальных гостей. Послышались жидкие хлопки, все были утомлены, но всё же нашли в себе силы образовать нечто вроде полукруга, в котором как на сцене разместились трое братьев-актёров. Двое из них держали в руках банджо, один был со скрипкой. Поклонившись слушателям, они затянули песню о страданиях влюблённых, которых разлучила война.

Милый мой, ты помнишь,

Как прощались мы с тобой?

Как шептал слова любви ты,

Стоя предо мной?

Как был горд ты формой синей,

Уезжая на войну!

Клялся в бой идти отважно

За меня и за страну.

Семёну Родионовичу показалось, будто на словах «формой синей» кое-кто спел «серой», но это, конечно, был обман слуха. В серых мундирах сражались мятежники, и едва ли кому-нибудь пришло бы в голову сокрушаться по поводу их душевных мук.

Грустный, одинокий,

Ты молись о том,

Чтобы как вернёшься,

Быть нам вновь вдвоём.

Когда летний ветер дует,

Песнь моя слышна.

И когда приходит осень,

Не молчит она.

Часто в снах тебя я вижу:

Раненый лежишь,

И, покинутый друзьями,

Жалобно кричишь.

Грустный, одинокий,

Ты молись о том,

Чтобы как вернёшься,

Быть нам вновь вдвоём.

Может, ты в пылу сраженья

Смертью храбрых пал,

Вдалеке от той, чьё имя

Часто повторял.

Кто тебя теперь утешит,

Кто страдание уймёт?

Ах, тоска невыносимо

Когтем душу рвёт.

Грустный, одинокий,

Ты молись о том,

Чтобы как вернёшься,

Быть нам вновь вдвоём.

Родина зовёт, любимый,

Ангелы трубят,

А в церквах, молясь за милых,

Женщины стоят.

Если нынче устоим мы,

То поймут народы,

Как мы можем умирать

За звёздный стяг свободы.

Грустный, одинокий,

Ты молись о том,

Чтобы как вернёшься,

Быть нам вновь вдвоём.

В коридоре, уже направляясь к выходу, Семён Родионович услышал, как один из Бутов шёпотом выговаривал другому:

– Куда ты полез со свой серой формой? Мало тебе было неприятностей?

– Я своих симпатий не скрываю, – озлобленно отвечал тот. – У нас свободная страна, пою что хочу.

– Это – ребячество.

– Нет, мой политический выбор.

Вуд, шедший чуть позади Семёна Родионовича, тоже услышал этот диалог. Он остановился, и, повернувшись к актёрам, бросил им:

– Браво, господа! Пока есть такие люди как вы, тиранам не будет места в нашей стране. – Он помахал им рукой и направился к дверям.

– Бардак, – покачал головой Семён Родионович.

Глава восьмая

Тайное становится явным

Твид ворвался в Таммани-Холл и ринулся в комнату, отведённую Камерону.

– Собирайте манатки и проваливайте отсюда, – рявкнул он, врываясь к бывшему министру. – Немедленно!

– Что случилось? – удивлённо спросил тот.

Он уже собирался отходить ко сну, и появление «сахема» было для него большой неожиданностью.

– Случилось то, что меня обложила полиция. Я не могу больше скрывать вас. Выкарабкивайтесь сами из своего дерьма.

– П-подождите. Нельзя же вот так сразу… Объясните, в чём дело.

– Не собираюсь объяснять. Из-за этого русского у меня одни проблемы. Я не намерен спасать вашу шкуру за свой счёт. Убирайтесь отсюда.

– Хорошо-хорошо, я уйду. Но прошу вас, мистер Твид, скажите мне, что стряслось.

– Не тяните волыну, Камерон. Проваливайте, да поживее.

– Чёрт побери! – взорвался отставной министр. – Я требую уважения к себе! Что я вам, мальчишка, чтобы меня можно было вот так выставлять?

Твид зловеще оскалился.

– Вон ты как заговорил, продажная душонка. Забыл уже, как сегодня утром умолял меня о спасении? Выметайся, Камерон. Мне с тобой некогда лясы точить. У меня своих забот по горло.

– Ладно, – пробурчал беглец. – Но я запомню такое к себе отношение. Запомню, Твид!

– Я уже дрожу от страха…

Сборы бывшего министра не заняли много времени. Одевшись, Камерон прошил ненавидящим взглядом Твида, открыл дверь и двинулся вниз по лестнице. «Сахем» шёл за ним, словно охранник, конвоирующий осуждённого. Парень, дежуривший у входа, рванулся было распахнуть дверь, но Твид шевельнул пальцем, и тот остановился как вкопанный.

Уже выходя, Камерон повернулся к своему недолгому союзнику.

– Жизнь изменчива, Твид. Сегодня вы на коне, а завтра – в грязи. Будет и на моей улице праздник, попомните эти слова.

– Угу, – буркнул Твид. – Попомню.

– Прощайте.

Бывший министр развернулся и с достоинством вышел в ночь.

Но как он ни храбрился, положение его было удручающее. Полиция сидела на хвосте, домой он вернуться не мог, в убежище ему было отказано. Что делать в такой ситуации? Приходилось хвататься за соломинку. Впрочем, имея в кармане десять тысяч долларов, Камерон ещё надеялся на лучшее. Было лишь одно место, где он мог чувствовать себя в относительной безопасности – Пять Углов. Это звучало странно, но именно там, среди нищих, преступников и бродяг, он мог затеряться в толпе и переждать тяжёлые времена.

Впрочем, бездеятельно отсиживаться в укрытии бывший министр не собирался. Кипучая натура, он готов был сражаться. В уме его уже составлялись планы контрудара. Сначала он хотел избавиться от несносного русского, а затем разделаться с Твидом.

Десять тысяч долларов – огромная сумма. За эти деньги можно нанять небольшой отряд охранников или снять вполне приличный дом. Но ни того, ни другого беглец решил не делать, а просто снестись с Джоном Морриси – великим и ужасным вожаком «Мёртвых кроликов». Только этот человек мог ещё спасти его от тюрьмы. Найти его не составляло особого труда. Как всякий уважающий себя ночной король, Морриси кроме нелегального бизнеса имел вполне законный, приносивший ему не так много прибыли, зато надёжно охранявший от наскоков полиции. В данном случае это была сеть казино, разбросанная по всему городу.

Не мудрствуя лукаво, Камерон решил нанести визит в самое большое из них, располагавшееся на Тутовой улице. Поздний час не смущал его – он знал, что заведения Морриси работают до полуночи, а если надо – то и до утра.

Расчёт его оказался верен. Ночной король пребывал в своём гнёздышке, наслаждаясь звоном денег и обществом юных девушек. Поначалу Камерона не хотели пускать, но шелест купюр оказал своё волшебное действие, и вскоре бывший министр сидел перед грозным предводителем ирландских банд.

По виду Морриси вовсе не походил на разбойника с большой дороги. Широколицый, с густой чёрной шевелюрой и окладистой бородой, он скорее напоминал еврейских ростовщиков. Импозантный костюм не мог скрыть могучей фигуры, сохранившейся у него со времён ранней молодости, когда он выходил на ринг и бросал вызов самому Биллу-Мяснику. Он и сейчас ещё был далеко не стар – всего лишь тридцать три года, самый расцвет. Камерону с его шестьюдесятью пятью Морриси годился в сыновья.

– Зачем ты пришёл? – прогудел Морриси, сверля гостя чёрными зрачками.

С этим пройдохой-республиканцем он не собирался разводить политес, хотя бы тот был втрое старше его.

– Мне нужно схорониться и нужна жизнь одного человека, – ответил бывший министр.

– Кого?

– Русского агента по имени Семён Костенко.

Морриси усмехнулся.

– Что-то частенько моих ребят стали вызывать по его душу. Никак, сам дьявол явился к нам из-за океана.

Камеро навострил уши.

– О ком ты говоришь? Кто ещё обращался к тебе?

– Не твоё дело, – откликнулся Морриси, довольный своим превосходством над отставным министром. – Сколько можешь дать за услуги?

– Пять тысяч. Две – за убежище, и три – за голову Костенко.

– Маловато.

– Сколько же ты хочешь?

– Двадцать.

Камерон засмеялся.

– Это несерьёзно, Морриси. За двадцать я готов убить его сам.

Они начали торговаться. Гостю удалось сбить цену до десяти – больше у него всё равно не было. Наконец, придя к соглашению, они пожали друг другу руки. Морриси щёлкнул пальцами и велел одному из своих приближённых вывести Камерона.


Тем временем в Таммани-Холле кипели не меньшие страсти. Вуд, прибыв с торжественного вечера, передавал Твиду содержание своих бесед с русскими. Повествуя о кратком разговоре, состоявшемся между Костенко и Катакази, он обратил внимание «сахема», что те на какой-то момент перешли на свой язык, в чём бывший мэр усматривал тайный замысел.

– Они о чём-то поспорили, – докладывал он Твиду, – после чего Катакази открыто заявил: «Ждите сенсаций». Надо ли объяснять, что это значит для нас?

– Чёртовы русские, – процедил «сахем». – Всегда от них жди беды. Моравский был прав: с ними нельзя вести дела.

– Как же нам поступить?

– Не будем гнать коней. Посмотрим, что известно этому русскому. А пока разберёмся с фараоном.

– С Нисоном?

– Разумеется. Преподадим ему урок, чтобы впредь никто не вздумал шантажировать Уильяма Твида.

Вуд понимающе усмехнулся. Судьба копа была решена.


Тедди Ростворовский по прозвищу «Дубинщик» прибыл в Америку десять лет назад. Сын польских беженцев, покинувших родину после разгрома восстания тридцатого года, он провёл молодость во Франции, закончил три класса школы, худо-бедно научился читать и писать, а затем с четырнадцати лет трудился на тулонской верфи. В Польше он никогда не был; она представлялась ему чем-то вроде легендарной земли, о которой все говорят, но никто не видел. Ностальгии по родине он не испытывал, ибо привык считать себя французом и не очень понимал родителей, которые посещали какие-то землячества и, возвращаясь, ругали Россию. О своих польских корнях ему доводилось вспоминать лишь по большим праздникам, когда он ходил на службу в костёл.

Разумеется, он знал польский язык, ведь на нём общались родители и многие товарищи по работе. Французы насмешливо именовали их бошами, со своим местечковым снобизмом не отличая немцев от поляков. Нередко в кабаках, куда рабочие наведывались вечерами, происходили стычки между приезжими и местными. Последние обвиняли иммигрантов в том, что те лишают их работы. В этих драках Тедди обтесал свои кулаки и приобрёл сноровку опытного бойца. Это умение особенно пригодилось ему после декабрьского переворота пятьдесят первого года, когда по стране широкой поступью шагал кризис. Рабочих пачками выкидывали на улицу, цены росли как на дрожжах, забастовки перешли в разряд преступления. Как водится, французы возложили вину за тяжёлое положение на иммигрантов. Полякам пришлось туго. Многие из них сами сидели без гроша в кармане, а тут ещё пришлось отстаивать своё право на жительство в стране.

В пятьдесят третьем году Франция объявила войну России. Немало поляков записалось в армию, привлечённые возможностью заработать и расквитаться со старым врагом. Патриотические чувства, угасшие было к тому времени среди беженцев, вновь возродились к жизни. Стало модным петь польские песни и ходить на митинги. Но Тедди остался в стороне от этого порыва. Он сделал другой выбор – уехал в Америку. Ходили слухи, что там много неосвоенной земли и мягкие законы. Он мечтал стать фермером, обрабатывать свой надел и ни от кого не зависеть. Действительность, однако, разрушила его планы. Земля требовала денег, а взять их было неоткуда. Районы восточного побережья, где оседали иммигранты, погрязли в нищете и преступности. Коренные американцы смотрели косо на ирландцев, южане враждовали с северянами, а все вместе презирали негров и китайцев. Человек в одиночку не мог выжить в этом скорпионнике, поэтому иммигранты прибивались к разным бандам, контролировавшим городские кварталы.

Надолго поселяться в Нью-Йорке Тедди не собирался. Он хотел быстро сколотить начальный капитал, а затем рвануть на Запад. Поскольку верфи не испытывали недостатка в рабочей силе, Тедди устроился забойщиком скота. Труд этот был хоть и грязный, но стабильно оплачиваемый. Жизненная рутина понемногу засосала его, и вскоре он расстался с мыслью о перемене места жительства, довольный тем, что имел. Днём Тедди махал тесаком, а вечером посещал пивнушки, где расслаблялся в компании своих товарищей – поляков и ирландцев. Все они ходили под крылом «Мёртвых кроликов», и конечно, скоро Тедди сам вступил в эту шайку. Как положено, он принимал участие в ограблениях, сражался с «Чёрными птицами» и подрабатывал вышибалой в казино Морриси. Прозвище «Дубинщик» ему дали в честь деревянной палицы с заострённым медным наконечником, которой он сподобился кроить черепа врагам.

В шестьдесят третьем году, когда многие поляки опять вспомнили о своих корнях, Тедди как и прежде остался к этому глух. Он не принимал участия в сборе средств для повстанцев, не ходил на митинги солидарности с Польшей. Это вызывало недовольство его польских товарищей, но Тедди не было до них никакого дела. Он, казалось, нашёл своё место в жизни, и не собирался отказываться от него ради политиканской болтовни. Куда больше его волновал армейский призыв, объявленный американским правительством. Ему вовсе не хотелось умирать за права каких-то там негров, а потому он охотно включился в погромы, организованные уличными бандами. Спастись от полиции ему помог земляк – Юлиуш Моравский, чью фамилию Тедди не раз слышал и раньше, но не проявлял к нему особого интереса. Моравский дал Тедди убежище, поставив условием работу на себя.

– Ты – поляк, и я – поляк, – говорил он. – Мы сработаемся.

Тедди не имел ничего против, тем более, что Моравский был крепко повязан с Морриси.

Он не похищал Костенко, но стоял на шухере, когда того доставили на тайную хазу «Мёртвых кроликов». Потом, когда Моравского убили, Тедди вместе с остальными поляками готов был идти на штурм русской эскадры, будучи уверен, что злоумышленников следует искать именно там. Пожалуй, лишь в этот момент в нём впервые пробудились национальные чувства. Грохоля, кореш Моравского, отчего-то запретил им это делать, да ещё рассорился с «Мёртвыми кроликами», которые до той поры казались Тедди единственными правильными парнями в этом убогом мире.

Тем неожиданнее было для него предложение убить Костенко, с которым к нему явился человек от Морриси. Тедди не колебался долго. Для него это было торжеством справедливости.

– Давно бы так, – сказал он, поглаживая свою палицу.


Ричард О’Ши бежал из Ирландии в сорок пятом году, спасаясь от «картофельного» голода. В путешествии он потерял молодую жену, которая умерла от истощения на том плавучем гробу, который какие-то шутники назвали кораблём. Вместе с нею ушло в мир иной ещё несколько десятков человек, погибших от холода и болезней. Старая посудина немилосердно протекала, и пассажирам приходилось постоянно откачивать воду, и когда они наконец добрались до Галифакса, Ричарду показалось, что он вырвался из ада. Но страдания его на этом не закончились, они лишь приняли иную форму. Хроническое безденежье, неустроенность, мелочные придирки местных властей и повсеместная враждебность населения были постоянными спутниками ирландских иммигрантов в Канаде. Помыкавшись без работы, Ричард понял, что Канада – не тот дом, о котором он мечтал. Приходилось выбирать: либо возвращаться в нищую, полную горя и лишений Ирландию, либо искать лучшую долю на новом месте. Ричард выбрал второе. Он решил перебраться в Нью-Йорк, где, как говорили, проживало много его земляков и можно было заработать неплохие деньги.

Проше всего было добраться до Новой Англии на пассажирском судне, которых множество курсировало между Галифаксом и восточным побережьем. Но у Ричарда не было средств даже на билет, и он, поболтавшись несколько дней в порту, сумел наняться кочегаром на какую-то торговую шаланду, перевозившую хлопок и зерно.

В Нью-Йорке он устроился разнорабочим в животноводческое хозяйство одного немца. Спустя год вторично женился, родил сына. Жизнь понемногу начала налаживаться. Политические потрясения, сотрясавшие Нью-Йорк, не волновали Ричарда. Казалось, он нашёл свою идиллию. На заработанные деньги сумел снять небольшой домик в сельской местности, рядом с фермой, на которой трудился; в праздник святого Патрика вывозил семью в город и ходил на парад. Знакомые ирландцы уговаривали его вступить в общество фениев, но он отказывался. Вся эта борьба была чужда ему, сердце не испытывало никакой ненависти к англичанам, хотя разум и подсказывал, что они причастны к бедствиям его страны. Ричард уехал за лучшей жизнью, и теперь, добившись некоторого достатка, не собирался менять его на сомнительную долю революционера. Жена-американка радовалась этому, ибо втайне считала земляков мужа сборищем проходимцев и бездельников.

Но всё же политика сама вошла в жизнь Ричарда. Спустя несколько лет он получил американское гражданство и должен был определиться в своих партийных пристрастиях. Вопрос этот в Нью-Йорке с его пёстрым населением и конгломератом разнообразных настроений был едва ли не определяющим во всей дальнейшей жизни человека. Ричарду было глубоко наплевать на программы республиканцев и демократов, но знающие люди подсказали, что для него будет выгоднее приткнуться к Фернандо Вуду и Таммани-Холлу, которые имели с ирландцами какие-то тесные связи. Какие именно связи, Ричард не понимал, да и не пытался. Ему достаточно было того, что за эту партию голосовали его соотечественники. Остальное его не касалось. На выборы он ходил крайне неохотно, принуждаемый к этому не чувством гражданского долга, а рьяной агитацией земляков, говоривших, что голосованием за нужного кандидата он проявляет чувства истинного ирландца.

Вскоре его спокойное существование было нарушено экономическим спадом. Начались увольнения, и немец без зазрения совести выгнал его с работы, не дав выходного пособия. Платить за аренду домика стало нечем, и семья оказалась на улице. Вот здесь-то Ричарду и пригодилось его ирландское происхождение. Друзья-соотечественники протянули ему руку помощи, сведя с хорошими людьми. Хорошие люди обещали спасти Ричарда от нищеты, при условии, что он будет выполнять их поручения. Деваться было некуда, и Ричард согласился. Его переселили в район Пяти Углов, отвели неплохую квартирку на первом этаже пятиэтажного дома, в подвале которого размещалась типография, куда Ричард должен был регулярно завозить краску. Работа была непыльная, платили за неё хорошо, лучшего и желать было нельзя. И всё же Ричард насторожился. С малых лет привыкший тяжким трудом добывать себе хлеб насущный, он не мог без подозрения смотреть на тех крепких ребят, что днём и ночью толклись возле типографии. Едва ли они имели отношение к издательскому делу. Скорее напоминали охранников крупного босса или грабителей с большой дороги. За год работы он ни разу не видел ни одной книги или газеты, выпущенной этой типографией, зато беспрестанно наблюдал, как из полвала выносят объёмистые картонные коробки, запечатанные сургучом. Озадаченный этими обстоятельствами, он как-то спросил одного из коллег, чем же они занимаются. Тот иронично посмотрел на него и коротко ответил:

– Работаем на Чёрного Пса.

Черный Пёс было прозвище одного из вожаков «Мёртвых кроликов». Удивлённый этим, Ричард понял, что его обманули. Типография была лишь прикрытием, а что на самом деле творилось за её стенами, оставалось лишь гадать. Это ввергло его в немалое беспокойство.

Были, впрочем, и положительные моменты от его переселения в Пять Углов. Теперь он был окружён своими, и мог чувствовать себя почти как в полузабытой Ирландии. Он ходил с приятелями в ирландский паб, отмечал ирландские праздники, получал свежие новости с родины. Друзья понемногу заразили его антианглийским духом, заставили думать, будто в кризисе виновата Британия, которая де пытается уморить эмигрантов. Они рассказывали ему о преследованиях патриотов, предостерегали от доверительных отношений с республиканцам, которые якобы снюхались с дипломатами её величества, и так заморочили ему голову, что постепенно Ричард уверовал во всеобъемлющий заговор против ирландцев, опутавший сетями всю Америку и Европу.

В этот-то период внутренних исканий на него и вышел следователь Нисон. Тогда это был совсем ещё молоденький офицерик, полный энергии и честолюбивых замыслов. Ворвавшись однажды к нему на квартиру, он предъявил обвинение в изготовлении фальшивых купюр. Ричард пробовал было отпираться, но его скрутили, а в доме провели обыск, неопровержимо доказавший правоту сыщика. О’Ши был изумлён и разъярён. Про себя он давно уже ожидал чего-то подобного. И всё же степень коварства тех, кого он считал своими друзьями, поразила его. Препровождённый в тюрьму, он не думал о себе, больше озабоченный участью семьи, которая опять могла оказаться на улице. Тем отраднее для него было узнать, что «Мёртвые кролики», на которых он, сам того не подозревая, работал последний год, позаботились о ней. Это было негласное правило всех шаек: не бросать в беде своих людей. Мотая срок, он был уверен, что семья не умрёт с голоду. Это облегчало ему тяжесть наказания.

Выйдя через три года из каталажки, Ричард дал себе зарок больше ни под каким предлогом не якшаться с бандитами. Он завёл свою цирюльню недалеко от прежней квартиры и тихо-мирно наслаждался покоем, пока к нему опять не заявился Нисон. Как и в прошлый раз, визит его не принёс Ричарду ничего хорошего. Наученный горьким опытом, новоявленный брадобрей решил, что, сам того не ведая, опять впутался в какое-то тёмное дельце. Полный решимости разобраться в этом, Ричард устремился к Морриси, который сменил к тому времени Чёрного Пса в качестве предводителя «Мёртвых кроликов». Бандитский заводила успокоил его, сказав, что Нисон просто пытался взять его на понт. Слова, слова… Ричард ни на грош не поверил ему, памятуя о прежней ловушке. И правильно сделал.

Морриси отнёсся к его рассказу с величайшей серьёзностью. Он понял, что полиция каким-то образом пронюхала о его участии в деле русского, и скоро сядет на хвост. Поначалу вожак растерялся, не зная, что предпринять. Но спустя всего лишь сутки к нему пришёл человек от Твида с предложением убрать настырного копа. Морриси согласился – тот факт, что в дело был вовлечён сам «великий сахем», придавало ему уверенности. У него были испытанные ребята, которым ничего не стоило всадить пулю в собственного отца, но убийство полицейского – особый случай. Когда такое случается, нужно быть готовым к ответным мерам со стороны легавых. Морриси не хотел рисковать своими людьми; у него на примете был другой кандидат на роль мстителя.

Той же ночью в квартиру Ричарда постучали два человека. Извинившись перед его женой, они переместились с хозяином на кухню, где представили ему соблазнительный расклад: он устраняет ненавистного фараона, а взамен получает такую сумму денег, которая позволит ему безбедно существовать до конца своих дней. Искушение было велико, и Ричард не смог устоять. Трудно сказать, что возобладало в нём: желание отомстить или банальная алчность. Скорее всего, и то, и другое.

Следующим утром, едва рассвело, он запер парикмахерскую, сунул за пазуху револьвер, который ему передали посланцы Морриси, и отправился к зданию полицейского управления. Жене и сыну он объяснил, что идёт на пристань, где сегодня собираются фении, привлечённые слухами о скорой войне с Англией. В семь утра он занял позицию напротив входа в здание, спрятавшись в тени развесистого клёна. Нисон должен был скоро появиться.


Работа начиналась в восемь, но Нисон как всегда слегка запоздал. Не было дня, чтобы он являлся вовремя. Пробуждение всегда было для него проблемой.

Он поднялся в свой отдел, сел за стол и, потерев от удовольствия руки, велел секретарше найти в картотеке все данные на Тадеуша Грохолю.

В этот момент к нему приблизился Гаррисон.

– Как делишки, Джеки? Есть что-нибудь новенькое?

– Возможно, – уклончиво ответил Нисон, поигрывая карандашом.

– У меня к тебе дело. – Гаррисон подвинул к себе стул и сел. – Скажи, о чём ты говорил с Соммерсом?

– С кем?

– С Соммерсом.

Нисон медленно откинулся на спинку стула.

– Откуда ты знаешь Соммерса?

– Я заходил к нему вчера. Сразу после тебя.

– Ты следишь за мной?

– Нет. Я сам вышел на него.

– Он как-то связан с твоим расследованием?

– Возможно.

– Возможно?

– Ну, он не был целиком откровенен со мной. Зато поведал о твоём визите.

– И что же он поведал?

– Сказал, что ты просил его свести тебя с поляками. И что у тебя есть какая-то отмычка к его языку.

– Так и сказал?

– Да.

Нисон рассмеялся. Но внутри у него всё сжалось. Он видел, что коллега вплотную приблизился к разгадке тайны, и это страшило его. План, который он составил вчера вечером и который казался ему таким безупречным, рушился на глазах.

– Я не знаю, о чём толковал тебе этот помешанный. Я действительно просил его свести меня с поляками, но он не сказал ничего определённого. Кстати, каким образом ты вышел на Соммерса?

– Искал Саймона Камерона. Ты вроде застал его у Соммерса, не правда ли?

– Да, – удивлённо протянул Нисон. – Если бы я знал, что ты ищешь его…

– Ничего. Он от меня не уйдёт.

– А зачем он тебе?

– По моим данным он имеет непосредственное отношение к убийству Моравского.

– Камерон? С какой стати? – неосторожно вырвалось у Нисона.

– А разве тебе что-нибудь известно?

– Нет… я так просто… спросил.

Гаррисон прищурился.

– Ты мне не нравишься, Джек. Почему ты не говоришь всей правды? Ты что-то знаешь, я вижу это. Слышал, вчера была стрельба на пристани, ранен Тадеуш Грохоля – партнёр Моравского по бизнесу. Твоих рук дело?

– А что?

– Я как раз собирался потолковать с ним. Он ведь лежит в тамошней больнице, не так ли?

– Да. – Нисон неотрывно смотрел на коллегу. Сердце его бешено колотилось, на спине выступил пот. – Знаешь, Вилли, давай перенесём эту беседу на вечер. Сейчас мне надо кое-что выяснить, а затем я буду полностью в твоём распоряжении.

– Идёт.

В комнату вошла секретарша с двумя папками в руках.

– Мистер Нисон, вы просили данные по Тадеушу Грохоле.

Гаррисон резко обернулся к ней, потом насмешливо посмотрел на лейтенанта.

– Спасибо, Долли, – выдавил Нисон. – Положи на стол. – Он взглянул на капитана. – Что улыбаешься?

– Так, ничего, – Гаррисон осклабился ещё шире.

Нисон сунул обе папки в выдвижную полку, нервно облизнул губы и поднялся.

– Ну, не скучай, капитан. До вечера.

– До вечера.

Паника охватила сыщика. Скатываясь по ступенькам лестницы, он судорожно размышлял, что делать дальше. Если Гаррисон будет раскручивать своё дело в том же темпе, очень скоро он докопается до истины и узнает о тайном сговоре Нисона с Твидом. Допустить это было никак нельзя. Но что делать? Выход представлялся только один – убрать коллегу с дороги. Следователь вынес свой приговор ещё до того, как закрыл за собой дверь управления. Перейдя на другую сторону улицы, он встал за стволом клёна и стал ждать, когда Гаррисон выйдет из здания.


В первый момент О’Ши охватил столбняк. Заметив будущую жертву, которая сама шла к нему, он обомлел и растерялся. Рука потянулась к пистолету, но Ричард вовремя спохватился. Устранять врага у всех на глазах было по меньшей степени легкомысленно. Надо было дождаться, пока они останутся вдвоём. Ричард ещё не был убийцей, но уже мыслил как преступник.

Нисон повёл себя странно. Он не стал брать извозчика, не пошёл по тротуару, а остановился возле одного из клёнов, росших вдоль улицы, и устремил взгляд на управление, спрятавшись за стволом. Точь-в-точь как Ричард. Теперь они стояли на одной линии – сыщик и палач, но один неотрывно следил за зданием полиции, а другой – за офицером. Больше всего в такой ситуации Ричард боялся, что фараон ненароком увидит его. Поэтому он старательно вытягивался в струнку и молился про себя, чтобы Нисон не вздумал кинуть взгляд в его сторону. Пот лил с него градом, а в ушах стоял звон. Хорошо ещё, что сыщик был увлечён своим наблюдением, иначе он давно бы заприметил странную фигуру, маячившую в полусотне шагов от него.


Тедди «Дубинщик» явился на пристань к восьми утра. Он рассудил, что едва ли русский покинет свой корабль раньше этого времени. С собой у него была любимая палица и короткий нож за поясом. От револьвера он отказался, так как плохо владел этим оружием.

Невзирая на ранний час, жизнь в порту уже била ключом. Бегали негры с тюками на спинах, носились учётчики товара, у конторы таможни вилась длинная очередь иммигрантов. Над пристанью витал рыбный дух, с океана несло тиной. Серебристые волны с шумом накатывались на мол.

Тедди знал, что его жертва обитает на большом паруснике с двумя трубами. По этой примете нетрудно было угадать «Александр Невский» – соседние с ним суда значительно уступали ему по размерам. На палубе виднелась фигура вахтенного матроса – он стоял, опершись о релинг, и лузгал семечки. Тедди усмехнулся. «Снять бы тебя, голубчик, да шухера будет много», – подумал он. Выбрав удобную позицию за нагромождением больших деревянных ящиков, он сел прямо на землю и стал терпеливо ждать.

Спустя час к кораблю подкатила коляска. С неё сошёл пожилой человек в тёмно-синем сюртуке. Не отпуская возницу, он поднялся по трапу и сказал что-то дежурному. Тот замотал головой, очевидно, не понимая пришельца. Человек, улыбнувшись, начал что-то объяснять матросу, который слушал его с величайшим вниманием. Наконец, разобравшись, вахтенный кивнул и, обернувшись, крикнул что-то своим товарищам. Тедди понял, что начинается самое интересное. Он поднялся и на всякий случай оглянулся в поисках извозчика. На пристани их обычно собиралось великое множество – гавань слыла доходным местом. Они занимали подходы ко всем улицам и, сидя на козлах, высматривали возможных клиентов. Окинув опытным взором окрестности, Тедди заметил пару десятков колясок, стоявших в тени домов. Если русский решит отправиться в город, проследить за ним будет нетрудно, подумал он.

Как он и предполагал, человек приехал за русским. Скоро они вдвоём уже спускались по трапу, оживлённо переговариваясь. Увидев довольное и розовое лицо Костенко, Тедди усмехнулся. Он вспомнил, каким жалким тот выглядел на допросе, когда его обрабатывал Ежи «Три цента». Жаль, Моравский не позволил завершить начатое, иначе лежать бы сейчас этому бодрячку на дне залива.

Парочка сошла на берег и влезла в коляску. Медлить больше было нельзя. Тедди сорвался с места и понёсся к ближайшей бричке, то и дело оборачиваясь, чтобы не потерять из виду объект наблюдения. Он не боялся, что его заметят – по пристани носилось столько народу, что фигурка одинокого человека терялась в скопище тел.

Но всё же он едва не упустил свою жертву. Коляска с русским так бойко тронулась с места, словно Костенко догадался о слежке.

– Плачу доллар, если успеешь вон за тем тарантасом, – крикнул Тедди вознице одноколки, который, лениво привалившись к стенке экипажа, перекидывался шутками с соседом. – И ещё доллар, если будешь держать язык за зубами, – тихо добавил Тедди, когда извозчик вскочил на козлы.

Они помчались быстрее ветра. Поначалу путь пролегал вдоль реки Гудзон, но затем коляска с русским свернула на параллельную улицу и начала плутать по подворотням. Уследить за ней было нелегко. Тедди скрежетал зубами и матерился про себя. Кругом замелькали другие экипажи, страшно мешавшие преследованию. За каким чёртом они полезли в эти задворки в столь ранний час?

– Дорогу! – прокричал возница, чуть не цепляясь оглоблями за поводья едущих впереди дрожек.

– Проваливай! – ответили ему оттуда.

Тедди побелел от ярости.

– Ах ты растреклятый сукин сын! – заорал он пассажиру, сидевшему в повозке. – Прочь с моей дороги!

– Пошёл к чёрту, – злобно откликнулся тот.

Тедди снял с пояса дубину.

– По морде схлопотать захотел?

Пассажир вытащил из-за пазухи револьвер и молча погрозил им разъярённому поляку. Тогда Тедди извлёк свой нож, приподнялся в коляске, и метнул им в соперника. К несчастью, одноколка сильно подпрыгивала на неровной мостовой, поэтому он не смог прицелиться как следует. Нож пролетел мимо, воткнувшись в деревянную стену противоположного дома. Пассажир ошарашенно проследил за его полётом, затем усмехнулся и, не медля более ни секунды, выстрелил в поляка.


Нисон не отставал от Гаррисона ни на шаг. Как только служебная колымага с капитаном откатила от здания управления, лейтенант остановил проезжавшую мимо коляску и бросился в погоню. Он не собирался следить за коллегой – ему нужно было убить его. Но как назло, Гаррисон держался оживлённых улиц, словно предчувствовал опасность. Они доехали до самой пристани, капитан отправился на русский фрегат, а Нисон, велев вознице подождать, скрылся за пакгаузом. Он уже догадывался, какими будут дальнейшие действия Гаррисона, и это предчувствие наполнило его досадой. «Дьявол, – ругался он про себя. – Придётся убирать обоих».

Действительно, скоро к Гаррисону вышел Костенко. Вдвоём они спустились к коляске, уселись в неё, и та бойко покатила с пристани, направляясь, по всей видимости, в местную больницу. Нисон рысцой вернулся в свой экипаж.

– Трогай! – угрюмо бросил он извозчику.

Сыщик не замечал, что за ним неотступно движется другая повозка, в которой сидел Ричард О’Ши. Целиком поглощённый наблюдением за Гаррисоном, Нисон и мысли не допускал, что сам может стать чьей-то добычей. Между тем Ричард уже готов был пристрелить его в порту, пока тот прятался за пакгаузом, но промедлил и теперь неистово ругал себя, яростно понукая возницу.

– Не упусти его, – твердил он. – Плачу вдесятеро, только не упусти.

– Да уж не упущу, – отзывался извозчик. – Куда он от меня, голубчик, денется.

Выстрел, раздавшийся за спиной Нисона, вверг того в состояние ступора. Он резко обернулся и увидел, что двое пассажиров едущих прямо за ним повозок поливают друг друга проклятьями, а один при этом ещё и целится в другого из револьвера. Нисон узнал его. Это был его старый знакомый О’Ши. Неужели Камерон сговорился с ним? И кто был этот второй, с которым ирландец сошёлся в схватке? Самые разные предположения завертелись в голове лейтенанта, он бросил взгляд в сторону Гаррисона и увидел, что тот тоже смотрит на двух забияк. Взоры их пересеклись, капитан изумлённо поднял брови. Нервы лейтенанта не выдержали. Наплевав на прохожих и тряскую езду, он достал свой револьвер и принялся палить в коллегу. Брызнула кровь, капитан упал на дно коляски, вскинув руки. Костенко спрятался за задней стенкой тарантаса. Возница неистово подхлёстывал лошадей. За спиной Нисона тем временем неумолчно звучала стрельба и сыпались отборные ругательства. Грохот колёс по деревянной мостовой раскатывался подобно артиллерийским залпам.


Гаррисон был ранен в правое плечо. Ему повезло, что Нисон находился слишком далеко от него, иначе быть бы уже капитану на небесах.

– Что происходит? – закричал Костенко, поддерживая его за спину.

Русский был страшно перепуган, губы его дрожали, глаза с какой-то мольбой смотрели на капитана.

– Достаньте пистолет из моей кобуры и отстреливайтесь, – выдавил офицер, зажимая рану ладонью.

Костенко принялся расстёгивать его сюртук. Движения его были суетливы, пальцы не слушались. Наконец, справившись с волнением, он извлёк из поясной кобуры револьвер и перевёл взгляд на своего спутника.

– Отстреливайтесь, – повторил Гаррисон. – Иначе нам крышка.

Но Костенко не посмел высунуться наружу. Где-то громыхали выстрели, мимо с бешеной скоростью проносились дома, а он сидел на дне коляски и с ужасом смотрел на пистолет в своей руке.

– Что происходит? – повторил он, опять оборачиваясь к полицейскому.

– Не болтайте, – процедил тот, со стоном подпрыгивая на ухабах. – Стреляйте, пока он не снял возницу.

Костенко поднял голову и быстро, не целясь, выстрелил в сторону преследователя. В ответ просвистели ещё две пули.

– Что творится! Батюшки мои, что творится! – запричитал Костенко по-русски.

Ему, чиновнику министерства иностранных дел, в новинку было попадать под пули, и потому он совершенно потерял самообладание. Гаррисон сокрушённо посмотрел на него. Пальцы следователя намокли от крови, в правой части сюртука расплывалось тёмное пятно.

– Денни, гони к Парку, – слабо крикнул он вознице. – Там мы будем в безопасности.

– Слушаюсь, мистер Гаррисон! – звонко ответил парень, привставая на козлах.

Но в этот момент грянул ещё один выстрел, и извозчик слетел на мостовую.

– Вашу мать, – прохрипел Гаррисон. – Совсем скверно.


О’Ши наконец срезал своего соперника. Пуля попала тому прямо в грудь.

– Вот тебе, мерзавец, – кровожадно завопил он.

Тедди «Дубинщик» упал на скамью и замер, откинув голову. Его возница поднял руки.

– Мистер, не убивайте… Я тут ни при чём…

Но Ричард уже не слышал его. Устремив взгляд вперёд, он заметил, что лейтенант настигает своих врагов.

– Гони, – надсадно заорал он извозчику.

– Гоню на пределе, – дрожащим голосом ответил тот, держа обеими руками поводья. – Как бы не загнать лошадей.

– Плевал я на твоих лошадей. Гони, не то всажу пулю в спину.

Коляска «Дубинщика» осталась позади. Ричард привстал, держась за край одноколки, прицелился в лейтенанта. Но тот был слишком далеко.

– Гони, гони, – орал он, выпучив глаза.

В этот момент сзади опять раздался стук копыт и громыхание колёс. Может быть, пришёл в себя поляк. Но Ричарда это уже не волновало. Он видел своего врага и чувствовал запах крови.


Семён Родионович сделал ещё пару выстрелов, затем бросил пистолет на дно колымаги и ухватился за поводья. Править лошадьми ему было куда сподручнее, чем палить по людям. Разум его, скованный страхом, каждое мгновение ожидал пули в спину, но пистолет Нисона молчал. Это было странно. Костенко боялся обернуться, чтобы не потерять равновесие, а потому не видел, что Нисон, отвлечённый новым противником, притормаживает повозку. Русскому агенту казалось, что если он хоть раз посмотрит на своего преследователя, тот немедленно снесёт ему башку.

– Дорогу! – вопил он прохожим и уличным собакам.

– Направо, – промычал Гаррисон. – Куда вы едете, идиот…

Но Семён Родионович не слышал его. Обуянный ужасом, он мчал куда глаза глядят.

Сзади опять раздались выстрелы. Костенко присел и вжал голову в плечи.

– Что происходит? – спросил снизу Гаррисон.

– О чём вы? – замирающим голосом переспросил Семён Родионович.

– Вы слышали? Какая-то перестрелка…

Костенко не ответил. Он даже не понял вопроса.


Нисон был великолепным стрелком. Чего нельзя сказать о Ричарде. Выпустив пять пуль по Тедди «Дубинщику», он оставил всего лишь одну для своей главной жертвы, а потому не мог тратить их столь же щедро, как это делал лейтенант.

– Тебе конец, Нисон, – кричал ирландец, размахивая револьвером.

Какое-то помешательство нашло на него. Он уже не боялся ни тюрьмы, ни виселицы; месть целиком затопила его. Этот порыв спас Гаррисона и Семёна Родионовича от смерти. Услыхав крики брадобрея, Нисон сбавил ход и обернулся к ирландцу, держа того на мушке. Действия его были тщательно выверены. Подождав, пока О’Ши приблизится на расстояние двадцати шагов, он выстрелил ему прямо в лоб. Цирюльник рухнул под колёса собственных дрожек и покатился по мостовой.

– Одной сволочью меньше, – пробормотал лейтенант. – Гони, – приказал он вознице. – Гони, что есть духу.

Извозчик стеганул коней, и те понеслись как угорелые.


Незнание Нью-Йорка подвело Семёна Родионовича. Полный уверенности, что вот-вот перед ним откроется широкий проспект, Костенко завёл колымагу в какие-то дебри. Со всех сторон возвышались позеленевшие от сырости деревянные хибары, валялись пьянчуги, бродили бедно одетые женщины с вёдрами в руках. Доски, которыми была вымощена улица, раскисли и провалились, в хлюпающей грязи возились свиньи и куры. Нестись с прежней скоростью здесь не было никакой возможности, а потому кони сами сбавили ход.

– Вперёд, вперёд, – понукал их Семён Родионович. – Ну же, родимые, не подведите…

Но всё было бесполезно. Кони бежали рысцой, никак не желая мчаться галопом. Их спины покрылись потом, с удил падала пена. Они фыркали и водили вокруг налитыми кровью глазами.

– Вот дармоеды, – с досадой вымолвил Семён Родионович, не зная, что делать.

За спиной меж тем послышался звук стремительно приближающейся брички. Костенко в отчаянии обернулся. На другом конце улицы показался тарантас Нисона. Лейтенант что-то крикнул ему и выстрелил в воздух. Семён Родионович в нерешительности посмотрел на Гаррисона.

– Не останавливайтесь, – посоветовал тот. – Он убьёт нас.

– Но почему?

Следователь хотел что-то ответить, но лишь обессилено уронил голову на грудь. Костенко дёрнул удилами.

– Ну же, ну же, – чуть не плача, твердил он. – Ходу, милые!

Но всё было тщетно. Измождённые кони едва тащились, проваливаясь копытами в прогнившие доски.

– Стоять, вашу мать! – донёсся до него голос Нисона.

Лейтенант спрыгнул на землю, побежал к коляске Семёна Родионовича. Костенко быстро слез с козел, схватил валявшийся на дне револьвер и спрятался за задней стенкой экипажа.

– Господи, пронеси, – торопливо шептал он. – Господи, пронеси.

Вдруг он услышал грохот колёс и, высунувшись, увидел, что на улицу вынесло ещё одну повозку. Нисон встал как вкопанный и, обернувшись, быстро спрятал пистолет за пазуху. Сидевший в повозке человек велел извозчику остановить лошадей.

– Тпрру, – натянул тот поводья.

Человек спрыгнул на землю. Костенко узнал его. Но прежде чем он сориентироваться в изменившейся обстановке, лейтенант громко спросил:

– Чего тебе, приятель? Иди своей дорогой.

– Офицер Нисон? – весело полюбопытствовал человек. – У меня к вам дело.

– Стой где стоишь, иначе стреляю, – пригрозил лейтенант, вытаскивая револьвер.

Он отошёл в сторону, чтобы держать в поле зрения и Костенко, и вновь прибывшего. Человек резко остановился и поднял руки. С лица его не сходила сардоническая усмешка.

– Здравствуйте, Семён Родионович, – сказал он по-русски.

– Здравствуйте, Константин Гаврилович.

– Советую вам шлёпнуть этого солдафона, пока он не пришил меня.

Нисон взбеленился.

– У ну-ка хватит болтать по-своему, не то пристрелю обоих. Выкладывайте своё дело, господин как вас там.

Он бешено вертел головой, переводя взгляд то на Костенко, то на Катакази. Но углядеть за обоими не смог. Семён Родионович спокойно перевёл на него ствол револьвера и выстрелил. Лейтенант рухнул на землю, выронив пистолет. К нему подбежал Катакази, расстегнул сюртук, обыскал. Нисон был ранен в левый бок. Скрежеща зубами от боли, он с ненавистью глядел на русского резидента. Семён Родионович сполз на скамейку и, уронив руку с пистолетом, отрешённо следил за действиями Катакази. Ему всё ещё не верилось, что погоня закончилась. Извозчик Нисона, увидев, что его пассажира настигла пуля, быстро развернул бричку и умчался прочь.

– Как же так, лейтенант? – между тем приговаривал Катакази, шаря по его карманам. – Офицер полиции, уважаемый человек, и вдруг опустились до такого… Нехорошо!

– Кто ты такой? – прохрипел Нисон.

Чиновник по особым поручениям министерства иностранных дел Российской империи Константин Катакази. К вашим услугам.

– Чего ты хочешь?

– А что вы можете мне предложить?

– Я дам тебе пятьдесят тысяч.

– Интересно, откуда у сотрудника полиции такие деньги?

Нисон промолчал. Тяжело дыша, он не сводил с Катакази пытливого взгляда.

– Между прочим, – сказал Константин Гаврилович, заканчивая обыск и поднимая с земли револьвер сыщика, – почему вы хотели убить моего коллегу?

– Плевать я хотел на твоего коллегу.

– В кого же вы стреляли?

– В Гаррисона.

– Зачем?

Он стал для меня опасным.

– Кстати, – Константин Гаврилович перевёл взор на Костенко, – будьте добры, Семён Родионович, если вас не затруднит, посмотрите, как там мистер Гаррисон. Ему, кажется, срочно нужен врач.

Костенко встрепенулся и, отбросив пистолет, склонился над потерявшим сознание капитаном.

– Плохо дело, – доложил он по-русски. – Надо везти его в больницу. Иначе умрёт.

Катакази и глазом не моргнул.

– Чем был для вас опасен Гаррисон? – спросил он у Нисона.

– Чёрт побери, – прохрипел лейтенант. – Я истекаю кровью. Отвезите меня в госпиталь или я сдохну.

– Нет уж, господин лейтенант. Сначала вы нам всё расскажете, а потом мы вас отвезём.

Нисон выдержал паузу. Он лежал в грязи и вяло шевелил ногами.

– Я знаю, кто украл вашего человека, – наконец, вымолвил он. – Это сделали люди Моравского. Они хотели передать его англичанам, но об этом узнал Морриси и сообщил Твиду. Тот приказал ему освободить Костенко, а Моравского прикончить. Он был зол на него за отсебятину. Когда я выяснил это, то пригрозил Твиду разоблачением. Он заплатил мне хорошие деньги за молчание. Но Гаррисон тоже приблизился к разгадке, и тогда я решил убрать его.

– Ну разве это не очаровательно? – осклабился Катакази, разводя руками. – Политики посылают разбойников обделывать свои грязные делишки, а полиция, вместо того, чтобы навести порядок, покрывает их. Как видно, здешние нравы не слишком изменились со времён диких индейцев. Вот они, плоды демократии! – Он назидательно покачал пальцем. – Семён Родионович, вы не поможете мне погрузить этого пройдоху в коляску?

Костенко кивнул. Вместе они перенесли раненого полицейского в бричку Катакази.

– Я ещё не поблагодарил вас за спасение, – пропыхтел Семён Родионович по-русски. – Если бы не вы, лежать бы мне сейчас с простреленной головой.

– Ну что вы, какие пустяки, право, – ответил его коллега. – Это ведь наша обязанность – помогать друг другу, не так ли?

– Но как вы оказались здесь? Неужто следили за мной?

– Представьте себе, да.

– С какой целью?

– Видите ли, – проговорил Константин Гаврилович, осторожно кладя лейтенанта на дно коляски. – Я предполагал, что вы подвергнетесь новому нападению. Пустившись по следам своих похитителей, вы вмешались в местные политические расклады. А это, знаете ли, чревато вредом для здоровья. Тем более, что вы за каким-то бесом погнались за несчастным Камероном, что не могло выйти вам на пользу. Саймон Камерон – человек вспыльчивый и скорый на расправу.

– Ах, если б я знал, что он здесь ни при чём!

– Не корите себя. В конце концов, именно эта нить привела вас к разгадке тайны.

– Вы правы. Вот она, ирония судьбы!


На следующий день, поздно вечером, в больницу, где лежал Нисон, явились два человека. Предъявив удостоверения сотрудников нью-йоркской полиции, они поинтересовались у дежурной медсестры, в какой палате находится лейтенант. Та назвала номер, но предупредила, что для визита необходимо разрешение врача. Полицейские не возражали.

– Оставьте его в покое, – проворчал явившийся врач. – Вчера днём ваши коллеги уже приходили к нему. Неужели вы думаете, что он быстрее пойдёт на поправку, если будет ежедневно болтать с вами?

– К сожалению, наша работа состоит в болтовне, – ответил один из гостей. – Преступники не будут ждать, пока лейтенант встанет на ноги.

– Угробите вы человека, – покачал головой врач, но всё же согласился проводить их к Нисону.

– Они поднялись на второй этаж и прошли в нужную палату.

– К вам посетители, мистер Нисон, – сказал доктор. – Вы в состоянии принять их?

– Конечно, он в состоянии, – ответил за раненого визитёр. – Джеки, приятель, ты ведь рад видеть нас?

Он закрыл за собой дверь, извлёк из кармана складной нож и, раскрыв лезвие, всадил его в спину врача. Тот выкатил глаза, засипел и рухнул на пол. Другой гость подошёл к перебинтованному офицеру.

– Привет тебе от Сайски, друг.

– Стойте, – поспешно зашептал лейтенант. – Я дам вам денег. Сколько вы хотите? Тридцать тысяч? Сорок?

– Не пойдёт. Ты обманул мистера Сайски. А мистер Сайски очень не любит, когда его обманывают.

Человек достал из кармана бритву и резким движением чиркнул ей по горлу полицейского. Брызнула кровь, убийца отшатнулся, чертыхнувшись.

– Аккуратнее, Джонни, – тихо сказал второй, с укоризной глядя на капли крови, упавшие на его рукав.

Он нагнулся к хрипящему врачу, дёрнул того за волосы и перерезал ножом глотку. Затем вытер нож о его одежду и положил обратно в карман.

– Линяем.

Они вышли в коридор. Там прохаживалось несколько больных. Некоторые сидели на стульях, глядя в окно, другие курили возле форточки. Визитёры быстро направились к лестнице. Вдруг один из больных издал сдавленный крик. Гости остановились, бросили на него взгляд.

– Тедди? И ты здесь? Сколько лет – сколько зим.

– Не подходите ко мне, – забормотал больной. – Я подниму на ноги весь госпиталь.

– Ну зачем же так! Мы ведь с тобой старые друзья, не так ли?

– Не подходите… Сестра!

Посетители не стали ждать. Кинувшись на больного, они опрокинули его на пол и несколько раз пропороли горло. Свидетели расправы, коих оказалось человек шесть, шарахнулись в разные стороны.

– Прощай, Тедди. Передай на том свете привет от Сайски.

Преследуемые диким верещанием медсестры, убийцы метнулись к лестнице. Они скатились вниз, выбежали на улицу, вскочили в поджидавшую одноколку и умчались прочь.


Спустя ещё день в Нью-Йорк прибыл Стекль. Он был мрачен и зол. Доклад Катакази о последних событиях, с которым тот явился к нему в Вашингтон, вызвал у посла настоящую ярость. Очень мало вещей могло вывести из равновесия невозмутимого немца. Но сейчас он был вне себя. Причиной такой ярости было то, что его обвели вокруг пальца. Причём, обвели те, кого он привык считать своими если не друзьями, то хорошими знакомыми: Твид, Вуд и прочие обитатели Таммани-Холла.

– Благодарю вас, Константин Гаврилович, – глухим голосом сказал барон, выслушав доклад Катакази. – Вы хорошо поработали.

– Как нам быть с Костенко? – спросил резидент.

– Никак. Я напишу отчёт его сиятельству, а уж он пусть решает, отзывать ему своего человека или нет.

И вот теперь Стекль приехал в Нью-Йорк, чтобы лично высказать Вуду своё возмущение. Он не сомневался, что бывший мэр в курсе всех афер своего «сахема», а потому, не надеясь на встречу с Твидом, он собирался отчитать его подручного.

– Господин посол? Какая неожиданность! Чем обязаны? – сказал Вуд, когда лакей сообщил ему о приезде Стекля.

– Не валяйте дурака, Вуд. Вы прекрасно знаете, зачем я приехал, – недружелюбно ответил барон.

Вуд почесал под глазом.

– Признаться, не очень. Надеюсь, вы просветите меня.

Стекль без приглашения прошёл в комнату, брякнулся в кресло и закурил сигару.

– Ваши люди выкрали нашего дипломата. Да-да, Вуд, не отпирайтесь. Думаете, мне неизвестно, кем был Моравский?

– Мне кажется, вас неправильно информировали, – мягко ответил бывший мэр, тоже устраиваясь в кресле.

– А мне так не кажется. Более того, если кто-то и информировал меня неправильно, так это вы. Да, вы! Поляки – ваша зона ответственности, и вы просто обязаны были оповестить меня об их самодеятельности. Но вы этого не сделали. Почему? Потому что вели собственную игру. Разве мы не договаривались, что не будем ставить друг другу палки в колёса? Разве не обещали хранить взаимные интересы? Я свято чту данное слово и нигде – вы слышите? – нигде не дал вам почувствовать, что держу камень за пазухой. Забавно, я даже выдал вам свою агентурную сеть на Юге, лишь бы вы были покойны на мой счёт. И что получаю взамен? Интриги, коварство, наушничество…

– Какие громкие слова! – усмехнулся Вуд. – Прямо Шекспир!

– Бросьте паясничать! – махнул рукой барон. – Лучше скажите, не держите ли вы про запас ещё что-нибудь? Может, втихомолку снаряжаете капёрский флот? Хорошо же я буду выглядеть в глазах министра.

– Послушайте, барон, – стальным голосом прервал его бывший мэр. – Я не позволю вам говорить со мной в таком тоне. Я вам не мальчишка, а здесь не Россия. Вы что же, изволите удивляться, что мы что-то утаили от вас? Простите, но это наша страна, и мы вовсе не обязаны отчитываться перед вами за свои действия. Мы и так позволили вам слишком многое…

– Не без выгоды для себя, – саркастически вставил посол.

– Возможно. Но и вы неплохо заработали на нашем покровительстве. Мы квиты. А если вас не устраивает наше сотрудничество, мы можем его прервать.

– Какой вы смелый! Не боитесь, что я выдам ваши тайны республиканцам?

– Какие тайны? – издевательски усмехнулся Вуд.

– Например, то, что ваш «сахем» дал взятку офицеру полиции. Или то, что он приказал убить Моравского. Кстати, вы слыхали: вчера в больнице прирезали Нисона. Это – тот следователь, который вёл дело о похищении нашего дипломата. Там же был убит и некий Грохоля – ваш человек, не так ли? Любопытная череда совпадений. В преддверии выборов она особенно впечатляет.

– Вы этого не сделаете. Тогда наружу выплывут и ваши махинации.

– Какие, например?

Вуд тонко улыбнулся и ничего не ответил. Стекля передёрнуло от этой улыбки.

– Вы что же, объявляете мне войну?

– Вовсе нет. Но если вы бросите нам вызов, мы ответим жестоко и бескомпромиссно.

Барон поднялся.

– Полагаю, на этом мы можем закончить нашу беседу.

Вуд тоже встал, легонько поклонился. Посол развернулся и вышел.


Война началась. Катакази по поручению Стекля передал всё, что знал про убийство Моравского, в штаб Республиканской партии. Журналисты, находившиеся на содержании у мэра Опдайка, быстро состряпали интервью с Костенко и Гаррисоном (не называя, впрочем, их фамилий), которое так ошеломило американскую публику, что чаша весов на грядущих выборах губернатора штата явно начала клониться в сторону врагов Таммани-Холла. И хотя безусловных доказательств тайной деятельности Твида так и не было предъявлено, общественное мнение вынесло свой приговор.

Однако демократы тоже не сидели сложа руки. На митингах, которые собирали сторонники губернатора Сеймура, начали освистывать русских моряков. Газеты вроде «Нью-Йорк Геральд» и «Нью-Йорк Таймс» принялись яростно поливать грязью эскадру Лесовского, прославляя героизм польских повстанцев. Были организованны кассы помощи «страдающей Польше». И пусть львиная доля сумм, поступавших туда, осела в карманах Твида, это ни в коей мере не поколебало его репутации как защитника прав угнетённых народов Российской империи.

Отношения Лесовского и Костенко испортились окончательно. Вынужденный ежедневно слышать «площадную брань», как он выражался, по адресу своей эскадры, контр-адмирал недвусмысленно дал понять Семёну Родионовичу, кого он считает главным виновником такой ситуации. Он даже находил какое-то злорадное удовольствие в том, чтобы перессказывать ему наиболее злобные выпады демократических газет.

– Вот, изволите ли видеть, – говорил он, открывая поутру в кают-компании американскую газету. – Новая статья о нас, Семён Родионович. Не соблаговолите ознакомиться?

Костенко раскрывал её, пробегал глазами.

– Вслух, если можно, – просил его Лесовский.

«Россия посылает свой флот, – зачитывал Семён Родионович, – чтобы он был в безопасности в случае войны с Францией, но сомнительно, чтобы она послала его сюда, если бы требовалось помочь нам в борьбе с Англией. Да, в сущности, он таков, что не стоило бы его посылать. Один из наших броненосцев мог бы уничтожить его в два часа, со всеми этими варварами на борту…».

– Достаточно, – нервно обрывал его Степан Степанович. – Как вам это нравится?

– Весьма язвительный текст, – кротко отвечал Костенко.

– Вы находите? А по мне очень даже благожелательный. Во всяком случае, после всех этих «дикарей», «рванья» и «отбросов» быть «варварами» весьма почётно. Повышение в ранге, так сказать. – Он устремлял саркастический взгляд на Семёна Родионовича, и тому ничего не оставалось, как пожать плечами.

– Возможно, редактор мстит нам за то, что его жене не было оказано предпочтения во время визита на фрегат, – робко предполагал он.

– Вы думаете?

Костенко ещё раз пожимал плечами. Он чувствовал себя выпоротым мальчиком, которому, едва он натянул штаны, читают нотацию о хорошем поведении.

– Послушайте, ваше превосходительство, – осмеливался возразить Семён Родионович. – Я понимаю вашу досаду на меня, но если вы приглядитесь внимательнее, то увидите, что виной всему – грошовые расчёты местных политиков. Я стал лишь разменной монетой в их руках. Впрочем, как и вся наша эскадра.

– А не часто ли вы становитесь разменной монетой, господин Костенко?

– Я не буду оправдываться перед вами, Степан Степанович, – твёрдо отвечал Костенко. – Но если вам так нестерпимо моё присутствие, я с готовностью покину судно. Скажите только слово.

– Да ведь и не выгонишь вас, – задумчиво говорил Лесовский. – Коли приписаны к «Александру Невскому», придётся тащить вас на своём хребте до конца. Ничего тут не попишешь.

– В таком случае, – повышал голос Костенко, – разрешите откланяться. Впредь постараюсь как можно реже попадаться вам на глаза.

И, не дожидаясь реакции адмирала, Семён Родионович выходил из кают-компании.


Прошло две недели. Демократы благополучно проиграли губернаторские выборы, Твид неистовствовал, Стекль радостно потирал руки. Впрочем, целиком вкусить плодов победы он не мог. Тому мешало два обстоятельства. Во-первых, прервались все его контакты с Югом. Полиция и военная контрразведка, науськанные демократами, со всех сторон обложили русского посла, контролируя каждый его шаг. При таком положении дел агенты просто не решались соваться в здание миссии. Во-вторых, и это главное, серьёзные трудности начали испытывать коммерческие предприятия Стекля. Кто-то принялся активно скупать акции тех фирм, пайщиком которых он был. Барон, конечно, понимал, откуда исходит атака, и предпринимал все меры по её отражению. Так, например, он встретился со своим партнёром Рудольфом Шлайдером и заручился его поддержкой. Он также внёс через подставных лиц некоторую сумму в фонд Республиканской партии, сблизившись таким образом с финансистами, близкими к мэрии. Всё это были, конечно, полумеры, которые не могли спасти его от всеобъемлющего наступления, если бы то последовало. А зная Твида, барон не сомневался, что такое наступление скоро начнётся. Поэтому он неустанно изобретал новые способы пополнить свой исхудавший кошелёк. В ход шло всё: контрабанда, биржевые спекуляции, торговля русским антиквариатом. Однако денег хронически не хватало. Люди «сахема» плотно взяли его в оборот. Посол находился на краю отчаяния, когда в голову ему пришла счастливая мысль. Поначалу она мелькнула как забавный анекдот, не обратив на себя внимания. Но чем дольше Стекль думал над ней, тем больше приходил к выводу, что эта идея вполне может спасти его шкуру. Наконец, изведясь сомнениями, он решил написать письмо великому князю Константину Павловичу. В нём, после приличествующих случаю дифирамбов и общего анализа ситуации в США, барон изложил следующую мысль: Россия находится в напряжённых отношениях с Великобританией и не в состоянии охранять все свои владения в случае войны, а потому ей ничего не остаётся, как передать в пользу Соединённых Штатов часть тех земель, которые по причине отдалённости лишь обременяют казну, ничего не принося взамен – Аляску и Алеутские острова (разумеется, за соответствующую оплату). Эта сделка, доказывал посол, будет выгодна обеим сторонам: Россия получит золото и приобретёт верного друга по ту сторону Берингова пролива, а США смогут угрожать британской Канаде с двух сторон, тем самым обезопасив себя от нападения. Гарантом сделки готов был выступить сам Стекль – при условии, что деньги от американского правительства будут перечислены прямо на его счёт.

Замирая от предвкушения, барон запечатал письмо и велел отправить его под грифом «Тайно. Лично в руки его сиятельства». Теперь оставалось ждать ответа от великого князя.

Но не успел барон порадоваться своей выдумке, как к нему пришло другое известие: один из офицеров, отправленных Поповым в Нью-Йорк, был найден в Канзасе. Об этом посла уведомила шифрованная телеграмма, присланная агентом, который отвечал за связь Стекля с конфедератами Среднего Запада. Фамилия офицера была – Чихрадзе. О втором адмиральском посланнике ничего не сообщалось.

Глава девятая

Рок-Айленд

История городка Рок-Айленд начиналась с военного форта, основанного на бывших землях индейцев: сауков и фоксов. Знаменитый вождь сауков Чёрный Ястреб происходил как раз из этих мест. Основанный при слиянии Скалистой реки и Миссисипи, форт привлекал к себе множество поселенцев, которые использовали его как перевалочную базу в своём неостановимом течении на запад. Вместе с поселенцами приходили те, кто подобно рыбам-полипам присосался к этому потоку, питаясь за его счёт: ростовщики, коммивояжёры, скотопромышленники, бандиты. Очень скоро форт превратился в посёлок с населением в несколько сот семей, который в 1835 году получил звание города. Поначалу Рок-Айленд ничем не выделялся из череды подобных ему городков Среднего Запада, пока в 1856 году компания Чикагской железной дороги не построила здесь первый в стране мост через Миссисипи. Это придало мощный толчок развитию города. В городе возникла лесозаготовительная промышленность, появились мануфактуры по производству скобяных изделий, рельс, сельскохозяйственных орудий. Очень скоро он стал одним из индустриальных центров Иллинойса. Стараниями деловых людей здесь вознеслись огромные дома из виргинской сосны с витражами на окнах. Улицы осветились газовыми фонарями. Повсюду пролегли рельсы для конок, взгромоздились бетонные коробки контор и банков. Рок-Айленд превратился в маленький Нью-Йорк, с той лишь разницей, что море здесь заменяли полноводные реки.

Чихрадзе прибыл сюда в середине ноября. Он не сразу понял, что достиг той цели, о которой так долго говорил Штейн. Лишь увидев крыши вагонов, проплывавшие над холмами шлака возле товарной станции, гардемарин подумал: «Господи, неужели я доехал?». Обычно невозмутимый, он начал горячо молиться, благодаря бога за благополучное окончание пути. Это промышленный пейзаж показался ему сейчас милее самых прекрасных гор далёкой Грузии.

Караван всё ехал и ехал, неторопливый как арабский верблюд, а Чихрадзе, дрожа от возбуждения, строил планы дальнейших действий. Он не задумывался над тем, как будет покупать билет до Нью-Йорка; голова его была полна мыслями о предстоящей встрече с Лесовским. Как на него посмотрит адмирал? Не примется ли корить в смерти Штейна? И не заподозрит ли чего?

Погода здесь была не то, что в Юте. Небо плотно застилали тучи, временами накрапывал дождик, холодный ветер задувал в уши и ноздри. Деревья покрылись желтизной, повсюду валялся сухой лист, люди ходили, сунув руки в карманы, высоко подняв воротники плащей. Одеты горожане были довольно скромно, почти все были без шляп. Странно, но в городе почти не встречалось военных. Даже возле станции, несомненно – одном из ключевых транспортных узлов Севера, Чихрадзе не увидел ни одного солдата. Такая беспечность поразила его.

Наконец, караван остановился, пассажиры спрыгнули на землю, разминая ноги. Гардемарин тоже сунулся было наружу, но его остановил грозный окрик Фокса. Тот покачал пальцем, запрещая ему сходить. Такое обращение обидело Чихрадзе.

Что я тебе, собака что ли в конуре сидеть? – крикнул он по-грузински.

Фокс топнул ногой и красноречивым жестом приказал ему оставаться в повозке. Пришлось подчиниться. Снаружи раздавались какие-то окрики, смех, слышался шорох щебня под ногами. Спустя примерно пятнадцать минут задний полог вагона откинулся, и в просвете показалась голова незнакомого человека.

– Гардемарин Чихрадзе? – осведомился он по-русски.

– Да, – быстро ответил грузин, вздрогнув от неожиданности.

– Вылезайте. Мне поручено встретить вас.

Чихрадзе выкарабкался из вагона, с удовольствием потягиваясь на свежем воздухе.

– С кем имею честь? – спросил он.

– Катакази Константин Гаврилович, сотрудник русской миссии в Вашингтоне.

– Не ожидал, что моей судьбой занимаются на таком уровне.

– Вы даже не представляете, сколько людей занимаются вашей судьбой, – серьёзно ответил Катакази. – Вы один?

– Да.

– Разве Попов не отправлял двух офицеров?

– Второй погиб в горах Сьерра-Невады. Мы попали там в засаду.

– Хм, прискорбно. Вы сохранили карты?

– Да.

– Прекрасно! Следуйте за мной.

Они прошли к ожидавшему их экипажу.

– Как там Андрей Александрович? – спросил Катакази, широко шагая по угольной пыли. – Не планирует выходить в море?

– Не могу знать, – по-военному ответил Чихрадзе. – Я покинул эскадру около двух месяцев назад и с тех пор не имел с ним связи. Кстати, – он пристально посмотрел на резидента, – а откуда вы узнали о моём прибытии?

– У нас есть друзья среди американцев.

Катакази раскрыл дверцу одноколки и отодвинулся, пропуская гардемарина.

– Значит, всё это время вы были в руках южан? – спросил Катакази, когда коляска тронулась в путь.

– Совершенно верно.

– Они обыскивали вас?

– Конечно. Изъяли всё, что нашли. Карты, правда, потом вернули.

– Почему?

– Что почему? – не понял Чихрадзе.

– Почему вернули?

– Не знаю.

– Они не объясняли вам?

Гардемарин иронично посмотрел на него.

– Нет.

– Но ведь они наверняка учиняли вам допрос. Что вы им рассказали?

– А что я мог им рассказать? Всё, что надо, они и так поняли, обнаружив карты.

– И тем не менее они вас отпустили.

– Вас это удивляет?

– Нет. Но почему вас не расстреляли, как другого офицера?

– Полагаю, меня спас хозяин дилижанса. Он что-то объяснил партизанам, и те не стали стрелять.

– Почему же тогда убили второго?

– Он погиб в бою, когда мы отбивались.

– Хм… Понятно.

Но Катакази ничего не было понятно. Он хмурился и явно находился в сомнениях. По его просьбе Чихрадзе подробно описал своё путешествие. Жадно слушая его, резидент постоянно прерывал рассказ гардемарина вопросами, из-за чего Чихрадзе страшно злился, вынужденный по десять раз возвращаться к одному и тому же. Однажды между ними возникла дискуссия. Заметив, с какой иронией смотрит на него Катакази при описании жестокой расправы партизан над мирными гражданами, грузин сердито осведомился, что его так веселит.

– Ваша эмоциональность, – ответил Катакази. – Впрочем, это не порок, а только признак молодости. Сколько вам лет?

– Двадцать три.

– Я так и думал.

– Вы что же, не находите сию экзекуцию возмутительной? – с вызовом спросил гардемарин.

– Как вам сказать… Возмутительна сама война, а экзекуция как часть её не вызывает у меня отторжения. Глупо, возведя плотину, сокрушаться по поводу залитого огорода. Вы так не считаете?

– Ну знаете ли… По-вашему, нет никакой разницы между залитым огородом и человеческой жизнью?

– А по-вашему есть?

Чихрадзе ошарашено взглянул на него.

– Признаюсь, я в замешательстве. Впервые сталкиваюсь с подобным цинизмом.

– Вы считаете меня циником? Напротив, я – величайший гуманист из всех. Вдумайтесь, что есть война? Массовое убийство, голод, разорение семейств. Разве это не преступление?

– Война, конечно, неприятная вещь, – пояснил гардемарин, – но часто она неизбежна. Как ещё народы могут выяснить свои отношения, если не на поле брани. Если угодно, это что-то вроде поединка чести, только с участием больших масс людей.

– Если по-вашему, это – поединок чести, то почему же вы возмущаетесь вышеописанной расправой? Казнённые были трофеем победителей, и те могли распоряжаться ими по своему усмотрению. Разве не так?

– Нет, не так. Если соперничающие стороны начнут истреблять всех пленных, то это будет уже не война, а бойня.

– И что с того?

– Вы полагаете это естественным?

– Я полагаю саму войну неестественной. Но уж коли она началась, все средства хороши.

– Это чудовищно – то, что вы говорите.

– Отнюдь. Это – высшее проявление человеколюбия. Я вижу, что вы – приверженец так называемых правил ведения войны. Скажу вам откровенно, меня смешит это словосочетание. Война сама по себе есть отмена всех человеческих правил. На ней допускаются тысячи таких вещей, за которые в другое время человек пошёл бы на каторгу или на виселицу. И если мы, то есть люди, спокойно взираем на это, то почему нас должна возмущать расправа над мирным населением? Главная цель войны – победа над противником. Следовательно, любой способ, каким мы добьёмся этой победы, хорош и в высшей степени оправдан.

– Другими словами, – произнёс грузин, дрожа от негодования, – вы не считаете предосудительным убийство детей, насилование женщин, сожжение домов…

– Дело не в том, считаю я так или не считаю. Всякая война, если вы присмотритесь к ней повнимательнее, кишит подобного рода явлениями. Так почему мы должны ханжески закрывать на это глаза, рассуждая о неких абстрактных правилах войны? Впрочем, мы отвлеклись от темы, а мне бы многое хотелось узнать. Продолжайте свой рассказ.

Всё ещё клокоча от гнева, грузин вернулся к прерванному повествованию. Он так и не сказал Катакази, что не владеет английским, а тот не спрашивал, полагая это чем-то само собой разумеющимся. Так с самого начала между ними возникло недоразумение.

Минут через тридцать они остановились возле высокого деревянного дома с аккуратными карнизами под окнами и швейцаром возле входа. Рядом под навесом находилось открытое кафе. Дом был выкрашен красной краской, внутри виднелся небольшой холл с кожаной мебелью.

– Вот мы и приехали, – сказал Катакази. – Здесь переночуем, а завтра отправимся в Вашингтон.

– Почему в Вашингтон? – спросил Чихрадзе. – Я думал, в Нью-Йорк. Разве не там стоит эскадра?

– Ах, ну конечно же. Несомненно. Но сначала я представлю вас послу. Он весьма беспокоится по поводу вас.

– Очень мило с его стороны, – буркнул гардемарин.

Непонятно было, то ли он польщён таким вниманием, то ли недоволен. Они прошли внутрь и приблизились к человеку за стойкой. Катакази что-то сказал ему, тот сверился с бумагами и выдал им два ключа.

– Держите, – сказал Константин Гаврилович, передавая один из них своему подопечному. – Это ключ от вашего номера.

– Благодарю вас.

Сердце грузина взыграло. Наконец-то он будет спать на обычной постели, прикрывшись обычным одеялом!

– Возможно, здесь есть и душ? – спросил он с затаённой надеждой.

– И душ, и ванная, если вам угодно, – успокоил его Катакази.

«Я в раю», – подумал грузин.

Константин Гаврилович оказался деликатным человеком. Понимая, что гардемарину нужно прийти в себя после долгой дороги, он не стал докучать ему своей кампанией, и пообещал заглянуть ближе к обеду. Это было весьма своевременное замечание, ибо Чихрадзе уже начал ощущать позывы голода.

В два часа дня, отдохнувший и смывший с себя всю грязь, он спустился вместе с русским резидентом в ресторан. Платил, естественно, Катакази – у Чихрадзе все деньги изъяли южане. Ожидая, пока официант принесёт меню, гардемарин покосился на очень красивую девушку лет двадцати, в одиночестве сидевшую за соседним столиком. Стройная брюнетка в белом платье, она отрешённо смотрела в окно, словно не замечая прикованных к себе взглядов мужчин. Её округлое белое лицо было задумчиво, большие карие глаза безучастно гуляли по лицам проходящих людей. Высокая грудь, нависая над стоявшей тарелкой, поднималась и опускалась в такт ровному дыханию. Рядом сидела служанка – женщина средних лет с завитыми волосами, державшая в руках капот хозяйки. Мужчины пожирали глазами обоих гостий и перемигивались между собой. Удивительно, как эта красавица в белом осмелилась явиться в общественное место одна, без сопровождающих. Неслыханная дерзость по американским меркам.

Нечаянно взгляд девушки упал на него. Она слегка улыбнулась (или ему так показалось?), и сердце грузина взыграло. С превеликим трудом он отвёл от неё свой взор и опустил голову.

– Завидная барышня, не правда ли? – донёсся до него голос резидента. – Только напрасно она вышла из дому одна. Здесь этого не любят.

– Может, она ждёт кавалера, – предположил Чихрадзе, не поднимая глаз.

– Вероятно. Но ему не следует задерживаться. – Он шмыгнул носом и похотливо щёлкнул языком. – Подлинная нимфа, не правда ли?

– Вы правы.

Принесли меню. Гардемарин, раскрыв его, краем глаза следил за красавицей. Какой-то мужчина, встав из-за стола, приблизился к ней, склонился в поклоне и произнёс с улыбкой короткую фразу. Девушка ответила, кинув на него быстрый взгляд. Мужчина подвинул стул и сел, продолжая разговор. Девушка, кажется, находилась в растерянности. Взор её, старательно избегавший лица незнакомца, случайно упал на грузина, и тот понял всё. Мгновенно оценив обстановку, он решительно поднялся. Подошёл к мужчине, встал перед ним, уткнув правый кулак в стол.

– Кажется, мадемуазель не хочет вашего общества, – отчётливо произнёс он по-французски.

Мужчина вскинул брови, хотел что-то ответить, но лишь почесал висок, пожал плечами и, извинившись перед барышней, убрался. Девушка с благодарностью взглянула на Чихрадзе, что-то сказала ему, признательно улыбаясь. Чихрадзе учтиво поклонился и вернулся на своё место.

– Браво, – беззвучно похлопал ему Катакази. – Теперь у вас есть верная поклонница в этом городе. И какая!

Грузин не ответил. Он почему-то был расстроен.

Скоро к девушке присоединился ожидаемый кавалер, и они ушли. Напоследок она обернулась, пронзив сердце грузина ещё одной благосклонной улыбкой. Чихрадзе неотрывно смотрел ей вслед, чувствуя, что уплывает его сладостный сон.

– Теперь вы будете грезить ею, не так ли? – насмешливо осведомился Катакази. – Сочинять в её честь оды и петь о неразделённой любви.

– Вы что же, потешаетесь надо мной?

– Немного. Надеюсь, это не обидит вас. – Он бросил на гардемарина невинный взгляд.

– Я бы советовал вам поостеречься. Мне не нравятся насмешники.

– Бросьте, гардемарин. Не будьте таким чопорным. Всё-таки мы в Америке – стране вольных людей и вольных нравов.

Чихрадзе не разделял этого мнения. Он так грозно зыркнул на Катакази, что тот почёл за благо прекратить свои остроты.

– Ну-с, – произнёс он по окончании обеда. – Теперь отдохнём, а завтра пораньше отправимся в путь. Вы не против?

– Нет. Меня в самом деле что-то клонит ко сну.

Они поднялись в номера, гардемарин бухнулся на свою кровать и проспал добрых три часа. Разбудил его стук в дверь. Очнувшись, он устремил взгляд в окно. Там уже начинало темнеть, сквозь серый туман пробивался электрический свет из противоположного дома. Память его с трудом восстанавливала события последних часов, и должно было пройти около пяти секунд, прежде чем Чихрадзе сообразил, где он находится.

В дверь опять постучали. Гардемарин поднялся, потёр заспанные глаза, пошёл открывать. Он ожидал увидеть Катакази, но это оказалась давешняя девушка из ресторана. Не в силах поверить в своё счастье, грузин застыл как истукан. Гостья что-то произнесла мягким голосом. Грузин покачал головой, показывая, что не понимает. Тогда девушка кивнула внутрь комнаты, как бы спрашивая позволения войти. Гардемарин отошёл в сторону, пропуская её. Красавица прошествовала в номер, обдав его головокружительным запахом духов. Остановившись посреди комнаты, она обернулась и лукаво взглянула на него. Чихрадзе медленно прикрыл за собой дверь.

– Кто вы? – с хрипотцой спросил он по-французски, сразу отбросив все правила приличия.

Она что-то произнесла, затем опустилась в кресло, не сводя с гардемарина пристального взгляда.

– Что вам надо? – спросил Чихрадзе, приближаясь к ней.

Она вдруг вскочила, приблизилась к нему и, обхватив его ладонь своими тонкими пальцами, что-то горячо зашептала. Гардемарин смущённо слушал её, не зная, как поступить. Выставить её за дверь? Но он уже вожделел эту женщину и не мог по собственной воле отказаться от неё. Оставить у себя? Но что скажет Катакази? На какой-то момент мелькнула мысль – пойти к резиденту и попросить у него помощи. Но он тут же передумал – ему не хотелось делиться с другими своим трофеем. Она пришла к нему. К нему, и ни к кому другому! Осознание этого факта кружило ему голову.

– Быть может, вы хотите чаю? – спросил он. – Я могу заказать. – Он изобразил, что звонит в колокольчик, вызывая горничную.

Девушка решительно замотала головой. В её глазах появился испуг. Она опять что-то затараторила, потом словно бы пришла в себя и, сделав паузу, представилась.

– Мэри Бойд.

– Давид Чихрадзе, – поклонился грузин. – Вам нужна помощи, мадемуазель?

Она отняла свои руки от его ладоней, прошлась по комнате, рассеянно скользя пальцами по спинкам кресел и стульев. Потом обернулась и, улыбнувшись, бросила короткую фразу.

– Вы правы, – по-грузински ответил Чихрадзе. – Тут, конечно, не княжеский дворец, но меня устраивает. Если бы вы тоже пересекли пустыню, вы бы меня поняли.

Мэри выглянула в окно и тут же спряталась за занавеской. Посмотрев на следившего за ней Чихрадзе, она поднесла палец к губам. Намёк был ясен.

– Вы скрываетесь? Не беспокойтесь, я вас не выдам. Но хочу предупредить, что завтра я съезжаю. – Он задвигал руками, изображая крутящиеся колёса. – Съезжаю, понимаете? Ту-тууу! Чух-чух…

Она опять затараторила, решительно качая головой.

– Если бы это зависело от меня, милая, я бы всю жизнь провёл в этом номере рядом с тобой, – ухмыльнулся грузин.

Мэри опять приблизилась к нему, заглянула в глаза, чуть дрогнув губами. Затем вдруг быстро поцеловала его в щёку и скользнула к двери. Открывая её, она ещё раз обдала его чарующим взором своих карих глаз и исчезла. Чихрадзе не двигался с места, словно пригвождённый к полу её поцелуем. Всё произошедшее казалось ему чудесным сном. Он потёр щёку, на которой отпечаталась её помада, затем понюхал свои пальцы. Нет, это был не сон. Всё случилось наяву.

Очнувшись от столбняка, он бросился к двери. Но удивительной гостьи, конечно, и след простыл. Она упорхнула словно дивное видение, оставив свой чудный запах на его коже. Гардемарин разочарованно вздохнул и закрыл дверь.

Он не мог догадываться, что его прекрасная гостья сидела в этот момент в соседнем номере и рассказывала о своём коротком визите Константину Гавриловичу Катакази.

– Он не стал говорить со мной, – жаловалась она. – Едва я заикнулась, что прячусь от людей Пинкертона, он тут же выставил меня за дверь.

– И он ничего не рассказал вам? – требовательно спрашивал Катакази.

– Нет. Но он что-то скрывает, я вижу это.

– Как же вы это видите?

– Не могу объяснить. Просто мне показалось, что… что он как будто обрадовался, узнав во мне южанку. Но затем чего-то испугался.

Катакази сумрачно прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

– Учтите, мисс Бойд, – сказал он, – я вытащил вас из лап контрразведки вовсе не для того, чтобы вы водили меня за нос. Если мне станет известно, что вы интригуете за моей спиной, я тут же передам вас в руки ребят Пинкертона.

– Но я не обманываю вас! Он в самом деле ничего мне не сказал.

– Хм. Ну что же, благодарю вас. Пока вы свободны. Но возможно завтра мне вновь понадобятся ваши услуги. Будьте наготове.

– Как скажете, мистер Катакази.

Хитрая девица поднялась и проследовала в соседнюю комнату. Почему она не сказала ему правды? Почему умолчала, что иностранец, которого она должна была соблазнить, не говорит по-английски? Она и сама не могла объяснить этого. Просто ей вдруг отчаянно захотелось снова увидеться с ним, прикоснуться к его рукам, заглянуть в чёрные глаза. И что с того, если он не мог понять её слов? Разве это так важно?

Можно ли было назвать это любовью с первого взгляда? Едва ли. В ресторане, где их так ловко свёл Катакази, она не была слишком впечатлена им. Он показался ей слишком кучерявым, слишком экзотичным. Но стоило ему приблизился к ней, стоило услышать его голос, как что-то пробудилось в её душе. Блаженная теплота затопила её тело, в животе закололо от наслаждения. Почему так произошло? Она не знала. Нечто подобное случалось с ней лишь однажды, шесть лет назад, когда она впервые испытала любовь. Но то была детская увлечённость, ничего более. А что же сейчас? Неужели она опять поддалась наивному чувству?

Мэри Бойд была девушкой искушённой – не только в любви, но и, так сказать, в суровых реалиях жизни. В свои двадцать лет она успела вскружить голову не одному десятку мужчин, пошпионить на благо Конфедерации и даже провести месяц в тюрьме в Старом Капитолии. Выпущенная по обмену между сторонами, она вернулась на родину в Мартинсберг, что в Западной Виргинии, где её, находящуюся под пристальным надзором властей, и разыскал Катакази. Неизвестно было, откуда он узнал о ней, но его предложение показалось Мэри заманчивым: соблазнить некоего русского юнца, дабы вытянуть из него информацию о возможном сотрудничестве с Югом. Вводить мужчин в искушение было для Мэри привычным делом, поэтому она с готовностью согласилась, особенно когда резидент показал ей увесистую пачку долларов. Они составили план, по которому Мэри должна была как бы невзначай попасться на глаза гардемарину, а затем попросить у него помощи против агентов Севера. Если Чихрадзе сотрудничал с разведкой Юга, он должен был клюнуть на эту удочку. Так бы всё и произошло, если бы в сердце Мэри не вспыхнуло чувство. Это было смешно и странно: она пренебрегла столькими мужчинами, чтобы оказаться в плену у страсти к молодому офицерику. Мэри и сама была растеряна, столкнувшись с этим. Чувство застигло её в тот момент, когда она менее всего этого ожидала. Надо было решить, как с ним быть. Подавить в себе, прикинувшись безразличной? Или поддаться, обманув доверие Катакази? Решение пришло в тот момент, когда она вновь услышала голос Чихрадзе. Он что-то говорил ей, забавно изображая паровоз и колокольчик, а она смотрел на него во все глаза и упивалась этой минутой. Да, да! Она не будет сопротивляться своей страсти. Идти вопреки сердцу – значит, насиловать свою природу. Разве не для того создал нас Господь, чтобы мы любили друг друга? Разве не велел он нам плодиться и размножаться? И пусть горит синим пламенем весь мир – она будет с этим русским, чего бы это ей ни стоило.

Катакази, конечно, не догадывался, какая буря бушует в сердце женщине. Тайно вывезя её в Рок-Айленд, он пребывал в уверенности, что она находится целиком в его власти. Это заблуждение, вообще свойственное людям, которые привыкли повелевать, превратилось у резидента в самоуспокоенность. Изощрённо провернув дело с Костенко, он не сомневался, что уж с этой взбалмошной девчонкой он справится без труда. А посему, выслушав её отчёт, он немного поразмышлял в одиночестве и направился к своему подопечному.

Тот по всей видимости ещё не пришёл в себя после беседы с прекрасной шпионкой. Глаза его горели, пальцы слегка дрожали от волнения. Открыв дверь, он несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот.

– Что с вами, гардемарин? – спросил Катакази.

– Н-нет, ничего… Вы ко мне?

– Разумеется. Иначе зачем бы я постучал в вашу дверь?

– Да, конечно. – Чихрадзе смущённо усмехнулся. – Глупый вопрос.

– Позволите войти?

– Естественно. Прошу.

Константин Гаврилович прошёл в номер, плюхнулся в кресло. В комнате ещё стоял запах Мэри, но Катакази сделал вид, что не заметил его.

– Вот что, Давид Николаевич. Билетов на ближайший поезд мне достать не удалось, поэтому мы задержимся здесь на несколько дней. Вы не против?

Чихрадзе чуть не задохнулся от счастья. С большим усилием подавив вспышку ликования, он напустил на себя небрежный вид и пожал плечами.

– А что мне остаётся? Даже если бы я был против, быстрее поезда всё равно не поспеешь.

– Отчего ж! По крайнему случаю можно нанять дилижанс.

– Нет уж, спасибо, – вздрогнул грузин. – Дилижансами я сыт вдоволь.

Катакази рассмеялся.

– Не опоздайте на ужин, господин гардемарин. Встретимся в ресторане.

Он поднялся и направился к двери.

– Кстати уж, – обернулся он, – коль скоро мы здесь застряли, предлагаю вам сходить в местный театр. Как вы на это смотрите?

– Почему нет? С превеликим удовольствием.

Константин Гаврилович махнул ему рукой и вышел. Чихрадзе, вне себя от радости, принялся мерить шагами комнату. Он вышел на балкон, окинул взглядом город. Тьма ещё не вполне окутала Рок-Айленд, повсюду возвышались серые башни домов, горели цепочки фонарей, внизу ездили экипажи и ходили люди. Чихрадзе втянул в себя воздух, пропитанный гарью и смогом, кашлянул с непривычки. Повернув голову налево, он вдруг увидел на одном из соседних балконов Мэри Бойд. Она с каким-то страхом посмотрела на него, заметила его взгляд, и исчезла в номере. Гардемарин остался стоять с открытым ртом, потрясённый открытием. Оказывается, она – его соседка. Вот удача! Первым его стремлением было кинуться к ней, упасть в ноги, облобызать их, но он пересилил себя. Кто знает, как она встретит незванного визитёра? Не выставит ли вон, обиженная беспардонным вторжением?

Чихрадзе вернулся в комнату и, сжигаемый бурлящей энергией, принялся считать минуты, оставшиеся до ужина. Все его мысли были о ней. Он надеялся, что она опять придёт в ресторан, пусть даже с кавалером, и снова улыбнётся ему или хотя бы чуть заметно кивнёт. Он чувствовал, что между ними установилась незримая связь.

Увы, за ужином её не было. Гардемарин приуныл, был неразговорчив. Константин Гаврилович, глядя на него, прятал улыбку. Он понимал причину грусти своего подопечного и внутренне наслаждался триумфом. Значит, его тактика сработала, и Чихрадзе покорился соблазнительнице. Оставалось лишь считать часы, когда он развяжет свой язык.

Отсутствие красавицы было точно рассчитанным ходом. Ничто так не распаляет чувства влюблённого, как холодность объекта его страсти. Оставляя мисс Бойд в комнате, Катакази целил в самую сердцевину души Чихрадзе. Он хотел проверить, искренна ли была его неприветливость со шпионкой, когда она явилась к нему в номер, или он чего-то опасался, выставляя её за дверь. Теперь, видя отчаяние грузина, он убедился, что гардемарин лишь изображал неприступность, втайне думая о прелестной американке.

Катакази, разумеется, не мог догадываться, что сам оказался на крючке, и что все его искусные планы – лишь следствие лукавства мисс Мэри Бойд.


В театре давали итальянскую оперу. Чихрадзе не слишком обожал этот жанр, но после путешествия на партизанских телегах любое приобщение к цивилизации вселяло в него радость. Он не понимал ни слова из того, что доносилось со сцены, и всё же был счастлив. Лишь одно тревожило его – увидит ли он снова Мэри Бойд. Эта мысль не отпускала его ни на мгновение, и даже сейчас, глядя на карнавальное мелькание костюмов, он думал о её белом платье с узким лазоревым пояском на талии.

Опера закончилась неожиданно скоро, и начались народные песни. На сцену вышел небольшой ансамбль с банджо, скрипкой и контрабасом, вперёд выступили две девушки в простых платьях, чуть позади маячил здоровенный детина в клетчатой рубахе и суконном комбинезоне на подтяжках. Грянула музыка, девушки, держась за руки, начали что-то петь, детина отплясывал гопака. Народ в зале развеселился, послышались хлопки и задорный свист. Чихрадзе недоумённо повернулся к своему спутнику.

– Это театр?

– Местный обычай, – пояснил Катакази, разводя руками. – Каждое представление сопровождается народными танцами или номерами менестрелей.

– Кто такие менестрели?

– Артисты, изображающие негров.

– Понятно.

Песни всё продолжались и продолжались, конца края им не было видно. Ансамбль имел бурный успех, люди пускались в пляс, подпевали и оглушительно вопили от восторга.

– Как бы не было стрельбы, – озабоченно заметил Катакази.

– Чего? – не понял Чихрадзе.

– Стрельбы. Американцы обожают стрелять в потолок, когда им что-то нравится.

Но стрельбы к счастью не было. Зато когда ансамбль грянул очередной бойкий напевчик, на дальнем балконе справа от ложи гардемарина поднялась прекрасная девушка в открытом зелёном платье с огромной рубиновой брошью и перламутровой ниткой жемчуга на смуглой шее. Чихрадзе ойкнул от неожиданности. Это была его ненаглядная. Ничего удивительного, что он не мог узнать её – в этом ослепительном наряде она походила скорее на русскую княжну, чем на американку с восточного побережья. Встретив его восхищённый взгляд, она осклабилась и чуть заметно кивнула. Дрожь пробежала по телу Чихрадзе. Он покрылся потом, руки его скользнули по перилам балкона.

– Что с вами? – наклонился к нему Катакази. – Вы нездоровы?

– Нет, всё в порядке, – пробормотал грузин. – Благодарю вас.

Мэри принялась подпевать артистам. Люди оборачивались к ней, смотрели во все глаза на эту чаровницу и тоже включались в пение. Постепенно воодушевление перекинулось на самые дальние сектора, и вот уже весь зал в едином порыве распевал весёлую песню с лихим речитативом.

Ах, как же сильно я тоскую

По той земле, откуда род веду я.

Посмотри! Посмотри!

Посмотри! Диксиленд.

Там белые раскинулись поля,

И там средь хлопка свет увидел я.

Посмотри! Посмотри!

Посмотри! Диксиленд.

Как жаль, что я не в Дикси.

Ура! Ура!

Я право жить и право умирать

В родном краю сумею отстоять

Далеко, далеко,

Далеко на юге в Дикси.

Ткач Вильям был известный прохиндей,

Женился на старушке без затей.

Посмотри! Посмотри!

Посмотри! Диксиленд.

Оскалив зубы словно барракуда,

Прижал к себе невесту на минуту.

Посмотри! Посмотри!

Посмотри! Диксиленд.

Как жаль, что я не в Дикси.

Ура! Ура!

Я право жить и право умирать

В родном краю сумею отстоять

Далеко, далеко,

Далеко на юге в Дикси.

Ужасен как тесак он был,

Но тем её совсем не огорчил.

Посмотри! Посмотри!

Посмотри! Диксиленд.

Их брак недолговечным был,

И вскоре Вилли сердце ей разбил.

Посмотри! Посмотри!

Посмотри! Диксиленд.

Как жаль, что я не в Дикси.

Ура! Ура!

Я право жить и право умирать

В родном краю сумею отстоять

Далеко, далеко,

Далеко на юге в Дикси.

Слушая песню, Катакази с неодобрением поджимал губы. Взбалмошная девчонка дала волю чувствам и поставила под угрозу его миссию. Кто же открыто выражает свои симпатии к Югу в Иллинойсе? Как-никак идёт война, и сочувствие к врагу могут истолковать как предательство. Особенно если это сочувствие проявляет уличённая шпионка. Нет-нет, всё-таки с женщинами нельзя иметь дела. Они слишком порывисты и неспособны трезво рассуждать.

Зато Чихрадзе был восхищён. Глядя на свою богиню, он всё глубже погружался в какой-то исступлённый транс. Оглушительный хор голосов, гремевший под сводами театра, будоражил его кровь.

– Это удивительно… удивительно, – шептал он. – Как в Грузии…

– Вы тоже поёте в театрах? – насмешливо полюбопытствовал Катакази.

– Вам бы всё ёрничать. Неужели вы глухи к прекрасному?

Резидент не ответил. Его веселило это упоение, а молодой задор он находил жалким.

– Сейчас будет антракт, – сказал он. – Не желаете пройти в буфет?

– Н-нет, благодарю вас. Мне бы хотелось остаться здесь.

Катакази проследил за его взглядом и ухмыльнулся.

– Что ж, понимаю вас. Вы опять увидели свою нимфу. Но боюсь, что вынужден настаивать. Мне бы не хотелось оставлять вас одного. Война, знаете ли.

– Так в чём же дело? Не ходите никуда, сидите здесь.

– Мне надо поговорить с одним человеком. Буфет для этого – самое подходящее место. – Он ещё раз усмехнулся. – И не скрипите зубами. Ваша прелестница, скорее всего, тоже направится туда. Так что я делаю вам услугу.

– Неужели? – вырвалось у гардемарина. Но он тут же смутился и отвёл глаза.

Бродя меж разряженной галдящей толпы, он всё искал ту, ради которой пришёл сюда, но не находил. Катакази всучил ему бокал вина, что-то бубнил на ухо, похлопывая по плечу, а Чихрадзе не слышал его. В какой-то момент ему захотелось признаться своему опекуну, что Мэри Бойд приходила к нему в номер; захотелось похвастаться и испросить совета, но он вовремя опомнился. Заводить связи в чужом городе и в чужой стране было небезопасно, к тому же его ждали на эскадре и любая проволочка была чревата неприятностями.

Но ему страшно не хотелось покидать Рок-Айленд. Мечась между захватившей его страстью и долгом, грузин не знал, на что решиться. То ему казалось, что эскадра никуда не денется и можно целиком отдаться пробудившемуся чувству; то он вспоминал о судьбе Штейна и клялся себе довести до конца их общее дело. Двусмысленные намёки, которыми его закидывал Катакази, лишь добавляли смятения в неспокойную душу гардемарина.

И вот наконец он увидел её. Она плыла к нему с бокалом в руке, улыбающаяся, радостная, а чуть позади семенила служанка. Чихрадзе позабыл обо всём на свете и кинулся навстречу. Он был до того упоён любовью, что чуть не схватил её за руку. Однако в последний момент одумался и щёлкнул каблуками в поклоне.

– Чрезвычайно рад нашей встрече, мадемуазель, – произнёс он по-французски.

Она что-то ответила ему, осклабившись. Подала руку. Гардемарин нежно взял её, прикоснулся губами. Она пощекотала его ладонь нежными подушечками своих пальцев. Люди вокруг смотрели на неё, что-то говорили, учтиво кланяясь. Мэри коротко отвечала им, не сгоняя улыбки с лица. Катакази где-то затерялся.

– Вы были неподражаемы, сударыня, – добавил он по-грузински, рассудив, что для Мэри не имеет значения, на каком языке он говорит.

Она что-то произнесла и поманила его за собой. К несчастью, в этот момент откуда-то вынырнул русский резидент. Столичным франтом завертевшись перед дамой, он сладострастно улыбнулся и что-то сказал ей, кивая на гардемарина. Она напустила на себя холодность, коротко ответила, затем, махнув на прощанье рукой Чихрадзе, чинно удалилась.

– Вы её спугнули, – огорчёно заметил грузин.

– Что с того? Неужто вы имеете на неё какие-то виды?

– Сердцу не прикажешь, – угрюмо отозвался Чихрадзе.

– Прикажешь, Давид Николаевич, ещё как прикажешь. Уж поверьте мне на слово.

Вскоре объявили второе отделение, и люди потянулись в зал.


Вечером, по возвращении из театра, Катакази набросился на Мэри с упрёками.

– Какая блажь на вас нашла? Зачем вы вдруг вздумали петь эту песню? Неужто вы не понимаете, что ходите под дамокловым мечом?

– Я не знаю, что такое дамоклов меч, – огрызнулась девушка.

– Неважно. Вы чуть не провалили задание. Я прихожу к выводу, что напрасно вытащил вас из Мартинсберга.

– Мне всё равно.

– Вот как? Тогда я завтра же отправляю вас обратно.

– А кто вам сказал, что я соглашусь уехать?

– Что-о?

– Кто вам сказал, что я соглашусь уехать? – дерзко повторила она.

– Вы не в том положении, милая, чтобы диктовать мне условия. Если хотите, я отправлю вас вместе с провожатыми из контрразведки.

– Нет уж, увольте. Я вдоволь пообщалась с ними в Старом Капитолии.

– В таком случае извольте чётко выполнять мои указания и не заниматься самодеятельностью. Вы поняли?

– Да.

– Не слышу.

– Да!

Катакази подошёл к окну, взглянул на ночной город.

– Чёрт побери, он уже потерял голову от вас, – пробормотал резидент, не оборачиваясь. – Надо лишь сделать последний шаг, а вы выкидываете непонятные коленца. Я просто не могу взять в толк, как можно быть такой недальновидной. – Он резко обернулся. – А если бы вас арестовали? В хорошенькое же положение вы бы меня поставили.

Она помолчала, нервно перебирая складки платья. Затем подняла глаза на сердитого русского.

– Завтра я вытащу из него всё, что он знает. Обещаю вам.

– Любопытно, каким образом.

– Вам знаком парк возле гостиницы?

– Да.

– Приведите его туда в полдень. Оставьте одного и спрячьтесь где-нибудь, не теряя его из виду. Клянусь вам, он расскажет мне всё.

Катакази недоверчиво посмотрел на неё.

– Что вы намерены делать?

– Это моя забота.

Резидент скептически хмыкнул, но промолчал.

– Я пойду переоденусь, – сказала девушка.

– Угу, – буркнул Катакази, занятый своими мыслями.


Ночью Чихрадзе не спалось. Вожделение снедало его. Вновь и вновь вспоминал он прошедший день, порывался пойти к прекрасной соседке, но не решался. Сознание того, что она живёт рядом, ввергало гардемарина в неистовство. Он не мог, не хотел сдерживать свою страсть. Всего-то и надо было – выйти в коридор, сделать пару десятков шагов направо и постучать в дверь. Но у него не хватало духу на такой поступок, он боялся разорвать ту незримую слабую нить, что связала их за эти два дня. Что, если она выгонит его? Или он явится в неурочный час? Или у неё кто-то будет? Все эти сомнения не давали покоя Чихрадзе, каждый раз вставая неодолимой преградой, когда он уже готов был рвануться к любимой.

Тем удивительнее было для него услышать в полночь осторожный стук в дверь. Поначалу он подумал, что ему померещилось, но стук повторился, на этот раз чуть громче, и гардемарин, страшно недовольный, отправился открывать. На пороге стояла она. В ночном халате, с распущенными волосами. Огромные карие глаза смотрели на него с испугом и надеждой. Ей ничего не понадобилось говорить. Он подхватил её и внёс в комнату. Положил на кровать. Она начала рассеянно развязывать тесёмки халата. Чихрадзе плотоядно смотрел на неё, губы его дрожали. Он сбросил ботинки, стащил через голову рубаху, склонился над нею, поцеловал в лоб. Затем прижался всем телом и уже не помнил ничего, затопленный одним всепоглощающим счастьем.

Спустя полчаса он перекатился на кровать, распаренный, тяжело дышащий, растёкся по простыне, повернул голову к Мэри. Она смотрела на него, глаза её блестели в лунном свете. Он не видел её губ, но был уверен, что они улыбались – чуть-чуть, едва заметно, так, чтобы он понял, как ей хорошо.

Ему вдруг захотелось рассказать ей о своей любви. Что с того, что она не понимала его? Эмоции сильнее слов, и преданное сердце всегда отличит искреннее чувство.

– У нас когда-то был поэт Шота Руставели, – тихо произнёс Чихрадзе по-грузински. – Он написал такие строки…

Есть любовь высоких духом, отблеск высшего начала.

Чтобы дать о ней понятье, языка земного мало.

Дар небес – она нередко нас, людей, преображала

И терзала тех несчастных, чья душа ее взалкала.

Объяснить ее не в силах ни мудрец, ни чародей.

Понапрасну пустословы утомляют слух людей.

Но и тот, кто предан плоти, подражать стремится ей,

Если он вдали страдает от возлюбленной своей.

Называется миджнуром у арабов тот влюбленный,

Кто стремится к совершенству, как безумец исступленный.

Ведь один изнемогает, к горним высям устремленный,

А другой бежит к красоткам, сластолюбец развращенный.

Должен истинно влюбленный быть прекраснее светила,

Для него приличны мудрость, красноречие и сила,

Он богат, великодушен, он всегда исполнен пыла…

Те не в счет, кого природа этих доблестей лишила.

Суть любви всегда прекрасна, непостижна и верна,

Ни с каким любодеяньем не равняется она:

Блуд – одно, любовь – другое, разделяет их стена.

Человеку не пристало путать эти имена.

Она слушала его, ничего не говоря, лишь улыбаясь уголками рта. Когда он замолчал, она обняла его и поцеловала в щёку. Потом принялась напевать. Он узнал песню – Мэри пела её в театре. Исполнив один куплет, она погладила его по груди, села на кровати, накинула халат.

– Ты уходишь? – спросил он с сожалением.

Она обернулась, склонила голову набок, послала ему воздушный поцелуй. Затем поднялась и неслышно скользнула к двери. Чихрадзе увидел, как в прихожей мелькнула полоска света. Неужели всё? – подумалось ему. Все его терзания, чувства – неужели они вспыхнули лишь ради одной этой прекрасной минуты? Ему не хотелось верить в это. Слёзы навернулись на глаза. Он понял, что никогда больше не увидит Мэри Бойд.


– Подъём, гармедарин, – разбудил его утром голос Катакази. – Вы слишком долго спали.

– Оставьте меня, – хмуро откликнулся Чихрадзе. – Я не в настроении.

– Что с того? Нас ждут великие дела, некогда отлёживаться.

– Плевал я на ваши великие дела…

– Но-но, полегче! Я бы попросил вас выбирать выражения.

Чихрадзе не ответил. Ему было всё равно.

– Сегодня мы идём в парк, – сообщил резидент. – Вы не были в парке? Я покажу вам.

– Зачем?

– Надо же вам развеяться. А то вы совсем приуныли. – И, поскольку гардемарин не реагировал, он присел на краешек ложа. – В чём дело, Давид Николаевич? Вы какой-то неживой сегодня. Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось, – вздохнул Чихрадзе, принимая сидячее положение. – Просто мне грустно.

– Отчего?

– Так… сам не знаю.

– Хандра? Это бывает. – Он встал на ноги. – Одевайтесь. Мы, мужчины, должны быть сильными. Разводить сопли – прерогатива женщин.

Резидент ушёл, а Чихрадзе начал неторопливо натягивать рубашку. Апатия нашла на него. Ничего не хотелось делать, только лежать и смотреть в потолок. Но Катакази был прав – нечего разводить сопли. Подумаешь, потерял возлюбленную. Сколько их ещё будет! Не терять же из-за каждой голову.

Так он рассуждал, надевая штаны. Но печаль не отступала, она давила всё сильнее, и он был бессилен против неё.

– За каким чёртом мы идём в этот парк? – проворчал он, когда они вместе с Катакази, умывшись и позавтракав, вышли на улицу.

– Решил, знаете ли, вывести вас на природу. А то вы совсем закиснете в гостинице.

– Благодарю, но я наглотался этой природы, пока ехал в партизанской арбе. Киснуть в гостинице – как раз то, чего мне сейчас не хватает.

Катакази хмыкнул, но ничего не сказал. Он был настроен весьма решительно.

Перейдя через дорогу, они прошли метров двести по тротуару, мимо пятиэтажных деревянных домов, с которых кое-где облезла краска, и оказались перед фигурной металлической решёткой. Катакази свернул направо, повёл гардемарина вдоль палисадников с кипарисами, поотом вышел к чугунным воротам. Створки ворот были открыты, за ними начинался парк.

– Мило, не правда ли? – спросил Катакази, входя внутрь.

Это был настоящий лес, островок нетронутой природы среди промышленного центра. В разные стороны вели тропинки, исчезавшие в зарослях ежевики и крапивы, седыми исполинами возвышались дубы и клёны, возле ограды лежали горы сваленного сухостоя. Птицы не пели – время стояло позднее, и они уже улетели на юг. Лишь где-то вдалеке стучал дятел, да порхали с ветки на ветку серовато-коричневые воробьи.

– Зачем вы притащили меня сюда? – спросил Чихрадзе, подозрительно оглядываясь.

– У меня есть дело к вам.

– А в гостинице нельзя было его решить?

– Нельзя. Там слишком много ушей.

Они неторопливо пошли по утоптанной дорожке, постепенно углубляясь в лес.

– Скажите, – помедлив, спросил резидент, – эта девушка, которая… мм… пела в театре, она… не приходила к вам?

– О чём вы?

– Я задал вам вопрос. Ответьте на него.

– Какого дьявола, Константин Гаврилович! Я не понимаю вас.

– Вы видели её ещё где-нибудь кроме театра и ресторана?

– Видел, – признался Чихрадзе.

– Где?

– Она явилась ко мне в номер позавчера.

– Зачем?

– Не знаю.

– Она что-то просила у вас?

– Возможно.

– Что значит «возможно»?

– Возможно. Я же не говорю по-английски, и не мог знать, зачем она явилась.

– То есть как?

– Что как?

– Вы не говорите по-английски?!

– Вообразите себе.

– Но позвольте… как же тогда Попов осмелился отпустить вас в путешествие?

– Он отпустил Штейна, а я был приставлен к нему больше в качестве телохранителя.

Катакази изумлённо уставился на гардемарина.

– Ушам своим не верю, – пробормотал он.

Пройдя в молчании пару десятков шагов, резидент изрёк:

– Отчего же вы молчали всё это время?

– Не было случая рассказать.

– Я не верю вам.

– Ваше право.

– И вы ни о чём не говорили с этой девушкой? – помолчав, спросил он.

– А как вы полагаете?

Откуда-то издалека вдруг послышался тонкий женский голос, напевавший всё ту же известную им песню. Мужчины вздрогнули. Чихрадзе – потому, что узнал этот голос, а Катакази – потому, что уловил смысл задорных фраз.

– Господи, что она задумала? – пробормотал он, хватаясь за голову.

Бросив испуганный взгляд на гардемарина, он быстро промолвил:

– Извините меня, Давид Николаевич, я должен оставить вас на несколько минут. Никуда не уходите.

И, не дав грузину опомниться, он бросился в сторону, откуда доносился голос.

Южане, к вам страна взывает,

Страшнее смерти что бывает?

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Огни войны зовут нас к мести,

Пусть все сердца забьются вместе!

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Вперёд, знамёна Дикси!

Ура! Ура!

Мы право жить и право умирать

в родных краях сумеем отстоять!

В ружьё! В ружьё! Мир принесём мы Дикси!

В ружьё! В ружьё! Мир принесём мы Дикси!

Эта песня вилась меж деревьев, возносилась к кронам и гуляла средь ветвей, дробясь на тысячи звуков. Её напев, излучавший несгибаемую волю гордого народа, ножом резал ухо местного жителя.

– Что же это творится? – лепетал Катакази, спеша к дерзкой певунье. – Обезумела она, что ли?

Краем глаза он увидел силуэт человека, бежавшего параллельно с ним. Он остановился на мгновение, присматриваясь. Зрение не обмануло его – действительно, шагах в тридцати от него мчался человек. Не нужно было гадать, кто это такой. Константин Гаврилович разъярённо зарычал и крикнул что есть силы:

– Стоять!

Человек притормозил, оглянулся на него.

– Куда вы бежите? – грозно обратился к нему Катакази. – Я же велел вам оставаться на месте.

Человек тяжело дышал и смотрел на него сумасшедшим взглядом. В глазах его читалась мольба.

– Возвращайтесь обратно, – приказал Катакази. – Не путайтесь под ногами.

В это время до их слуха долетел второй куплет.


Вот пушки северян рокочут!

Их флаги нам беду пророчат!

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Вернём им вызов дерзновенный!

Растопчем их союз презренный!

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!


– Она зовёт меня! – чуть не плача, выкрикнул Чихрадзе. – Я должен идти.

– Глупец, – прошипел Катакази. – Вы ничего не понимаете…

– Напротив, Константин Гаврилович, это вы ничего не понимаете.

Он хотел ещё что-то сказать, но махнул в отчаянии рукой и устремился дальше.

– Стоять! – рявкнул Катакази. – Расстреляю!..

Но Чихрадзе не слушал его. Он был пленён голосом любимой и уже не думал ни о чём другом. Лишь сейчас он понял: неспроста она пела ему вчера ночью эту песню. Это был знак, и он шёл на этот знак, словно рыба на приманку.

Катакази опять схватился за голову. События вышли из-под контроля, и это испугало его. Девчонка вела какую-то игру, умудрившись застать его врасплох. Он очень не любил, когда кто-то навязывал ему свои правила. Тем более, легкомысленная барышня из Виргинии. Её следовало примерно наказать.


Зачем бояться и бежать?

Не лучше ль крепче ружья сжать?

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Сомкните вы ряды теснее!

В атаку двигайтесь смелее!

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!


Её расчёт был ясен – она привлекала внимание полиции. Но зачем? Никому не позволено распевать боевые песни мятежников посреди города. Она понимала это и намеренно подставляла себя. Причина могла быть лишь одна: она решила избавиться от опеки русского резидента.

В роскошном зелёном платье, в изумрудном чепце, с цветастым зонтиком от дождя, она шла по тропинке и на весь парк прославляла храбрость южан. Встречные люди таращили на неё глаза, некоторые стучали пальцами по лбу. Она смеялась им в ответ. Какая-то женщина закричала:

– А ну замолкни, шлюха виргинская!

Она весело помахала ей рукой. Старик, сидевший на скамейке, в гневе ударил тростью о землю.

– Я вот сейчас пройдусь по твоей спине палкой, шалава!

Она послала ему воздушный поцелуй. Пусть слушают и смотрят, грязные янки, как умеют за постоять за себя дамы с Юга.

Ликуют южные сердца,

Звенят у пушек голоса.

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Могли ль стерпеть мы униженье

И чести нашей оскорбленье?

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

– Мэри! – выкрикнул Чихрадзе, выскакивая на тропинку. – Мэри!

Она обернулась. Глаза её просияли, луч солнца, упав на причёску, заблистал в волосах тысячами искр.

– Давид, – промолвили её губы.

Он побежал ей навстречу. Но на пути его вдруг вырос Катакази. Запыхавшийся взмокший резидент выпростал вперёд руку в предостерегающем жесте.

– Не приближайтесь к этой женщине, Давид Николаевич. Она опасна.

– Прочь с дороги, – проревел гардемарин.

– Заклинаю вас. Не делайте глупостей.

– Глупость делаете вы, вставая у меня на пути.

Константин Гаврилович вытащил пистолет.

– Лучше оставайтесь там, где стоите, – сказал он.

На цепь мы вражьих псов посадим,

С их сворами мы быстро сладим!

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Разрушим мы гнилой союз!

Избавимся от тяжких уз!

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Эта тирада, пропетая девушкой, заставила Катакази криво усмехнуться.

– На что вы рассчитываете, голубушка? Неужто думаете, этот господин поймёт ваши истерические вопли?

– Хей! – раздался незнакомый голос. – Что тут происходит?

По дорожке к ним приближался молодой человек в потёртой синей форме федеральной армии.

– Всё в порядке, юноша, – ответил Константин Гаврилович, пряча револьвер. – Не вмешивайтесь.

– Я слышал пение. Это были вы, мисс?

– Да. Меня заставил петь вот этот жестокий человек, – она показала на Катакази.

– Что ты несёшь, лгунья! – возмутился резидент.

Чихрадзе улучил момент и бросился с кулаками на Константина Гавриловича. В последнее мгновение Катакази уклонился от удара, попытался выхватить пистолет, но гардемарин выбил его из рук. Американец быстро подобрал оружие.

– А ну-ка прекратите. Сейчас я провожу вас всех в полицию…

– Это лишнее, – игриво заметила Мэри. – Полиция сейчас будет здесь.

Она подмигнула солдату и пропела:

На алтаре мы поклянёмся,

Что под врагами не прогнёмся.

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Мы мародёров отразим,

Работу бога завершим!

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

– Я бы не советовал вам петь здесь эти песни, – неприязненно сказал солдат. – Они оскорбляют наш слух.

– Но ведь вы сами хотели видеть полицию, – обиделась девушка. – Зачем же тянуть. Вот, кстати, и она.

Действительно, по тропинке быстро шли двое полицейских, ведомых несколькими посетителями парка. Они были настроены весьма решительно.

– Вы так и будете держать нас под прицелом? – тихо полюбопытствовал Катакази у военнослужащего.

Тот неуверенно посмотрел на пистолет и вернул его владельцу. Константин Гаврилович быстро запихнул оружие в кобуру под сюртуком. Чихрадзе метнулся к своей возлюбленной, обнял её, прошептав несколько нежных грузинских слов.

– Нам сообщили, что кто-то из вас распевал здесь враждебные песни, – произнёс один из полицейских, приближаясь.

– Да-да, – раздалось сразу несколько голосов. – Вот эта мисс исполняла песню в честь мятежников.

– Это правда? – спросил полицейский.

Вместо ответа Мэри улыбнулась и выдала ещё один куплет.

Нельзя, друзья, нам унывать,

Мир должен будет нас признать.

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Когда ж захватчиков накажем,

Об этом детям мы расскажем.

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

– Мы вынуждены вас арестовать, – заявил полицейский. – Следуйте за нами.

– А если я не пойду?

– Тогда мы применим силу.

– Попробуйте.

– Думаете, я не отважусь?

Полицейский подошёл к девушке, взял её за локоть.

– Пойдёмте, мисс. И советую вам не сопротивляться. Это лишь усугубит вашу вину.

В разговор вмешался Катакази.

– Погодите, офицер. Нельзя ли как-то договориться? Неужели вы приняли всерьёз слова этой девчонки?

Арест Мэри Бойд никак не входил в его планы. Девушка могла выболтать лишнее. Да и Чихрадзе тогда оставался вне его власти.

– Эта мисс совершила государственное преступление, сэр, – резонно возразил полицейский.

– Послушайте, это всего лишь женская блажь. Разве вы не видите, что мисс не в себе?

– Это решат в управлении.

– Офицер, давайте не пороть горячки. – Он подошёл к полицейскому вплотную, понизил голос. – Видите ли, я работаю в одном дипломатическом представительстве, а эта девушка – моя близкая знакомая. Мне бы не хотелось иметь неприятности из-за неё.

– Ничем не могу помочь, сэр.

– Мы можем как-то договориться?

– О чём вы, сэр?

Резидент многозначительно посмотрел на него, достал из внутреннего кармана жилетки бумажник. Полицейский нерешительно откашлялся, кинул взгляд на остальных.

– Не пытайтесь подкупить меня, сэр. Это у вас не получится.

– Вы уверены? – Катакази вздохнул. – Давайте отойдём в сторонку. Здесь слишком шумно, не так ли?

Они сделали несколько шагов, но тут раздался гневный окрик солдата:

– Хей, о чём вы там шепчитесь? Мы должны знать.

Константин Гаврилович досадливо обернулся к нему.

– Не вмешивайтесь, юноша. Вас это не касается.

– Вы так думаете, мистер? Я проливал кровь за эту страну. Не пытайтесь надуть меня.

Распаляя страсти, Мэри опять запела:

А если грусть нас одолеет,

Победа ту печаль развеет.

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

Пусть гордость вам проникнет в душу

И слёзы на щеках осушит!

В ружьё! В ружьё! В ружьё за Дикси!

– Ах ты южная стерва! – заревел солдат, порываясь схватить девушку за горло.

Чихрадзе стукнул его по рукам, оттолкнул в сторону. Второй полицейский влез между ними, стараясь погасить назревавшую драку, но Мэри с силой ударила его в спину. Полицейский обернулся, полез за наручниками.

– Напрасно вы это сделали, мисс.

– Вздорная девчонка, – прошипел Катакази. Он подскочил к стражу порядка и мягко положил ему на руку свою ладонь. – Офицер, прошу вас не торопиться. Уверен, девушка сделала это не нарочно.

Мэри захохотала и ещё раз толкнула полицейского.

– Что вы смотрите, северные крысы? – воскликнула она. – Да здравствует Юг! Да здравствует генерал Ли!

– Вы в этом уверены, сэр? – иронически спросил полицейский Константина Гавриловича.

– Чего вы добиваетесь? – в бешенстве обратился Катакази к девушке. – Хотите, чтобы вас посадили в тюрьму?

– Хочу. Просто мечтаю об этом. Посадите меня в тюрьму, господин офицер! Прошу вас. Ну, будьте душкой.

Полицейский извлёк наручники, попытался схватить Мэри за запястье. Девушка увернулась и спряталась за спину Чихрадзе.

– Спаси меня, Давид! Они хотят разлучить нас.

Грузин решительно заслонил собой барышню.

– Сопротивление при аресте, – сказал полицейский. – Это отягощает вашу вину.

– Что вы делаете, Давид Николаевич? – возопил Катакази. – Прекратите немедленно. Оставьте эту девчонку. Обещаю: с ней ничего не случится.

– Она так не считает, господин Катакази, – ответил гардемарин.

Полицейские попытались заломать ему руки, но куда им было тягаться с опытным бойцом. Чихрадзе швырнул офицеров на Константина Гавриловича, тот упал и оказался придавлен рухнувшими на него стражами порядка. Мэри подскочила к одному из них, ловко вытащила из его кобуры револьвер.

– А ну-ка руки вверх! – отчеканила она.

Полицейские и резидент, чертыхаясь, поднялись, вскинули руки. Свидетели сцены сделали то же самое.

– Нападение на офицеров полиции при исполнении – очень тяжкое преступление, мисс, – предупредил коп, у которого она отобрала пистолет.

– Плевать я на вас хотела.

– И что вы теперь намерены делать? – осведомился у неё Катакази.

– Сейчас мы уйдём с моим милым. Но прежде вы все сдадите нам оружие. – Она повернула голову к Чихрадзе и знаками объяснила ему, чтобы он изъял у всех револьверы. Гардемарин с готовностью выполнил это. – Не вздумайте преследовать нас, – предупредила Мэри. – Пристрелю без всякой пощады.

Она отступила со своим любимым на несколько шагов, держа всех на мушке, затем развернулась и пустилась наутёк. Чихрадзе прытко последовал за ней.

Возле парка дежурило несколько экипажей. Беглецы вскочили в один из них, Мэри велела гнать в гостиницу. Она передала револьвер гардемарину.

– Тебе привычнее обращаться с этим, – засмеялась она, пьяная от счастья.

Чихрадзе сунул оружие за поясной ремень, поцеловал её. Он тоже был счастлив. О небо, как он был счастлив! Наконец-то он обладал ею! Наконец-то их любовь перестала быть тайной. Что будет впереди – он не знал. Да его это и не заботило. Главное – что сейчас они вместе.

Примчавшись в отель, девушка попросила извозчика подождать их, и взлетела вместе с Чихрадзе на второй этаж. Гардемарин, видя, как она отпирает ключом номер Катакази, присвистнул от восхищения.

– Ты и это успела? Поразительно.

Он в свою очередь открыл дверь собственного номера, влетел внутрь, схватил планшет с картами Попова, затем принялся быстро кидать одежду в дорожный саквояж. Туда же швырнул и два пистолета. Потом заглянул в номер Катакази. Мэри спешно собирала свои вещи, перебрасываясь короткими фразами со служанкой.

– Что ты делаешь? – в изумлении спросил он, останавливаясь в дверях.

Барышня улыбнулась ему, подлетела и чмокнула в губы. На мгновение она успокоилась, положила голову ему на плечо, что-то ласково произнесла. Гардемарин ощутил биение её сердца. Служанка выдала гневную тираду, и Мэри вновь переполошилась, начала метаться по комнате, открывая и закрывая шкафы. Чихрадзе так и стоял в дверях, осмысливая произошедшее. Лишь теперь до него начала постепенно доходить суть последних событий. Но размышлять было некогда, враги вот-вот должны были настичь их. Он вернулся за своими вещами, вынес их в коридор, захлопнул дверь. Затем подхватил баулы Мэри и начал торопливо спускаться по лестнице. Женщины, стуча каблуками, шли за ним.

Они чуть не опоздали. В холле уже появился Катакази. Увидев гардемарина, он что-то закричал служащим гостиницы, указывая на него пальцем, но Чихрадзе бросил вещи и вытащил из – за ремня пистолет.

– Без шуток, Константин Гаврилович. – Он повернулся к неграм-носильщикам. – Эй вы, берите наши саквояжи и тащите их в повозку.

Те не двинулись с места. Они таращились на ствол револьвера и были парализованы страхом. Мэри топнула ногой и повторила приказ по-английски. Носильщики сразу очнулись, подхватили сумки.

– Безумец, – сокрушённо промолвил Катакази. – Вы не знаете, что творите.

– Пусть так. Но теперь я сам в ответе за свою судьбу.

С этими словами Чихразе покинул холл отела и влез в открытый экипаж, где его уже ждала возлюбленная. Увенчав свой побег новым поцелуем, они расхохотались, извозчик хлестнул лошадей. Колымага понеслась по ухабистым улицам Рок-Айленда, увозя их прочь из города.

Глава последняя

Всем сестрам по серьгам

От Рок-Айленда до Нью-Йорка две недели пути по железной дороге. Это если ехать прямиком и без пересадок. Понятно, что беглецы не могли себе такого позволить. Мэри отлично понимала, что Катакази разошлёт по штатам её приметы, и скоро лист с надписью «разыскивается» будет висеть на всех столбах от Иллинойса до Пенсильвании. Чихрадзе, хоть и не был просвещён в тонкостях работы американской полиции, тоже не льстил себя надеждой, будто им дадут беспрепятственно добраться до побережья.

Поначалу Мэри ни в какую не хотела ехать в Нью-Йорк, намереваясь скрыться в родном Мартинсберге. Но гардемарин был непреклонен, и она уступила ему. Даже сейчас Чихрадзе помнил о своём задании и не хотел попасть в список дезертиров.

Они постоянно меняли поезда и покупали ложные билеты. Это страшно удлиняло дорогу, но разве подобные мелочи могли тревожить двух любящих людей? Они упивались присутствием друг друга, лицезрение объекта своей страсти заменяло им все блаженства земной жизни, а любые неудобства в дороге они воспринимали как забавное приключение, делавшее ещё более незабываемым это путешествие. Что с того, что они говорили на разных языках? Это не имело ни малейшего значения. Общаясь на универсальном языке любви, они понимали друг друга даже лучше, чем иные соотечественники. В таком состоянии они прибыли в Нью-Йорк.

Из рассказов Чихрадзе, а больше из его жестов, которыми он обильно сопровождал свои тирады, Мэри сообразила, что он вёз какие-то важные документы. Кому он их вёз, она не догадывалась, но её это и не интересовало. Главное, она усвоила, что он не собирался бросать её после прибытия в город. В его глазах было столько любви, что сомнений быть не могло: он принадлежал ей. Остальное было несущественно.

Добравшись до Нью-Йорка, они перво-наперво сняли комнату в одной захудалой гостинице. Мэри рассчитывала, что туда не доберутся длинные руки русского резидента. Она не планировала надолго оставаться в городе – Чихрадзе должен был передать свои документы и вернуться к ней. По его корявым объяснениям она поняла, что ему нужна была пристань. Мэри редко читала газеты и не подозревала о присутствии в американских водах русской эскадры. Она привела его в порт, побродила вместе с ним вдоль доков. Разумеется, Чихрадзе ничего не нашёл. Протяжённость нью-йоркской бухты была огромна, и обойти её всю стоило многих сил и времени. Видя его отчаяние, Мэри обратилась за помощью к рабочим-верфевикам. Те рассказали ей об эскадре Лесовского и показали её месторасположение.

Можно ли с чем-нибудь сравнить радость Чихрадзе при виде могучего борта «Александра Невского»? Пожалуй, лишь счастье обретения любимой могло соперничать с тем ликованием, которое охватило его, когда он ступил на сходни фрегата.

– Я – гардемарин с эскадры контр-адмирала Попова Давид Чихрадзе, – представился он вахтенному матросу. – Имею важное донесение для его превосходительства адмирала Лесовского.

– Сию минуту доложу, – ответил матрос. – А как прикажете отрекомендовать барышню, ваше благородие?

– Мэри Бойд. Моя… – он запнулся, – помощница.

Матрос обернулся, крикнул кому-то:

– Егорка! Сообщи его превосходительству, что прибыл вестовой от адмирала Попова. – Он опять посмотрел на Мэри, глаза его слегка сузились. – Вам понравится на нашем корабле, барышня.

Мэри неуверенно посмотрела на своего спутника, пожала плечами.

– Несомненно, – сказал Чихрадзе, обнимая её за талию.

Через релинг перевесились другие матросы, они весело глазели на девушку и свистели. Их солёные шутки привели Чихразе в ярость.

– Эй вы! – крикнул он. – Замолкните. Не то кое-кому не поздоровится.

Матросы сразу присмирели.

– Серьёзный господин, – с признанием протянул кто-то. – С таким лучше не шутить.

Вскоре вернулся Егорка, сказал:

– Его превосходительство приказали вести гостей прямо к нему в каюту.

– Вот и веди, – отозвался вахтенный.

Они направились в каюту командующего эскадрой. Для Мэри всё здесь было в новинку, она с любопытством озиралась, а вслед ей тянулись алчные взоры, щупавшие каждый крохотный шовчик на её платье. Лесовский встретил их, облачённый в обычную парусиновую рубашку и просторные брюки. В этом одеянии он был похож на дачника.

– Прошу, – указал он гостям на диван. – Чрезвычайно рад видеть вас. Чрезвычайно, – повторил он с нажимом.

– Рад стараться, ваше превосходительство, – ответил Чихрадзе.

– А кто ваша спутница, господин гардемарин?

– Мэри Бойд, моя невеста. Она помогла мне преодолеть последнюю часть пути.

– Гхм… – кашлянул адмирал с некоторым неудовольствием. Женщина на корабле считалась плохой приметой. Особенно невеста. – А где же второй? Андрей Александрович сообщал мне о двух посыльных.

– Второй погиб в горах Сьерра-Невада.

– Ах как печально! Его убили?

– Да. Мятежники.

– Прискорбно, прискорбно… Хм… Что же хотел передать мне Андрей Александрович?

– Вот это, – Чихрадзе открыл планшет и извлёк оттуда карты. – Подробный план расположения британских и французских кораблей в китайских и японских морях.

– Благодарю, благодарю, – рассеянно пробормотал Лесовский. Он развернул большие мятые листы, окинул их взором, затем быстро сложил обратно. – Что же, вы заслуживаете похвалы. Я буду ходатайствовать перед министром о приставлении вас к награде.

– Рад стараться, ваше превосходительство. Если позволите, я бы попросил также исходатайствовать награду для мичмана Штейна. Посмертно.

– Да-да, конечно. – Адмирал опять с каким-то сомнением посмотрел на Мэри. – Полагаю, вы устали с дороги и хотите отдохнуть. Вам и вашей спутнице предоставят каюту. Вы, должно быть, проголодались. – Он вопросительно посмотрел на гостей. – Вам принесут обед. А часа через четыре прошу снова ко мне. Хочу услышать рассказ о вашем путешествии.

– Так точно, ваше превосходительство, – отдал честь гардемарин.

– Егорка! – крикнул адмирал.


В круглом стекле иллюминатора перекатывал волнами холодный серый океан. Над водой кружили чайки, в небе висела рваная плёнка туч. Осеннее солнце выглядело как размытое белое пятно.

В узкой маленькой каюте было не повернуться, из всех удобств были лишь две откидные кровати, да металлический столик под иллюминатором. Мэри растерянно посмотрела на грузина.

– Неужели мы здесь будем жить? – вопрошали её глаза.

– Всё обойдётся, – взглядом ответил гардемарин.

Обед, который им принёс всё Егорка, остался стыть на столе. Любовникам было не до еды. Обоюдное вожделение сжирало их, и они отдались ему с головой. Будущее было неизвестно, прошлое темно, лишь настоящее сулило определённость, и они спешили насладиться каждой минутой совместной жизни, словно предчувствуя разлуку.

– Ты не оставишь меня? – молча спрашивала она.

– Никогда, – отвечал он глазами.

– Ты любишь меня?

– Безумно.

– Люби же меня страстно. Люби горячо. Кто знает, что принесёт нам завтрашний день.


Тем временем в каюту адмирала постучался Семён Родионович Костенко.

– Позволите войти? – спросил он, не переступая порога.

– Что вам надо? – недружелюбно осведомился Лесовский.

– Я слышал, явился посыльный от Попова. Это правда?

– А вам какое дело?

– Вы уж, пожалуйста, не грубите мне, Степан Степанович. Мы делаем общее дело, и я должен быть в курсе событий.

– Вы уже были в курсе. Благодарю покорно.

– Разве я вам чем-то навредил? Не смотрите на меня словно сыч.

– Между нами всё уже сказано, Семён Родионович. Полагаю излишним добавлять что-либо.

– В таком случае просто сообщите мне, действительно ли прибыл вестовой от Попова, и правда ли то, что с ним явилась какая-то женщина?

– Уже разболтали? – угрюмо промолвил адмирал.

– Шила в мешке не утаишь.

Лесовский вздохнул.

– Чего же вы от меня хотите, господин шпион, если вам и без того уже всё известно?

– Если вы не против, мне бы хотелось присутствовать при докладе этого господина.

– С какой стати?

– С той стати, Степан Степанович, что мы, как-никак, посланы сюда великим князем и должны держать перед ним ответ. Хорошенькое же дело будет, если наши отчёты разойдутся в фактах.

Адмирал выдержал паузу, пытливо глядя на резидента.

– Ладно, бог с вами. Сидите. Но предупреждаю: пикните хоть слово, выгоню к чёртовой матери.

– Однако у меня есть вопросы к посыльному…

– Вопросы буду задавать я. А вы будете сидеть и слушать.

– Экий вы, однако, суровый…

– Да уж какой есть.

– Хорошо. Ещё приказы будут?

– Нет. Пока вы свободны. Возвращайтесь через три с половиной часа.

– Слушаюсь.

Костенко козырнул и, чеканя шаг, вышел из каюты.


Чихрадзе был уверен, что Лесовский знает о его приключениях в Рок-Айленде. Иначе и быть не могло – ведь Катакази наверняка предупредил его о бегстве гардемарина. Однако поведение адмирала не давало к тому никаких оснований. Судя по всему Лесовский был застигнут врасплох его появлением. Во всяком случае, тот факт, что он ни разу не обмолвился о Катакази, настраивал на некоторые мысли. Если резидент не послал ему весточки из Рок-Айленда, тогда чем могло быть вызвано такое неведение? Уж не действовал ли Константин Гаврилович на свой страх и риск, отправляясь встречать гонца в Иллинойс? Озадаченный, сбитый с толку, Чихрадзе не знал, что и думать, и находился в полном раздрызге, направляясь с рапортом к Лесовскому. Он чувствовал, что перестаёт что-либо понимать в хитросплетениях тайной политики и решил просто изложить адмиралу канву событий. А уж там будь что будет. Одно он решил твёрдо – Мэри он им не отдаст. Ни за что. Пусть уж лучше его расстреляют.

В таком настроении он заявился в каюту Степана Степановича. Адмирал был уже в мундире; опершись о локоть, он стоял над рабочим столом и рассматривал карты Попова. Рядом с ним на диване сидел немолодой жилистый человек в гражданской одежде. Вид у него был довольно хмурый.

– Познакомьтесь, – сказал адмирал. – Давид Чихрадзе, гардемарин. Семён Родионович Костенко, чиновник по особым поручениям при министерстве иностранных дел.

Они пожали друг другу руки, Чихрадзе сел.

– Итак, я вас слушаю, – сказал адмирал.

Рассказчиком Чихрадзе был неважным. То и дело останавливаясь, чтобы припомнить подробности, он с грехом пополам начал прясть нить своего повествования. Ему с трудом удавалось держаться главной колеи рассказа среди боковых ответвлений, притом, что незнание английского языка мешало толково разъяснить многие факты. Лесовский быстро понял это и не торопился с вопросами, ожидая, когда гардемарин закончит. Костенко же как будто вообще не интересовался тем, что говорил грузин. Он лениво скользил взглядом вокруг, иногда фокусируя его на лице гардемарина. Лишь однажды он как будто насторожился – когда речь зашла о допросе у партизан. Услыхав, что те знали фамилию Стекля, Костенко удивлённо задвигал бровями, словно поражаясь такой осведомлённости мятежников. Но вскоре вновь поскучнел и не просыпался до самой той минуты, когда Чихрадзе заговорил о Рок-Айленде.

Гардемарин не стал распространяться о ночном визите Мэри в его номер. Он просто рассказал, что она по ошибке постучалась в его дверь, и между ними внезапно вспыхнуло чувство. Говоря о Катакази, он старался сохранять бесстрастие, но чуть заметное волнение выдало его. Дойдя до сцены в театре, он заметил, что Костенко уже несколько минут пристально взирает на него. Это было подозрительно. Когда же гардемарин описал своё бегство от резидента, Костенко не выдержал и усмехнулся.

– Простите, гардемарин, – сказал он, вдруг поднимаясь. – Простите и вы меня, Степан Степанович. Но я должен покинуть вас.

– Что так? – спросил адмирал.

– Я услышал всё, что меня интересовало. К тому же, извините за такую подробность, настоятельная необходимость требует моего присутствия в гальюне. Честь имею.

Он неторопливо вышел, осторожно закрыл за собой дверь, сунул руки в карманы и, сгорбившись, стремительно зашагал в каюту, где находилась Мэри Бойд. Дойдя до двери, он постучал и, услышав вопросительное «да?», произнёс по-английски:

– Я от адмирала Лесовского, мисс. Позволите войти?

– Заходите.

Он открыл дверь, ступил внутрь. Мэри встала. У неё был усталый и немного растрёпанный вид, но даже и такая она была ослепительна. Семён Родионович окинул её восхищённым взглядом, внутренне снял шляпу перед Чихрадзе. Влюбить в себя такую женщину дорогого стоило.

– Позвольте представиться, Семён Костенко, сотрудник министерства иностранных дел России, – сказал он.

– Мэри Бойд, – коротко ответила она.

– Разрешите сесть, мисс Бойд?

– Да, конечно. Присаживайтесь.

Костенко опустился на диван, выдержал паузу, разглядывая американку. Он знал – чем дольше длилось молчание, тем больше она нервничала. Ему важно было сразу лишить её самообладания.

– Скажите, мисс Бойд, где вы познакомились с Константином Катакази? – вымолвил он, без предисловий переходя к делу.

Она было вспыхнула, но тут же и погасла.

– Разве он не рассказал вам? – спросила она.

Мне бы хотелось услышать это именно от вас.

– В Мартинсберге, – помедлив, произнесла девушка.

– При каких обстоятельствах это произошло?

– Однажды он явился к нам в дом, назвал своё имя и сказал, что имеет ко мне дело. Я не хотела говорить с ним, так как думала, что его подослали люди Пинкертона… Но мистер Катакази был настойчив. Он предложил мне большую сумму денег, если я соглашусь войти в доверие к одному русскому офицеру. По его словам, офицер мог оказаться лазутчиком северян, подосланным к партизанам Конфедерации. Я не раздумывала долго – Юг для меня превыше всего. Так мы попали в Рок-Айленд…

– Катакази говорил вам, откуда он знает ваше имя?

– Нет.

– А он не упоминал о бароне Стекле?

– Нет. Я никогда не слышала об этом человеке.

– С кем ещё встречался Катакази кроме вас и Чихрадзе?

Мэри прищурилась.

– А почему вы спрашиваете? Разве он – не ваш коллега? Спросите у него сами.

– Мисс Бойд, – улыбнулся Семён Родионович, – давайте не будем играть в кошки-мышки. Отвечайте коротко и по существу.

– Это что, допрос? Тогда я требую себе адвоката. И пусть мне скажут, в чём меня обвиняют.

– Вы находитесь на российском судне, мадемуазель, и здесь не действуют американские законы. Впрочем, если желаете, я могу передать вас в руки федеральной полиции.

Расчёт был верен. Она со злостью посмотрела на Костенко.

– Что ж, если вам так хочется… Ни с кем он не встречался.

– Вы уверены?

– Совершенно.

– Почему вы решили сбежать от него? Неужели любовь? – Костенко скептически хмыкнул.

– Представьте себе. Для вас это удивительно?

– Ну почему же! Я хоть и клерк, но тоже не лишён чувств.

Мэри достала откуда-то носовой платок, промокнула им глаза. Сглатывая слёзы, она отвернулась к иллюминатору.

– И что же вы выяснили? Был ваш любимый лазутчиком или нет? – спросил Костенко.

– Что? О чём вы? – она непонимающе уставилась на него. Затем усмехнулась и досадливо поджала губы. – Ах это… Скажу честно, мне это безразлично. – И, заметив изумление на лице Семёна Родионовича, быстро добавила. – Да, безразлично. Все ваши интриги, манёвры, хитроумные планы – мне чихать на них. Провалитесь вы с вашим Катакази, с вашей Россией и с вашим Союзом. Я хочу быть счастлива и я буду счастлива. И ни вы, ни весь ваш флот не разлучит меня с Давидом. Неужто вы думаете, что я стану выкручиваться и лгать? Ха-ха! Мне это ни к чему. Я мечтаю лишь о том, чтобы поскорее вернуться с родной Мартинсберг и обвенчаться с тем, кого люблю. Остальное меня не заботит. Вообразите! И сколько бы вы ни усердствовали, вам не удастся лишить меня счастья. Вот так!

Она смотрела на него, красная от гнева, с полными слёз глазами, а он слушал её и молчал. Затем опустил взор, кивнул.

– Что ж, по крайней мере, откровенно. Благодарю вас. – Семён Родионович поднялся. – Но прежде чем я уйду, позвольте дать вам совет. Не сообщайте о нашем разговоре Чихрадзе. Он – человек вспыльчивый, может всё неправильно истолковать. А необдуманные действия ему сейчас противопоказаны.

Семён Родионович поклонился и вышел в коридор.

«Странно, – думал он. – Почему Катакази скрыл от нас прибытие вестового? Неужто хотел завербовать его? И откуда он узнал, что Чихрадзе будет в Рок-Айленде? Всё это чрезвычайно подозрительно. Похоже, наша миссия имеет здесь собственные интересы, которые не всегда совпадают с интересами России».

Навстречу ему как раз шёл Чихрадзе. Заприметив Костенко, он хмуро кивнул ему и хотел уже пройти мимо, но резидент взял его за локоть.

– Послушайте, гардемарин. Хочу вас предостеречь: вы находитесь в большой опасности. Равно как и ваша возлюбленная. Адмирал ни за что не позволит ей оставаться на корабле. Надеюсь, у неё есть жильё в этом городе?

– Мы сняли номер в гостинице.

– В какой?

– Не знаю.

– Вы помните, где она находится?

– Пожалуй, нет. В Нью-Йорке сам чёрт ногу сломит.

– Хм, скверно. Тогда вот что: возьмите у неё адрес отеля и передайте мне. На всякий случай.

– Зачем?

– Ради вашего же блага. Чтобы я мог предупредить мисс Бойд, если она окажется в сетях контрразведки.

– Это что, ваше обыкновение – бескорыстно делать добро людям? – недоверчиво спросил Чихрадзе.

– Угу. Я вообще альтруист по природе.

– Странно. Все альтруисты, которые попадались мне на жизненном пути, оказывались либо сумасшедшими, либо законченными прохиндеями. Вы к какой породе относитесь?

– Не верите мне? Ваше право. Только знайте: сегодня вечером адмирал выпроводит вашу ненаглядную с корабля, и поминай как звали. Вы её больше никогда не увидите.

– Что же мне помешает?

– Вы разве не в курсе? Особым распоряжением командующий запретил экипажу сходить на берег, кроме как по его личному разрешению. Во избежание побегов. Так что думайте. Времени у вас осталось – в обрез.

Чихрадзе долго и с недоверием созерцал лицо Семёна Родионовича. Несколько раз он порывался что-то сказать, уже открывал рот, но тут же и закрывал его. Потом наконец выдавил:

– Может, пройдём в нашу каюту?

– С превеликим удовольствием.

Надо было видеть лицо Мэри Бойд, когда она вновь увидела Семён Родионовича, да ещё в сопровождении Чихрадзе. Девушка побледнела, прижалась к стене, выпростала вперёд ладони.

– Что с тобой, Мэри? – кинулся к ней гардемарин. – Ты больна?

– Зачем… зачем он здесь? – пробормотала она, таращась на Костенко. – Не надо… не надо… прошу тебя…

Но Чихрадзе не понимал её, а Семён Родионович не спешил переводить. С жалостью глядя на барышню, он сказал:

– Я не причиню вам вреда, сударыня. Ни вам, ни вашему возлюбленному. Будьте покойны.

Она перевела взгляд на гардемарина. Тот поцеловал её в губы, прижал к себе.

– Всё будет хорошо. Не волнуйся, милая.

Семён Родионович сел напротив них на кровать, положил руки, сплетённые в замок, на стол.

– Мадемуазель, – сказал он. – Господин Чихрадзе просит вас передать мне адрес гостиницы, в которой вы остановились. Отныне я буду вашим связным.

Мэри в испуге посмотрела на любимого.

– Я бы не доверяла этому человеку, Давид.

– Что она говорит? – спросил Чихрадзе у Костенко.

– Выражает сомнения в целесообразности моего посредничества. Очевидно, ваша суженая не в курсе правил императорского флота. Разъясните ей ситуацию, Давид Николаевич.

– Как прикажете мне это сделать? Я ни бельмеса не говорю по-английски.

– Тогда с вашего позволения это сделаю я. – Он устремил взор на Мэри. – Мисс Бойд, господин Чихрадзе уполномочил меня сказать вам, что уже сегодня вечером адмирал Лесовский, по всей видимости, предпишет вам покинуть судно. Надо ли объяснять, чем это чревато для ваших отношений? Я протягиваю вам руку помощи, Мэри, не отвергайте её. Она вам пригодится.

– Я не верю вам!

– Что она говорит? – с каким-то остервенением повторил Чихрадзе.

– Не верит, что адмирал выгонит её с корабля, – объяснил Костенко.

– Мэри, милая, поверь мне – это так, – сказал гардемарин, гладя девушку по волосам. – Но я не брошу тебя. Никогда. Государь позволит мне увезти тебя в Россию, и там мы обвенчаемся. Я убеждён в этом!..

Костенко снисходительно ухмыльнулся. Наивность молодого человека поражала. Любопытно, с чего он взял, что его невеста так мечтает перебраться в Россию? Похоже, у неё были совсем иные планы. Но ничего этого он не сказал, а вместо этого заявил:

– Видите, мисс Бойд, даже ваш жених не видит другого выхода.

Она подняла на него красные от слёз глаза.

– Дайте слово, что не обманете нас.

– Даю слово. К чему мне вас обманывать?

Она вздохнула.

– Ну хорошо. Вот вам адрес нашей гостиницы…


Предчувствия его не обманули. Действительно тем же вечером Лесовский приказал Мэри Бойд переехать в отель. Сопроводив своё распоряжение всеми возможными куртуазностями и расшаркиваниями, он, однако, твёрдо дал понять, что отныне для Мэри путь на судно закрыт. Костенко вызвался проводить гостью. После душераздирающего прощания с любимым, свидетелями которого стали едва ли не все моряки «Александра Невского», Мэри с достоинство сошла по трапу и направилась к одной из колясок, что дежурили на пристани. Она была молчалива и грустна, по пути несколько раз оглядывалась, махая гардемарину рукой и посылая ему воздушные поцелуи. В ответ ей раздавался мощный вздох десятков матросских глоток.

Лесовский, наблюдавший за этой сценой, сказал Чихрадзе:

– Я завидую вам, гардемарин. Но и сочувствую тоже.

– Почему, ваше превосходительство?

– Любовь – тяжкий крест. А любовь между людьми, разделёнными границами и тысячами миль, тяжела вдвойне.

– Полагаю, государь не станет противиться нашему браку.

– До этого ещё нужно дожить. Вы, надеюсь, не забыли, что здесь идёт война? Да и Россия того и гляди попадёт в заваруху. Неудачное вы выбрали время для амуров, гардемарин.

– А разве для любви есть удачное время?

– Справедливо. И всё же считаю своим долгом предупредить, что невзирая на все ваши заслуги, кои, безусловно, будут вознаграждены, я не намерен оказывать вам предпочтения. Скоро вы будете зачислены в экипаж одного из наших судов. Полагаю, Андрей Александрович не рассчитывал на ваше возвращение в Сан-Франциско?

– Ничего не могу сказать, ваше превосходительство. Контр-адмирал Попов не давал мне никаких инструкций относительно этого.

– Надо полагать, он думает то же, что и я. – Лесовский посмотрел вдаль. – Я уже направил отношение в военно-морское ведомство касательно приставления к награде вас и мичмана Штейна. Отвёт будет получен не ранее чем через два месяца. Пока же могу лишь выписать вам благодарность за успешное несение службы.

– Весьма вам признателен, ваше превосходительство. Готов и дальше выполнять свой долг перед отечеством.


Костенко возвратился на корабль часам к девяти вечера. Он был доволен: в кармане у него лежал адрес гостиницы, в которой остановилась Мэри Бойд, а сама Мэри целиком пребывала в его власти. Похоже, она до сих пор полагала, что Семён Родионович был тесно связан с Катакази. Он не стал разубеждать её. Пускай думает – тем легче будет управлять ею. Вместе с тем, эта женщина иногда ставила его в тупик. Он не в силах был понять, как можно быть одновременно такой изворотливой и наивной. Операция, которую она осуществила с Катакази, улизнув прямо из-под его носа, заслуживала восхищения. Однако её странная вера во всесокрушающую силу любви, которая должна была помочь ей соединиться с женихом невзирая на все бюрократические препоны, заставляла подозревать в этой девушке какую-то инфантильность. Неужто она не понимала, что Катакази, будь он действительно связан с Костенко, тут же нагрянул бы к ней с сотрудниками агентства Пинкертона? Похоже, она была убеждена, что этого не случится. Что давало ей основания думать так? Семён Родионович терялся в догадках. Странная безмятежность мисс Бойд относительно своей дальнейшей судьбы позволяла строить предположения, что она не сказала ему всей правды. Вероятно, у неё оставалось ещё что-то за душой, какая-то тайна, надёжно охранявшая девушку от внезапного визита русского резидента. Но что это была за тайна? Костенко мог лишь предполагать. И это тревожило его.

Поднимаясь по трапу, он увидел силуэт человека, который стоял, опершись о релинг, и молча смотрел на него. Солнце уже опустилось за горизонт, последние лучи тонули в скоплении домов, погружая пристань в совершенный мрак. Луна и звёзды прятались за тучами, тьма разрежалась лишь сигнальными фонарями на кораблях да керосиновым светом из окон припортовых кабаков, жизнь в которых не затихала никогда.

Вахтенный матрос узнал Семёна Родионовича, но по обыкновению проверил у него документы. Костенко взошёл на палубу, вгляделся в силуэт человека и, улыбнувшись, направился к нему.

– Тоскуете, гардемарин? – спросил он.

– Да, – удручённо признался Чихрадзе.

– Не тревожьтесь. Скоро вы опять увидите свою невесту.

Чихрадзе ничего не ответил. Он опять положил локти на релинг, понурился. Достал папиросу. Вспышка спички на мгновение осветила его лицо.

– Вы знаете, – сказал он, – я увидел здесь точно такой же фургон, как тот, в котором меня привезли в Рок-Айленд. Удивительно, не правда ли? Мгновенно вспомнилось всё пережитое, сердце защемила такая тоска, что хоть вешайся.

– Ну-ну, зачем же так, – добродушно ответил Костенко. – У вас ещё вся жизнь впереди. – Он устало перевесился через ограждение, сплюнул в море. – А разве это был какой-то особенный фургон? Для меня они все на одно лицо.

– На нём красовалась ровно такая же надпись.

– Вот как?

– Да.

– И что за надпись?

– Не знаю. Я ведь не сведущ в английском.

Семён Родионович почувствовал, как напряглись его мышцы, по спине пробежали мурашки.

– Послушайте, гардемарин, а вы уверены, что это была та же самая надпись?

– Разумеется. Я столько дней пялился на неё, что она навечно отложилась у меня в памяти.

– И если вы другой раз увидите её, сможете показать?

– Конечно.

Семён Родионович глубоко вздохнул, улыбаясь чему-то во тьме.

– Тогда разрешите пожелать вам спокойной ночи, Давид Николаевич.

– И вам, Семён Родионович.

Костенко ушёл, что-то напевая под нос. Настроение у него было прекрасное.


На следующее утро контр-адмирал объявил торжественное построение на корабле. Выйдя перед двойной шеренгой матросов и офицеров, он зачитал приказ о вынесении благодарности гардемарину Чихрадзе и мичману Штейну за отличное несение службы, и ходатайстве о приставлении оных к награде. Прозвучало троекратное ура, Чихрадзе звонко отчеканил: «Служу царю и отечеству», офицеры отдали честь. Оркестр сыграл государственный гимн. Затем адъютант громко прочёл несколько хозяйственных распоряжений по эскадре, и люди разошлись.

– Поздравляю вас, гардемарин, – пожал ему руку Семён Родионович, протиснувшись сквозь кружок офицеров.

– Благодарю, господин Костенко.

Все отправились на завтрак, где в честь такого события было выставлено шампанское. Загремели виваты и здравицы, грянули морские песни. Контр-адмирал, покручивая ус, с довольным видом наблюдал за боевым братанием, столь полезным после месяцев утомительного перехода и стоянки на ремонте в нью-йоркских доках.

Семён Родионович всё думал о вчерашнем разговоре с Чихрадзе. С трудом дождавшись окончания завтрака, он вновь подошёл к гардемарину.

– Так как же, Давид Николаевич, покажете ваш фургон?

– Что вам так дался этот фургон? – со смехом отозвался слегка захмелевший Чихрадзе.

– Хочется, знаете ли, посмотреть, на чём путешествуют наши офицеры. Люблю перенимать чужой опыт.

– Как угодно. – Гардемарин был преисполнен благодушия ко всему свету. – Но и вы не забудьте о своём обещании, – строго напомнил он.

– Как можно!

Они поднялись на палубу, подошли к краю борта. Чихрадзе вгляделся в скопление вагонов и пакгаузов на пристани.

– Д-дьявол, – процедил он. – Ничего не разберёшь. Сплошная свистопляска…

– А вы уверены, что вчера вам не померещилось?

– Уверен. – Грузин потёр нос. – Знаете, господин Костенко, отсюда мы ничего не увидим. Надо спуститься на берег.

– За чем же дело стало?

Они сошли по трапу и углубились в лабиринты проходов между огромными ящиками, загромождавшими большую часть порта.

– Не то… не то… – бормотал гардемарин, озираясь кругом. – Видно, увезли мой фургон. Ничего не поделаешь.

– А вы могли бы сами вывести ту надпись?

– Вряд ли. Для меня это, знаете ли, китайская грамота…

– Что ж, давайте ещё поищем.

Гардемарин усмехнулся.

– И всё же я не могу взять в толк, что за важность этот фургон. Не всё ли равно, на чём меня везли?

– Нет, не всё равно, – тихо возразил Семён Родионович. – Видите ли, ваша телега – ключ к загадке, которая с некоторых пор донимает меня.

– Что за загадка?

– Загадка, откуда господин Катакази узнал о вашем прибытии в Рок-Айленд.

– Разве это так сложно? Он сам мне сказал, что имеет друзей среди мятежников.

– И что это за друзья?

Чихрадзе пожал плечами. Его это не интересовало.

Они бродили по пристани битый час, но безрезультатно. Вагон как в воду канул. Костенко всё больше раздражался, коря себя, что не бросился сразу на его поиски, гардемарин же мысленно поругивал упрямого резидента. Наконец, он остановился и с каким-то сомнением уставился на один из ящиков. Костенко проследил за его взглядом.

– Что-нибудь не так?

Сдаётся мне, там была именно такая надпись, – показал грузин на большие красные буквы, отпечатанные на деревянной доске.

– Вы уверены, Давид Николаевич? – с тревогой спросил Костенко.

– Да.

– Посмотрите ещё раз. Ваша ошибка будет очень дорого стоить.

– Кому?

– Многим людям.

Чихрадзе опять взглянул на ящик и твёрдо заявил:

– Да, я совершенно уверен: на фургоне были именно эти буквы.

Семён Родионович закусил губу, не зная, что и думать. Картина последних событий, столь ясная и точная, вновь размазалась, превратившись в хаотичное мельтешение красок. Английская надпись, красовавшаяся на ящике, гласила: «Калифорниан Атлантик Кампани».


Как же это понимать? – размышлял Костенко. В памяти его мгновенно всплыл ехидный вопрос гамбургского представителя: «Вы поставили в известность о своих действиях вашего посла?». Он не придал ему тогда значения, думая, что хитрый немец пытается запутать следы, а зря! Шлайдер намекнул ему, что Стекль может быть причастен к делу. А он, собаку съевший на вскрытии финансовых махинаций, не распознал намёка. Какое непростительное упущение! Какая ужасная близорукость! Но ещё не поздно было всё исправить. Он должен был поехать в Вашингтон и устроить послу допрос с пристрастием. Посмотрим, как тот будет извиваться под градом неопровержимых доказательств.

Однако прежде Семён Родионович решил завершить дела в Нью-Йорке. Убеждённый, что Стекль будет отпираться до последнего, Костенко придумал обходной манёвр. Коль скоро одно из звеньев агентурной сети барона случайно выпало из цепочки, рассуждал он, необходимо было воспользоваться этим. Поэтому в тот же день Семён Родионович взял коляску и поехал в управление полиции.

Ему было неловко за этот шаг. Он знал, что будет ещё многие годы стыдить себя. Но по-другому поступить он не мог. Если в дипломатическом корпусе завелась измена, уничтожить её было первейшей задачей любого патриота. И вот он ступил в знакомую залу, всегда полную народа, подошёл к дежурному полицейскому и, представившись, сказал, что ему нужен капитан Гаррисон.

Сыщик не заставил себя долго ждать. Спускаясь по ступенькам деревянной лестницы, он заранее саркастически улыбался.

– Опять вы? – сказал капитан. – Никакого от вас покоя.

Кажется, он шутил. Во всяком случае, лукавая ухмылка свидетельствовала об этом. Но Костенко померещилось некоторое раздражение в голосе Гаррисона.

– Соскучились? – осведомился он у капитана.

– Куда там! С вами разве соскучишься? Только и успеваем, что отбивать атаки Таммани-Хилла.

– Зато ваша совесть чиста.

– Слабое утешение. – Он усмехнулся. – Что вас привело на этот раз?

– Может быть, пройдём в ваш кабинет?

– Охотно.

Они поднялись в знакомую комнату, где всё так же стоял заваленный папками стол, а на вешалке висел старый потёртый сюртук. Лишь в дальнем углу появилась тумбочка, на которой возвышался пыльный графин, наполовину заполненный водой.

– Я вижу, вам прибавили жалованье, – ухмыльнулся Костенко, кивая на тумбочку.

Гаррисон тоже посмотрел туда, затем присел на стул.

– Так зачем вы пришли, мистер Костенко?

– Я принёс вам в клюве данные об одной шпионке.

Капитан выдержал паузу.

– Почему мне?

– Потому что я вас знаю.

– Шпионами занимается бюро Пинкертона.

Семён Родионович скрестил руки на груди.

– Вам действительно безразлично или это просто полицейские штучки?

Гаррисон смерил его тяжёлым взглядом.

– Я чувствую, что совершил большую ошибку, пустив вас сюда. Но теперь уже поздно раскаиваться, верно?

Костенко тонко улыбнулся.

– Выкладывайте, – вздохнул офицер. – Я вас внимательно слушаю.

– Её зовут Мэри Бойд. Вот адрес, по которому вы можете её застать, – Семён Родионович протянул маленький листок бумаги. – Она пыталась завербовать офицера нашего флота, которого встретила около двух недель назад в Рок-Айленде штат Иллинойс. Имя его вам ничего не скажет. Он сейчас у нас на корабле и вряд ли сойдёт оттуда в ближайшее время. – Костенко опустил глаза. – На этом у меня всё. До свидания.

Гаррисон не ответил. Он кинул взор на скомканный листок, сомкнул серые губы. Семён Родионович открыл дверь, бросил прощальный взгляд на следователя и вышел. Спустившись на улицу, он остановил проезжавший мимо экипаж.

– На вокзал, – приказал он извозчику.


В Вашингтон поезд прибывал ровно в час пополудни. Хотя Семён Родионович был здесь всего второй раз в жизни, дорогу в русскую миссию он помнил хорошо. Сказалась профессиональная память чиновника. Он не предупреждал Стекля о своём приезде – ему хотелось застать посла врасплох, чтобы тот не успел подготовить аргументы защиты. Костенко не сомневался, что барон в курсе всех похождений Чихрадзе и Катакази – резидент, конечно, просветил его. Наверняка посол знал и о том, что гардемарину удалось добраться до русской эскадры – Лесовский не мог умолчать перед ним о таком факте. Всё-таки Чихрадзе вёз секретные карты, а о таких вещах посла положено информировать. Поэтому Семён Родионович ехал в здание миссии, заранее готовый к крайне холодному приёму. Его это даже радовало – не придётся притворяться, изображая учтивость. Любопытно будет посмотреть, каков этот невозмутимый немец в гневе, злорадно думал он. Устроил себе, понимаешь, гнёздышко за казённый счёт. Якшается с мятежниками, приторговывает контрабандой, а Россия должна покрывать его аферы. Хватит, допрыгался. Государево око смотрит зорко, его не обманешь. Один рапорт – и прищучат ловкого барона, только перья полетят.

В таком настроении приближался Семён Родионович к скромному дому, в котором имел честь проживать посол Его императорского величества барон Стекль.

– Что вам угодно, сударь? – спросил по-английски швейцар, открывая дверь, после того как Костенко дёрнул шнур звонка.

– Я хочу видеть посла.

– Господин посол сейчас не принимает.

– Передайте ему, что у меня неотложное дело. Моё имя – Семён Костенко. Полагаю, он должен меня помнить, – Семён Родионович зловеще осклабился.

– Сию минуту, сэр. Подождите, пожалуйста, в прихожей.

Швейцар пропустил гостя внутрь и ушёл докладывать. Ожидание длилось минут пять. Барон вышел к Костенко в ослепительной белой рубахе с фижмами, просторных брюках на подтяжках и мягких персидских туфлях.

– Семён Родионович? – воскликнул он, прижимая руки к объёмистой груди. – Не ожидал! Проходите в гостиную. Макгрю! – зычно проревел он. – Проводите гостя.

– Слушаюсь, сэр, – поклонился швейцар. – Прошу за мной, мистер Костенко.

Они проследовали в ту же комнату, где посол в первый раз принимал Семёна Родионовича. Костенко уселся в кресле и стал ждать. С лица его не сходило напряжение. Подозрительно озираясь, он каждое мгновение ожидал какого-нибудь подвоха от ловкого барона. Подумалось: надо было купить себе револьвер. В этой стране без оружия нельзя.

Посол вернулся минут через пятнадцать. Он переоделся во фрак, напомадил густые светлые волосы, переобулся в чёрные лакированные туфли.

– С чем прибыли, Семён Родионович? – приветливо осведомился он, усаживаясь в кресло напротив гостя.

– Скажите, барон, вам известна фирма «Калифорниан Атлантик Кампани»?

Стекль моргнул.

– А почему вы спрашиваете?

– Пожалуйста, ответьте на вопрос.

– Нет, не известна.

– А имя Давида Николаевича Чихрадзе вам знакомо?

– Мм… Погодите… Кажется, это тот офицер, что прибыл в Нью-Йорк посланцем от Попова?

– Правильно. Откуда вы слышали о нём?

– От контр-адмирала Лесовского.

– Вы твёрдо уверены, что никогда ранее не слышали этого имени?

– Абсолютно. – Стекль прищурился. – Что означают эти вопросы, Семён Родионович?

Костенко вздохнул, собрался с духом и выпалил:

– У меня имеются серьёзные основания полагать, что вы в нарушение дипломатической этики и пренебрегая внешнеполитическими интересами России занимаетесь контрабандой английских товаров из Нассау. При этом вы сотрудничаете с представителями местной польской диаспоры, которые на эти средства, весьма вероятно, оказывают поддержку мятежникам внутри империи.

– Хе-хе, надеюсь, это шутка?

– Отнюдь.

Посол надменно задрал подбородок.

– Послушайте, Семён Родионович, у меня создаётся впечатление, что вы не понимаете всей тяжести обвинений, которые возводите на меня.

– Вы ошибаетесь. Я вполне осознаю их тяжесть. Более того, в ближайшее время я намерен отправить рапорт на имя его светлости, где подробно опишу свои выводы.

Барон Стекль дрогнул лицом.

– Что заставляет вас подозревать меня в связях с контрабандистами?

– Во-первых, тот факт, что вы раньше других узнали о местонахождении вестового из Сан-Франциско…

– Что вы такое несёте, милостивый государь? В уме ли вы?

– В полном, ваше превосходительство. Вы в этом сомневаетесь?

– Признаться, да.

– Напрасно. Мой ум ясен как никогда. Лишь теперь я связал все ниточки событий, произошедших со мною со времени прибытия в Нью-Йорк, и отчётливо вижу, чья тень маячила за ними. Это вы послали Катакази следить за мной, когда поняли, что следствие может выйти на ваши тайные сношения с Моравским. Это вы подначили местных газетчиков взять у нас с Гаррисоном интервью, когда обнаружили, что Твид приказал уничтожить поляка, поставив тем самым под угрозу ваши коммерческие интересы. Это вы послали Катакази встретить Чихрадзе, когда партизаны передали его в руки ваших торговых партнёров на Юге. Я что-то упустил?

– Вы – либо безумец, либо чрезвычайный наглец, – отчеканил Стекль. – Но и в том, и в другом случае я не намерен более продолжать эту беседу.

– В своё время точно такие же слова нам с Гаррисоном сказал Шлайдер, – усмехнулся Костенко. – Вы должны его знать – он ведь тоже ваш деловой партнёр, не так ли?

– Я отказываюсь вас понимать, Семён Родионович, – холодно промолвил барон.

– Да всё вы понимаете, ваше превосходительство. Полноте дурака валять! Гамбургский посланник не идиот, чтобы почём зря полоскать ваше имя.

– А он полоскал? – вырвалось у Стекля.

– Упоминал. И советовал мне обратиться к вам, прежде чем кидаться в омут расследования. Я пропустил его совет мимо ушей, а напрасно. Это был ясный намёк.

Барон беззвучно пошевелил губами, глядя в сторону. Кажется, с его уст готово было сорваться ругательство, но он удержался.

– Не вижу смысла продолжать данный разговор. – Он поднялся. – Подите вон, милостивый государь.

Костенко тоже встал.

– Жаль, что наша беседа так скоро окончилась, барон. Поверьте – я вовсе не хочу погубить вас. Но вы не оставляете мне выбора.

– Я не желаю этого слушать. Прощайте.

Стекль развернулся и вышел из комнаты. Семён Родионович медленно проследовал к двери. Приняв из рук швейцара шляпу и плащ, он вышел наружу. Стояла пасмурная погода, в уши дул холодный ветер. Костенко поднял воротник плаща, вжал голову в плечи, сунул руки в карманы. До отхода поезда в Нью-Йорк оставалась уйма времени, и Семён Родионович решил побродить по городу, подумать о дальнейших действиях.

Откровенно говоря, он не ожидал столь быстрой развязки. Ему казалось, что Стекль примется спорить с ним, поливать его оскорблениями, грозить, но никак не выставлять за дверь. Видимо, посол был внутренне готов к такому повороту событий, а может быть, сработала его привычка к дипломатическим баталиям, когда отсутствие аргументов восполняют неприступностью. Так или иначе, в Америке им двоим отныне места нет. Либо Горчаков отзовёт посла, либо, что вероятнее, великий князь потребует возвращения резидента. И тогда на его карьере можно будет ставить крест.

Шумели листьями унылые вязы, со стороны Потомака несло тиной и гнилью. Крошечные садики, разбитые перед двухэтажными домами из белого камня, смотрелись безжизненно и голо. Вместо цветов торчали сухие прутья, пожухлая трава стелилась по земле. В просвете между домами мелькали мачты судов, доносились голоса матросов. Вдоль берега тянулись кучи угля и шлака, за ними возвышались стены доков. С другой стороны улицы над крышами торчали верхушки фабричных труб, слышались паровозные гудки и шипение. Деловые американцы прокладывали в Вашингтон вторую ветку железной дороги.

Как и Нью-Йорк, Вашингтон был наводнён солдатами. Но здесь они вели себя куда тише – не орали срамных песен, не бродили, шатаясь, по лицам. Да и в целом город был намного опрятнее. Вероятно, близость государственных учреждений оказывала здесь такое же магическое воздействие, как и в России.

Зато повсюду было множество негров. Это весьма удивляло Семёна Родионовича, привыкшего видеть в них тихих забитых людей, прозябающих где-то на окраине жизни – как в прямом, так и в переносном смысле. Здешние негры, однако, держались с достоинством, как и подобает свободным людям, да ещё в массе своей были весьма неплохо одеты. Во всяком случае, по сравнению с русскими крестьянами.

Бросалось в глаза обилие церквей – почти как в дремотной лапотной Москве. Местные церкви, правда, имели совсем другую архитектуру – с более строгими линиями, без плавных закруглений и некоторой грузности, свойственной православным храмам; здесь ценилась не красота, а функциональность. Протестантский дух чувствовался во всём: и в скромных нарядах священников, и в заботливом убранстве домов, и даже в самом плане города, чётко разграниченного по сторонам света.

Погуляв полчаса и изрядно озябнув, Семён Родионович решил нырнуть в одно из ближайших кафе, чтобы согреться бокалом глинтвейна. Он уселся вдалеке от окна, поближе к жаровне, на которой двое слуг – негр и мексиканец – готовили хлебные лепёшки. Зал был почти пуст, лишь за соседним столиком кемарила пара забулдыг, да у двери сидел весёлый старик с банджо на коленях, громко болтавший с хозяином заведения. В ожидании своего глинтвейна Костенко погрузился в тревожные думы о будущем. Промозглая погода и неприятный разговор со Стеклем ввергли его в удручённое состояние. Он размышлял, отчего так получается, что он всех настраивает против себя. В министерстве его не любили, считая выскочкой, Лесовский терпеть не мог, поскольку видел в нём причину газетных нападок; Гаррисон злился, потому что Семён Родионович разрушил его мечты о спокойном уходе на пенсию, а теперь вот ещё и Стекль. Почему он у всех как шило в заднице? Может быть, в нём ещё не выветрился юношеский максимализм? Но нет, он никогда не стремился вставать в позу обличителя. Даже сейчас, едучи к послу, он втайне надеялся, что тот отговорит его от желания написать рапорт Горчакову. И всё же как-то так всегда выходило, что именно Семён Родионович оказывался крайним. На него сыпались все шишки. Может, он просто неудачник? Ничего себе неудачник – резидент великого князя в Америке! Завидная карьера для любого чиновника. Но видно, в том и причина всеобщей нелюбви к нему. Нельзя забраться на такую высоту одной угодливостью, зачастую необходимо проявить волю. А это чревато большими неприятностями. Юлий Цезарь тоже нажил немало врагов, прежде чем стал римским самодержцем. По другому нельзя. Либо ты, либо тебя.

Утешенный этим рассуждением, Костенко принял из рук усталой официантки бокал глинтвейна и начал пить мелкими глотками, наслаждаясь теплотой. В это время в кафе зашёл ещё один посетитель. Сняв широкополую шляпу, он дружески поздоровался с хозяином, и уселся за один из пустых столиков. Семён Родионович мгновенно узнал его. Это был актёр Бут из труппы Бутов, что выступала в Сити-Холле. Удивлённый и обрадованный нежданной встречей, Семён Родионович отстранился от бокала и внимательно посмотрел на вновь прибывшего. Тот заметил его взгляд.

– Мы с вами знакомы? – спросил он.

– Не совсем. Вы выступали перед нами в Сити-Холле месяц назад. Помните?

– О да! Мистер…

– Костенко. Сотрудник министерства иностранных дел России.

– Да-да, конечно. Ведь это был приём в честь русских моряков, если не ошибаюсь… Позволите сесть за ваш столик?

– Почту за честь.

Бут переместился к Семёну Родионовичу, пожал ему руку.

– Джон Бут, к вашим услугам.

– Семён Костенко.

У Бута были растрёпанные кудрявые волосы с залысиной на проборе и большие карие глаза. Верхняя губа скрывалась под чёрными закрученными вниз усами. На вид ему было лет тридцать, но голос выдавал человека ещё совсем молодого.

– Вы были очень убедительны в роли Брута, – похвалил его Семён Родионович. – Не думаете гастролировать за границей? Уверен, ваша труппа способна снискать большую славу на европейских подмостках.

– Благодарю вас. Пока у нас не было таких планов, но боюсь, в скором будущем, если всё будет идти как идёт, я насовсем покину эту страну.

– Отчего так?

– Здесь становится неуютно. Демократия летит к дьяволу, войне не видно конца, со дня на день ожидаем англо-французской интервенции. Пора уносить ноги.

– Вы очень мрачно смотрите на будущее своей страны…

– Это больше не моя страна, господин Костенко. Она была моей, пока к власти не пришёл этот циничный интриган…

– Линкольн?

– Именно. Притащил с собой свору каких-то болтунов, рассорился с южанами, выпустил негров… Америка катится к чёрту, что там ни говори.

– Вы ведёте опасные речи, – осторожно улыбнулся Семён Родионович. – Не боитесь агентов Пинкертона?

– Они и так знают мои мысли. В начале этого года меня уже арестовывали в Сент-Луисе. Знаете за что? За то, что я заявил: «Пусть президент и это дерьмовое правительство убираются к такой-то матери». Да-да, я заявил это! – он победно оглянулся на хозяина. – И могу повторить свои слова. Пока мы живём в свободной стране, никто не вправе затыкать мне рот. Так-то, мистер!

– Вы смелый человек. Прямо как ваш герой.

– Брут? О да, великий человек, убийца тирана. – Актёр засопел. – На каждого деспота найдётся свой Брут.

– Семён Родионович поёжился. Речи господина Бута начали привлекать к себе внимание. Даже забулдыги за соседним столиком проснулись, удивлённо глядя на раскрасневшегося актёра.

– Однако что же привело вас в Вашингтон? – спросил резидент, сменяя тему.

– Гастроли, разумеется. После прошлогоднего пожара здесь вновь открывается театр Форда, и нас попросили сыграть на его премьере.

– Что играете? Опять Шекспира?

– Нет. «Мраморное сердце» Чарльза Селби. Я выступаю там в роли одного грека, оживившего свою скульптуру.

– Пигмалиона?

– Вроде того. – Он помолчал и добавил. – Говорят, будет присутствовать сам Линкольн. – Он ощерился. – Уж я скажу ему пару ласковых со сцены…

Семён Родионович с удивлением присматривался к этому человеку. В нём удивительно сочетались талант и кровожадность, стремление к прекрасному и самая чёрная злоба.

– Скажите, вы знакомы с Фернандо Вудом? – спросил он.

– Нет.

– У вас схожие взгляды. Он рекомендовал мне прочесть одну книжку, где доказываются преимущества рабства…

– И он прав, чёрт побери! Негр – всегда негр, хоть ты обряди его в сутану и назови папой римским. У него на роду написано быть рабом. Мы здесь разводим сопли, плачемся о его печальной судьбе, а он тем временем точит свой тесак, чтобы поживиться добром хозяев. Линкольн – безумец, раз выпустил ораву этих злодеев на свободу. Теперь они получили законное право грабить и убивать белых. Помяните моё слово, мистер Костенко: та война, которая идёт сейчас – лишь цветочки. Ягодки начнутся, когда весь чёрный Юг вступит в армию. Устроят они нам тогда новое Гаити…

– Мне кажется, вы сгущаете краски. Даже у нас в России после отмены рабства не разразилось восстание, хотя некоторые пессимисты пугали новой пугачёвщиной…

– Не знаю, как в России, быть может, ваши негры более мирные. А здесь, поверьте, всё будет именно так, как я говорю.

– Быть может, вы и правы. Хотя, – добавил Семён Родионович, ухмыльнувшись, – наши негры тоже не подарок. Уверяю вас.

Они проговорили целый час. Семён Родионович всё пытался увести беседу подальше от политики, но Бут неизменно возвращал её в прежнее русло. Казалось, у этого человека накопилось возмущение, и он спешил выплеснуть его первому встречному. Костенко усмехался про себя. Этот человек был для него живым примером губительности демократии. Если даже во время войны прямо под боком государственных властей ведутся столь крамольные речи, ничего удивительного в том, что здесь разгорелась война. Странно лишь, почему она не началась ещё раньше. С подобным беспорядком в стране междоусобица уже давно должна была разорвать этот край.

Закончилась беседа так же неожиданно, как и началась. Извергая очередное проклятие по адресу нынешней администрации, Бут кинул взгляд на стенные часы, всплеснул руками и поднялся.

– Прошу меня извинить. Было приятно встретить вас, но дела призывают меня в театр.

– Не смею задерживать, – откликнулся Костенко. – Благодарю за чрезвычайно любопытную беседу. Надеюсь, наши пути ещё пересекутся.

– Дай бог, – пробормотал Бут, озабоченно доставая бумажник. – Хозяин, сколько с меня?

Он оставил деньги на столе и был таков. Семён Родионович допил очередной бокал глинтвейна и тоже встал. Веселящий напиток немного поднял ему настроение, наполнил тело расслабленностью. Расплатившись по счёту, он с чувством потянулся и вышел наружу.

Погода ничуть не изменилась. Было всё так же пасмурно, накрапывал дождик. По улице, громыхая, проехал тарантас. Сидящая в нём дама внимательно посмотрела на Семёна Родионовича через лорнет. Резидент машинально улыбнулся ей и приподнял край шляпы. Дама отвернулась.

«Что же, на вокзал?» – подумал Костенко. Ему захотелось ещё погулять по городу, но он боялся заблудиться. Да и ледяной ветер не располагал к прогулкам. Куда приятнее было сидеть в тёплом зале ожидания, читая американские газеты и слушая разговоры соседей. Возможно, это дало бы ему новую пищу для ума.

Грузно переваливаясь на внезапно отяжелевших ногах, он неторопливо вышел на перекрёсток и, немного подождав, остановил проезжавшего мимо извозчика.

– На вокзал.

Коляска понесла его мимо высоких кирпичных домов с плоскими крышами, мимо парков со статуями в античном стиле, мимо неказистых хибар, на крыльце которых сидели старые негритянки в шерстяных платках. Все эти быстро сменявшиеся образы походили на какой-то сон, и лишь пронизывающий ветер был совершенно реальным, заставляя плотнее запахиваться в плащ.

Дорога до вокзала заняла минут пятнадцать. Увидев знакомое здание, Семён Родионович недоумённо обернулся, словно забыл, где находится. Ему показалось до обидного прозаичным вот так просто покидать американскую столицу, словно ничего не случилось. Был ли разговор со Стеклем в действительности или это ему только показалось? Теперь уже Семён Родионович не мог сказать наверняка. Всё выглядело каким-то нереальным, зыбким, кругом висел какой-то призрачный туман, и в нём, как в опиумном угаре, колебались очертания людей и строений.

Дав денег вознице, Костенко спрятал руки в карманах и поёжился от холода. Идти на вокзал решительно не хотелось. Что там? Молчаливые пассажиры, дети, играющие в салки, насупленные полицейские… Банальная картина, которую можно наблюдать на любом вокзале мира. Чего же не хватало Семёну Родионовичу? Он и сам не знал.

– Ба, кого я вижу! – раздался за спиной знакомый голос.

Костенко вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Катакази. Глаза резидента как всегда задорно блестели, в зубах торчала папироса.

– Ожидаете поезд? – спросил Константин Гаврилович.

– Да, – кивнул Семён Родионович, не зная, что ещё сказать.

– Что привело вас в Вашингтон?

– Дело к барону Стеклю.

– Вы разрешили его?

– Частично.

Катакази пыхнул в сторону табачным дымом.

– Не желаете пройтись?

– Почему бы и нет?

Они неторопливо побрели по улице. Катакази заложил руки за спину, вышагивал как понурый петух, его пальцы в чёрных перчатках были сплетены в замок.

– Я слышал, в Нью-Йорк прибыл посланец Попова, – сказал он.

– Прибыл. – Костенко внимательно посмотрел на собеседника. Тот пожевал губами.

– Любопытно, не правда ли?

– Что именно?

– Он ушёл от одного резидента, чтобы попасть к другому.

– В самом деле любопытно, – согласился Костенко. – Вот только я, в отличие от вас, не ловил его.

– И что же теперь, вы направите рапорт Горчакову?

– Несомненно.

Катакази помолчал.

– До сих пор не могу взять в толк, как я упустил его. В этом есть что-то мистическое.

– Нельзя предусмотреть всего, – справедливо заметил Семён Родионович.

– Вы правы. Человек предполагает, а бог располагает.

– Совершенно верно.

– Всему виной каприз этой девчонки. С женщинами лучше не иметь дела. Они слишком импульсивны.

– На что же тогда вы рассчитывали?

– Сам не знаю. Наверно, ни на что.

– Тогда зачем поехали в Рок-Айленд?

– Я должен был его прощупать. Слишком фантастичным выглядело его появление из небытия. Есть в этом что-то от вальтерскоттовщины.

– И как, прощупали?

– Не успел. Эта девка окрутила гардемарина и увела его у меня из-под носа. – Он резко остановился, повернулся к Семёну Родионовичу. – Не поделитесь, что именно она рассказала вам?

– К чему вам это знать?

– Как-никак мы – коллеги. Негоже держать секреты друг от друга.

– Какое благородное рассуждение! Интересно, приходило ли оно вам в голову, когда вы втайне от меня везли Мэри Бойд на встречу с Чихрадзе?

Катакази осклабился.

– Вам палец в рот не клади, тут же отхватите всю руку.

– Издержки профессии.

Они прошли немного в молчании. Затем Константин Гаврилович промолвил:

– Не думайте, что вам удастся занять моё место. Я слишком сросся со здешней жизнью, чтобы меня можно было так легко сковырнуть. Да вы, наверно, и не рассчитываете на это, правда?

– Как мелко вы рассуждаете, Константин Гаврилович! Неужели вы верите, что моей целью здесь может быть занятие вашего места? Тогда вы либо чрезвычайно наивны, либо напротив, предельно циничны.

– Какова же в таком случае ваша цель?

– Служение родине.

– И после этого вы говорите мне о наивности?

– Поразительный вывод! Теперь я вижу, что вы точно циник.

– Странно, что вы не стали им, прослужив столько времени в министерстве.

– Может быть, мы с вами служим по разным министерствам?

Катакази покосился на него.

– Что вы имеете в виду?

– Вы прекрасно меня поняли, Константин Гаврилович.

– Раз уж вы решили быть со мною откровенным, скажите, о чём вы беседовали с бароном?

– Спросите у него сами.

Катакази вдруг резко повернулся и схватил Костенко за плечо.

– Что вам наплёл этот Чихрадзе? Признавайтесь. Он ведь ни слова не знает по-английски. Наверняка наговорил кучу небылиц…

Костенко обхватил ладонь Катакази и сорвал её со своего плеча. Некоторое время они, тяжело дыша, смотрели друг на друга.

– Не забывайтесь, сударь, – спокойно произнёс Семён Родионович. – Я не ниже вас по рангу и извольте вести себя достойно.

– Неужто вы думаете, что здесь почитаются ранги? – злобно спросил Катакази.

– Они почитаются в России, а это главное.

– Но мы-то с вами не в России. Или вы забыли?

Костенко усмехнулся.

– Как прикажете понимать ваши слова?

– Как хотите, так и понимайте.

Семён Родионович ощутил лёгкое волнение. Ему показалось, что коллега не случайно встретился ему на пути.

– Скажите, Константин Гаврилович, а вас каким ветром занесло в Вашингтон?

– Я часто здесь бываю. Барон обсуждает со мной некоторые вопросы внутренней жизни Соединённых Штатов.

– Например, деятельность «Калифорниан Атлантик Кампани»?

Катакази метнул на него быстрый взгляд.

– А вы много знаете.

– Вас это удивляет?

– В общем… да. Ваши предыдущие шаги не свидетельствовали о такой прозорливости.

– Просто я не успел освоиться на новом месте.

– А теперь, вижу, освоились.

– Вы поразительно догадливы.

– Что вам известно об этой фирме?

– Хотите учинить мне допрос? Тщетные потуги. Скорее я должен допрашивать вас.

– И что же вас интересует?

Семён Родионович коротко подумал.

– Твид участвовал в вашей деятельности?

– Он имел свой барыш. Но вряд ли осознавал, чем именно мы занимались. Впрочем, его это и не беспокоило.

– Давно вы поставляете оружие южанам?

– С начала войны.

– И ни разу не попались?

– Ни разу. «Таммани-Хилл» – надёжный щит.

– Кому первому пришла в голову идея посредничать в торговле с Югом?

– Стеклю, разумеется. Он держит все нити в своих руках. – Катакази посмотрел на Костенко и вдруг озлился. – Не глядите на меня волком, Семён Родионович. Таковы законы местной жизни. Вы думаете, американское правительство не в курсе наших действий? Как бы не так! Барон лично предлагал Сьюарду свести его с эмиссарами Юга. Это был шанс избежать войны. Но госсекретарь не захотел. Знаете, почему? Потому что сам имеет свою выгоду с тайных оборотов хлопка. Я убеждён в этом.

– И вы, конечно, просто встроились в существующую схему, – закончил его мысль Костенко.

– Именно так.

Семён Родионович сокрушённо покачал головой.

– Как просто. Как всё элементарно: поставлять на Юг оружие, пользуясь дипломатической неприкосновенностью грузов, а взамен получать хлопок для британских мануфактур. Какое несмываемое пятно на всей России. Но только ли на ней?.. – Он моргнул. – Одного не могу взять в толк – зачем вам понадобились поляки?

– У них налажены связи с англичанами. Чтобы развернуться, нам нужна была подпольная сеть. Обеспечить таковую могли лишь ирландцы да поляки. Но у ирландцев не сложились отношения с британской короной…

– И вы сошлись с поляками, – подытожил Костенко. – Почему же тогда они похитили меня? Какой был в этом смыл?

– Для нас – никакого. Чистой воды самодеятельность. Моравский не предупреждал барона о своём замысле. Видимо, он полагал, что те услуги, которые он уже оказал нам, избавят его от подозрений.

– И был прав. Стекля ему удалось окрутить, но он забыл о Твиде.

– Поляки – как женщины, – усмехнулся Катакази. – Никогда не знаешь, что им взбредёт в голову в следующее мгновение.

– И вы погорели на внезапном чувстве. Так же, как с Мэри Бойд. Только первый раз это была любовь к отечеству, а второй – к человеку. Они узрели перед собой врага и не смогли устоять перед искушением.

– Да ещё снеслись с англичанами, мошенники, – буркнул Константин Гаврилович. – Если бы не ребята Морриси, вы бы уже кормили рыб на дне Гудзона.

Они шли по какому-то переулку. Увлечённый беседой, Семён Родионович не следил за дорогой. Он напрочь забыл о поезде, о Нью-Йорке, о Лесовском; размышления целиком поглотили его, он выстраивал одно умозаключение за другим и не замечал ничего вокруг. Голос Катакази вывел его из задумчивости.

– Сдаётся мне, мы слишком отдалились от вокзала. Вы не находите?

– Да, пожалуй, – ответил Костенко, озираясь.

– Предлагаю вернуться обратно. Если вы не против, мы пройдём дворами. Это сократит нам путь.

– Как вам будет угодно.

Константин Гаврилович хорошо ориентировался в местной географии. Уверенным шагом он повёл Костенко по каким-то подворотням, ни разу не остановившись и не потеряв направление. Видимо, он уже не раз ходил здесь. Семён Родионович сказал ему об этом.

– Вы правы, – откликнулся Катакази. – Вашингтон я знаю как свои пять пальцев. Чего не скажешь о Нью-Йорке…

Они кружили по лабиринту улочек минут десять. Забредя в какие-то совсем уж глухие задворки, Константин Гаврилович замедлил шаг.

– Заблудились? – радостно осведомился Костенко.

Катакази не ответил. Неуверенно осмотревшись кругом, он вдруг вскинул палец и показал куда-то.

– Что это там, Семён Родионович? Не знаете?

Костенко обернулся. Его взгляду предстали полуразвалившиеся кирпичные строения, горы мусора, тёмная арка вдали. Ничего особенного. Он пожал плечами и хотел было повернуться обратно, но вдруг в поясницу ему что-то воткнулось, спину пронзила ужасная боль. Он рефлекторно вскинул руку, пытаясь оттолкнуть неведомую опасность, однако было уже поздно.

– Видит бог, я не хотел этого, Семён Родионович, – прошептал Катакази на ухо.

У Костенко перехватило дыхание, лицо покрылось испариной. Он обратил на коллегу вытаращенный взгляд, хотел что-то ответить, но не смог. Взор его медленно застилала пелена. Какое-то мгновение он ещё держался на ногах, затем рухнул на смёрзшуюся землю и не чувствовал уже ничего.

Тело его, вскоре обнаруженное местными жителями, было перевезено в морг и спустя двое суток захоронено в общей могиле среди останков бродяг и нищих. Личность погибшего была установлена лишь через две недели, когда из Нью-Йорка пришла бумага с описанием пропавшего русского – её составила полиция на основе показаний Лесовского. Сам адмирал, надо сказать, не слишком расстроился исчезновению неугомонного агента, будучи уверен, что тот пал жертвой борьбы тайных служб. Презирая до глубины души любые секретные ведомства, офицер не испытывал ни малейшего сожаления по их сотрудникам, даже если те выполняли поручения Его императорского величества. Смерть Костенко была списана на провокации поляков и вскоре забыта.


Спустя несколько месяцев Атлантическая эскадра взяла курс домой. Провожали её куда скромнее, чем встречали: американцы успели потерять интерес к сотрудничеству с Россией, едва ослабла британская опасность. Адмирал Лесовский, впрочем, не слишком сокрушался по этому поводу, зная, что польское восстание успешно подавлено, а следовательно, исчезла и напряженность в европейских делах. Россия больше не нуждалась в американских портах.

Барон Стекль благополучно вывернулся из своих затруднений, добившись продажи Аляски и Алеутских островов. В 1867 году эти земли перешли во владение США. Однако репутация посла была столь сильно подмочена сделкой, что император вынужден был принять его отставку. Это, однако, не помешало самодержцу осыпать дипломата милостями: он получил орден Белого орла, единовременное вознаграждение в двадцать пять тысяч рублей и пожизненную пенсию в шесть тысяч рублей ежегодно. Остаток жизни барон провёл в Париже, не испытывая сильного желания посетить страну, которую он столь долго представлял за океаном. Его верный подручный Катакази наследовал ему в должности посла в Вашингтоне, но продержался там недолго. Уже спустя два года американцы, раздражённые его интригами, настояли на смене русского представителя. Вернувшись в Россию, Катакази получил отставку, однако продолжал вращаться в высших кругах петербургского света, поучая молодых дипломатов: «Интересы России необходимо защищать так, милостивые государи, будто это ваши собственные интересы. Никому и в голову не приходило, что бывший резидент понимал эту фразу буквально…


Конец


home | my bookshelf | | Агент его Величества |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу