Book: Харбин



Харбин

Алексей Воронков

Харбин

©Воронков А.А., 2011

©ООО «Издательский дом «Вече», 2011


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Николя Лисенко, моему парижскому приятелю и бывшему «харбинцу»

Высокое унизится,

А униженное возвысится.

Пророк Иеремия

Как чума, тревога бродит,

Гул лихих годин…

Рок черту свою проводит

Близ тебя, Харбин…

Арсений Несмелов

Часть первая

Человек из Сорбонны. (Вместо предисловия)

1

Мишель впервые появился в нашем городе где-то в начале девяностых ушедшего от нас века, когда погрязшая в бесконечных политических распрях Россия судорожно пыталась выкарабкаться из постперестроечной разрухи.

Мы познакомились с ним на одном из мероприятий с участием общественных организаций города, где я представлял одно из местных печатных изданий и где, как обычно, шел горячий спор между непримиримыми политическими противниками относительно будущего страны. Кто-то из знакомых журналистов тогда сказал мне, что в зале присутствует настоящий француз, который прибыл в Благовещенск по каким-то своим делам и теперь проявляет интерес ко всему, начиная от экономических возможностей города и кончая политическими симпатиями его граждан. Мне захотелось посмотреть на него – ведь это, насколько я знал, был первый потомок древних галлов, оказавшийся после Октября семнадцатого в наших краях. До этого никто из его соплеменников, за исключением жены основателя города графа Муравьева, Катрин, не бывал на амурских берегах.

Впрочем, французы в этом смысле были не исключением. До последнего времени сюда не казали нос ни немцы, ни англичане, ни испанцы, ни тем более американцы, потому как места это пограничные, а сам Благовещенск многие годы был закрытым городом, куда не то что чужие, – свои, у которых не было специальной отметки в паспорте, не могли приехать без разрешительной процедуры. Вот в такой секретности и жили, пока не началась горбачевская перестройка, внесшая некоторые послабления в жизнь пограничных территорий. Первого европейца (о китайцах речь не идет – те с приходом в Кремль Горби, пользуясь близким соседством, тут же заполонили наши улицы) я встретил в городе еще в конце восьмидесятых. Им был восточный немец Йохим Янке, который приехал по приглашению друзей вместе с женой Мартой и шестнадцатилетней дочкой Анитой. Потом был какой-то испанец, был ученый из Норвегии, корреспондент американского географического журнала, посетивший знаменитый Муравьевский заповедник редких птиц… Был кто-то из Израиля, даже один датчанин на мотоцикле, а вот Мишель оказался первым французом.

Сейчас мне уже трудно вспомнить, каким образом я «подкатил» к нему. Однако помню, что после перерыва я возвращался в зал бывшего Дома политпросвещения, отданного в начале реформ Амурской областной филармонии, вместе с ним. Я уже многое знал о нем. В первую очередь то, что никакой он не француз, а русский и что у него только паспорт гражданина Французской Республики. А на Амур мсье Мишель Болохофф приехал с очень благородной миссией – что-то сделать для России. Да-да, так он мне и заявил: хочу, мол, что-то сделать для России.

Тогда многие добросердечные иностранцы, глядя на наше разорение, хотели что-то для нас сделать. Кто-то слал адресные посылочки с «гуманитарной помощью», которые безбожно разворовывались кем-то по пути, а кто-то даже давал кредиты на поддержание социальной сферы и развитие экономики, которые также бессовестным образом присваивали себе какие-то неизвестные люди, вероятно, те, что позже стали первыми российскими богачами.

Что касается Мишеля, то он собирался сделать нечто оригинальное – организовать институт по подготовке, как он выразился, специалистов мирового стандарта. Почему именно этот проект – об этом он мне позже подробно расскажет, при этом будет говорить взахлеб, так, как это делают сумасшедшие в своем порыве романтики.

Мишель принадлежал к той категории людей, которых новейшая история назвала харбинцами. Эти люди когда-то не приняли большевистскую революцию и были вынуждены бежать на чужбину. Сведения об этих изгоях в советские времена были для нас всегда отрывочными и неполными. И это понятно: господствовавшая несколько десятилетий в стране идеология пыталась выхолостить историю, оставив в ней только то, что было ей выгодно. Поэтому, чтобы мы не узнали чего-то большего, нам были запрещены всяческие контакты с представителями российской эмиграции, оттого в наших издательствах не печаталась художественная и иная литература, созданная русским зарубежьем, потому как там присутствовало свое видение истории. Лишь в последние годы к нам потихоньку стала возвращаться правда. Вот и Мишель Болохофф, потомок первой русской эмиграции, был частью этой правды, явившейся этаким свежим ветром, который уже потихоньку наполнял собой паруса новой истории.

Что касается меня, то я с детства был приучен с уважением относиться к прошлому, потому что это прошлое постоянно окружало меня. Ведь я вырос в городе, из которого за два с половиной десятилетия до моего рождения происходил исход за границу тех, кто не принял большевистскую власть. Однако не всем из них тогда удалось бежать – многие так и остались в Благовещенске на всю жизнь, привнеся на его улицы особый дух старой России. Оттого и город наш, будучи при этом закрытой пограничной зоной, слыл этаким заповедником культуры и интеллигентности, поражая приезжающих своей особой духовной атмосферой.

Кого тут только не было! Здесь можно было встретить и бывшего депутата Государственной думы, и белого генерала, сумевшего выжить в пору сталинских репрессий, и царских чиновников, академиков, придворных врачей, некогда известных деятелей искусства, а еще оставшихся у разбитого корыта прежних владельцев огромных состояний, короче всех, кто составлял элиту империи. За эти годы, казалось, они привыкли ко всему и вели скромный образ жизни. Во всяком случае, они старались ничем не отличаться от остальных. Но как спрятать то, что спрятать невозможно? Я имею в виду привычки этих людей, их образованность, начитанность, тягу к прекрасному, наконец, те же изящные манеры, которые остались у них навсегда. Вон, видишь? – порой говорил мне мой отец, указывая на неторопливо вышагивавшего по набережной старичка с тростью. Это-де бывший известный ученый. Или: вон та пожилая женщина в черном платье когда-то пела на парижской сцене… Мне было все это интересно, и теперь я с нескрываемой ностальгией вспоминаю те времена, зная, что они уже никогда – никогда! – не повторятся.

…После заседания я пригласил Мишеля вместе с его секретаршей Ирэн в кафе на чашку кофе. Однако вместо кофе мой новый знакомый предпочел коньяк, и вот мы, спрятавшись от лютых крещенских морозов в этом уютном погребке, расположенном в одном из старинных зданий на амурской набережной, попиваем какой-то третьесортный коньячок (другого в ту пору было трудно отыскать) и о чем-то непринужденно разговариваем.

Я с удовольствием слушаю правильную русскую речь Мишеля. У него легкий иностранный акцент. Он по-французски элегантен даже в своем простеньком сером свитере и чуть помятых джинсах. Он худощав и по-юношески подвижен в свои пятьдесят два, а подернутая сединой копна курчавых волос нисколько не добавляла ему лета. Напротив, она придала его внешности эдакий шарм неунывающего любителя жизни. И это после всего, что ему довелось испытать! Видно, решил я, все это заслуга благополучного Парижа, который способен зажечь в человеке искру надежды. Впрочем, глядя на Мишеля, я понял, что и Парижу не удается до конца выполнить пластическую операцию души, ибо внутренний надрыв все равно остается…

– Подавляющее большинство харбинцев, – неторопливо повествовал Мишель, удовлетворяя мое любопытство, – жили в городе своей колонией… Русские школы, русские церкви, русские магазины, взаимообщение тоже было на русском. Китайский мало кто знал, но мой случай особый. Я дружил с китайскими мальчишками и от них нахватался чужих слов.

Мишель видел, что я с большим интересом слушаю его, поэтому говорил обстоятельно, выстраивая некую сюжетную пирамиду, где каждый ее кирпичик – хронологическая часть его судьбы. Понимая, что подобный случай, когда бы он так полно рассказывал о себе, вряд ли ему скоро представится, Мишель вежливо просит свою помощницу, если у нее есть на то желание, тоже послушать его рассказ – дескать, для того, чтобы она имела о нем большее представление. Эта молодая особа, как потом выяснилось, была немкой, родителей которой вместе с другими поволжскими немцами выселили во время войны куда-то на Иртыш, поэтому для нее патрон был пока что белым пятном на карте ее судьбы.

Я прошу Мишеля рассказать о том, как его семья оказалась в Китае. Ведь до этого об исходе русских за границу я читал только в книжках, а тут живой харбинец, который о жизни эмигрантов знал не понаслышке. Мой собеседник кивает головой.

– Здесь, – говорит он, – присутствует некая дискретная сторона, связанная с жизнью моих родителей. Как сказала моя мама, пока она жива, – лучше об этом не говорить. – Он вздыхает, видимо, понимая, что поступает вопреки ее желанию. – Ясно, что в Китай мы, то есть мои родители, как и большинство харбинцев, попали не по своей воле. Была революция, Гражданская война… Была борьба. В итоге получилось, что многие офицеры белой армии, казаки, люди иных сословий – торговцы, чиновники, писатели, художники – оказались на той стороне…

В этом месте Мишель невольно указал взглядом туда, где, по сути, в нескольких шагах от нас, под хрустальным ледовым панцирем, тяжело ворочаясь в берегах, пробивал себе путь на восток могучий Амур. Я всем своим видом показывал, что этот исторический факт мне давно известен. На губах моего собеседника появилась хорошая улыбка, которая характерна для интеллигентных воспитанных людей.

– Знаю, знаю, для вас это не ново, – говорит он. – Еще бы! Ведь именно здесь, в этом городе, и происходил исход русских. Однако известно ли вам, что после революции эмигрантами стали не только те, кто бежал из России? Многие русские в те времена проживали в районе КВЖД – вот все они и составили в начале двадцатых годов русскую колонию. – Он сделал паузу, наполняя рюмки новой порцией коньяка. – Чин-чин! – произносит негромко и делает небольшой глоток. Мы с Ирэн последовали его примеру. – Ну а что касается меня, – лизнув для порядка ломтик лимона, продолжил он, – то я принадлежу к тому поколению, которое было поставлено перед фактом: мы родились там, и родина для нас тоже была там. Это для наших родителей то была чужбина.

Тут он начал рассказывать о своих родственниках, и я почувствовал, как его душа наполнялась теплом.

– Моя мама, Елизавета Владимировна Болохова, – повествовал Мишель, – была потомственной, или, как раньше говорили, столбовой дворянкой. У ее отца, Владимира Ивановича Гридасова, было большое имение под Москвой. Но самое интересное не это… Дед всегда гордился тем, что в молодости дружил с самим Столыпиным – слышали о таком? – обратился он ко мне. Получив положительный ответ в виде моей саркастической ухмылки, – мол, за кого вы меня принимаете? – он сказал: – Между прочим, это супруга Петра Аркадьевича Ольга Борисовна познакомила деда с его будущей женой, то есть моей бабушкой… Мария Павловна была на двадцать с лишним лет младше своего жениха, который успел прослыть закоренелым холостяком. А тут на тебе, по уши влюбился в молодую воспитанницу Бестужевских курсов. В конце прошлого века пути приятелей разошлись. Мой дед отправился на строительство Китайской Восточной железной дороги, а Столыпин сделал головокружительную карьеру в Петербурге… Кстати, некий дальний родственник эсера Багрова, того, что убил Петра Аркадьевича, многие годы работал под началом моего деда. Говорят, крепко ругал убийцу, а вместе с ним и всех эсеров, которые, по его словам, и привели вместе с большевиками Россию к революции.

Видимо, Мишелю льстило, что его дед был знаком с известным русским реформатором, поэтому он еще долго пересказывал то, что в свое время слышал от покойного Владимира Ивановича. При этом акцент он делал на их подвижнической деятельности, подчеркивая то, что это были поистине героические люди, отдавшие свою жизнь служению отечеству и незаслуженно забытые потомками. Я был согласен с ним, поэтому сказал, что теперь все изменится и Россия вспомнит о них, и не только вспомнит, но и использует их опыт в строительстве нового государства.

– Кстати, знаете, где я родился? – отпив из рюмки коньяка, неожиданно произнес Мишель. К тому времени мы еще не перешли на «ты», потому постоянно «выкали» друг другу.

– Вероятно, в Харбине?.. – предположил я.

Мишель широко улыбнулся, обнажая два ряда крупных, еще достаточно крепких зубов.

– А вот и не угадали! – по-мальчишески задорно воскликнул он. – Я родился, можно сказать, в двух шагах отсюда… На той стороне Амура.

– Как? – удивленно посмотрел я на него.

– Да-да… Тогда это еще был небольшой городок Сахалян. Старое маньчжурское название нынешнего Хэйхе, – уточнил гость. – Там же пошел в школу, при этом в русскую. Была там такая неполная средняя русская школа. Ее директором был бывший белогвардейский подпоручик Павел Николаевич Глубоков, – сказал он и сердечно добавил: – Человек, отдавший всю свою жизнь образованию и воспитанию русских детей.

На Мишеля тут же вдруг нахлынули добрые и не столь добрые детские воспоминания.

– Павел Николаевич страшно тосковал по России. Каждый день он выстраивал нас, своих учеников, на берегу Амура, и мы отдавали честь своей Отчизне – так он называл Россию. Я был маленьким, но уже кое-что понимал и потому смотрел на эту сторону завороженными глазами. «Ну почему, почему я родился не в своей стране? – думал я. – Почему мне приходится жить среди людей чужой национальности и выносить от них оскорбления?..» Последнее мучило меня больше всего. Взрослым еще куда ни шло – их жизнь уже не раз била, – а вот каково было нам, молодым, терпеть унижения?

Тем не менее, – продолжал Мишель, – все мы: и старики и молодежь, – чувствовали себя там чужими. Особенно тяжело нам стало жить после того, как к власти в Китае пришли коммунисты. Если раньше нас могли просто обозвать, допустим, тем же обидным для нас словом «лаомаудзе», что означает «волосатый» или «волосатая обезьяна», то с приходом коммунистов нам стали недвусмысленно намекать, чтобы мы убирались вон. А куда нам идти, если нас никто нигде не ждал? Ну разве это не трагедия?.. – Трагическая складка между бровей говорила о том, что Мишель до сих пор тяжело переживает все, что с ним когда-то произошло.

…Уже в первые минуты нашего знакомства я понял, что Мишелю очень трудно говорить о своем прошлом. Но как это порой бывает в подобных случаях, что-то упорно заставляло его выговориться до конца. Видно, такое редко с ним случалось, потому он и спешил сбросить с души этот тяжелый груз, который не давал ему свободно дышать.

Детство свое Мишель провел на границе с Советской Россией, где его отец Александр Петрович служил в пограничной сторожевой охране, полностью скомплектованной из бежавших после Гражданской в Китай белоказаков. Что заставило старшего Болохова перебраться в Сахалян, о том Мишель умолчал, поскольку это была их семейная тайна, которую он никому не хотел открывать. И только позже, когда мы станем добрыми приятелями, он в порыве откровения поведает мне многое из того, о чем он никому никогда не говорил. А тогда сказал только, что отец не нашел в Харбине приличной работы, поэтому согласился за сто таянов коротать свою жизнь вдали от цивилизации. Где не было больших городов, где вместо широких проспектов и современных зданий были узенькие улочки с прилепившимися друг к другу допотопными фанзами, дышавшими чесночным угаром, в которых жила забитая и неграмотная китайская беднота.

Мишель рано научился читать по-русски. В их школе была небольшая библиотечка, где он брал книги для чтения. Авторами их были русские классики – Пушкин, Лермонтов, Карамзин, Гоголь, Аксаков, Тургенев, Лев Толстой, Блок… Это они воспитали в нем любовь к исторической родине, они наполнили его душу светом и теплом, ни на минуту не давая ему забыть, что он русский. Это потом он увлекся Шекспиром, Гейне, Гёте, Рильке, Ларошфуко… Прочитал «Метаморфозы» Овидия, «Разговоры с Гёте» Эккермана и «Происхождение трагедии» Ницше, но только для того, чтобы поднять свой культурный уровень, без чего его бы не приняли в хорошее общество.



Школьную обстановку он помнил до мельчайших подробностей. К примеру, он помнил старый школьный клавесин, который после Гражданской войны привез с собой какой-то русский эмигрант. Мишель любил порой побренчать на нем, и это было его первое, как он выразился, соприкосновение с музыкой. С тех пор без музыки он никуда. Впрочем, вся его семья музицирует, а у него самого хороший голос, и он мне позже, когда мы в сумерках вышли на амурскую набережную, продемонстрировал его.

По словам Мишеля, жизнь русской колонии в Сахаляне группировалась в основном вокруг их школы. Многие из эмигрантов жили в страшной нужде. Испытывала нужду и семья Болоховых. Мишель помнил, что когда он в восьмилетнем возрасте пошел в школу, то ему нечего было надеть и обуть. Поэтому матери, к тому времени оставшейся без мужа, приходилось ходить по домам, выполняя тяжелую работу. Она белила жилища, мыла полы, окна, подметала улицы – только бы заработать на жизнь. И это бывшая-то рафинированная дамочка с блестящим образованием и дворянским происхождением!

Короче, первый раз Мишель пришел в школу в носках, и детвора здорово тогда над ним поиздевалась. И только директор школы бывший подпоручик Павел Николаевич Глубоков смог угомонить детей, объяснив им, что жизнь – штука полосатая, потому завтра каждый может оказаться в таком же положении.

Наверное, в таких невыносимых условиях и появляется эта бешеная тяга к знаниям, сопряженная с желанием поскорее выйти в люди. Поэтому уже через год Мишеля, как успешно освоившего первоначальный курс обучения, перевели сразу в пятый класс. Однако в начале пятидесятых русские стали массово покидать Сахалян, и в их школе, по сути, некому стало учиться. Пришлось записаться в китайскую.

Что касается Болоховых, то они уезжать не торопились. Мать решила, что дети должны были прежде окончить школу и по примеру ее старшего сына Николая – тот уехал на учебу в город Дальний – поступить в университет. В Сахаляне к тому времени оставалось не больше сорока-пятидесяти таких семей, но семьи эти в основном были смешанными. Впрочем, здесь всегда преобладали семьи со смешанным браком. Чисто русские семьи составляли большие колонии только в Харбине и Дальнем. Ну разве что еще в Шанхае.

2

Мишель помнил, что когда он жил в Сахаляне, то там, за Амуром, еще существовали казачьи поселения, где люди в основном занимались фермерством, – но то был уже их закат. Китай после победы революции стал создавать по примеру Советского Союза коллективные крестьянские хозяйства, которые постепенно вытесняли русских фермеров. Тем ничего не оставалось, как перебираться в другие страны. Первыми уехали те, у кого было куда ехать, а главное, были деньги, а у кого их не было или кто не хотел уезжать далеко от России, – те держались. Но в пятидесятые отношение к русским в Китае резко изменилось. Притом не в лучшую сторону. Как полагает Мишель, это было связано с секретными договорами между правительствами Советского Союза и Поднебесной, в результате чего и была решена участь белоэмигрантов. Русские стали массово покидать Китай. При этом мало кто знает, что в те времена был в ходу этакий обмен, когда китайцев, что жили в Советском Союзе, отправляли на свою историческую родину, а русских – на свою. Так, без всякого на то их согласия – только волевым решением властей.

– А Харбин?.. Как вы оказались в Харбине? Вы же, кажется, в начале нашего знакомства назвали себя именно харбинцем… – аккуратно, так, чтобы мой собеседник не потерял нить повествования, обратился я к нему.

– В Харбин как попал? – переспросил Мишель, делая мне знак наполнить рюмки. – После того как мы остались без отца, мать решила, что лучше будет, если мы уедем в большой город, где бы она могла найти приличную работу. А время было смутное. Революционный порядок коммунисты еще не успели навести, поэтому жизнь человеческая ничего не стоила. В пути могли и арестовать нас, и ограбить, и даже убить.

Он на минуту умолк – будто бы копался в памяти. Я чувствовал, как это тяжело ему давалось. Другое дело, если бы он каждый день занимался воспоминаниями. Тогда бы у него, быть может, выработалась бы привычка не чувствовать боль, а тут он был лишен этого противоядия.

По его словам, мать тогда не узнала Харбин, где прошли ее детство и юность. С улиц почти исчезли европейские лица, их заполонили раскосые глаза военных в обмотках, а еще многочисленные толпы людей в лохмотьях, которые в массе своей были крестьянами, бежавшими от голода и готовыми за чашку риса работать по двадцать четыре часа в сутки. Болоховым пришлось влиться в ряды этих нищих. Так втроем: мать, Мишель и его младший брат Иван, – они и бродили по Харбину, прося милостыню, которую им даже некому было подать. Пришлось перебиваться случайными заработками. Мать мыла посуду в китайских забегаловках, чистила овощи, стирала чужое белье; пацаны же, когда удавалось, зашибали копейку в речном порту, помогая купцам перевозить через Сунгари на «юли-юли» товар, или находили работу на овощном рынке.

Это был, по сути, закат русской колонии. Все рушилось, все менялось… Повсюду шло наступление на частную собственность. И если в конце сороковых людям еще разрешалось иметь собственное дело, то в начале пятидесятых предпринимателей стали потихоньку прижимать, а потом и вовсе запретили им всякую деятельность. Следом одна за другой стали закрываться церкви – паствы-то не стало. Наконец из-за массового отъезда русских прикрыли и русское консульство. Было понятно, что виной всему была жесткая позиция советского правительства, которое не только не поддерживало колонию, но и, как могло, способствовало ее уничтожению.

– А как с учебой? – спросил я Мишеля. Какая-де школа, коль нужно было зарабатывать на жизнь?

Тот улыбнулся.

– Нет, как же, учились! В Харбине мы с братом с утра посещали занятия в китайской гимназии, а после обеда шли в русскую школу. Спросите, когда мы работали?.. По вечерам. Часто ночью. Вот так, хочешь, как говорят русские, жить – умей вертеться. А мы хотели жить. Хотели стать людьми. Как наш старший брат, который, окончив институт и став шэньши, то есть ученым мужем, получил хорошую должность в Мукдене. Мы тоже хотели стать шэньши, а потом уехать куда-нибудь далеко-далеко. Помнится, когда мне было лет четырнадцать, я очень хотел уехать в Австралию. Не знаю, почему – наверное, книжек детских начитался об этой загадочной стране. А вот мама моя была человеком наивным во всех отношениях, – кто-то из эмигрантов ездил в Россию и, вернувшись, рассказывал о том, что там хорошо. Сегодня уже понятно, кто эти «рассказы очевидцев» готовил, но тогда… – Мишель усмехнулся. – Короче, часть эмиграции клюнула и решила ехать в Советский Союз. Ведь это была родина!..

Я слушал Мишеля, наслаждаясь его хорошей русской речью и все глубже и глубже погружаясь в его нерафинированную правду. Порой вот эта безыскусная сермяжная правда бывает ценнее и привлекательнее иного изысканного и талантливого романа.

– Мне было чуть больше четырнадцати, – перешел к новой главе своей биографии Мишель Болохофф, – когда моя мать привезла меня и моего младшего брата в Советский Союз. Старший брат отказался ехать, сославшись на то, что у него очень интересная работа. Хорошо помню, как мы пересекали границу… – В этом месте Мишель сделал небольшую паузу, будто бы собирался с духом. Видимо, то был не лучший момент в его жизни – иначе бы в глазах его не было столько боли. – Добравшись на поезде до станции Маньчжурская и пройдя необходимую таможенную и пограничную процедуру, мы оказались на советской территории. Там, на станции Забайкальской, к нам подошел какой-то русский мужичок и попросил у матери денег на выпивку. Выпил и говорит: «Что вы, дураки, наделали? Зачем приехали?.. Э-эх!..»

Я мало что еще в ту пору соображал, но это «э-эх!» произвело на меня впечатление, и я вдруг почувствовал, что мы попали в мышеловку, – за нами захлопнулась дверца и мы оказались в плену. И если на той стороне мы еще были благородными эмигрантами, которых китайцы, хотя и притесняли, тем не менее не лишали права оставаться людьми, то здесь нас ждало нечто страшное… Наша жизнь молниеносно изменилась.

А потом были «телятники» – это вагоны для перевозки скота, в которых бывших «харбинцев» полмесяца везли до Омска. Там их погрузили в военные грузовики и забросили в голую казахстанскую степь, где единственным на сто верст вокруг селением был казахский аул Курумбей.

– В память о той страшной жизни моя загородная ферма во Франции носит схожее название Куранбель, – заметил Мишель. – Это для того, чтобы я не забывал свое прошлое… «Кур» – это «двор», «бель» – «красивый». Получается «красивый двор».

Я покачал головой. Он воспринял мое удивление по-своему и как-то многозначительно посмотрел на меня. Дескать, именно так, «красивый двор», а вы как хотели?..

По словам Мишеля, в том Курумбее, как и в других близлежащих селах, люди даже не имели на руках паспортов. Они были подневольные и бесправные. Хлебнув сполна той скотской жизни, в одну из ночей семья Болоховых бежала из резервации. Куда идти, они не знали. Сориентировавшись по звездам, пошли на север. Кругом степь, дикое безмолвие, и лишь где-то вдалеке слышалась протяжная, как сама беда, унылая волчья перекличка. Так и шли без воды, без еды несколько суток, пока не наткнулись на какое-то русское селенье, расположенное рядом с железной дорогой. К людям выходить побоялись – а вдруг те схватят их и вернут в резервацию, а еще хуже, посадят в тюрьму? Вырыли возле железнодорожного полотна землянку и стали в ней жить. Поначалу питались какими-то кореньями, а когда стало невмоготу, все же вышли к людям. Слава Богу, никто даже не поинтересовался, кто они, откуда – видно, те люди сами горе мыкали, а оттого им не было дела до других горемык.

Там, в деревне, и жилье себе нашли. Время было послевоенное, селения русские поредели. Одних людей война выкосила, других болезни. Так что с десяток хат стояли с заколоченными окнами. Одну из них Болоховы и присмотрели себе.

Позже для Елизаветы Владимировны и работа нашлась – стала преподавать английский и литературу в местной школе, – туда же пошли учиться и сыновья.

Для Мишеля по-прежнему учеба оставалась главным в его жизни. Все, что он увидел здесь, настолько его потрясло, что ему, как никогда, захотелось поскорее встать на ноги и зажить другой жизнью. К пятнадцати с половиной годам, успешно освоив полный курс школьной программы, он сдал выпускные экзамены, при этом сдал их на «отлично».

После этого, не раздумывая, он уехал поступать в МГУ. Мать, зная о намерении сына, два года копила для него деньги. Однако, видно, зря: в университете, изучив биографию Мишеля, ему дали понять, что в свои неполные шестнадцать он для советского общества человек уже совершенно потерянный, что ему с его эмигрантским прошлым нечего и соваться в такой престижный вуз, как МГУ.

Вот тут-то Мишель окончательно понял, что ничего хорошего в этой стране ему не светит и что он сделал большую ошибку, когда не стал отговаривать мать, которая решила вернуться на свою горячо любимую родину.

…И все же Мишелю удалось поступить в главный вуз страны. Наверное, там учли его незаурядные способности, когда он без чьей-либо помощи сдал все пять вступительных экзаменов на «отлично». Исполнилась его давняя мечта – он стал студентом отделения восточных языков МГУ.

– Это было конечно же чистой случайностью, – отметил он. – Особенно это стало ясно, когда я увидел, кто окружал меня в университете, – это были сплошь дети партийных работников, генералов, маршалов и министров… Помнится, на нашем курсе оказалось лишь восемь студентов из низшего сословия, которые попали в вуз только благодаря своим знаниям, а не высокопоставленным папашам.

На тот момент Мишель еще недостаточно хорошо понимал сущность коммунистических идей, и это мешало ему ориентироваться в жизни. Чтобы заполнить этот пробел, он стал заниматься самообразованием. Для этого, если верить его словам, он прочел пятьдесят пять томов сочинений Ленина и сорок семь Маркса и Энгельса. Ну а поскольку, по словам Ленина, марксизм нельзя познать без знания Плеханова, он ко всему прочему «махнул» еще и двадцать восемь томов первого русского марксиста. При этом, чем больше он читал этих просвещенных материалистов, тем все чаще вспоминал трудовой люд Сибири, куда их с матерью и братом однажды забросила судьба. Вспоминал доярок, которые окоченевшими руками доили на морозе коров, их худющих, вечно голодных детей, мужиков, которые были не в силах прокормить семью, опускали руки и спивались…

«Что и говорить, – рассуждал Мишель. – Нужно просто сравнить действительность с теорией, с ее радужными выводами и понять, что это совершенно разные вещи». Марксисты говорили одно, а на деле у них получалось другое. Ему хотелось плюнуть на все и уехать. Но куда уедешь, когда тебя нигде не ждут? Да и уехать-то невозможно, разве что сбежать. Пришлось после университета устроиться на работу в институт востоковедения, где ему предложили место редактора радиостанции «Мир и прогресс», вещавшей на китайском языке. Работа, можно сказать, не пыльная, однако он теперь думал лишь об одном – как вырваться за границу. Он был сыном эмигрантов, а такие, вкусив однажды свободы, будут потом бредить ею всю жизнь. Ему было тесно в этом замкнутом пространстве странных иллюзий, где практически не было места человеческой инициативе и самостоятельности, а следовательно, возможности заниматься поиском своего пути в науке. Где каждый человек должен был ощущать себя лишь послушным винтиком в организме этого бездушного авторитарного общества.

А Мишель мечтал о большой науке. Еще учась в МГУ, он начал разрабатывать неординарную систему преподавания китайского языка. Особенно его занимала проблема иероглифики (позже в Европе стали использовать термин, который придумал Мишель – синограмма). Он пытался создать такой метод, с помощью которого было бы нетрудно научить человека китайской письменности. Забегая вперед, нужно сказать, что исследователю (по словам Мишеля, на западе люди науки не любят называть себя учеными, а предпочитают термин «исследователь», ибо так звучит скромнее, но дела не меняет) удалось осуществить свою идею. Но это произошло уже в Сарбонне, знаменитом парижском университете, куда он в конце семидесятых попал на стажировку, да так и остался в его стенах, не пожелав вернуться домой. Там он получил звание профессора и стал известным на весь мир китаеведом. Свое решение остаться во Франции считал осмысленным, потому как был уверен, что, когда он освободится от груза идеологии, он сделает больше для науки. Иное его не интересовало, ибо по натуре он был законченным аскетом. Главное для него богатство – это книги, без которых он не представлял своей жизни. Немаловажно здесь было и то, что он женился на француженке по имени Дельфина Велерс, востоковеде и внучке известного ученого-физиолога, которая, привыкнув к западному комфорту, ни за что бы не поехали в неустроенную Россию.

– Я тогда думал, что тоталитарная система, установленная в России, вечна, – признался мне Мишель. – Ведь ее, казалось, было невозможно ни расшатать, ни разрушить. Кто мог тогда, в конце семидесятых, предвидеть, что пройдет каких-то десять лет и все изменится?

Мишель предложил нам снова выпить. Ирэн отказалась, потому что официантка уже принесла ей мороженое с наполнителем в железной вазочке, а мы с моим новым знакомым продолжили опорожнять бутылку коньяка.

– Да, все случилось так внезапно… – усмехнулся я.

– Вот именно… – отхлебнув из рюмки коньяка, кивнул Мишель. – Вот именно! А то ведь получалось, как в том фильме про вампиров. Родители передавали свою зараженную идеями кровь детям, те – своим, и так бесконечно… Чтобы выжить, люди шли на компромисс со своей совестью, дети же, глядя на них, начинали делать то же самое. Как в свое время китаянкам уродовали ноги, заключая их в деревянные колодки, так и в СССР людям уродовали мозги. Наверное, до сих пор бы это продолжалось, если бы не ваш Горби…

– Это не совсем так, – не соглашался я с ним. – Для этого были все предпосылки.

– Вы хотите сказать, во всем виновата западная пропаганда? – хитровато посмотрел на меня Мишель.

– Не только. С годами люди стали кое-что понимать… В массах потихоньку рос протест. Надоели нам все эти пустые речи коммунистических лидеров. Вот семя, брошенное Горбачевым, и попало на хорошую почву… И сразу взрыв. Кто тогда поддержал коммунистов? Да почти никто! Хотелось чего-то нового…

Мишель кивнул. Дескать, он согласен со мной.

– Короче, я понял, что конца этому вампиризму не будет и что Россия, которой я с детства хотел посвятить свою жизнь, для меня навсегда потеряна. Потому я и решил не возвращаться домой. – Он будто бы пытался оправдаться передо мной, потому искал все новые и новые аргументы. – Да-да, я не хотел возвращаться в государство вампиров! Я с головой ушел в свои исследования. Я не мог ни есть, ни пить, все работал, работал… Бывало, сутками не выходил из своего кабинета…



…Но тут вдруг что-то случилось с Россией, которую, несмотря ни на что, он продолжал любить и которую ни на минуту не забывал. И здесь открылась новая страница биографии Михаила Александровича Болохова, или, по-нынешнему, Мишеля Болохофф.

– Нам неожиданно вернули нашу Россию, – сказал он, и в его глазах я увидел тот блеск, который появляется у человека в минуты душевного подъема. – Мы-то думали, что не доживем до этой поры, а видите, как получилось…

Теперь и он возвращался в свою Россию. Пока что, правда, гостем, но со своей идеей, которая хотя и не является каким-то всеобъемлющим проектом преображения жизни, однако тоже имеет свою ценность.

– Когда я увидел, что в вашей стране происходят перемены, я решил: мне нужно тоже что-то сделать для России, – говорит Мишель, и я понял, что причиной всему этот великий генетический зов, который дремлет в каждом русском человеке, оказавшемся вдали от родины. – Во Франции я жил неплохо, но тут вдруг понял, что не могу без России. И жена Дельфина поняла это, когда мы несколько лет назад возвращались из Китая через Россию домой, в Париж. Она тогда увидела, что я места себе не нахожу, что просто без ума от счастья оказаться снова на родной земле, и говорит: «Поезжай в Россию, поработай…»

И вот он здесь. Он хочет что-то сделать для России. Впрочем, он уже конкретно знал, что он для нее может сделать. Русские, затеяв свои реформы, остро нуждались в высококвалифицированных специалистах – их-то он и будет готовить, открыв современный институт, – этакий евразийский храм наук, который будет использовать лучшие мировые обучающие методики. Для этого у него есть все: и опыт, и средства… Вот только как на это посмотрят здешние чиновники?..

Я пытался ему помочь. Мы ходили по инстанциям, несколько раз ездили за поддержкой в Москву, в поисках каких-то бумаг отправлялись на перекладных в Харбин, потом в Париж, потом снова в Харбин. Мы были буквально измотаны дорогой, а еще больше нас злило непонимание российских чиновников, озадаченных необычным предложением и ломавших голову над тем, какую выгоду из этого предприятия они извлекут для себя. Мишель не успевал давать взятки, постоянно удивляясь тому, насколько жаден и коварен наш чиновник. Увы, пока мы утрясали дела, идея Мишеля была раздавлена надвинувшимися штормами перемен. Сам же Болохофф за ненадобностью вновь был выброшен этими штормами на чужие берега. Зная, что я собираю материал о белой харбинской эмиграции, он в знак благодарности за мою помощь оставил мне дневник своего отца. Дескать, буду рад, если он тебе пригодится в твоей литературной работе.

Так вышло, что я долго не мог найти времени, чтобы взять в руки эту старую тетрадь, отмеченную печатью целой эпохи. А когда наконец это мне удалось, когда я прочел первые строки дневника, написанные хорошим убористым почерком, то я уже не мог оторваться от этих пожелтевших от времени страниц. Так я и узнал многое из того, что мне не успел рассказать этот русский француз Мишель Болохофф. Позже мне посчастливилось познакомиться в Китае с эмигрантами первой волны. Разговаривая с этими людьми, я как бы погружался в другое время, жил в нем, кого-то любил, кого-то ненавидел, страдал, строил планы и на что-то надеялся…

Отца Мишеля, как, впрочем, и его матушку, мало кто из этих могикан русского зарубежья помнил, а тот, кто помнил, ничего плохого сказать о них не мог. Только, мол, история их любви овеяна некой тайной, прикоснуться к которой они так и не дали никому…

Глава первая. Болохов

1

На перроне – толпы народу. Одни отъезжают, другие провожают, но есть и просто праздно шатающиеся, среди которых немало карманников. Этих гоняла милиция, посвистывая в свои соловьиные свистки. Картина обычная для трех вокзалов – иначе это будет уже не Москва.

– Это случайно не владивостокский? – оказавшись на платформе Ярославского, спросил Болохов какого-то мужичка с котомкой за плечами и указал глазами на стоявший под парами состав.

– Да, кажись, он… – кивнул тот. – А у тебя, мил человек, случайно не найдется табачка?

– К вашему несчастью, я не курю… – виновато улыбнулся Александр.

Человек, понимающе моргнув глазами, пошлепал дальше, а Болохов стал искать свой вагон. Отыскав его, протиснулся сквозь строй провожавших, и уже хотел было подняться по ступеням наверх, когда вдруг услышал за спиной чей-то голос.

– Куда, гражданин? А билетик?..

Это был проводник, средних лет мужичок, обряженный в изрядно поношенную казенную униформу. У него были натруженные руки и рябое сермяжное лицо – будто бы на нем черти в свайку играли. Он долго и внимательно изучал билет и только потом дал Болохову добро.

– Ну что, господин хороший, выпьем, что ли, с устатку? – не успел он войти в купе, предложил ему дородный дядька в овчине, у которого была большая косматая борода, отчего он смахивал на лешего, а еще больше на разбойника с большой дороги.

Поймав настороженный взгляд Болохова, он криво улыбнулся, показав из-под усов несколько крепких прокуренных зубов и пьяно икнул.

– Что, не нравлюсь, ваше благородие? Вот-вот… Сам вижу, на черта стал похож. А все потому, что две недели уже пью. С чего, спросишь? А все с того! Рази не знаешь, что творится вокруг?.. Добрых людей, говорю, эти товарищи большаки решили к ногтю прижать… Вот и прижали! И что мне остается?..

Болохову не было дела до этого пьянчуги. Нужно было устраиваться, и он, приподняв нижнюю полку, поставил под нее свой саквояж. Потом сел у окна и стал наблюдать за перроном. Тем временем бородач, откупорив зубами бутылку, стал пить прямо из горлышка. И пил он так жадно, с таким бульканьем в горле, что Болохов поморщился. Неужели ему придется ехать в компании с этим живоглотом? Спросить бы, куда тот держит путь, да не хочется вступать с ним в разговор. А то ведь привяжется – жизни не даст. Будет нести всякую пьяную чушь всю дорогу.

А тот вдруг сам проявил к нему интерес. Выглотав полбутылки и даже не закусив, спросил, вытирая мурло рукавом полушубка:

– И куда ж мы едем, господин хороший?

«Ну, началось!» – поморщился Александр, решая, отвечать ему на вопрос этого косматого черта или нет. Была б его воля – он бы его спровадил куда подальше, чтобы тот не травил перегаром честной народ, но не будешь же трясти при всех своим удостоверением сотрудника ОГПУ. А вдруг вот этот самый бородач тоже едет в Харбин… А у него на лбу не написано, кто он таков. Встретит на улице да и поднимет хай. Вот, мол, господин чекист, где мы с вами встретились! Тогда, позвольте-ка, я вас провожу в полицейский участок. Вы же, я думаю, нелегально приехали сюда, не так ли?

Чтобы не дать повода бородачу заподозрить его в невежливости, ответил:

– Я еду на Дальний Восток… А вы? – в свою очередь, спросил он.

Тот даже крякнул от удовольствия.

– Так ить и я туда же! Вот как повезло-то, а? Значит, вместе… до конца…

Болохов все-таки ожидал иного ответа, поэтому он даже изменился в лице и, зарывшись в поднятый каракулевый воротник пальто, погрузился в свои невеселые мысли. В вагоне было нетоплено, оттого никто из пассажиров и не думал снимать верхнюю одежду. «Экономят, гады, уголь», – думал он о железной дороге, хотя прекрасно понимал, что страна еще не успела справиться с военной разрухой, и потому правительство постоянно призывало своих граждан жить экономно. Вот и экономили. Ну да ладно, лишь бы был кипяточек, а вот если и его не будет, тогда беда. Хотя из окна своего купе он видел, как прямо к дверям их вагона подкатили сани, груженные углем, и как проводники, два невысоких юрких мужичка, облачившись в старенькие дырявые полушубки, стали таскать наверх набитые коксовыми брикетами мешки.

– Значит, на Дальний Восток… – снова послышался грубый прокуренный голос соседа. – А куда точнее, если не секрет?

Леший уперся в Болохова своими нахальными, чуть с хмельной поволокой глазами, и пытался его разговорить. Есть такие люди, которым тягостно одиночество, и потому они всегда стремятся найти компанию. В планы Болохова не входило вступать в контакт с пассажирами, однако это всегда выглядит слишком подозрительно, когда кто-то начинает увиливать от твоих вопросов, более того, сторониться тебя. Люди ведь не звери, они не должны друг друга бояться, потому, когда заведется этакий одинокий волк, то он сразу даст повод для кривотолков.

Но говорить правду Болохов не мог, поэтому ему пришлось соврать. При этом ответ его был достаточно обтекаемым, из которого трудно было что-то понять конкретное.

– Там будет видно, – ответил. – У меня и в Чите есть дела, и в Хабаровске, и во Владивостоке. Поэтому посмотрю, где мне сойти…

Леший понимающе тряхнул бородой.

– По делам, значит… – Он снова прильнул к горлышку и сделал глоток. – Никак, начальник какой?.. – спросил и тут же: – Верно, он самый, а кто ж еще? Чай, был бы кем другим, в купейный бы не забрался. Сегодня только начальство и ездит по «железке» господами. Хотя что там – они и везде нынче господа-бояре…

– Но вы ведь тоже сели в купейный, хотя и не похожи на начальника, – усмехнувшись, произнес Александр.

Леший поморщился.

– Да ладно тебе выкать-то – чай, не на партейном собрании. Что все «вы» да «вы»… Али сам партейный?

Болохов покачал головой.

– Нет, не партейный, – в тон ответил он лешему, хотя это была неправда, потому как на самом деле Александр еще в восемнадцатом вступил в большевистскую партию.

– А кто ж тогда? – Бородач, прищурив один глаз, другим пытался просверлить его насквозь. По виду ему было где-то около сорока, потому, несмотря на то, что он пьян, глаза его не слезились, как это бывает у стариков.

– Я художник, – сказал Болохов, ляпнув первое, что ему пришло в голову. Хотя по легенде он – сотрудник одной из столичных газет. Однако он хорошо знал, что многие граждане с подозрением относятся к людям этой профессии, а то и вовсе боятся их, потому старался не шибко-то распространяться о себе. – Правда, попытался было коммерцией заняться, а тут вдруг этот нэп прикрыли…

Леший почему-то остался доволен ответом. Главное, что перед ним не начальник, к которым у него, по всему было видно, особое отношение.

– У меня тоже, брат, беда… Ты вот про купейный говорил… Да, еду я в ем! Но скорее в последний раз…

– Это еще почему? – У Болохова не было особого интереса к этому человеку, но ради приличия он все же поддерживал разговор.

– А потому! – насупил мохнатые брови сосед. – Слыхал что-нибудь про раскулачивание?.. Ну вот, я и есть тот мироед, как там нас большаки называют… Я и есть тот кулак, с которым теперича борются. Выходит, мы с тобой родственники… И тебя в отставку отправили, и меня. Но что эти большаки без нас делать-то будут? Кто им хлеб будет растить, кто будет торговать, дома строить? Лодыри, что ли, эти, которые семечки на завалинках лузгают, вместо того, чтобы делом заниматься? Да не станут они работать – вот попомни мои слова!

Леший так разошелся, что ему стало жарко в своем овчинном одеянии, и он даже попытался его сбросить, но потом вдруг передумал, увидев, как изо рта Александра выпорхнуло чуть заметное облачко пара.

– И где же твой дом? – спросил Болохов.

– Мой-то? Мой в Тверской губернии, – ответил сосед. – Там и семья моя. Жинка, старая мамка да дети еще… Трое уже взрослые, а вот остальные пять… – Он как-то отчаянно махнул рукой. – Их растить еще да растить, а тут того и гляди посадят на подводу и вывезут куда-нибудь в Сибирь. Но это еще ладно, а то ведь могут и в каталажку посадить на гольную воду с сухарями. А еще я слыхал… – Он наклонился к Болохову и этак заговорщицки полушепотом: – Еще я слыхал, что расстреливают нашего брата по чем зря… Ты как, не в курсе этой политики? Нет? А я, правда, слыхал…

«И не ослышался», – чуть было не сказал вслух Александр. Он-то знал лучше других, что происходит сейчас в стране. Именно их ведомству сегодня приходится проводить эти суровые революционные законы в жизнь. Бывало, задумывался Болохов: а все ли у нас идет правильно? Может, зря мы и нэп тот свернули, и в колхозы людей загоняем? Ведь при Ленине все по-другому было. Он знал, что делал. Вот и новую экономическую политику не случайно разработал взамен «военного коммунизма», заменив продразверстку продналогом. Был голод, люди хлеб по карточкам получали, а тут вдруг с приходом мелких капиталистических предприятий и частной торговли продукт на прилавках появился. Вот тогда-то и возник этот настоящий, а не тот прежний, декларативный союз рабочего класса с крестьянством, когда стали развиваться связи социалистической промышленности с мелкотоварными крестьянскими хозяйствами. Все это обеспечивало быстрое восстановление народного хозяйства и начало его социалистической перестройки. А тут вдруг взяли да порушили все. И сразу в стране начался голод. Вон сколько народу повымирало за эти последние месяцы. И все оттого, что жрать нечего. Ну зачем, зачем нужно было ставить все с ног на голову? Неужто в правительстве не нашлось ни одного умного человека, который бы взял да высказался против нового курса партии? Но об этом вслух Александр говорить не мог, помня о том, что теперь каждое слово, сказанное против партии, становится смертельным приговором. Это еще недавно можно было дискутировать по любому поводу, а теперь пришли иные времена. Партия закручивает гайки, вот и нужно быть предельно осторожным. А он, Болохов, чекист, и ему вообще преступно держать в голове крамольные мысли.

– А что ж от семьи-то уехал? – чтобы остановить поток тех самых крамольных мыслей, спросил он бородача.

Тот тяжело вздыхает.

– Да вот решил поглядеть, как там, у океана, люди живут, – проговорил он. – Говорят, жизнь там вольная – не в пример нашей. И земли столько, что некому ее обрабатывать. Если что, туда и перевезу семью-то. Но прежде все же надо поглядеть…

«Хитрый ты Митрий, – усмехнулся про себя Александр. – Впрочем, настоящий хозяин и должен быть таким. Прежде чем отрезать, семь раз отмерит. Только хочу тебя разочаровать, мил человек: и на Дальнем Востоке нынче та же петрушка. И там нэп прикрыли, и там полным ходом идет раскулачивание. Отсюда и крестьянские бунты по всей стране. Что-то будет дальше?..»

Открылась дверь, и на пороге в сопровождении молодой дамочки, одетой в новое габардиновое пальто с лисьим воротником, и военного появилась толстая пожилая тетка, замотанная в козью пуховую шаль.

– Ой, здравствуйте, люди добрые! – протискиваясь в купе, громко проговорила толстуха. Увидев, что там одни мужики, немного сконфузилась и с упреком глянула на стоявшего за ее спиной молодого человека в длинной шинели и нахлобученной на глаза буденовке. Мол, видишь? А ты говорил…

Что он там ей говорил – никто не знает, только военный вдруг наклонился к ее уху и шепнул:

– Мама, не беспокойтесь! Никто вас не обидит. Я поговорю с проводниками…

Мужчина внес в купе новенький фибровый чемодан, а следом и лукошко с продуктами. Чемодан он оставил прямо в проходе, так как из-за больших габаритов его нельзя было нигде спрятать, а лукошко засунул под столик.

– Ну, мама, мы пошли – что уж ждать-то? – произнесла молодая дамочка и поправила на голове свой белоснежный вязаный берет.

– Идите, детки, идите… – вздохнув, сказала тетка. – Дайте только я вас поцелую…

Прощаясь, она для порядка всплакнула. Когда же провожающие ушли, тут же, утерев слезы, включилась в дорожную жизнь. Прежде всего она попросила человека, похожего на лешего, освободить ей место у окна, сославшись на то, что она собирается отужинать.

– Может, нам выйти пока? – спросил ее Болохов.

Та замахала руками.

– Да нет-нет, что вы!.. Сидите… Я вот только спросить хочу: вы, случаем, не собираетесь курить в купе?

Болохов покачал головой.

– Я вообще не курю… может, только вот этот товарищ?.. – Он указал глазами на соседа. – Но мы его попросим, чтобы он в тамбур выходил…

Тот скривил физиономию.

– И тут, дьяволы, жизни не дают… – простонал он. – Ладно, что уж там… Могу и в тамбуре покурить.

– Ну вот и договорились, – улыбнулся Болохов. – Так, может, нам все-таки выйти? – снова повторил он свой вопрос, обращаясь к тетке. А та:

– Не тревожься, милый. Я вот попросила человека, чтоб он мне местечко уступил, – вот и хватит…

– Да садись, садись, а я на свою полку полезу, – прохрипел сосед в овчине. Допив до конца бутыль, он совсем окосел и ему потребовался покой. На старые дрожжи оно всегда так. Глотнул – и спекся. «А иначе, – думал Болохов, – этот леший еще долго бы духарился. Это хорошо, если он не буйный, а то ведь бывают такие, что в пьяном угаре готовы и к столбу прикопаться».

– Сынок, угощайся, – расстелив газету на столике и обставив ее продуктом, предложила Александру тетка. В отличие от пьяного лешего, он, видимо, вызывал у нее доверие, и потому она решила на всякий случай расположить его к себе. – Вот тут курочка, вот яички, вот сало с чесночком, а это колбаска… Ешь, милый…

Болохов сглотнул голодную слюну, хотя перед тем, как отправиться на вокзал, он успел забежать в рабочую столовку возле бывшего завода Гужона и поесть.

– Нет, спасибо, я сыт, – проговорил он.

Тетка шмыгнула носом.

– Ну, смотрите, а то бы поели… Мне все равно всего не съесть за дорогу. А продукт портится, – сказала она.

– А вы куда едете? – не преминул задать ей обычный в таких случаях вопрос Александр.

Та на мгновение задумалась. А правда, куда она едет? Ах да…

– Я это… в Иркутск еду, миленькай, на Байкал… Слыхали?

Ну как же не слыхать! В марте двадцатого года ему вместе с товарищами пришлось с боем брать этот город. Его тогда даже легко ранило.

– Слыхал, но быть не бывал, – соврал Болохов.

– А вот мой зять… Да вы его видели – он провожал меня сегодня… – объясняла тетка. – Так вот он со своим эскадроном освобождал Иркутск от Колчака. Там и познакомился с моей Анькой. А когда война закончилась, он приехал за ней и увез в Москву. Тут он в академии учился. А теперь вот стал большим начальником…

«Да это и без того понятно», – подумал Александр, вспомнив про три ромба в петлице провожавшего тетку военного. Иначе ты бы не ехала в спальном вагоне.

– Так, говоришь, начальник твой зять? – прозвучал сверху хриплый голос лешего – будто бы то небесные ангелы свои иерихонские трубы решили прочистить.

– Ну да, начальник, – ничего не подозревая, с гордостью подтвердила тетка.

Следом сверху послышался не то кашель, не то загробный смех.

– Выходит, это твой зятек нынче нашего брата к ногтю прижимает? – спросил леший. – Что, не рассказывал он тебе, как крестьян под Тамбовом шашкой рубил?

Тетка испуганно посмотрела на Болохова, мол, что это сосед там говорит? Потом перевела взгляд за окно, будто бы искала глазами зятька. Но того и след простыл.

– Так, значит, вы в Иркутске живете? – чтобы заставить женщину забыть про лешего, вроде как заинтересованно спросил ее Александр.

– Ну да, там, – подтвердила она, а сама косилась наверх. – Муж помер, теперь одна век коротаю. Трудно, конечно, приходится одной-то, но ничего, детки помогают. Вот погостить к ним приезжала.

– Да вы ешьте, ешьте… – сказал ей Болохов. – А то я вас отвлекаю своим разговором.

Она взяла в руки яйцо и, постучав им по столику, начала очищать его от скорлупы. Потом, обмокнув в соль, и поднесла ко рту. Покончив с яйцом, взялась за курицу. Привычным движением оторвала от туловища ножку, затем начала ее обгладывать. Глядя на нее, Болохов снова сглотнул слюну. Вот сейчас он и, правда, поел бы. Слишком жидкими были те столовские щи, да и в котлете больше было хлеба, чем мяса, так что это только показалось ему, что он наелся. Была б у него жена, она бы не отпустила его голодного. И даже в дорогу что-то бы дала. А так он даже не знает, что обычно берут с собой в таких случаях. Не ориентируется он в этих жизненных пустяках – и точка. Все надеется на столовки да трактиры. А они не везде есть. Так что приходилось порой и голодать, даже несмотря на то, что в кармане у него лежали деньги. Да что там, бывало, проснется среди ночи и в голодном припадке начнет шататься по кухне в поисках какой-нибудь жратвы. А там шаром покати. Не будешь же у соседей по коммуналке в столах шарить. Приходилось извиниться перед своим пустым желудком и не солоно хлебавши снова ложиться в постель. А разве заснешь, если твои кишки на всю коммуналку урчат, так урчат, что, наверное, их голодную симфонию вся Москва слышит?

Впрочем, ему не привыкать. Он помнит, как они с курянином Аркашкой Тумановым, дружком своим, перебивались с кваса на воду, когда учились в «художке». Помочь-то некому было, потому как оба были сиротами. Аркашка тот вообще родителей своих не помнил, а Болохова после гибели отца во время кронштадтского восстания 1905 года воспитывать пришлось вдовой матушке, у которой кроме Александра было еще три рта. Так что все эти горы яблок, апельсинов, винограда, фиников и прочих сладостей, что лежали за стеклянной витриной магазина Левина, друзья могли поедать только глазами.

Вот и приходилось им крутиться. Все деньги, которые им удавалось заработать «халтурой», а работы для художников в городе всегда хватало, так вот все эти деньги, что друзья получали за свои старательно размалеванные витрины магазинов и трактирные вывески, они почти полностью отдавали домовладелице, старой вредной немке Марлис Ленц. Та за маленькую комнатенку под самой крышей, где они устроили себе мастерскую, драла с них три шкуры, как за хоромы в бельэтаже. На то, что оставалось, они покупали кисти, краски и холст. О какой жратве после этого можно было говорить? Короче, питались, чем Бог пошлет. В основном ходили по закусочным, где на столах всегда был бесплатный хлеб с солью. Это и была в основном их еда, которую они запивали таким же бесплатным несладким чаем. Можно было бы, конечно, пойти к Сашкиной тетке на Большую Морскую, семья которой хоть и жила ни шатко ни валко, однако у них всегда было, что пожрать. Но сытость, как и богатство, в их творческом цеху не приветствовалась, потому как считалось, что настоящим художником может быть только голодный пахарь от искусства.

Все это кончилось в одночасье, когда началась Гражданская война, и Болохов встал на казенное красноармейское довольствие, где тоже было нежирно, но все же живот к позвоночнику не прилипал. «Ничего, – говорил им командир эскадрона, пожилой хохол по фамилии Петренко. – Вот прогоним беляков, жизнь сразу и изменится, так что вместо перловки будем есть сало». Но кабы его слова да Богу в уши. Да, что-то изменилось, но теперь снова возвращается голод. И то, что эта тетка у окна ест курицу с колбасой, еще не показатель народного благополучия, потому как все это куплено на деньги ее начальствующего зятька. А был бы зять, к примеру, таким вот, как этот длинноносый, похожий на мумию, лысый очкарик, который только что вошел в их купе и теперь, не отрывая голодных глаз от стола, тихо сидел рядом с Болоховым, прижав к груди футляр со скрипкой, тогда бы все, быть может, было по-другому. Тогда эта тетка вместо курицы, скорее всего, жевала бы серу, которую завернутые в старенькие шали предприимчивые бабульки продают на перроне и которую взрослые покупают не только для своих детей, но и для себя, чтобы голод в дороге заглушить. Это как с тем же табаком. Порой, чтобы избавиться от чувства голода, иные артельные люди из тех же железнодорожных рабочих начинают гонять по кругу «козью ногу». Сил от этого никаких, но зато желудок обмануть можно.

Заметив на себе пристальный взгляд Болохова, очкарик сконфузился, а потом вдруг протянул руку.

– Сандер… Иосиф Семенович… Скрипач, – представился он и тут же добавил: – Бывший.

– Болохов… – ничего не оставалось, как отрекомендоваться Александру. – Коммерсант. Тоже, кстати, бывший.

Очкарик понимающе дернул кадыком.

– Сегодня все вокруг бывшие, – явно грассируя, проговорил он. – Мама дорогая! Что творится, что творится… – Он сокрушенно покачал головой. – Театр, в котором я работал, закрыли, потому что посчитали, что наш репертуар, видите ли, не соответствует чаяниям народных масс. Ресторан, куда я перешел тапером, тоже закрыли, заявив, что трудовой народ туда не ходит, а только жулики и спекулянты… Так, спрашивается, куда податься бедному еврею?

Болохов улыбнулся.

– Тем не менее вы куда-то все-таки подались… – проговорил он.

Очкарик вздохнул.

– А что было делать? Еду в Хабаровск, на разведку… Говорят, там где-то собираются создать что-то вроде еврейской республики. Мои коллеги-музыканты собрали для меня денег на дорогу, мол, поезжай, Ёся, погляди, что да как. Если что – мы все туда уедем. – Он снова вздохнул. – Еврейская республика – это хорошо. Но мы народ теплолюбивый, южный. Вы, надеюсь, знаете нашу историю… Я имею в виду исход евреев из древнего Израиля. Так вот, нам хотелось бы куда-нибудь, где потеплее. Даже господину Сталину писали, чтобы он отдал нам Крым. А тот ни в какую. Еще, мол, не хватало! Мама дорогая, ну почему, почему так не любят у нас евреев?

Над головой будто бы небо зашевелилось в своем возмущении.

– Да разве только евреев! – раздался голос лешего. – А русского кто у нас любит?.. А татарина? Да у нас всех сегодня под одну гребенку стригут, всех! Скоро строем будем ходить – вот попомните мои слова!

Сандер с опаской взглянул наверх.

– Мне бы не хотелось ходить строем, – поежившись, проговорил он.

– Так придется, мил человек, придется! – пугал его голос сверху. – Это в лучшем случае, в худшем – всех нас на лесоповал пошлют… Или болота пошлют в тайге осушать, или в пустыню каналы рыть… Что, не нравится? А почто тогда, мил человек, ты за революцию ратовал?

Сандера возмутило такое заявление.

– Лично я не ратовал!

– Врешь! Ты же жид, так ведь?.. Ну а жиды все в революцию пошли. Они и теперь нами правят. Оттого и жизнь такая… – Леший смачно выругался.

– Вы бы, милейший, не распускали так язычок, – заскрипел зубами Болохов.

Сверху послышалось пьяное ржание.

– А что это ты так защищаешь краснопузых? – спросил лешак. – Тебя ж они тоже со счету списали.

Это был не тот случай, когда Болохов мог постоять за родную власть, поэтому он сказал:

– Да причем тут это… Я не хочу, чтобы вы при женщине ругались… Прошу вас, не ругайтесь больше.

Ах, эти манеры! Александр давно от них отвык, потому как и в армии, и на Лубянке, где он служил, был другой язык. Примерно такой, на котором пытался сейчас говорить леший. Но Александр едет в Харбин, он будет вращаться в обществе, где не пристало говорить на языке московских и питерских окраин. Хотя за последние годы и те, что за границей, огрубели, правда, не настолько, чтобы выражаться при женщинах. У тех людей вековая прививка от хамства. Так что не дай бог их разочаровать – не простят. А он должен стать для них своим человеком, которому они будут всецело доверять. Поэтому он должен уже сейчас что-то изменить в себе, избавиться от налета грубости, которая за эти последние годы стала частью его характера, очиститься, отмыться, отрешиться хотя бы на время от многих своих мыслей. Ведь любое необдуманно сказанное слово, а равно и действие может выдать тебя с головой. Да, здесь, в этой стране, кому-то твое лицедейство может и не понравиться, даже морду, глядишь, попытаются набить, однако ради дела можно и такое стерпеть, главное – верно исполнять свою партию. Пригодится. Мир тесен, и может такое случиться, что где-то там, за границей, рядом с тобой окажется бывший твой случайный знакомый, который запомнил тебя таким, каким ты сейчас стараешься выглядеть. Нет, не ярым защитником новых порядков, а человеком, который испытывает боль при виде всего, что творится вокруг.

– Ну вот, попал я, братцы, как кур в ощип! – обиделся леший. – Теперь вот и материться запрещают. А как тут выживешь без матюгов, когда тебе кажен день только и знают, что роют могилу?.. И это кому! Мне, человеку, который, почитай, еще недавно кормил хлебом весь свой уезд! Слыхали про Фому Боброва? Так вот я и есть он самый. А что пьяный, так это от ярости жизни. Ну не могу я так, не могу! И-их!.. Да за что ж ты меня этак, Господи? Да неужто я тебя прогневил чем? – Он немного помолчал, потом вдруг этак возмущенно: – А что это мы так долго не едим? Али дров не запасли для паровоза? Э-э, большаки вы большаки! Вам бы кур доить, а не государством править…

Наконец где-то впереди раздался паровозный гудок. Состав дернулся, и вот уже мимо окон медленно поплыла платформа с людьми.

– Ну все, кажется, поехали… Мама дорогая! И куда это меня несет? – отчаянно проговорил очкарик. И даже не проговорил, а проплакал, словно тот заяц-беляк, попавший в лапы гончей. Однажды, когда Александр был маленьким, отец взял его на охоту, и он помнит, как захлебывался в плаче умирающий зайчишка – ну точно ребенок.

– Вы когда-нибудь слышали, как плачут зайцы? – почему-то спросил его Болохов.

– Нет, – ответил тот. – А разве они плачут?

– Плачут, да еще как! – в глубине души жалея этого человека, произнес Александр. Тот выглядел настолько потерянным и несчастным, что его нельзя было не пожалеть. «Ну куда же ты едешь, дядя? – мысленно спрашивал его Болохов. Неужели ты думаешь, что тебя кто-то где-то ждет? И вообще кому сегодня нужна твоя скрипка? Другое дело – лопата с кайлом…»

2

До Благовещенска Болохов добирался больше двух недель. Несмотря на то, что в стране полным ходом шло восстановление разрушенного Гражданской войной хозяйства, но и сейчас, через десять с лишним лет после октябрьского переворота, государственная экономика продолжала давать сбои. Взять ту же железную дорогу, где до сей поры не могли навести порядок, который был при царском правлении. Раньше поезда ходили строго по расписанию, а теперь то у них с углем напряженка, то рельсы от старости лопаются, то прогнившие шпалы нечем заменить. Вот и приходилось сутками стоять в тупиках в ожидании чуда. На станциях тоже не лучше. Ни кипятка тебе, как в прежние времена, ни буфетов с продуктом. Сунешься – и вернешься ни с чем. Разве что у какой старушки вареной картошки, посыпанной жареным луком, перехватишь – на большее не рассчитывай. А что в вагонах творится! Вонь, грязь… Окна и те застеклить некому. Зимой еще ладно, а если ты поздней осенью отправился в путь или, допустим, в зимнюю стужу?.. Это уже даже вам не драма – трагедия! Сам Сталин недавно заявил, что железная дорога есть наше слабое место, о которое спотыкается вся наша экономика.

…Вот в таком выстуженном вагоне и отправился Болохов в конце января 1929 года к далекому Амуру. До Урала еще было терпимо, здесь климат мягче, а вот за хребтом резко похолодало, и закашлял народ. Тут бы согреться чем, а если нечем? Это хорошо тому, у кого водочка с собой была с сальцом – тут уже можно было перемочь всю эту недолгу, но большинство ведь ехали без припасов. Думали, в дороге чего урвут, тем же кипятком перебьются, а кипяток-то в дефиците оказался. Вот и страдали люди.

Среди этих страдальцев был и Болохов. Правда, кипяток, в отличие от других вагонов, в их спальном все-таки имелся. Шустрые проводники, понимая, что народ здесь едет непростой, как могли, старались. У них даже сахарок с заваркой к кипяточку был припасен, а еще «московские сухарики» в упаковке. И все это подавалось на подносе. Порой на другом конце вагона было слышно, как звенят стаканы с ложечками в мельхиоровых подстаканниках, когда проводники разносили чай. И тепло становилось на душе от этого веселого перезвона. Однако на одном чае да сухарях далеко, как говорится, не уедешь. Поэтому Болохову приходилось посещать вагон-ресторан. Благо, деньги на это пока что имелись. Хотя, когда он уезжал, в финчасти его строго-настрого предупредили, чтобы он особо-то не барствовал. Дескать, время сейчас тяжелое, поэтому экономь. А-то, мол, так мы весь командировочный лимит быстренько исчерпаем. Правда, пообещали, что в Харбине он получит от резидента немного инвалюты. Так сказать, на первый случай. А потом-де сам крутись.

Что и говорить, судьба нелегала всегда находится в его собственных руках. Надеяться тут особо не на кого. Так что зарабатывать на жизнь часто приходится самому. Взять ту же иностранную валюту. Откуда ей браться, если Советская Россия по-прежнему находится в экономической блокаде? В конце концов не налетчиков же своих засылать за кордон, чтобы они грабили иностранные банки. Это до революции большевики не брезговали экспроприировать чужое добро, чтобы достать деньги на содержание своей организации, а теперь им нужен был цивилизованный имидж – только так можно было завоевать авторитет у заграницы. Вот и приходилось чекистам совмещать профессии. Одни, работая под прикрытием, становились журналистами, другие адвокатами или аптекарями, а кому-то, как, к примеру, приятелю Болохова Семену Шпигельгласу, пришлось даже в Париже раками торговать. Казенные деньги не жалели лишь в том случае, когда нужно было кого-то завербовать или нанять человека, который за хорошее вознаграждение готов был выполнить любое поручение. А больше ни-ни…

…А на одной из станций, это когда они уже перевалили за Урал, вагон-ресторан вдруг отцепили, сославшись на то, что у него вышла из строя колесная пара. Тут же у всех, кто им пользовался, заурчали голодные кишки, и люди заныли от отчаяния. Болохову тоже стало грустно, и это несмотря на то, что к еде он относился, в общем-то, по философски. Есть она – хорошо, нет – и так не пропадем. На этот раз его проняло. Черт бы их всех побрал! – думал он, возвращаясь со станции с пустыми руками. – И куда все подевалось? Ведь даже в Гражданскую буфеты на вокзалах работали, а тут консерву плохонькую негде купить. Неужто так сложно наладить торговлю? Днепрогэс вон мощную строим, самый большой в мире металлургический комбинат на Урале возводим у подножия горы Магнитной, а тут на станциях шаром покати – не смешно ли? А ведь еще римляне говорили, что дорога – это жизнь. А какая тут, к черту, жизнь, когда ни пожрать тебе, ни выпить. А холод-то, холод какой в вагоне! Как будто ледниковый период снова наступил.

Болохов был человеком бывалым, но и его раздражала, более того, выводила из себя вся эта неразбериха на железной дороге, весь этот неустрой и беспорядок. Люди уже начинают ко всему этому привыкать, но то, думает он, плохая привычка. Свинья ведь тоже привыкает к грязи, но люди ведь не свиньи. Не для того он с товарищами совершал эту революцию, чтобы им жилось хуже, чем при царе. А ведь покуда хуже. Отсюда разброд и шатания повсюду. Бурчит народ. Те, кто еще вчера приветствовал революцию, перестают верить большевикам. А это трагедия. Из курса Всемирной истории Болохов знал, что бывает, когда народ начинает разочаровываться в революции. Тогда, чтобы защитить ее, вожди велят сечь недовольным головы. Это называется революционным террором, который не возникает сам по себе, а порождается объективными обстоятельствами. Вот и партия Ленина все чаще начинает прибегать к силовым мерам, пытаясь заткнуть глотки тем, кто наносит вред революции. Болохов считает, что такие действия в данной ситуации можно оправдать – ведь они направлены на то, чтобы удержать в руках власть. Да, крови пролито уже много – одна Гражданская война чего стоит! – но без крови революций не бывает. Всегда найдутся те, кто захочет повернуть все вспять. Внутренние враги – это одно, но ведь есть еще враги внешние. Те-то думали, год-два – и все у большевиков закончится крахом, ан, нет, дышим, радуется Болохов. Даже в будущее смотрим. Вот и первый пятилетний план приняли, по которому уже второй месяц живет вся стана. В общем, дела идут – только бы войны не было.

А ведь вожди говорят, что она неизбежна и что к ней нужно готовиться. Вон сколько военных заводов заложили по стране. В течение нескольких лет хотим провести полное обновление индустрии. Для этого даже самых лучших зарубежных специалистов приглашаем на заводы, чтобы те учили советскую молодежь. А ведь именно на молодежь сегодня вся ставка. Эти не знают, как там было раньше, живут настоящим. Им кажется, что раньше вообще ничего не было, что мировая история начинается именно с них. Смешно об этом слышать, однако позиция эта революционно разумна. Как там в песне?.. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…» Правильно, незачем оглядываться назад, надо жить будущим. А будущее это должно быть светлым. Но чтобы и впрямь у революции было будущее, ее нужно защитить. И они, большевики, этим сейчас занимаются. Для этого партия мобилизовала все силы, призвав в ряды защитников революции лучших своих товарищей. Болохов – один из них. У него большой опыт борьбы, и партия учла этот факт, когда предложила ему работу в органах ЧК. И вот он уже почти десять лет занимается тем, что борется с врагами революции. У него особый статус. Как у того Самсона, который по распоряжению Робеспьера и его соратников рубил головы противникам якобинской диктатуры. Правда, Болохову эшафот и гильотина не нужны – все его задания носят абсолютно секретный характер. Таких, как он, в их ведомстве называют «чистильщиками», которые тайно убирают врагов революции, стараясь при этом не оставлять никаких следов. Это обычно воинствующие фанатики. Совершив политическое убийство, торопятся взять всю вину на себя, а партии такая реклама не нужна. Как говорится, сделал дело – и концы в воду.

…После Омска вообще стало ехать невмоготу. Ледяной ветер, не видя преграды, буквально врывался в разбитые окна вагона, выгоняя из него последнее тепло. Народ примолк в ощущении своей беспомощности. А если и подавал голос, то только затем, чтобы выплеснуть свою внутреннюю тревогу.

– Ой, помрем ведь, помрем! – причитала какая-то тетка за стенкой. Там на последней остановке хулиганы, выстрелив из рогатки, разбили окно, и люди страдали. – Ты б, мил человек, заткнул бы чем эту дыру, – обратилась она, видимо, к соседу. – А то точно помрем!

– Стрелять всех этих бандитов надо! – в ответ прозвучал высокий мужской голос. – А то они жизни нам не дадут.

– У меня ребеночек уже простыл – слышите, как кашляет? Не дай бог, скарлатину какую подхватит, и что я тогда? – спрашивала молодая родительница, укачивая на руках годовалого пацана, который часто и надрывно кашлял и исходил ревом.

– Да не верещите вы, ей-богу, – доедем! – пытался успокоить соседей низкий мужской голос – А дыру я сейчас чем-нибудь закрою…

– Чей-то они там так раскудахтались?.. – недовольно пробурчал со второй полки бородач, который назвался Фомой Бобровым. Тот не просыхал всю дорогу. Покончит с одной бутылкой – лезет за другой. Когда запасам пришел конец, он стал выходить на остановках, где ему за три цены какие-то дошлые люди продавали из-под полы водку. Впрочем, он не брезговал и бражкой, а если был самогон, то был рад и ему. Главное, чтобы било в голову. Так легче переживать момент, а еще – быстрее время летит.

– Да окно там у них, кажется, разбили, – ответил Сандер.

Лешак, а так его про себя называл Александр, недовольно хмыкнул.

– Ну и что с того? У нас жизнь разбили – и ничего, а тут всего-то окно… Правильно я говорю, гражданин хороший? – оперев голову на локоть, глядит он сверху вниз на Болохова. Тот только поежился и поглубже зарылся в свое черное цивильное пальто на ватине, которое накануне ему сшили по специальному заказу в ведомственной портняжной. Не в красноармейской же шинели ехать, да и не в кожанке, какие носил каждый второй его коллега, перепоясавшись солдатским ремнем.

– Это вы, может, доедете, дяденька, а мы нет, – снова зазвучал за стенкой плаксивый голос молодой мамаши. – Ой, чую, не довезу я сыночка… И что отцу его буду говорить?

– Нате вот мое пальто, – произнес низкий голос. – Накройте им малыша.

– Ба! – изумилась за стенкой мамаша. – А вы как же? Ведь вон как холодно.

– Ничего, я как-нибудь… Ты малыша береги.

Лешак, слышавший все это, снова хмыкнул.

– Пусть скажет спасибо, что в купейном едет, а то бы вовсе впору было руки на себя наложить, – проговорил он.

– Вы это кому говорите, уважаемый? – не понял его скрипач.

Тот усмехнулся.

– Кому-кому!.. Кому надо, тому и говорю… – Он на мгновение умолк, чтобы подчеркнуть свою глубокомысленную сущность, а потом снова в купе раздался его куражливый голос. – Раньше только благородные люди разъезжали в спальных вагонах. Остальная муть ехала в плацкартных да общих. И правильно, все должно в этой жизни соответствовать своему рангу. А то ведь бардак получается. Ну, посади сюда, допустим, сопливого деревенского мужика, который в своем хозяйстве-то навести порядок не может. И что будет? Грязь, те же сопли, да еще дух зловонный… Или, к примеру, взять тебя, Абрашка, – обращается он к Сандеру, – и вот этого благородного господина в новом пальто. Он точно по рангу едет, потому что в нем дух чистоты и культуры живет, а ты что? Ну, глянь на себя – разве ты достоин спального вагона?

Скрипач оскорбился.

– Я думаю, и вы далеко не благородных кровей! – покраснев от возмущения, заявил он. – Но вы же едете… И вообще сегодня у нас все равны! Свобода, равенство, братство – слышали о таком?

Леший вдруг начал ржать, словно лошадь.

– О каком, братец, равенстве ты говоришь? – спросил он. – Ну а свобода… Где она? Тю-тю! А может, ты еще скажешь, что мы братья друг другу? Нет, милай, это только лозунги ваши такие, а на самом деле ничего этого нет. Если бы это было, мы бы с тобой сидели сейчас дома, а не мерзли здесь…

– Я, конечно, извиняюсь, но ты, сосед, не прав, – неожиданно подала свой голос генеральская теща, которую, как выяснилось, звали тетей Полей. Она только что в очередной раз поела и теперь прилегла на нижнюю полку отдохнуть. – Вот взять моих детей. Кем бы они сейчас были, если бы не революция? – а так в люди вышли. В доме вместе с правительством живут. Конечно, не все еще у нас так, как хотелось бы… Я рассказывала зятю, как живут наши сибиряки, как они перебиваются с кваса на воду да костерят власть, а он не верит. Не может, мол, такого быть, у нас все властью довольны, а я ему: а вот и не все!

– Конечно, не все! – поддакнул ей скрипач. – Война давно кончилась, а люди по-прежнему стреляют друг в друга.

– Стреляют… – согласилась тетка. – У меня соседа в прошлый год ни за что убили. И ведь не бандиты какие – свои, государственные люди. Парень только словом нынешнюю власть уколол, а его и хлопнули. Взяли прямо из дома вечером и хлопнули.

– Кто хлопнул-то? – поинтересовался Фома.

– Сказала же, государственные люди… Из местного ЧК.

Бородач тяжело вздохнул.

– В городе, что ль, живешь? – спросил тетку.

– Да в ем, – ответила та. – Иркутская я. Там всю жизнь и прожила-промаялась.

– А что маялась-то? – не понял бородач.

Соседка фыркнула.

– Как что? Разве то раньше жизнь была? – спросила.

– Ну а сейчас лучше, что ль? – напрягся в своем порыве Фома. – Для простого человека ить и сейчас жизни нет. Кругом те же баре. Правда, раньше палкой били, а теперь все к стенке норовят поставить.

Услышав это, Болохов нахмурился. Ему бы прекратить этот разговор, а он не может. Потому что его не поймут. И сразу начнут что-то подозревать. А ему это надо? В другой бы раз он не промолчал – выдал бы им по полной. Чтобы они никогда больше такого не говорили. Но сейчас об этом и думать нельзя было.

– Ну а ты говорила своему генералу про соседа? – спросил Фома тетку.

– Говорила, – ответила та.

– А он что?

Тетка Поля вздохнула.

– Он-то?.. А ему по чину нельзя нашу жизнь критиковать. А так он все понимает – он у нас умный. Однажды, правда, сказал: ЧК – это еще не вся советская власть. Так что и на нее, если надо, управа найдется.

Болохов побледнел. Что ж ты делаешь, глупая! – чуть было не сорвалось у него с языка. – Ты же зятя своего таким вот образом подводишь. Ишь, раскудахталась!.. Или не знаешь, в какое время живем? Вот возьмет кто да донесет на тебя – и все, и поминай, как звали. А заодно и детям твоим не поздоровится.

– А давайте не будем о политике… – пытался перевести он разговор на другую тему. – Лучше расскажи-ка, друг сердечный, о том, как там наш крестьянин готовится к посевной, – обратился он к Фоме. – Есть ли семена, как обстоят дела с техникой? «Фордзоны»-то небось пришли в село? Или у вас по-прежнему все на лошадиной тяге? – выказывал он свои крестьянские познания. Однако лешак молчал. – Ну что молчишь? Или сказать нечего?..

– Ну как же, скажу!.. – наконец откликнулся Фома. – Деревня без мужика осталась – тогда о чем может быть речь? Не будет никакого сева…

– Врешь! – вдруг не выдержал Болохов. – Врешь ты все! Крестьянин – он вечен, потому никуда он не денется. И неважно, при каком строе он живет. Он все равно будет работать на земле. А ты?.. Нет, ты не мужик, ты… ты паникер!

При этих словах у Фомы глаза чуть не вылезли из орбит.

– А ну повтори еще раз!.. – грозно проговорил он, пытаясь слезть с полки. – Повтори, говорю тебе!

Болохов знал, что обычно за этим следует, поэтому решил каким-то образом успокоить Фому. Нет, не из-за страха получить от того бугая по морде, просто ему не нужен был шум. А вообще-то он за себя постоять мог. На курсах по подготовке оперативных работников ОГПУ им преподавали боевые приемы борьбы, которые он неплохо освоил. Позже это ему не раз помогало, когда он был вынужден без оружия в руках защищать свою жизнь. А ведь не подумаешь. Весь его вид – и эта копна чуть вьющихся льняных волос, и это бледное продолговатое красивое лицо с чувственным ртом и ясной голубизной глаз – больше говорил о том, что перед вами этакий рафинированный интеллигентик. А то и молодой повеса, какие еще недавно в поисках приключений дефилировали по Невскому и которым было чуждо все грубое и недостойное их внутренним установкам. Однако, несмотря на свою внешность, это был матерый и жесткий в своих решениях боец революции.

– А что, если мы закажем чайку? – неожиданно предложил он соседям. Не дождавшись ответа, он открыл дверь. – Сейчас я схожу к проводникам, спрошу, есть ли у них кипяток…

Пока он где-то гулял, Фома, пережив в душе обиду, вытянулся наверху и захрапел. И когда он через какое-то время проснулся, то его уже занимали совершенно другие мысли.

Глава вторая. Секретная миссия

1

На Дальний Восток Болохов ехал с двойственным чувством. С одной стороны, он рад был снова оказаться в тех краях, где для него когда-то закончилась Гражданская война. Одновременно он ощущал в душе какую-то смутную тревогу. Как у всякого тяготеющего к искусству человека, у него было хорошо развито иррациональное начало, проще говоря, интуиция, которая не раз выручала его в трудную минуту. Ведь он умел предчувствовать беду, что очень важно для разведчика. Только сейчас он никак не мог понять, что вдруг его так сильно встревожило. Ведь за эти годы он должен был уже привыкнуть ко всему, а тут вдруг такое…

Прошло уже почти десять лет с тех пор, как бывший лихой рубака Сашка Болохов впервые попал на Дальний Восток. К тому времени уже ушли в прошлое кровопролитные бои за Москву, Петроград, юг России, Поволжье, Урал, Сибирь. Стали историей походы против Деникина, Краснова, Юденича и Колчака, экспедиционных корпусов Антанты и белочехов. Но впереди еще были Амурский, Хабаровский и Уссурийский фронты, ликвидация бочкаревской авантюры на Камчатке, пепеляевская – на Охотском побережье, освобождение от японцев и белогвардейцев Читы, Благовещенска, Хабаровска, Уссурийска и Владивостока.

К двадцатому году красным удалось выйти на линию Транссиба и с боями дойти до станции Иман, однако юг Приморья по-прежнему оставался в руках противника. Это был последний очаг сопротивления врагов революции, который красные пытались уничтожить. Однако покуда им это не удавалось. Обстановка по-прежнему оставалась напряженной и опасной. Противник не только не цеплялся за последнюю возможность остаться на территории России, но и делал попытки развить наступление в надежде вновь раздуть пламя Гражданской войны. Этому способствовала позиция Японии, которая отказывалась вести переговоры с советским правительством о заключении мира. Более того, в начале 1920 года она договорилась с США об усилении антисоветской интервенции. Все это говорило о том, что враг попытается взять реванш за прежние свои поражения. Дальневосточникам требовалась помощь, однако Советская республика, связанная борьбой с Врангелем и белополяками, была зажата в тисках разрухи, голода и блокады и не могла вести войну на два фронта.

Под давлением мирового общественного мнения японское командование пообещало сохранить нейтралитет и не вмешиваться в русские дела, если на Дальнем Востоке не будет объявлена советская власть. Чтобы сохранить мир в этом крае и предотвратить новое нападение Японии, советское правительство приняло решение о создании буферного государства. Об этом было объявлено на состоявшемся 6 апреля 1920 года съезде трудящихся Прибайкалья. В принятой на съезде декларации указывалось, что дальневосточные области – Забайкальская, Амурская, Приморская, Сахалинская, Камчатская и полоса отчуждения КВЖД отныне объявляются независимой демократической республикой ДВР. Было выбрано Временное правительство, перед которым встала задача объединить в единое государство все области Дальневосточного края, добиться вывода японских войск с этих территорий и ликвидировать внутреннюю контрреволюцию. 5-й армии, покончившей с Колчаком в Сибири, пришлось на время отказаться от наступательных операций и расположиться гарнизонами вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали.

В те дни сложилась, выражаясь шахматным языком, патовая ситуация. Начались переговоры между командующими силовых группировок, которые привели к образованию нейтральной зоны, этакой разграничительной линии между войсками Народно-революционной армии и армии интервентов. По обоюдному согласию, ни войска НРА, ни войска японцев не должны были находиться в этой зоне. Для охраны же внутреннего порядка был организован отдельный батальон народной милиции ДВР с подчинением уездной земской управе. В силу обособленности нейтральной зоны ни о каком революционном порядке на ее территории нечего было и говорить. Там процветал уголовный и политический бандитизм, проституция, контрабанда. Иман, этот небольшой городок с населением в два десятка тысяч человек, стоял у границы и являлся притоном всякого рода спекулянтов, аферистов, бандитов и контрабандистов. В центре его располагалась некая организация, именовавшая себя китайским консульством, охраняемым вооруженными до зубов маузеристами из числа промышлявших на территории России и Китая разбоем и убийствами хунхузов, а также местных бандитских кланов. Все знали, что эта контора возникла самостийно, без всякого согласования с местной управой и органами власти недавно образованной буферной республики – ДВР – и фактически являлась «крышей» для контрабандистов и других уголовных элементов.

В мае 1921 года в это пекло и был брошен в качестве заместителя начальника военно-контрольного пункта Госполитохраны ДВР бывший командир красного эскадрона Болохов. Отправляясь к месту своего назначения, Александр уже знал, что после ухода интервентов из нейтрального района там, в Имане, осталась хорошо законспирированная японская агентура, работавшая с дальним прицелом. Кроме того, там действовала банда некоего Бочкарева, которая, по слухам, принимала непосредственное участие в убийстве в станционном поселке Муравьев-Амурский руководителей приморского подполья Лазо, Симбирцева и Луцкого. Сотрудникам военно-контрольного пункта нужно было найти и ликвидировать эти осиные гнезда. Задача невероятно сложная, учитывая скромные силы отряда, однако военным контролерам была обещана всяческая поддержка. Так, Болохову во время инструктажа в Хабаровском управлении Госполитохраны было сказано: в случае каких-либо затруднений они всегда могут обратиться за помощью и советом к некоему Якову Арнольдовичу Пизняку, неофициальному представителю Далькрайкома партии в нейтральной зоне.

По приезде в Иман Болохов, как говорится, попал с корабля на бал. Не успел он появиться в расположении военно-контрольного пункта, как поступило сообщение, что многочисленная банда хунхузов перешла границу и грабит местное население. Александр, не долго думая, отыскал себе коня и вместе со всем отрядом поскакал к границе. Неожиданное появление военных контролеров внесло панику в ряды бандитов, поэтому бой был недолгим. Потеряв двоих своих товарищей, они бежали в Маньчжурию. Среди бойцов потерь не было, если не считать одного легкораненого. Тут же жителям подвергшейся нападению деревни, что стояла на самом берегу Уссури, было возвращено десять лошадей, отбитых у бандитов, о чем командир отряда Проценко и доложит в своем донесении на имя начальника Хабаровского управления Госполитохраны товарища Сократа.

Первое, что сделал тогда Болохов, он уговорил своего командира очистить пункт от случайных людей, которые, примазавшись к советской власти, занимались черт знает чем. Несколько сотрудников пришлось выгнать за пьянство и нарушение воинской дисциплины, заменив их надежными бойцами из батальона милиции. Затем они закрыли незаконное китайское консульство и, разоружив его сотрудников и охранников, выдворили их за кордон. Изъятые у «консульства» немецкие маузеры передали милиционерам, а двухэтажное здание его перешло к уездной земской управе.

Теперь нужно было заняться поиском японской агентуры. Однако с чего начать, за что уцепиться, они не знали. Поразмыслив, решили прежде всего обратить внимание на контору таможенного поста станции Муравьев-Амурский. Там служили пятнадцать чиновников, связанных по своей работе с заграницей, причем личный состав поста не менялся со времен колчаковской администрации. И они не ошиблись: информация разведывательного характера выходила именно отсюда. Одно из таких донесений, перепечатанное на конторском «ундервуде», даже попало в руки военных контролеров. Но кто из чиновников являлся агентом, определить было пока трудно.

Чтобы найти подлеца, решили действовать методом исключения и наконец остановились всего на нескольких сотрудниках. Машинистка поста, пожилая дама, бывшая ранее учительницей, проговорилась, что кроме нее в их конторе печатной машинкой пользуется еще управляющий, остальным же она вроде как без надобности.

Круг подозреваемых сузился настолько, что и ежу, как говорится, стало понятно, кто работает на японцев. Начали следить за управляющим.

По словам одного из таможенников, который согласился сотрудничать с контролерами, то был желчный и себялюбивый человек, люто ненавидевший большевиков. Такой, безусловно, мог пойти на предательство.

Вскоре подозрение, что управляющий является японским агентом, подтвердилось: его взяли с поличным, когда он ночью в своем служебном кабинете печатал на «ундервуде» очередную свою депешу японцам. На допросе тот, дабы смягчить свою участь, сознался, что является резидентом японской разведки, причем связь со своим начальством он поддерживает через китайскую территорию, в чем ему помогают контрабандисты, которым он делает таможенные послабления. Вслед за управляющим были арестованы несколько выданных им с перепуга агентов. При обыске их квартир выяснилось кое-что интересное. Оказывается, эти люди настолько были уверены в своей безнаказанности, настолько вольготно чувствовали себя в шкуре шпионов, что потеряли всякую бдительность, потому даже не потрудились избавиться от многих вещдоков. Тот же резидент в нарушение всех инструкций хранил дома отпечатанный на злополучной машинке доклад о положении дел в нейтральной зоне.

Теперь Болохов с улыбкой вспоминал то время. Ведь у него и его товарищей из органов Политохраны совершенно не было никакого опыта в следственной работе. Действовали, как говорится, по наитию, если учесть, что тогда еще не были введены ни Уголовный, ни Уголовно-процессуальный кодексы. Однажды им дали познакомиться с одним законченным следственным делом, выполненным, насколько это было в то время и в тех условиях возможно, профессионально. Его-то и приняли за образец оформления соответствующих следственных действий по рассматриваемым делам. Первое заключение, которое Александр написал, заканчивалось примерно так: «Руководствуясь революционной совестью и правосознанием, полагал бы применить к имяреку высшую меру наказания: расстрел».

После Имана был Владивосток. В то время, когда вся страна уже потихоньку начинала приходить в себя после разрушительной войны, Александр и его товарищи в далеком Приморье продолжали бороться за советскую власть. Здесь был последний очаг контрреволюции, пригретой японскими интервентами, и его нужно было во что бы то ни стало уничтожить. ЧК покуда в Приморье не было, и его функции выполняла Госполитохрана, находившаяся на полулегальном положении, так как официально такого учреждения не существовало: оно не было определено русско-японской согласительной комиссией, поэтому любой японский жандарм мог разоружить сотрудника ГПО. Оружие с установленным количеством патронов имели право носить лишь сотрудники небольшого по численности отряда милиции да еще бойцы дивизиона народной охраны.

Утром 26 мая 1921 года японцы, нарушив нейтралитет, взяли власть во Владивостоке в свои руки. Сотрудникам ГПО пришлось уйти в сопки и влиться в ряды дальневосточных партизан, чтобы через два года вместе с Народно-революционной армией вернуться в город победителями.

Он хорошо помнит, что собой представлял отбитый тогда у врага Владивосток. Конец октября. С утра с моря подул холодный ветер, и небо заволокли тучи. Весь день этот сквознячок гулял по улицам, гоняя из угла в угол россыпи опавшей листвы. До зимы было еще далеко, но в воздухе уже нет-нет да возникала эта морозная свежесть, спускавшаяся с близких таежных сопок. Часто в эти дни лили дожди, и было промозгло и неуютно. В такую пору хорошо сидеть дома у натопленной печи, а тут на улицах столько народу!.. Будто бы праздник какой. Впрочем, для кого-то это и был праздник, особо для тех, кто криками «Ура!» встречал Народно-революционную армию, которая нестройными рядами батальонов, грохоча сапогами, сурово входила на покрытые вязкой осенней грязью приморские улицы.

Для других же это был день крушения всех их надежд. Белые сушей и морем под прикрытием японцев уходили в Корею, в Шанхай и Маньчжурию. С собой они увозили все, что могли; бывало, что угоняли и суда.

А вот интервенты, несмотря на то, что Гражданская война закончилась, не спешили убираться домой. В бухте Золотой Рог стояли два японских крейсера «Ниссин» и «Косуга» да еще транспорт с морской пехотой. И если «Косуга» и транспорт вскоре ушли, то крейсер «Ниссин» так и остался стоять до апреля 1923 года под предлогом охраны подданных Японии.

То был поистине новый Вавилон. В городе оставалось еще много белогвардейцев, которые не успели уйти за кордон. Сюда же хлынули толпы беженцев со всей России в надежде под прикрытием японцев покинуть страну. Среди них крупные буржуа, чиновный люд, но больше всего было перепуганных обывателей. Эти люди денно и нощно рыскали по городу в надежде, что кто-то поможет им бежать из этой страшной страны. Кому везло, те грузили свои пожитки на иностранные морские транспорты, которые и увозили их потом в никуда.

Владивосток по-прежнему оставался портом международного класса, и в бухту Золотой Рог даже в это смутное время продолжали заходить иностранные суда. На Светланской, центральной улице города, можно было встретить и американцев, и французов, и британцев с малайцами… То была матросня, всевозможные дельцы черного рынка, бизнесмены, авантюристы-международники… Граница с соседним Китаем охранялась еще плохо, и во Владивосток шел непрерывный поток контрабандного товара, где наряду с обычными шмотками и продовольствием был и кокаин, и опий, и сигареты, начиненные наркотиками. В ресторанах круглосуточно гремела музыка, где в основном гуляли иностранцы да нэпманы, нахлынувшие вслед за Красной армией из центральных областей России. По ночам за окнами то и дело вспыхивали перестрелки. Это орудовали бандиты, пытавшиеся установить здесь свои порядки.

В целом город, переживший многое за период интервенции, еще сохранял покуда весь свой капиталистический уклад с частной торговлей и частными промышленными предприятиями, кабаками и домами терпимости. За советские деньги нельзя было ничего купить, в ходу были по-прежнему американские доллары, японские иены и старый царский золотой с серебряными рублями. Надеясь, что скоро все изменится, не торопились покидать город и сотрудники иностранных торговых и иных представительств, многие из которых усиленно занимались разведывательной работой. За годы интервенции разведки многих стран успели пустить здесь свои корни, наладив широкую агентурную сеть, и теперь им был известен каждый шаг, предпринятый большевиками. Враги революции, притаившись, следили за развитием событий в Дальневосточной республике и ждали только удобного случая, чтобы снова перейти ее рубежи. На борьбу с иностранной разведкой были брошены бойцы Госполитохраны, на помощь которым вскоре прибыл целый вагон с оперативными работниками особого отдела 5-й армии и представители центрального аппарата ГПУ. Болохов был прикомандирован к этому сводному отряду, которому предстояло навести революционный порядок в городе.

Начали с того, что через коменданта Владивостока предложили всем, кто имеет оружие, сдать его немедленно, а бывшим офицерам явиться на регистрацию в комендатуру. Работали без отдыха чуть ли не круглыми сутками, выявляя скрывающихся колчаковских контрразведчиков и прочих белых деятелей. Заодно не оставляли без внимания и деятельность иностранных разведок, потихоньку уничтожая их агентурную сеть. Болохов помнит, как им с товарищами удалось добыть весьма ценные материалы, которые уличали японских дипломатов в их разведывательной деятельности против Советов. В результате многие из них были высланы из Приморья на родину.

В это время из якутской тайги вышел в район Охотска с остатками разбитой армии генерал Пепеляев. Он занял Охотск и Аян и стал поджидать американские суда, чтобы уйти в Соединенные Штаты. Во Владивостоке в срочном порядке была создана экспедиция, которая должна была выдвинуться в район расположения белых и уничтожить их. Болохов вызвался участвовать в этом исключительно сложном деле. На старых пароходах «Эривань» и «Индигика» экспедиция вышла в море, имея у себя на борту рыбачьи кунгасы для высадки на берег. Небогато, но других средств не имелось.

В густом тумане подошли они к берегу. Все произошло так быстро, что не ожидавшие такого поворота события пепеляевцы, почти не сопротивляясь, вместе со своим генералом сдались в плен. 30 июня 1923 года отряд возвратился во Владивосток, где им была организована торжественная встреча, в которой участвовал, казалось, весь город.

Но это был не последний для Болохова рейд. Не успели они справиться с внутренней контрреволюцией, как затревожилась дальневосточная граница, загудела, запылала. То начали совершать свои половецкие набеги банды чуток отдышавшихся после войны бывших белогвардейцев, которые с остатками своей армии обосновались в соседней Маньчжурии. Они грабили приграничные селения, жгли избы, убивали людей, уводили за кордон скот. С ними приходилось бороться их же методами. Их также беспощадно убивали, более того, особые отряды чекистов переходили границу и делали рейды в глубь чужой территории, уничтожая вражеские гнезда. Эта борьба настолько ожесточила Болохова, настолько изменила его характер, что он, не на шутку испугавшись этих перемен, однажды решил написать рапорт об увольнении из органов. И, наверное, написал бы, но тут ему объявили, что его, как опытного чекиста, переводят в распоряжение центрального аппарата ОГПУ. Однако перед тем как оставить Дальний Восток, он еще несколько месяцев будет трястись в седле, совершая рейды вдоль границы бывшей Дальневосточной республики, которая в ноябре 1922 года вошла в состав РСФСР и где стали действовать суровые законы этой страны.

2

Многое бы сейчас отдал Болохов за то, чтобы вновь оказаться на соленых приморских ветрах, где прошла его боевая юность. Что там? Как там? Оправились ли люди после всех потрясений, выпавших на их долю? Скорее всего, да – ведь столько лет прошло.

Но, видно, не судьба… На этот раз Владивостока ему не видеть, как своих собственных ушей. Его путь лежит на Амур. Там, на станции Александровской, он сойдет с поезда и будет искать попутку. Коли не найдет, сядет на пригородный, который и доставит его в Благовещенск, где его, наверное, уже ждут. Да что там, начальник местного управления ОГПУ, поди, часы уже считает до его приезда. Центр, не посвящая его в суть операции по причине ее полной секретности, приказал тому лишь обеспечить гостю безопасный переход границы. Не знает он и о том, что главным действующим лицом этой операции является бывший студент Санкт-Петербургской Императорской академии художеств Александр Петрович Болохов, который еще мальчишкой примкнул к революционному движению, прошел Гражданскую, после чего решил до полной победы мировой революции не брать в руки кисти, а сражаться за трудовой класс. Так он и оказался в органах ВЧК, которые в 1923 году были переименованы в ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление при Совете народных комиссаров СССР, цель которого, в общем-то, была прежней – борьба с контрреволюцией и охрана государственной безопасности.

Работа у Александра была в большей степени специфическая. И если большинство его товарищей занимались выявлением врагов советской власти, то он был карающим мечом революции. Так его и его коллег из спецподразделения, занимавшегося ликвидацией «нежелательных элементов» на территории других государств, назвал первый советский чекист Феликс Эдмундович Дзержинский.

Александр хорошо помнит ту первую с ним встречу, когда патрон собрал их, только что сформированную команду, и провел этакую жесткую наставительную беседу.

– Вы – не суд, не следственный орган, – говорил им чахоточного вида человек с холодными глазами и бородкой, похожей на ту, что была у сервантесовского хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского. – Вы – исполнители наказания, вроде как карающий меч революции. Поэтому у вас не должно быть никаких сомнений, никакой жалости, никаких слез, как это бывает у институток. Приказано выполнить – значит, надо выполнять. При этом для вас нет слова «не могу» или «не хочу»… И другое – данное вам задание предполагает стопроцентное его выполнение. Здесь мы даже не будем учитывать никакие форс-мажорные обстоятельства. Полная нацеленность на победу – вот ваш девиз.

Они тогда его слушали, затаив дыхание. Перед ними был человек-легенда, ближайший соратник самого Ленина, который в то время доживал последние дни в своем подмосковном уединении – Горках. С этим напутствием председателя ОГПУ они и вышли из его просторного кабинета, обставленного аскетически просто, но функционально выверенно. Огромный дубовый письменный стол с кожаным креслом, к которому встык был придвинут другой, длинный и с множеством стульев, где обычно размещались приглашенные на разговор сотрудники ведомства. Вот и вся меблировка, если не считать еще небольшого книжного шкафа в дальнем левом углу и тяжелых плюшевых штор на окнах. А так – больше ничего, даже стены в кабинете были голыми.

А потом была учеба в спецшколе, где молодая чекистская поросль осваивала азы своей будущей специфической работы. Болохов считал, что ему повезло, потому как это было его давней мечтой – побывать за границей, а тут, как им сказали, вся их деятельность будет связана именно с зарубежными командировками. Но было нечто и другое. В отличие от оперативных работников и следователей, населявших мрачное здание на Лубянской площади, Александру и его товарищам, как они поняли, не придется заниматься революционным террором в своем родном отечестве. Одно дело – проливать кровь на знакомых улицах, другое – орошать ею кварталы далеких и чужих им городов. Так ты меньше потом мучаешься угрызениями совести, оплакивая свою очередную жертву.

Он хорошо помнит свое первое задание. Тогда им, троим молодым сотрудникам спецподразделения ОГПУ, было приказано убрать двух бывших белых офицеров, руководителей антисоветского подполья, которые, сбежав из Лефортовской тюрьмы, перешли эстонскую границу и, по данным советской агентуры, обосновались в городе Нарве. Бедные, застигнутые среди ночи врасплох в своей съемной квартире, что располагалась на втором этаже старого особняка, построенного, поди, еще при крестоносцах, те даже не пытались сопротивляться. Их вытащили прямо из постели и даже одеться не позволили. И вот они стояли посреди комнаты в нижнем белье и от бессилия и ярости широко раздували ноздри. Поняв, что им пришел конец, просить о пощаде не стали и приняли смерть достойно. Александр помнит, что тогда сказал перед тем, как получить пулю в лоб, один из офицеров, крепкий, далеко не старый человек с хорошим русским лицом, который был на голову ниже своего товарища.

– Помнишь, Андрюха, что нам говорил фельдфебель в кадетском корпусе? – саркастически улыбнувшись, произнес он. – Враг внутренний есть студент! Так вот это и есть те недобитые студентики, которые вместе с жидами совершили эту поганую революцию… Ну что, очкарики, давайте, убивайте своих братьев по крови. Э-эх, вы, дураки! Вам повесили эти большевики лапшу на уши – вы и рады стараться… Впрочем, скоро вы опомнитесь, но будет уже поздно. Так что до конца дней своих будете молить Господа, чтобы он отпустил вам ваши грехи…

Больше офицер не успел ничего сказать, потому как карающая рука революции остановила его сердце. Голос подал второй, который не упал после первого выстрела и, зажав рану на груди, продолжал тяжелым и ненавидящим взглядом смотреть на своих убийц.

– Идиоты! В лоб надо стрелять, в лоб!.. А то убивать не научились, а туда же…

«Видно, мы выглядели слишком жалкими, потому эти офицеры и смотрели на нас, как на дураков, позже переживая первую свою драму», – рассуждал Болохов. Хотя разве можно было лично его назвать новичком в этом деле, если учесть, что он почти пять лет перед тем только и делал, что убивал людей? Правда, то было на фронте, где убийство не считалось убийством – только битвой с врагом. Расстреливать ему не приходилось, ну а те, кому это делать довелось, рассказывали, что ощущения тут совершенно другие. Одно дело – уничтожить врага в бою, другое – стрелять в него безоружного, при этом нередко глядя ему в глаза. Потому-то часто и просили палачи приговоренных, чтобы те повернулись к ним спиной. Так легче, так не видишь, какую душевную боль испытывает человек перед смертью…

Но Болохов быстро вжился в новую роль, и если раньше, несмотря на то, что он считал свою профессию чрезвычайно нужной в данный момент истории, все же испытывал к ней некоторое отвращение, то теперь все это вошло в привычку. Он выискивал жертву, внедряясь во всевозможные антисоветские организации, а потом втихаря убирал ее. Втереться в доверие у него получалось довольно легко, потому как он обладал артистическим даром. А кроме того, он еще был прирожденным психологом, который умел расположить к себе людей.

Новое дело не могло не отложить на нем свой отпечаток, поэтому уже скоро из молодого студентика, которого в нем увидел тот ликвидированный им в Нарве офицер, он превратился в этакого заматеревшего циничного человека, которому мир стал казаться сплошным средоточием врагов, коих он должен был уничтожать.

Правда, после смерти «железного Феликса» – так они называли первого председателя ОГПУ – в их ведомстве пошли слухи, что в связи с качественными переменами в обществе закончится и эра тайных убийств, но этого не произошло. Напротив, политические убийства, а именно этим и занималась команда, в которую входил Болохов, приобрели больший размах. И теперь не только Европа – весь мир жил в атмосфере страха, опасаясь «руки Москвы». Ибо эта рука могла достать тебя всюду, будь ты даже на другом краю земли. Волны странных убийств, заказчики которых хорошо были известны, следовали одна за другой. «Летучие» группы чекистов появлялись внезапно и также внезапно исчезали. От пуль профессиональных убийц гибли члены воинских антибольшевистских союзов, гибли финансировавшие их деятельность банкиры, поддерживавшие их морально зарубежные политики, короче, все, кто так или иначе, наносил вред молодому большевистскому государству. Дошло до того, что убивать стали даже тех, кто просто поносил вслух СССР. В большей степени это касалось бывших граждан Советского Союза, сбежавших за границу, которые были лакомой добычей для газетчиков, вытягивавших из них всю правду о жизни в стране большевиков.

«Ай, Моська, знать, она сильна, коль лает на слона…», – поначалу так снисходительно относились к подобным людям на Лубянке. Однако когда этих беглецов недруги Советского Союза стали использовать в своих политических целях, когда аргументом на международных конференциях и переговорах часто становились заявления неких эмигрантов, обвинявших советское правительство в том, что оно якобы является вдохновителем политических репрессий в своей стране, тут уж чекистам пришлось прикусить языки. Ведь что получалось… Партия и советское правительство сил своих не жалели, чтобы поднять престиж родной страны, для этого даже пропагандистскую машину включили на полную катушку, а какие-то отщепенцы тут же сводили на нет весь их огромный труд. Это зло нужно было вырывать с корнем, и вот уже специально подготовленные люди под видом коммерсантов, туристов, артистов, живописцев разбредаются по всему миру и начинают выискивать тех, кто клевещет на родную страну. После чего в местных газетах стали появляться сообщения о странных убийствах, имевших место в том или ином уголке земного шара. При этом, как правило, находили убитыми тех, кто имел какое-то отношение к России.

Спецподразделение центрального аппарата ОГПУ, занимавшееся политическими убийствами, не успевало в те дни выполнять спущенные сверху приказы. Пришлось увеличить штат сотрудников, кроме того, к делу были подключены зарубежные резидентуры с их многочисленными агентами, в обязанность которых теперь входило не только заниматься шпионажем и диверсиями, но и приведением в исполнение революционных приговоров. Однако все же самые громкие дела поручали выполнять штатным ликвидаторам, таким, как старший оперуполномоченный ОГПУ Болохов.

На этот раз задание было более чем сложным. Нужно было внедриться в харбинскую организацию «Русского общевоинского союза» и попытаться ликвидировать ее верхушку.

РОВС (так сокращенно эту организацию называли в эмигрантских кругах), чьи отделы были разбросаны по всему миру, был детищем бывшего главкома Русской армии барона Врангеля, который после сдачи белыми Крыма вынужден был бежать за границу. Однако он не смирился с поражением. Обосновавшись в Париже, он взялся объединить все военные и военно-морские белоэмигрантские организации, чтобы, заручившись поддержкой руководителей западных государств, выступить единым фронтом против большевистской России.

«Русский общенациональный союз» был создан в 1924 году, а уже скоро об этой организации, штаб-квартира которой находилась в Париже, заговорили все газеты мира. Причиной того была серия политических убийств ответственных советских работников, выезжавших за границу по своим делам. Среди них были дипломаты, сотрудники торгпредства, деятели культуры, а также дипкурьеры, директора и специалисты заводов и фабрик, отправившиеся набираться чужого опыта.

Дело приобретало серьезный оборот. Ведь вслед за этими терактами последовали другие, но уже на территории СССР. Боевики РОВСа, проникая на советскую территорию, терроризировали и запугивали население. Они убивали большевистских активистов, совершали диверсии на промышленных предприятиях, железной дороге, в речных и морских портах.

Нужно было каким-то образом нейтрализовать деятельность белоэмигрантской террористической организации, которая все громче и громче заявляла о себе. Но для этого нужно было обезглавить ее. С этой целью в центральном аппарате ОГПУ была разработана секретная операция по внедрению в РОВС своего человека. Операция прошла успешно. В 1928 году Петр Николаевич Врангель, будучи сорока девяти лет от роду, неожиданно умирает от туберкулеза, хотя туберкулезом он никогда не болел. Среди чекистов тогда ходили разговоры, что Врангеля убил его личный денщик, подмешав к его еде туберкулин – туберкулезную микобактерию.

После смерти Врангеля председательское кресло в РОВСе занял один из видных деятелей белого движения бывший генерал от инфантерии Александр Павлович Кутепов, который в ответ на убийство своего предводителя (а то, что это было убийство, в Париже никто не сомневался) объявил всем советским тотальный террор. С его приходом активизировались боевые группы организации – и кровь полилась с новой силой. В свою очередь, Москва начинает тайную войну против Кутепова. Возглавить операцию по нейтрализации генерала было поручено Якову Серебрянскому, руководителю спецподразделения, в котором служил старший оперуполномоченный Болохов. То был опытный чекист, прошедший, как говорится, огонь, воду и медные трубы. Под его непосредственным руководством были успешно проведены десятки, если не сотни тайных операций за рубежом. При этом он не любил отсиживаться в своем кабинете – чаще всего сам принимал участие в деле. Вот и сейчас он взялся лично организовать похищение нового лидера РОВСа.

Одновременно с парижской операцией было решено провести широкую акцию по уничтожению лидеров разбросанных по всему свету отделений «Русского общевоинского союза», наиболее активным из которых считалось харбинское. На счету боевиков этой организации уже значился целый ряд заказных убийств советских чиновников, диверсии на железной дороге, нападения на приграничные советские населенные пункты, шпионаж в пользу иностранных государств и еще многое-многое другое.

Для выполнения этого задания было решено послать в Харбин «летучую» группу из числа сотрудников ОГПУ, обеспечив их надежными легендами и столь же надежным прикрытием. А чтобы операция прошла без сучка без задоринки, к участию в ней привлекли людей из разных регионов страны, которые не были друг с другом знакомы. Это на тот случай, если вдруг кто-то из них провалится, – тогда они и под пытками не смогут назвать своих сообщников. Все было обставлено настолько секретно, что тот, кто отправлялся на задание, не имел права рассказать о нем ни своим родственникам, ни коллегам. Мол, поехал в командировку, скоро не ждите – и все. А куда, зачем – это не вашего, мол, ума дело…

О своем задании Болохов узнал от самого Менжинского. У того была привычка: перед тем, как отправлять людей в командировку, лично беседовать с ними. При этом для него главным было то, чтобы сотрудники уходили на задание с идеей в голове, а не с мыслью о том, как бы поскорее вернуться назад. Так, мол, вернее.

При жизни «железного Феликса» Вячеслав Рудольфович был его заместителем, а когда тот умер, занял его место председателя ОГПУ. О революционных заслугах этого старого большевика в политуправлении знали все. Вот и Болохов, которого неожиданно вызвали в кабинет шефа, шел и вспоминал все, что он о нем знал. Тускло горели электрические лампочки над головой, и в этом щемящем полумраке звук шагов старшего оперуполномоченного казался эхом далеких исторических времен, проникшим вдруг в длинные глухие коридоры этого громоздкого и угрюмого здания.

Менжинский… Вячеслав Рудольфович… Кстати, кто он по национальности? – задается вопросом Александр. – Поляк, как и его бывший начальник? А может, еврей?.. Впрочем, это не имеет никакого значения, если учесть, что мы строим многонациональное государство, где скоро будет одна только общность – советские люди. Об этом мечтал наш покойный вождь, этому делу служит сегодня и наша партия, в том числе и член ее Центрального комитета товарищ Менжинский.

…Все тот же плывущий долгим эхом звук шагов, все те же мрачные стены и чуть живые лампочки над головой.

Болохова вдруг охватило волнение. Поначалу, когда ему передали приказ явиться к председателю, он счел это обычным делом – разве мало людей проходит через кабинет начальника за весь день? – а тут вдруг запаниковал. И зачем это он вдруг понадобился самому? Может, новую должность хотят предложить? Так он не против! Надоело уже рыскать по белу свету, пора остановиться… Стабильности какой-то хочется… Скоро ему исполнится тридцать лет, а он еще даже не женат. Потому что некогда – все силы свои отдает работе. Может, хватит? Пусть те, кто помоложе, покрутятся. А он даже в глубинку готов отправиться, лишь бы только его не дергали. Есть ведь губернские, уездные, транспортные, армейские отделы ОГПУ – почему бы не отправить его в один из них? Впрочем, больше всего ему бы сейчас хотелось вернуться в академию художеств. Он многое сделал для революции – неужели она не отпустит его? Неужели не позволит заняться любимым делом?.. Нет, все! Вот только попадет к Менжинскому – тут же и потребует отставки.

Подумав так, он поежился. Неужто он боится шефа? Скорее всего, Болохов дрогнул по привычке. Это они Дзержинского боялись, потому как тот и впрямь был железным человеком, а Вячеслав Рудольфович мягче. Впрочем, может, это только так кажется? Говорят же: мягко стелет, да жестко спать. Хотя знающие люди утверждали, что мужик он мировой. А так и должно быть. Ведь в революцию плохие люди не приходят. А за плечами этого бывшего юриста целых две революции, где он играл не последнюю скрипку.

Менжинский встретил Болохова радушно. Поднялся из-за стола и пошел ковровой дорожкой ему навстречу. Поравнявшись, крепко пожал ему руку, и Александр, не отрывавший от него взгляда, невольно отметил про себя, что тот где-то на полголовы ниже его. Это немало удивило его, ведь издали шеф всегда казался ему человеком достаточно высоким. Поздоровавшись, Менжинский сделал шаг назад и оглядел вошедшего. Так он поступал всякий раз, когда встречался с новым человеком, пытаясь понять, с кем имеет дело. Болохов, который впервые попал в поле его зрения, явно пришелся ему по душе. В его глазах не было того собачьего бешеного блеска, которое было характерно для многих страдавших чрезмерным рвением сотрудников их ведомства, в них жила мысль и этакая чуть заметная холодность, которая обычно присуща людям уравновешенным и умным. Вот только внешний вид этого молодого человека его не устроил.

– Что это вы, батенька, такой худой да бледный? Или вам нездоровится? А может, плохо питаетесь? Нет, так дело не пойдет, – решительно заявил он. – Сегодня же пойдете в нашу санчасть и пройдете медицинское обследование… Ну и эта, с позволения сказать, униформа… – Менжинский с явным неудовольствием глядит на его застиранную красноармейскую гимнастерку. – Уж не с военных ли пор она на вас?.. Сегодня же дам распоряжение, чтобы вас переодели. Впрочем, форма вам теперь долго не понадобится… – неожиданно делает он заявление. – Да вы садитесь – в ногах правды нет… – Он указывает на стул рядом со своим могучим дубовым столом, а сам садится в свое старое глубокое кожаное кресло, в котором до этого сидел Дзержинский, а до него, видно, какой-нибудь действительный статский советник, а то и член Синода. – Курите? – спрашивает он Александра. Тот замотал головой. – Вот и хорошо, я тоже не курю… Врачи запрещают, – пояснил он.

Болохов впервые видел так близко своего шефа. Он чем-то был похож на своего предшественника, только поросль на бороде у него была, пожалуй, погуще, чем у того, и лицо не такое худое и рельефное и оттого менее запоминающееся.

– Прежде чем объявить вам, зачем я вас вызвал к себе, мне бы хотелось задать вам несколько вопросов… Я познакомился с вашей биографией, – внимательно посмотрев на Александра, произнес Менжинский. – Очень похвально, что вы еще студентом вступили на революционный путь. Вы же питерский, так? И, кажется, учились в академии художеств? – Это был, скорее всего, риторический вопрос, если брать во внимание то, что, как признался сам Менжинский, он был знаком с биографией своего подчиненного. – Сколько вам тогда было? – А это уже был прямой вопрос.

– Мне было семнадцать, когда я впервые взялся расклеивать по городу революционные прокламации.

Менжинский улыбнулся.

– У нас схожие судьбы, – сказал он. – Я тоже еще студентом стал помогать революционному подполью. Только мы из разных поколений. Когда вы родились, мне уже было двадцать пять… Если я не ошибаюсь, вы появились на свет в канун нового столетия?

Это снова было похоже на риторику.

– Знаете что, голубчик, я очень рад, что у нас, старой гвардии, есть такие преданные делу революции последователи, – одарив Александра отцовской улыбкой, проговорил Менжинский. – Значит, свое дело мы передадим в хорошие руки… Вы ведь надежда наша… Кстати, все это мы делали не для кого-нибудь, а для вас, будущих поколений, – произнес он, сделав акцент на слове «это» и имея в виду конечно же революцию. – Надеюсь, мы не ошиблись в вас. – Он немного помолчал, теребя в руках платок, которым перед тем промокнул свой вспотевший лоб. Говорили, Менжинский очень болен, и пот этот был признаком его ослабевшего не вдруг организма. Сделав небольшую паузу, он снова заговорил. – Как я понимаю, вы сын того самого Петра Болохова, который был одним из руководителей петербургского «Союза борьбы», так?

Александр насторожился. Почему Менжинский его об этом спрашивает? Ведь он в своей автобиографии все изложил как есть – ничего не утаил. Даже то, что его мать родом из дворян, а покойный отец – сын полкового священника. Но неужто председатель захочет поставить это ему в вину? Скорее всего, нет – он-то ведь сам, насколько известно, не пролетарского происхождения… Однако вот интересуется…

– Да… Петр Болохов – это мой отец… – не будучи уверенным в том, что его ответ понравится начальнику, несколько сдержанно произнес Болохов. А все потому, что в стране на глазах происходила трансформация мышления, в результате чего прежние благодеяния часто стали называть преступлениями. Вот ведь обвинили бывших соратников Ленина в измене революции, а почему тот же «Союз борьбы» не может быть предан политической анафеме? Однако Менжинский и не думал останавливаться на социальном происхождении его родителей.

– В своей автобиографии вы пишете о том, что ваш батюшка был участником петербургской промышленной войны 1896 года… – продолжал пытать он Александра. Получив утвердительный кивок, он улыбнулся. – Видно, революции у вас, Болоховых, в крови…

Александр пожал плечами. Мол, видимо, так.

– После подавления той стачки текстильщиков моего отца арестовали и посадили в Петропавловскую крепость, – проговорил он.

– И чем же ваш батюшка сейчас занимается? – поинтересовался председатель.

– Он погиб во время кронштадтского восстания 1905 года… Я об этом написал в своей анкете.

– Вот как?.. – сделал удивленное лицо Межинский. – Видно, я запамятовал… И что, вы решили отомстить за него? – хитро прищурив один глаз, спросил он Александра.

Тот нахмурил брови.

– Нет, революция была моим личным выбором! – жестко произнес он.

– Это хорошо… – удовлетворен его ответом хозяин кабинета. – Получается, ваш отец погиб, а дело его живет, – проговорил он. – Не понимаете?.. А разве вам не известно, что Владимир Ильич сказал относительно стачки, в которой участвовал ваш батюшка? С нее, сказал он, и началось непрерывное рабочее движение… Которое, добавлю к его словам, закончилось, как вы знаете, социалистической революцией.

Болохов даже весь зарделся, услышав такое. То были не просто чьи-то мимолетные слова – это была историческая оценка, данная вождем тем, кто начинал борьбу за освобождение рабочего класса, в том числе и его отцу, участнику тех далеких уже событий. Выходит, не зря он жил на этом свете, коль его дела отмечены высоким знаком внимания.

– А знаете, Александр Петрович, для чего я вас вызвал? – неожиданно спросил председатель. Он попытался вдруг встать и пройтись по кабинету, чтобы чуток размять затекшие от долгого сидения в кресле ноги, но потом передумал. Скорее всего, для этого у него уже не было сил.

Болохов даже весь подобрался в ожидании приговора. Вот сейчас, сейчас Менжинский скажет, что партия в лице руководства аппарата ОГПУ решила послать его на новый участок работы, что она верит в него и надеется, что он и там будет так же с честью служить делу революции. Но как же Александр ошибался, думая, что речь пойдет о новом назначении!

– Вам предстоит отправиться на Дальний Восток, – сказал председатель. – Там становится слишком уж жарко… Как вы знаете, провал интервенции не остановил наших врагов. Те же японские правящие круги до сих пор не отводят своих алчных взглядов от российских земель. Свидетельство тому – «Официальная история войны в Великой Восточной Азии» – многотомный труд, созданный военно-исторической секцией научно-исследовательского института Управления национальной обороны Японии. Там ясно все сказано, что хотят японцы. Ну а курс на подготовку к войне против СССР был определен ими еще в 1923 году на совещании военно-политического руководства страны с участием императора Хирохито. То есть спустя лишь год после эвакуации японских войск с территории российского Приморья. В том же году был составлен план войны против Советского Союза. Здесь важно понять, что самым надежным и наиболее удобным плацдармом для такой войны может быть только Маньчжурия, на которую господа самураи, по нашим данным, тоже положили глаз… – Он умолк, давая Болохову возможность переварить информацию. Пауза длилась недолго, после чего председатель снова заговорил. – Естественно, белая эмиграция тут же поднимет голову, как только японцы развяжут войну. Знаете, сколько бывших белогвардейцев осело после Гражданской на маньчжурской стороне? Десятки… да что там – сотни тысяч человек. Считай, половина всей эмиграции… А это огромная сила. И ее наши зарубежные недруги хотят использовать в своих целях. Впрочем, уже используют. Из числа этих людей иностранные разведки вербуют шпионов и диверсантов, а порой даже формируют целые вооруженные отряды, которые нападают на наши населенные пункты, жгут дома, убивают людей, уводят за границу скот. В этой связи нами… то есть нашим правительством, – уточняет он, – было решено принять срочные контрмеры. Наша главная задача сейчас – это завладеть инициативой. Для этого мы должны перейти от обороны в наступление. Теперь контрразведывательная работа будет осуществляться нами параллельно с созданием на сопредельной территории надежной оперативной позиции. Нам важно поставить под свой контроль процессы, происходящие в различных слоях российской эмиграции, организовать активное выявление их подрывных центров, чтобы в конечном итоге начать их физическое уничтожение… Надеюсь, вы понимаете меня?.. – Менжинский на секунду замолчал, чтобы понаблюдать за реакцией Болохова. Но тот спокойно воспринял его слова. «Молодец, – мысленно похвалил его председатель. – Видимо, уже научился владеть собой, а это очень важно для человека его профессии». – Кстати, вы были когда-нибудь в Харбине?

– Не приходилось… – коротко ответил Александр.

– Так вот придется, – достаточно жестко проговорил председатель. – За последние годы там были сформированы десятки антисоветских подрывных центров из числа тех, с кем, собственно, вы когда-то и боролись. Глупцы! – неожиданно усмехнувшись, произнес он. – На что они надеются?.. Что им удастся свергнуть советскую власть? Но ведь эта идея сегодня выглядит архиутопической, если учесть, что наша страна не стоит на месте… Она развивается, она становится сильной… Однако нам не нужна война. А эти люди к ней призывают… Сам собой напрашивается вопрос: как избавиться от этих подонков? Однако не мне вам рассказывать, что в этом случае нужно делать. Нет, я не стану сейчас говорить о деталях операции – об этом вам расскажет товарищ Артузов. Я знаю, вам уже доводилось работать с Артуром Христиановичем, так что в добрый путь! – улыбнулся Менжинский. – Впрочем, у меня еще к вам будет личная просьба… – Он снова порывается встать, но опять у него не хватает для этого сил. – А просьба такая… В Харбине обосновались пятеро негодяев, которых… – Он делает паузу. – Которых партия считает своими врагами. Нет-нет, это не какие-то там известные деятели, – заметив в глазах Болохова немой вопрос, торопится объясниться он. – Это обыкновенные шарлатаны, но от них столько идет сегодня вони! А нам это нужно? Вот я и прошу… Я прошу каким-то образом заткнуть им рты. Ну, не мне вас учить… – заключает он.

Это заявление было явно не по душе старшему оперуполномоченному. Оно задевало его профессиональные чувства. Как же так! Ведь он опытный сотрудник, на его счету не одно громкое дело, а тут, понимаешь, ему предлагают ехать черте знает куда, чтобы заткнуть глотки каким-то там, как выразился шеф, шарлатанам. Но Менжинский как будто не замечает перемену в его лице.

– А знаете, почему именно вас я об этом прошу? – Снова на Болохова смотрели эти внимательные и чуть воспаленные то ли от вечного недосыпа, то ли от прилипшей к человеку какой-то хвори глаза. Глаза умного человека, в глубинах которых пылает огнем вся эта великая современная история, которую невозможно было постичь умом. – Вы же художник, так?

– Бывший… – тут же поправил его Болохов. – Впрочем, я даже не успел им стать – только учился…

– Тем не менее… – промокнув лицо носовым платком, произнес председатель. – Вы были знакомы со многими питерскими художниками, так ведь? Насколько мне известно, вашим педагогом в академии был сам Василий Васильевич Кандинский…

При упоминании этой фамилии у Александра как-то нехорошо трепыхнуло в груди. Кандинский уже несколько лет жил в эмиграции, поэтому получалось, что прошлое Болохова так или иначе было связано с именем врага советской власти. Именно врага, потому как партия давно назвала русскую эмиграцию своим главным врагом. А он-то в своих анкетах писал, что чист перед партией, что у него с прошлым нет ничего общего, а тут получается, что его учителем был враг. Выходит, он врал, когда заполнял такие анкеты? Выходит, партия зря ему так доверяла?

– Товарищ Менжинский, но ведь это было так давно… При этом кто же знал, что тот человек окажется…

Он не договорил. Он просто не мог назвать своего любимого Василия Васильевича тем словом, о котором разве что грудной ребенок не знал. Это было страшное слово, и даже не слово, а свинцовая пуля, которая находилась в постоянном полете, отыскивая свою цель. «Враг!» звучало как «Пли!» Скажи так – и пуля тут же окажется в чьем-то сердце.

– Да-да, конечно… – подтвердил Менжинский. – И все-таки, Александр Петрович, он был вашим учителем…

Снова трепыхнуло у Болохова в груди. На этот раз он испугался не за себя. Да неужто?.. Неужто его хотят заставить убить старика Кандинского? Но это же кощунство! Разве можно так?.. Это же имя! Это русская слава! Поднять на него руку – это то же самое, что поднять ее на своего родного отца…

Менжинский, будучи человеком прозорливым, тут же по выражению лица Болохова догадался, о чем тот подумал.

– Успокойтесь, голубчик, – попросил он. – Мы вовсе не собираемся мстить этому человеку. Да, он не принял советскую власть, но он не стал раздувать меха, попав за границу. Это я так, образно. Но вы меня понимаете… Я говорю о том, что он не занимается злопыхательством. Однако есть дичь помельче, а вот шума от нее, как от настоящей… Я говорю о некоторых ваших бывших товарищах по академии, которым удалось обманным путем выехать за границу и не вернуться назад. Да Бог с ними, пусть бы не возвращались, но зачем клеветать на советскую власть? Тут и без них шума вокруг нас хватает… – Менжинский налил в стакан воды из графина и сделал глоток. – В общем, на днях меня вызвал товарищ Сталин и выговорил за то, что, выражаясь его словами, наша контора плохо реагирует на антисоветские выпады со стороны белой эмиграции… Вы, говорит, привыкли стрелять только по крупным мишеням, но этого недостаточно. Ведь существуют еще и мелкие сошки, которые не меньше портят нам жизнь. Хватит, говорит, с этими клеветниками миндальничать… Подумаешь, великие ученики великих мастеров! Насрать, мол, на них. Мы своих, говорит, великих вырастим, а те пусть заткнутся. Так что вот такие дела… Ну как, Александр Петрович, вы готовы выполнить задание партии? – глядя Болохову прямо в глаза, задал он вопрос.

Вот так, ничего нового: дальняя командировка, наган, очередная жертва. Сколько их уже на его счету! А сколько еще будет?.. Ведь пока где-то в какой-то точке земного шара существуют люди с иными взглядами, с иными амбициями, партия и дальше будет требовать от чекистов решать эти вопросы репрессивными методами. Здесь два пути. Первый – это заманить потенциального врага на его бывшую родину, где дальнейшую его судьбу решит революционный суд. В случае же, если тот вариант не удастся – просто уничтожить его. Увы, чаще приходится выбирать второй путь, потому что решать сверхзадачи бывает гораздо труднее, чем вытащить из кармана револьвер.

Но кто же на этот раз? Неужели и впрямь кто-то из моих знакомых? – удивился Александр. Вот бы узнать, кто это… Впрочем, об этом ему скажут позже, а теперь он должен дать свой ответ товарищу Менжинскому. Но что он мог ответить ему? Сказать «нет», сославшись на то, что у него не поднимется рука на бывших своих товарищей, значит подписать себе приговор. Коль за дело взялся сам Сталин, о котором ходили недобрые слухи и которого многие считали причастным к смерти вождя, то дело точно пахнет керосином. Ладно, мол, соглашусь, а там будь что будет. Сама жизнь подскажет ему правильный ответ. Но это будет последнее его задание. Все, хватит. А то ведь чем дальше в лес, тем больше дров. Глядишь, скоро своих начнем стрелять. Вон ведь как передрались старые большевики после смерти Ильича! Каждому хочется занять его место. Раньше-то без партийных группировок не обходилось, а теперь и вовсе полный раздрай. Дошло до того, что Троцкого, этого второго после Ленина человека в партии, собираются вышвырнуть за границу. Ну, точно пауки в банке – не меньше. А что еще будет?..

Болохов хорошо знает историю, и ему порой кажется, что Октябрьская революция в точности начинает повторять собой Великую французскую. Там тоже сначала рубили головы врагам, затем близким врагов, дальше соседям этих близких, а в конечном счете, на эшафот отправили поочередно самих вождей революции.

Нет, нельзя сказать, что Александр разочаровался в революции, однако в нем появилась некая внутренняя тревога, от которой уже трудно было избавиться. Хотелось с кем-то поделиться своими мыслями, но если еще недавно люди открыто могли говорить о политике, то сейчас всех охватил непонятный страх. Видно, жесткая линия партии, когда даже анекдоты про нынешнюю жизнь стали считаться актом саботажа и подрыва строя, сделала свое дело. Люди закрылись в своей скорлупе и боятся оттуда высунуться. Но ведь это неправильно! – хотелось кричать Болохову. Нужно указывать властям на их ошибки, иначе революция превратится в некоего монстра, который сам себя и сожрет. Но разве для этого мы шли на баррикады, разве для этого раздували мировой революционный пожар? Нет, нет и нет!..

Вот об этом сейчас думал Болохов, пока не услышал голос Менжинского.

– Что с вами, Александр Петрович?.. Я вас спрашиваю, вы готовы выполнить задание самого товарища Сталина?

Оказывается, Менжинский пытался пробиться к нему своими вопросами, а он его не слышал.

– Простите, Вячеслав Рудольфович, я задумался. – И тут же: – Да, да, я постараюсь… Вы можете положиться на меня.

– Ну, вот и хорошо, – улыбнулся председатель. – Тогда я вызываю к себе начальника отдела контрразведки. – Он снял с телефонного аппарата трубку. – Пригласите-ка ко мне Артура Христиановича…

Глава третья. Гридасовы

1

Лизонька Гридасова не могла пожаловаться на отсутствие внимания к ней со стороны молодых людей. Поклонников прибавилось, когда она пришла на работу в управление «Русского общевоинского союза». До нее в личной канцелярии генерала Хорвата, служившей одновременно и его приемной, работала машинисткой старушка, поэтому редко кто из посетителей надолго задерживался возле нее, но с приходом девушки все изменилось. Теперь с утра до ночи здесь крутились молодые офицеры, всякого рода деловые люди, а еще врачи, адвокаты, чиновники, которые приходили за высокой поддержкой генерала, заодно не упуская случая пофлиртовать с молодой машинисткой. Приходили и ее товарищи из «Союза молодых монархистов», где она слыла одним из самых активных членов. Зная безотказный характер Лизоньки, ее не оставляли в покое ни днем ни ночью. То ее просили написать сценарий к очередному празднику, то организовать встречу с какой-нибудь знаменитостью, то еще чего. Приходилось идти навстречу и задерживаться допоздна в канцелярии, чтобы закончить работу. А работы хватало. Бумаги, исписанные разными почерками, от каллиграфически-убористого до размашистого и вовсе неразборчивого, несли со всех отделов, и она должна была все это перепечатать. И не только перепечатать, но и отредактировать, потому что не все авторы текстов были людьми в полной мере грамотными, не все владели грамматикой и синтаксисом, не говоря уже об орфографии.

Но больше всех ее донимал начальник личной канцелярии генерала тридцатипятилетний ротмистр Шатуров, высокий брюнет с красиво очерченным профилем и несколько нагловатым взглядом. У него были вечно набриолиненные и гладко зачесанные назад волосы и тонкие смоляные усики, отчего он был похож на какого-то итальянского мафиози и одновременно на законченного бонвивана. О нем ходила дурная слава, будто бы он занимается какими-то темными делишками и меняет женщин как перчатки. Об этом Лизоньку предупредили ее университетские подруги, и она постоянно была начеку, испытывая неприязнь к этому высокому красавцу. Но тот воспринял ее холодность за обыкновенную девическую стеснительность, которая, как он знал, быстро проходит после того, как молодая особа попадает в руки опытного жигало.

Знать бы Лизе, какую цель ротмистр преследовал, принимая ее на работу, наверное, больше никогда не переступила бы порог этой организации, а то ведь решила, что она выиграла конкурс исключительно благодаря своим профессиональным навыкам. До этого она несколько месяцев ходила на курсы машинописи, а когда однажды отец, вернувшись со службы, вдруг объявил о том, что его уволили из Правления Общества Китайской Восточной железной дороги, она тут же решила бросить свой педагогический институт и устроиться на работу. Другого не оставалось. Ведь все, что у Гридасовых было: и родовое поместье, и счета в банке, – осталось победившему на родине революционному пролетариату.

В ту пору таких, как Владимир Иванович, увольняли пачками, потому что после восстановления в 1924 году отношений между СССР и Китаем, разрыв которых произошел в семнадцатом революционном году, КВЖД перешла в совместное советско-китайское управление, что не могло не отразиться на положении служащих дороги. Теперь, согласно соглашению между Пекином и Москвой, работать здесь могли только те, кто имел китайское или советское подданство, ну а монархически настроенный Гридасов ничего не желал менять в своей жизни, потому у него был лишь статус эмигранта. Та же участь ожидала и его детей, потому что с этого момента обучаться в харбинских институтах также могли только подданные этих двух стран. Ситуация казалась тупиковой, если учесть, что Гридасовы-младшие даже мысли такой не допускали, чтобы пойти к большевикам на поклон. На их счастье китайское правительство, сознавая нужду в квалифицированных специалистах, пошло навстречу детям русских эмигрантов и предоставило им возможность получить китайское подданство, а с ним и право продолжить образование.

Лизин старший брат Петруша, понимая сложившую в доме ситуацию, первым устроился на работу – стал охранять пакгаузы в порту. Из-за материальной необеспеченности и сравнительно высокой платы за обучение для студентов было в порядке вещей совмещать учебу с добыванием средств к существованию. Многие из них были заняты на КВЖД, работая охранниками, дежурными по станции, обходчиками. Другие занимались репетиторством, преподавали русский язык китайцам или математику и физику в средних школах. Кому-то даже приходилось довольствоваться любым заработком. Одни крутили баранку, другие работали пожарниками, третьи – пекарями, солистами варьете и даже разнорабочими в похоронном бюро. Преподаватели сквозь пальцы смотрели на это, понимая, что студентам надо каким-то образом выживать. Поэтому, несмотря на плотный учебный график, молодежь умудрялась еще и зарабатывать деньги. Благо, работодатели тоже входили в их положение, давая им возможность являться на службу после окончания занятий.

Лизе найти работу было сложнее, потому как куда ни сунься, всюду требовалась в основном мужская сила. А тут кто-то сказал ей, что в «Русском общевоинском союзе» умерла старая машинистка и ее место освободилось. Когда пришла в управление и увидела, сколь много желающих попасть на службу, решила, что ей ничего не светит. Она слишком молодая, а здесь нужен опытный работник со стажем. Более того, она все-таки решила не бросать институт, а сочетать учебу с работой, а это, скорее всего, не устроит здешнее начальство. И как же Лизонька была удивлена, когда после профессиональных испытаний вдруг объявили, что именно она выиграла конкурс.

Шатуров, этот красавец в ловко сидевшей на нем офицерской форме, сам тогда ввел ее в канцелярию и показал ей рабочее место.

– Здесь, Lise, вы и будете работать, – улыбнувшись, сказал он ей. – Печатаете вы хорошо, я это сам видел, надеюсь, с работой вы справитесь. Поначалу вы будете получать шестьдесят таянов. Да, это немного, но через месяц, если вы покажете себя… и если мы с вами подружимся, – в этом месте он многозначительно посмотрел ей в глаза, – то мы удвоим ваше жалование.

Ротмистр знал, что говорил. Эта хорошенькая девица, как только он ее увидел, сразу пришлась ему по душе. В ней было какое-то весеннее очарование. Так выглядит юная черемушка в период своего цветения. Тоненькая, стройная, с детской пушистой челкой на совсем юном светлом лице. При этом в ней уже явно проглядывало нечто женское, что заставляло мужчин обращать на нее внимание.

С этой женщиной можно пойти и в пир, и в мир, и в добрые люди. «И почему я не видел ее раньше?» – думал Шатуров. Где ее до сих пор прятали? Узнав, что она дочь одного из почтеннейших мужей города, и вовсе загорелся желанием сблизиться с Лизонькой. Вот только она по-прежнему сторонилась его, по-прежнему при виде его глаза ее меркли, и она начинала заметно нервничать. «Что же это получается? – думал ротмистр. – Для всех она открытый человек, а его игнорирует». Ну ничего, он еще свое возьмет. И не таких лошадок ему доводилось объезжать. Когда он учился в кадетском корпусе в Петербурге, а затем в юнкерском училище, считай, не один десяток смазливых девиц прошел через его руки. Среди них было немало тех, у кого папы были генералами и большими чиновниками. И это несмотря на то, что сам Сергей Шатуров был птицей невысокого полета, что отец его был разорившийся помещик, отсюда никаких особых перспектив у парня не было. Но он был красив, красноречив и в достаточной мере образован, и это производило впечатление на девиц. Всем этим он и пользовался, завоевывая их сердца. К тридцати пяти годам, так и не женившись, он продолжал пользоваться успехом у женщин, тем более что все знали: человек он состоятельный, и, имея склонность ко всякого рода авантюрам, он уже здесь, в Маньчжурии, сумел заработать приличный капитал. В основном доход ему приносила контрабанда и наркотики. Пользуясь своим положением и связями, он смог быстро наладить дело. Сейчас на него работала целая армия контрабандистов, которые возили дефицитный товар в ободранную, словно липку, во время Гражданской совдепию, а помимо этого у него в городе было несколько опийных курилен, две из которых находились в принадлежавших ему же домах терпимости. Отсюда эта его не совсем хорошая репутация, отсюда нежелание людей из приличного общества приглашать его на всякого рода собрания и званые ужины. Ему же на это было вроде как наплевать, потому что главным для него были не эти балы, а деньги, которых у него было в достатке. Подумаешь, репутация! Да объяви он сейчас, что уезжает куда-нибудь в Австралию или ту же Канаду, – вряд ли какая из здешних девиц откажется ехать с ним. Пусть даже их родители будут против этого.

Но пока что покидать Харбин Сергей Федорович Шатуров не собирался, хотя некоторые его соотечественники, опасаясь новой войны, а то, что она будет, никто уже не сомневался, глядя на то, как японцы и китайцы усиленно готовятся к нападению на совдепию, потянулись на юг. Там, в Шанхае, потихоньку росла новая колония русских эмигрантов.

Однако Харбин по-прежнему оставался главным вместилищем русской эмиграции. За счет вливания русских капиталов в Маньчжурию и деловой хватки большинства эмигрантов город, которого только чудом не коснулось кровавое дыхание революции, богател на глазах. В основном все здесь крутилось вокруг КВЖД, по которой денно и нощно на запад и восток шли и шли поезда с грузом. Видно, эта деловая атмосфера и была главной причиной того, почему в городе мирно уживались между собой заклятые враги, воевавшие в Гражданскую по разные стороны фронта. Разве что молодежь по старой памяти продолжала враждовать между собой, устраивая по вечерам кровавые разборки где-нибудь на пустырях да в темных переулках.

Несмотря на общую напряженность, город не только богател, но и рос вширь. Пристань, Новый город и Старый Харбин – три основных района признанной столицы КВЖД. Помимо них существовала еще целая дюжина городков и поселков в черте Харбина. По окраинам его селился небогатый мастеровой люд, согласуясь со старинными цеховыми традициями. Так, к примеру, в Мостовом поселке жили строители Сунгарийского моста, а те же извозчики и ремесленники – в Алексеевке.

Новый город, покрытый правильной сеткой улиц, был спланирован очень искусно. Здесь уже в начале двадцатого века появился громадный комплекс зданий Управления железной дороги на Большом проспекте, долгое время считавшийся самым большим по площади на всем Дальнем Востоке. По другую сторону Большого проспекта в те же ранние годы появилось нарядное здание Железнодорожного собрания с прекрасными залами и сценой, долгое время считавшееся одним из главных очагов русской культуры в полосе отчуждения. Здесь же были построены здания коммерческих училищ КВЖД – мужского и женского – первых учебных заведений в Харбине. На Вокзальном проспекте в начале 1903 года появилось здание Русско-Китайского банка, здесь же было построено Гарнизонное собрание.

Большинство здешних зданий – это знаменитые первые «кэвэжэдэновские» двухквартирные краснокирпичные одноэтажные и двухэтажные дома для рабочих и служащих, которые были окружены садами и цветниками. Во дворах – сараи, летние кухни, ледники и подсобные строения.

В центре Нового города на Соборной площади по проекту петербургского архитетора Подлевского в 1899 году был построен собор в древнерусском стиле, который местные из-за темного цвета бревенчатых стен называли «шоколадным». От него во все стороны протянулись стрелки широких, окаймленных молодыми тополями и вязами проспектов – Большого, Хорватовского, Вокзального и Маньчжурского. По ним целыми днями взад-вперед снуют рикши, автомобили-такси, на которых русская молодежь зарабатывает себе на жизнь, проносятся деловито автобусы, из окон которых, надрывая глотки, постоянно оглашают своими высокими голосами барыжнешки:

– На Пристань!.. Модягоу!.. Гостиница «Модерн»!..

Деловой частью города была Пристань, раскинувшаяся в низине от вокзала до самого берега насколько широкой, настолько и мутной многоводной Сунгари. Сюда нужно ехать через красивый бетонный виадук, перекинувшийся хомутиной через железнодорожные пути.

Если строительству Нового города Строительное управление КВЖД уделяло максимум внимания, осуществляя его точно по проекту и под строгим контролем, то Пристань развивалась исключительно благодаря частной инициативе и без всяких строительных планов. Возникла она естественным самобытным путем – из первых поселков русских и китайских рабочих, поэтому и застраивалась своеобразно. Здесь каменные двух– и трехэтажные дома разбогатевших дельцов соседствовали с деревянными избами и глиняными фанзами. Говорят, одним из ярких примеров самоуправства жителей Пристани было возникновение Китайской улицы. Осенью 1898 года группы китайцев и маньчжур самовольно распланировали эту часть Пристани и произвели разбивку участков колышками.

К Пристани прилепились провинциального типа предместья с фанзами и временными жилищами из фанеры – Нахаловка и Чинхэ. Дальше за рекой уже шли дачи, заимки, затоны, Солнечный и Крестовский острова, где в летнюю пору проводили время многие русские харбинцы.

Если ехать в другую сторону от расположенного на холме Нового города, то можно было попасть в этакие «старорежимные» предместья Модягоу и Гондатьевку, где в основном жили местные, большей частью зажиточные граждане. Оттого Модягоу и называли харбинским «Царским Селом», который постепенно становился эпицентром «эмигрантской» русской части Харбина, в противовес «железнодорожной».

Старая часть Модягоу – это сплошь узкие улочки, такие узкие, что колеса проезжающих машин и экипажей едва не касались стен. И весь он был похож на огромный лабиринт, в котором приезжему невозможно ориентироваться и из которого, казалось бы, никогда не выбраться.

Иным был Новый Модягоу. Здесь и улицы уже были шире, и дома побогаче. Вместо покосивших калиток старика Модягоу – металлические изгороди с коваными воротами. Эта часть Харбина, пожалуй, росла быстрее других. Сюда в конце двадцатых протянули трамвайную линию, и побежали со звоном по рельсам новенькие вагоны, закипели, забурлили улицы разночинным людом. Зимними утрами, похрустывая по снежку, бежали, торопились в свои харбинские школы, гимназии, училища и институты школьная детвора, гимназисты, реалисты и студенты. Степенно шествовали служащие контор, мчались в пролетках «баловни судьбы», как называли тут служащих Управления железной дороги, у которых рабочий день заканчивался уже в три часа дня.

Летом разбуженный гудками пароходов на Сунгари город превращался в огромный муравейник. Отовсюду – из Саманного, Корпусного, Госпитального, Гондатьевки, Нового Модягоу, Алексеевки, Старого Харбина – на трамваях, автобусах, авто, в пролетках, рикшах, просто пешком к центру мегаполиса тянулись люди, чтобы заработать себе на жизнь.

До недавних пор, проснувшись утром и позавтракав, вот так же торопился к себе на службу и Владимир Иванович Гридасов. Он слыл большим педантом, и потому не было случая, чтобы он когда-то опоздал на работу. В девять часов он уже сидел в своем кресле и разбирал бумаги. Тут же лежала свежая почта и пресса. Пока не просмотрит все, к нему лучше не суйся. Все равно выгонит. Характера он сурового, хотя человеком слыл справедливым. Даже когда в революцию большевики пытались на дороге качать свои права, он находил с ними общий язык и, бывало, шел им на уступки, как прежде шел на уступки профсоюзным лидерам. Зачем, мол, воевать, когда можно просто договориться с людьми. Тем более что они бывают в чем-то правы.

Харбин, по существу, строился на его глазах, превращаясь из большой деревни в современный большой город. Градообразующим предприятием была железная дорога, которую, несмотря на сложный рельеф северной территории Китая, русским удалось построить всего за шесть лет, так что уже в 1903 году по ней прошли первые поезда.

Двухэтажный особняк Гридасовых приютился в одном из тихих переулков Нового Модягоу. Как и все здешние дома, он был построен в европейском стиле, отчего и сам район, и Харбин в целом больше походил на русский город, только здесь до поры все выглядело свежим и приветливым. Так выглядят обыкновенно все новые города. Азиатская пыль и грязь ушли в прошлое, вместо них появились каменные мостовые, а к тридцатым годам – и асфальт.

При доме был небольшой сад – этот тихий порыв к покою и отдохновению. Здесь росли несколько яблонь и абрикос, которые весной буйно цвели, наполняя дом запахами весны.

Здесь и выросли дети Владимира Ивановича и Марии Павловны, которым выпало появиться на свет вдали от родового поместья Гридасовых. Оторвавшись от родных мест, родители поступили философски: родина-де там, где нам хорошо. Им было хорошо вдвоем начинать эту большую жизнь, а с появлением долгожданного сына (два младенца перед тем у них умерли, едва появившись на свет), которого они назвали в честь друга семейства Петра Аркадьевича Столыпина, а затем и Лизы, они и вовсе ощутили огромный прилив счастья. И если поначалу они тайно тосковали по родине, то теперь Харбин стал для них по-настоящему родным, потому что это была родина их детей.

Петр, начитавшись Станюковича, с детства мечтал о военно-морской карьере, но события в России изменили его планы. Решил пойти по стопам отца – поступил на дорожно-строительный факультет Харбинского политехнического института, чтобы через пять лет получить звание инженера путей сообщения. Учиться в этом институте было престижно. Созданный в 1920 году, он уже скоро стал одним из лучших высших учебных заведений Китая с богатой научно-исследовательской базой и штатом высококвалифицированных преподавателей, среди которых были ученые и педагоги с мировым именем.

А через два года, окончив женскую гимназию, поступила в педагогический Лиза. Она выбрала факультет русского языка и литературы, потому что страшно любила поэзию. Более того, ей было безумно дорого все русское: и язык, и культура, и история, и сами русские, которые казались ей самыми умными, благовоспитанными и добрыми на свете. Она росла в такой среде, где не было особых конфликтов и где люди, находясь вдали от родины, бережно относились друг к другу. И каково же было ее изумление, когда она узнала об ужасах Гражданской войны, о тех зверствах, которые творили обожествляемые ею русские. «Нет, это неправда!» – впервые прочитав в «Русском слове» о кровопролитных боях на российских фронтах, с болью в голосе воскликнула она тогда. Этого просто не может быть!.. Но потом пришлось все-таки в это поверить, когда в Харбин стали стекаться прямые участники событий, которые такого порассказали!..

Она помнит, какой испытала шок, когда узнала о расстреле царской семьи. Подробности этого преступления и вовсе ее убили. Особенно ей было жалко детей императора. Их-то за что? – не понимала она. И тогда она пришла к выводу, что русские люди вовсе не такие добрые, как она думала. Они могут быть и кровожадными робеспьерами, и беспощадными наполеонами, и еще черт знает кем. И никакая великая культура, никакие древние традиции и просвещенность не удерживают их от того, чтобы они не творили зло. После всего этого она надолго замкнулась, переживая в себе правду жизни, но молодость отходчива, и уже скоро Лизоньке снова стало казаться, что жизнь прекрасна, и все люди добрые по своей сути, что в них есть что-то от ангелов.

А любовь к поэзии у Лизы была от матери. Та была выпускницей петербургских Высших женских курсов, готовивших врачей и учителей, где литературу не просто преподавали – ею там жили. Оттого Мария Павловна и выбрала не Смольный институт, что было бы ближе ей по рангу как представительнице известной русской фамилии, а Бестужевские курсы, где каждый новый день для нее открывался стихами Державина и Пушкина, Жуковского и Баратынского, Брюсова и Блока. Часто к ним на литературные вечера приходили те, кого молодежь считала своими кумирами. Среди них был и совсем тогда юный Николай Гумилев, и Александр Блок, и Саша Черный… А еще она помнила Ивана Бунина, Леонида Андреева, Александра Куприна, творческие вечера которых она, будучи еще курсисткой, любила посещать. Последний даже пытался ухаживать за ней, но у нее уже был жених. Однако книги с дарственной подписью Александра Ивановича она бережно хранила в своей библиотеке. Среди них – любимые ею «Поединок», «Гранатовый браслет» и «Юнкера».

В отличие от своего мужа, в ком жил тяжелый дух консерватизма, Мария Павловна была натурой романтической, более того, противоречивой, которой, как и многим ее тогдашним ровесникам, было присуще некоторое бунтарское начало. Одно время она даже увлекалась Чернышевским и Герценом, считая, что их произведения ведут человечество к свету, но потихоньку бунтарское из нее ушло и осталась только романтика. В нее пошли и ее дети. Те тоже были заражены противоречивым духом, тоже искали в воздухе свежие струи ветра до той поры, пока светлые мысли их не утонули в реках российской крови. Тут же и исчез весь бунтарский дух, а вместо этого появились мысли о вечном и прочном. Поэтому дети Гридасовых и вступили в «Союз молодых монархистов», окончательно закрепив за своим семейством звание державников.

2

Работа в «Русском общевоинском союзе», хотя и утомляла Лизу, все равно приносила ей удовлетворение. Ведь она таким образом помогала семье сводить концы с концами. Естественно, на те шестьдесят таянов, что ей платили в организации, выжить даже одному человеку в городе было трудно, поэтому до поры Гридасовых выручало то немногое, что еще осталось от их прежних сбережений. А тут вдруг Шатуров после месяца испытательного срока заговорил с ней о повышении оклада. Услышав это, она зарделась. Это, учитывая немалые расходы семьи, было бы так кстати. Однако ротмистр, сказав «а», про «б» как будто бы забыл. Вместо этого он стал усиленно ухаживать за Лизой.

– Lise, в кинотеатре «Европейский» показывают новый американский фильм. Я хочу вас пригласить на вечерний сеанс, – однажды, улучив момент, когда в канцелярии не было народа, сказал ротмистр.

Это было так неожиданно для Лизоньки, что она даже вздрогнула при этих словах.

– Сегодня?.. Сегодня я не могу… – заморгала она глазами.

– Да? У вас что, какие-то срочные дела? – удивленно посмотрел на нее Шатуров, не привыкший к такого рода отказам.

– Да, срочные дела, – продолжая печатать какой-то текст, произнесла она.

Ротмистр хмыкнул.

– И какие же, если не секрет?

– Конечно, не секрет! – на мгновение оторвала она взгляд от «ундервуда» и с опаской взглянула на офицера. Форма на нем, как всегда, тщательно отутюжена и сидела как влитая. И эти золотые погоны, которые сводили с ума молодых девушек…

– Так что же? – Шатуров, наклонившись над Лизонькой и упершись холеными пальцами о стол, выжидающе смотрел на нее. При этом его взгляд то и дело менял позицию: то он ласково скользил по ее изящной белой шее, то, минуя белый ажурный воротничок, падал на то место, где под модной полосатой шелковой кофточкой чуть заметно вздымалась девичья грудь.

Заметив что-то неприличное в его взгляде, Лиза нахмурила брови и тряхнула челкой. Дескать, как вам не стыдно. А он вроде бы и не заметил этого порыва. Вместо того чтобы отойти от девушки, он наклонился еще ниже и вдохнул аромат ее волос, при этом как-то театрально закатив глаза.

– Прелесть! Какая же вы все-таки прелесть… – задохнулся он в чувствах. – Кстати, как называется эта ваша прическа? Я знаю, она сегодня очень модная. Вчера я смотрел один французский журнал…

– «Каре»! – не дав ротмистру договорить, достаточно резко произнесла Лиза, обидевшись на его бесцеремонность.

– Ах, да!.. Мне уже кто-то говорил об этом, – не смутившись ее тона, сказал Шатуров. – Ну так что за срочные дела, дорогая моя Lise? – снова спросил он ее.

Она чуть заметно вздохнула, чувствуя, что этот человек все равно не отвяжется от нее, пока она не выложит ему веский аргумент.

– Мы готовимся к встрече Нового года… – ответила Лизонька.

– Кто это «мы»? – не понял офицер.

– Мы – это «Союз молодых монархистов».

Ротмистр пожал плечами.

– Понятно… Ну а завра?.. Как насчет завтра?

Ее пальцы замерли на литерах машинки – задумалась.

– Завтра я тоже не могу, – неожиданно вспомнив что-то, произнесла она. – Я приглашена на именины.

Ротмистр заметно занервничал.

– И чьи же это именины, позвольте вас спросить? – поинтересовался он, и в его голосе зазвучали насмешливые нотки.

Боже мой, какой же он невыносимый! – подумала Лиза. Неужели он будет теперь каждый день так приставать?

– У моего жениха… – неожиданно соврала она. – Ну не так чтобы уж жениха, – заметив насмешливый взгляд офицера, поправила себя она, – просто он… В общем, неважно!

– А вы, оказывается, лгунья! – глядя на Лизу своими насмешливыми цыганскими глазами, совсем беззлобно сказал Шатуров.

– Это еще почему? – вскинула она на него глаза.

– А потому что вы говорите неправду… Нет у вас никакого жениха!

– А вот и есть! – встала она в позу. – Почему вы решили, что я хуже других? Мне уже двадцать лет…

– Да что вы говорите! – усмехнулся ротмистр. – Впрочем, может и двадцать, но ведете вы себя как девчонка…

Лиза вспыхнула.

– А вы хотели, чтобы я вела себя как какая-нибудь кокотка? – в сердцах проговорила она и тут же испугалась своей смелости. Ведь этот человек может взять сейчас и уволить ее – и что тогда? Снова искать работу? А она уже вроде привыкла к этому месту. Но Шатуров не стал ее увольнять. Он решил вести игру до конца. Кобылка оказалась резвой, и он должен был во что бы то ни стало обуздать ее. Пусть даже для этого потребуется время. Иначе он упадет в своих собственных глазах.

– Ладно, подождем, когда у вас появится время, – мирно улыбнувшись, произнес ротмистр. – Я думаю, это когда-нибудь все-таки произойдет? – Спросил он и как-то по-свойски подмигнул ей. – Кстати, где вы будете встречать Новый год? – не дождавшись ответа, он почему-то улыбнулся. – Знаете, Lise, мне всегда казалось странным, что мы, россияне, празднуем Новый год раньше, чем Рождество. А вот в Европе все иначе. Вначале идет Рождество, а уж потом наступают новогодние праздники. Вот и выходит, что у нас все, не как у людей. Может, оттого и путь России-матушки такой нескладный в истории?

– Но ведь это просто временное несовпадение… – пыталась объяснить ситуацию Лиза. – Всем же известно, что православная церковь пользуется юлианским календарем, двадцать пятое декабря которого соответствует седьмому января григорианского календаря.

Ротмистр махнул рукой.

– Да знаю я все это, знаю, и все равно мне не понятно, отчего у России такой извилистый путь? Ну да ладно, не об этом сейчас речь… – заметил он. – Вы мне так и не ответили, где будете встречать Новый год.

Лиза посмотрела на него с удивлением. Дескать, неужели он не в курсе?

– Ну конечно же в нашем молодежном союзе! Мы устраиваем театрализованное представление, после чего будут танцы…

– А шампанское?

– Думаю, будет и шампанское. Мы заказали буфет.

– Тогда я приду к вам на вечер. Надеюсь, вы меня не прогоните? – широко улыбнулся ротмистр, обнажив свои молодые крепкие зубы.

После этого заявления Лиза жила как на иголках. Неминуемо приближался Новый год, а это значило, что ей снова придется отбиваться от этого назойливого ухажера. Ведь ротмистр непременно заявится к ним на праздник. Это не тот человек, чтобы отказываться от своих намерений. Боже мой, неужели ему не хватает других женщин? В конце концов зачем он к ней-то прицепился? Нет, надо что-то делать…

Чтобы каким-то образом оградить себя от этого жигало, Лиза решила обратиться за помощью к другу детства Жоржу Лиманскому, бывшему, как и она, как и ее брат Петр, членом «Союза молодых монархистов». Тот как-то пытался ухаживать за ней, однако она объяснила ему, что у них ничего не получится. Главным образом потому, что они росли на одной улице, и она испытывала к нему лишь братские чувства. Однако Лиза по-прежнему интересовала парня, поэтому он был необыкновенно счастлив, когда она обратилась к нему за помощью. На вечере, по замыслу девушки, они должны будут изображать влюбленную парочку, чтобы не дать возможности ротмистру ухаживать за ней. Ну а если он все же на это решится, то Жорж не даст ее в обиду. Тем более ему это ничего не стоит, если учесть, что он чемпион города по боксу в первом тяжелом весе.

Лиза нисколько не лукавила, говоря о том, что в тот вечер ее ждали в молодежной организации. Там и впрямь полным ходом шла подготовка к празднованию Нового года. Сюда, на Вокзальный проспект, где находилось это арендованное союзом красивое двухэтажное здание, выполненное в стиле позднего ампира с его массивными лапидарными формами, она обычно шла с легким сердцем. По вечерам здесь всегда было весело и оживленно. Работали кружки и секции, звучала музыка, а в буфете продавалось ягодное мороженое и ситро. Лиза записалась сразу в три кружка – поэзии, драматический и певческий. Кроме того, она была ответственной за проведение праздников и литературно-музыкальных встреч. Готовясь к Новому году, они придумывали художественные номера, закупали вещи для лотереи, шили новогодние костюмы, рассылали пригласительные тем, кого бы они хотели видеть у себя на празднике.

Однако организовать товарищей – это одно, но Лиза хотела подготовить и свой номер, с которым она выступит перед публикой. Вот только она еще не решила, что ей выбрать. Мама советовала ей спеть под собственный аккомпанемент какой-нибудь романс, потому что считала, что лучше всего у нее получается петь и играть на фортепиано. Но Лизонька втайне желала другого – вынести на суд товарищей свои собственные стихи, которые до сих пор никому никогда не показывала. Даже Марии Павловне. Может, зря? Может, мама оценила бы их, после чего не стала бы так настойчиво рекомендовать ей спеть романс?

Впрочем, та давно уже догадывалась о ее новом увлечении, о том, что дочь ее, поддавшись всеобщей моде на поэзию, что-то там крапает по ночам, однако сочла это делом несерьезным, более того, проходящим. Мало ли кто в молодости не рифмовал слова? Она считала, что настоящим поэтом может стать только тот, кто пережил в душе какую-то боль, кто пишет стихи не разумом, а сердцем. А Лиза ее росла, не зная никаких забот, не говоря уже о потрясениях, – будто бы тот любимый всеми цветок на окне. Тогда что она может сказать, что выразить, чем удивить? В таком возрасте обычно получается что-то искусственное, непрочувствованное до конца, надуманное. Другое дело – пение. Хотя и в пение нужно вкладывать свою душу. Но там все-таки можно обмануть слушателей, сделав упор на технику. А вот в стихах одной техники недостаточно. Помимо этого здесь требуется и трогающее душу содержание. Но дочь пока что этого не понимала. Она, наверное, считает, что при желании тоже может стать такой, как Ахматова, как Цветаева, как эти славные харбинские поэтессы Ларисса Андерсен, Тамара Андреева и Мария Визи. С одной такой поэтессой Варей Иевлевой она даже дружит, несмотря на разницу в возрасте. Та все-таки уже повидала что-то в жизни, прочувствовала ее каждой своей клеточкой. Как там у нее?

Странный город блеска и наживы,

Город над степной песчаною рекой,

Может быть, преступный, может быть, красивый,

Яркий и безличный, шумный и чужой…

И дальше:

Город, где цветы не знают аромата,

Город странных мыслей и дурманных снов,

Где ничто не честно, где ничто не свято,

Где звучит насмешкой звон колоколов…

Однако смело! – всякий раз, когда ей на ум приходили эти строки, удивлялась Мария Павловна. Так и хотелось спросить: а что же ты хочешь, дорогая? Ведь это тебе не родная Москва, не Санкт-Петербург, не Самара, не Нижний… Скажи спасибо, что тебя здесь приютили и не дали умереть с голоду. Так что нечего плевать в колодец, из которого сама же пьешь воду. А впрочем, если перефразировать классика, душой поэта не понять, аршином общим не измерить…

Ну вот и ее потянуло на рифму. Хотя по идее давно уж пора забыться в прозе. Через год ей исполнится пятьдесят, а это уже начало конца. Как все-таки быстро пролетело время. А давно ли они с ее Владимиром Ивановичем?.. Впрочем, что вспоминать! Что было, то прошло. Нет у них уже ни молодости, ни родины, ни денег – ничего. Вот так же незаметно пролетит жизнь и у их детей. Впрочем, к этому надо философски относиться. Главное, не думать, что с тобой будет завтра, а жить сегодняшним днем. Те, кто жили думами о завтрашнем дне, давно уже почили в бозе или сошли с ума. Короче, надо взять свою волю в кулак и смириться с судьбой.

«А дочь пусть лучше споет на празднике, а мы ее послушаем», – подумала Гридасова. Решили, что они всей семьей пойдут отмечать Новый год к молодым монархистам. Владимир Иванович по этому случаю даже речь готовил. Покойного императора будет славить, говорить о потерянном отечестве… А надо ли в такой праздник грусть наводить? И без того тревожно. Можно сказать, земля из-под ног уходит. Глядишь, завтра и здесь большевики объявят свою власть. А не они, так японцы придут. И тоже ничего хорошего. Что там у них на уме?..

Что касается Петра, то они с товарищами уже придумали, с каким номером выступят на праздничном концерте. Об этом не надо было даже рассказывать домашним, потому что с некоторых пор, запершись у себя в комнате, Петруша во весь голос распевал:

Вдоль да по улице грянуло «ура»!

Вышли на прогулку лихие юнкера…

Грянем «ура», лихие юнкера,

За матушку Россию, за батюшку царя!

– Слышишь, мам? Петенька-то наш репетирует, – в очередной раз заслышав пение брата, не без иронии сказала Лиза матери. – Получается, будут одни песни…

Мария Павловна пожала худенькими плечами. Несмотря на свой возраст, она выглядела достаточно молодо, поэтому порой их с Лизой принимали чуть ли не за сестер. Это ей импонировало, и она тщательно следила за собой. Одевалась по последней моде, пользовалась французской косметикой, только никак не решалась остричь свои роскошные длинные волосы, которые завязывала на затылке в узел. Дочь говорила ей, что это не модно, что это прошлый век, а ей все кажется, что женщин украшают именно волосы. А тут это «каре»… Но почему, почему мы должны полстоянно равняться на этих кокоток с Монмартра, если у них там в этой постоянно готовой взорваться Франции давно уже утерян дух светских салонов и стало незнакомо тонкое чувство истиной изящности и красоты?

– А ты, Lise, что бы хотела? – приподняв одну бровь, спрашивает мать.

Отужинав, женщины сели за пяльцы в гостиной и стали вышивать вошедшей в моду гладью. Было уютно и тепло. Потрескивали в камине дрова, бросая отблески на старинную резную китайскую мебель красного дерева: комод, столики, тумбочки, кресла. В такие минуты Гридасовы любили всей семьей собраться у камина и о чем-то поговорить или помузицировать. Но в этот раз мужская половина предпочла заняться своими делами. Петр заперся в своей комнате на втором этаже, а Владимир Иванович пошел в соседний с гостиной кабинет сочинять свой новогодний доклад.

– Что бы хотела? – Лиза мечтательно закатила глаза. – Я бы хотела, чтобы больше было стихов! Не знаю, как отнесутся к этому мои товарищи, но я все-таки намерена пригласить на праздник наших харбинских поэтов.

Мать снова приподняла одну бровь.

– И кого, например?

– Кого?.. Лариссу Андерсен…

– Ишь ты! – усмехнулась Мария Павловна. – Саму Лариссу…

– Да! А еще… Еще Арсения Несмелова…

– Ну-ну… – не отрывая глаз от шитья, произнесла мать.

– А еще Сергея Алымова, Кирилла Батурина, Бориса Бета, Таисию Баженову…

– Про Ачаира забыла… – ухмыльнулась Мария Павловна.

– Да, конечно, обязательно и Алексея Ачаира! Я уж не говорю о своей дорогой Варваре Иевлевой…

Мать вздохнула.

– Я думаю, у тебя ничего не получится, – проговорила она.

– Это еще почему? – удивилась Лиза.

– А потому, что никто из них не принимает вашу идею…

– Нашу идею, если ты имеешь в виду монархизм! – непривычно жестко произнесла Лиза, чем удивила свою матушку.

«Ишь, какая! – подумала она. – Коготки уже выпускает. А я-то думала, она еще совсем несмышленыш».

– Ну да, конечно, нашу идею… Так вот эти поэты далеки от того, чтобы любить монархию. Они все, как один, либералы и демократы, – заметила Мария Павловна. – Разве не они, подобно термитам, помогали большевикам подтачивать фундамент империи? Потом, правда, опомнились, дескать, что мы натворили?.. И все равно они сделаны из другого теста. Ты можешь привести хоть одну строчку, в которой бы они тепло отзывались о покойном Николае Александровиче?.. Даже на убийство высочайшей семьи не отреагировали, как будто то был рядовой случай в истории… Ну никто, никто ничего доброго не сказал… Даже твоя любимая подруга Иевлева.

Лиза вдруг решительно замотала головой.

– Нет, мама, ты не права! – произнесла она. – Вот послушай:

Мы теперь панихиды правим,

С пышной щедростью ладан жжем,

Рядом с образом лики ставим,

На поминки царя идем…

Она на мгновение умолкла – видно, запамятовала следующую строчку.

– Знаешь, мама, я не помню, как там дальше, а вот конец попробую воспроизвести.

И снова декламировала:

…Много лжи в нашем плаче позднем,

Лицемернейшей болтовни, —

Не за всех ли отраву возлил

Некий яд, отравлявший дни?

И один ли, одно ли имя,

Жертва страшных нетопырей?

Нет, давно мы ночами злыми

Убивали своих царей.

И над всеми легло проклятье,

Всем нам давит тревога грудь:

Замыкаешь ли, дом Ипатьев,

Некий давний кровавый путь?

– Кто это так хорошо сказал? – отложив работу, с чувством спросила Мария Павловна.

– Арсений Несмелов…

– Какая же он умница! Какая умница! Как там у него? «Замыкаешь ли, дом Ипатьев, некий давний кровавый путь?» Замечательно!..

Услышав через открытую дверь своего кабинета, о чем говорят женщины, Владимир Иванович тоже решил высказаться.

– У нас, у русских, мои дорогие, совершенно не развито чувство благодарности, – прошумел он. – Если ты делаешь людям что-то хорошее, никогда не надейся, что они будут тебе благодарны. Это подтверждает история. Впрочем, вы сами видите, что не только царей у нас не чтят… Вот взять хотя бы нас, тех, кто строил эту железную дорогу… Ну, построили мы ее, а что в благодарность? Увольнение! Нет, вы понимаете…

Голос у Владимира Ивановича сорвался на фальцет. Он человек старый и голос у него уже не тот. А раньше, бывало, как рявкнет – паровоз мог перекричать. Его даже побаивались коллеги из Управления по строительству, где он занимался снабженческой деятельностью. Тот же главный инженер Югович, который отвечал за строительство, всегда все делал с оглядкой на него. И не только потому, что среди близких знакомых Гридасовых были такие известные люди, как министр финансов, а позже председатель Кабинета министров граф Витте и министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский, – чаще из уважения и общепризнанной его полезности в делах. Он был всегда на виду, он по-настоящему радел за судьбу дороги, вникая во все здешние дела и проблемы.

«Что до боязни, то без этого, – говорил Владимир Иванович, – никак нельзя. Когда боятся, тогда есть порядок, и наоборот. Так вот и с Россией получилось. Чуть ослабили вожжи – и понесло Русь в никуда. И кто теперь ее остановит?» Владимиру Ивановичу и таким, как он, уже поздно этим заниматься. Нет, на вид он еще бодр и полон сил, но внутри уже, как он сам говорит о себе, сплошной фарш.

А когда-то ведь был о-го-го! Многие женщины втайне вздыхали по нему. Рослый, широкий в плечах, с густой смоляной порослью на крупном лице, он казался им некой крепостью, за стенами которой можно было надежно укрыться. Он выбрал Машу, эту невысокую худенькую девицу с ангельским взглядом, которая оказалась прекрасной женой. Родила ему детей, вырастила их. Правда, дети все пошли в нее. Этакие хрупкие, нежные, ранимые. Ну, дочь ладно, она девица, а вот сын… Он-то мечтал о богатыре, а тут этакая белая косточка в шляпе. Хотя недавно сын его просто удивил. Владимир Иванович, выпив за обедом водки, неожиданно распетушился и попытался устроить с сыном «цыганскую» борьбу, так тот, чертенок, в один момент уложил его руку. Хотя что ж тут удивительного? Старшему Гридасову скоро уже семьдесят. Он слегка обрюзг, ослабел, да и бывшая его смоляная борода давно превратилась в какое-то бесцветное мочало. Сын же, напротив, растет, мужает, уже вон с девицами под ручку ходит. Владимир Иванович, выйдя однажды на балкон, видел, как тот прогуливался по тротуару с какой-то милой барышней, и та держалась за него так, будто бы боялась, что он сбежит. Правильно, такие парни на дороге не валяются. Да, ростом он не вышел, но порода-то в нем все равно видна. И силенкой его Бог не обделил, и статью, да и мозги вроде на месте. Наполеон тоже не был богатырем, а ведь сумел всю Европу себе подчинить. Его бы нам в цари, может, тогда не случилось бы несчастья. Хотя о чем это он? Наши цари были не хуже. Вот только Николаю Александровичу не повезло. Но в том мы сами виноваты. Правильно сказал этот Несмелов: «И над всеми легло проклятье, всем нам давит тревога грудь…»

Глава четвертая. Благовещенск

1

Добраться из Александровска до Благовещенска оказалось делом хлопотным. Тут всего какая-то сотня верст, однако ее Болохов одолел только к концу дня. На утренний поезд он опоздал, а вечернего ждать не захотел и напросился в попутчики к цыганам, которые, свернув свои шатры возле Транссиба, решили поискать счастья в губернском городе. Те усадили его на телегу, в которой он потом и трясся полдня по разбитой наезженной дороге, пробежавшей среди заваленных снегом луговин, пока возле какой-то станции их не нагнал поезд, куда он и поторопился пересесть. Но расстался с цыганами он ненадолго. Уже скоро паровик остановился на разъезде перед самым зейским мостом и так стоял несколько часов, дожидаясь, пока их обгонит военный эшелон. Тут-то и появились снова эти цыганские кибитки и телеги, которые, с угрюмой торжественностью прогромыхав мимо состава, устремились в сторону Зеи. Смеркалось. Выйдя на лед, они покатили среди торосов, нащупывая верный путь. Преодолев снежное полотно широкой реки, они тем же стройным цугом медленно вползли на высокий правый берег и были таковы.

А потом, пропустив товарняк, двинулся и пассажирский. Медленно, с грохотом, миновали железнодорожный мост и покатили среди горбатых высоких сопок, поросших монгольским дубняком. Позже снова были покрытые снегом луговины, а там пошли и пригороды, которые в сумерках обнаруживали себя тусклыми огоньками в окнах и белыми дымами, устремленными в зыбкую глубину потухающего неба.

Это был небольшой тихий городок, широко раскинувшийся у устья Зеи. Прямые, словно стрелы, не знающие асфальта и камня улицы с рядами тополей, деревянные тротуары, бревенчатые дома в один и два этажа, среди которых выделялись бывшие купеческие богатые каменные хоромы, к сему несколько широких площадей и рынков – вот и весь провинциальный Благовещенск конца двадцатых. Ничего особенного, если не принимать во внимание местную колоритную архитектуру, этакую смесь старой Руси и Востока, где ажурные резные наличники соседствуют с азиатским кроем окон и крыш, да еще эта близость границы… Выходи на уваленную снегом набережную и смотри с высокого берега на фанзы, густо разбросанные на другом берегу Амура. Не диво ли? Из какого еще города можно увидеть чужую землю?..

Много пережил Благовещенск в годы интервенции и Гражданской войны. Был он в руках и красных, и белых. По его улицам маршировали и китайские, и японские солдаты, устанавливая здесь свои порядки…

Нет, не приходилось Болохову бывать доселе в этих местах. До Хабаровска – да, они в свое время доходили конными рейдами. А тут вон оно, значит, как… По-хорошему, летом минут за двадцать можно было вразмашку переплыть реку и оказаться на чужом берегу. А на лодке и того быстрее. Раньше, говорили, проблем с этим не было. Захотел попасть в Китай и привезти оттуда дешевый товар – садись на весла и плыви себе спокойно на другую сторону. А теперь здесь все строго. И с советской стороны сторожа, и с китайской. Правда, говорят, контрабандисты все-таки приноровились незаметно переходить границу. Их тут спиртоносами называют, потому как они в основном дешевый спирт из Китая тащат. Обыкновенно в огромных стеклянных посудинах и бочках, потом продают местным выпивохам, не желающим покупать свою более дорогую водку в магазине, а то и обменивают на добро. Но тут частная торговля с отменой нэпа почила в бозе, и на складах остался только казенный товар, которым заведовали государственные люди, ну а с ними бывало трудно договориться на счет обмена. Так что тяжело теперь приходилось спиртоносам. Один риск и ничего больше. Коли пограничники не поймают – милиция с товаром загребет. А потом отвечай по полной… Законы-то вон какие строгие пошли. Дошло до того, что расстреливать стали их брата – вроде как за подрыв социалистической экономики.

…Есть тут, видимо, свои «коридоры» на границе и у сотрудников Амурского управления ОГПУ, в противном случае Болохову нужно будет что-то думать… Но первоначально он должен будет войти в доверие к местным художникам. Еще там, на Лубянке, когда они с начальником Иностранного отдела ОГПУ Артузовым готовили операцию, было решено действовать именно через этих людей. У них высокий авторитет в зарубежных богемных кругах, поэтому любая весточка, которую Болохов доставит от них в Харбин, станет для него лучшей рекомендацией. Надо надеяться, что это поможет ему установить доверительные отношения с беглыми художниками, чья судьба давно уже решена в высоких московских кабинетах. А главное, это даст возможность сблизиться с членами харбинского отделения «Русского общевоинского союза», которые слывут людьми крайне недоверчивыми и осмотрительными, о чем свидетельствует созданная ими служба безопасности, в чью задачу входит выявлять и уничтожать всех врагов организации.

О, если бы не эти, черт бы их побрал, беглые художники! Болохову не пришлось бы сейчас решать все эти проблемы, потому как в Маньчжурию он мог бы попасть вполне легальным путем. Во-первых, через Шанхай или Дальний, добравшись туда морем, а можно и по КВЖД через станцию Забайкальскую или приморское Гродеково. Харбин слыл одним из развитых административных центров Китайской Восточной железной дороги с крупной российской, в том числе советской, колонией, и для граждан СССР выезд туда был достаточно свободным, особенно для тех, у кого на родине оставались родные и близкие. Однако всякий, кто прибывал в Харбин легально, вызывал у эмигрантов определенное подозрение. Другое дело, если ты перебежчик. Тут уже к тебе больше доверия. Хотя и тогда находились спецслужбы, которые проверяли всю твою подноготную. Оставалось только надеяться, что никто из харбинцев не признает в нем бывшего сотрудника Госполитохраны. Но, скорее всего, об этом ему беспокоиться не следовало, ведь все свидетели его прошлой жизни были в свое время расстреляны или давно уже сгнили в тюрьме. Что же касается нынешней роли Болохова в революции, то здесь ему беспокоиться нечего: он был настолько засекречен, что даже родная матушка не знала, чем он занимается.

…Выйдя из вагона, Болохов осмотрелся. В сгустившихся сумерках на него подслеповато глядели похожие на бойницы причудливые окна такого же причудливого по форме приземистого здания вокзала с затейливыми башенками наверху. Думал, вот сейчас появятся его коллеги из местного управления ОГПУ и под покровом ночи доставят его к месту ночлега, но не тут-то было. Позже перед ним извинятся, заявив, что они ждали его только на следующий день. Но от этого Болохову легче не стало. Не дождавшись встречающих, он решил самостоятельно добираться до места. Благо, ему известно было название улицы, где находилось управление. Потоптавшись немного на перроне, он отправился на привокзальную площадь. Там Александр сел в первый попавшийся автобус, чем-то смахивавший на большой башмак, и тот повез его по Садовой улице к центру города. На углу Кооперативной он сошел и, сориентировавшись, отправился на Благовещенскую. Оглядевшись и увидев стоящее в центре квартала солидное кирпичное здание с лепниной по фасаду, решил, что это и есть бывший торговый дом купца Кувшинова, где теперь располагалось управление ОГПУ. В дверь он не сунулся – зашел с тыльной стороны здания и постучал в ворота. На стук вышел человек в форме, которого он попросил срочно связаться с начальством и сообщить о прибытии «товарища Назарова» из Москвы. Это был его оперативный псевдоним, который в связи с особой секретностью операции знали в управлении только двое – начальник и его заместитель.

2

– Дел, товарищ Назаров, на нас навалилось – не разгребешь! – угощая в своем кабинете Болохова ужином, жаловался начальник управления Иван Карпович Метелкин, невысокий подвижный человек в хэбэшной форме с двумя «шпалами» в петлицах и орденом Красного Знамени на левой стороне груди. – Сами знаете, неспокойно у нас на границе, оттого и находимся постоянно на полуказарменном положении. Тут и белокитайцы на нас зуб точат – КВЖД-то лакомый кусочек для них! – ну и, конечно, японцы… Мы их лазутчиков ловить не успеваем… Хотя не отыскалась та борзая, которая всех зайцев выловит, – усмехнулся он. – Бывает, приловится собака, устанет – и все, и язык высунет…

– Но вы-то, надеюсь, не приловились тут еще? – спросил Болохов Метелкина.

Тот покачал головой.

– Что вы, товарищ Назаров!.. Я честохвалитца не люблю, но скажу так: люди мы алошные до работы… Не хухлы-мухлы, а мухлы-хухлы. – Он простецки улыбнулся. – Хотя работать все трудней становится. Китайцы ладно, с ними вопросов особых нет, а вот япошки… Эти дошлые. Их на мякине не проведешь. Но мы пока справляемся… У нас и здесь хвостобоев хватает, которые на любого подозрительного донесут, и на той стороне свои люди есть, так что дело вроде идет…

Готовясь к операции, Болохов просмотрел сотни документов, предоставленных ему Иностранным отделом ОГПУ, поэтому был в курсе всего, что происходило на советско-китайской границе. Собственно, невооруженным глазом было видно, что военно-политическая обстановка на дальневосточных рубежах крайне обострилась. По тому, как китайцы начали интенсивно подтягивать свои силы к Харбину, Цицикару и другим городам, находившимся на территориях, прилегающих к КВЖД, стало понятно, что они что-то затевают.

А все началось двумя годами раньше. 28 февраля 1927 года в Нанкине китайцы захватили пароход Совторгфлота «Память Ленина». 6 апреля того же года отряд вооруженных китайцев ворвался на территорию советского полпредства в Пекине и устроил разгром, арестовав при этом пятнадцать советских граждан. В этот же день были совершены подобные провокации в Шанхае и Тяньцзине.

1927 год вообще оказался для СССР крайне тяжелым. 12 мая в Лондоне было совершено нападение на помещение Всероссийского кооперативного акционерного общества «Аркос» и торгпредство, а следом Англия порвала дипломатические отношения с Советским Союзом. 7 июня в Варшаве белогвардейцем был убит полпред Войков.

13 декабря в Кантоне были арестованы сотрудники советского консульства Хассис, Макаров, Уколов, Иванов и Попов. 14 декабря их водили по городу связанными колючей проволокой и затем зверски убили. 15 декабря китайцы совершили налет на советское консульство в Ханькоу…

Не было сомнения, что все эти провокации осуществлялись по прямому указанию ведущих держав, не смирившихся с победой социалистической революции в России, с целью обострить отношения с СССР. Особая ставка при этом делалась на белогвардейскую эмиграцию, вожди которой, по данным советской разведки, играли не последнюю роль в подготовке войны с Советским Союзом. Под их началом были сотни тысяч белогвардейцев, осевших в Маньчжурии и Китае. Шпионско-диверсионные организации, финансируемые ведущими странами Европы, а также Америкой и Японией, вели подрывную работу на территории СССР, готовили антисоветские мятежи. Большая роль в подготовке к войне отводилась Китаю, который стал местом сплетения интересов крупных держав и удобным плацдармом для нападения на советский Дальний Восток.

В ответ на эти действия войска Особой дальневосточной армии РККА были срочно приведены в полную боевую готовность. Более того, заглядывая в будущее, Москва приняла решение о создании на востоке страны мощного военно-экономического потенциала.

Эти контрмеры русских не ушли из поля зрения иностранных разведок, которые тут же активизировали свою работу. Соответственно пришлось напрячься и чекистам. В этих целях органам безопасности Дальнего Востока было крайне необходимо осуществить на территории Маньчжурии многоплановое изучение процессов, происходивших в различных слоях российской эмиграции, и организовать активное выявление подрывных центров. Больше всех им доставляли хлопот японцы, у которых в отличие от тех же китайцев, мечтавших лишь о том, чтобы стать единоличными хозяевами Китайской Восточной железной дороги, были далеко идущие планы. Из источников, полученных советской разведкой, было известно, что их ближайшей целью был захват северной части Китая и установление там марионеточного режима во главе с Пу И, молодым отпрыском некогда могущественной маньчжурской династии Да Цин. Для этого в 1928 году даже был разработан специальный план под кодовым названием «ОЦУ».

Но это будет только начало. Получив доступ к природным богатствам Маньчжурии и используя ее стратегическое положение, Япония в будущем намеревалась напасть на СССР и захватить ее богатые запасами сырья восточные территории. Все это требовалось для того, чтобы создать самый мощный в мире военно-экономический потенциал, который позволил бы подданным микадо расправиться с американцами, мешавшими им установить полный диктат на Тихом океане.

Но для того, чтобы победить врага, нужно знать о нем больше, чем он знает сам о себе. Это хорошо понимали люди из разведывательного отдела Квантунской армии, которые, обосновавшись под крышей японской военной миссии в Харбине, направляли деятельность своих резидентов, окопавшихся в населенных пунктах вдоль всей китайско-советской границы.

По данным советской разведки, в Сахаляне, что находился аккурат напротив русского Благовещенска, руководителем японской резидентуры был некий аптекарь Миязаки Масаюки, который лишь недавно появился в этих местах, влившись в небольшую колонию своих земляков. Задачей его было сформировать центр японского шпионажа в советском Приамурье с широкой агентурной сетью. Часть сотрудников Миязаки действовала под вывеской горно-добывающей компании, другие же прибыли на постоянное жительство в этот приграничный городок под видом врачей, фотографов, инженеров, специалистов лесного хозяйства, а кто и просто туристов. Они занимались сбором военных сведений на сопредельной территории, вербовали агентов, даже пытались организовать в Благовещенске подпольную организацию из числа бывших колчаковцев и каппелевцев, осевших в этом городе.

Китайские власти, казалось, смотрели на деятельность японцев сквозь пальцы. Более того, они шли с японцами на контакт, хотя и не афишировали эти связи. Нередко по рекомендации того же резидента японской разведки в Сахаляне господина Миязаки они задерживали приглянувшихся тому беглецов из России и бросали в каталажку. В таких случаях разыгрывался целый спектакль. Оказав «содействие» в освобождении очередного бедолаги, японцы взамен требовали, чтобы тот стал их агентом и участвовал в подрывной деятельности против советской стороны.

Однако потихоньку китайцы стали огрызаться, недовольные своим положением марионеток в собственном доме. Настанет день, когда тот же Миязаки Масаюки вместе со своим ближайшим помощником Сайдачиро Кумазава, владельцем гостиницы «Сибирь», испугавшись расправы, сбежит из Сахаляна в Благовещенск и спрячется в японском консульстве. Вернутся они назад только в 1932 году, когда Квантунская армия захватит весь север Китая и установит там свой режим. Но покуда эти люди еще свободно разгуливали по улицам Сахаляна, хитровато посматривая на советскую сторону. Мол, подождите, еще немного – и мы пожалуем к вам в гости… Хотя какие гости? Мы придем к вам как победители. И на этот раз уже надолго. А вы-то решили, что навсегда избавились от нас. А вот и нет… Как вы там говорите: дудки? Вот-вот, дудки! Тогда, в Гражданскую, победили вы, а сейчас победа будет за нами. Да у вас, в вашем Благовещенске, по нашим сведениям, всего-то на вооружении находится четыре танка и три слабосильных самолета. И вы с этим хотите выиграть войну?..

…Еду им доставил из какой-то привокзальной закусочной помощник дежурного по управлению, долговязый служивый с голосом простуженного бегемота. Он не говорил, а надрывно хрипел, когда рассказывал начальнику, с каким трудом ему удалось отыскать в их городе одну-единственную работающую в этот поздний час общепитовскую точку. Тот посочувствовал ему, но стоило только служивому неосторожно помянуть добрым словом недавние времена, когда в любой час дня и ночи можно было купить у нэпманов все, что есть не только в России, но и в Греции и даже Париже, начальник шикнул на него и погрозил кулаком. Мол, ладно при мне-то такое говорить, но не при госте же! А тому откуда знать, что этот гость из самой Москвы?.. Думал, агент какой-то ценный, коль сам начальник с ним возится.

Оставив еду на рабочем столе, хриплый ушел, плотно прикрыв за собой массивную дверь. Теперь они остались одни в этом мрачном холодном кабинете, что располагался на втором этаже здания, куда вела широкая устланная ковровой дорожкой лестница. Кабинет аскетический. Кроме большого письменного стола, старого кресла и нескольких таких же старых стульев, ничего больше не было. Хотя нет, были еще тяжелые застиранные шторы на огромном окне и портрет Дзержинского, который оказывался всякий раз над головой хозяина кабинета, когда он садился на свое место. Вот и сейчас, накрыв для гостя стол и откупорив бутылку водки, он уселся под портретом, тогда как Болохов пристроился с другой стороны стола.

За день Болохов так проголодался, что с проворностью бродячего пса уплетал все подряд, запивая незатейливую жратву то водкой, то морковным чаем.

– Значит, дел хватает?.. – опрокинув очередную стопку и закусывая выпитое огурцом бочкового посола, машинально спросил он начальника.

– Хватает, товарищ Назаров… – вздохнул тот. – Оперативная работа – одно, но ведь надо и профилактикой заниматься… А тут еще эта затаившаяся контра жизни не дает. Все эти вредители, саботажники и прочие. Мы-то думали, что избавились от них, а они, знай себе, живут и даже планы враждебные вынашивают… Две тюрьмы у нас здесь и обе переполнены.

– Так на этап их – и в тайгу! – ухватив кус сала и пережевывая его вместе с картофаном, сказал Болохов. – Зачем их в камерах мариновать?

Начальник усмехнулся.

– Лагеря здешние тоже уже все переполнены… Разве что на острова куда… Но на это нужно специальное указание. Нам вот полгода назад дали разнарядку, чтобы, значит, мы арестованных на Нижний Амур отправляли… Слыхали, там город строится?.. Говаривают, Комсомольском назовут… Так вот мы скоренько набрали по домам этих архаровцев – и всех на баржи… А потом нам: все, перебор! Ну а куда отправлять арестованных? Только в расход…

– В смысле?.. – цепляя на вилку половинку холодной котлеты, поднял глаза на начальника Болохов.

– Ну, в прямом, конечно… Пиф-паф – о-е-ей!.. – криво улыбнулся тот.

– А суд?.. Что, прямо без суда? – удивился Александр.

Тот замахал на него руками.

– Ну что вы, товарищ Назаров! Как можно? Конечно, с судом. Бывало, подержим-подержим иную сволочь голышом на морозе этак часиков несколько – он и сознается во всем. Тут же мы собираем Особое совещание. Обычно это я, мой заместитель и городской прокурор. А время нынче дорогое… Сколько их таких мимо нас за день-то пройдет! Так что пять минут – и решение готово. А той же ночью наши ребята вывезут подлеца за город и там того… Чтобы перед смертью помучились гады, я приказал голыми их возить. Пусть знают, как советскую власть не любить! Бывает, мороз клящий, ветер ледяной, а они стоят в кузове и зубами щелкают… На место привозят синих, словно мертвецов… – осклабившись, произнес он.

Болохов покачал головой.

– Не слишком ли жестоко?

Он давно уже понял, что перед ним обыкновенный малограмотный человек, которого привела в революцию не идея, а что-то иное. Может, та же социальная зависть, этакая месть всем, кто жил лучше его. В Гражданскую, видно, прослыл лихим рубакой, потому ввиду своей беззаветной преданности делу революции и назначен был на эту ответственную должность. Теперь вот рулит, как может. При этом старается вовсю, боясь за свою шкуру. Глядишь, и оценят, а, оценив, самого не тронут. А то ведь – и об этом «товарищ Назаров» был еще в Москве проинформирован – за прошлый год здесь аж три начальника управления сменилось. Прежних-то обвинили в контрреволюционной деятельности и приговорили к расстрелу. Теперь вот этот цепляется за жизнь…

Начальник незадолго перед тем отужинал, поэтому не притронулся к еде. А тут вдруг налил сам себе водки.

– Ну, что ли, выпьем, товарищ?.. – вместо того чтобы ответить Болохову, предложил он. Они выпили. – Нет, знаете… я не считаю это жестоким, – занюхивая водку коркой хлеба, сказал он. – Коль заслужил – получи свое… Вот только людей у меня не хватает, чтобы приводить приговоры в исполнение. Мои ребята крутятся как белки в колесе. Верите? Порой сутками не выходят из управления! Не работа, а мельница какая-то ветряная…

– Или мясорубка… – усмехнулся Болохов, почти целиком проглатывая сваренное вкрутую яйцо.

– Может, и мясорубка, – кивнул головой начальник. – Мы теперь знаете, как поступаем? Берем добровольцев на это дело. За голову платим по тридцать рублей.

– И что, идут? – поинтересовался Болохов, запивая еду чаем.

– А то! – усмехнулся начальник. – Я вам так скажу: отбоя от этих добровольцев нет. Все хотят поправить свое матерьяльное положение. А что? Ухлопал парочку мучельников – и иди, заказывай себе костюм… иль там пальто для своей супружницы. Вот они и стараются! Ну а мы не в накладе – деньги-то, чай, государство на это дело выдает…

При этих словах у Болохова тут же пропал аппетит. Да что ж это с нами происходит? Отчего мы стали такими лиходеями? – спрашивал он себя. – Или мы всегда были такими? Наверное, это так. Только до сих пор для нас существовало некое табу в виде общепринятой морали… Кроме того, действовали государственные законы, а главное, мы помнили эту суровую евангельскую заповедь «Не убий!». Теперь и про заповедь эту забыли, и про мораль, да и законы у нас таковы, что по ним дозволено все, что угодно. Так и живем без царя в голове и без Бога в душе. Хорошо ли?..

Подумав так, он испугался. Что ж это я вдруг?.. Ведь мне не позволено расслабляться. А то, понимаешь, раскис, как институтка после бокала шампанского. Нет, все… будет стонать!

И все же слова, сказанные хозяином этого кабинета, глубоко засели в его душу. Надо же, они тут чуть ли не соцсоревнование устроили, кто больше отстреляет арестованных! Будто то не люди, а зайцы какие… И снова тяжелые мысли лезли ему в голову…

Глава пятая. Художники

1

Рано утром следующего дня Болохов уже сидел в кабинете руководителя контрразведывательного подразделения ОГПУ в Благовещенске Дулидова, невысокого, крепкой кости моложавого человека с квадратным волевым подбородком и умными глазами, который вместе со своими людьми должен был обеспечить ему безопасный переход границы. В отличие от своего начальника Василий Анисимович производил впечатление достаточно культурного образованного человека. Об этом говорило все: и его манера держаться, и сдержанность в разговоре, и то, как он достаточно складно излагал свои мысли.

На Дулидове был простенький холщевый пиджачок, из-под которого выглядывал ворот старенькой застиранной косоворотки. В таком виде спокойнее ходить по городу – меньше обращали внимание. Это тем, кто не занимался оперативной работой, нечего скрывать, потому на службу, как правило, они приходили при полном параде, перепоясанные портупеей и с наганом на боку.

В подробности операции Болохов посвящать Дулидова не стал, попросил только вспомнить давнишний случай, когда некой группе художников удалось провести чекистов и удрать за границу. Василий Анисимович, будучи человеком разумным, не стал спрашивать гостя, для чего это ему нужно, – тут же стал припоминать детали и рассказывать.

О том, что на Амуре проживает целая плеяда замечательных художников, выпускников Петербургской академии художеств, которых ветры революции забросили в этот далекий край, знали, по словам Дулидова, в городе многие. Хотя, мол, удивить этим кого-то было трудно. После Гражданской сюда ринулось много всякого разного люду. В основном это были те, кто не принял революцию и намеревался уйти в Маньчжурию. Ехали отовсюду – из Москвы, из Питера, с Волги, с Урала… Там, на западе России, перейти границу было уже проблематично, потому как она хорошо охранялась, и люди бежали на Дальний Восток, где, по слухам, еще можно было уйти за кордон. Однако пока они добирались, здесь тоже появилась пограничная служба, которая встала на пути беглецов. Так что многим из них пришлось осесть в этих местах в ожидании лучших времен. Кого тут только не было! Вместе с потоком отступавших армейских подразделений белых сюда прибыла масса бывших чиновников со своими семьями, а еще были купцы, промышленники, разночинная интеллигенция, мастеровые, крестьяне, юные кадеты и юнкера, седобородые ученые, представители разных конфессий и просто голытьба. Вместе с ними город наводнили всякие лихие люди, решившие попытать счастья в далеком краю. Это и бандиты, и «медвежатники», и налетчики, и аферисты всех мастей; а еще были домушники, картежные шулеры, карманники и прочие, с приходом которых Благовещенск из тихого городка тут же превратился в некий вертеп, когда людям страшно было даже днем выходить на улицу, а по ночам так и вовсе стреляли.

Это был великий исход из России не только цвета ее нации, но и всех, кого пугала власть большевиков, уже в первые месяцы своего правления показавших, на что они способны. Кровь лилась рекой, смывая своим потоком последние надежды людей.

– Ох, и пришлось нам повозиться с этой публикой! – жаловался Дулидов. – Особенно донимали нас уголовники, с которыми мы не церемонились. Бывало, поймаем какого лиходея – тут же к стенке. А зачем разводить антимонии, когда нужно было спасать положение? Ведь вон сколько этих паразитов тогда понаехало! Те в крик: не имеете, мол, права! Давайте по закону. А у нас один закон для таких – революционный. Так от имени революции и пускали в расход… А что, разве не правильно? – смотрел он на Болохова, пытаясь понять, что тот думает на этот счет. – Ну, а с культурной публикой мы поначалу вели себя совсем по-другому. Дескать, давайте забудем прошлое и вместе станем строить новую Россию. Одни согласились, занялись делом – кто магазин свой открыл, кто в школу пошел работать, а кто даже в армию Красную вступил. Однако не все… Нашлись и такие, что занялись подрывной и шпионской деятельностью в пользу иностранных государств, стали создавать подпольные организации, людей к бунту подбивать… Так что у нас тут и политические убийства были до недавнего времени не редкостью, и крестьяне за ружья брались… Слыхал, товарищ, про Зазейское восстание? Так вот это все несознательные кулаки, подстрекаемые белым подпольем, орудовали… Ну ничего, сил у нас пока хватает, чтобы навести революционный порядок!

Болохов усмехнулся.

– А как же вы тогда этих художников-то проглядели? – спросил он. – Наверное, мало уделяли внимания профилактической работе?

Дулидов вздохнул.

– Да нет, тут совсем другое…

– И что же? – полюбопытствовал гость.

– Знаете, товарищ… – немного замялся Дулов, не зная, как обратиться к приезжему.

– Назаров… – помог ему Александр.

– Так вот, товарищ Назаров, мне кажется, тут дело темное.

– Темное? – переспросил Болохов. – Что вы имеете в виду?

– Я думаю, здесь нет ни нашей вины, ни художников, потому как это все происки японской разведки… А может, и китайской. Впрочем, они все там заодно. Решили сделать шум – вот и не пустили назад людей, – сказал Дулидов.

Болохов покачал головой.

– Ну а зарубежные газеты пишут совсем другое… Будто бы они сами пожелали остаться. До сих пор об этом трубят.

– Да знаю я, – поморщился контрразведчик. – У меня этих газетенок с их интервью пачка уже набралась. Уж так поливают нас помоями, так поливают… И все же, думаю, это не их слова, за них кто-то там говорит. Ну не могли они сказать, что над ними большевики издевались так, как не издевались над людьми в царских застенках… И другое… Им же тут создали все условия, а в газетах пишут, что им не давали заниматься искусством. Да не скажет такое честный человек!

«Не скажет», – мысленно согласился с ним Болохов. И все же факт есть факт… И ладно бы один, а тут сразу пятеро одно и то же поют! Не странно ли? Однако вслух он этого не сказал. Он давно уже никому в этой жизни не доверяет, считая, что люди – существа слабые и потому готовы на любую подлость. Может, и эти беглые художники из той же породы?

– Вы не курите? – неожиданно спросил Александра Дулидов. – Нет? Ну а я закурю… Вы уж извините, не могу долго без табака.

Он отодвинул ящик своего рабочего стола и достал оттуда пачку «Дуката». Крутанув колесико самодельной зажигалки, высек огонь и прикурил.

– Еще с империалистического фронта… – увидев, с каким любопытством Болохов смотрел на его огниво, произнес он. – Сам сделал… Из патрона, – похвалился.

– Да-да, я уже такие видел… – проговорил Александр. – У нас у Дзержинского такая была… Впрочем, в Москве умельцы их на каждом углу продают.

– Ну да, сейчас все на чем-то пытаются заработать… – кивнул головой Дулидов. Он сделал глубокую затяжку, задержал дыхание, после чего стал медленно освобождать легкие от дыма, при этом стараясь, чтобы тот не попадал на гостя. – А вы что, так никогда и не курили? – поинтересовался он.

– Да нет, курил, – признался Болохов. – Правда, это было в студенчестве. Хотелось выглядеть взрослым – вот и дымил. А потом понял, что это страшная зараза, которая приносит один только вред, – и бросил. На горку небольшую и то стал с одышкой забираться.

Дулидов обреченно развел руками.

– А я вот ничего поделать с собой не могу. Кстати, тоже впервые мальчишкой закурил. Я тогда в коммерческом училище учился. Все курили, ну и мне захотелось…

Он снова сделал затяжку.

– Скажите, товарищ Дулидов, а вы случайно не помните фамилии тех беглецов? Ну, которые в Харбин от вас удрали…

Тот лишь на секунду задумался.

– Ну как же не помнить? Конечно, помню, – ответил он. – Пятеро их было… Одна барышня и четверо нашего с вами полу. Барышню звали Кондратьевой Полиной… – Услышав это, Болохов побледнел. Полина!.. Уж кого-кого, а ее-то он помнил. Ведь он даже ухаживать когда-то пытался за ней. Прекрасная была девушка. Чистая, добрая… – А девица-то красивая была, породистая, – будто бы прочитав его мысли, сказал Дулидов. – Знаете, таких на картинах рисуют. Светлая, в общем… – Он сделал очередную затяжку. – Самым старшим среди них был Василий Петров. Ему где-то лет уже под сорок было. Да я могу показать вам их фотографии… Они у нас в архиве хранятся. Их наши оперативники добыли, когда занимались этим делом, – пояснил.

Он хотел встать, чтобы пойти за снимками, но Болохов остановил его.

– Это потом… Вначале я хочу, чтобы вы поподробнее рассказали мне о здешних художниках.

С Васей Петровым он тоже был знаком, поэтому и без всяких фотографий сейчас бы его узнал.

Дулидов развел руками.

– Ну, мне тут особо рассказывать нечего, – честно признался он. – Вам бы лучше в наш краеведческий музей сходить – там они всю подноготную их знают. А у нас ведь только казенные характеристики на них имеются да объяснительные тех, кто посылал их за границу.

Так Болохов и познакомился с Инной Валерьевной Стоцкой, старшим научным сотрудником здешнего областного краеведческого музея, которая была единственным дипломированным искусствоведом в городе.

Это была худенькая бледнолицая дама зрелого возраста, которой, казалось, были чужды новые веяния в моде, отчего она предпочитала одеваться по старинке: светлая кофточка с пышными рукавами плюс длинная прямая юбка. И все, и никаких тебе украшений, если не считать черепахового гребня в туго закрученных в большой узел волосах. Очков она не носила, хотя в ее этаком консервативно-строгом облике их-то как раз и недоставало.

Отправляясь на встречу с Инной Валерьевной, Болохов придумал для себя легенду, будто бы он командирован одной из столичных газет для того, чтобы собрать материал о бывших воспитанниках Петербургской академии художеств. Утром следующего дня, незаметно выскользнув из ворот управления ОГПУ, где в одном из рабочих кабинетов для него был устроен гостевой номер, он отправился в город в поисках краеведческого музея, который, как ему объяснили, находился на Большой улице – в том месте, где она пересекалась с Американским переулком. Найти это одноэтажное кирпичное здание, где располагался музей, оказалось делом плевым – всего-то раз и пришлось Александру обратиться к прохожему за помощью, это когда он вдруг прозевал нужный ему поворот, пройдя лишний квартал по Зейской.

Стоцкая встретила его настороженно. А когда он представился корреспондентом известной центральной газеты и объяснил ей, с какой целью прибыл в Благовещенск, и вовсе испугалась.

– Но разве вы не знаете?.. – округлив глаза, спросила она Болохова, медленно вставая из-за своего небольшого рабочего столика.

– О чем? – сделав удивленное лицо, спросил он, блуждая глазами вокруг, чтобы найти, куда бы ему пристроиться.

Женщина была в растерянности.

– Ну как же?.. Я думала, вся страна об этом знает… – произнесла она, машинально указывая глазами на стул, который стоял в дальнем углу ее рабочего кабинета, заставленного множеством экспонатов.

– Вы что имеете в виду? – с невозмутимым видом спросил ее Александр, устраиваясь по другую сторону столика, так, чтобы видеть лицо хозяйки кабинета. – Уж не зазейское ли восстание кулаков?

Женщина, казалось, была поражена такой дикой неосведомленностью журналиста.

– Так вы ничего не знаете? – Она тяжело вздохнула.

«Ей, наверное, и в самом деле, тяжело, – подумал Болохов, – если учесть, сколько бедняге пришлось пережить после побега тех пятерых за границу». Ее конечно же вызывали к следователям, ну а кому, как ни Болохову, было известно, что такое допросы с пристрастием? Но что она могла сказать? Только то, что они вместе когда-то прибыли из Питера в этот город? Что она была первой, кто защитил кандидатскую диссертацию, изучив творчество этих людей? Ведь все получилось так внезапно… И об этом Болохову было хорошо известно. Впрочем, быть может, все произошло не так, как написано в следственных протоколах. Не исключено, что это был хорошо спланированный акт. Не случайно местные живописцы даже перессорились, когда речь зашла о том, кто будет представлять их творчество за рубежом. Решили не брать во внимание степень таланта каждого, а кинуть жребий. Так и определились счастливчики.

– Так что же все-таки случилось? – спросил Болохов.

Стоцкой гость с первых минут показался человеком милым и воспитанным. Более того, внушающим доверие. Его никак нельзя было принять за одного из костоломов с Пионерской, которые наводили на людей ужас, поэтому она постепенно успокоилась.

– Да вот случилось… – негромко произнесла она, и было непонятно, то ли это было сказано ею с грустью, то ли в ее словах заключался совсем иной, более радужный смысл.

– Так расскажите!.. – попросил Александр.

Она покачала головой.

– Об этом нельзя говорить…

– Но почему?.. – натурально удивился он. – Я ведь не буду об этом писать. Мне всего-то нужно собрать материал о бывших учениках наших великих художников…

Женщина усмехнулась.

– Не получится, – произнесла она. – Вы же не станете писать о врагах народа?

Болохов вроде как ничего не понял.

– А причем здесь враги народа? – спросил он.

– Да вот при том… Впрочем, вы сейчас сами все поймете…

Женщина как-то пристально посмотрела на Болохова и, не найдя фальши в его глазах, начала говорить.

Однако прежде чем рассказывать о событии пятилетней давности, она решила ввести гостя в атмосферу здешней богемной жизни. Ведь он должен был знать, что за люди окружали беглецов, а главное – что повлияло на их решение остаться за границей.

Пожалуй, одной из самых ярких личностей среди этих «уносимых ветрами революции» творцов, для которых Благовещенск стал последней пристанью в их жизни, был, по словам Инны Валерьевны, Петр Сергеевич Евстафьев. В нем, очень талантливом художнике, было некое оригинальное начало. Он был художником настроения, хороша была его природа, то ее состояние, которое увидели его глаза, ощутило сердце и запечатлела рука. Этот художник был не чужд своему времени, поэтому и он, как многие его коллеги-современники, не избежал импрессионистского подхода в живописи. В одном из сохранившихся отзывов о работе раннего Евстафьева прямо сказано, что художник работает в стиле «а ля пленэр», то есть в духе импрессионизма, на открытом воздухе, при естественном освещении, мимолетном впечатлении и определенном настроении. Но назвать Петра Сергеевича «чистым» импрессионистом было нельзя, потому как он, кардовец, варился в котле неоклассицизма, хотя и к неоклассицистам его не отнесешь. Он – сам по себе. У него было что-то и от мощи Репина, и от высокой техники Серова (портрет свободный, широкие мазки). Все это – результат творческих поисков и эксперимента, которыми жили художники начала века. Не случайно в ту пору была масса направлений в живописи, и это двигало искусство вперед, к новым вершинам. Когда же над лирами нависла идеологическая тень унитарного государства, искусство, облеченное в тогу соцреализма, остановилось в своем нормальном развитии и превратилось в нечто плоское и бесцветное.

Наверное, этот факт в достаточной мере повлиял на творческую деятельность Евстафьева. Почуяв безвыходность своего положения после того, как ему не удалось покинуть лежавшю в руинах Россию, бывший ученик Ильи Ефимовича Репина и известного русского педагога и художника, продолжателя знаменитой педагогической школы Павла Чистякова – Дмитрия Николаевича Кардовского – решил посвятить себя педагогическому труду.

Инна Валерьевна нарисовала его цельный образ, образ великого труженика, талантливейшего педагога и… аскета. В Благовещенск Евстафьев приехал один – семья заплутала где-то на дорогах послереволюционного хаоса. Образ жизни вел затворнический, рассказывать о себе не любил, как не любил водить и компании – боялся попасть на глаза властям, которых могло бы заинтересовать его прошлое. Ведь все они, люди искусства, были для власть предержащих «чуждым элементом».

В Благовещенске Евстафьев уже редко брал в руки кисть и карандаш – в основном занимался своими учениками. Впрочем, вдохновение теперь редко посещало и других художников, разделивших его судьбу. Того же Георгия Васильевича Белащенко, который, как и Евстафьев, когда-то учился в Петербургской академии художеств только в классе Маковского и намного раньше его.

По словам Инны Валерьевны, этот человек был настолько талантлив, что, не будь в стране социальных потрясений, наверняка смог бы стать выдающимся художником.

– У Георгия Васильевича очень трагическая судьба, – отметила она. – Если большинство картин Евстафьева все-таки уцелели после революции – часть из них, насколько я знаю, находится в Пермской картинной галерее, часть, предположительно, в Рижском музее русского искусства, – то все многочисленные работы Белащенко погибли при пожаре во время Гражданской войны. Больше он сотворить почти ничего не успел, ибо был уже достаточно стар.

– Так он жив? – спросил Александр.

Женщина покачала головой.

– Он умер два года назад… Здесь, в Благовещенске…

Вот как! – чуть было не воскликнул Болохов. Что ж, обычный финал каждого русского гения. Он не был лично знаком с этим человеком, однако помнил и его и его прекрасные работы.

– И что, он ничего не оставил после себя? – пытаясь никоим образом не выдать своих чувств, поинтересовался Александр.

– Осталась одна работа – портрет, который, насколько мне известно, находится в здешнем педагогическом училище, – ответила Стоцкая.

– Вот бы хоть одним глазком взглянуть на этот портрет! – мечтательно проговорил гость. – Все-таки такая величина!.. – Он сделал небольшую паузу, чтобы направить свои мысли в нужное русло. – Ну а Евстафьев? Он-то хоть жив? – спросил. Получив утвердительный ответ, решил обратиться к Инне Валерьевне с просьбой: – Вы не могли бы мне устроить с ним встречу? – Еще вчера Александр не знал, кто из оставшихся в городе художников поможет ему осуществить его план, но теперь твердо решил, что это будет Евстафьев, с которым он был знаком еще по Петербургской академии, что немаловажно в данной ситуации. Главное, чтобы тот ни в чем его не заподозрил. А то ведь Дулидов предупреждал его, что Евстафьев тот еще киржачок. Умный и прозорливый, к тому же недоверчивый, как многие нынешние интеллигенты, которых жизнь успела побить сполна.

– Ну какие вопросы! – улыбнулась Стоцкая. – Сегодня же мы и отправимся с вами к нему. Правда, он в последнее время все хворал – может, уже поправился?

– А мы ему медку принесем с малиновым вареньем… – в ответ приветливо улыбнулся Александр, и Инна Валерьевна отметила, что у него очень хорошая улыбка. «Какой приятный молодой человек! – подумала она. – А какие у него красивые волосы – прямо шелковые…»

2

Стоцкой, которой редко удавалось вырваться из этого города, очень хотелось расспросить московского гостя о том, как живет столица, что нового в мире искусства, и вообще поговорить о жизни, но что-то ее удерживало от этого. Видимо, то был страх, который теперь испытывали многие, глядя на то, как беспощадно новая власть расправляется с людьми. Стоит только сказать неосторожное слово – и все. В лучшем случае тебя ждут лагеря, в худшем… Об этом даже страшно было подумать… И то: каждый день аресты, аресты, аресты… Скоро уже никого из ее знакомых не останется в городе. Какая трагедия!..

Заметив в глазах Стоцкой какую-то разверзшуюся пустоту, Болохов спросил:

– Инна Валерьевна, а мы можем прямо сейчас пойти к Евстафьеву?

Женщина встрепенулась.

– К Евстафьеву?.. Ах, да, я же обещала… – произнесла она. – Тогда мне нужно отпроситься у директора. Вы подождете?

А скоро они уже торопливо шагали по городу, норовя убежать от злого январского морозца, который все никак не хотел от них отставать. Он то забегал вперед и лизал своим жалом им щеки, то щипал их за нос, то залезал под одежду и холодил душу.

Народу вокруг мало – кого в такую пору выгонишь на улицу? И все же нет-нет да кто-нибудь попадался на пути. В основном то была спешившая в школу детвора да еще какие-нибудь старички, которые по провинциальной привычке обязательно раскланивались, будто с давними знакомыми.

Ни звука вокруг, и лишь слышно было, как под ногами хрустел снег. Иногда вдали раздавалось негромкое урчание мотора какого-нибудь спешившего своей дорогой грузовичка, а то вдруг слышался скрип саней, которые лихо проносила мимо молодая кобылка. Провинциальный мирок с его божественной провинциальной отрешенностью. Такого в столицах нет – там вечная суета да шум. А здесь тихо, словно в райке каком. Замечательно!.. – подумал Болохов. – Как все-таки замечательно жить в таком умиротворении. Когда вокруг тебя ничего, кроме покоя да этого вечно голубого сибирского неба над головой, в котором тонут все звуки и проблемы. Деревянный город, деревянный покой, где каждое окошко, затянутое ледяными кружевами, так похоже на подслеповатый глаз древней старушки, по-доброму смотрящий на этот грешный мир.

На Инне Валерьевне старое зимнее пальто с ободранной лисой вместо воротника да такая же потрепанная меховая муфта – видно, еще петербургской поры. А вот эта старушечья козья шаль – уже здешняя обнова, купленная на те гроши, что она получает на казенной службе.

– Что, холодно у нас? – усмехнувшись, спросила она Болохова, лицо которого стало похоже на только что вынутый из печи кирпич.

– Не те слова, – пряча нос в воротник своего демисезонного пальто, ответил он. – Будто бы на Северный полюс попал.

– Там, поди, сейчас намного теплее… – показала женщина в сторону уплывавшего солнца, туда, где была ее родина.

Болохов хмыкнул.

– Какой разговор!

– А мы тут уже привыкли, – вздохнула женщина.

Пока шли, Стоцкая, чтобы не терять времени, решила продолжить свой рассказ о местных художниках. Ледяной холод, а ей хоть бы что!

– Среди тех, кто входил в славную когорту осевших в Приамурье художников, был и Степан Федорович Чуприненко, – рассказывала она, сбиваясь с шага и глотая на ходу слова. – Он был учеником Репина. Обожал своего учителя и гордился им. Блестяще окончил Петербургскую академию художеств… Кстати, учился он вместе с нынешней советской знаменитостью, Исааком Бродским. – Это «советской знаменитостью» она, сама того не подозревая, произнесла с некоторым сарказмом, что не ускользнуло от внимания Болохова.

– Я знаком с Бродским, – сказал он. – И его известные картины «Расстрел 26 бакинских комиссаров» и «Ленин в Смольном» мне довелось видеть.

– Правда? Ну и как?

Болохов пожал плечами.

– На вкус и цвет товарищей нет, – отшутился он, не желая устраивать дискуссию. Впрочем, дискуссии все равно бы не получилось, потому что, как и Стоцкая, Болохов был не в восторге от работ Бродского, которые он считал исключительно конъюнктурными и лишенными естественного творческого порыва. Они были воплощением поистине тоталитарного начала в искусстве, чему противилась душа Александра.

– Так вот, Степан Федорович закончил академию с правом кругосветного путешествия, – проговорила Стоцкая. – Как вы знаете, это высшая оценка для выпускника… Но обстоятельства сложились так, что в отличие от Бродского, который принял революцию и начал активно работать на нее, его однокашник навсегда осел на Дальнем Востоке. На будущее, если вы захотите встретиться вдруг и с Чуприненко, вы должны знать: о Бродском он говорить не любит. Обычно при упоминании о нем супит брови и топорщит ус, отделываясь двумя-тремя общими фразами.

По словам Инны Валерьевны, Степан Федорович был абсолютно аполитичным человеком и не признавал новые подходы к художественному воспитанию молодых художников. Между ним и его просоветски настроенным начальством постоянно возникали бурные стычки. Горячий, порывистый, Степан Федорович поносил методологию «недоросля», как он выражался, а кроме того, открыто выступал против так называемой партийности в искусстве.

– Ну, в чем, скажите, – гремел он, – партийность пейзажей Левитана или натюрмортов Сарьяна? Ромашку не сделаешь шестерней. Природа есть природа от века и никаким социально-общественным установкам не подвластна. Настоящий художник отражает жизнь объективно, в типичном.

Стоцкой по долгу службы однажды пришлось побывать в гостях у Чуприненко, и она видела его работы. Это было некое откровение для нее. Особенно ее поразил написанный им портрет жены.

– Ничего подобного до этого я не видела, – призналась она Болохову. По ее словам, ей доводилось в свое время бывать в лучших картинных галереях мира и видеть массу женских портретов, принадлежащих кисти известных художников, но ни один из них не произвел на нее такого сильного впечатления.

– Вот эта плеяда художников, в силу случайных обстоятельств оказавшихся после революции в Благовещенске, и стала трудиться во вновь открытом в начале двадцатых художественно-промышленном училище, – голосом заправского экскурсовода повествовала женщина. – Однако училище просуществовало недолго: после невозвращения в 1925 году группы благовещенских художников из Китая, где была устроена экспозиция их картин, училище, успевшее сделать только один выпуск, было закрыто. С тех пор, как ни билась творческая интеллигенция что-то подобное создать в Благовещенске, ей так и не дали, как не дали создать здесь и художественный музей, – прискорбно заключила Стоцкая.

Инна Валерьевна была хорошим рассказчиком. Однако беда ее заключалась в том, что она часто увлекалась, выдавая себя с головой. Иногда, правда, спохватывалась, и тут же в глазах у нее появлялся страх. «Ой, что это я сказала!» Но к чести Болохова, он постоянно делал вид, что ничего крамольного в ее словах не замечал, хотя она-то чувствовала, что это не так.

– Вы говорите, что вам не дают здесь создать художественный музей… – заметил Болохов. – Так, может, вся причина в том, что его и создавать-то не из чего?

– Да что вы! – возмущенно посмотрела на него Стоцкая. – Это только так считают здешние руководители. Но это полнейший абсурд!.. Ведь и в фондах областного краеведческого музея, и в частных коллекциях горожан, а, кроме того, на руках местных художников имеется достаточное количество подходящего для этого материала. Остается за малым – выделить помещение и профинансировать проект. Не то может случиться так, что мы опоздаем, и многие прекрасные картины, графика, что покуда целы и невредимы, могут уйти из города. Мало того, они могут просто-напросто погибнуть, ведь ни одна из картин не застрахована от форс-мажора. А это уже трагедия… Кстати, Александр Петрович, у меня к вам огромная просьба: напишите о наших проблемах в своей газете. Только, пожалуйста, не упоминайте мое имя. А то начальство мне этого не простит. Вы же знаете, как у нас сегодня… Чуть что – клеветник, вредитель, враг народа и все в этом роде. А я еще хочу пожить…

Эти слова больно ранили Болохова. Что же происходит? Почему людьми овладел страх? Почему они не чувствуют себя защищенными? Ведь не для того мы устраивали революцию!.. А для чего? – неожиданно спросил он себя и на мгновение задумался. Да чтобы жилось нам по-человечески! Чтобы мы свободно чувствовали себя на этой земле. Чтобы все было по справедливости и по закону… А что на поверку? Увы, даже при царе жилось людям свободнее и они не так боялись за свою жизнь. Выходит, раньше было лучше? Тогда ерунда какая-то получается. Ну не может, не может революция быть мачехой для тех, кто поверил в нее! Наверное, что-то мы не так делаем… – решил Болохов. – Надо не нагонять на людей страх, а вселять в них веру в лучшее будущее.

…А этой женщине, что торопливо шла с ним рядом, стараясь поспеть за его широким шагом, надо обязательно помочь. А вместе с ней и всем здешним художникам. Каким образом? А все просто: когда после командировки он вернется на Лубянку, то обязательно встретится с товарищем Менжинским и расскажет ему о здешних проблемах. Тут и политику для пущей убедительности можно приплести. Дескать, чтобы привлечь творческую интеллигенцию на свою сторону, ей нужно создать все условия для работы. А художественный музей – это тоже часть их жизни. Так что теперь у него есть обязательства перед этим городом, который стал для него последним прибежищем перед тем, как он уйдет в неизвестность.

– Дорогая Инна Валерьевна, я сделаю все, чтобы помочь и вам, и вашим товарищам, – улыбнувшись, произнес Болохов. – Надеюсь, у нас с вами все получится… А теперь скажите, где у вас тут можно купить медку с малиновым вареньем? – Стоцкая недоуменно посмотрела на него. – Ну вы же сами сказали, что Петр Сергеевич хворает. Вот мы и будем лечить его.

– Ах, вот оно что!.. Ну, тогда пойдемте на рынок, – сказала Стоцкая и, изменив маршрут, повела гостя в другую сторону.

…Евстафьев жил в небольшом деревянном домишке, окна которого выходили прямо на Садовую. На их счастье, он оказался дома. При этом не один: проведать художника пришли двое его коллег, с которыми Инна Валерьевна приветливо поздоровалась, когда те вслед за Петром Сергеевичем вышли из гостиной в прихожую, чтобы взглянуть на вновь прибывших. «Наверное, тоже питерские», – подумал Александр, но, сколько ни всматривался в их лица, признать никого так и не смог. А говорили, что Евстафьев избегает близких отношений с людьми и всегда находит повод отказать тем, кто напрашивался к нему в гости. Выходит, бывают и исключения?..

Одного взгляда было достаточно для того, чтобы понять, что Петр Сергеевич переживал не лучшие времена. На нем была латаная-перелатаная рубашка, заправленная в старенькие короткие брюки, и глубокие калоши на босу ногу. Как оказалось, он уже почти выздоровел, правда, изредка покашливал, да и лицо его выглядело несколько бледным. Болохова он не узнал. Впрочем, и тот бы никогда не узнал в этом бедно одетом постаревшем человеке с впалыми щеками и грустными глазами некогда пышавшего здоровьем жизнелюба, которого знала вся академия. Ведь он был одним из тех, о ком говорили: «художник Божьей милостью». Он был лет на десять старше Болохова, но теперь разница в их возрасте казалась еще более существенной.

– Вот, привела к вам журналиста из Москвы, – обращаясь к хозяину дома, произнесла Стоцкая. – Хочет написать статью о благовещенских художниках.

– Болохов… Александр Петрович, – тут же представился гость.

– Евстафьев, – коротко отрекомендовался хозяин дома и с некоторой опаской посмотрел на незнакомца. – Что же вы стоите? Проходите в комнату, – сказал он гостям.

В полутемной большой комнате, куда провели гостей, стоял круглый старинной работы стол с такими же старинными стульями. В красном углу висело множество икон, перед которыми горела лампада. В простенке в застекленной раме – мастерски нарисованный карандашный портрет Менделеева. Болохову показалось несколько странным видеть лики библейских святых в соседстве с изображением великого химика. Он некоторое время молча рассматривал портрет, пока не услышал за спиной голос Петра Сергеевича:

– Давайте, давайте, проходите… Вон стол, стулья… Садитесь.

В этот момент Болохов заметил стоявшую прямо на полу, у стены, написанную маслом картину, на которой под слоем пыли можно было различить сидевшего на корточках голого по пояс молодого каменщика с мастерком в руке. Тот мостил улицу.

– Какая прекрасная работа, – невольно произнес Александр.

– А, бросьте! – бочком просунувшись вперед, махнул рукой художник. – Таких картин у меня написано великое множество. Но это, как говорят большевики, вчерашний день – ведь я писал их еще там, в Питере. А кому нужны сейчас анахронизмы? Вот так… Обыкновенный человек умирает в своей постели, тогда как большинство художников кончает жизнь в чуланах. Бойтесь чуланов – безымянной могилы художников…

Он грустно вздохнул, так грустно, что у Болохова сжалось сердце. «Да не прав ты, добрый человек, не прав!» – хотел воскликнуть он. И вовсе это не «анахронизмы». Ведь старое, если оно настоящее, всегда ценно. Ты прав в другом: для художника это смерть, когда его произведения покоятся, говоря твоими словами, в «чуланах». Увы, эта участь постигла сегодня не только тебя…

– Как вы насчет чайку? – усаживая гостей за стол, на котором стоял большой медный чайник и несколько алюминиевых кружек, спросил их Евстафьев.

– Мы не против! С мороза-то оно в самый раз… – улыбнулся Болохов. – Да у нас и к чаю кое-что имеется… Вот, – протянул он Петру Сергеевичу холщовую сумку. – Тут и мед, и малинка… Инна Валерьевна сказала, что вы хвораете, вот мы и…

Тот распахнул сумку и заглянул внутрь.

– А это что? Никак поллитровка? Да не одна…

Он крякнул. Заерзали на стульях и его товарищи. Как и все художники, они, видно, знали толк в этом деле. Однако жили небогато, потому и на столе у них сейчас был только морковный чай, да и тот без сахара.

– А там еще и грибки есть соленые… Баночка, – подсказал Болохов. Тут уж художники и вовсе ожили, едва не выпустив на волю тягучую голодную слюну. – Вот только про хлеб мы забыли, – спохватился он.

– Ничего, у нас сухарики имеются, – сказал Евстафьев. – Я пойду, чаек поставлю, а вы пока, – он посмотрел на гостя, – с моими товарищами познакомьтесь.

Он взял со стола чайник и пошел на кухню.

– Вот это – Григорий Григорьевич Эльшин, – взяв на себя инициативу, стала представлять сидевших за столом Стоцкая. – Учился в Петербургской академии художеств… До двадцать пятого года преподавал в местном художественно-промышленном училище, а когда его закрыли, стал работать учителем рисования в школе имени Лермонтова, которая раньше носила имя княгини Ольги, дочери императора. Я правильно все сказала? – обратилась она к невысокому лысоватому человеку средних лет в вылинявшей косоворотке, с губ которого не сходила доброжелательная улыбка. Душа-человек, скажет позже о нем Инна Валерьевна. Последнее отдаст, чтобы помочь попавшему в беду товарищу.

Болохов внимательно посмотрел на него. «Интересно, а ты бы остался в Харбине, как те пятеро?» – мысленно обратился он к нему. «Конечно, остался бы!» – сам же и ответил за него. Но почему? Почему?.. Вот, скажите, кем вы раньше были? Да никем! Богатые смотрели на вас свысока, а теперь вы – творческая элита общества. Понимаете? Элита! С вами считаются, вас привечают, а вы от советской власти бежите. И куда? Снова к тем, кто раньше вас ни во что не ставил? Дураки! От себя же и бежите… Потом, конечно, вы опомнитесь, но будет уже поздно.

– А это Михаил Станиславович Пилецкий. – Инна Валерьевна указала глазами на высокого человека с рыжей шевелюрой, который выглядел несколько моложе своего товарища и чем-то сильно напоминал Александру его студенческого друга Аркашку Туманова, с которым он потерял связь после того, как над отечеством закружили революционные вихри. – Тоже академист из Питера, – добавила она. – Прекрасный, почитаемый учениками педагог.

– И вы в школе работаете? – спросил его Болохов.

Тот развел руками.

– После закрытия училища нашему брату иного пути нет. Разве что шабашкой заняться…

– Но ведь можно писать картины… – подсказал ему Болохов.

Пилецкий покачал головой.

– Разве что только для души. А продать их будет некому. Те, кто понимал в живописи, все уехали. Так для кого работать?

«И в самом деле, для кого?» – неожиданно задал себе вопрос Александр. – Хотя выход есть: можно, подобно Исааку Бродскому, послужить своим искусством революции. Но вы ведь снобы, вам подавай высокие материи… А нужны ли они кому сегодня? Сейчас главное – монументальность, крупные масштабы, наполненость идейным содержанием. Все вокруг – и картины, и здания, и сами люди – должно выглядеть сильным, прочным, стальным. Но вы, я знаю, это все осуждаете. Вот я и говорю: снобы вы! Вы не понимаете историчности нынешнего момента. Массы сегодня требуют не то, что вы хотите им предложить. Значит, вам не суждено стать известными художниками. Вы так и будете бурчать на своих кухнях, проклиная собственную судьбу, вместо того, чтобы откликнуться на веление времени… Впрочем, я вас понимаю – сам не приемлю массовой культуры…

Вернулся с кипятком Петр Сергеевич. Однако начали не с чая, с водки. Даже Инна Валерьевна решила не отказать себе в удовольствии поднять рюмку-другую. Ведь не часто ей в последние годы доводилось посидеть в теплой компании единомышленников, а тут гость из Москвы… Как не послушать его? Правда, он все больше любит слушать других. Но уж такая у него профессия.

После первой рюмки разговорились. Говорили о современной живописи, о новом течении в реализме, которое с легкой руки каких-то идеологов от культуры стали называть социалистическим. Было видно, что новые знакомые Болохова не особо жаловали это направление в искусстве, хотя прямо говорить при постороннем об этом боялись. Они осмелели только после того, как одолели поллитровку. И тут понеслось. Теперь они уже, не таясь, выплескивали все, что было у них на душе. Тут и представителям новой художественной школы чохом досталось, и тем, кто им покровительствовал. Да узнай чекисты об этом разговоре, вмиг бы всем этим наглецам язычки-то их длинные укоротили. Страсти бы и дальше бушевали, но тут пришел проведать Евстафьева еще один человек, Алексей Алексеевич Мальчиков, который оказался учителем рисования одной из здешних школ, бывший в свое время учеником Репина. Раскрасневшаяся после выпитого Стоцкая тут же познакомила его с Болоховым.

Неужели он меня не узнает? – удивился Александр, пожимая руку «новому знакомому». А вот он его сразу вспомнил. Даже несмотря на то, что прошло уже больше десяти лет с тех пор, как они в последний раз виделись в Питере, и что тот из прежнего вечно красневшего в присутствии дам юноши превратился в этакого степенного рассудительного дядьку, которого выдавал лишь все тот же непослушный соломенный вихор да еще серые с прозеленью глаза.

После второй бутылки и вовсе разомлели душой. Домой расходиться не спешили. А что там их ждет? Все та же скука и безнадежность. А здесь хоть можно, как говорится, поплакаться друг другу в жилетку да пожаловаться на свою судьбу. Все кончилось тем, что они затянули свою любимую песню:

Глухой неведомой тайгою,

Сибирской дальней стороной,

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой…

За окном потихоньку сгущались сумерки, унося последние капли дневных надежд. Свет не включали – так оно в вечернем вареве и поется душевнее, и чувствуется острее. Голоса глухие, надрывные, словно сама жизнь. Даже Болохов поддался всеобщему настроению и пел, погрузившись в свои невеселые думы.

Шумит, бушует непогода,

Далек, далек бродяги путь.

Укрой, тайга, его глухая,

Бродяга хочет отдохнуть…

Заканчивали они песню и вовсе в полном душевном смятении:

…Умру, в чужой земле зароют,

Заплачет маменька моя.

Жена найдет себе другого,

А мать сыночка – никогда.

Только допев до конца эту песню, они стали потихоньку расходиться по домам. Первым ушел Пилецкий, сославшись на то, что ему еще нужно подготовить наглядный материал к завтрашним занятиям, за ним Эльшин, а вот Мальчиков все тянул время. Уходя, отвел в сторону Болохова.

– Ну как там?.. – он кивнул куда-то вслед уплывшему за дальние сопки холодному январскому солнцу. – Только честно?..

– А вы что бы хотели от меня услышать? – спросил его Александр.

– Саша… ну не прикидывайся, что ты меня не узнал, – неожиданно сказал Мальчиков. Болохов в растерянности. Он не знал, как себя вести после этого. Вот ведь как: думал, годы взяли свое и его уже никто не узнает, ан, нет…

– Да узнал я тебя… Сразу узнал, – наконец ответил он. – Только боялся признаться – а вдруг тебя это смутит?

– Да какое, к черту, смущение!.. Я рад, Саша, очень рад тебя встретить здесь, на краю света… Как ты? Не забросил рисование? Помнится, у тебя хорошо получались портреты… Хотя на последних курсах академии тебя все больше привлекали современные веяния в искусстве. Тот же абстракционизм – я прав?..

Они обнялись. Заметив это, Стоцкая немало удивилась. Наверное, решила, это на них водка так подействовала – вот они и разошлись в чувствах. И Евстафьев принял их лобзания за обычную хмельную процедуру братания.

– Ты где остановился? – спросил Алексей Болохова. – Может, ко мне сейчас махнем?

– Я бы рад, да у меня времени в обрез… – ответил Болохов. – Если хочешь, мы завтра с тобой встретимся, а сейчас мне надо побеседовать с Петром Сергеевичем.

– Это все для твоей статьи? – спросил Алексей, помня о том, что бывшего однокашника ему представили как корреспондента одной из центральных газет.

– Ну, конечно же… А ты, будь любезен, проводи Инну Валерьевну.

Однако Стоцкая и не думала уходить.

– Александр Петрович, но ведь я еще не рассказала вам самого главного… – пыталась она объяснить свой порыв Болохову, который прекрасно понимал, что она имела в виду. Но что она могла сказать ему нового? Все подробности побега тех пятерых он знал, пожалуй, лучше ее, потому как успел познакомиться с протоколами следствия по их делу. Поэтому он был достаточно категоричен: дескать, мы проговорим долго, а вам нужно домой.

Когда Мальчиков со Стоцкой ушли, Евстафьев спросил Алексея:

– Может, за чайком поговорим? Вы же собираетесь меня пытать? – Он улыбнулся, и Болохов понял, что он поступил правильно, когда решил прикупить по дороге пару поллитровок. Как водится, эти знаменитые сорок градусов и здесь сделали свое дело, растопив в душе художника лед недоверия к нему.

Глава шестая. Новогодние хлопоты

1

– Браво, мадемуазель, браво!.. Нет, какая же вы все-таки душечка, Lise… – Это было первое, что Лиза услышала, когда раскрасневшаяся и взволнованная выбежала после исполнения своего номера в зал, чтобы понаблюдать за выступлением своих товарищей. Мест свободных не было, и ей пришлось расположиться в проходе.

Шатуров стоял за ее спиной и улыбался. Это было заметно даже в театральных сумерках.

– Полноте, господин ротмистр… Вы мне льстите… На самом деле я, наверное, выступила очень плохо.

Тот осторожно взял ее маленькую руку и притронулся к ней губами.

– Мы не на службе… Давайте просто – Серж… А что касается выступления, то я давно ничего подобного не слышал. Неужели вы сами сочинили этот романс?

Лизонька даже зарделась после этих слов.

– Ну да… сама… Хотя нет, слова не мои – только музыка.

– Музыка была прекрасна! У вас просто талант…

Шатуров начал тихонько напевать:

Зашумели ветры, загудели,

Душу мне наполнили тоской…

– Дальше, хоть режь, не помню, – честно признался он. – Кстати, чьи это слова?

– Михаила Волина, – сказала Лиза.

– Замечательно! Я помню одно его стихотворение.

Приблизившись вплотную к девушке, он зашептал:

Это тройка и розвальни-сани,

И унылая песнь ямщика,

Это в синем вечернем тумане

Одинокая стынет река.

Это грудь с неуемною болью,

Но палимая вечным огнем,

Это крест, затерявшийся в поле,

И казачья папаха на нем.

Это степи, столбы верстовые,

Беспредельный, бескрайний простор.

Это Лермонтов в грудь и навылет,

На холодной земле распростерт.

– Правда, замечательно? – спросил ротмистр.

– О, да… – стоя вполоборота к нему, легонько улыбнулась Лиза, и эта улыбка заставила его сердце дрогнуть. «Как же ты хороша в своем возвышенном образе, – подумал он. – Как ты хороша!» Он наклонил голову и вдохнул аромат ее волос. «Боже, я сойду с ума! Нет, дудки, тебя я никому не отдам, дорогая. Ты будешь моей… Только моей. И я для этого сделаю все». – Я не знала, что вы любите стихи… – тихо, так, чтобы сидевшие рядом в креслах люди не услышали ее, несколько удивленно произнесла Лизонька.

Шатуров усмехнулся.

– А чем я хуже других?.. – Он внимательно посмотрел на девушку. – Ну а вам, наверное, обо мне такого наговорили… Признайтесь, было дело? – Она пожала плечами. – Знаю, знаю – меня не проведешь. Вот, оказывается, почему вы всегда были так холодны ко мне.

Лиза повернула к нему лицо.

– О чем вы говорите? – надула она губки, но это вышло у нее так неумело и искусственно, что она сама это почувствовала и виновато улыбнулась. – Я со всеми мужчинами так… – сказала.

– Со всеми? – сделал он удивленное лицо. – Неужели и с женихом вот так же?.. Кстати, а где он? Или он не пришел на праздник?

Как же не пришел – пришел! – хотелось воскликнуть Лизе. Ведь она специально взяла с собой Лиманского, чтобы оградить себя от ухаживания этого ротмистра. Сейчас бедный Жорж сидит где-то в этом полутемном зале и, быть может, наблюдает за ними.

Однако как этот человек ловко к ней подкатил! При этом ему хватило пяти минут, чтобы расположить ее к себе. Ведь он был так обходителен, так мил… Вот и за выступление похвалил и даже напел мелодию ее романса. Нет, он совершенно не тот, каким его рисуют окружающие. Он добр, он воспитан, интересуется поэзией… Любовные интрижки? А у кого из мужчин их не бывает! Но это не значит, что все мужчины плохие.

Ну а романс?.. Неужели он ему и впрямь понравился? А ведь она его сочинила, как говорится, в один присест. Вначале она хотела выйти на сцену со своими стихами, но что-то вдруг остановило ее. Так вот всегда: стоит ей только решиться, как тут же ее охватывают сомнения – а может, не надо? А вдруг людям не понравится, вдруг начнут воротить физиономии? А это самое страшное для сочинителя. Решила поискать что-то у местных поэтов. Взяла в семейной библиотеке стопку поэтических сборников и начала их листать. Хороших стихов было много, но она почему-то остановилась на Волине. Видимо, что-то дрогнуло в ней, когда она его читала. Каждая его строчка – это крик души, это откровение и боль, которую ты начинаешь воспринимать как свою. Тут же возникло желание положить одно из этих стихотворений на музыку. Выбрав наиболее понравившееся, побежала к роялю. Мать-то думала, что она новый романс разучивает к празднику, поэтому, проходя мимо, хорошо улыбнулась ей. Ах, знала бы она… Интересно было бы посмотреть на лица ее родителей, когда в торжественной тишине зала вдруг прозвучали эти с нарочитым пафосом произнесенные слова ведущего Васьки Бояринова, которому она еще какое-то время назад самолично утюжила взятый из реквизита театрального кружка фрак: «Господа, прошу внимания! Сейчас на эту сцену выйдет Елизавета Гридасова, одна из самых активных участниц нашего движения, которая исполнит для вас романс собственного сочинения! Прошу встретить ее аплодисментами!..»

Это было что-то! Когда Васька произнес эти слова, у нее закружилась голова и подкосились ноги. И если бы не стоявший рядом с ней за кулисами Гиви Баркая, сын бывшего командира белого эскадрона, который успел удержать ее за локоть, она бы, наверное, рухнула на пол.

– Иди, Лиза, не бойся – ты молодец! – подбодрил он ее своим чуть заметным кавказским акцентом и легонько толкнул в спину.

Зала она не видела, только слышала, как ее встречали аплодисментами. Красивая, нарядная в своем специально сшитом к празднику белом платье из тонкого китайского шелка, она была похожа на белого лебедя, выплывшего из глубины сцены, заднюю стенку которой украшал зимний лесной пейзаж. Вот так, посреди зимы – и белый лебедь! Контраст этот был настолько потрясающим, что многих зрителей это несколько смутило. Однако когда зазвучали первые аккорды романса, когда Лиза, собравшись с духом, запела, зал стал внимательно слушать ее. И если вначале в ее голосе чувствовалось некоторое волнение, то постепенно она овладела собой и теперь пела чисто и вдохновенно. К удивлению многих, у этой хрупкой миловидной барышни было ярко выраженное меццо-сопрано. Вот так: они-то приготовились слушать что-то вроде «Соловья» Алябьева, а тут вдруг такой низкий и сочный голос. Прямо-таки новая Обухова! Если с ней поработать, то она и партию Марфы в «Хованщине» или Любавы в «Мазепе» могла бы спеть. Пусть на первый случай на любительской сцене.

– Вы могли бы стать хорошей певицей, Lise! – Это снова ротмитстр, который продолжал стоять за ее спиной и услаждать ее слух. – А можно одновременно и музыку сочинять, и петь… У вас это получится.

– Я еще стихи пишу, – обернувшись, неожиданно открылась она ему.

– Правда? – искренне изумился он. «Боже, как же она хороша», – подумал. – И все-то у нее по-чеховски прекрасно: и глаза, и улыбка, и эта ее модная стрижка, не говоря уже о светлой душе». – Вы дадите мне их почитать?

Она на мгновение задумалась.

– Да… – сказала.

Это ее «да» прозвучало, как снятие некоего табу, которое доселе держало ее в узде. Ротмистр наклонился к ней и, дотронувшись губами до мочки ее уха, прошептал:

– Я буду очень благодарен. Надеюсь, ваши стихи мне понравятся так же, как и музыка. Вы душечка, ей-богу, душечка!

Она вдруг почувствовала, что проиграла… Надеялась, что никогда не станет иметь никаких дел с этим человеком, а тут вдруг ее потянуло к нему. Почему – она и сама не знает. Только с ней это впервые в жизни, чтобы ее так тянуло к мужчине. Раньше-то были все «зеленые» мальчики, с которыми было просто. Поцелуются этак неумело после танцулек и разбегутся. А тут за твоей спиной настоящий самец. Сильный, волевой, наглый. Она по-прежнему боялась его, но природа уже толкала ее в его объятия. Она шла на его зов, как кролик под воздействием гипноза идет в пасть к удаву.

«Все, я пропала!» – неожиданно мелькнуло у нее в голове. Она попыталась избавиться от этой мысли, но уже не могла. Кажется, ну что тут сложного – взять и уйти, но она была не в силах этого сделать. Она стояла как завороженная, ощущая за спиной силу мужского тела, насыщенного тысячью человеческих пороков и сдобренного дорогим французским одеколоном.

Того, что происходило на сцене, она уже не видела. Это даже не интересовало ее. Все ее чувства, все внимание были сосредоточено только на ротмистре. Но почему? Почему? – пыталась она разгадать свое состояние. Было слышно, как бьется в груди ее сердце. Быстро и громко, так громко, что она даже испугалась. А может, и другие слышат этот стук? Не случайно люди вдруг стали оборачиваться на нее. А может, все дело в другом, может, она ведет себя неприлично? Ну, конечно, разве это прилично стоять посреди зала с мужчиной и любезничать с ним? Так могут вести себя только кокотки. Бедные родители! Если они видят ее сейчас, что они о ней думают? Может, осуждают? Или жалеют? Ведь им же видно, как она страдает…

Бедная моя доченька… – вдруг услышала она голос своей матери. Стала искать ее взглядом, но не нашла. Решила, что это ей почудилось. А если нет?.. Кстати, куда они с отцом запропастились? В зале всего-то около двухсот мест – можно всех по головам пересчитать. Правда, лица людей трудно различимы. Особенно, если человек сидит далеко от тебя. Поэтому-то, наверное, она и не может найти своих.

И все-таки ей повезло. Когда на сцене вдруг зазвучало бравое: «Вдоль да по улице грянуло “ура”! Вышли на прогулку лихие юнкера…» – тут же из дальнего угла раздался сочный бас отца: «Молодцы, гвардейцы!» И тут же он принялся подпевать молодым: «Грянем “ура”, лихие юнкера, за матушку Россию, за батюшку царя!..» Его примеру последовали и другие. А когда Владимир Иванович встал, выставив вперед свой авторитетный животик, следом поднялся и весь зал. Пели дружно и взахлеб. Так поют люди, объединенные общей радостью или бедой. Когда чувства переполняют грудь, а по щекам текут предательские слезы, те, что делают всех равными перед любыми обстоятельствами.

Преодолев замкнутое пространство, песня устремилась на улицу и, подхваченная легкой поземкой, полетела далеко-далеко, может быть, к самому Амуру, к той черте, за которой была их милая сердцу Россия. О которой, собственно, сами того не подозревая, они и думали подспудно, когда пели эту песню…

2

После концерта были танцы. В просторном вестибюле первого этажа, расположенном между зрительным залом и фойе, служившим передней, играл небольшой любительский джаз-банд, которому плохо удавались вальсы, но зато современные мелодии, под которые можно было танцевать модный фокстрот и танго, они исполняли достаточно умело. Особенно хорош был их пианист, курчавый немолодой худенький еврейчик, который без устали гонял по клавишам форшлаги и бешено импровизировал. От него пытался не отстать высокий мордастый саксофонист, чей инструмент попеременно то завывал одиноким волком, то по-собачьи лаял, а то вдруг начинал по-лошадиному ржать. Старшее поколение воспринимало эти звуки с молчаливой неприязнью, зато молодежь была в восторге. Как только пары проходили по залу в дежурном вальсе, тут же пожилые гости отходили в сторону, и в центр устремлялись их чада, начиная дергаться в свинге. Бешеный ритм первым задал пианист, следом подал голос крикливый саксофон, за ним гавайская гитара с банджо и контрабас. А когда в кульминации этого экстаза, на самой высокой ноте у музыкантов начинали теряться силы, тут им на помощь приходила труба. От ее мощных громоподобных звуков у стариков начинали лопаться перепонки, а молодых это заводило до такой степени, что они, лихорадочно меняя па и громко шаркая обувью в такт музыки, начинали кричать что-то несуразное.

После быстрой мелодии обычно следовало танго. Ритм менялся, становился белее сдержанным. Теперь вместо форшлагов пианист начинал выдавать томные аккорды, его примеру следовали и другие музыканты. Даже трубач, этот губастый парень с рыжими лохмами на голове и такими же рыжими ресницами, теперь переставал давить на барабанные перепонки и вместо этого под сурдиночку выводил душещипательную мелодию, под которую пыталось танцевать и старшее поколение.

Так и шло чередой – вальс, фокстрот, танго, – правда, иногда кто-то из гостей заказывал полечку, а один раз какой-то приглашенный на праздник есаул даже заставил всех сплясать «кубанский казачок». При этом все делали это так дружно, так самозабвенно, что потом, раскрасневшиеся и потные, также дружно и долго хлопали себе.

Было весело. Танцы сменялись аттракционами, конкурсами на лучшее исполнение какого-нибудь номера. Тут же проводилась новогодняя лотерея-аллегри, средства от которой решено было передать бедствовавшим на чужбине соотечественникам.

Гридасовы старались держаться вместе. Тут же с ними находился Жорж Лиманский, широкоплечий и большеголовый верзила, который помнил о просьбе Лизоньки не отходить от нее ни на шаг, дабы ни один мужчина, мысленно сравнив себя с этой горой мускулов, даже не попытался приблизиться к ней. На это она пошла специально, чтобы не дать шанс Шатурову испортить ей вечер. Но просьбу эту она высказала вчера, а сегодня все изменилось. Теперь ротмистр уже не казался ей таким страшным, напротив, она ждала, когда он наконец пригласит ее на танец. А он куда-то вдруг запропастился – не в буфет ли пошел? Там сейчас, поди, молодые юнкера со студентами уже вовсю пьют шампанское. Вот и Петруша, сославшись на какие-то дела, отлучился ненадолго, а потом появился веселый и хмельной. Родители этого не заметили, а вот Лиза сразу все поняла.

– Ты где был? – улучив момент, спросила она его. – Уж не в буфете ли?

Петя испуганно прижал палец к губам. Дескать, тише, родители услышат. Он знал, что отец не похвалит его, коль узнает, что он пил. Тот считал, что его детям еще рано перенимать вредные привычки взрослых. Для вас, говорил он им, сейчас главное учеба, спорт, свежий воздух, а вино – это удел никчемных старых людей. Однако, как известно, запретный плод сладок…

– Скажи, а ты, случайно, не видел моего начальника?.. – неожиданно спросила Лиза.

– Ты это про ротмистра Шатурова? Ну как же! Он в буфете шампанским всех угощает… Тоже мне Ераст Громилов…

– Уж скорее всего, Иван Семенович Великатов, если ты говоришь про «Таланты и поклонники» Островского, – поправила его Лиза. – Это он от трактира к трактиру метался – деньги-то некуда было девать.

– Этому тоже, видно, некуда их девать. Людям жрать нечего, а он… – Петя нахмурился. – Я слышал, у него миллионы в банке. А зарабатывает знаешь чем?..

Лиза поморщилась.

– Да не хочу я об этом ничего слышать! – сказала она. – И вообще… Может, на человека наговаривают, а ты…

Петя хмыкнул.

– А что это ты его так защищаешь? Уж не влюбилась ли?.. – поправляя на себе форменную тужурку с зеленым кантом и серебряными наплечниками, что отличало путейцев от электромехаников, у которых были синие канты и золотые наплечники, поинтересовался он.

Лиза сделала отчаянное движение и ткнула своим небольшим кулачком брата в бок.

– Замолчи, пожалуйста!.. Тоже мне придумал! Да я видеть его не хочу… Ведь он… он…

– Это кого вы там так бурно обсуждаете? – неожиданно вмешалась в их разговор мать.

Лиза в ужасе – неужели та все слышала?

– Да никого, мам, мы это просто так… о своем, – заморгала она глазами.

– Ну-ну… – хитровато улыбнулась Мария Павловна. – А я вот мишку косолапого выиграла в лотерею, – показала она небольшую плюшевую игрушку.

Петр театрально вздохнул.

– А я, как всегда, остался при своем интересе. Купил два билета и в обоих вместо выигрыша мне пожелали «быть веселым». Дескать, «allegri», молодой человек, – произнес он по-итальянски то, что было написано в билетах.

Мать улыбнулась.

– Ничего, сынок, жизнь большая – ты еще возьмешь свое, – заметила она. – А пока что возьми моего косолапого, – протянула она ему игрушку.

– Зачем мне это? – удивленно посмотрел на нее Петруша.

– Подаришь какой-нибудь девушке, – сказала мать.

На вечер Мария Павловна пришла в длинном черном бархатном платье, украшенном красивой брошью с крупным бриллиантом, которую когда-то ей подарил муж. Она не была большой любительницей побрякушек, но подарки Владимира Ивановича были ей дороги.

Любовь к мужу, привязанность к семье – это у нее в крови. Ее покойная мама, Лизонькина бабушка, тоже душа в душу жила со своим мужем. Бывало, выйдет старушка на прогулку – и он за ней увяжется. Та не понимает его. Зачем, мол, это тебе? Посиди дома, почитай. А он: так ведь веселее будет. Нам всего-то ничего осталось жить на этом свете – вот и надо использовать каждую минуту, чтобы побыть вместе. Жена согласна: и в самом деле вдвоем веселее. А потом и она увяжется за ним, когда он по своим делам решит вырваться в город. И так всегда. А когда старушка умерла, муж на удивление многим не выказал особой скорби. Когда его спросили, отчего он не опечален, ответил просто: мне, мол, радостно сознавать, что не моя дорогая жена сейчас испытывает грусть одиночества, а я. Вот такими они были, родители Марии Павловны.

…Впрочем, и остальные дамы решили нынче блеснуть. На всех – красивые вечерние платья с украшениями, у иных даже диадемы с бриллиантами на голове и золотые браслеты на запястьях. Модные же стрижки и залакированные прически говорили о том, что накануне все они посетили своих парикмахеров и навели блеск.

Молодые барышни тоже не упустили случая, чтобы выглядеть привлекательными. Только в отличие от старших дам их платья, сшитые по последней моде, были более демократичны, и в них можно было смело танцевать фокстрот, потому что, заметно укороченные, они не мешали быстрым движениям.

Что касается мужской половины, то здесь был настоящий стилевой разброд. Чиновная знать и местные богатеи, как обычно, явились на праздник в смокингах и фраках. Гимназисты, студенты, молодые разночинцы были одеты значительно проще. На одних были модные твидовые пиджаки, другие предпочли костюмы из более дорогой ткани, чаще из бостона и тонкого английского сукна. Офицеры выделялись своими золотыми погонами и аксельбантами, тогда как младшее воинство – кадеты и юнкера – могли заявить о себе только хорошо подогнанной и тщательно отутюженной казенной диагональю.

– Кстати, Lise, ты говорила, что на вечере будут поэты… – Это снова Мария Павловна.

– Мы их приглашали, но они не пришли, – вздохнула Лизонька.

– Я знала, что они не придут, – усмехнувшись, произнесла мать. – Я же говорила: либералы! Разве они станут знаться с монархистами?

– Но, мама, это же глупо!.. – не выдержала Лизонька, которую сильно расстроило, что ни один приглашенный поэт не явился на праздник.

– Ты это о чем? – не поняла мать.

– Да все о том же! Об этих политических играх, будь они неладны! Ну почему, почему все люди такие недалекие?.. – чуть не плача, спрашивала она. – Неужели даже этот веселый праздник нужно превращать в арену политических вкусов? Должно же у людей быть какое-то объединяющее начало, какой-то общий интерес…

– Деньги, Lise… Увы, это могут быть только деньги.

Услышав этот голос, Лиза вздрогнула. Шатуров! Он!.. И в этот раз он появился внезапно и теперь стоял за ее спиной, дыша на нее жаром.

– Это… Это вы, ротмистр? – обернувшись, еле слышно произнесла Лиза. Голос ее дрожал. – Мама… папа… Позвольте вам представить… Это – Сергей Федорович Шатуров… Он начальник личной канцелярии генерала, где я работаю…

Мария Павловна подняла лорнет в черепаховой оправе, которым она пользовалась в исключительно редких случаях, и измерила ротмистра взглядом.

– Очень приятно… – сказала она сдержанно и подала Шатурову руку, на которой, вся в праздничных блестках, красовалась черная в тон платью капроновая перчатка. Тот наклонился и легонько дотронулся до нее губами, почувствовав знакомый запах. Ба, да они пользуются одними и теми же духами! – улыбнулся про себя Шатуров. Однако у них хороший вкус. Интересно, чей это выбор – матери или дочери?

Тут же показалось и скучающее лицо Владимира Ивановича. Самое главное для него уже случилось – он выступил со своей небольшой речью перед собравшимися, при этом, к его удовольствию, ему выпало взойти на кафедру вслед за генералом. Но теперь он скучал, не зная, чем занять себя. Слава Богу, появился новый человек, который внес некоторое разнообразие в эту дежурную, на его взгляд, атмосферу праздника. Видимо, Гридасов не был наслышан об этом офицере, поэтому горячо пожал ему руку.

– Очень приятно… Очень приятно, – бормотал он. – Гридасов, Владимир Иванович… До недавнего времени заместитель управляющего дороги.

– Я много о вас наслышан, – приветливо улыбнулся ему ротмистр. – Вы тот человек, чье имя навеки останется в анналах русского Харбина.

Ротмистр сделал прекрасный ход с дальним прицелом. Его слова пришлись старику по душе и подняли ему настроение.

– А какой пламенной была ваша сегодняшняя речь! – продолжал лить бальзам на душу Гридасова ротмистр. – Как там вы сказали? Мы, эмигранты, оторваны от России, но мы остаемся ее живой частицей… Прекрасно! Это и будет отныне девизом в нашей нелегкой судьбе…

Эти слова буквально заставили Владимира Ивановича расчувствоваться.

– Спасибо, голубчик, на добром слове… Очень признателен… – Взяв изящную кисть офицера двумя своими большими клешнями, потряс ее, а на глазах его выступили слезы. – Марьюшка, ты слышала?.. – обратился он к жене. – Человек-то все понимает…

Но Мария Павловна будто бы не слыала его. Она исподволь наблюдала за дочерью, пытаясь понять, что чувствует та, находясь в компании этого опасного человека, которого она назвала своим начальником. Ведь не далее как вчера ее встретила на улице вдова покойного полковника Генриха Карловича Кругеля и, узнав, что Лиза работает под началом Шатурова, кое-что рассказала ей о нем. Да, Тамара Бориславовна слывет большой сплетницей, но сплетня сплетне рознь. Она уверяла, что из достоверных источников ей известно, что ротмистр Шатуров та еще птица. Мало того, что он большой бабник, – он еще связан с преступным миром. Ходят слухи, что и должность-то он свою купил за деньги. Так что, мол, будьте осторожны – этот дьявол может испортить жизнь и вашей дочери. Вроде выходит как по той пословице: поп-то Сава, да не хороша слава.

Однако, глядя на ротмистра, трудно было поверить в то, что он и в самом деле таков, каким его изобразила Тамара Бориславовна. Сдержанный, элегантный, обходительный, он не был похож на негодяя. Говорят, он и воевал неплохо. В штабах не отсиживался – всегда стремился на передовую. И все-таки что-то в нем настораживало Гридасову. Вот почему, к примеру, он до сих пор не женат? Может, его устраивает праздная жизнь? Говорят, у него много денег и он ими разбрасывается направо и налево. И это в то время, когда многие эмигранты испытывают нужду!..

Шатуров тут же уловил настроение Лизонькиной матери и сделал еще один ход.

– У вас очень талантливая дочь. – На этот раз он обращался к Марии Павловне. – Ну, разве это не чудо? – Он напел запомнившиеся ему две строчки из романса. – Разве это не чудо? А как она пела! Я говорю ей: вам нужно заниматься сочинительством музыки и пением. Сегодня это очень полезное дело. Всегда может пригодиться…

– Да, да, голубчик, вы правы, талант свой нужно развивать, – вмешался в разговор Владимир Иванович. – Меня тоже сегодня поразила моя дочь. Я же не знал, что она сочиняет музыку! И пела она хорошо… Ты молодчина, Лиза, – обратился он к дочери. – Но я об этом тебе уже говорил после концерта. Вот и мать довольна, правда, Маша?

Но та пропустила его слова мимо ушей.

– Вот вы сказали: «полезное дело», – обратилась она к Шатурову. – Не объясните, что вы имели в виду?.. Может, карьеру певички кабаре? Так Лизе не нужно это! Она потомственная дворянка, вы понимаете?

Голос ее становится жестким и неприветливым. Ротмистр тут же уловил в нем железные нотки.

– Конечно… конечно… вы правы, – поспешил проговорить он. – Но ведь бывало, что и великие князья, и даже самодержцы не пренебрегали искусством… Взять того же Николая Александровича – он играл на флейте в домашнем оркестре. Другие высочайшие персоны пели, писали маслом полотна, сочиняли стихи… Это делало их жизнь более насыщенной и, как это правильнее сказать… гармоничной. Разве не так?

– Так, так, ротмистр… Вы правильно говорите, – вместо жены ответил старик Гридасов. – Пусть Лиза и музыку пишет, и поет. Я был бы рад, если б она еще и стихи сочиняла. Только ей это, наверное, не надо…

При этих словах Шатуров и Лиза переглянулись, и легкая улыбка коснулась их губ. Что вызвало эту улыбку, знали только они вдвоем.

Снова заиграла музыка. Жорж, помня о просьбе Лизоньки охранять ее от посторонних мужчин, тут же пригласил ее на танец. Это был вальс, который он не шибко-то любил. Но выхода не было. Однако вместо того, чтобы пойти с ним танцевать, Лиза сказала:

– Жорж, ты же не танцуешь вальс! Дождись лучше фокстрота, а меня пусть пригласит господин ротмистр.

– Lise, как можно? Это же не дамский танец… – сделав недовольное лицо, прошептала ей на ухо мать. Но той как будто было наплевать на приличия. Да, она сама напросилась – ну и что из того? Есть надежда, что ротмистр простит ее. Тем более что он с радостью воспринял ее слова и тут же, подхватив ее за талию, закружил в быстром танце.

– Ну, егоза, ну егоза! – усмехнувшись, проговорил Владимир Иванович и посмотрел на жену. Вот, мол, какое пошло поколение – не чета нам. Мы-то все этикет держали, боялись отступить от него, а эти – раз – и в дамки! Наверное, так сегодня и надо. Иначе останешься не у дел… Жизнь-то вон какая злая пошла. Тут уж не до этикетов. Хватай, что плохо лежит, иначе другим достанется…

Однако Мария Павловна не разделяла в душе его мысли. Она сердцем чувствовала ту опасность, которая исходила от этого щеголя в парадном мундире с золотыми аксельбантами, под началом которого служила Лиза.

– Ну а ты-то что мух ловишь? – обратилась она с укором к Жоржу. – У него девушку из-под носа уводят, а он… Эх, ты, жених!

Лиманский развел руками. Дескать, а что я? Я не виноват… Он вообще ничего не понимал. Лиза говорила, чтобы он ее охранял от других мужчин, а тут сама бросилась на шею этому ротмистру. Вот и пойми этих женщин!..

А в это время Шатуров и Лиза, разгоряченные и счастливые, легко и самозабвенно порхали по залу, удивляя всех изобретательностью своих движений. Всем заправлял, естественно, ротмистр, который оказался прекрасным танцором. Это он задавал темп вальсу, он переходил с одного шага на другой, менял направление во время танца, вращая партнершу то в одну сторону, то в другую. Лиза была послушна ему, как бывают послушны юные лани намерениям хищника. Она была грациозна и легка в движениях, составляя ротмистру прекрасную пару.

– Как они танцуют, как танцуют! – проговорил Владимир Иванович, обращаясь к жене. – Может, и мы, Марьюшка, тряхнем стариной? А что! Пару кругов по залу я еще способен выдержать.

Мария Павловна покачала головой.

– Побереги свое сердце, дорогой. Ты же утром жаловался на боли в груди. Нет, я уж лучше с Петрушей потанцую. Петя, ты как, не против? – обратилась она к сыну, который почему-то решил пропустить вальс и теперь в ожидании фокстрота вместе с родителями стоял в противоположном от оркестра углу и с любопытством наблюдал за танцующими.

Но разве откажешь матери? И вот уже, подхваченные общим вихрем, они неслись по залу, ловко лавируя между парами. Мимо со скоростью падающей кометы проносились чьи-то лица. Одно, другое, третье… десятое… Их много, их так много! Они мелькали, мелькали, мелькали… Словно деревья за окном несущегося стрелой курьерского поезда. И столько в этом вихре было отчаяния, столько безумия и дикой радости, что казалось, это само время, освободив людей от их дум и забот, пыталось увлечь их за собой. Туда, где всегда светит солнце и где нет тебе ни бед, ни печалей. Только эти люди почему-то никак не хотят улетать, потому и кружат, и кружат, и кружат на месте, словно те птицы в бурю, думая, что в этом и состоит весь смысл их жизни.

Неожиданно в этом вихре Петя узнал лицо сестры. В пылу стремительного и свободного полета оно показалось ему счастливым и просветленным. Отчего?.. Неужто этот ротмистр, о котором в городе ходит дурная слава, так вскружил Лизе голову? Тогда ее надо спасать, иначе… Иначе она пропадет!..

Мария Павловна так и не поняла тогда, что случилось с ее сыном. Он вдруг заставил ее сделать вместе с ним два резких поворота, после чего они стремительно ринулись вперед, и тут же чуть было не сбили с ног танцующую пару. То были Лиза с Шатуровым. Лизонька была в отчаянии.

– Ты сумасшедший! – закричала она на брата. – Сумасшедший! Разве можно так?..

Шатуров, напротив, был сдержан.

– Ничего, Lise, ничего… В танце всякое бывает, – потирая ушибленное плечо, произнес он. А когда взглянул в Петины глаза, то все понял. Столько в них было дерзости, столько ненависти, что он невольно ухмыльнулся.

– Вы уж простите нас, – извинилась за сына Мария Павловна. – Видимо, мы задали с Петенькой слишком быстрый темп, вот и задели вас.

Шатуров решил закончить инцидент миром, потому тут же предложил пойти всем в буфет и выпить шампанского. Петя от приглашения отказался. Его примеру хотела последовать и мать, но потом поняла, что оставлять Лизу наедине с этим ротмистром нельзя. Тут же отыскала мужа, и они вчетвером отправились отметить приход Нового года. Тем более что до его наступления оставалось всего ничего.

Когда сели за столик, откупорили извлеченную прямо изо льда бутылку шампанского и наполнили им бокалы, слово взял Владимир Иванович.

– Ну что ж, друзья мои… – произнес он густым басом. – Вот и подошел к концу тысяча девятьсот двадцать восьмой год. Увы, ничего хорошего ни мне, ни моей семье он не принес. Я вот без работы остался. Приходится теперь экономить на всем. – Он вздохнул. – Ну да ладно, будем надеяться, что следующий год окажется для нас более счастливым. И вам, ротмистр, я желаю всего самого доброго в новом году. Главное, не было бы войны…

– Правильно! – поддержала его Мария Павловна. – Хватит уже войн… И без них бед хватает.

– Хватает, – вздохнул Гридасов. – Может, Бог смилостивится над нами и в новом году мы наконец вернемся на родину… Что ни говори, а человек без родины – что дерево без корней, – проговорил он с какой-то потаенной тоской.

– Я тоже желаю вам всего самого доброго, – поднимая бокал, в котором весело играли рвавшиеся вверх пузырьки углекислого газа, проговорил ротмистр и обвел глазами присутствующих. – Ничего, скоро все изменится, и у нас в самом деле появится возможность вернуться домой.

– Вы что-то знаете? – с надеждой смотрел на него Гридасов. Ротмистр как-то неопределенно пожал плечами.

– Да нет, ничего особенного… Хотя… – Он сделал паузу, не зная, как ему быть.

– Ну же, говорите… – сгорая от нетерпения, произнесла Мария Павловна. – Говорите!

Между бровей ротмистра появилась мучительная складка.

– Я думаю, большевикам скоро придет конец…

– О Боже! – схватилась за сердце Мария Павловна. – Значит, все-таки война?.. – Тут же она вспомнила о сыне, и ей стало дурно. Ведь если война, то и ему придется воевать. Не стариков же, как ее муж, погонят на фронт.

– Больше, к сожалению, я вам ничего не могу сказать, – произнес ротмистр.

Все, вечер пропал. А какое тут может быть веселье, если завтра война? С тяжелым сердцем возвращались Гридасовы домой. Шатуров поймал для родителей Лизы пролетку и, сунув в руки извозчика несколько монет, отпустил его с Богом. С Лизой же они пошли пешком, тем более что она сама изъявила желание прогуляться по ядреному маньчжурскому морозцу. Хотела прийти в себя после шампанского. Надев на голову вязаную шерстяную шапочку и поглубже зарывшись в меховой воротник, она взяла ротмистра под руку и вместе с ним вышла на улицу. После душного помещения здесь дышалось легко и свободно. Робко кружились в небе снежинки. Они щекотали в носу, попадали в рот, опускались на ресницы и даже норовили забраться под воротник.

Медленно побрели в сторону Пристани. На Вокзальном проспекте в этот поздний час было по-праздничному оживленно. Шелестя по асфальту шинами, чинно двигались вниз, к вокзалу, легковые автомобили. Навстречу им с большим интервалом поднимались вверх и устремлялись в сторону собора полупустые автобусы.

Путь неблизкий. Ротмистру с Лизонькой нужно было пройти через весь Новый город, спуститься вниз к вокзалу, потом, чтобы попасть на Пристань, перейти виадук, где даже в это время суток жизнь ни на минуту не затихала. Поблескивая включенными фарами, мчались в обе стороны авто, спешили доставить до места своих пассажиров извозчики, впрягшись в двухколесные тележки, бежали по мостовой рикши, следом за ними брели запорошенные снегом и озябшие на морозе пешеходы.

Миновав виадук, Шатуров с Лизой оказались на Пристани. Дальше нужно было идти по ярко освещенной витринами магазинов и уличными фонарями Китайской. Здесь тоже чувствовался праздник. Шумно и весело возвращался домой подгулявший люд, привлекая внимание извозчиков и рикш. Те дежурили всю ночь в надежде заработать праздничные. Вот и мотались туда-сюда, развозя по домам горожан. В основном их клиентами были пожилые люди, молодежь же домой не спешила. Шли, пели песни, пили вино и целовались.

– Веселый у нас народ, не правда ли? – произнес ротмистр.

Лиза вздохнула. Она помнила о том, что сказал Шатуров в буфете. Ведь он явно намекнул на то, что будет война.

– Веселый… – ухмыльнулась она. И вдруг: – Будто бы пир во время чумы!

Ротмистр поморщился.

– Да разве это чума? Вы, Lise, настоящей чумы не видели!

– А вы?.. Вы видели ее? – спросила Лиза.

– Я-то?.. Конечно, видел! – с жаром произнес офицер. – Помнится, в Омске, в ставке Верховного, мы отмечали Рождество, а в это время вся Россия… понимаете? Вся Россия пылала в огне!.. Повсюду трупы, трупы, трупы… Смрад такой, что не приведи господи! И главное, никакого просвета впереди. Вот то был ад так ад! А мы сидели и пили шампанское… А, каково?

Лиза была натурой впечатлительной, поэтому она испытала сильное волнение, когда представила себе, как это все выглядело.

– Неужели вам было не страшно?.. – доверчиво прижавшись к плечу ротмистра, спросила она.

– Ну как же не было, было… – Подняв полу шинели и опуская руку в карман галифе, чтобы достать портсигар, честно признался он. Видно, тоже вдруг нервишки зашалили – вот и потянуло закурить. Однако вспомнив, что рядом с ним женщина, решил воздержаться. – Но я не смерти боялся… Меня больше всего мучило то, что я больше никогда… – никогда! – не увижу свою Россию… Не увижу ее тихих городков, зеленых рощиц, неторопливо бегущих речушек… А разве можно без этого жить?

– Но вы же сейчас как-то живете…

– А живу ли? – усмехнулся он. – Да, я теперь богат и могу жить так, как мне хочется, но я бы сейчас все отдал за то, чтобы хоть на миг оказаться в родительском доме… Чтобы увидеть маму, сестренку, соседей – всех! Но я этого не могу сделать. Понимаете? Не могу…

На глаза у него навернулись слезы. Лиза видела это в свете новогодней иллюминации и ей стало жалко ротмистра.

– Сергей Федорович, милый!.. Я бы все сейчас отдала, чтобы вы были счастливы… – невольно вырвалось у нее из груди. Это был не то порыв, не то приступ отчаяния.

Шатуров даже открыл рот от неожиданности. В следующее мгновение он притянул девушку к себе и поцеловал ее в губы. Поцелуй этот был долгим и страстным… Так целуются только зрелые мужчины. У нее закружилась голова. До сих пор она знала про любовь только по книгам, а тут вдруг… Вот… Вот, оказывается, какая она, эта настоящая взрослая жизнь! Это когда ты уже не владеешь собой… Когда ты готова целиком подчиниться воле другого человека. Когда его поцелуй сводит тебя с ума и тобой обуревает безудержная страсть… Вот оно… Вот…

– Я люблю вас, Lise… – почувствовав, как Лизонька, теряя силы, буквально повисла у него на руках, проговорил ротмистр. – Очень… Очень люблю…

Чтобы люди не пялили на них глаза и не тыкали в них пальцами, Шатуров увел Лизу в какую-то подворотню, там распахнул полы шинели и снова притянул ее к себе.

– Нет… нет… нельзя, так… нельзя…. Я вас прошу… – неожиданно пришла в себя Лиза. Но он продолжал целовать ее.

Она вырвалась и убежала. Ротмистр едва поспевал за ней.

– Lise… Дорогая!.. Ну что же ты? Погоди!..

Рядом с ней остановилась пролетка.

– Вам куда, барышня? За полтину свезу в любой конец.

Она прыгнула в экипаж.

– В Модягоу!

И лошадь взяла с места.

– Lise!.. Подожди! Ну, куда же ты?..

Но прилетевший со стороны Пристани ледяной ветерок унес его слова. Он махнул рукой и поплелся назад. По пути остановил извозчика, но, вместо того, чтобы ехать домой на улицу Гоголя, он потащился в ночной кафешантан «Бомонд», где и прогулял до утра. Утром снял номер в отеле «Модерн» и заказал себе проститутку. Это была миниатюрная японка, с которой он выпил бутылку французского шампанского, а потом долго жаловался ей на свою жизнь. Та ни бельмеса не понимала по-русски, только гладила его набриолиненные волосы и что-то мурлыкала ему на ухо. Так он и уснул, убаюканный ее пением, а когда встал перед закатом, девушки уже не было. И только тонкий аромат ее духов напоминал о ее недавнем присутствии.

Глава седьмая. За кордон

1

Петр Сергеевич порылся где-то в своих бумагах и достал фотографию. На ней были запечатлены его ученики – единственный, как он пояснил, выпуск благовещенского худучилища, который состоялся в 1924 году. Всего девять человек. Молодые, с одухотворенными лицами, они будто бы с любопытством и в то же время с некоторой настороженностью всматривались в горизонты будущего. А что там?..

– Вот это все мои дети, – вздохнув, проговорил он. Болохов взял в руки фотографию и долго рассматривал ее.

– Интересно, – произнес он, возвращая Евстафьеву фото.

– Еще как интересно! – воскликнул Петр Сергеевич. – Если учесть, что это все талантливые люди. Взять, к примеру, вот этого парня… – Он указал пальцем на молодого человека, и Болохову показалось, будто бы сама история, выйдя из своих темных глубин, предстала перед ним. У парня красивое мужественное лицо – ну точно главный герой неопубликованной покуда повести Николая Островского «Как закалялась сталь», отрывки из которой недавно появились в одном из центральных журналов. Косоворотка, светлые зачесанные набок волосы, умный напряженный взгляд… – Это Ваня… Иван Григорьевич Смотров, мой лучший ученик.

– Лучший ваш ученик? И где же он сейчас?..

Так Болохов и узнал о судьбе этого парня, которого сам Евстафьев назвал талантливым художником.

Когда в 1925 году художественное училище в Благовещенске закрыли, все преподаватели, в том числе и Петр Сергеевич, остались без работы. Учащимся было легче – они просто-напросто уехали продолжать учебу в Хабаровском художественном училище. А что было делать им, их учителям? На что питаться, на что жить? Многие художники стали покидать город: здесь для них, увы, уже не было будущего. Так закончился благовещенский «ренессанс», так потихоньку начинался закат старых культурных традиций на Амуре…

В том же 1925 году Иван Смотров, забрав жену Леночку, уехал к родителям в глухое таежное село, не забыв пригласить на деревенские харчи и оставшегося не у дел своего любимого учителя. Там, под сенью деревенской избы, Евстафьев то ли из благодарности к молодоженам Смотровым, то ли по причине того, что он не мог сидеть без дела, написал их портрет. Позже Елена и Иван, вернувшись в Благовещенск, с гордостью говорили друзьям о том, что позировали самому Евстафьеву. Этой картиной, которую Евстафьев назвал «Молодожены», заинтересовались в Москве. В Благовещенск даже приезжали какие-то ответственные работники в надежде приобрести ее не то для Третьяковки, не то для Музея изобразительных искусств. Однако Смотровы, которым Петр Сергеевич отдал свою работу, не пожелали расставаться с таким дорогим подарком.

В середине двадцатых Иван отправился на учебу в Ленинград, в ту самую академию, где до этого учился и Петр Сергеевич. Увы, петербургский климат не подошел Смотрову. Вскрылась каверна и обозначился открытый туберкулез. Ивану Григорьевичу ничего не оставалось, как вернуться в Благовещенск. Чтобы заработать на кусок хлеба, он стал заниматься оформительской работой. По словам Петра Сергеевича, он замечательно оформил торговые залы здешнего центрального гастронома и фойе кинотеатра «Октябрь»…

– Но ведь это все не то, понимаете? Не то! – прихлебывая чай из блюдечка, говорил Евстафьев. – Этот человек был создан для большего, а что получается?.. Впрочем, и другим моим ученикам мало повезло. Теперь кто рисование в школе преподает, кто шабашит по деревням… А ведь тоже были не обделены талантом. А меня еще спрашивают: и что это художникам не хватает в родной стране, отчего они бегут за границу? Да вот от этой самой безнадежности и бегут. Когда ты по чьей-то злой воле вынужден наступить на горло собственной песне, – добавил он и тут же поймал себя на мысли, что произнес крамолу.

Он напряженно смотрел на гостя – что тот подумает о нем? И вообще не намерен ли он после этого «настучать» на него в ГПУ? Болохов тут же понял все и решил, что ему крупно повезло. Евстафьев, по сути, оказался в мышеловке и из него уже можно спокойно вить веревки.

– А ведь мы с вами, Петр Сергеевич, раньше уже встречались… Там, в Петербурге, – намеренно по старинке назвал он теперешний Ленинград. – Я ведь тоже в свое время учился живописи в академии. – Он заметил, как собеседник начал внимательно изучать его лицо, так, как это делают портретисты перед тем, как взять в руки карандаш. – Не припоминаете?..

– А кто был вашим педагогом? – поинтересовался Евстафьев?

– Василий Васильевич Кандинский…

– Вот как! – невольно вырвалось у Петра Сергеевича. – Так вы, батенька, выходит, абстракционист? – поставив на стол блюдце, повеселел он. – Постойте, постойте! Я помню вас… Да, да, помню. Вы еще в канун февральского переворота листовки по всей академии разбрасывали.

– Правильно! – поразился Болохов памяти собеседника. – Вы тогда подошли ко мне и спросили: а зачем вам революция?

– И вы ответили: для счастья народного! Верно?.. – Евстафьев всем своим видом показывал, что он рад этой встрече. – Вот ведь как… Вот ведь как… Столько лет прошло – и на тебе… – Он покачал головой, а у самого улыбка не сходила с губ. – Так что же, выходит, вы больше не занимаетесь живописью? – спросил он.

Болохов усмехнулся.

– Но ведь вы сами только что дали понять, что наша живопись сегодня никому не нужна, – произнес он, пытаясь показать Евстафьеву, что и он не слишком-то доволен нынешней жизнью.

– Да, да, верно… – закивал головой Петр Сергеевич и вдруг, будто бы испугавшись чего-то, произносит: – Ну ничего, придет время – и мы кому-то понадобимся. Я просто уверен в этом.

Болохов покачал головой.

– Да что вы такое говорите, Петр Сергеевич! Бродские – вот кто сейчас в почете. Но вы же не захотите пойти по их стопам?

– Конечно нет! – невольно вырвалось у Евстафьева. – Но бродские – это временное явление. Все равно настоящее искусство возьмет свое. Да-да, так оно и будет… – Тут он не выдержал и снова бросился головой в полымя: – Приспособленцы есть и будут всегда. Это такие ловкачи, которые, не имея таланта, пытаются иными способами добыть себе славу. Они готовы служить любой власти – лишь бы их заметили и приветили. Ну а власть, как правило, не нуждается в истинных талантах, ей нужны те, кто будет исправно выполнять ее заказы, проводя ее идеологию в массы. Сегодня та же ситуация. Ловкачи быстро поняли, где находится кормушка, – и бросились к ней. Но настоящее искусство прирастает не ловкачами, а бессребрениками… Такими, как мой славный ученик Ваня Смотров, как тот же Леша Мальчиков в конце концов, как те пятеро наших товарищей, что удрали за кордон…

Сказав это, Евстафьев натурально испугался. Так всегда: вначале он выпалит то, что не надо, а потом переживает за свои слова.

– Вы говорите о художниках, которые не вернулись из Харбина? – спокойно отреагировал на слова собеседника Болохов. – Я что-то слышал об этом, но информация в наших газетах была настолько скупой, что я так ничего и не понял.

– Зато, говорят, весь мир об этом до сих пор трубит, – усмехнулся Евстафьев.

– А откуда вам это известно? – сделал удивленное лицо Александр.

Петр Сергеевич как-то задиристо дернул бровью.

– А вы что, думаете, у нас связи с внешним миром нет?.. Есть, дорогой мой, есть она, эта связь. Вот люди приходят оттуда, – он указывает взглядом в сторону границы, – и все нам рассказывают.

– Вот как? – снова удивился Болохов. – Ну так коль есть шанс удрать – что же вы сидите здесь? Или ждете, что за вами на карете приедут? – провоцировал он собеседника. – Нет, уважаемый, давно известно, что под лежачий камень вода не течет. И вообще…

Он не договорил, потому что увидел в глазах Евстафьева слезы отчаяния.

– Не надо… Прошу вас… – Произнес Петр Сергеевич. И вдруг: – Ну не могу я покинуть Россию, понимаете? Не могу… Хоть убейте… Да, здесь не скоро что-то изменится, а что там? Это же другая земля… Другой воздух… Другая в конце концов жизнь! Непонятная мне, нелюбимая… Тогда зачем мне все это? Чтобы страдать? Но я и здесь достаточно настрадался. Но здесь хотя бы наша, русская земля… Нет, дорогой мой, никуда я отсюда не уеду. Так здесь и умру.

Болохов вздохнул.

– Да, вы, наверное, правы… От себя ведь не убежишь. Хотя… – Он сделал небольшую паузу – будто бы собирался сказать что-то важное. – Я бы на вашем месте все равно попытал счастье на той стороне…

– Но ведь оттуда нет возврата! – в отчаянии воскликнул Петр Сергеевич. – Нет, понимаете?.. Конечно, было бы хорошо, если бы я мог в любой момент вернуться. А коль этого шанса нет… – От волнения ноздри его начали подергиваться, а глаза перебегать от одного предмета на другой. Чтобы успокоиться, он сделал глубокий вдох, а потом с шумом освободил свои легкие от воздуха. – Вы сами-то вот не бежите из России, – неожиданно заявил он. – Впрочем, вы же революционер, и вы попали в свою стихию…

Болохов покачал головой.

– Да какой я, к черту, революционер! – произнес он. – Теми листовками, о которых вы упоминали, вся моя революционная деятельность и закончилась.

– Правда? – удивился Евстафьев. – А я думал, революция – это ваша страсть.

– Вы ошиблись…

– Так что же вы тогда делали все эти годы? – поинтересовался Петр Сергеевич, подливая чай в болоховскую кружку.

– Я что делал? – переспрашивает Александр. – Как и многие – выживал…

– Это как? – поднимая двумя руками блюдечко и отхлебывая из него чай, хитро смотрел на гостя Евстафьев. – Насколько я знаю, для этого было лишь два пути – или за красных, или за белых… Третьего было не дано.

Это его заявление ничуть не смутило Болохова.

– Каюсь, но я нашел для себя этот третий путь… Впрочем, если бы не матушкина болезнь, все бы, наверно, пошло по-другому… А так перед самым Октябрьским переворотом я увез ее на лечение в Финляндию, где мы и прожили с ней несколько лет. Когда закончилась война, мы вернулись в Питер, – складно врал Александр.

– Значит, вы даже пороху не нюхали? – немало удивился Евстафьев.

– Я – да, а вы?..

Тот вдруг поморщился.

– Знаете, милейший, давайте-ка не будем о прошлом… Что было, то было, а что есть, то есть, – сказал он, видимо, не желая посвящать Болохова в святая святых своей биографии. – Прошлое ушло в историю, и нам надо жить настоящим.

– Это правильно, – согласился с ним Александр, решив, что у того есть какая-то своя тайна, которую он не хочет раскрывать. Нет, воевать за белых, как и за красных, он не мог, потому как, сам говорил, что ненавидит насилие, – видимо, отсиделся в какой-нибудь глуши, пережидая события, в чем и стыдится признаться. – Хотя лично у меня это настоящее довольно-таки неопределенное…

– Это еще почему? – удивился Евстафьев. – Вы же вон в партийной газете работаете – что вам еще надо?

Болохов покачал головой.

– Да ведь это не мое призвание… Редакции нужен был человек, который хоть немного смыслит в искусстве, – вот меня и пригласили, – объяснил он. – А я хотел в академию вернуться…

– Ну и что же – возвращайтесь… – подливая в блюдечко кипяток, заявил хозяин дома.

– Так не берут!.. Там сейчас не профессора, а комиссары заправляют, а тем не таланты нужны, а подходящие биографии. Короче, берут только тех, кто за советскую власть воевал или является выходцем из пролетарских низов, – на этот раз выговорил чистую правду Александр. – Так что прощай, любимое дело…

Евстафьев был поражен.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – поставив блюдечко на стол, возмущенно произнес он. – Но ведь это черт знает что!.. Н-да… Этак у нас скоро ни художников не станет, ни писателей, ни хороших актеров… Я ведь думаю, это не только в нашей родной академии ввели такие правила, чтобы людей оценивать не по таланту, а по их происхождению…

– В общем-то, да… – согласно кивнул головой Александр. – Вот я и говорю, что в этой стране для меня будущего нет.

Такое смелое заявление, кажется, испугало его. Евстафьев это увидел.

– Да вы не бойтесь, нас никто не слышит, – успокоил он. – Ну а я… – он усмехнулся. – Я не тот человек, который пишет доносы на людей. Так что успокойтесь, мой друг… – Какое-то время они сидели молча. Наконец Евстафьев вышел из задумчивости и поднял на гостя глаза. – И вы бы смогли оставить Россию? – неожиданно спросил он. – Только честно…

– Ну, конечно, смог бы!.. – не моргнув глазом, произнес Болохов. – Но не потому, что я не люблю свою родину… Какая бы ни была, но она моя… Просто я хочу закончить образование и стать профессиональным художником. Иначе… – он тяжело вздохнул. – Иначе – зачем мне такая жизнь?..

Петр Сергеевич долго и внимательно смотрел на приезжего. Будто бы что-то решал в уме.

– Бежать за кордон – не проблема, – наконец проговорил он. – Я думаю, найдутся люди, которые за небольшое вознаграждение готовы в этом помочь. Главное, было бы желание…

– Так есть оно, это желание! – воскликнул Болохов, показывая всем своим видом, что слова Евстафьева его очень волнуют. – Есть!.. Правда, я не знаю, сколько это все будет стоить… Но у меня есть немного денег…

Как же он сейчас был благодарен судьбе за то, что она свела его с этим человеком. Одно дело, если границу ему помогут перейти чекисты, другое – те, у кого хорошая репутация в эмигрантских кругах. Ведь его обязательно спросят, кто ему устроил побег. Если он будет темнить, говорить о каких-то там безымянных контрабандистах, то ему могут и не поверить. А ведь до Харбина еще нужно будет добраться. Не исключено, что прежде он попадет в руки китайской разведки, где его могут принять за шпиона, а это чревато для нынешнего неспокойного времени. Этим-то известно, что границу просто так не перейдешь – нужны люди, знающие все ходы-выходы. А этих людей китайские спецслужбы знали наперечет, потому что все они, так или иначе, работали на них. Без этого тем было бы гораздо труднее заниматься своим незаконным промыслом. Так что обмануть китайцев можно будет в том случае, если у Болохова на руках будет письмо от уважаемых в Харбине людей, а побег ему устроит ни кто-нибудь, а агенты китайской разведки или кто там они еще?..

За разговором они и не заметили, как наступила ночь.

– Что ж, коли решили, давайте, попытайте счастья, – прощаясь, сказал Болохову Евстафьев. – А я тут поговорю кое с кем и потом сообщу вам результат. Только как мне вас найти? – спросил он.

Болохов хотел сказать, что он сам его найдет, однако решил, что такой ответ может насторожить художника. Дескать, темнит что-то парень, не на чекистов ли работает?

– Вообще-то я остановился у знакомых, – соврал он. – Но вы меня найдете у Леши Мальчикова. Завтра же я к нему и перееду… А вам, Петр Сергеевич, спасибо за все. Жаль только, что вы не показали мне все ваши работы… Из тех, что хранятся в вашем, как вы выразились, «чулане», – добавил он. – Кстати, а где сейчас находится картина «Молодожены»? Мне бы так хотелось взглянуть на нее, – выразил он свое искреннее желание.

– Бог даст, еще увидите, – уставшим голосом произнес художник. – А хотите, я вас и со Смотровыми познакомлю… Ваня-то с художеством покончил – сейчас администратором дорпрофсожевского вагон-театра работает. Слышал, они третьего дня в город вернулись. А так постоянно в пути. Весь Дальний Восток с Забайкальем объездили. Кстати, их теперь уже трое: в двадцать шестом у них родился сын. Виталиком назвали. Когда я их рисовал, Елена беременной была. Да это и на картине видно. Когда-то скажет парню: смотри, мол, это твой первый портрет.

Он улыбнулся – будто что-то светлое проснулось в нем.

2

Известие о том, что их гость из Москвы собирается при переходе границы воспользоваться услугами каких-то там контрабандистов, Дулидов принял в штыки.

– И не думайте, товарищ Назаров! – жестко обозначил он свою позицию. – Мы за вас в ответе перед Центром, так что будем отправлять вас по своему коридору. И кто это вас надоумил? – удивился он. – Не художники ли эти?.. Ну, им-то все равно, что с вами будет, а вот нам, если что, головы не сносить.

Пришлось напомнить служивому о том, что Болохов обладает широкими полномочиями и волен действовать так, как посчитает нужным. Так что спорить, мол, с ним бесполезно. Тем не менее Дулидов счел своим долгом проинформировать начальника управления о странном решении московского гостя. Тот велел срочно отправить шифрограмму Артузову с просьбой подтвердить полномочия «товарища Назарова», и только после того, как это было сделано, в управлении вздохнули с облегчением.

– Так и быть, будем действовать согласно вашему плану, – вернувшись в свой кабинет, где он около часа назад оставил Александра наедине со своими мыслями, заявил контрразведчик.

Болохов смекнул, в чем тут дело.

– Что, поди, в Центр на меня бегали жаловаться? – усмехнулся он, уловив новые нотки в голосе Василия Анисимовича, который еще какое-то время назад и слушать не хотел об этом самом плане гостя.

Тот пожал плечами.

– Да мы, в общем-то, и не жаловались… – сказал он. – Просто еще раз хотели убедиться в том, что не имеем права вмешиваться в ваши дела.

– И что, убедились?..

– Убедились… Нам приказано подчиняться любому вашему решению…

– Так подчиняйтесь!

Дулидов вздохнул.

– Придется… – произнес он с явным сожалением. – Хотя я не уверен, что ваше решение правильное. Я это насчет перехода границы… Вы же не местный, многого не знаете… – пояснил он. – Ну поймите же, нельзя доверять первому встречному-поперечному! Так можно и под монастырь себя подвести. Другое дело, если бы вы доверились нам… У нас есть надежные люди, которые взялись бы целым и невредимым доставить вас на ту сторону. А так есть риск напороться на чужой дозор. Это раньше было легче, когда границу охраняли китайцы, а сейчас этим занимаются беглые казаки. А этих на мякине не проведешь!.. Эти прирожденные следопыты. У них глаза орлиные, а уши волчьи. Все слышат, все видят. Стреляют на любой шорох, при этом без предупреждения. Ну а стрелять они, гады, умеют. По Гражданской помню… – Он сделал паузу, закурил. – Нет, честное слово, зря вы нами пренебрегаете, – уже не так напористо продолжал убеждать гостя контрразведчик. – Тут у нас как раз надежный коридор появился… Прошлой осенью, знаете ли, уличили одну соломенную казацкую вдову в том, что она встречается с беглым мужем… Тот у атамана Гамова служил, потом у Колчака… В общем, закончил путь в Китае. А баба его в станице Верхнеблаговещенской живет. Это здесь рядышком… Ну, арестовали мы ее, при этом с дальним прицелом. Муж-то ее в китайской пограничной охране служит… Ну, вы понимаете меня… – многозначительно взглянул он на Болохова. – Тот узнал, что жена в тюрьме, – и в ножки к нам. Отпустите, мол, ее, а за это я вам все что угодно сделаю. Даже собственную жизнь отдам. Мы ему: жизнь нам твоя хренова не нужна, а вот от помощи не откажемся. Короче, сейчас исправно нам служит. Как только его смена – тут же сообщает по своим каналам. Ну а мы и рады стараться… Хотя у нас есть и другие надежные пути…

Болохов кивнул. Дескать, он и не сомневается. Однако спросил о другом.

– Ну а жену-то этого казачка вы отпустили?

– Еще чего! – усмехнулся Дулидов. – Казаку сказали, что он должен проявить себя, а уж потом… Ну а потом, как говорится, суп с котом! – Он засмеялся. – Да никогда мы ее, вражину этакую, не отпустим, – честно признался он. – Пусть муж ее на нас поработает маленько, а потом мы и с ним разберемся… – Дулидов, сделав пальцами «пистолетик», жестом показал, что они с ним сделают. – Он же наш идейный враг, товарищей наших убивал! – горячился служивый. – Так мы, придет время, со всеми врагами поступим. Как только разгорится пожар мировой революции – так им и конец… Всех их переловим, словно зайцев, и осудим по закону… Чтобы другим было неповадно проливать пролетарскую кровь!..

Во как! – тут же подивился неожиданно проявившейся агрессивности контрразведчика Александр. А он-то думал, Дулидов – человек умный и благожелательный. У него и образование есть и в хорошей семье воспитывался. Сам говорил, что родители его учителями работали. Оказывается, бытие в конце концов определило его сознание. Он тоже, как и его начальник, как многие и многие тысячи его соотечественников, поражен вирусом мщения. Но это же страшно! Так мы все скоро будем ненавидеть друг друга…

Несмотря ни на что, Болохов сделал знак, что ему понятны чаяния Василия Анисимовича.

– Кстати, как вы пришли в революцию? – заинтересовался он.

Дулидов на мгновение задумался.

– А все просто… – сказал. – Когда произошел Октябрьский переворот, многие мои земляки, испугавшись за свою жизнь, бросились за кордон. Сами знаете, как у нас относятся к переменам. Для многих это то же, что для черта ладан!.. Мои родственники тоже удрали, – честно признался он, тут же заметив, что те все-таки вскоре вернулись домой. – Я же решил подождать… Посмотреть, что будет. А вдруг, думаю, большевики и в самом деле сделают нашу жизнь счастливее? А когда в марте следующего года на наших улицах появились мятежники во главе с атаманом Гамовым и стали убивать людей, душа моя запротестовала. И не только у меня. Вот тогда мы всей своей ячейкой Союза учащейся молодежи и встали в ряды защитников города. Гамовцев была, считай, целая армия, и они были лучше вооружены, потому нам пришлось отступить. А когда мы собрали силы, когда к нам на выручку пришел отряд красногвардейцев из Хабаровска, мы выбили этих сволочей из города и восстановили в нем советскую власть. Нескольких организаторов мятежа потом арестовали, другие же, прихватив из госбанка сорок миллионов рублей, бежали в Маньчжурию… Потом была война, работа в Госполитохране, в ЧК… Теперь вот ОГПУ…

«Вот, значит, ты какой!.. – выслушав контрразведчика, подумал Александр. – Это хорошо, что в революцию тебя погнал не страх, что все у тебя вышло по совести. Оттого ты и такой жесткий в своих суждениях. Ведь это бывает только с теми, кто, выбрав свою дорогу, отбросил навсегда все свои сомнения. Ну а сам-то ты как?.. – вдруг спросил он себя. – Тоже считаешь правильным свой выбор или тебя все-таки что-то мучает в глубине души?» На этот вопрос он сейчас почему-то даже не попытался ответить, хотя прежде у него и в мыслях не было, чтобы усомниться в своем решении.

– Скажите, Дулидов, а вам самим приходилось бывать на той стороне? – неожиданно спросил он контрразведчика.

Тот улыбнулся.

– И не раз. Правда, это было раньше, а сейчас вот самому приходится отправлять людей на тот берег. А почему вы меня об этом спрашиваете? – заинтересовался он. – Наверное, первый раз идете за кордон, волнуетесь?..

А вот тут ты, брат, промазал! – чуть было не вырвалось у Александра. – Да если хочешь знать, в последние годы я только и делаю, что живу по заграницам. Назови мне хоть одну европейскую страну, где бы я ни бывал, так не назовешь. Враги революции ртутью растеклись по земле, потому и рыщем мы по белу свету, отыскивая их.

– Да, в первый… – солгал он, понимая, что он не имеет права хвастать своими подвигами.

– Ну, тогда все понятно… – этак снисходительно проговорил контрразведчик. – Так всегда. Поначалу волнуешься, а потом это входит в привычку. Впрочем, привыкнуть к этому трудно, – признался Василий Анисимович. – Ведь никогда не знаешь, вернешься ли ты назад. Бывает, что пронесет, а бывает, и по-другому… Я вам честно скажу: иногда из десяти посланных нами разведчиков назад возвращается в лучшем случае один. Остальных или пограничная охрана на той стороне подстрелит или китайская контрразведка в своих застенках замучает… Так что вот такие дела. – Он внимательно смотрел на Болохова, пытаясь понять, какое впечатление его слова произвели на него, но тот был на удивление спокоен. Только спросил, сколько верст от Сахаляна до Харбина и есть ли надежная дорога, связывающая эти города. Как оказалось, главной бедой Северного Китая после нищеты является бездорожье. Если и есть какие дороги, то они, по словам Дулидова, находятся в таком запущенном состоянии, что по ним, особенно в распутицу, проехать бывает просто невозможно.

– Но сейчас зима, земля мерзлая – проедете, – предупредил он. – Только будьте осторожны… Там, считай, все дороги хунхузы контролируют. Ну а у них разговор один: хочешь жить – выворачивай карманы. Кстати, у вас есть оружие?.. – спросил он. – Впрочем, если попадете в лапы китайской контрразведки, у вас его все равно отберут. Так что надейтесь только на себя. И вот что… Попытайтесь найти надежных попутчиков, лучше, если это будут китайские купчишки, те, что привозят на грузовиках из Харбина товар. Они обычно ходят целыми караванами. Так надежнее, так легче отбиваться от бандитов.

…Следующие два дня Болохов провел в доме Алексея Мальчикова, ожидая известий от Евстафьева. Наконец тот явился в сопровождении какого-то дядьки – этакого косматого чудища, похожего на болотного упыря. На нем был рваный тулуп, а голову покрывало что-то похожее на заячий треух. В неярком свете закатного дня лицо его было трудно разглядеть.

– Вот это Федор… познакомьтесь, – не успев переступить порог, торопливо проговорил Петр Сергеевич, указывая Болохову на своего спутника. – Он-то вас и переведет на ту сторону. Будьте уверены, переправщик он знатный. Послезавтра ночью и пойдете… Ну все, будьте здоровы…

– А может, поужинаете с нами? – спросил Алешка Мальчиков, отходя от плиты, которая была не то продолжением небольшой прихожей, не то примыкавшей к ней довольно просторной кухонки. – У нас уже и стол накрыт.

Евстафьев покачал головой.

– Смеркается, а нам еще до своих хат добираться… На хулиганов бы не напороться – вон ведь их сколько нынче развелось!.. Да, вот еще что… – Он достал из кармана старенького демисезонного пальтишки конверт и передал его Александру. – Это письмо для наших харбинских друзей. Ну ни пуха вам! И не поминайте нас лихом… – Он повернулся и вслед за Федором, нагнувшись, чтобы не задеть головой о косяк низко посаженной двери, покинул избу.

Это произошло так быстро, что Болохов даже не успел обговорить с проводником – а их тут все называли переправщиками – детали предстоящей «операции». Только когда под ногами гостей заскрипели половицы сеней, он бросился вслед за ними и схватил космача за рукав.

– Ну, куда же вы? Мы даже не поговорили с вами… Кстати, я не знаю, что с собой брать! И о цене мы не договорились…

– Готовь пятьдесят рублей, – не оборачиваясь, проговорил хриплым голосом незнакомец.

– А еда?.. Может, что захватить с собой?..

– Как хочешь… – равнодушно ответил косматый.

Вон как!.. – подивился Болохов. Такое впечатление, что они не за кордон собираются, а в преисподнюю. Если так, то тогда и в самом деле зачем им еда?..

– Ну а в котором часу ждать-то хоть вас? – напоследок спросил Александр.

– Как только стемнеет, так и приду… – был ответ.

– Не нравится мне все это, – произнес Болохов, возвращаясь к столу, где в небольшом, покрытом толстым слоем сажи котелке его ждала источавшая убийственные запахи картоха «в мундире». – Ей-богу, не нравится!

– Брось! – откликнулся Алешка, которому было известно о планах Болохова. – Разве не видишь? Все идет как по маслу…

Услышав скрип калитки, он машинально посмотрел в окно, пытаясь разглядеть в сумерках выходивших со двора гостей. Проводив их взглядом, он взял в руки вилку и стал гадать, какую бы картоху ему подцепить из дышащего паром котелка. К этой бы картохе немного сальца да холодного молочка, но об этом друзья как-то не позаботились. А все потому, что оба холостяки, которым наплевать, что там у них на столе, – лишь бы желудки набить. Как и Болохов, Мальчиков давно привык к одиночеству и теперь боялся любых перемен в личной жизни. Правда, однажды, устав от вечных вопросов соседей по коммуналке, которые никак не могли взять в толк, почему этот тридцатилетний чернобровый симпатяга до сих пор не женат, он все-таки решил исправить положение. Однако уже скоро его стало тяготить постоянное присутствие рядом с собой женщины, которая хотела все в доме устроить по-своему. Пришлось оставить ей жилплощадь, а самому снять угол в частном секторе, где хозяйкой была старая ведьма, не дававшая ему житья. Только и слышно было: то нельзя, этого не можно… Но потом она умерла, а так как избушка эта на курьих ножках числилась в горкомхозовском фонде, ордер на жилплощадь переписали на Алешку.

– Ты, наверное, думал, что такие вещи церемониалов каких-то требуют, а тут все просто: собрал в вещмешок пожитки – и в путь, – говорит он. – Главное – по темноте на милицейский или на тот же военный патруль не нарваться… Ну а на берегу пограничные дозоры… Хотя, видно, переправщик это опытный, дело свое знает. Ну а коль попадетесь… – Он как-то порывисто вздохнул. – Тогда пиши – пропало… Эти чекисты тебе все кости переломают, прежде чем отправят к праотцам. Не боишься? – вдруг спросил он Александра. – Нет?.. А вот я боюсь. Потому и не пытаюсь бежать. Наверное, потому что трус… А ты молодец!.. И твой дружок Аркашка Туманов тоже молодец…

Болохов даже рот открыл от удивления.

– Аркашка?.. Туманов?.. А что ты о нем знаешь? Я ведь его сто лет не видел. Ходили слухи, он в Добровольческой армии Деникина воевал…

– Вначале у Деникина, потом в Русской армии Врангеля, – сказал Алексей. – Осенью двадцатого заболел тифом и не смог вместе со всеми бежать за кордон.

– Ну и что?.. Где он сейчас? И почему ты его назвал молодцом? – пытаясь не выдать своего волнения, спросил Болохов.

Приятель как-то странно посмотрел на него.

– А тебе разве никто ничего не говорил?.. Хотя о том, что вы были с ним не разлей вода, только я один здесь и знаю… В общем, бежал-таки твой Аркашка за границу. Специально на Амур приехал для этого. Все ждал подходящего случая – и дождался…

– Выходит, он тоже?.. – не выдержал Болохов.

– Да, он был одним из тех пятерых, – подтвердил Мальчиков, имея в виду «харбинских беглецов», к которым у Александра был особый интерес. – Теперь живет и в ус не дует… Молодец! – снова похвалил он его.

Болохову бы порадоваться за Аркашку, а он вдруг сник. Ведь он понимал, что судьба того уже предрешена. Это хорошо, если его сердце почувствует беду, и он снова ударится в бега, иначе… Нет, Болохова бояться ему нечего – тот не посмеет выстрелить в старого друга, но тогда появится другой, у которого не дрогнет рука. Что ни говори, а на каждого приговоренного всегда найдется свой палач. Иначе бы в жизни не было столько крови…

На следующее утро Болохов появился в управлении и предупредил Дулидова о том, что завтра он уходит за кордон.

– Мы вас обязательно подстрахуем, – пообещал Василий Анисимович. – Кстати, проводник не говорил вам, в каком месте вы будете переходить границу?

Эти слова только вызвали у Болохова горькую усмешку.

– Какой там! – ответил он. – Вы бы видели этого проводника – вылитый тургеневский Герасим. Верите, каждое слово приходилось вытягивать из него.

Дулидов улыбнулся.

– Знакомая картина… Это у контрабандистов уже в крови… У них так: меньше, как говорится, слов – больше дела. Ремесло-то их по наследству передается, а с ним и свои правила. Так что нечего удивляться.

До прихода проводника у Болохова оставалась еще уйма свободного времени, которое нужно было как-то убить. Тут же вспомнил о том, что Евстафьев обещал ему показать свои картины, поэтому, не придумав ничего иного, решил вновь нагрянуть к нему в гости. Скорее всего, тот еще до конца не оправился от болезни и потому должен был находиться дома. В отличие от Лешки Мальчикова, у которого с утра были уроки в школе. Незаметно выйдя из управления через тыльные ворота, он по памяти отыскал дорогу, и уже скоро они с Петром Сергеевичем сидели в его горенке и пили чай. Острых тем больше не касались, просто вспоминали прошлое, свою академию, родной Питер, а когда Александр вдруг попросил Петра Сергеевича показать свои работы, тот, хотя и с великой неохотой, все же вытащил откуда-то покрытые пылью натянутые на рамы холсты и выставил их перед гостем. Дескать, коль есть желание – смотри, а то ведь мне больше нечем тебя занять. Разве что только разговорами…

Болохов долго и пристально рассматривал картины, одновременно восхищаясь мастерством художника и завидуя его таланту. А ведь и он, наверное, смог бы создать нечто стоящее, если бы не сменил кисть на винтовку. Жалеет ли он о том? Вряд ли, потому что нет ничего в жизни важнее, чем борьба за народное счастье. Впрочем, у него еще не все потеряно. Надо только дождаться мировой революции, которая навсегда покончит с эксплуатацией людей труда, и все, и тогда можно будет возвращаться к любимому делу. Не всю же жизнь ему бегать с наганом в руках!..

– Замечательно!.. – наконец заключил Болохов. – Жаль, что мне на ваших «Молодоженов» не удалось полюбоваться…

– Ну так пойдемте к Смотровым – там и полюбуетесь, – предложил Евстафьев. – Впрочем, портрет как портрет – ничего особенного.

Смотровы жили в трех кварталах от Евстафьева – на углу Амурской и Кузнечной. Пока шли по морозцу, Петр Сергеевич как заправский экскурсовод рассказывал Болохову об истории возникновения Благовещенска. Так Александр и узнал, что название ему придумали известные своими подвижническими делами военный губернатор Сибири граф Муравьев и святитель Иннокентий, которые почти сто лет назад прибыли в эти места с верховьев Амура вместе с одним из первых сплавов казаков, ставших здешними первопоселенцами. Чувствовалось, что Петр Сергеевич, несмотря ни на что, любил этот город, оттого с такой теплотой и говорил о нем.

– Вот это улица Амурская… Было бы удивительно, если бы таковой не было здесь… Ведь город-то стоит на берегу Амура, – говорит он. – Вот и параллельно идущая ей Зейская тоже имеет неслучайное название, потому что она начинается прямо от красавицы-реки Зеи. – А вот Кузнечная… Знаете, почему она так называется?

– Ну откуда же мне знать? – улыбнулся Болохов, растирая шерстяной перчаткой замерзший нос. – Хотя, в общем-то, догадаться не сложно… Вероятно, на ней кузнецы жили, я прав?

– В общем-то, да, – подтвердил Петр Сергеевич. – В русских городах испокон веков принято было называть улицы или исходя из их географического местоположения, или по цеховой принадлежности. К примеру, здесь есть улица Торговая… И нам понятно, что на ней, в основном, жили торговые люди, там же находились и их магазины с торговыми домами. А вот на Кожевенной некогда стоял заводик, где выделывали кожу, рядом с которым жили скорняки да кожеделы. На Артиллерийской, ясное дело, квартировался артиллерийский полк, на Казачьей были казармы казаков. И Ремесленная понятно, почему так называется. Непонятно только, почему улицу Муравьева-Амурского переименовали. Как так можно? Ведь это, по сути, родоначальник города. А его взяли да развенчали… Впрочем, это у нас сейчас повсюду так. Вот и Питера нашего дорогого больше нет. Что такое Ленинград? Ведь не Ленин его строил, а Петр. Чудеса, ей-богу!..

Он покачал головой. Все в этом мире казалось ему сейчас странным. Абсолютно все. Даже то, что сам он покуда не сгинул в этом, как он называл новую Россию, сумасшедшем доме.

– А с Кузнечной, знаете ли, конфуз в свое время вышел, – улыбнувшись, начал вдруг рассказывать Евстафьев. – Вы верно сказали – на этой улице и впрямь в свое время жили кузнецы. Свои мастерские они ставили в основном там, где эта улица берет начало – аккурат возле набережной Амура. К концу девяностых годов прошлого столетия таких мастерских в Благовещенске становилось все больше и больше. Этому способствовал спрос на изделия из металла – подковы, бороны, запасные части для механизмов мукомольного и золотопроизводства, речных судов и так далее. Не район был, а скопище небольших предприятий, где денно и нощно поддерживаемые мехами горели угли в кузнечных горнах… Где стоял такой грохот, что он был слышен далеко вокруг. Это раздражало почтенную публику, особенно тех, кто жил по соседству с кузницами или же любил по вечерам совершать прогулки вдоль Амура. Уже не раз обращались горожане в городскую думу, чтобы ее депутаты предприняли меры для наведения порядка в районе улицы Кузнечной. Депутаты, а вместе с ними и чиновный люд сами были недовольны строительством кузниц на набережной, но мер покуда не принимали. А тут вдруг случай подвернулся…

– Дело в том, что незадолго до своего коронования, – продолжал рассказывать Петр Сергеевич, – наследник престола цесаревич Николай Александрович решил посетить Приамурский край. Что и говорить, будущий монарх должен был не понаслышке знать, чем живет и дышит Россия-матушка. А перед тем, значит, как отправиться в далекое путешествие, на месте, как водится, побывали квартирмейстеры. Кто знает, может, именно они-то и обратили внимание властей Благовещенска на шум, доносившийся со стороны набережной. Дескать, наследник обязательно захочет пройтись вдоль великой реки, а тут такой грохот. А может, чиновники и сами запаниковали… Вспомните, как это было у Гоголя в «Ревизоре»… Испугались, что великому князю придется не по нраву весь этот шум в самом центре города вот и… Короче, дума, по представлению городских чинов, без проволочек приняла решение о переносе кузнечных мастерских на окраину города. Землю для этого отвели за речкой Бурхановкой – километрах в четырех от этих мест. Так что от улицы кузнецов осталось одно только название… А вот и она, наша Кузнечная! – неожиданно сказал он. – Теперь нам остается только перейти на другую сторону улицы – и мы на месте… Видите вон тот дом, – указал он на бревенчатый пятистенок, стоявший в ряду таких же с любовью рубленных изб. – Там и живут мои ученики… Да-да, я не ошибся. Не только Ванечка, но и его жена училась у меня. Тоже, доложу я вам, талантливый человек. Только вот кому в России нужны эти таланты?

Смотровы встретили их радушно, тут же собрав на стол все, что у них имелось в доме. Не забыли и про припасенную на всякий случай бутылочку китайского контрабандного спирта, которым дошлые бабенки торговали из-под полы на всех городских рынках. После выпитого, как водится, начались разговоры. Улучив момент, Болохов попросил хозяев показать ему написанный Петром Сергеевичем портрет.

– Так вот же он! – указал Иван на неоштукатуренную стену, где среди множества акварелей и выполненных маслом натюрмортов и пейзажей висел в незамысловатой раме большой двойной портрет, мастерски и любовно выполненный карандашом. В другой бы раз Болохов обязательно его заметил, потому что человеком он был любопытствующим и, придя в гости, в первую очередь любил оглядеться, но на этот раз события развивались так быстро, что ему не дали этого сделать, тут же усадив за накрытый стол. И вот только теперь у него появилась эта возможность.

Он встал из-за стола и направился к увешанной художествами бревенчатой стене. «Молодожены»!.. Он впился глазами в портрет, пытаясь рассмотреть его в деталях. Красивое мужественное лицо, косоворотка, картуз; она – чуть усталые глаза, бледное лицо, рубище, обтягивавшее дышащее зрелой беременностью плоть. Силища-то какая! – задохнулся от восхищения Александр. Каждая черточка, каждая вмятинка души прописана. Да-да, именно души! Будто бы на тебя чьей-то чужой жизнью дохнуло. Вот оно, настоящее искусство, затерянное в медвежьем углу среди тысяч человеческих трагедий. Казалось, это не художник рисовал, а создано было самой природой, с которой сравниться в мастерстве бывает очень трудно.

– Да-а-а!.. – только и протянул Болохов, пораженный увиденным.

– А вот и третий персонаж этого портрета, – улыбаясь, вывела Елена за руку из смежной спаленки заспанного карапуза. Тот остановился посреди комнатки, служившей гостиной, и очумело смотрел на гостей. – Ну, дедушку Петра ты, сынок, знаешь… – указывает она на Евстафьева. – А вот это дядя из Москвы… Как нашего дядю зовут? – с улыбкой обратилась Леночка к Болохову.

– Дядю зовут Сашей… – хорошо улыбнувшись в ответ, произнес тот.

– Ну ладно, мы пойдем, а вы тут…

Вечером к хозяевам на огонек заглянула Стоцкая, которая, узнав о том, что Иван вернулся с гастролей, пришла вроде как просить его оформить какой-то там музейный стенд. На самом же деле ей хотелось еще раз повидать Болохова. Кто-то из ее знакомых видел, как Евстафьев шел по Амурской в сопровождении какого-то статного столичного вида мужчины, вот музейная душа и решила, что те отправились к Смотровым.

…Так случилось, что последнюю ночь перед уходом за кордон Болохов провел у Инны Валерьевны в ее однокомнатной служебной квартирке, что находилась на первом этаже деревянного строения. Позже он так и не смог понять, как этой старой деве удалось затащить его в свою постель. Решил, что был слишком пьян, потому и поддался на ее уговоры заглянуть к ней «на пару минут». Помнит, что вначале они пили чай с кубинским ромом, неизвестно откуда взявшемся в этом Богом забытом краю. Потом она что-то жарко шептала ему на ухо. Плакала и шептала, шептала… Кажется, она просила его не уходить. Да-да, именно так. Она выглядела такой жалкой, такой потерянной, что у Александра не хватило духу покинуть ее. «Сашенька, милый… – шептала она. – Пожалуйста… пожалуйста, останьтесь. Я так одинока… мне так тяжело. А вы… вам ведь ничего не стоит пожалеть меня… Когда я рядом с вами, я будто бы нахожусь у себя дома, в родном Петербурге… Да, я знаю, что я старая калоша, но я тоже хочу счастья… Пусть крошечного, пусть короткого, как выстрел… Пожалуйста, прошу вас…»

Накануне они всю ночь проговорили с Лешкой Мальчиковым, и Болохову страшно хотелось спать. Ему бы встать и уйти, но разве уйдешь, когда рядом с тобой раненный в самую душу человек? Вот он ее и пожалел. Утром она напоила его чаем, а перед расставанием обняла и сказала: «Спасибо вам, Сашенька… За все спасибо». Он ушел, а она потом долго стояла у окна, опустошенная и одновременно счастливая, как бывают счастливы страдающие тяжелой болезнью люди, которых смерть наконец-то решила освободить от всех страданий.

Глава восьмая. Святки

1

Больше всего в жизни Лиза любила путешествовать. Когда она была маленькой, отец брал ее с собой в Петербург, куда он ездил по своим делам. А когда у Владимира Ивановича случался летом отпуск, то они всей семьей отправлялись на Желтое море, где у них была дача, перестроенная из большой китайской фанзы.

Зимой, в Рождественские праздники, Гридасовы тоже не любили оставаться дома. В начале святочной недели они, как правило, садились в служебный «линкольн» Владимира Ивановича, и шофер, пожилой хохол по фамилии Кондратенко, отвозил их в загородный пансионат, рядом с которым был лес и покрытые снегом сопки. Здесь среди деревьев была проложена лыжная трасса, а кроме того, были санные спуски и даже небольшой трамплин. Впереди была целая неделя отдыха, которую постояльцы пансионата старались использовать, как говорится, на всю катушку. У каждого были свои вкусы и предпочтения, потому одни могли целыми днями сидеть за карточными столиками, другие играли на бильярде, третьи – в шахматы, но большинство все-таки предпочитало развлечения на воздухе. Среди этих последних были и Гридасовы, которым не сиделось в тепле, и они постоянно выходили в зимний лес на прогулку. При этом Владимир Иванович следовал примеру своих детей и становился на лыжи, тогда как Мария Павловна любила пройтись по лесу пешком. Зато на снежных горках ее было не остановить. Облачившись в шерстяной спортивный костюм, она вместе с детьми забиралась на сопку, откуда они потом паровозиком съезжали вниз на санках. Здесь всегда было многолюдно. Дети, взрослые, студенческая молодежь… Шум, гам, веселые крики. И такое восхищение, такая радость в глазах людей… Бывало, летят на санках – ветер в лицо. Эй-эй, посторонись!.. И пронзительный визг, и восторг, и желание, чтобы миг этот длился долго-долго.

С годами Гридасовы не изменили своим привычкам. Летом, как и прежде, они отправлялись на Желтое море, а на Рождественские выезжали в загородный пансионат. Только теперь Владимир Иванович уже все реже становился на лыжи – сердце шалило, да и Мария Павловна стала предпочитать крутым горкам чтение романов в теплой постели. Но ставшие взрослыми их дети и теперь были готовы целыми днями гонять по лесу на лыжах. Хотя это больше касалось Лизоньки, а вот Петр со временем все чаще стал проводить время с университетскими друзьями, потихоньку отдаляясь от семьи. Отец, который тоже когда-то прошел свой путь взросления, смотрел на все это сквозь пальцы, а вот мама долго не могла привыкнуть к тому, что у сына появились свои интересы.

Как только Петр попадал в пансионат, он тут же присоединялся к веселой студенческой компании, с которой и проводил большую часть своего времени.

Больше всего Петруше и его товарищам нравилось бывать в соседнем пансионате, где обычно селилась разномастная публика, приезжавшая для куража. В большинстве это были молодые офицеры с барышнями легкого поведения, зажиточные повесы, молодящиеся дяди и тети, привыкшие к разгульной жизни, и еще бог весть кто. Там всю ночь гремела музыка, и рекой лилось вино. Утром Петя возвращался в свои апартаменты разбитый и чумной, а потом весь день спал вплоть до самого вечера, после чего снова шел с друзьями на поиски приключений.

Однажды он пришел с «фонарем» под глазом. На вопрос бедной матери, что это с ним, тут же соврал, заявив, что это он так неудачно упал, поскользнувшись на обледенелой ступеньке. На самом же деле он пытался защитить честь некой барышни, которую оскорбил пьяный офицер. Слово за слово – так и подрались. Позже помирились и вместе пили до самого утра шампанское, распевая патриотические песни.

В пансионате, где останавливались Гридасовы, тоже не обходилось без танцев под виктролу. Их устраивали в вестибюле первого этажа. Публика была здесь солидная, потому и танцевали все чаще вальсы да полечки. При этом никакого вина. Молодежи это не нравилось, потому она предпочитала сбегать туда, где было гораздо веселее и вольготнее.

Лиза, каждый раз глядя на помятую и одновременно счастливую физиономию своего брата, возвращавшегося с гулянки, страшно завидовала ему. Она тоже была не прочь вкусить запретный плод, но когда она об этом заикнулась, Петр показал ей кулак. Дескать, только попробуй! И ей еще сильнее захотелось хоть одним глазком взглянуть на тот загадочный мир, куда каждый вечер сбегал ее братец.

В этом году Гридасовы решили не нарушать традиции и на Рождественские, как и прежде, отправиться за город. Только теперь Владимир Иванович пребывал без должности, и у него уже не было закрепленного за ним служебного автомобиля, поэтому встал вопрос, на чем они будут добираться. Можно было бы отправиться на маршрутном автобусе, однако, прикинув, сколько вещей они должны будут взять с собой, тут же эту идею отвергли. Был и другой вариант – взять напрокат автомобиль. Но и это им не подходило, потому что ни у кого в семье не было водительских документов. Что делать? Не оставаться же в конце концов дома. А ведь придется, потому что ничего путного придумать они так и не смогли. Петр заикнулся было о том, что он отправится в пансионат с товарищем, у которого был личный автомобиль, но Мария Павловна и слушать его не стала. Нет – и все тут. А вдруг, мол, разобьетесь по пути… И вообще разве ты, сынок, не знаешь, какое сейчас время? Кругом одни бандиты да грабители. Читай уголовную хронику – тогда сам все поймешь…

В общем, семья оказалась в цейтноте. А тем временем Рождество неминуемо приближалось. Все эти дни Лизонька пропадала в институте, занимаясь подготовкой к Рождественскому балу, который по традиции должен был пройти в здании Коммерческого собрания. Там достаточно места, чтобы вместить всех желающих. А желающих будет много, если учесть, что в подготовке к празднику приняли участие все четыре городских вуза: педагогический, политехнический, Юридический факультет и Институт ориентальных и коммерческих наук. Такая же приблизительно суета будет и в канун Татьянинского и Пасхального балов, которые также традиционно считались общегородскими студенческими праздниками. Так что, как говорится, только поворачивайся!

Задачей Лизоньки и ее институтских товарищей было подготовить праздничный номер, организовать выпуск Рождественской стенгазеты и разослать пригласительные. На них же лежало проведение Рождественской акции по сбору средств для нуждающихся семей эмигрантов. Сил для этого требовалось много, поэтому у Лизы не было свободной минуты, чтобы сходить в то же кино.

– Lise, ну что вы, ей-богу, так себя изматываете! – увидев однажды, насколько бледным и усталым выглядело лицо девушки, пожалел ее Шатуров. – Вы же не стожильная, в конце концов…

Оторвавшись на мгновение от «ундервуда», она как-то мило, по-беличьи, щелкнула языком и развела руками, дескать, коль уж взялся за гуж – не говори, что не дюж.

– Нет, так нельзя… – покачал головой ротмистр. – Вам нужен отдых… Давайте сходим с вами в кино.

– Какое кино, Сергей Федорович! – вспыхнула Лиза. – У нас еще совершенно не готова программа… А мы не хотим ударить лицом в грязь, понимаете? Вот когда проведем праздник, тогда и об отдыхе подумаем.

Шатуров усмехнулся.

– Вы, Lise, как я погляжу, готовы порадеть за все человечество. А нужно вам это? Вы о себе подумайте… Кстати, об отдыхе, – неожиданно поменял он тему. – Я слышал, на Рождественские вы уезжаете с родителями в загородный пансионат, это так?

– Да, это наша давняя семейная традиция, – улыбнувшись, сказала девушка и вдруг вздохнула. – Однако на этот раз у нас, видимо, ничего не получится.

– И отчего же? – вскинул на нее глаза сидевший за рабочим столом ротмистр.

– А не на чем добираться.

– Вот как! – Шатуров начал что-то прикидывать в уме. Лиза это видела.

– Да вы не ломайте голову – мы уже, в общем-то, решили не ехать.

Ротмистр сделал удивленное лицо.

– Если проблема только в транспорте, то я вам могу помочь. Я как раз недавно приобрел новенький автомобиль, – похвастался он. – Восьмицилиндровый «форд» модели «ВИ-ЭЙТ». Последнего выпуска, – решил добавить для солидности ротмистр. – Кстати, если вы… ну то есть вы и ваши родители позволите, я могу присоединиться к вашей компании.

– Правда?! – В глазах Лизы загорелись огоньки и тут же погасли. После того как в новогоднюю ночь охваченный страстью Шатуров чуть было не задушил ее в своих объятиях, она стала бояться его. Хотела даже уволиться с работы, но вспомнила, что семья нуждается в деньгах, и осталась. Однако с тех пор стала по возможности избегать его, а когда вдруг им приходилось оставаться наедине, всем своим видом показывала, что у нее слишком много работы и нет даже лишней минуты, чтобы передохнуть. Увы, природа брала свое, и вот она уже ждала утра, чтобы вновь увидеть этого сумасшедшего ротмистра. – Я-то, в общем, не против… – пытаясь быть сдержанной, проговорила она. – Только не знаю, как мои родители отреагируют на это… Но я попытаюсь их уговорить… – Она сделала паузу. – А вас отпустят? У вас же служба…

– Да, служба, – кивнул головой ротмистр. – Но я что-нибудь придумаю. Вы еще Шатурова не знаете, – подмигнул он ей. – Я ведь, Лизонька, горы могу свернуть, тем более, если меня об этом попросит любимая женщина…

При этих словах лицо Лизы покрылось краской. Она смутилась, трепеща в каком-то сладостном предчувствии.

Вечером, вернувшись из института, где они с товарищами продолжали готовиться к празднику, Лиза, не удержавшись, прямо с порога заявила родителям, что у них появился шанс поехать в пансионат. Незадолго перед тем, не дождавшись дочери, Мария Павловна, чтобы не морить остальных членов семьи голодом, велела домработнице Нинь-и, которую лишь недавно за небольшие деньги Гридасовы наняли себе в прислуги, накрывать на стол.

– Ну не томи же, говори! – откровенно обрадовавшись этой новости, попросил сестру Петр, севший отужинать вместе со всей семьей.

– Пусть она вначале вымоет руки и сядет за стол, – сдержанно проговорила мать.

Лиза не заставила себя долго ждать. Переодевшись, она сбегала в ванную комнату, а уж после этого вернулась в столовую, где ее дожидался ужин.

– Садись, барышня, я кушать вам давай, – произнесла китаянка, стоявшая наготове с подносом в руках. В своем подаренном Марией Павловной синем кимоно с широким поясом, уложенным в бант на спине, и огромными рукавами (с некоторых пор в моду стало входить японское) Нинь-и, или Нина, как ее все здесь звали, была похожа на изящную живую куклу, которую река жизни прибила к этому чужому для нее берегу. Она была чуть постарше Лизы, к которой привязалась с первых же дней пребывания в этом доме. Невысокая, скромная и старательная, девушка производила хорошее впечатление. Узнав, что она круглая сирота, Гридасовы, не желая, чтобы она скиталась по чужим углам, выделили ей комнату в нижнем этаже возле кухни с одним только условием, чтобы та не водила туда ухажеров. Правда, разрешили взять с собой старенького пекинеса, который был единственным ее другом.

– Ну, давай, говори!.. – нетерпеливо смотрел на сестру Петр. – Что ты там придумала?

Лиза какое-то время молчала, собираясь с мыслями.

– В общем, так… – наконец произнесла она. – Мой начальник…

– Это ты кого имеешь в виду, ротмистра Шатурова, что ли? – просил уточнить брат.

– Ну да… – кивнула ему головой Лиза. – Так вот, Сергей Федорович, прознав про наши с вами проблемы, предложил свою помощь. У него есть свой автомобиль, на котором он берется довести нас до места, – пояснила она.

Ее слова вызвали неоднозначную реакцию у присутствующих.

– Вот и ладненько! – обрадовался старший Гридасов. – А я-то уже решил, что мы никуда не поедем, а тут на тебе…

Он промокнул салфеткой рот и потер от удовольствия руки.

Однако его жена и сын не спешили торжествовать. Мария Павловна, так та вообще нахмурилась. Ей так не хочется, чтобы у них были какие-то общие дела с ротмистром, а тот так и лезет, так и лезет к ним в душу. После Нового года не было дня, чтобы он не позвонил к ним и не справился об их здоровье. Будто бы родственник какой! Но она-то знает, что этому Шатурову нужно. Лиза – вот его цель. И теперь она боялась за дочь. Слава Богу, та сейчас занята подготовкой к очередному празднику и у нее нет времени на что-то иное, но так ведь праздники пройдут, и тогда Шатуров снова начнет приставать к дочери со своими ухаживаниями. Тамара Брониславовна Кругель как-то на днях обмолвилась, что на работе ротмистр буквально не отходит от Lise. Говорит, сама это видела, когда приходила к генералу на прием. Так, мол, и крутится возле вашей дочери, так и крутится…

– С Шатуровым я не поеду! – неожиданно объявил Петр.

– Это еще почему? – испугавшись, что брат испортит ей Рождественские каникулы, произнесла Лиза.

– А потому! – буркнул тот. – Разве я тебе не говорил, что у этого человека дурная репутация? Он же…

– Ну полно тебе, Петруша, полно… – остановил его отец. – Отчего ты это взял? Шатуров боевой офицер, и за ним числится немало подвигов – вот это я хорошо знаю. А то, что говорят… – Он махнул рукой. – Ты же знаешь людей. Они вечно что-нибудь придумают.

– Нет, отец, Петр прав, – встала на сторону сына Мария Павловна.

– А тебе-то чем бедный ротмистр не угодил? – нахмурившись, спросил Владимир Иванович. – Или сорока на хвосте что-то принесла? Нет, братцы, вы не правы. Так можно любого человека с грязью смешать. И вообще… Ну, скажите мне, можно ли сегодня найти среди нас хоть одного святого, когда вся Русь передралась-переругалась? Все запятнали себя, все! И белые, и красные, и зеленые… Ну кто там еще? Каждый из них и грабил, и убивал, забывая о своей человеческой сути.

Петр фыркнул.

– Но сейчас же не война… Пора уже жить по-другому.

Отец покачал головой.

– Это вы будете жить по-другому, ваше поколение, – сказал он. – А наше будет доживать век со своей болью… Война нас морально искалечила, понимаешь? По сути, все мы после нее остались духовными инвалидами. Ну, попробуй переделать сейчас нас в других – не получится! Зло ведь всегда оставляет свой след…

– Но без зла человек не мог бы познать добро… – произнесла Лиза. – Это Достоевский в «Братьях Карамазовых» так сказал.

– Вот именно, – говорит Владимир Иванович. – Так что люди должны простить друг другу все их прежние грехи. А еще…

– Прежние грехи – да, но не теперешние, – перебил его Петр.

Мария Павловна, отложив в сторону вилку, которой она ела картофельное пюре, неожиданно вздохнула.

– Простить легче, чем забыть, – проговорила она.

– Однако людям свойственно прощать… – заметил муж. – Они даже такому злодею, как Иван Грозный, смогли все простить.

Мария Павловна покачала головой.

– Они не простили – просто не хотели все время думать о плохом… Если хотите, плевать в свою историю из-за опасения, что когда-то после их смерти и в них полетят плевки… – произнесла она.

После этих слов в доме воцарилась тишина, и только слышно было, как Нинь-и, легко ступая по паркету, спешила на кухню, чтобы подогреть для Лизы чай.

– Так мы едем или не едем? – даже не притронувшись к еде, спросила Лиза.

– Какой вопрос? Ну, конечно же едем, – ответил Владимир Иванович. – А кто не хочет, тот пусть остается дома.

– Ладно уж, я согласен, – сдался Петр, который целый год мечтал о том, чтобы вновь оказаться за городом в компании своих разбитных дружков.

– Ну а ты, мать?.. Ты что молчишь? – допытывался Владимир Иванович у жены.

Та как-то вымученно взглянула на мужа и повела плечом.

– Я соглашусь лишь в том случае, если ротмистр не станет навязывать нам своего общества. Только отвезет нас на место – и все, – заявила она. – Иначе я ни за что не поеду.

От этих слов у Лизы сжалось сердце. Выходит, Сергей Федорович напрасно лелеет надежду хотя бы денька на два-три сбежать из города, чтобы понаслаждаться природой? Как же ей будет не хватать его присутствия! А ведь она уже вообразила себе, как они будут бродить с ним по заснеженному лесу и говорить, говорить, говорить… О чем? Да обо всем на свете. Только бы он больше… Вспомнив о том, как Шатуров в ту памятную для нее ночь, ведомый бешеной страстью, стал прямо на глазах у прохожих осыпать ее поцелуями, она вдруг покраснела. Тем не менее на сей раз она почему-то не испытала прежнего чувства протеста. Напротив, случись ей сейчас вновь оказаться в цепких руках ротмистра, она бы не стала вырываться и убегать от него. Увы, ротмистр, скорее всего, уже не осмелится повторить свой подвиг, потому как, явившись после праздника на службу, он первым делом извинился перед ней за свой, как он выразился, омерзительный поступок и при этом пообещал впредь вести себя прилично.

– Мама, ну что с тобой? – обратилась к матери Лиза. – Тебе не хочется, чтобы господин Шатуров ухаживал за мной? Знаю, ты его считаешь плохим человеком, но ведь это не так! Он хороший, поверь мне! – Мать покачала головой, дескать, тебе меня не переубедить. – Но ведь ты же сама мне говорила, что мужа нужно выбирать сердцем…

Мария Павловна всплеснула руками.

– О, Боже, она уже о замужестве думает! – в сердцах произнесла она.

– А еще ты учила меня уважать своего избранника, даже если он этого не достоин, – пропустив слова матери мимо ушей, продолжала Лиза. – Нужно попытаться рассмотреть в нем то хорошее, о чем он сам не догадывается. Разве это не твои слова?..

– И все равно я против того, чтобы ротмистр каждый день мозолил нам глаза, – категорично произнесла она.

2

Рождественский сочельник Лиза, как всегда, встретила в кругу семьи. Утром сбегала на репетицию, а потом вместе с мамой и Нинь-и они наряжали елку, меняли чехлы на мебели, вешали на окна кисейные шторы и вытирали от пыли ризы икон, украшая их веточками хвои. В прежние времена в этот день в доме обычно пахло мандаринами, сдобой и жареной дичью, но теперь, когда отец потерял работу, все выглядело гораздо скромнее. Денег на излишества не хватало, потому на праздничном столе уже не было ни привычного студня из свиных ножек, ни мандаринов, ни окорока с жареным гусем, возле которых Лиза с Петей, бывало, ходили кругами и глотали слюнки, дожидаясь первой звезды.

И все же без праздничного ужина не обошлось. Для этого случая нашлись и конфеты с печеньем, а Нинь-и приготовила несколько простеньких салатов из сычуаньской капусты и молодых побегов бамбука да на горячее китайские пампушки с фаршем на пару. Не обошлось и без традиционного сладкого пирога, который Мария Павловна по старой привычке испекла сама из оставшегося еще с позапрошлого года малинового варенья, что она нашла в чулане. Бог даст, сказала, на будущий год и у нас на столе будет гусь, а пока надо довольствоваться тем, что есть.

Вечером они сходили в церковь, где собралось гораздо меньше народу, чем в прошлое Рождество. Обстановка в районе КВЖД накалялась, и люди боялись, что начнется война, – вот и бежали кто куда. Одни на юг, в Шанхай, другие и вовсе садились на корабль и покидали Китай.

После торжественного богослужения Гридасовы вернулись домой, где их уже дожидался праздничный стол и сверкающая огнями елка. Обычно в такой день не обходилось без гостей, но теперь их просто нечем было угощать. Разве что картофельными пресняками с припечкою да сочнями, приготовленными на конопляном масле, которыми семья постилась весь этот сорокадневный Рождественский пост. Впрочем, и Гридасовых никто к себе нынче не позвал по той же, видимо, причине – всем теперь жилось нелегко. Хотя накануне одно приглашение им все-таки поступило. Его прислал по почте Сергей Федорович Шатуров, который звал их провести праздник в ресторане отеля «Европа», где он заказал столик на пятерых. И каково же было Лизино разочарование, когда мать, даже не посоветовавшись с остальными членами семьи, тут же заявила, что ни с каким ротмистром праздновать Рождество они не будут. Так что напрасно тот мерз у подъезда отеля в ожидании экипажа с Гридасовыми – те так и не явились. Лиза пыталась не выдать своего состояния, однако весь вечер была неразговорчивой и на удивление рано легла спать. Но заснула она только под утро, а до этого ей не давали покоя мысли о ротмистре. Лежала и все думала, как он там, обиделся ли, станет ли он после всего случившегося, как прежде, оказывать ей знаки внимания? А однажды, вспомнив вдруг, как на новогоднем вечере, пригласив ее на вальс, он чуть ли не на руках понес ее, взволнованную и теряющую от счастья сознание, по залу, она принялась мысленно ревновать его сразу ко всем женщинам, которым выпало счастье в эти минуты находиться под одной с ним крышей. А что, если какая-то из них приглянется ему? И тогда он, дабы заглушить душевную боль, будет всю ночь пить с ней шампанское, а в перерывах, подхватив ее пьяную на руки, в бешеном вихре кружить по всему залу. Но об этом даже страшно было подумать…

Утром она встала с больной головой. За окном с вертепами и огромными бумажными звездами уже бродили ватаги ребятишек, на всю улицу распевая колядки:

Я маленький хлопчик

Принес Богу снопчик,

Христа величаю,

А вас с праздником поздравляю!..

А в доме стояла привычная праздничная суета. Нинь-и накрывала на стол. Пришел священник, славил Христа. Звонили знакомые, поздравляли с праздником. А вот звонка от Шатурова Лиза так и не дождалась. Обиделся, решила она. Видно, и на бал сегодня не придет. А ведь обещал…

С этими грустными мыслями она и отправилась после паужны в Коммерческое собрание, куда уже потихоньку начали подтягиваться и остальные ее товарищи. Еще накануне все здесь было готово к встрече гостей. По замыслу устроителей, каждый входящий в здание прямо с порога должен был окунуться в атмосферу праздника. Не случайно все пространство большого двусветного фойе было любовно украшено пышными гирляндами из бумажных фонариков и сверкавшей в хрустальном свете люстры елочной мишурой. Еще пышнее было убранство смежного с фойе вестибюля, в дальнем углу которого, источая убийственный таежный дух, вся в огнях стояла наряженная елка, которую накануне привезли из лесу на санях два казака из охраны генерала.

Где-то в начале шестого стали съезжаться гости. Играл полковой оркестр. Вновь прибывших встречали у дверей специально назначенные дежурные и вели в гардеробную, после чего те отправлялись в зрительный зал, где с каждой минутой становилось все многолюднее и где разговоры людей потихоньку превращались в сдержанный гул.

В это время на сцене, за плотно прикрытым желтым бархатным занавесом, шли последние приготовления к празднику. В отличие от новогоднего торжества, где все начиналось с патриотической речи руководителя харбинского отделения «Русского общевоинского Союза», рождественский вечер было решено начать с инсценировки на библейскую тему, сценарий к которой, используя каждую свободную минуту, написала Лизонька Гридасова. В этих сценах, где речь шла о тайне рождения Христа и его деяниях, Лизонька должна была сыграть роль Богородицы, тогда как на роль обручника Иосифа взяли Жоржа Лиманского. Во-первых, он сам этого хотел, во-вторых, иных желающих среди молодых людей больше не нашлось. Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба. Однако, несмотря на то, что Жорж был существом несколько тучным и не соответствовал образу Иосифа, он делал все для того, чтобы не подвести отвечавшую за спектакль Лизу. Он так отчаянно репетировал своего героя, что Лизоньке всякий раз приходилось сдерживать его непомерный темперамент, при этом показывая, как он должен был сыграть тот или иной эпизод. В конце концов Лиманский вроде понял, что от него требуется, и на последнем прогоне сыграл, хотя и вдохновенно, однако без всяких чрезмерных аллюров.

Спектакль им удался. После его окончания разгоряченная и взволнованная Лиза помчалась в артистическую, чтобы снять грим и вместе с товарищами порадоваться своему успеху. Тут же нашлась пара бутылок шампанского, принесенных кем-то из парней, которые они дружно распили. Когда они в очередной раз поднимали казенные стаканы с шипучим напитком, в дверь постучали.

– Да-да, войдите! – крикнул не успевший снять свои доспехи Понтий Пилат, которого сыграла похожая на кустодиевскую барышню пышногрудая Зина, дочка есаула Барабаша.

Дверь открылась, и на пороге показался известный народный персонаж в покрытой красным атласом шубе, с белой бородой и еловой сучковатой палкой в руке.

– Ой, да это же дедушка Мороз! – не удержавшись, воскликнул Иуда Искариот, роль которого исполнила лучшая Лизина подруга Даша Окунева, чей отец служил инженером на железной дороге.

Отставив стаканы с шампанским, вся труппа бросилась встречать Деда Мороза.

– Здравствуй, дедушка! Ну входи же, входи, гостем будешь!.. – взывала Дашка.

– А где же твои подарки, дедушка? – спрашивала Мария-Магдалина, высокая стройная курсистка, которую все звали Шурочкой.

– И, правда, где? – теребила его за руку Зина Барабаш.

– Да есть подарки для вас, ребята, есть, – ворочая бутафорской бородой, нарочито низким голосом проговорил Дед Мороз. Он вдруг запустил руку в свой глубокий карман и стал вынимать оттуда какие-то игрушки-безделушки, после чего принялся раздавать их артистам. Понтию Пилату достался оловянный солдатик, Марии-Магдалине – игрушечные часы, Иосифу – детская свирель, Иисусу, роль которого исполнила первокурсника исторического отделения худенькая Яна Печерская, – резиновый мячик, а Иуде Искариоту – крошечная куколка. Когда подарки все закончились, Дед Мороз вдруг спохватился.

– Ой, – говорит, – а что ж я матери Иисуса-то подарю? Нет у меня больше ничего… Разве что волшебное слово осталось да горячее сердце, которое я готов отдать этой женщине.

С этими словами он обнял Лизоньку и что-то прошептал ей на ухо. Она вспыхнула. Да ведь это же Сергей Федорович! И как она его не узнала? Вот как, оказывается, он умеет перевоплощаться.

– Что он тебе сказал?.. Что?.. – сгорая от любопытства, спрашивала Даша подругу.

– И, правда, – что? – вторили ей другие, но Дед Мороз остановил их.

– Вам нельзя знать, – сказал он. – Я же одарил вас всех, а волшебное слово предназначено только для Богородицы.

Однако любопытство брало верх, поэтому друзья весь вечер потом пытались узнать у Лизы, что же все-таки прошептал ей на ухо дедушка Мороз, в котором они так и не узнали ротмистра Шатурова, но она молчала, как партизан, мысленно повторяя сказанное ей Сергеем Федоровичем. «Я всю ночь думал о вас…» Эти слова и в самом деле показались ей волшебными.

После того как на сцене со своими номерами выступили другие артисты, начались танцы. Играл полковой оркестр, у которого в репертуаре не было быстрых фокстротов, потому пришлось довольствоваться вальсами и мазурками. Однако никто из молодежи не роптал, помня о том, что они отмечают не веселый Новый год, а один из святых православных праздников.

Ротмистр ни на шаг не отходил от Лизы. Он успел где-то переодеться, и теперь на нем был искусно пошитый бархатный пиджак с пикейным жилетом. Гражданское платье Шатурову шло не меньше, чем военная форма, и это Лизонька отметила сразу как только увидела его в галстуке.

– Значит, Lise, ваша мама против моего присутствия в пансионате? – вальсируя с девушкой, в который уже раз разочарованно произнес ротмистр. Лизе было стыдно перед ним. «И зачем я сказала ему всю правду? – ругала она себя. – Ведь я же испортила Сергею Федоровичу весь праздник!» Но он на нее был не в обиде.

– Что ж, насильно мил не будешь. Но, надеюсь, когда-нибудь я докажу вашей матушке, что я не тот, за кого она меня принимает. Тем не менее я помогу вам выбраться за город. И назад вас привезу. Вы только скажете, когда мне следует приехать.

И тут она решиась на отчаянный шаг.

– Знаете… – Она на мгновение замолчала. – Рядом с пансионатом, где мы обычно останавливаемся, есть еще один, в котором… – Она лихорадочно подбирает нужное ей слово. – В общем, там веселее, чем у нас. И мой брат постоянно туда по вечерам сбегает.

Шатуров с восхищением смотрел на девушку.

– Lise, да вы просто чудо! – воскликнул он. – Вы даже не знаете, как вы меня обрадовали… Безусловно, это выход. Только вот я не знаю, будете ли вы рады, если я тайно поселюсь рядом с вами?

Лиза не ответила ему – только лукаво улыбнулась, вроде как дала понять, что именно этого она и ждет от ротмистра. Тот был на седьмом небе от счастья. Не сдержав своих чувств, он порывисто прижал ее к себе и поцеловал в мочку уха.

– Сергей Федорович… – вспыхнула она.

– Простите… Ради бога, простите меня, – горячо дыша ей в висок, принялся извиняться он. – Просто меня охватили такие чувства… такие чувства…

Она смежила веки – вроде как поняла его состояние и простила.

Потом, как и в новогоднюю ночь, Шатуров пригласил Лизу в буфет, где они пили шампанское. Только на этот раз рядом не было Лизиных родителей, которые остались дома, чтобы приготовиться к завтрашнему отъезду. А вот Петр, как и в прошлый раз, наотрез отказался от приглашения ротмистра посидеть за одним столом.

– Что это он так меня невзлюбил? – удивленно спрашивал Лизу Шатуров. – Я же ничего плохого ему не сделал.

– Ну разве вы не понимаете? Да он просто ревнует меня к вам, – решила она таким образом успокоить ухажера. – Это всегда так… Ведь он мой старший брат, а старшие братья, как правило, ревнуют своих сестер ко всем мужчинам. Ну ничего, поревнует-поревнует и привыкнет… Куда ему деваться?

Ротмистру понравились ее слова, и он улыбнулся.

– Надеюсь, что так и будет, – сказал. – Да-да, вот увидите, мы подружимся! Кстати, когда он оканчивает свой институт? На следующий год? Вот и прекрасно! Считайте, что он уже получил хорошую работу.

Лиза как-то опасливо посмотрела на ухажера.

– А что он будет делать? – спросила она.

– Деньги, – просто ответил он. – А что еще нужно в наше время?.. Да вы не волнуйтесь, работа как работа – все законно, – погладил он Лизу по руке. – Вам-то обо мне бог знает что наговорили, вот вы и боитесь меня.

– Нет!

– Да!.. Скажите уж честно, что боитесь.

Она пожала плечами.

– Ну разве что чуть-чуть…

Он наклонился к ней и снова, как в прошлый раз, жарко задышал ей в висок.

– А вы не бойтесь. Ничего плохого я вам никогда не сделаю… Ни вам, ни вашим близким. Потому что я… – Он сделал паузу. Увидев в Лизиных глазах испуг и решив, что она догадалась, о чем он хочет ей сказать, тут же счел, что не должен этого делать, так как это может навредить их отношениям. Всему, как говорится, свое время. И вообще буфет не то место, где признаются в любви. Ну а Лиза – девушка романтичная и для нее, безусловно, важно, чтобы все в этих отношениях выглядело возвышенно и красиво, так, как это бывает в романах.

– Ну же, говорите! Отчего вы замолчали? – Неожиданно попросила Лиза, но Шатуров решил все свести к шутке.

– Я хотел сказать, Lise, что я добрый волшебник, а добрые волшебники никогда не причиняют людям зла. Вам же в детстве мама читала сказки?.. Ну вот, вы сами это знаете.

Ему показалось, что его слова несколько разочаровали Лизоньку, потому он тут же попытался все исправить.

– Давайте, Lise, выпьем за то, чтобы время, проведенное за городом, запомнилось нам навсегда. Чин-чин! – произнес он и как-то загадочно посмотрел на девушку.

– Я согласна, – сказала она. – Чин-чин!

Потом они о чем-то беззаботно разговаривали. Вокруг было шумно и весело. Одна компания поочередно сменяла другую. Выпив шампанского, все тут же возвращались в зал, где звучала музыка. Несколько раз в буфет заглядывал Жорж Лиманский в надежде уговорить Лизу пойти с ним потанцевать, однако безуспешно. Та даже голову не повернула в его сторону. Сидела и будто завороженная слушала ротмистра. А он говорил что-то ей, говорил… Из обрывков фраз Жорж понял, что он рассказывал ей о себе, а она постоянно менялась в лице, в зависимости от того, о чем шла речь. Она то заразительно смеялась, а то вдруг бледнела, и ее глаза наполнялись слезами… Следом снова веселый смех, и снова слезы… Ротмистр был хорошим рассказчиком, и он живописал свою жизнь так искусно, что, казалось, он читает вслух какую-то интересную книгу.

Когда время перевалило за полночь, к ним подошел Петр.

– Лиза, нам пора домой, – сказал он.

Эти слова не вызвали у сестры восторга.

– Петрушенька, милый, но ведь еще рано! – взмолилась она. – Видишь, никто не расходится… А ты, если хочешь, иди. Меня Сергей Федорович проводит.

Но Петр был неумолим.

– Нет уж, изволь идти со мной! – строго произнес он. – Разве забыла, что наказала мне маман?

– Забыла, – чуть заплетающимся языком проговорила девушка.

– Хочешь, чтобы я тебе напомнил?.. – спросил Петя, заглядывая в ее веселые с хмельной поволокой глаза.

Он уже готов был открыть рот и процитировать просьбу Марии Павловны, которая Христом Богом молила его, чтобы он даже на шаг не подпускал к сестре ротмистра Шатурова, когда тот, сообразив что-то, сам предложил Лизе последовать за Петром.

– А вы? Как же вы? Неужели останетесь? – испуганно спросила она ротмистра.

Тот покачал головой.

– Нет, Lise, я тоже пойду домой. Мне надо хорошенько выспаться, чтобы не заснуть за рулем. Я же не могу рисковать таким бриллиантом, как вы, – попытался шутить он. – Или вы намерены взять другого шофера?

Лиза испуганно замотала головой.

– Нет-нет, что вы!.. – проговорила она. – Просто я забыла, что нам завтра уезжать.

Петр недовольно хмыкнул.

– Да уже не завтра, а сегодня, – уточнил он с явной издевкой в голосе.

Они покинули буфет и проследовали в гардеробную. Одевшись, вышли на улицу.

– Ой, как холодно! – поежилась Лизонька, хватив легкими ледяного воздуха.

– Так ведь рождественские морозы на дворе, – напомнил ей ротмистр.

– Какие же они злые… – посетовала девушка. – Скорее бы весна…

– До весны еще далеко, – ухмыльнулся Петр, глядя по сторонам и пытаясь в неярком свете уличных фонарей углядеть извозчичью пролетку или на худой конец сани. – Ведь за рождественскими морозами вскоре придут крещенские…

– Верно, – поддержал ротмистр. – Но здесь, в Маньчжурии, во все богоявленские дни до самого Крещения у нас ужасные холода. А ведь будут еще афанасьевские, сретенские, власьевские, благовещенские морозы…

– Боже мой! – воскликнула Лиза. – Выходит, и впрямь до весны далеко. Но ничего, главное – уметь радоваться всякой погоде, – успокаивала она себя. – Я думаю, даже в унылой осенней поре есть свои плюсы – недаром ее так любил Пушкин. Помните? «Унылая пора! очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса…»

– «Люблю я пышное природы увяданье, в багрец и золото одетые леса…», – тут же подхватил Шатуров.

– «В их сенях ветра шум и свежее дыханье. И мглой волнистою покрыты небеса…» – не удержался и Петр, после чего Лизоньке оставалось только завершить пушкинскую строфу.

– «… И редкий солнца луч, и первые морозы. И отдаленные седой зимы угрозы», – продекламировала она и вдруг залилась веселым смехом. Следом заржали на всю улицу и ее спутники. Что их всех так развеселило, они и сами не знали. Возможно, это сама молодость, бесшабашная и разудалая, наполнила счастьем и восторгом их души. Это у стариков нет причин для смеха, потому что у них уже нет ничего впереди. А у этих еще видны были горизонты. И это подспудно их радовало и заражало страстью жизни. Так молодость, бывает, защищается от всех невзгод, наполняя свои паруса ветром надежды.

Глава девятая. На чужой стороне

1

Прикордонье… Обманчивая тишина. Небо, что те шахтерские сны, – черное и бездонное с едва заметными мерцающими звездами в глубине, похожими на искры затухающего костра, да едва народившимся молодым месяцем, слегка посеребрившим тяжелый ночной небосвод. Холодно. Мороз под сорок. Настоящий январский, какие бывают в этом краю.

Тревожно спит истерзанный недавними ветрами революций город. Из-за тотальной экономии всего и вся электричество на улицах отключено, оттого темень вокруг непроглядная. Иди и бойся, что попадешь в какую-нибудь яму. Оттого ночной ходок идет неторопко и на ощупь, ориентируясь лишь на редкие огни в домах. Под ногами предательски хрустит снег, привлекая к тебе внимание лихих людей, что вышли в поздний час на свой промысел и теперь рыскают повсюду в поисках запоздалых прохожих. Их вряд ли увидишь в темноте – лишь шкурой своей почувствуешь.

Болохову с проводником повезло: до берега они добрались без приключений, если не считать того, что кто-то раза два их окликнул в темноте, испрашивая огоньку, но они-то знали, что это обычный шпанской прием, дабы привязаться к человеку, и потому не остановились. Сюрприз их ждал впереди. Когда они вышли на улицу, примыкавшую к высокому берегу, и уже намеревались спуститься вниз, к спящей подо льдом реке, они услышали за спиной чьи-то торопливые шаги.

Их было трое. Вначале они приняли их за военный патруль, но когда им в грубой форме было предложено остановиться и вывернуть карманы, у Болохова тут же отлегло от сердца. С этой тварью, решил, они как-нибудь справятся – это тебе не казенные штыки. Но те трое, что вздумали их ограбить, оказались не робкого десятка. Встретив сопротивление, они пустили в ход ножи. На счастье, у Федора оказался железный прут, который он на всякий случай взял с собой в дорогу, – он-то и помог им отбиться от бандитов.

Теперь о ночной схватке напоминала лишь резаная рана на щеке Болохова, которую он поначалу не ощутил вгорячах, и лишь когда кровь залила ему лицо, когда он, сняв шерстяную перчатку, дотронулся до щеки и почувствовал, как что-то липкое и тягучее растеклось у него между пальцев, понял, что ранен. Правда, говорить об этом проводнику не стал. А зачем? Пожалеть тот его все равно не пожалеет, разве что посмеется над ним или же выматерит за ротозейство. Вместо этого приложил перчатку к ране – да так и вышел на лед Амура.

К зиме река в этих местах сильно мелела, и на ней появились уходившие далеко к фарватеру косы. По одной из них, Шадринской, они и отправились туда, где за невидимой стеной тальника, притаившись в ночи, тревожно дремал этот загадочный маньчжурский Сахалян. Что это была за коса и откуда у нее взялось это название, Болохов так никогда и не узнает, между тем у нее была своя история.

Жил некогда в Благовещенске богатый промышленник Семен Саввич Шадрин, чья жизнь, по разумению людей знающих, стала образцом служения отечеству и своему родному городу. Больше всего он прославился тем, что внес неоценимый вклад в строительство самого величественного здешнего храма. После отвода благовещенской городской думой в конце XIX столетия участка под строительство Свято-Троицкого собора, о чем ходатайствовал Священный синод православной церкви, именно он первым выразил желание финансировать стройку.

Говорили, что капитал свой Семен Саввич нажил праведным трудом. Подзаработав на золотых приисках деньжат, он выкупил у здешнего купца Першина небольшой заводик и благодаря своим незаурядным способностям сделал из него крупнейшее в городе предприятие со своим жилым рабочим поселком из десятков рубленых домов.

Большую часть своих капиталов Шадрин вложил в строительство Свято-Троицкого храма. Когда храм был готов, то на его же деньги был отлит и завезен в город самый большой на Дальнем Востоке колокол, который православные мужики, осенив себя крестным знамением, под восторженный гул толпы и благословения священников водрузили на колокольню собора. А до того самым большим соборным колоколом считался тот, что принадлежал Благовещенскому кафедральному собору.

Позже рядом с храмом появился женский монастырь, который Семен Саввич построил, исполняя светлое желание любимой супруги Епистолии, и где, согласно завещанию, он ее потом и похоронил. Весь этот комплекс находился рядом с городским кварталом, который в свое время целиком принадлежал Шадриным. Там и дом их был с подворьем.

Всего в нескольких десятках шагов от того места, на Амуре, в мелководье хорошо просматривалась коса, которую благовещенцы прозвали Шадринской. Видимо, потому, что сюда по осени после летней навигации рабочие с помощью нехитрых приспособлений вытаскивали для зимней стоянки и ремонта принадлежавшие Шадрину пароходы и баржи.

Так и осталось в памяти народной то, как богатый промышленник по фамилии Шадрин на свои деньги выстроил прекрасный собор, который чаще называли Шадринским, – в благодарность о деяниях Семена Саввича. Когда Болохов появился в этом городе, собор покуда еще существовал, но пройдет немного времени, и его взорвут вместе с десятками других храмов, после чего Благовещенск навсегда перестанут называть дальневосточным Иерусалимом.

…Хрустит под ногами снег; потревоженные, разлетаются в стороны мелкие льдинки, издавая звук, похожий на звук битого стекла. Все это пугает Болохова, у которого и без того нервы напряжены до предела. Ведь не на блины к теще идет – в логово врага. Что там? Как там? Вернется ли он живым и невредимым домой? О, он наслышан про пытки этих китайцев… У тех, говорят, жизнь человеческая ничего не стоит, так что могут и шкуру с тебя содрать, как с того барана, а могут еще и ослепить и оскопить… Одним словом, азиаты!

Впрочем, и его соотечественники от них недалеко ушли. В Гражданскую, когда случился этот великий раскол России, уж они показали, на что способен человек, когда он лишается рассудка. Их орды шли навстречу друг другу, словно саранча, истребляя все на своем пути. Они грабили, жгли города и села, насиловали женщин, вешали, расстреливали, зарывали людей живыми в землю… Казалось, то дьявол восстал против Господа, собрав под свои знамена тех, кто, подобно Каину, был готов убивать своих братьев и сестер. Забыли разом все заповеди Господни и убивали. Даже те убивали, кто называл себя верующими. Выходит, не было в них веры – иначе бы разве творили такое? А может, считали, что Бог им все простит?.. А простит ли?

Болохов помнил, как их красный эскадрон с шашками наголо врывался в занятые белыми села, неся смерть всему живому. Даже стариков, даже женщин с малыми детьми, случалось, не жалели. Так было на Орловщине и Тамбовщине, так было в Поволжье и на Урале… Помнит он и то, как, сопровождая продотрядовские обозы, они, голодные и злые, рыскали по сибирским деревням, добывая хлеб для Красной армии. Коль надо было – силой отбирали зерно у крестьян. Кто сопротивлялся – тому штык в бок или шашкой по черепу. После них приходили белые, и картина повторялась. Виселицы, тысячи безымянных могил, сожженные селения, руины вместо городов… И так по всей земле русской. Все, все погрязли в грехах! И самое главное, не понимали, что грешат. А это, говорят, самый великий грех, когда не понимаешь, что грешен…

Что и говорить, войны всегда начинаются под фанфары и праведные речи, но вот заканчиваются, как правило, дикостью и варварством. Это и понятно. Ведь война – это не ремесло, даже не обусловленная необходимость. Это болезнь человеческая, при этом болезнь душевная, вызванная первобытным чувством вседозволенности. А разве для душевнобольных существуют законы? Но все теперь почему-то пытаются оправдать свои смертные грехи исторической необходимостью. И Болохов тоже хотел оправдаться, если не перед Богом, в которого он никогда не верил, то хотя бы перед историей. Не получалось. Потому как с некоторых пор ему все чаще и чаще стали являться во сне образы тех, кого он когда-то лишил жизни. Таких было много, и они не давали ему покоя, поселившись в его мозгу. Кто-то из них винил его в жестокости и проклинал, кто-то молил о пощаде. Ему бы просить прощения у них, а он и во сне продолжал проявлять революционную решительность. Как будто кто наслал на него порчу, отравив его кровь вечной ненавистью. Одних, как и прежде, он продолжал убивать в бою, других по приказу трибунала ставил к стенке, третьих душил в своей постели… Он бы, наверное, сошел от всего этого с ума, если бы не служебная рутина, которая ни на минуту не давала ему расслабиться.

…Все так же предательски хрустит под ногами снег, все так же со стеклянным звоном разлетаются в стороны потревоженные льдинки. Идут молча, пугаясь даже собственного шепота.

Неожиданно где-то за спиной послышалось негромкое лошадиное ржание и следом цокот копыт. «Что это? – с тревогой подумал Болохов. – Кавалерийский разъезд? Или разводящий дозорную смену повел? Нет, скорее всего, все-таки разъезд. Дозорные обычно ходят пехом. А если все-таки дозор, да еще и с собакой? Тогда та непременно их учует…»

Болохов пытался догнать шедшего впереди проводника, чтобы предупредить его об опасности, но тот вдруг остановился и начал чутко вслушиваться в тишину.

Снова в темноте со стороны советского берега доносилось лошадиное ржание, но уже где-то сбоку. «Кажется, пронесло», – с облегчением подумал Болохов. Хотя чего он своих-то боится? А ведь боится. Потому как именно они и могут испортить ему всю обедню. Да, Дулидов обещал подстраховать его, но вот вопрос, как он собирается это сделать? Не пойдет же он на городскую заставу просить пограничников, чтобы те не слишком-то нынче усердствовали в связи с проведением на их участке секретной операции. Ибо кто даст гарантию, что эта информация не попадет в руки врага? А коль так, любой дозорный может подстрелить их в темноте.

Вот и думай сейчас, что делать. Хотя за него должен был думать проводник, который взялся живым и невредимым доставить его на тот берег. И пока что, слава Богу, у него это получилось. Вот только как ему удается так ловко обходить пограничные посты, если учесть, что дозорные здесь на каждом шагу? На них можно было напороться уже на берегу, да и на льду, их, поди, немало прячется среди торосов. Чтобы их обойти, без всякого сомнения, нужен свой надежный коридор. А его могут организовать только чекисты, которые работают в боевом и оперативном взаимодействии с местной службой погранохраны. Что ж, выходит, Федор наш человек? Или он ведет двойную игру?.. Вот тебе и молчаливый лешак. Сермягой прикидывается, а на самом деле…

«Интересно, давно он этим делом промышляет?» – неожиданно подумал Александр, стараясь поспеть за проводником, который, решив, что им ничто не угрожает, снова двинулся в путь. У него широкий шаг, поэтому приходится его постоянно догонять. – Скорее всего, начал-то еще при царском режиме. Тогда ведь многие шли в Китай за контрабандным товаром. Когда же к власти пришли красные, пришлось приспосабливаться уже к ним. Вначале это была военно-береговая охрана, которую в двадцать пятом сменили пограничники, ставшие для таких, как Федор, главной головной болью. Особенно после того, как государство основательно взялось за контрабандистов, которые, как писали газеты, наносят огромный ущерб советской экономике.

…Чем ближе был берег, тем сильнее у Болохова колотилось сердце. Проклятье! Снова он чуть было не грохнулся на лед, споткнувшись о какое-то препятствие. Вот бы наделал шуму!.. Впрочем, бояться уже особо нечего. Свои остались далеко позади – здесь уже чужие владения. Ну а к китайским властям ему, так или иначе, придется обращаться, иначе уготована жизнь нелегала. А он знает, что это такое… Нет, уж лучше жить открыто – так надежнее.

Идти пришлось долго, несмотря на то, что в этом месте Амур не широкий – версты не наберется. Мешали препятствия, которые постоянно попадались на их пути. Днем оно было бы проще, тогда любая колдобина, любой бугорок видны, а в темноте даже небольшая трещина на льду тебе помеха. Один неосторожный шаг – и все, собирай, как говорится, кости. Это хорошо, если ты везучий, а если вдруг ногу или руку сломаешь, что тогда?..

Однако им повезло – дошли без приключений. Ну, наконец-то! – облегченно вздохнул Болохов.

Вскарабкавшись на невысокий отвесный берег, они укрылись в густом тальнике.

– Ну все, господин хороший, мы на месте, – глухо проговорил проводник. – Со мной ты уже рассчитался, так что можешь идти на все четыре стороны.

Болохов растерялся.

– А вы?.. Вы сейчас куда?

Тот хмыкнул.

– Ну, куда-куда – домой, конечно…

Это было сказано так обыденно, так по-домашнему просто, что у Болохова защемило в груди и ему стало тоскливо и одиноко. «Хорошо этому Федору, – подумал, – домой пойдет, а каково мне? Бедная матушка, она даже не подозревает, какие душевные и физические муки приходится испытывать ее сыну, которого революция все никак не хочет отпускать от себя». Сидеть бы ему сейчас в тепле да рисовать свои картины, а он все рыщет где-то по белу свету и ищет на свою задницу приключений. Да когда же это кончится! Нет, все, вот вернется в Москву – тут же подаст рапорт об увольнении. Хватит, навоевался, пора и на покой.

– Может, доведете до первых домов? А то я никак не сориентируюсь, – умоляюще попросил он Федора.

– Нет, не могу, – ответил тот. – Дальше сам. А то еще ненароком и меня вместе с тобой загребут. Это тебе все равно…

Неожиданно где-то неподалеку заржала лошадь.

– Ну вот, казачий разъезд пожаловал, – прошептал проводник. – Хочешь – иди к ним. Они тебя и отведут куда надо.

– А если подстрелят? – с тревогой в голосе спросил Александр.

– Аль боишься? – усмехнулся спутник. – Ладно уж, пошли… Чай, свои это – не китайцы. – Он вышел из укрытия. – Эй, станичники! – крикнул он в темноту. – Где вы там?

В ответ где-то совсем рядом раздалось жесткое и яристое клацанье ружейных затворов.

– Кто?.. Кто здесь? А ну, выходи!..

– Да это я, Федор!.. Аль по голосу не узнали? – прохрипел проводник.

– Ты что ли, черт косматый? – удивился один из наездников. – Ну давай, чаль сюды – что бунчишь издали?

Их было четверо; все при оружии, в чугах и папахах. Лошади под ними, чувствуя мороз, фыркали и плясали, проявляя нетерпение.

– А впрямь Федор! – обрадовался один из казаков. – Никак с той стороны идешь?

– С той, Степан Кузьмич, – подтвердил проводник.

– А кто это там с тобой? – спросил тот же голос. – Беглый, что ли?

– Он самый…

– Кто таков? – строго задал вопрос Болохову казак, которого Федор уважительно назвал Степаном Кузьмичом, давая понять, что именно тот здесь за старшого.

– Вы меня спрашиваете? – откликнулся Александр.

– А кого ж еще, не анбарну же крысу?

– Понятное дело… – спешит Федоров спутник признать свою ошибку. – Моя фамилия Болохов, а зовут Александром Петровичем. Достаточно или же вас еще что-то интересует? Может, биографию рассказать? – Это он уже так, шутки ради, чтобы казаков потешить да себе придать уверенности.

Однако старшому это, видно, не понравилось.

– Не надо мне никаких сентимоний, я люблю всяко просто, – фыркнув, изрек он. – А то, кто ты и зачем сюда пожаловал, это тебя в полицейском участке спросят. – Он вдруг задрал голову. – Молодник разгорелся, – отметил, указывая вверх, где в темном бархате ночного неба висел молодой месяц. – Жаль, нет серебряной монетки, чтобы ему показать. Говорят, к счастью… – Какое-то время он молчит, думая о чем-то своем, потом обратился к Федору: – Ну ты как, с нами поковыляешь али домой вернешься? Как там, на родине-то нашей? Что, спрашиваю, нового?

– Да все по-старому, – ответил Федор. – Большевики коммунизм строят и нас туда зовут.

– Ну давайте, идите в свой коммунизм, – усмехнулся в ус Степан Кузьмич. – А нам и здесь хорошо.

Он вздохнул, и Болохову стало понятно, что он лукавил. Так вздыхают только тогда, когда на сердце печаль.

– А что, родное пепелишше к себе не тянет? – спросил Федор.

– Не-а, – нахально врал казак, – не тянет.

– А если все ж перекоромкатца назад?

– Не получится… – мотнул головой Степан Кузьмич. – Я ж ведь еще пожить хочу, а там меня ваши комиссары враз к стенке поставят. Разве забыл? Для них казак – первый враг. Это царь-батюшка привечал нашего брата за наше рвение да умение землю родную защищать, а этим, – он кивает в сторону левого берега, – этим мы не нужны.

«Не надо было против советской власти идти, – подумал Александр. – Вы ж пошли – тогда какая вам пощада?» Но тут вдруг Степан Кузьмич удивил его.

– Вот взять хотя бы меня… – сказал он. – Спрашивается, за кого я воевал? Да за эту самую большевицку власть и воевал. Мы тада всей станицей поднялись супротив Семенова. И что же? Опосля победы ей бы, этой власти, поблагодарить казаков, но вместо того нас стали брать по одному да расстреливать. Вот мы и тиканули за Амур. Мне-то повезло, я свою семью увез, а вот остальным как? Иным даже пеленошных ребятенков пришлось оставить. А кто их кормить-поить будет?.. Бабы? – Он тяжело вздохнул. – Ну, ладно, двинули, что ль? – проговорил он и легонько хлестнул нагайкой своего чубарого, который тут же с места пошел легкой иноходью.

Так и шли гуськом сквозь ночь: впереди Болохова два казака да позади столько же. Будто бы на казнь повели. В душе тоска. Был бы хоть Федор рядом – оно веселее было бы. Все-таки, какой-никакой, а соотечественник. А тут все чужие. И не важно, за кого они там воевали, главное, кто они есть теперь. А теперь они самые что ни на есть враги ему.

Он оглянулся в надежде отыскать глазами проводника, но в темноте так никого и не увидел. И чувство безнадежности охватило его…

2

Пустынно на улицах Сахаляна. Рождественский сорокаградусный мороз загнал людей в дома. И только детвора, не обращая внимания на холод, верещала на все голоса, облепив речной берег, где для них была сооружена снежная горка. Это первое, что поразило Болохова, когда утром следующего дня два казака, не дав ему даже очухаться после тяжелого сна в пограничной сторожке, повели его через весь город в полицейское управление.

Здесь он был впервые, и его интересовало все. Шел и с любопытством оглядывался по сторонам.

Ощущение, что он находится в чужой стране, пришло к нему не сразу. Только когда они вышли из пограничной сторожки и оказались на узкой горбатой улочке с прилепившимися друг к другу небольшими магазинчиками, разного рода забегаловками и скроенными из фанеры и горбыля фанзами, он понял, что это все-таки Азия. Благовещенск был другим – тот был европейским городом, а этот нет, хотя всего-то в шаге друг от друга.

Нищета и убогость. И так повсюду в этой слабо заселенной маньчжурской глубинке, где вокруг на сотни верст одни лишь временные стоянки орочонов и гольдов, одинокие фанзы охотников и золотоискателей, спрятавшиеся в распадках среди покрытых монгольскими дубками сопок. В этой человеческой пустыне порой попадались и небольшие городки с поселками, где жили в основном китайские переселенцы из Шаньдунской и Хэбэйской провинций, которых согнал сюда голод и беспрерывные войны. Уездные городки – это обыкновенно серая кучка одноэтажных домишек, спрятавшихся за глиняными стенами и утопавших летом в тучах пыли или непролазной грязи. Сахалян же, бывший уездным центром, выглядел несколько иным. Опоясанный древней каменной стеной, он казался жителям окрестных сел настоящим городом, хотя по тем же китайским меркам это была обыкновенная деревня – всего-то около полсотни тысяч душ. В основном то были маньчжуры. Их легко было отличить даже издали по их длиннополым, без воротника, темно-синим однобортным халатам с крупными пуговицами на всю длину, широким штанам, подвязанным под щиколотку, и легкой, наподобие тапочек, обуви.

Были и японцы, а также русские, что прибыли сюда в начале двадцатых из России вместе с отступившими остатками белой армии.

…Строгие кварталы городских улиц из одноэтажных деревянных домиков, среди которых изредка попадались кирпичные двух– и трехэтажные строения. Внутри жилых кварталов – настоящее скопище десятков наспех построенных бедных домишек и фанз вперемешку с бакалейными и промтоварными магазинчиками, мастерскими обувщиков, портных и жестянщиков.

В четвертом квартале центра города – настоящий рассадник заразных болезней – китайские дома терпимости с сотнями проституток. Плохо одетые с печальными лицами, они стояли в проемах открытых дверей и просительно смотрели на проходивших мимо мужчин. Кроме китайских, в городе есть еще корейские и японские подобные заведения, посещение которых стоит значительно дороже первых.

В полутора десятках километров от Сахаляна, вниз по Амуру, – небольшой городок Айгунь, вошедший в историю российско-китайских отношений как место, где в мае 1858 года был подписан знаменитый Айгуньский договор, положивший конец периоду размежевания сфер влияния двух соседних держав на огромных слабозаселенных территориях Забайкалья и Дальнего Востока.

Перебраться из Благовещенска в Сахалян и наоборот всегда было делом обычным. Потому здесь испокон веков почти в открытую промышляла орава контрабандистов, как русских, так и китайцев. Они хорошо знали «свои» участки Амура и наиболее безопасные места переправы через него. Как правило, охрана границы была организована слабо, и поэтому дело свое ходоки за кордон поставили на широкую ногу. В конце двадцатых ситуация не изменилась. Вот и метались вдоль Амура малочисленные отряды советских пограничников, громя переправочные пункты контрабандистов, которые, в свою очередь, пытались огрызаться и даже, случалось, вступали с ними в открытую схватку.

Многие контрабандисты, чтобы избежать тюрьмы, начинали сотрудничать со спецслужбами. При этом иным из них было все равно кому служить – лишь бы платили и давали свободно переходить через Амур. Главным образом их использовали как связников, но в последнее время с активизацией разведок их заставляли выполнять и иные задания, вплоть до убийств и диверсий.

«На кого же работает мой Федор?» – шествуя под конвоем по ухабистой сахалянской улочке, думал Болохов. То, что он знаком с казаками из береговой охраны, еще ничего не значит. Может быть, это просто его старые знакомые. Тем не менее Александр сам слышал, как усатый длинномордый есаул, которому передала его пограничная охрана, докладывая кому-то по телефону о перебежчике, упомянул имя Федора. Вот и гадай теперь, чей он человек, коль одна сторона его свободно выпустила за кордон, а другая дала ему возможность также беспрепятственно вернуться назад. Хитрый Митрий – ничего не скажешь! Но в данном случае это и хорошо, что его здесь знают и, скорее всего, даже доверяют ему. Иначе бы, наверное, с Болоховым сейчас по-иному разговаривали. А так и чаем с сахаром напоили, и уложили спать до утра. А утром чуть свет его подняли, и прибывший китайский пограничник, невысокий худенький юноша в офицерских погонах, через переводчика допросив его, составил протокол нарушения границы, который, скорее всего, в ближайшее время окажется на столе здешних спецслужб. И неважно, кто это будут – китайцы, русские или японцы, – все равно без процедуры допросов ему не обойтись. Главное, чтобы допросы эти не были с пристрастием.

Со стороны посмотришь: вроде тихий городок, но Болохов-то знал, что эта тишина обманчива. Именно Сахалян, и об этом говорил ему руководитель контрразведывательного подразделения управления ОГПУ в Благовещенске Дулидов, является центром японского шпионажа против СССР в верхнем и среднем течении Амура. Знал он и то, что главная антисоветская агентурная сеть группируется вокруг местной гостиницы «Сибирь», которую содержит некий японец Кумазава. Японцы продолжают наращивать свои усилия по созданию оперативных позиций и возможностей для активизации подрывной работы на советской территории. Не так давно ими была предпринята попытка воспользоваться услугами одной из своих отечественных фирм, которая предложила властям Приамурья кредиты в несколько миллионов иен для восстановления речного транспорта и связанных с ним прибрежных сооружений, выразив при этом готовность принять непосредственное участие в таких работах. Вроде бы дело благое, но когда руководители фирмы стали настойчиво добиваться от советских властей, чтобы якобы для успешной реализации проекта им позволили открыть свои конторы помимо Благовещенска и в других крупных городах Дальнего Востока, стало понятно, что за всем этим стоит японская разведка. Это ей нужно было получить неограниченные возможности для легального передвижения ее сотрудников по всей дальневосточной территории.

Спросить бы сейчас у этих казачков с шашками, которым было велено отвести его в полицейское управление, где располагается гостиница «Сибирь», но разумно ли? Возьмут да ляпнут, что задержанный больно сильно любопытствует, проявляя нездоровый интерес к здешней географии. А если это дойдет до спецслужб? И тогда его уж точно начнут пытать. Если не китайцы, то японцы, которые чувствуют себя здесь как дома. А все потому, что местные власти даже не пытаются помешать им в их противоправной деятельности на чужой территории.

«Дураки!» – удивлялся Болохов. Они точно дождутся, что эти япошки сожрут их с потрохами, учитывая непомерные политические аппетиты подданных микадо. Пока не поздно, нужно гнать этих самураев взашей. А то ведь так и страну свою можно потерять. Или мало на их долю выпало страданий?.. Москва не раз предупреждала китайцев об опасности, но они как будто не слышали ничего, пытаясь, как и прежде, подыгрывать японцам. Тут и за примерами далеко ходить не надо – ведь кто, как не китайские спецслужбы, из шкуры лезли, помогая японцам в их подрывной деятельности против СССР. Они и разведданными с ними обменивались, и агентов им помогали подбирать, и даже провокации на границе по их указке устраивали. А в целом позволяли японцам осуществлять их далеко идущие планы.

Перед самым отъездом на Дальний Восток Болохов познакомился с так называемыми «Материалами по изучению подрывной деятельности против России», подготовленными в 1927 году майором Канда Масатоне из разведотдела Генштаба японской армии. Так вот это не что иное, как практические рекомендации по организации разведывательных и диверсионных акций на территории СССР как в мирное, так и в военное время. Эти документы сразу были разосланы во многие японские зарубежные представительства; один из этих экземпляров получила и Харбинская военная миссия, курировавшая сахалянскую резидентуру.

…Местное полицейское управление размещалось в двухэтажном кирпичном здании, неумело или небрежно оштукатуренном с фасадной стороны и покрытом смешанной с синькой известкой.

К счастью, китайцы особо не расспрашивали Болохова, с какой целью он перешел границу. Как только услышали, что это обыкновенный газетный писака, что он хочет просить у китайских властей политическое убежище, у них тут же пропал к нему интерес. Другое дело, если бы это был кадровый военный, владевший какими-то секретами, или крупный чиновник, в конце концов личный шофер одного из таких чиновников. Уже хотели по его просьбе разрешить ему отбыть в Харбин, как вдруг им заинтересовались японцы.

Однако те не стали форсировать события, только попросили китайских полицейских придержать его у себя, пока они не решат, что с ним делать. Об этом Болохову не было известно, и он продолжал страдать от холода и неведения, сидя в грязной и пропахшей чужой жизнью тесной камере для задержанных, которая находилась здесь же в пристройке. Но когда к нему заглянули двое благообразного вида узкоглазых джентльменов, он тут же все понял. Они не стали разговаривать с ним, только осмотрели его с ног до головы и ушли.

На второй день картина повторилась с той только разницей, что вместо скудной пищи, которой его кормили китайцы, те же два японца принесли ему поднос с морскими деликатесами и бутылку саке.

– Это вам подарок от господина Кумазавы, – заявил по-русски один из них, кругленький маленький человечек в очках.

О Кумазаве он слышал от Дулидова. Тот был правой рукой руководителя японской резидентуры в Сахаляне Миязаки Масаюки.

– К сожалению, я не знаю, кто такой господин… Как вы сказали?

– Кумазава… – улыбнулся одними губами очкарик, показывая два ряда мелких крысиных зубов.

– Передайте этому господину, что я ему очень благодарен за его подарок, – поднявшись с грязной циновки, брошенной ему надсмотрщиком прямо на холодный глиняный пол, наклонив голову, учтиво произнес Болохов, выказывая тем самым хорошие манеры.

На третий день к Болохову снова нагрянули гости, только их уже было трое. Кроме уже знакомых ему японцев был еще один, этакий подтянутый, моложавого вида мужчина с приветливым лицом, который, как и те двое, был одет в строгий черный костюм и белую рубашку с галстуком. Он производил приятное впечатление. «Именно таким и должен быть разведчик», – подумал Болохов. Этот может расположить собеседника к себе. Отталкивающая внешность всегда настораживает и вызывает у тебя подсознательный протест. Не случайно почти у всех знаменитых мошенников мира была голливудская улыбка и хорошие манеры.

Вслед за японцами появился китайский полицейский, который принес для гостей стулья, потому как в камере, кроме одного шаткого табурета и плетенной из травы циновки, на которой спал задержанный, ничего не было. Видно, господа самураи решили с ним поговорить, иначе, зачем эти стулья? – догадался Болохов.

Так оно и вышло. Усевшись поудобнее рядом с постелью Александра, на которой тот в позе морской звезды еще несколько минут назад лежал, охваченный невеселыми думами, гости начали о чем-то живо переговариваться. Наконец они умолкли.

– С вами будет говорить господин Миязаки, – после некоторой паузы произнес очкарик, указывая на подтянутого моложавого человека.

Вот оно что! Выходит, сам руководитель японской резидентуры в Сахаляне к нему пожаловал… Однако Болохов, чтобы не выказать своего удивления и тем самым не выдать себя, лишь коснулся того мимолетным взглядом, после чего обратился с вопросом к человеку в очках, который, по всему было видно, исполнял здесь роль переводчика:

– Скажите, вы поблагодарили от моего имени господина Кумазаву за его подарок?

Очкарик тут же перевел его слова своему начальнику. Тот улыбнулся, всем своим видом показывая, что он рад иметь дело с воспитанным человеком.

– Да, конечно, я передал ваши слова… – закивал очкарик. – Господин Кумазава, в свою очередь, передает вам привет и желает вам здравия.

– Я тоже желаю ему того же, – усевшись по-турецки на циновку, проговорил Александр. – Ужин был прекрасный… Я давно так вкусно не ел. Сами знаете, что сегодня творится в России… Голод, холод… Хлеб и тот по карточкам выдают. Ну разве можно так жить? – сделав скорбную физиономию, заключил он.

Очкарик снова перевел его слова Миязаки. Тот кивал. Потом что-то сказал по-японски, обращаясь к задержанному.

– Мой начальник говорит, что вы, русские, сами виноваты в том, что позволили большевикам довести Россию до такого состояния. Кстати, он спрашивает, на чьей стороне вы воевали в Гражданскую войну?

Болохов развел руками.

– К сожалению, мне не пришлось воевать, – заявил он. – Незадолго до революции я увез свою матушку на лечение в Финляндию. А вернулись мы домой уже после войны.

Это была легенда, которую придумали ему еще в Москве и которой он постоянно придерживался в разговоре с людьми, лишь иногда, исходя из ситуации, добавляя к этому элементы импровизации.

Миязаки какое-то время осмысливал услышанное. Потом он начал задавать Болохову вопросы. Спросил, где он родился, кто его родители, женат ли, чем занимался до того, как решил сбежать за границу. Тот выложил ему все, как на духу, соврав лишь один раз, заявив, что до последнего времени он работал корреспондентом одного из центральных изданий.

– Хорошо, мы это проверим, – сказал японец. – Но я надеюсь, что все, что вы сказали, чистая правда.

– И не сомневайтесь, Миязаки-сан, – усмехнулся Александр.

Услышав перевод, японец почтительно кивнул.

– Я думаю, вы откровенны с нами, – проговорил он. – В таком случае, не назовете ли вы главную причину, которая заставила вас бежать?

Болохов на мгновение задумался.

– Да разве непонятно?.. Я-то думал, большевики быстро выдохнутся и отдадут власть, но время идет, а ничего не меняется. Решил: жизнь уходит – надо что-то думать… Я ведь на художника учился, да так и не доучился… Проклятая революция! Теперь у меня будет возможность наверстать упущенное…

– Конечно, конечно! – поспешил согласиться с ним господин Миязаки. – Эту возможность вам предоставят. А теперь простите, нам надо идти, – неожиданно заявил он и встал со стула. Следом встали и остальные японцы. Болохову ничего не оставалось, как тоже подняться.

Всю следующую ночь Александр не смыкал глаз. Как и накануне, ему принесли кучу всевозможных японских деликатесов и бутылочку саке, после чего, казалось бы, его ждал безмятежный сон, но какой там! Вместо того чтобы уснуть, он принялся прокручивать в уме весь разговор с японцами, пытаясь понять, где он мог ненароком сфальшивить или вовсе допустить грубый промах, вызвав тем самым у этих людей подозрение. Решив наконец, что действовал правильно и что роль перебежчика ему в целом удалась, он немного успокоился. Однако ненадолго. Теперь все его мысли сосредоточились на предстоящей встрече с Миязаки. Нет, этот так просто от него не отстанет. Да, он старается выглядеть ягненком, но на самом деле это самый настоящий волк. И об этом Болохову было известно. Это он посылает через Амур диверсантов, он организует бандитские рейды в глубь советской территории, на его руках кровь ни в чем не повинных людей. А ведь как себя ведет, дьявол! Будто бы английский лорд на приеме у короля. Такой учтивый, такой обходительный – ну хоть на брудершафт с ним пей!

Утром встал разбитый и больной. Не успел покончить с соевой похлебкой, которой его постоянно пичкали тюремщики и которую он ел только затем, чтобы не потерять силы, как явились японцы.

Они вновь сели перед ним рядком, приготовившись к разговору. Первым делом Миязаки поинтересовался о его здоровье, о том, хорошо ли ему спалось, и, наконец, что ему подали на завтрак. Услышав про соевую похлебку, поморщился, заявив, что скоро для него все эти мучения закончатся. Но свободу надо заслужить, добавил он. Что он имел в виду, Болохов узнал, когда во время разговора тот вдруг спросил его, нет ли у него желания на них поработать.

– Но вы ведь даже не сказали мне, кто вы такие, – на что ответил задержанный.

Миязаки кивнул.

– Вы правы. Поэтому я тороплюсь исправить свою ошибку… Мы – подданные микадо и находимся здесь с очень важной миссией, цель которой – секретная война против большевизма.

– Проще говоря, разведка… – с этакой посконной непосредственностью произнес Болохов.

– Считайте, что это так… – согласно кивнул Миязаки.

Болохов вроде как удивился.

– И чем же такой маленький человек, как я, может помочь великому микадо? – спросил он. – Ведь кроме кисти и пера я в жизни никогда ничего не держал. Разве что еще вилку с ложкой…

Японцы отреагировали на шутку задержанного доброжелательными улыбками.

– Господин Болохов… Или это не настоящая ваша фамилия? – неожиданно задал вопрос Миязаки.

– Настоящая… Можете проверить. Как? Вы, я надеюсь, слышали историю о благовещенских художниках-невозвращенцах? – спросил Александр.

– Вы имеете в виду тот случай, который произошел в двадцать пятом году?

«Все знает, гад», – подумал Александр.

– Да, именно… Так вот, все эти люди – мои коллеги. С некоторыми я учился в Петербургской академии художеств.

– С кем, к примеру? – напряженно глядя на свою жертву сквозь узкие щелочки глаз, так похожие на бойницы дота, которых была прорва на том и другои берегу Амура.

– С тем же Аркадием Тумановым…

Японец что-то соображал в уме – видимо, пытался вспомнить, что ему известно о том давешнем инцеденте.

– Ну хорошо, господин Болохов, мы это проверим… Насколько я понял, вы решили навсегда покинуть Россию.

Александр сделал обиженное лицо.

– Почему это навсегда? Если там произойдут какие-то перемены, если большевики лишатся власти, я обязательно вернусь, – решительно заявил он.

– Это случится уже скоро, – улыбнулся одними губами Кумазава. – Вот вы и должны нам помочь, чтобы приблизить этот час.

– Так ведь я не против! Только я не знаю, что для этого я должен сделать, – ответил Болохов.

Миязаки достал из кармана пачку сигарет и предложил ему закурить.

– Ах, да, я забыл, что вы не курите, – тут же поспешил он исправить свою ошибку. – Мои помощники говорили, что вместе с пищей они оставляли вам сигареты, но вы от них отказались… – Зажав сигарету в губах, он прикурил от зажигалки, которую угодливо поднес ему переводчик, глубоко затянулся, после чего стал медленно и с чувством освобождать свои легкие от дыма. – Вам придется вернуться назад… – неожиданно заявил он.

В глазах Болохова появился натуральный испуг.

– Да вы что, с ума сошли, что ли?! – воскликнул он. – Меня ведь тут же схватят и расстреляют… Да-да, так оно и будет! Чекисты, поди, уже догадались, что я удрал в Сахалян. Теперь рвут и мечут… Как, мол, это мы допустили? Ведь я же не простая птица – как-никак сотрудник одной из центральных партийных газет. Теперь и Москва заерзает на заднице… Нет, я не могу! Ради Бога, не отправляйте меня назад… – взмолился он. – Я вам и здесь пригожусь.

Японец внимательно посмотрел на него и как-то непределенно покачал головой.

– Здесь, говорите? – переспросил он. – Но здесь у нас и без вас людей хватает… Хотя вы правы, назад вам нельзя. Что ж, мы все равно найдем для вас дело. Кажется, в ваших планах было поехать в Харбин? Вот вы и поедете туда. Там вас встретят наши люди из японской военной миссии и займутся вами. Но прежде вы должны подписать кое-какие бумаги, – сказал Миязаки.

«Ну вот, началось!» – подумал Болохов, однако сделал вид, что не понял его.

– Бумаги? Какие еще бумаги? – спросил он. – Никаких бумаг я подписывать не буду.

– Будете, – жестко произнес японец. – Это в ваших интересах. Иначе мы вас не выпустим отсюда.

Да кто вы такие! – хотелось крикнуть ему, но он сдержал себя. Вместо этого спросил:

– Надеюсь, я не смертельный приговор себе подписываю?

Вопрос этот был поставлен в несколько шутливой форме, но японцы восприняли его серьезно.

– Нет, это не приговор… Это документ, где вы даете согласие сотрудничать с нами, – заявил Миязаки.

– Короче, долговая расписка, – ухмыльнувшись, буркнул себе под нос Болохов.

– Я не понял, что вы сказали… – тут же обратился к нему переводчик.

– А тут и понимать нечего, – пояснил Александр. – Вы слышали притчу о том, как один мужик подписал соглашение с дьяволом? Нет? А я слышал… Так вот, ничего хорошего из этого не вышло…

Переводчик пожал плечами и что-то сказал начальнику. Тот улыбнулся и как-то хитро посмотрел на русского.

«Теперь я всю жизнь буду у них на крючке, – грустно подумал Болохов. – И докажи потом кому, что ты не верблюд, что ты просто вынужден был подписать эти проклятые бумаги, чтобы поскорее вырваться из рук этих удавов и выполнить задание Центра…»

– Ну хорошо, я согласен… – так, будто ему предлагали выпить чашу с ядом, обреченно произнес задержанный.

– Вот и отлично! – обрадовался Миязаки, торопливо доставая из портфеля бумаги, будто боялся, что русский передумает. – Вот и отлично… Свобода ведь превыше всего, не правда ли, господин Болохов?..

Глава десятая. Карсавин

1

Борис Андреевич Карсавин был сыном владельца булочной, что располагалась в первом этаже небольшого василеостровского особнячка, купленного отцом по случаю у какого-то разорившегося питерского купчишки. После Октябрьского переворота Боря, охваченный революционной романтикой, как и многие молодые люди того времени, вопреки воле отца примкнул к местным пролетариям, что вышли подавлять контрреволюционный мятеж, который возглавили бывший председатель Временного правительства Керенский и генерал Краснов. На этом Гражданская война для него и закончилась. Как человека грамотного – а он к тому времени успел пройти полный курс коммерческого училища – его взяли на службу в питерскую рабоче-крестьянскую милицию, где он несколько лет занимался охраной общественного порядка в городе. Когда в двадцать третьем ему предложили перейти на работу в Петроградское управление ОГПУ, он не раздумывая согласился. Во-первых, оклады там были выше, но самое главное, там можно было в полной мере ощутить эту великую романтику революционной борьбы, которой так не хватало в милиции. Ну что такое уличные драки и спекуляция в сравнении с тем, чем занимались чекисты? Для всех Гражданская война закончилась, но только не для них. Они продолжали свою борьбу, наводя ужас на тех, кто, встав на сторону контрреволюции, когда тайно, а когда и открыто, вставляли палки в колесо истории. Карсавин тоже хотел участвовать в этой беспощадной борьбе. Теперь он уже не тот кроткий Борька по прозвищу Пирожок, которого пацаны с Васильевского вечно колотили в детстве только за то, что он был сыном булочника и имел возможность «жрать от пуза» все эти пирожные с кренделями, которыми торговал его отец. Из розовощекого благополучного юноши он превратился в этакого поджарого волчару, готового беспрекословно выполнять любые приказы своих начальников. Оттого его и определили на службу в отдел, который занимался устранением неугодных революции элементов, а попросту – политическими убийствами.

Теперь он почти безвылазно жил за границей, охотясь за врагами революции. Правда, в отличие от своего земляка и коллеги Александра Петровича Болохова, о существовании которого он до поры даже не подозревал, все-таки нашел время, чтобы жениться, и теперь у него рос сын Володька, названный так в честь пролетарского вождя. Его он видел редко, но зато постоянная мысль о нем согревала ему душу. А это немаловажно, когда находишься вдали от дома.

Его мечта – поступить на юридический факультет университета, что позволило бы ему продвигаться по службе. Не всю же жизнь он будет скитаться по белу свету. А тут, глядишь, выбьется в начальство и его перестанут посылать в командировки. А то можно попытаться и в Москву перевестись – там перспектив еще больше. Оттого и эта ретивость его, оттого и великое желание выслужиться.

Но пока что мечты его так и остаются мечтами, потому как у него нет ни времени, ни возможности, чтобы заняться учебой. Не успеет вернуться с очередного задания, как ему тут же дают новое. Теперь вот ему предстоит поездка в Китай, в район КВЖД. Там сейчас вроде как что-то назревает. Китайцы привели в полную боевую готовность свои войска и стягивают силы к советской границе. Как бы война не началась. А этого только и ждут осевшие в Маньчжурии недобитые беляки. Для них война – что мать родна. Это ведь их шанс, чтобы вернуться на родину. Ясное дело, что они станут помогать китайцам. Как и японцы, которые спят и видят, чтобы отхватить у СССР часть его территории. По данным советской разведки, их вооруженная до зубов Квантунская армия, в свое время оккупировавшая Ляодунский полуостров, тоже готова к прыжку. Затаились, гады, что те звери, и теперь только и ждут момента… Так вот им и надо во что бы то ни стало помешать. И советское правительство делает для этого все.

И Карсавин отправился на север Китая для того, чтобы включиться в эту борьбу. Конкретного задания на этот раз ему не дали. Сказали, что его он получит на месте от резидента советской разведки. А до этого под видом коммерсанта он должен прибыть в Харбин и ждать своего часа. Дело обычное. Ему уже не раз приходилось играть роль дельца. В Голландии он занимался оптовой продажей цветов, в Шотландии скупал овечью шерсть, а в Париже даже пришлось открыть свой торговый дом готового платья. Именно там, в Париже, он втерся в доверие к руководителям Российского торгово-промышленного и финансового союза, этой антисоветской эмигрантской организации, целью которой была реставрация капитализма в Советской России. Его приняли за своего, и теперь, разъезжая по белу свету, он всюду бравировал тем, что близко знаком со всеми членами ЦК Торпрома, среди которых были такие известны фамилии, как Нобель, Гукасов, Денисов, Лианозов и Манташев.

По нынешней легенде, он коммивояжер, представляющий одну из известных аргентинских винодельческих фирм. Харбин, слывущий современным городом, где сосредоточено большое количество живущих по европейским меркам людей, всегда нуждался в хороших винах. Так что нишу свою в сложных экономических отношениях этого мегаполиса он легко найдет, и это поможет ему завязать нужные знакомства, что немаловажно для человека его профессии.

В назначенный час сев на Дворцовой набережной на небольшой вельбот, Красавин добрался до Кронштадта, где уже стояло под парами пассажирское судно «Мария Ульянова», на котором он отплыл в Италию. В Неаполе он снял в одном из припортовых отелей номер, где жил неделю, дожидаясь прибытия круизного судна, на котором он должен был отправиться в Шанхай. Этого времени ему хватило для того, чтобы познакомиться с этим чудесным городом, расположенным на берегу Неаполитанского залива, у самого подножья Везувия. Он посетил знаменитые древние замки Кастель-дель-Ово и Кастель Нуово, осмотрел многочисленные готические церкви и здания в стилях ренессанса и барокко, побывал в Национальном музее и галерее Каподимонте, и даже успел совершить поездку к руинам древней Помпеи, прибившись к тургруппе из Скандинавии.

Двадцать третьего апреля в два часа пополудни Карсавин с небольшой поклажей в руках взошел по трапу на борт парохода «Леонардо да Винчи», в сопровождении стюарда поднялся на верхнюю палубу, где располагались каюты первого класса, и занял одну из них. Однако корабельные апартаменты ему скоро надоели, и он, приняв душ и приведя себя в порядок, вышел на палубу. Там уже собралась публика, которая также посчитала скучным сидеть взаперти. Погода была ясная, солнечная, с моря дул легкий бриз, навевая приятные мысли о предстоящем путешествии. Оттого люди были улыбчивы и веселы, предаваясь досужим беседам и время от времени бросая по сторонам любопытные взгляды. Здесь же, ощутив свободу, с шумом и визгом носилась детвора, на которую никто не обращал внимания, и лишь изредка какой-нибудь родитель делал своему не в меру развеселившемуся чаду замечание, пытаясь угомонить его.

Карсавин тоже был не прочь осмотреться в новой для себя обстановке. С профессиональным любопытством он скользил взглядом по группам пассажиров, пытаясь определить, кто из них есть кто, и одновременно запечатлеть в своей памяти их лица – так, на всякий случай. В основном то были люди семейные, отправлявшиеся в праздное путешествие, о чем свидетельствовало не только их безмятежное настроение, но и их одежда, свободная и демократичная, в какой обычно любит путешествовать зажиточный люд. На дамах легкие кофточки или футболки, сочетаемые с юбочками до колен и панамками на голове; мужчины же в основном были одеты в светлые рубашки на выпуск и такие же светлые парусиновые брюки. На ногах и тех и других – легкая спортивная обувь или сандалии. На их фоне Карсавин, одетый в строгий деловой костюм, выглядел поистине белой вороной. Чтобы не привлекать к себе внимание, он сбегал в свою каюту, где сбросил пиджак и освободился от галстука, после чего вернулся на палубу и продолжил наблюдение за пассажирами.

Погрузка продолжалась до самого вечера, и это несмотря на то, что еще накануне судно пополнили запасами пресной воды и провианта – иначе и до утра бы не управились. Все это раздражало пассажиров, которым не терпелось отправиться в путешествие. Они нервно бродили по палубе, с надеждой поглядывая то на пирс, где были закреплены швартовы, то на капитанский мостик, надеясь прояснить ситуацию. Но время шло, а пароход так и продолжал стоять на месте, прислонившись своим крутым железным боком к причальной стенке. И только когда на западе запылало вечернее небо, кроваво отразившись в черной фосфорисцирующей воде, где-то наверху наконец ударил колокол и вслед ему басовито ожила пароходная труба, возвестив длинным гудком об отплытии. Все, прощай прекрасный Неаполь, теперь путь Карсавина лежит на Восток с его такими же удивительными и прекрасными городами, у которых есть своя древняя история. Как жаль, что он спешит туда не для праздного любопытства и развлечений. Потому он завидовал всем этим богатеньким дядям и тетям, весело болтавшим вокруг него на всех языках мира.

Натруженно ворочая старыми внутренностями, небольшой буксирчик потащил судно в открытое море. Карсавин, поддавшись общему настроению, не спешил покидать палубу, решив издали полюбоваться ночным видом Неаполя, который все дальше и дальше уходил в глубь бесконечного темного пространства. Это была в самом деле завораживающая картина. Будто бы то не город, а залитый огнями исполинский корабль пришельцев поднимался ввысь, яростно отражаясь в теплых водах залива. И только когда вдали исчезла последняя светлая точка, люди стали расходиться по своим каютам.

Борису спать не хотелось, и он решил заглянуть в бар, чтобы выпить рюмку-другую водки. У стойки бара почти никого не было, да и в самом ресторане, где работала эта питейная точка, было не густо. Видимо, народ успел отужинать, а может, просто устал от долгого ожидания отплытия – оттого и притих за тонкими переборками своих убежищ. Это завтра у этих толстосумов начнутся праздные застолья с певичками на эстраде, музыкой и танцами. А пока они набирались сил…

Назавтра и впрямь народ преобразился. Проснувшись чуть свет, Борис услышал, как за окном о чем-то живо разговаривали две шведки. То, что это были шведки, он понял сразу, потому как ему не раз приходилось бывать по делам службы в странах Северной Европы, где он и научился отличать шведскую речь от норвежской или той же датской, так же, как легко он мог отличить финский язык от эстонского или латышского, потому что до революции отец часто брал его с собой в Курляндию и Эстландию, где они закупали ржаную и пшеничную муку для своего производства. «У нас ведь нет поблизости хорошей муки, кроме как чухонской», – говорил отец.

Бывало, заключив удачную сделку, садились они в поезд, после чего старший Карсавин, этот сухощавый небольшого росточка мужичок, вовсе не похожий на булочника, всю дорогу учил сына уму-разуму, приобщая его к своему ремеслу. В нашей торговле, говорил он, отличают пять рук пшеничной муки: первая – это конфетная, то бишь крупчатка первой руки; далее идет первый первач, крупчатка другач второго размола, или второй руки; потом второй первач, подрукавная; затем куличная и, наконец, крючка, выбойка. Не молот хлеб – не мука, еще говорил он. Ну а в нашем пекарском деле, мол, любая мука годится. Главное, чтобы руки не из одного места росли.

На вопрос сына, что лучше – рожь или пшеница, он отшучивался: матушка-де рожь кормит всех дураков сплошь, а пшеничка по выбору. Но это не значит, что пшеница лучше. Вкусы у людей разные. Главное не в том, что ты ешь, главное, чтоб у тебя было, что поесть. А он знает, что такое голодные обмороки, помнит, как они всем селом страдали, когда случался недород. «Так что самое важное в жизни, это достаток, – поучал старик сына. – Будет достаток, будет все».

Сам себя отец называл ржанухой, то есть человеком, который вырос на ржаном хлебе. Все мы, русские, – ржанухи и ржанушки, говорил этот бывший псковский крестьянин, отправившийся в свое время в город в поисках лучшей доли. А все, мол, потому, что мы – северная страна, где рожь лучше растет, чем другие злаки. Про этот злак он, кажется, знал все. «Рожь, – просвещал он сына, – две недели зеленится, две недели колосится, две недели отцветает, две недели наливает, две недели подсыхает – вот и вся недолга».

Про пшеницу отец говорил как о каком-то диве. Пшанина, пшеничное тесто были редкостью в их деревенском доме. Даже кукуруза, отваренная в кочнях с коровьим маслом или солью, была в диковинку. Другое дело пшено, это ошастанное или отолченное просо, из которого в праздники мать готовила пшенник – круто сваренную кашу на молоке и яйцах. И вот же странное дело: раньше мечтой Карсавина-старшего было наесться вдоволь только что испеченного пшеничного хлеба и сладких булочек из пшеничной муки, а когда вдруг у него появилась эта возможность, вся охота и пропала. А вот у сына уже не было такой мечты. А все потому, что он никогда не испытывал нужды и с самого детства мог есть все эти булочки да пряники от пуза. А когда все есть, то ничего и не хочется. Тут уже ищешь чего-то необыкновенного и неведомого. И только когда случилась революция и вооруженные люди выселили Карсавиных из особняка, где находилась принадлежавшая им булочная, Борис понял, что потерял, и оттого проникся тоской. Однако виду не подал. Решил, что теперь вся надежда на него. Выбьется в люди – тогда и достаток вернется в дом Карсавиных. Но пока что до этого далеко. Родителей его выселили в коммунальную квартиру, работы у них не было, жили на то, что Бог послал. Приходилось делиться с ними хлебными карточками, а то ведь померли бы с голоду ненароком. Тяжело было у Карсавина на душе, но, как говорится, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Он сам сделал свой выбор. А может, лучше было бы выбрать другой путь? Жил бы сейчас за границей и в ус не дул. Говорил же ему отец, чтобы он не связывался с большевиками. Но теперь он с ними накрепко повязан. Даже в их партию вступил. И сейчас ему некуда деваться – у ОГПУ руки длинные, везде достанут. Даже малого дитя его не пожалеют. Так что нужно терпеть. И вообще отбросить все сомнения и жить одной лишь революцией. Глядишь, когда-нибудь и обратит она на него свое внимание…

2

Разговор шведок прервал густой мужской бас, который, как показалось Карсавину, пригласил их на завтрак. По крайней мере в его речи прозвучало слово «ресторан», которое, как и слово «мама», звучит на многих языках почти одинаково.

Может, и мне пора вставать? – спросил себя Карсавин. Хотя куда торопиться? Впереди больше недели пути, так что еще надоест шляться по палубе. Разве что позавтракать сходить в ресторан. Однако есть ему не хотелось, несмотря на то, что накануне он обошелся легким ужином. Странная штука получается: когда он бывает дома, он никогда не жалуется на аппетит, а вот в командировках обычно ему кусок в горло не лезет. Пить – да, пьет все подряд – и водку, и виски, и коньяк, и даже нелюбимое шампанское, – вот только закусывать забывает. Так бывает, когда у человека шалят нервы. Карсавин старался держаться, убеждая себя, что и на этот раз все пройдет гладко, однако не помогло. Но ведь так можно ненароком и язву себе заработать, а то и паранойю какую-нибудь. Говорят же, что все болезни от нервов.

Повалявшись еще с полчасика в постели, он все-таки встал, побрился, принял душ и вышел из каюты.

Было прекрасное солнечное утро, и на палубе царило оживление. Пахло свежестью и дорогими духами. За бортом на все четыре стороны света простиралось море. Оно казалось живым проснувшимся исполином, лениво ворочавшим своими чреслами. Его мирное дыхание успокаивало и вселяло надежды.

– Good morning, sir! – неожиданно услышал Борис за своей спиной.

Он обернулся и увидел средних лет человека в шортах и бейсболке, который решил бесцеремонно разрушить его одиночество и покой. Видимо, тот принял его за англичанина, а может, и за американца, оттого и обратился к нему по-английски.

Английский Борис знал неплохо. Несколько лет назад при ленинградском управлении ОГПУ были организованы курсы по изучению иностранных языков, и начальство в приказном порядке обязало сотрудников посещать их. К тем же, кто часто без уважительных причин пропускал занятия или же был неспособен к языкам, применялись жесткие санкции, вплоть до понижения в должности. Борису, на его счастье, языки давались легко, поэтому за короткий срок он смог освоить кроме разговорного английского еще и немецкий, поэтому ему уже было несложно изъясняться с любым европейцем.

На приветствие незнакомца Карсавин ответил кивком головы, тем самым давая понять, что особо не склонен к общению. Но тот оказался малым дошлым и решил пойти дальше. Он сказал несколько добрых слов о погоде, посетовал на то, что среди пассажиров первого класса исключительно мало женщин, путешествующих в одиночку, а те, что есть, годятся ему в бабушки, после чего зашелся заразительным смехом. Он вообще часто смеялся по поводу и без такового, что говорило о нем как о человеке оптимистичном и веселом. Казалось, его радовало все на свете, даже начавшийся мировой экономический кризис, который, по его словам, вслед за большевистской революцией станет очищающим ветром, после которого наступит благодать.

– Кстати, я не представился… – проговорил незнакомец, успевший до этого в длинном монологе проявить свою натуру, в том числе выказав свою склонность к многословию. – Жак Альбер, репортер газеты «Пари-матч».

Он демократично протянул руку, которую Красавину волей-неволей пришлось пожать.

– Борис Карсавин… Коммерсант…

– Так вы русский? – удивился тот.

И снова бессловесный кивок. Француз развел руками.

– Увы, по-русски я не говорю, как, видимо, и вы по-французски… Что ж, придется довольствоваться языком великого Шекспира… – Он улыбнулся. – Так, значит, вы коммерсант? И чем же вы торгуете?

– Винами, – произнес Борис и добавил: – Аргентинскими.

Мсье Альбер удивленно посмотрел на него.

– Никогда не пил аргентинских вин, – заявил он. – Впрочем, я предпочитаю только французские. Ведь это самые лучшие вина в мире, не так ли? Взять те же бургундские марки…

– One man's meat is another man’s poison, – вспомнив когда-то выученную им идиому, проговорил Карсавин, что означало «на вкус и цвет товарищей нет».

– Это правильно, – согласился француз, – особенно, когда ты не можешь что-то с чем-то сравнить. – Он снова заливался смехом.

«Однако с этим господином не соскучишься», – подумал Борис, уже строя в голове планы, как от него избавиться. Уж больно он шумный. От таких быстро устаешь. Он уже хотел было извиниться и удалиться к себе в каюту, когда француз вдруг обратился к нему с предложением:

– Вы, надеюсь, еще не успели позавтракать? Тогда давайте сходим вместе в ресторан.

«Да, этот точно не отстанет», – решил Борис. Впрочем, что можно ждать от этих репортеров? Быть навязчивыми – это у них в крови. Он бы мог, конечно, послать этого французика ко всем чертям, но что-то его остановило. Нельзя наживать себе врагов – эту отцовскую заповедь он помнил, как «Отче наш…». И в самом деле: чем больше у тебя недоброжелателей, тем ты становишься более уязвимым в этом мире. Куда лучше, когда вокруг тебя одни только друзья. В таком случае у тебя меньше шансов получить обухом по голове или остаться на старости лет одиноким.

– А что, я не против, – согласился Карсавин, и они двинули в ресторан, где выпили бутылку легкого французского вина, закусив его омлетом с жареной ветчиной.

У Карсавина после выпитого немного поднялось настроение, и когда они с мсье Альбером вернулись на палубу, француз его уже не так раздражал.

Они стояли возле борта, попыхивая сигарами, и наблюдали за тем, как внизу тяжело ворочались покрытые солнечными бликами лазоревые волны.

– Если не секрет, с какой целью вы направляетесь в Шанхай? – неожиданно спросил Карсавина его новый знакомый.

Такие вопросы Борис не любил – они настораживали его. Мир полон врагов, постоянно повторял начальник их спецподразделения Павел Иванович Мальков, большевик с дореволюционным стажем. Так что, мол, будьте всегда бдительными и не верьте никому. Потому как плохие люди умеют хорошо маскироваться. Теперь Борис в каждом новом знакомом пытался разглядеть врага. Вот и француз ему показался слишком подозрительным типом. Спрашивается, почему тот именно к нему, Карсавину, привязался? Что ему надо от него?

– Да, собственно, Шанхай – это так, транзитный пункт… Оттуда я отправлюсь поездом до Харбина, – честно признался Карсавин, посчитав, что темнить в этом случае не обязательно.

– О ля-ля! – тут же обрадовался француз. – Да ведь нам, оказывается, по пути. Вот это удача! Нет, у Жака Альбера не пропал еще нюх – он всегда найдет того, кто ему нужен… Однако, почему именно Харбин? – пытался выведать он.

– Да потому что там живет много эмигрантов из России, которые, надеюсь, нуждаются в продукции нашей компании. Ведь в Китае, тем более северном, по нашим сведениям, хороших вин не густо. Вот мы и решили отправить туда пробную партию товара.

– И где же этот товар? – как бы между прочим спросил француз, и Борису показалось, что тот пытался поставить его в тупик и тем самым решить эту вечную репортерскую сверхзадачу – узнать правду.

Его начало пугать и одновременно злить поведение нового знакомого. Сейчас он бы многое отдал за то, чтобы проучить этого шелкопера, который так и лезет ему в душу. Однако французу неведомы его мысли. Русский его отчего-то сильно занимал. Он сразу определил, что за внешним лоском этого невысокого шатена с красивой эспаньолкой под нижней губой скрывается обыкновенная посконная душа. Сейчас в мире много развелось разных типов, которые выдают себя не за тех, кто они есть на самом деле, и мсье Альберу интересно их разоблачать. Вот и этого русского он заподозрил во вранье. Не очередной ли это пройдоха, какие часто попадались на его пути, пытаясь выдавать себя за порядочных господ? Хотя самообладания ему не занимать – он пытается говорить искренне и при этом никогда не отводит взгляда, как это часто делают лжецы.

– Он уже в пути, – хладнокровно ответил Карсавин, твердо зная, что так оно и есть, ибо не далее как вчера ему сообщил об этом агент советской резидентуры в Неаполе, под видом уборщика этажа посетив его гостиничный номер. – Думаю, недельки через две-три он прибудет на место. Ну а вы?.. Вас-то чем привлек Харбин? – в свою очередь, поинтересовался он, пристально глядя в глаза француза, – хотел проследить в них движение мысли. Помнил из курса психологической подготовки, что человека выдают в первую очередь его глаза. Если ты врешь, ложь обязательно каким-то образом проявится в твоем взгляде.

Француз на мгновение задумался.

– В общем, это моя личная инициатива – отправиться туда, – наконец произнес он. – Опять же в этом виноват мой особый репортерский нюх, который никогда еще меня не подводил. Так вот, он мне подсказывает, что там что-то назревает… Я говорю о Северном Китае. Скорее всего, там скоро начнется заваруха.

– Что вы имеете в виду? – с неподдельной тревогой посмотрел на собеседника Карсавин.

– Я говорю о войне, – с легкостью ответил француз. – У меня хорошие связи в нашем Генеральном штабе, где я частенько черпаю нужную мне информацию. Вот я и узнал, что китайцы, подстрекаемые японцами, стягивают свои войска к советской границе.

«А ты и впрямь тот еще супчик!» – подумал Карсавин. Только причем здесь твой нюх, если ты постоянно пасешься среди высокопоставленных военных, которые держут язык за зубами лишь до тех пор, пока не хряпнут с тобой вина.

– Боже, но почему?.. Почему меня постоянно преследуют эти проклятые войны? – хватался за голову «коммерсант». – Кстати, а китайцам-то что не живется в мире? – неожиданно удивился он.

– А все просто, – рассуждал репортер. – Китай, как и Япония, претендует на некоторые российские территории. В первую очередь их интересует Харбин вместе с КВЖД.

Карсавин от удивления открыл рот.

– Что вы говорите! – воскликнул он. – Тогда зачем я туда еду? Нет уж, мне хватило и Гражданской войны…

– Вы что, воевали? – с любопытством посмотрел на него француз.

Карсавин покачал головой.

– Слава Богу, меня миновала сия чаша, – проговорил он. – После Октябрьского переворота мы с отцом бежали через Чукотку на Аляску и там открыли свое дело… Однако быстро прогорели. Потом отец умер, а мне пришлось искать работу. Кем я только не был! – с чувством излагал свою легенду Борис. – В Балтиморе я работал докером в порту, потом был Новый Орлеан, где я поступил матросом на торговое судно… Позже, когда его владелец прогорел, мне пришлось сойти на берег и податься к фермерам. Вы знаете, чем отличается пшеница твердого сорта от обычной? Нет? Ну вот, а мне пришлось это узнать. Если хотите, я вам популярно все объясню, – помня об уроках отца, смело заявил он.

– Вы мне лучше скажите, как вы попали в Аргентину? – спросил француз.

– В Аргентину? – переспросил Карсавин. – О, это долгая история. Вначале мне пришлось поработать на кофейной плантации в Колумбии… Спросите, как я попал в эту страну? В Нью-Йорке нанялся матросом на корабль, который потерпел крушение возле панамского берега… Нас, тех, кто уцелел, доставили в порт Буэнавентура, где мне пришлось искать работу. Так я стал сборщиком кофе. Подкопив немного денег, я решил уехать в Бразилию – там, мне сказали, было больше шансов вернуться к предпринимательской деятельности. Страна большая, соответственно, в ней больше и возможностей… Мне не повезло – коммерческие банки отказали мне в кредитах, потому как я ничего не мог предложить в залог, а найти поручителей в чужой стране было делом дохлым. Пришлось снова искать работу. Мне подфартило: как человека грамотного, меня взяли управляющим в небольшую фирму по производству тростникового сахара. В Буэнос-Айресе я познакомился с одним славным парнем, у которого родственник работал бухгалтером в одной аргентинской винодельческой компании, куда мы с ним и подались.

Выслушав Карсавина, мсье Альбер удивленно щелкнул языком и сказал:

– Да, интересная история! На вашем месте я бы написал книгу, в которой в деталях рассказал о злоключениях русского эмигранта, которого большевистская революция лишила самого дорогого – родины, а вместе с этим и веры в будущее.

Карсавин усмехнулся.

– А кому это будет интересно? У людей ведь своих забот полон рот, а тут еще я со своими бедами…

– Ну не скажите! – запротестовал француз. – Обыватель всегда ждет чего-то остренького. По своему опыту знаю. Бывало, напишешь что-то светлое и теплое, так читатель фырчать начинает. Скучно ему, понимаешь, про добро слышать. Ему «жареное» подавай. Вы думаете, зачем я еду в такую даль? Да вот за этим самым «жареным» и еду. Сам же я по своей натуре человек мирный, люблю уют, книги, естественно, как и всякий нормальный мужчина, люблю хорошеньких женщин. Вы, конечно, можете решить, что я гедонист… Но нет, я обыкновенный земной червь с обыкновенными земными пристрастиями. И прожигателем жизни меня не назовешь. Я люблю трудиться, люблю, как говорится, своими руками зарабатывать деньги. Для чего? Да для того чтобы иметь возможность вложить их в какое-нибудь дело, в конце концов в ценные бумаги, а кроме того, отложить что-то на старость. Это у вас, русских, все по-другому. Для вас деньги – это обыкновенный фетиш. Вы не знаете, что с ними делать. Заработал и успокоился. Вот, мол, я каков – деньги имею! Короче, у вас иная система ценностей, иное представление о жизни. Вы не привыкли ставить себе сверхзадач. У вас совершенно отсутствует всякая мотивация успеха, оттого и производительность труда в России всегда была низкая.

– Уж не скажите! – обиделся Карсавин. – Вплоть до самой революции мы кормили хлебом всю Европу.

– Ну, допустим… Но это оттого, что Россия была исключительно аграрной страной. Все сводилось лишь к производству сельскохозяйственной продукции. Это сейчас Советы пытаются поднять индустрию, строят заводы, приглашают к себе лучших западных специалистов. Поняли, что на одной муке далеко не уедешь. И еще они поняли, что без повышения производительности труда у них ничего не получится. У вас ведь всегда она была низкой. И виной тому опять же отсутствие у русских мотивации труда. Что заработали, тому и рады. Кстати, мотивация управления в России тоже всегда отсутствовала. Оттого и правители ваши, начиная от низшего звена и кончая высшим, были постоянно беспомощны в решении многих задач.

Карсавин слушал француза и удивлялся его познанию русской жизни. «Образованный черт», – думал он. С ним не поспоришь. А поспорить хочется. Увы, у Бориса не хватает для этого знаний. На политзанятиях их кормят одними только лозунгами да выхваченными из контекста пролетарских вождей цитатами, тогда как следовало бы просвещать глубже. А то попадется тебе такой вот дошлый французик, а у тебя и аргументов против его доводов не найдется.

– Не стану с вами спорить… Да, Россия всегда отставала от Европы, но это оттого, что у нее была трудная история… Постоянно что-то мешало ее продвижению вперед. Это и бесконечные войны, и суровый климат…

– Согласен, – кивнул головой мсье Альбер. – Но главное в другом. Вас всегда подводило невежество. Не знаю, как сегодня у большевиков обстоят дела, однако, если верить статистике, еще в позапрошлом веке в России было меньше трех процентов грамотных людей, тогда как во многих европейских странах их было более половины населения. А у человека невежественного, малограмотного, и уровень сознания соответствующий. Так что прежде чем начинать модернизировать индустрию, большевикам нужно бы поднять уровень сознания людей, сделать их образованными, повысить их культуру. Без этого невозможно производить качественную продукцию, способную конкурировать на мировом рынке. Хотя я слышал, Советы и образованием вплотную занялись. Ну, тогда у них дело пойдет…

«Еще как пойдет!» – хотелось воскликнуть Карсавину. Правильно, Советский Союз сейчас переживает образовательный бум. Всеобучем охвачены, пожалуй, уже все его территории. Пройдет лет пять, и мы полностью ликвидируем безграмотность, а потом пусть западные статисты попытаются назвать нас безграмотной невежественной страной – да мы их за пояс заткнем! Вот только отец Бориса не верил в такое чудесное превращение, считая коммунизм огромной казармой, где люди будут не более как обыкновенными оловянными солдатиками, не способными к творческому труду. С ним Борис постоянно спорил, но без толку. Тот упертый, как деревенский бык. Не выйдет, говорит, ничего путного из затеи большевиков – и все тут. Приходится порой чуть не силой затыкать ему рот – не дай бог, кто услышит и донесет на него в ГПУ. И тогда даже Борис не спасет его от тюрьмы.

– А давайте-ка я вас сфотографирую, – улучив момент, неожиданно произнес француз и тут же достал из небольшого кофра свою походную «лейку».

– Э-э, только не это! – испуганно отпрянул от него Карсавин.

– А что вы так боитесь? Может, от кредиторов прячетесь? Или не хотите, чтобы ваш портрет в газете увидели любовницы? – пытался шутить репортер.

– Просто я не люблю фотографироваться, – твердо отрезал «коммивояжер».

– Правда? И почему же? – разочарованно проговорил француз. Он-то уже строил планы, как расскажет своим читателям о мытарствах некоего русского эмигранта, снабдив свой рассказ его портретным снимком.

– Вот не люблю, и все тут… – на что ответил Карсавин и даже попытался подвести философию под свой ответ. – Ведь у каждого человека есть свои слабости… Кто-то не любит ходить в театр, кому-то не нравится мороженое, а я не люблю сниматься. У вас ведь, я думаю, тоже есть что-то, чего вы не любите?.. – задал он вопрос собеседнику.

Тот пожал плечами.

– Наверное, есть. Да-да, конечно, есть. Я, к примеру, не люблю капризных женщин.

– Ну вот, видите… – обрадовался Карсавин. – И вы что-то не любите. Впрочем, я тоже не люблю капризных баб. Они меня утомляют.

– «О, женщина, твоих грехов не счесть, но любим мы тебя такой, какая есть…» – неожиданно процитировал Шекспира француз и тут же начал развивать тему. Он вспоминал женщин, с которыми, как он выразился, у него были когда-то близкие отношения. Эта тема ему, видимо, была настолько близка, что он говорил взахлеб, обсасывая каждую деталь как сладкую косточку, отчего его рассказ походил на исповедь опытного бабника или, говоря джентльменским языком, ловеласа.

– Кстати, вы были когда-нибудь на Гавайях? – спросил он Бориса. Получив отрицательный ответ, воскликнул: – Обязательно побывайте! Вот где рай для тех, кто устал от всех этих пуританских условностей цивилизации. Гавайи – это огромный публичный дом, где давно плюнули на мораль и обратили все в одну бесконечную свободную любовь. Да-да, именно! В Европе до этого еще не дошло, но мы-то лицемерим. Ведь и нам давно известно, что у каждого человека бывает в жизни только одна любовь – мы лишь меняем партнеров.

Мсье Альбер долго рассказывал Борису о Гавайях, а потом, дабы, как он выразился, закрепить их знакомство, предложил ему отправиться в бар, где они просидели до самого вечера, а когда в ресторане заиграла музыка, подогретые шампанским и коньяком, попытались ухаживать за чужими женами. Этот номер у них не прошел. Тогда француз, оставив Карсавина дожидаться его у барной стойки, куда-то ушел и скоро вернулся с двумя застенчивыми узкоглазыми девицами, которые, как потом выяснилось, возвращались домой с заработков – работали кухарками где-то в Европе.

Вечер продолжился в каюте мсье Альбера. Китаянки, шокированные тем, что оказались в столь богатых апартаментах, выглядели страшно напуганными и даже боялись поднять глаза на этих подвыпивших бесцеремонных европейцев. Сидели, вжав свои иссиня черные головки в плечи, как воробышки, и молчали, в то время как их «ухажеры» о чем-то весело и громко болтали и даже пытались что-то петь.

А тем временем за окном сгущались сумерки. Было душно. Белый пароход, чуть сотрясаясь от набегавших волн и работавших где-то глубоко внизу механизмов, неторопливо скользил по фосфорисцирующему океану. Палубы опустели. В каютах тихо жужжали вентиляторы. Где-то вдалеке звучала музыка, наполняя души пассажиров праздником.

– Друг мой Карсавин! А ведь хорошо жить-то как, а? – преисполненный чувствами, заметил мсье Альбер, в который уже раз наполняя до краев фужеры. – Что вы молчите, милые? – обратился он по-английски к молодым азиаткам. – Разве вам плохо живется на этом свете? Впрочем, вам меня не понять… Для меня каждый прожитый день – уже победа. Ведь в этом дерьмовом мире только счастливые доживают до старости. Вот и радуйтесь, что живете. Ну что носы повесили? Давайте выпьем за то, чтобы мы с вами жили долго и счастливо… Bottoms up! Пьем до дна!

С этими словами он опрокинул в себя полный фужер коньяку – будто бы хотел сознательно отключить свои мозги от действительности. Это в конце концов ему удалось, потому как уже в следующий момент он стал смешно закатывать глаза и клевать носом. А потом и вовсе рухнул на диван.

Следом заклевал носом и Карсавин. Воспользовавшись этим, китаянки, словно освободившиеся от кошачьих когтей мышки, быстренько выскользнули из каюты и побежали к себе в трюм.

Борис дремал недолго. Проснувшись, он собрался было идти к себе в каюту, однако, когда вышел на воздух и увидел над собой божественное южное небо с мириадами ярко мерцающих в темноте звезд, отражавшихся в мирных волнах океана, решил не спешить – когда еще он увидит такое чудо?

«Вот она другая жизнь, наполненная чувством восторга и свободы», – невольно подумал он. Эта жизнь влекла его, она ласкала его душу и затуманивала сознание – словно те морские нимфы, способные отравить тебя своими чарами и увести за собой. Однако за долгие годы борьбы Борис научился управлять своими чувствами в нужный момент, включая волю, тем самым преграждая им путь. Но сейчас ему не хотелась делать этого. В конце концов имеет же он право хоть на короткое время погрузиться в мир грез, где все так удивительно и покойно. Не хотелось думать о доме, где все было совсем иначе. Там была разруха, голод, холод, неясные перспективы. А тут – чудесная южная ночь. Боже мой, живут же люди! – вздохнул Карсавин. Ну а он, разве он не может изменить свою жизнь так, чтобы и ему было хорошо? Но разве изменишь! Теперь он навсегда прикован железными цепями к тому, что зовется революция. И нет у него ни сил, ни возможности сбросить с себя эти цепи. Попытаешься это сделать – тут же и погибнешь, потому что революция беспощадна к предателям. Так что нужно сжать зубы и терпеть. Иного не дано.

Он поднял голову вверх и долго смотрел на звезды. «Как же их много!» – удивился он. Интересно, кто-нибудь пытался их сосчитать? Впрочем, разве их сосчитаешь! Их же ведь прорва. Говорят, даже самые маленькие известные галактики содержат до ста тысяч звезд. Ну а наша Галактика больше. Красавин где-то читал, что в ней сотни миллиардов звезд. Вы понимаете – сотни миллиардов! Тогда насколько же ничтожен человек, чтобы заставить все это пространство работать на себя. А ведь у людей есть такая задумка, если они уже собираются лететь на другие планеты. А получится ли? Откроет ли небо им дорогу в эту фантастику?

От этих мыслей Карсавина отвлек чей-то громкий голос. Он обернулся и в свете скудной корабельной иллюминации увидел три тени, что надвигались прямо на него. Это были двое дюжих матросов в форменных фланельках, которые тащили по палубе тщедушного вида китаезу. Азиат был одет в легкий светлый костюм, а на голове у него была соломенная шляпа, готовая в любую минуту свалиться ему под ноги. Тот сопротивлялся и что-то пытался кричать на своем языке.

– Куда вы его тащите? И зачем? – не выдержав, обратился Карсавин к матросами по-английски.

Один из них что-то пробурчал в ответ на итальянском. Борис его не понял.

– Я спрашиваю, что этот человек сделал? Зачем вы его мучаете? – требовал он ответа, и тогда заговорил второй матрос. Английский, по всему было видно, он знал плохо, но что-то объяснить все-таки мог.

– Он хотел поджигай наш корабль… Там… – он ткнул пальцем куда-то вниз. Уголь… Склад… Понимай меня? – подбирал слова итальяшка. – Он есть бандит, и мы вести его капитан.

– Ты что, пароход пытался поджечь? – обратился Борис к азиату. Тот вместо ответа плюнул ему в лицо, за что тут же получил тумака от одного из матросов.

– Не надо его бить, – сказал Карсавин. – Парень, наверно, не совсем психически здоров.

В этот момент азиат подал голос:

– Я-то нормальный, это вы, проклятые капиталисты, все, как один, сошли с ума!

– Ого! – удивился Борис, услышав английскую речь. – Знаете что, – обратился он к матросам, – вы идите, а я сам отведу его к капитану. – Ну же! – видя, что итальяшки медлят, прикрикнул он на них. Те, не решившись перечить благообразного вида джентльмену, тут же нехотя поплелись назад.

– Ну и чего ты добился этим? – когда матросы ушли, спросил он китайца.

Задав тому несколько вопросов, он понял, что перед ним обыкновенный китайский инсургент, которому, как тот признался, были ненавистны все эти капиталисты, что едут на пароходе, потому что именно они, по его словам, делают все, чтобы уничтожить его страну. Как оказалось, он неплохо владел и русским, потому что часто навещал родственников, живущих в Приморье. А красной Россией он восхищался и готов был умереть, только чтобы его страна стала такой же свободной, как Советский Союз.

«Несчастный вы народ китайцы», – неожиданно пожалел стоявшего перед ним азиата Борис. Готовясь к поездке в Харбин, он проштудировал историю их отечества и понял, что это многострадальная нация. Китай постоянно кто-то порабощал. В одиннадцатом веке до нашей эры, когда это еще было государство Инь, его завоевало племя чжоу, под властью которого китайцы находились четыре столетия. С тех пор так и пошло: то внутренние распри со сменой императорских династий, то колониальная зависимость. До последнего времени Китай был под пятой маньчжуров. После синьхайской революции, которая произошла в начале второго десятилетия нынешнего века, китайцы свергли цинскую династию, однако не смогли уничтожить феодальный и империалистический гнет. И вот сейчас под влиянием Октябрьской революции в Китае ширится антиимпериалистическое и антифеодальное движение. Три года назад там началась национальная революция, которая, увы, год назад закончилась поражением прогрессивных сил. Но поражение, считали большевики, временное. Мы, дескать, тоже это проходили в девятьсот пятом году. Но потом все же свергли царя и установили народную власть. Так будет и там. Тем более что Советский Союз постоянно оказывает негласную помощь китайским революционерам. Хватит, натерпелись люди, пора свергнуть всех этих поработителей…

– Ты вот что, уважаемый, кончай это дело, – сказал Карсавин. – К капитану тащить тебя я не собираюсь, но и ты больше не балуй. Не то я сам тебя пристрелю, ты меня понял? Ишь, террорист нашелся! Ты не с кораблями воюй, а с идеей…

– Но они меня все равно арестуют! – отчаянно воскликнул китаец и указал глазами наверх, где находился капитанский мостик.

– Тогда спрячься где-нибудь, а потом сойди на берег в первом же порту, иначе тебе и впрямь несдобровать, – подсказал Борис.

Китаец с благодарностью взглянул на него и, сложив ладони на груди, почтительно поклонился.

– Так я пойду? – спросил.

– Иди-иди…

В этот момент из темноты возникла фигура мсье Альбера.

– Вы зачем его отпустили? – Видимо, очнувшись и не обнаружив рядом с собой собутыльника, тот решил поискать его на палубе. Тем более что в каюте было душно и нечем было дышать. Так он и стал невольным свидетелем инцидента.

– Классовая солидарность, – усмехнувшись, произнес по-русски Борис.

– Говорите по-английски! – попросил его француз.

– Я понял, что парень ни в чем не виноват, – объяснил Карсавин.

– Это точно?

– Точнее не может быть.

– Но что-то все-таки горело… – повел носом француз.

– Это, видно, котлеты у поваров на камбузе подгорели, – успокоил его Борис. – Идите спать, мсье Альбер, а если не хотите, давайте полюбуемся южной ночью. Видите, какое небо звездное?

Мсье Альбер зевнул и потянулся.

– И здесь духота, – обреченно произнес он. – Нигде спасения от нее нет.

Глава одиннадцатая. Искушение

1

После возвращения из пансионата, куда Гридасовы всей семьей уезжали на рождественские каникулы, Лизу будто бы подменили. В ее поведении появилось что-то новое. Она вдруг повзрослела и обрела некую плавность в движениях и сдержанность в речах.

Все это не осталось незамеченным Марией Павловной. Что случилось с дочерью? – гадала она. И только Петр знал причину всех этих перемен.

В прошлый раз, доставив Гридасовых за город на своем «форде», ротмистр Шатуров, вместо того чтобы возвратиться домой, отправился в соседний пансионат, до которого, как оказалось, было рукой подать.

То было незамысловатой постройки двухэтажное деревянное здание, бывшее копией того, где остановилась Лиза со своими родителями. Заплатив администратору за три дня проживания и получив ключи от своей комнаты, он подхватил свою невеликую поклажу и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж.

Комнатка была небольшая, однако уютная и светлая. Из единственного ее окна открывался прекрасный вид на здешние окрестности. Сергей Федорович увидел покрытую снегом поляну с лыжней и ледяной горкой; поляну окружал могучей стеной сосновый лес, который казался непроходимым и загадочным. Ротмистр невольно залюбовался пейзажем, который напомнил ему загородные места в окрестностях Питера, куда когда-то они любили выезжать с друзьями на пикник. Но потом началась война… С тех пор он забыл про отдых. Была долгая борьба с большевиками, а когда он оказался в Харбине, нужно было приспосабливаться к новой жизни. Теперь вроде бы трудности позади и можно было подумать о досуге. Но все эти рестораны, ночные клубы, игорные дома, которые он стал регулярно посещать, не вызывали в нем большого восторга. Более того, все его нынешнее существование не приносило ему удовлетворения, и так длилось до тех пор, пока он не встретил Лизоньку Гридасову.

Он не знал, чем закончатся его ухаживания за Lise, только чувствовал, как все сильнее и сильнее он привязывается к ней. Однако молодые женщины требуют внимания к себе; они не любят скучать – им подавай веселье. И не важно, что это будет – ресторан, театр, отдых на море или прогулка за город – лишь бы было не скучно. Не сможешь ты им этого дать – они тут же теряют к тебе интерес. Шатуров был опытным кавалером и знал это хорошо. Потому и обратился к генералу, чтобы тот отпустил его в краткосрочный отпуск, вроде как для того, чтобы устроить кое-какие свои дела. Понимал, что сейчас такой период, когда Лизу надо держать на коротком поводке. Девицы – натуры увлекающиеся. Чуть зазевался – и вот уже твоя пассия заинтересовалась другим, что оказался в этот момент рядом. В общем, за этим народом нужен глаз да глаз. И так будет до тех самых пор, пока твоя женщина не нарожает тебе кучу детей и не превратится в этакую дебелую домоседку. Ее молодость и красоту слижет время, и тебе уже не нужно будет опасаться, что она переметнется к другому. Такая вот она, философия жизни.

Лиза тоже не знала, что ее ждет впереди. Логика подсказывала ей, что Сергей Федорович – именно тот человек, который ей нужен, а вот сердце… Оттого ее и мучили сомнения, оттого в ночь на Рождество она и собралась погадать на суженого. Решила так: коль выпадет ротмистр – она подчинится судьбе и больше не станет мучить ни себя, ни его. В противном случае она так и останется жить со своими сомнениями.

Гадать она умела с детства. Смотрела, как это делали старшие подруги, и запоминала. Однако доселе надобности в этом у нее не было, и только сейчас, когда перед ней встал выбор, она решила вспомнить все.

Но что выбрать – Театр теней, Огонь и пепел? А может, Колечко-кольцо? Решила погадать на воске. Как только стемнело, она заперлась в своей комнате, налила в глубокую тарелку воду и положила на дно свое серебряное колечко, подаренное ей еще покойной бабушкой. В ложке растопила воск и со словами: «Гори-гори, свеча, топись-топись, воск, назови мне имя суженого» вылила расплавленный воск в воду, в то место, где находилось кольцо. После этого стала внимательно изучать то, что у нее получилось. Она знала, что если воск растечется полосками, – это к дороге и переездам, ляжет звездочками – жди удачи на службе или в учебе. Ну а если образуется человеческая фигура, то ты должна разглядеть, кого из твоих знакомых мужчин она напоминает. Это и будет твой суженый.

Однако Лиза страшно удивилась, когда в застывшем воске разглядела цветок, что означало встречу с новым приятным партнером.

Решив, что одного воска тут недостаточно, она вынула из шкатулки новую расческу, которую накануне Сочельника специально купила в парфюмерной лавке, расчесалась и со словами «Суженый, ряженый, приди ко мне во сне и расчеши меня» легла спать. Думала, увидит во сне Сергея Федоровича, но вместо него явился какой-то незнакомый светловолосый молодой человек, с которым у них даже состоялась беседа. Только как тот выглядел и о чем он ей говорил, она не запомнила… Однако ж этот сон не выходил у нее из головы.

…Лиза и ротмистр встретились в тот же вечер. Родители девушки надеялись, что после ужина они соберутся всей семьей в своем номере и поиграют в лото, но Петр вдруг сослался на какие-то неотложные дела и сбежал туда, где его уже поджидала веселая разбитная компания. А вот Лиза долго не могла найти предлога, чтобы избавиться от родительской опеки. Она сильно нервничала, при этом боялась выдать свое состояние. Мать-то не проведешь, она обычно все видит. Но в этот вечер она выглядела какой-то вялой и сонной – видно, так на нее повлияла смена обстановки.

Наконец девушке повезло: после ужина, сославшись на усталость, родители легли отдохнуть, и тогда Лиза, накинув на себя кроличью шубку с капюшоном, незаметно выскользнула из номера. Внизу было тихо, как в мертвецкой, и только слышно было, как в дальнем конце коридора, где находилась столовая, кто-то из опоздавших на ужин гремел казенной посудой. Обрадованная тем, что никто не видит ее, Лиза открыла тяжелую входную дверь и выпорхнула наружу.

Сергей Федорович, оказывается, уже более часа дожидался ее на морозе, наматывая круги вокруг здания. В вечерних сумерках его было трудно узнать, но Лизонька сразу поняла, что это он, когда заметила чью-то тень невдалеке.

– Простите, я раньше не могла, – сказала девушка и виновато посмотрела на ротмистра. В темноте его лицо было невозможно разобрать, однако она поняла, что он улыбается.

– Ну что вы, я понимаю… – проговорил он. – Кстати, что вы сказали родителям? Что пошли прогуляться?

Лиза потерла рукавичкой прихваченный морозцем нос и как-то по-детски хихикнула.

– Да они уснули!

– Что ж, в таком случае нам с вами повезло! – в свою очередь, весело проговорил Сергей Федорович. – Ну так что, пойдем? – предложил он Лизе руку.

– Пойдемте, – кротко произнесла она.

Конечно, если бы рядом с Шатуровым была не Лиза, а какая-нибудь спелая кокотка, он бы непременно попытался затащить ее к себе в комнату, где было тепло и где все располагало к долгим любовным утехам. Но с Лизой у них только-только завязывались отношения, и ее нельзя было спугнуть. К молоденьким девушкам вообще нужен свой подход, поэтому, прежде чем делать решительный шаг, требуется какое-то время, чтобы объект твоего увлечения привык к тебе и проникся доверием.

Они долго бродили среди высоких азиатских сугробов, отыскивая в темноте тропинки. И говорили, говорили, говорили… В основном говорил, конечно, Шатуров, которому было что рассказать девушке. Лиза же трепетно внимала ему, радуясь в душе, что такой заслуженный человек, коим она считала ротмистра, снизошел до того, чтобы тратить на нее свое драгоценное время. Ведь, по сути, в ней не было, по ее разумению, ничего такого, что могло бы заинтересовать Сергея Федоровича. Она – обыкновенная, ничем не примечательная девушка, каких тысячи на улицах Харбина.

Однако сам Шатуров думал иначе. Что ни говори, а с возрастом мужчины меняются. И если в юности они интуитивно ищут зрелых женщин, которые бы научили их всяким любовным штучкам, то, повзрослев, сами уже готовы преподать эти уроки любви юным девушкам. И это естественно. Таким образом не рвется живая нить этого великого плотского инстинкта, без которого наша жизнь потеряла бы не только радость, но и смысл.

– Может, вы замерзли, Lise? – спросил Шатуров, когда они выбрались на освещенную луной поляну, которую он наблюдал накануне из своего окна.

– Нет, что вы! – воскликнула она, а у самой щеки стали багряными от мороза и толстый слой инея лежал на ресницах.

– И все-таки вы замерзли…

– Нет!

– Да…

– А давайте с вами покатаемся, – завидев неподалеку ледяную горку, предложила Лиза, и уже скоро они, словно малые дети, захлебываясь от восторга, летели с высокой горки вниз. Потом они снова взбирались по крутым ступенькам вверх, садились на корточки и снова съезжали. И так раз за разом.

Однажды Лиза так разогналась, что врезалась в сугроб, следом в том же сугробе оказался и спешивший за ней Шатуров. Они лежали в снегу и заливались смехом.

– Боже, как хорошо-то! – опрокинувшись на спину, воскликнул ротмистр. – Как будто я снова вернулся в детство.

– А я будто бы и не прощалась с ним никогда… – с чувством призналась Лиза.

– С кем? – не понял Шатуров.

– Ну, с детством же!

Он улыбался.

– Ну да, конечно, с кем же еще?.. Скажите, Lise, только честно: у вас были уже близкие отношения с мужчинами? – неожиданно спросил он девушку, хотя знал, что она чиста, как этот только что выпавший снег.

Лиза вспыхнула.

– Боже, о чем вы говорите, Сергей Федорович! – пыталась она выкарабкаться из сугроба. – О чем вы говорите!..

– Lise!.. Дорогая!..

Вновь, как в ту памятную новогоднюю ночь, ротмистра охватила страсть. Он бросился к девушке, опрокинул ее в снег и, забыв обо всех данных ей обещаниях, начал осыпать ее лицо поцелуями. Ее лицо горело на морозе, и он это чувствовал своими губами.

– Lise… О, Lise!.. – шептал он. – Если бы вы знали, как я вас люблю…

От неожиданности у нее перехватило дыхание. Она было принялась сопротивляться, однако не так решительно, как в прошлый раз, когда ротмистр впервые осмелился поцеловать ее.

– Вы же мне обещали… Вы обещали, Сергей Федорович, – лепетала она, но он ее не слышал. В этот момент он чувствовал в себе такой прилив нежности, что не в силах был остановиться.

– Я вас люблю, Лизонька!.. Люблю больше жизни, – шептал он, продолжая осыпать ее поцелуями. – А вы?.. Вы любите меня?

Ее сознание по-прежнему пыталось сопротивляться. Боже, что он говорит! В этот момент она почувствовала своими губами жар его губ, и силы оставили ее.

Так они и лежали в снегу, слитые в жарком поцелуе, пока не услышали в темноте чьи-то громкие хмельные голоса. То была компания молодых людей, которым, видно, надоело сидеть в прокуренных и наполненных винными парами казенных апартаментах, и они выбрались на мороз, чтобы проветрить свои мозги. Но и здесь их не оставил кураж. Пустив по кругу бутылку шампанского, они принялись весело переговариваться, превращая каждую фразу в смех, а какая-то барышня с посаженным хриплым голосом даже пыталась петь:

Мой костер в тумане светит,

Искры гаснут на лету…

Ночью нас никто не встретит,

Мы простимся на мосту…

Ее пыталтся перекричать чей-то надрывно-писклявый женский голос:

Не корите меня, не браните,

Не любить я его не могла,

Полюбивши же, все, что имела,

Все ему я тогда отдала…

Шатуров с Лизой затаились, думали, пронесет, но тут вдруг кому-то из молодых людей пришла в голову мысль прокатиться с ледяной горки, и тут же вся компания сорвалась с места и, подобно дикой орде, с громким улюлюканьем понеслась прямо на спрятавшуюся в сугробе парочку.

– Черт! – споткнувшись о ногу ротмистра, выругался кто-то из парней. – Черт, да тут кто-то есть!..

Тут же в темноте вспыхнул свет карманного фонарика.

– Вот так сюрприз! – произнес чей-то удивленный голос. – Да это никак моя сестра Лизка! Да с кем – с самим ротмистром Шатуровым!..

Лиза стразу узнала голос брата. Ее обуял страх. В следующую секунду она оттолкнула ротмистра от себя и попыталась встать.

– Дай ручку, сестренка! – с какой-то подчеркнутой издевкой предложил Петр.

– Уйди! – услышал он в ответ. – Ну, пожалуйста, выключите фонарик… – чуть не заплакала девушка.

Но кто-то упорно не хотел этого делать.

– Вам же сказали: выключите фонарь! – жестко проговорил Шатуров, выбираясь из сугроба и загораживая собой Лизу. – Или вы хотите неприятностей?

Молодежь стала дико хохотать. Смех был вызывающий, издевательский. Так бывает, когда стадо подвыпиших оболтусов вдруг находит беззащитный объект для глумления.

– Ты о каких неприятностях говоришь, дядя? – прозвучал за спиной Шатурова чей-то наглый голос.

Ротмистр понял, что дело приобретает сереьезный оборот, чего ни в коем случае нельзя было допустить. Нет, за себя он не боялся. Чего бояться боевому офицеру, которому не раз приходилось вступать в рукопашную схватку с врагом? Страшно было за Лизу, за ее репутацию. Не станет ли она после этого избегать его?

– Я сказал: немедленно выключите фонарь! – сжимая кулаки, прорычал Шатуров и сделал шаг вперед, но в этот момент кто-то нанес ему сильный удар в подбородок. Ротмистру всего-то и потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, и вот уже он сделал резкий выпад вперед, пытаясь добраться до фонаря.

– Бейте его! – закричала фальцетом какая-то кровожадная девица. – Ну же, бейте – чего стоите?!

Его окружили со всех сторон и начали бить. Он сопротивлялся, метался по кругу, словно затравленный волк, рычал, махал кулаками, пытаясь в темноте найти цель.

– Сволочи! Сопляки!

Но их было много. Их человек десять – двенадцать. Половина из них – девицы, но и они не отставали от своих кавалеров.

– Бей его, бе-ей! – кричала одна и тянулась к лицу ротмистра своими острыми когтями.

– Да свалите же вы его, свалите! И ногами, ногами… – Это уже другая, та, что пыталась петь низким голосом.

Юнцам и впрямь удалось свалить его. Он крутился волчком, вспарывая локтями снег и пытаясь избежать ударов; он хватал обидчиков за ноги, свалил одного, другого… Но тем на помощь пришли их друзья, и вот уже очередной носок тяжелого зимнего ботинка с маху въехал ему в бедро, другой попал в голову, третий… Но он продолжал сопротивляться.

– Немедленно прекратите! – где-то далеко-далеко, будто бы из другого мира, донесся до него умоляющий Лизин голос. – Петр!.. Петруша! Ну ты-то что?.. Прошу, останови их… Останови!

– Все, братцы, довольно! Он и так получил свое… – откликается на ее просьбу брат. – Пошли! Пошли!..

Но товарищи его уже озверели. Они пытались сломить сопротивление ротмистра: били его ногами, бросались на него с кулаками, но он отвечал обидчикам.

– Я сказал: пошли! – напряг глотку Петр. – Вы же его убьете…

– И пусть! Пусть!.. – захлебываясь от счастья момента, пищала какая-то девица и пыталась ударить ротмистра носком изящного хромового ботиночка.

– Да вы что, с ума, что ли, все сошли? Это же боевой офицер! – наконец сделал последнюю отчаянную попытку остановить бойню Петр. – Его сам генерал Семенов уважает. Прекратите немедленно!

Услышав фамилию грозного атамана, компания замерла в вопросе. Как? Неужто сам Семенов? Вот так да! Тогда нужно и в самом деле бежать, не то атамановы головорезы быстро им кишки-то выпустят.

Они ушли, а ротмистр остался лежать на снегу. Боли он не чувствовал – только обиду. Сопляки! Да кабы вы знали, на кого руку подняли! Да я же вас в порошок сотру… В нем клокотала злость, он был подавлен, унижен. Ладно, если бы все это происходило где-то, а то ведь на глазах у любимой. Лиза!.. Да она после всего, что случилось, и видеть его не захочет. Как же он, наверное, смешно сейчас выглядит!

Однако Лизу в этот момент мучило другое.

– Вам больно? – наклонившись, произнесла она и осторожно провела рукой по окровавленным волосам ротмистра. Свою пыжиковую шапку во время драки он потерял и лежал сейчас с непокрытой головой. Однако холода не чувствовал. – Вставайте же, Сергей Федорович… Вставайте… Или вам трудно?.. Может, позвать кого?

– Нет-нет… ни в коем случае… – едва слышно проговорил он. – Вы рядом со мной, и больше никого мне не надо.

И в этот момент произошло чудо: Лиза наклонилась и поцеловала Шатурова в губы. Этого он никак не ожидал, поэтому чуть было не заплакал от счастья. Все тело его болело от побоев, но теперь ему было на все наплевать, потому что в подарок за все эти унижения он получил поцелуй от самой желанной женщины на свете.

2

Всю следующую ночь Лиза не сомкнула глаз. Она переживала за ротмистра. «Бедный, – думала она, – его и пожалеть-то некому. Потому как здесь, на краю земли, у него нет ни одной родной души…»

Со слов Сергея Федоровича она знала, что на германскую он уходил из родительского дома, но где сейчас находятся его родственники, что с ними, он не знал. Последнее письмо от матери он получил еще в шестнадцатом году, когда в чине поручика находился в составе Русского экспедиционного корпуса, отправившегося под Верден выручать союзную Францию. Израненный и больной возвратился он в восемнадцатом в Россию, где и присоединился к белому движению. И снова были ранения, снова он валялся по госпиталям, после чего возвращался в строй и вел свой эскадрон в атаку.

«Милый-милый Сергей Федорович! – мысленно повторяла Лиза. – Спит ли он сейчас или тоже переживает? Наверное, переживает. Еще бы! Ведь он боевой офицер, а тут какие-то пьяные сопляки… Конечно, он бы смог с ними расправиться, но, видно, пожалел. И выстрелить мог – у него же всегда при себе оружие. Время-то вон какое! Всюду бандиты, всюду грабители… И откуда их набралось? Раньше-то город был тихим и спокойным, но после Гражданской войны он превратился в свалку человеческих страстей. Ведь сюда из России бежали не только порядочные люди, но и всякая мразь. Вот и получается, что по вечерам стало страшно выходить на улицу». У Лизы был свой опыт на этот счет. Однажды, когда она вечером возвращалась с работы, на нее в самом центре города, при свете фонарей напали два типа. Лиза отбивалась, как могла, но тем все равно удалось вырвать из ее рук сумочку. Она кричала, звала на помощь, но тщетно. Люди запуганы – самих бы не ограбили.

Что и говорить, время изменило людей. Стало больше насилия, больше вольностей. Взять хотя бы ее брата. Ведь он не был таким жестоким, но вчера он бил Сергея Федоровича. При этом бил так жестоко, будто бы перед ним был его злейший враг. Но какой Сергей Федорович ему враг?.. Да, потом Петр опомнился, но только после того, как Лиза попросила его остановить это безумие. А если бы ее не было, что тогда? Забили бы человека до смерти?..

При этой мысли у нее сжималось сердце. «Звери! Подлые звери! – негодует она. – И брат ее такой же негодяй, как его товарищи…» Нет, надо что-то делать. Рассказывать о его «подвигах» родителям она не станет – ведь он может в отместку рассказать им о ее связи с ротмистром. И вообще кляузничать – это последнее дело. Надо просто поговорить с Петром…

Кстати, где он сейчас бродит? За окном глубокая ночь, а его все нет… В общем, его нужно срочно перевоспитывать! – решила Лиза. И чем раньше она возьмется за это дело, тем лучше. Но вот вопрос, с чего начать? Разговоры, убеждения, скорей всего, ни к чему не приведут – брат уже не может жить без куража. Но, может, хотя бы даст обещание сбавить обороты? Его бы с хорошей девушкой познакомить, чтобы он забыл про своих разбитных дружков, но ведь он Лизу и слушать не хочет. Мол, я сам с усам!

Так и прошла ночь в тяжелых раздумьях, а утром, чуть свет, явился брат, который, чтобы никого не разбудить, тихонько прокрался в свою комнату и тут же завалился спать.

А вскоре проснулись родители. Мария Федоровна, как водится, решила еще немного понежиться в постели, а вот Владимир Федорович, у которого это не было в традиции, встал, набросил на себя домашний халат и подошел к окну. Глянув в затянутое ледяным ажуром стекло, он пришел в восторг.

Мороз и солнце; день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный —

Пора, красавица, проснись…

– процитировал он и блаженно потянулся.

– Что ж, пора так пора, – произнесла Мария Павловна и нехотя встала с постели. Голландка еще не успела остыть с вечера, и в комнате было достаточно тепло. – Как хорошо, дорогой, правда? – прильнув щекой к плечу мужа, проговорила она. – Семья вся в сборе, за окном чудесная природа… Приволье! Вот так бы всю жизнь.

– Да, дорогая, так бы всю жизнь, – согласился Владимир Иванович и нежно поцеловал ее в лоб.

В дверях родительской комнаты появилась Лиза.

– С добрым утром! – она пыталась по обыкновению быть задорной и приветливой, но не могла.

– Лизонька, ты случаем не захворала? – спросила ее Мария Павловна.

– Нет…

– Отчего ж тогда глаза у тебя такие больные?

«Боже, от мамы ничего нельзя утаить, тут же все заметит», – подумала Лиза.

– Разве больные? – Она подошла к туалетному столику у окна и, присев на пуфик, начала разглядывать себя. – Да, ты права, я выгляжу неважно. Может, это все оттого, что я легла поздно?..

– А что ты делала? – спросила мать.

– Я читала книгу, – соврала Лиза.

– Ну, тогда понятно, – улыбнулась Мария Павловна и тут же: – Ну, давайте быстренько приведем себя в порядок – и на завтрак. Столовские не любят, когда опаздывают.

– Ничего, – проговорил отец, – подождут. За это они деньги получают.

– И все-таки давайте поспешим, – сказала Мария Павловна и уже направилась в туалетную комнату, когда вдруг вспомнила о сыне. – А где наш Петруша? Поди, спит еще?

Лиза нахмурилась.

– Наверное, спит. Он же у нас соня.

Она хотела сказать что-то другое, но вовремя остановила себя. Сейчас она пойдет к Петру и серьезно поговорит с ним. Но когда она вошла в комнату брата и стала будить его, тот запротестовал.

– Уйди, сестра, я спать хочу, – не открывая глаз, проговорил он.

Лиза не отступала.

– Мне с тобой поговорить надо, – решительно заявила она.

– Потом, – поморщился он. – Видишь, я же конченый труп.

– Я серьезно! – настаивала сестра.

– И я серьезно… Все, уходи, я спать буду.

Лиза была в отчаянии. Она не знала, что делать.

– Тогда о твоем поведении мы будем говорить с родителями! – решилась она на крайность.

Угроза была воспринята адекватно. Испугавшись, что сестра и впрямь пойдет жаловаться на него, Петр ухватил ее за руку и притянул к себе.

– И не вздумай! – усевшись на край постели, прошипел он ей в лицо. – Тогда и я расскажу им все про тебя.

– И что же ты расскажешь? – освобождая из плена руку, спросила Лиза.

– А ты будто не знаешь! – ухмыльнулся брат и широко зевнул. Он еще не протрезвел, и это было заметно по его плывущим в тумане глазам.

– Ты имеешь в виду ротмистра Шатурова? Но ведь в том, что мы были вместе, нет ничего предосудительного! – с чувством произнесла девушка.

Петр снова зевнул.

– Ну да, конечно, если не считать того, что мы вас застали в весьма щекотливом положении.

– Это еще в каком таком положении? – нахмурилась сестра и с опаской посмотрела на неплотно прикрытую дверь комнаты.

Петр ухмыльнулся.

– А в таком!.. Ты что забыла?..

Лиза покраснела и опустила глаза.

– Ты не так нас понял, – негромко проговорила она. – Ты вообще все привык обращать в пошлость! Петр, что с тобой случилось? – Она села рядом с братом.

– Со мной? – не понял он. – Со мной-то ничего не происходит, а вот ты… Послушай, Лизка, – с укором взглянул он на сестру. – Зачем тебе нужен этот негодяй?

Лиза вспыхнула.

– Негодяй? Это кто же негодяй-то? Сергей Федорович? Так ты ошибаешься! – в сердцах произнесла она. – Ротмистр Шатуров – честный и порядочный человек. Он же… Он за отечество воевал, а вы… Как вы смели бить его?.. Заслуженного человека… Да он… Да он… Вы и мизинца его не стоите! Вы – обыкновенная шантрапа, а он герой…

У Лизы из глаз покатились слезы. Они такие искренние и чистые, как и ее короткая и незапятнанная жизнь.

– Ты будь… осторожнее в выражениях, – поморщился брат и вдруг удивленно посмотрел на сестру. Такой он ее еще не видел. Лицо бледное, а в глазах боль и отчаяние.

– Ты думаешь, я не знаю, кто подговорил этих идиотов избить Сергея Федоровича? Ты! Потому что ты ненавидишь его… – неожиданно заявила она.

Петр набычился.

– Да, представь себе, ненавижу… Я же знаю, чем закончатся все эти его ухаживания…

– И чем же? – встала в позу Лиза.

– Не прикидывайся дурочкой – тебе это хорошо известно! – хмыкнул Петр. – И что ты будешь делать, когда он бросит тебя? Как ты будешь людям в глаза смотреть? Вот я и не хочу, чтобы тебя постигла участь главной героини из островской «Грозы». Сама знаешь, чем там все закончилось… А ты моя сестра, и я хочу спасти тебя.

Лиза впала в отчаяние и не знала, что сказать.

– Ты… ты болван!.. Болван! – повторяла она. – Неужели ты думаешь, что я…

Петр взял ее за руку и притянул к себе.

– Во-первых, тише – родители могут услышать… А, во-вторых… – Он пытался подобрать нужное слово. – Во-вторых, сестренка, я знаю жизнь немного лучше, чем ты…

На Лизиных губах появилась усмешка.

– То, что ты водишься с этими сомнительного вида девицами, еще не значит, что ты больше меня повидал на этом свете.

Петр поморщился.

– Да при чем здесь девицы! Впрочем, это тоже своего рода школа жизни. Я смотрю на них, на поведение окружающих меня людей и анализирую. Так я понял, что жизнь – это обман. Да-да, обман! При этом цель человечества – это как можно больше обмануть себе подобных… Чтобы выжить в этом аду.

– В каком еще аду? – не поняла Лиза.

– А в таком! Это ты видишь все сквозь розовые очки, а я-то уже давно их сбросил… Мир жесток и обманчив – запомни это. А ты… – Он усмехнулся. – Ты же готова идеализировать все на свете. Даже такого дьявола, как ротмистр Шатуров, ты пытаешься представить ангелом. Но ангелов, дорогая моя, вообще не существует! Это все легенды, обман. И это ты должна запомнить навсегда. Иначе эта жизнь тебя проглотит с потрохами.

– Нет, Петя! Нет, нет и нет! Люди все, как один, хорошие, только их нужно понять. А ты не способен это сделать, потому… Потому и ненавидишь всех. Что с тобой стало? Ты же был добрым и людей любил.

– А сейчас не люблю, – нахмурился брат. Можно было видеть, как тяжело ему дается с похмелья каждое слово. Ему бы поспать, а тут сестра пристала со своими нравоучениями.

– Жаль, – вздохнула Лиза. – Как же ты тогда собираешься жить?

Петр пожал плечами.

– Я слышал, скоро будет война… Пойду добровольцем на фронт.

– Дурак! – укоризненно посмотрела на него Лиза. – Тебе бы влюбиться – и все тогда встанет на свои места. Посмотри, сколько девушек вокруг хороших… Ну, братик, перестань меня пугать! Ты же не такой… Пойми, так жить нельзя…

Петр оставался безучастен к ее словам.

– Ты, случайно, не собралась пожаловаться на меня родителям? – неожиданно спросил он сестру.

– И не думала! – ответила Лиза.

– Ну, тогда и я им ничего не скажу про твоего ротмистра… Только запомни, что я тебе сказал. Господин Шатуров не тот, за кого себя выдает.

– А вот мне сердце подсказывает другое… – улыбнулась Лиза. – Кстати, ты сегодня снова пойдешь к своим друзьям?

– Обязательно! – без тени сомнения ответил Петр. – Там я хотя бы на время отключаюсь от этой проклятой жизни. Посмотри, Лиза, как мы живем… У нас нет ни отечества, ни денег – ничего. Какие-то жалкие бродяги. Разве это жизнь?

Лиза пожала плечами. Она еще не понимала этого. Она еще одной ногой стояла в детстве, а другой пробовала нащупать ту тропинку, что повела бы ее вперед, к взрослой жизни.

– Возьми меня с собой, – неожиданно поросила она брата.

Тот как-то странно посмотрел на нее.

– Я не ослышался? – спросил он. – Нет, сестренка, и не проси. Там такой гадюшник – не приведи господи.

– Но ты же ходишь туда! – не отступала Лиза.

– Хожу – и что из того? Мне ведь все равно… Нет, Lise, говорю тебе, это все не для тебя. Я не хочу, чтобы ты видела обратную сторону жизни. Ты слишком ранима и добра. Вот и оставайся такой навсегда. Иначе ты разочаруешься в жизни.

– Как это произошло с тобой? – пристально посмотрела на Петрушу сестра.

– Да… И не только со мной, – вздохнул брат.

– Тогда зачем ты туда ходишь? – не понимала Лиза, и тут же ее охватил страх. Ведь ротмистр, наверное, тоже видел все, что там происходит! Тогда его нужно спасать. И брата спасать, и его. – Зачем ты туда ходишь? – Петр не отвечал. – Ну, говори же! – наступала сестра.

Петр покачал головой.

– Зачем тебе это знать? А впрочем… – Он махнул рукой. – Пойми, сестренка… мир катится к пропасти. Человеку мыслящему это трудно пережить, и он ищет отдушину… Или забвения… Или что там еще?.. – Он на какое-то время умолк. – Короче, каждый спасается, как может.

Лиза фыркнула.

– Ты считаешь разврат, пьянство, драки спасением? Да ты просто слабый человек!.. А вот Сергей Федорович другой.

– Брось ты! – с какой-то вселенской тоской в голосе произнес Петр. – Он такой же, как все, только делает вид, что ему хорошо.

Лизины глаза, которые еще мгновение назад выглядели больными и потухшими, неожиданно наполнились светом.

– А может, ему и в самом деле хорошо, – проговорила она. – Ну так ты возьмешь меня с собой? – повторила она свою просьбу. – Да не бойся, я не буду смотреть по сторонам и видеть всю вашу грязь. Мне бы Сергея Федоровича навестить. Как он там? Может, ему помощь требуется… – Она судорожно вздохнула. – Нет, Петр, вы все-таки звери! Настоящие звери! Так избить человека… У меня даже в уме все это не укладывается…

Петр поморщился.

– Ну, полно тебе, сестра, полно! Мне неприятно все это слышать…

– Тебе неприятно! – передразнила его Лиза. – А каково сейчас Сергею Федоровичу?

– Хорошо. Ты… пойдешь к своему ротмистру! – неожиданно заявил брат. – Только помни: если он тебя обидит, я его убью… Кстати, что ты скажешь родителям? Пошла погулять по ночному лесу?.. – Он усмехнулся. – Ну хорошо: я им скажу, что хочу познакомить тебя с приличной компанией молодых людей – идет?..

– С приличной компанией… – с издевкой повторила сестра. – Ну-ну…

– Не нравится? – спросил брат.

– Нет-нет, я согласна! – поторопилась исправить ошибку Лиза, испугавшись, что брат передумает и не возьмет ее с собой.

В этот момент дверь отворилась и в комнату вошла мать.

– Дети, это что такое? Быстренько приведите себя в порядок – и марш в столовую!

Лиза, подчиняясь материнскому приказу, тут же выпорхнула из комнаты, тогда как Петр, сославшись на плохое самочувствие, снова лег спать. Так он и проспал весь день, а вечером снова был бодр и готов к очередным подвигам. К Лизиному удивлению, просьба брата отпустить ее вместе с ним на вечеринку была воспринята родителями положительно. Дело молодое – идите. А мы тоже попробуем чем-нибудь развлечься. Давеча краем уха слышали, что кто-то партнеров для виста искал, вот мы и…

Лиза с замиранием сердца шла в этот таинственный дом, где, по слухам, творилось что-то невероятное. Уже у входа они с братом столкнулись с двумя подвыпившими девицами, которые, узнав Петра, тут же стали вешаться ему на шею.

– А вот и наш Петенька явился! Сейчас он нас угостит шампанским!

В другой раз, скорее всего, он так бы и поступил, но сейчас рядом с ним была сестра.

– Я не один – видите? – указал он глазами на Лизоньку и, тут же взяв ее за руку, повел по коридору.

В отличие от пансионата, в котором остановились Гридасовы, здешний мир был наполнен безудержным весельем. В нижнем вестибюле во всю ивановскую гремела музыка и полупьяная публика, выделывая на паркете замысловатые па, лихо отплясывала чарльстон.

– Эй, Гридасов! – завидев Петра в сопровождении юной прелестницы, бросился к нему какой-то пьяный казачок с погонами подъесаула. – Это ж кто такая будет? А ну познакомь! – оглядев Лизу с ног до головы сальными глазами, потребовал он.

– Это моя сестра, – скороговоркой проговорил Петр. – Прости, Степаненко, нам некогда.

– А я не отпущу вас! – заявил тот и даже попытался обнять Лизу. – Вначале шампанское!

– Позже, Степаненко, позже!

Он с трудом вырвал испуганную сестру из лап служивого и потащил ее к лестнице, где они нос к носу столкнулись с каким-то зрелого вида господином в смокинге. Тот был уже навеселе.

– Какая козочка! – глянув на Лизу, изумился он. – И почему, интересно, я тебя раньше здесь не видел?

Он попытался потрепать ее за щеку, однако тут же получил от Петра смачную оплеуху.

– Ах ты, сопляк! Ты на кого руку поднял? Да я тебя сейчас… – Он размахнулся, чтобы ударить обидчика, но в тот же момент сам получил по зубам. Нет, не зря Петр упросил своего дружка Жоржа Лиманского дать ему несколько уроков бокса – теперь вот пригодилось.

Поняв, что ему не справиться с Петром, господин в смокинге отступил. Правда, пообещал, что тому это не пройдет даром. Вот, дескать, вернемся в Харбин – там я с тобой и рассчитаюсь.

– Вот такие здесь порядки, Lise, – поднимаясь по лестнице, произнес Петр.

– Ужасные порядки, – сказала сестра. – И тебе это нравится?

Тот усмехнулся.

– По крайней мере здесь можно забыться и уйти от действительности. А что толку наблюдать за тем, как рушится этот мир?

– Так мы, люди, сами и рушим его! – заметила Лиза. – Вам бы всем здесь задуматься над тем, как его спасти, но вы вместо этого пытаетесь спрятаться… Ну точно как страусы!

…Шатуров был страшно удивлен, увидев в дверях Лизу. Лоб его был перебинтован, а под левым глазом сиял большой синяк.

– Ну все, я пошел… – мельком взглянув на ротмистра и разглядев на его лице следы побоев, несколько виновато проговорил Петр. – Только ты недолго, – предупредил он сестру. – Запомни, я несу за тебя ответственность.

Последние слова были обращены не только к сестре, но и к Шатурову. Дескать, попробуй только ее обидеть!..

И вот они остались одни… Ротмистр был настолько обескуражен появлением Лизы, что сразу не нашелся, что ей сказать.

– Вы бы хоть, Сергей Федорович, сесть девушке предложили, – лукаво взглянув на ротмистра, произнесла она.

– Да-да, конечно… – засуетился он. – Вот стул – садитесь, Lise…

Она села и неторопливо оглядела комнату. Здесь, в отличие от довольно просторных и неплохо меблированных «семейных» апартаментов, в которых поселились Гридасовы, все было предельно просто: круглый дубовый стол под большим синим абажуром, два венских стула, у левой стены – неубранная кровать, возле которой лежал небольшой потертый половичок, при ней тумбочка. Вот, пожалуй, и все. Хотя нет, был еще буфет с набором хрусталя да неприкрытая дверь в ванную комнату.

– Почему вы молчите? – неожиданно спросила она.

– Я глупею при вас… – ответил он.

Лиза как-то по-детски мило пожала плечами.

– А знаете, я все время думала о вас, – сказала она и внимательно посмотрела на ротмистра. – Как вы себя чувствуете?

– Да, ерунда… – отмахнулся он. – Послушайте, Lise, может, я за шампанским сбегаю в буфет? Надо же нам как-то отметить нашу встречу. – Она решительно замотала головой, дескать, я не для этого сюда пришла, но он будто бы не заметил этого жеста. – Вы тут хозяйничайте, а я быстро… Да, и шубку можете скинуть.

Он ушел, оставив Лизу наедине со своими мыслями. Ей было неловко оттого, что она без спроса явилась сюда, в это холостяцкое убежище! В то же время она испытывала великое волнение, погружаясь в незнакомый ей мир, где всюду витал тревожный и пугающий ее запах мужчины.

– Ну, вот и наше шампанское! – возвестил ротмистр, возвращаясь из буфета. Он поставил бутылку на стол, рядом положил большую коробку с шоколадными конфетами и кулек с мандаринами. – Сейчас будем пировать. Только вы все-таки снимите свою драгоценную шубку, – улыбнулся он. – Не бойтесь, тут не Северный полюс.

Потом они пили шампанское. Лиза поначалу вела себя скованно, но после первого выпитого ею фужера немного расслабилась. Потом и вовсе осмелела и предложила Сергею Федоровичу сходить и потанцевать под виктролу.

– А давайте лучше здесь потанцуем. Ну, куда я пойду в таком виде? Ведь засмеют…

Лиза с удивлением посмотрела на него.

– Но тут же нет музыки.

– А мы будем подпевать себе… Вот так…

Он заставил ее выйти из-за стола и, прижав к себе, начал делать незамысловатые па, при этом негромко напевая какой-то модный французский мотив. Положив голову на его плечо, она пыталась подпевать ему. Слов она не знала, но мелодия была ей хорошо знакома.

– Как я счастлив, Lise, что мы вместе! – горячо прошептал он ей на ухо. – А тебе?.. – сам того не замечая, перешел он вдруг на «ты». – Тебе хорошо со мной?

– Ну, конечно же… Правда, хорошо! – заметив его недоверчивый взгляд, она пыталась убедить его.

Он подарил ей долгий страстный поцелуй. У нее закружилась голова. Не то от выпитого, не то от проснувшихся не вдруг чувств. И тогда он поднял ее на руки и положил на неубранную постель. Она не сопротивлялась, у нее не было на это сил.

Он долго и жадно целовал ее. Ее охватила дрожь. Одна половина ее сознания, та, что в чем-то сомневается, еще находилась там, перед запретной чертой, а другая, презрев опасность, уже спешит к счастью или же к пропасти, к которой веда ее проснувшаяся страсть.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, но в дверь постучали.

«Проклятие! – выругался про себя Шатуров. – И кого это черти принесли?»

– Кто там? – не выпуская Лизу из своих объятий, спросил он чуть дрожавшим от чувств голосом.

Это был Петр.

– Немедленно открывайте! – потребовал он. – Ну же!..

Услышав знакомый голос, Лиза в страхе выскользнула из рук ротмистра и, отбежав к окну, стала быстро-быстро приводить себя в порядок. Шатуров нехотя последовал ее примеру.

– Откройте же дверь!.. – наконец произнесла девушка, с укором глянув на Сергея Федоровича, из темных глаз которого еще не исчезла мутная пелена страсти и появились первые признаки явного разочарования.

Петр был уже достаточно пьян, а потому бесцеремонен. Он без разрешения вошел в номер и осмотрелся. Взгляд его скользнул по неубранной постели и остановился на пустой бутылке, которая одиноко и вызывающе стояла посреди стола в окружении мандариновых шкурок.

– А мы с Сергеем Федоровичем пили шампанское… – пытаясь казаться веселой и беспечной, проговорила Лиза.

– Я вижу… – нахмурился брат и снова подозрительно посмотрел на постель. – Ну все, сестренка. Нам пора идти домой – наверное, родители заждались.

Она накинула на себя свою кроличью шубку и, потупив глаза, покорно последовала за Петром, оставив ротмистра наедине со своими чувствами и мыслями. Однако тот не мог отпустить Лизу, не попрощавшись с ней.

– Lise, вас можно на минутку? – крикнул он ей вслед. Она посмотрела на брата.

– Только на минуту… – строго произнес тот, и она поспешила навстречу ротмистру. Тот взял ее за руку и увел в свой номер.

– Лизонька, мы ведь не попрощались… – прикрыв дверь и обняв девушку, сказал он.

– Да, не попрощались…

Он начал покрывать поцелуями ее лицо.

– Я никому… никому тебя не отдам! – жарко шептал он ей. – Ты слышишь меня?

– Я слышу…

– Жаль, что так все произошло…

– Вы о чем?

– Прошу: не «выкай» больше…

– Прости.

– Жаль, что наша встреча была такой короткой.

– Нет, ничего… Все хорошо…

– Но мы же должны были еще так много друг другу сказать…

– Но это же, надеюсь, не последний наш вечер.

– Да, конечно… и все же… – Шатуров перевел дыхание. – Ты помнишь, что говорил герой Грина своей возлюбленной? «Мы будем жить долго, счастливо и умрем в один день».

– Я не хочу умирать, я хочу жить.

– Но ведь когда-то все равно придется. Так вот я хочу, чтобы и мы умерли в один день… Умирали и держались бы за руки.

Он по-доброму улыбнулся и погладил ее по голове. Она прижалась к его груди и о чем-то задумалась.

– О чем ты думаешь? – спросил ее Шатуров.

Лиза как-то порывисто вздохнула.

– Я не знаю, что с нами будет завтра, поэтому я боюсь… – проговорила она.

– Чего ты боишься, милая?

– Неизвестности…

– Все будет хорошо, – погладил он ее по голове. – Я же всегда буду рядом с тобой, а я человек везучий. Так что будь спокойна. Если надо, я увезу тебя на край света, где тебя не достанет беда.

– А родители мои? Они-то как?..

– О них я тоже позабочусь, – заверил Шатуров.

– Спасибо… Как хорошо, когда у тебя есть верный друг.

Она доверчиво посмотрела на ротмистра.

– Но ведь я тебе уже не только друг… Скажи, я могу на что-то рассчитывать? – Она молчала. – Так да или нет?

– Я к вам…

– Может, будем на «ты»? – поморщился он.

– Прости, я еще не привыкла…

– Ну, так как?

– Я к тебе хорошо отношусь.

– И всего-то? – Он вздохнул.

– Прошу, не надо на меня обижаться, – с мольбой смотрела на ротмистра Лиза. – Ведь нельзя же так сразу… К человеку нужно привыкнуть – или я не права?

– Нет, ты права, права! В самом деле, зачем форсировать события… Все должно идти своим чередом.

Из разговор прервал решительный голос по ту сторону дверей.

– Все, Лиза, пошли!

И она ушла. Растерянная, взволнованная и чуточку счастливая. Ведь у нее появился верный друг, который обещал в это смутное время не оставить ее в беде.

А на следующий день, когда они снова встретились с Сергеем Федоровичем, он ей сделал предложение. Пойти к нему в номер она отказалась, и они целый вечер бродили среди сугробов, дыша морозным азиатским воздухом. Когда они прощались, он неожиданно взял ее руку, снял с нее вязаную из заячьего пуха варежку и надел на безымянный пальчик кольцо. Оказывается, днем он съездил в город и в одном из ювелирных магазинов выбрал для Лизы подарок.

– Что это значит? – с удивлением посмотрев на ротмистра, растерянно произнесла Лиза.

– Это означает, что я вам делаю предложение…

Она вспыхнула. Как? Так скоро? Но ведь так не бывает! Необходимо время, чтобы получше узнать друг друга… А вдруг он разочаруется во мне? Или я? Ей хотелось сказать об этом ротмистру, но она промолчала. Просто обняла его и поцеловала в щеку. То ли из благодарности, то ли и в самом деле была готова покориться судьбе.

Шатуров был на седьмом небе от счастья. Теперь ему оставалось только объявить о своей помолвке родителям Лизы, а потом уже думать о свадьбе. Черт возьми, как хорошо все складывается! Впрочем, он везунчик, и об этом он не боится говорить. Конечно, Лиза пока что лишь увлечена им, но любить – нет, не любит. Для этого нужно время. Но он сделает все, чтобы пробудить в ней чувства. А потом у них будет долгая счастливая жизнь. И в том у Сергея Федоровича не было никаких сомнений.

Часть вторая

Глава первая. Харбин

1

Харбин поразил Болохова своим поистине столичным размахом, где больше было от Европы, чем от Азии. Чистые широкие улицы с рядами красивых зданий различных архитектурных стилей, хорошо обустроенные площади и парки; вполне современная набережная Сунгари… За городом – европейского вида дачные поселки… И люди, люди… Это был настоящий русский Вавилон. Осколок старой России. Государство в государстве со своей бюрократией, армией и экономикой. Трудно было поверить, что еще каких-то лет тридцать назад на этом месте ютилась кучка деревенских фанз, вокруг которой были бескрайние заросли гаоляна.

И все-таки это был уже не тот Харбин, который некогда славился своей умиротворенностью. Еще недавно здесь была лишь русская колония, в которую входили осевшие в этом далеком краю бывшие строители КВЖД, а теперь в этом городе нашли пристанище отступившие с боями из Монголии остатки войск барона Унгерна, Семенова из Забайкалья, Калмыкова со среднего Амура, боевой рати Дитерихса. Среди этих десятков тысяч беженцев, укрывшихся в Маньчжурии, было немало видных командиров белой армии, представителей колчаковской администрации, различных чиновников, подвизавшихся при правительствах всевозможной окраски, часто сменявших друг друга в Забайкалье и на российском Дальнем Востоке. С исходом всей этой армады закончилась изнурительная пятилетняя Гражданская война, а вместе с ней столь же продолжительная иностранная вооруженная интервенция.

…Добравшись до Харбина, Болохов первым делом решил снять номер в какой-нибудь недорогой гостинице и выспаться. Дорога вымотала его так, что он едва волочил ноги. Впрочем, то, что эти китайцы называли здесь дорогой, было больше похоже на вспаханное гусеницами обледеневшее поле. Одни колдобины да ямы. Попутку, которая везла Болохова, трясло так, что от ужаса ухали кишки в животе. А тут еще этот зверский холод. Хорошо, что он взял с собой бутылку ханшина, иначе бы, наверное, околел. Водка была вонючей и отвратительной на вкус, но что было делать – пил. Шофер-китаец откровенно сочувствовал ему, наблюдая за тем, с каким отвращением он каждый раз прикладывался к горлышку, после чего долго не мог прийти в себя, пытался справиться с тошнотой.

То и дело навстречу им попадались колонны грузовиков с солдатами и тягачи с пушками и крупнокалиберными минометами на прицепе. Куда это они? – спрашивал Александр водителя, но тот или не понимал его или просто не хотел говорить правду. Вместо ответа он лишь хитровато улыбался и заученно повторял: «Хоросе, друга, осень хоросе…». Но Болохов и без того понял, что вся эта рать движется к российским границам. «Значит, тут и впрямь что-то назревает, – с тревогой подумал он. – Интересно, а как себя чувствуют русские в Харбине, видя, как над ними сгущаются тучи? Хотя кому-то это и по душе. Тем же, к примеру, боевикам из “Русского общевоинского союза”… А еще атаману Семенову, который спит и видит себя правителем Сибири. Все они живут на японские деньги, ну а деньги, как известно, нужно отрабатывать. Поэтому случись на границе какая заваруха, вся эта огромная армия выступит на стороне китайцев, а там, глядишь, и японцы подтянутся. И тогда что, снова война?..»

Но для Болохова, можно считать, эта война никогда и не кончалась. Только его фронт незримый. Но и там проливается кровь, и там вершатся великие дела и решаются судьбы людские. Вот и в Харбин он едет не на прогулку, а чтобы продолжить эту незримую войну, где, как и в большой войне, существует своя стратегия и тактика. Ну а побеждает здесь, как и положено, тот, кто лучше к этой войне подготовлен и кто обладает большим талантом стратега.

…Бродить по хорошо иллюминированным улицам города для Болохова было рискованно, потому как у него не было при себе никаких документов, кроме «липового» удостоверения сотрудника одной из центральных советских газет да еще записки, которую Миязаки велел вручить лично в руки некоему господину Наямото из японской военной миссии в Харбине, так что он легко мог стать желанным трофеем для любого полицейского или военного патруля. Ведь город в последние годы стал, по сути, враждебной для советских людей территорией, где правили бал бывшие белогвардейцы, которые жили в дружбе и согласии с местной китайской администрацией и полицейскими.

Попросив шофера высадить его на окраине города, где располагались бедные городские кварталы и где многое еще напоминало о начале строительства КВЖД, те же циновочные домишки, Болохов отправился на поиски гостиницы, и уже скоро он понял, что в Китае снять угол так же легко, как найти Большую Медведицу на небе. Рта не успеешь открыть, как на тебя обрушивалась лавина всевозможных предложений. И главное, все здесь было рассчитано на любой вкус и кошелек. Хочешь комфорта – получишь комфорт, нет для этого денег – найдется что-нибудь и для тебя. При этом жить ты будешь не обязательно в гостинице – здесь, в Китае, любой дом гостеприимно распахнет для тебя двери – только плати.

Однако, несмотря на то, что угол в частном секторе стоил гораздо дешевле, чем в самой захудалой гостинице, он все же остановился на последнем варианте. Живя у кого-то на постое, постоянно находишься в окружении чужих людей, а ему нужен был покой.

Гостиницей служил бывший железнодорожный барак, однако она была вполне пригодна для скромного проживания. Единственным ее недостатком было то, что здесь отсутствовал теплый сортир, но это такая мелочь по сравнению с тем, что здешние постояльцы испытывали по ночам, в полном смысле слова сражаясь с полчищами голодных клопов.

…Болохов проспал почти целые сутки. Встал только к вечеру следующего дня и понял, насколько он голоден. При гостинице ничего похожего на буфет или ресторан не оказалось. Однако ее хозяин, сухонький пожилой китаец с реденькой седой бородкой, на котором смешно, словно на пугале, висел синий поношенный халат, а голову прикрывала маленькая восточная шапочка, сообщил ему на плохом русском, что вокруг полно всякого рода закусочных, где он может недорого поужинать.

В самом деле, таких заведений тут оказалась целая прорва. Они сплошной чередой шли вдоль улиц и переулков, при этом не заметить их было невозможно: их выдавали огромные бумажные фонари, которые висели над входом. Выбирай, как говорится, – не хочу. Желаешь отведать китайскую кухню – ступай на красный фонарь, монгольскую – на синий. Ну а если хочешь европейской изысканности и шика – тогда иди в русский ресторан.

Но шиковать Болохову было, по сути, не на что. В конце концов не может же бывший простой советский служащий, которого он должен был изображать, иметь при себе кучу денег. Так, мелочишка, которую он вроде того что скопил на черный день.

Ужинал он в маленькой харчевне, где, кроме него, больше никого не было, если не считать невысокого средних лет китайца с наполовину бритым черепом и косичкой за спиной да застенчивой, похожей на серую мышку женщины, которая, по-видимому, была его женой. Как и на большинстве здешних китайцев, на них были пошитые из дабы синие рубахи и штаны, а на ногах матерчатые тапочки. Усевшись поодаль, они с интересом и вниманием наблюдали за тем, как их единственный посетитель уплетает за обе щеки рис, приправленный соевым соусом, запивая его легким харбинским пивом. Поведи он сейчас бровью – и они тут же бросятся выполнять любое его желание – только бы посетителю понравилось у них.

– Вкусно, – орудуя алюминиевой ложкой – попытался есть палочками, но у него ничего из этого не вышло, – проговорил Александр. В ответ доброжелательные улыбки и подобострастные кивки.

– Хоросе!.. Вкусно, вкусно… Хоросе!

Только бы этот русский оценил их труд! Только бы он еще что-нибудь заказал, говорили их почти счастливые глаза. Однако тот довольствовался малым. Странно! А ведь по виду не скажешь, что он беден. Мог бы вдобавок ко всему и свинину в кисло-сладком соусе заказать или ту же курицу «по-гунбао». Но русский, доев рис и допив пиво, больше не стал ничего заказывать. Рассчитавшись, он ушел, оставив за спиной разочарованные взгляды китайцев.

Выйдя из харчевни, Болохов огляделся. То была неширокая улочка, утопавшая в сизой морозной дымке, сквозь завесу которой, словно вода через толстый слой песка, робко просачивался свет редких электрических фонарей. Здесь жил, по всему было видно, небогатый люд, скорее всего, бывшие строители дороги, которые потом так и остались в этих местах. Жилища все были сплошь ветхие и деревянные, вдоль которых пролегали под стать им скрипучие дощатые тротуары. Ни извозчиков, ни шума автомобилей – тишина. Однако стоило Болохову чуток углубиться в городские кварталы, как картина стала резко меняться. Вместо узких улочек появились хорошо освещенные проспекты с красивыми, вполне современными зданиями. Здесь даже в этот сумеречный час было довольно оживленно. Толпы людей, светящиеся огнями витрины магазинов, извозчичьи пролетки с фыркающими на бегу лошадьми, визгливые тормоза авто – все это не могло не волновать Болохова, с детства привыкшего к городской суете.

В гостиницу возвращаться ему не хотелось. Он выспался, а больше там и делать было нечего. Решил подышать волнующим и одновременно таким тревожным воздухом чужого азиатского города. Подняв воротник пальто, он спрятался в тени какой-то аркады и оттуда стал с интересом наблюдать за происходящим. Рабочий день закончился, и об этом еще час назад возвестили протяжные гудки заводских труб, разбудившие в Болохове ностальгические чувства. Так же вот и в его родном Питере два раза в день сотрясали воздух протяжные гудки, отмечая начало и конец рабочего дня.

Вот мимо него прошли две молоденькие дамочки, одетые в черные котиковые дошки, оставив после себя едва уловимый запах тонких духов. Наверное, задержавшиеся на работе служащие какой-то конторы, решил Александр. Следом, по-стариковски шаркая, проковылял далеко еще не старый гражданин в шубе. Таких, как он, в России называют ростопчами, вспомнил Александр. Ну есть же люди, у которых с детства старческая походка. Потому и ростопча…

А вот это, наверное, муж с женой. Идут не спеша – видно, никуда не торопятся. Но почему? Человек всегда должен куда-то спешить, – потерев перчаткой замерзший нос, думал Болохов. Из дома на работу, с работы домой… Не домой – так на собрание какое-нибудь или митинг. Или у них здесь этого нет? Тогда им легче живется. Они тут вообще ведут себя так, будто бы в мире ничего не происходит. А на самом деле все очень серьезно. Вот и здесь со дня на день может начаться война. А они ухом не ведут…

Так он и стоял, пока окончательно не замерз и не застучал зубами. Только после этого он решил вернуться в гостиницу. По пути купил у мальчишки-разносчика вечерний номер «Русских ведомостей» – это ему и помогло скрасить остаток дня.

Всю ночь ему снился один и тот же сон – будто бы его арестовывают японцы и, обвинив в шпионаже, приговаривают к смертной казни, и он несколько раз просыпался в холодном поту. Потому так и обрадовался, когда первый луч солнца, пробив морозную мглу, пробрался к нему в комнату через незанавешенное окно и заставил его окончательно пробудиться.

Новый день он начал с того, что позавтракал и, купив в книжных развалах букинистического магазинчика карту Харбина, начал внимательно изучать ее.

Это был огромный мир бесконечных кварталов, улиц, площадей, парков, вокзалов, среди хитросплетений которых бежали голубые вены ручьев и речушек, которые поглощал в себе широкий шлейф Сунхуацзян, или, как ее называли русские, Сунгари. И все это было пронизано во все стороны света черно-белыми стрелами железной дороги, вкруг которой, в общем, и восстал этот город из небытия.

Большинство названий улиц Болохову ни о чем не говорили. Город-то, как там ни крути, китайский, соответственно и география здесь чужая. Цзяньго Цзе, Хаси Дацзе, Уаосин Лу, Вайцзин Лу… Но вот среди этих незнакомых названий появляется что-то родное: улица Гоголя, Свято-Николаевский кафедральный собор, Покровский собор, Иверский храм, площадь Архитектуры, храм Святой Софии, отель «Модерн», фирма «Чурин», Центральный проспект, зоопарк, Харбинский политехнический институт… А вот и то, что нужно Болохову, – Николаевская улица. Именно здесь находится резиденция местного отделения РОВС, боевики которой не так давно совершили теракт, подложив бомбу в здание советского консульства в Харбине. Правда, ответственность за него никто на себя не взял, однако агентам советской разведки быстро удалось установить истину. В ответ Москва потребовала от своих людей нанести ответный удар. Но пока суд да дело, боевики успели подорвать состав с пшеницей, который был закуплен торгпредством СССР в Китае. Вскоре их жертвами стали двое советских специалистов, работавших на железной дороге, позже был убит представитель торгпредства… В общем, боевики РОВС брали ситуацию в свои руки, пытаясь запугать всех, кто имел в кармане советский паспорт или же кто сочувствовал Советам.

Им помогала молодежь из «Русского студенческого общества», которая называла себя фашистами. В отличие от организации РОВС, получавшей пропагандистскую литературу, в том числе газету «Часовой» из Парижа, у этих были свои печатные издания: газета «Наш путь», пропагандистский ежемесячный журнал «Нация», а также нелегально издаваемый листок под названием «Фашист», главным редактором которых был некто Константин Владимирович Родзаевский, подписывавший свои статьи псевдонимом Факелов.

У Болохова были кое-какие сведения об этом человеке. Так, он знал, что тот в 1924 году окончил Благовещенскую мужскую гимназию, после чего вполне легально выехал в Харбин для дальнейшей учебы на Юридическом факультете – так называлось высшее учебное заведение, дававшее юридическое образование. Там он вступил в «Русское студенческое общество», где сразу проявил завидную социальную активность, выказав при этом свое негативное отношение к советской власти. Все это – и его ортодоксальность мышления и антисоветская направленность мировоззрения – привлекли к нему внимание определенной части студенчества, которое сразу увидело в нем своего лидера.

По данным советской разведки, Родзаевский, действовавший согласно своей антисоветской националистической концепции, был связан с японской военной миссией в Харбине. Японцы обеспечивали его и его товарищей не только нужной литературой, но и поддерживали финансово. Деньги, а также умело поставленная пропагандистская работа в «Русском студенческом обществе», сделали свое дело: молодежь потянулась к Родзаевскому, и уже скоро он стал признанным лидером русских националистов.

На первых порах Москву мало интересовала деятельность этих людей. Ведь до прихода Родзаевского в студенческое общество там занимались в основном лишь тем, что оказывали помощь молодым людям, прибывавшим на учебу в Харбин из других мест. Но когда тот вместе со своим активом создал «Союз национальных синдикатов русских рабочих фашистов» – прообраз будущей Русской фашистской партии, и бросил лозунг: «Советской пятилетке противопоставим фашистскую трехлетку», итогом которой должна была стать ликвидация советского строя в России, тут уж стало не до шуток. Еще больше забеспокоились в Кремле, когда молодые фашисты от слов перешли к делу и взяли в руки оружие. Не случайно, отправляя Болохова в длительную командировку, руководство ОГПУ настоятельно рекомендовало ему не пренебрегать знакомством с лидерами молодежной фашистской организации. Дескать, скорее всего, следующей мишенью для вас станут именно они.

Обстановка в Харбине накалялась. Положение усугублялось еще тем, что в это же самое время зашевелились и китайские военные, которые стали подтягивать к границам СССР и линии КВЖД свои войска. И тогда резидент советской разведки в Харбине получил директивное указание Центра об организации диверсионных групп и отрядов из числа находившихся в Маньчжурии на нелегальном положении чекистов. Те должны были в случае возникновения открытых военных действий парализовать движение на КВЖД путем вывода из строя подвижного состава, подрыва мостов, туннелей, узлов связи и системы снабжения.

Об этом Болохов узнал от связного, адрес которого он все это время держал в голове. Тот, работая под видом торгового агента некой немецкой фирмы, занимавшейся скупкой в Китае бобовых и их переработкой, – в Европе существовал большой спрос на масленичные культуры, чему способствовал неурожай в течение нескольких последних лет пальмовых орехов, – жил в отеле «Модерн». Однако идти к нему было небезопасно – повсюду шныряли шпики и полицейские, – поэтому он решил договориться о встрече по телефону.

2

Встреча состоялась в кинотеатре «Европейский», где показывали «Большой вальс». Взяв билет на вечерний сеанс, Болохов устроился в последнем ряду. Там его и нашел связной. В зале было довольно темно, и лицо его было трудно разглядеть. Тот спросил Александра, где он остановился, и кратко поделился местными новостями. Зная о цели приезда товарища из Москвы, он сообщил ему точный адрес местной организации РОВС, посоветовав при этом быть крайне осторожным и не принимать опрометчивых решений. Если что, сказал, обращайтесь за помощью. И вообще просил докладывать о каждом своем шаге. Ну а коль нужно будет, мы вас сами найдем – адресок-то ваш теперь знаем.

Болохов решил не терять времени даром, поэтому уже на следующий день, дождавшись, когда на город опустятся сумерки, отправился по нужному адресу. План действий созрел у него, можно сказать, прямо на ходу. Он назовется перебежчиком и попросит у руководства организации помощь в получении статуса эмигранта. Коль надо будет – покажет письмо Евстафьева, которое он в качестве главного своего аргумента держит во внутреннем кармане пиджака. А еще у него есть записка Миязаки…

Еще не вечер, но уже и не день. Пока не зажгли фонари, можно было без приключений добраться до места. В полутьме вряд ли остановит патруль, да и полицейские еще в это время сидят в участке и пьют свой зеленый несладкий чай.

К зданию, где располагалась харбинская организация «Русского общевоинского союза», Болохов подкатил на пролетке.

– Вот, мил человек, он самый и есть этот ваш РОВС, – объявил ему извозчик, указывая на двухэтажный кирпичный особняк, и протянул руку за полтинником. На нем был толстый овчинный тулуп, так что мороз ему не страшен, а вот у Болохова зуб на зуб не попадает – до костей промерз, пока добирался до этого проклятого РОВСа.

Возле входа его встретил укрытый башлыком молодой казачок в длиннополой шинели с шашкой на боку и попросил предъявить документы.

– Да нет у меня никаких документов – понимаешь? – взмолился Болохов. – Я оттуда… – Он ткнул замерзшим указательным пальцем куда-то в сторону далекой границы. – Из России…

– Беглый, что ли? – подозрительно посмотрел на него казачок.

– Ну да… беглый! – обрадовался сообразительности парня Болохов.

– Все равно не пущу, – нахмурился казак, преграждая ему дорогу.

– Как же тогда мне быть?.. – с трудом шевеля замерзшими губами, растерянно произнес Александр.

На его счастье в этот момент из здания выходил ротмистр Шатуров. Окинув взглядом незнакомца и спросив, что тому надо, велел ему следовать за собой.

Личная канцелярия генерала Хорвата, куда его привел моложавый брюнет в офицерских погонах, находилась во втором этаже и представляла собой довольно просторное помещение о двух окнах. Болохов поразился тому, насколько по-домашнему уютной и где-то даже праздничной выглядела здешняя обстановка. На окнах со вкусом подобранные шторы, подоконники заставлены горшочками со всевозможными растениями, над головой совсем не канцелярская несколько кокетливая пятирожковая японская люстра, яркий коврик на полу. Даже старые казенные стулья и такой же старый кожаный диван у стены были наряжены в белые накрахмаленные чехлы, а на стоявшем здесь же письменном столе и маленьком канцелярском столике для машинистки был идеальный порядок. И только большая карта Российской империи на стене да висевший над столом начальника личной канцелярии генерала портрет государя императора в золоченой раме говорили о том, что это все-таки служебное помещение.

Где-то в дальнем углу монотонно отмеряли время большие старинные напольные часы. Бросив взгляд на циферблат, Болохов отметил про себя, что он прибыл сюда ровно к половине пятого, когда люди уже живут сладким предчувствием конца рабочего дня. А вот этот ротмистр, поди, решил раньше времени сбежать домой, но не удалось.

– Что случилось, Сергей Федорович? Почему вы вернулись? Вам же вроде господин генерал разрешил отлучиться на полчаса… – оторвавшись от работы, спросила брюнета машинистка, этакая юная зеленоглазая милашка в светлой кофточке.

– Да вот… – ротмистр указал на Болохова. – Человек с бедой к нам пришел…

Девушка удивленно посмотрела на незнакомца. Глаза их встретились. «Боже, какой же он милый! – подумала Лиза. – А худой-то, худой какой! Неужели жена его не кормит?»

Что до Болохова, то его поразило лицо девушки. Оно было спокойным и приветливым. Таких лиц он давно не видел – они остались в прошлом. Лик сегодняшней России – это суровая маска времени. Поэтому лица советских девушек выглядят напряженными и сосредоточенными. Нет, тот мир, в котором живет эта барышня, совсем иной. Ей не надо часами выстаивать в очередях, не надо надрывать душу на всех этих митингах, в ярости потрясая кулаками и сыпля проклятия в адрес врагов революции, в конце концов не надо бояться, что ночью в ее дом ворвутся вооруженные люди и увезут неведомо куда. Здесь люди живут по своим часам. Вон по тем, что спокойно и мерно отстукивают время в углу.

Заметив, с каким любопытством Лиза смотрела на незнакомца, ротмистр засуетился.

– Lise, ты не знаешь, генерал сильно сейчас занят? – указывая взглядом на дверь, за которой находился кабинет руководителя организации, поторопился спросить он.

– Вы что, Сергей Федорович, забыли? У него же там посетитель… – ответила она, не преминув при этом снова бросить заинтересованный взгляд на незнакомца.

Ротмистр внезапно нахмурился. Ему не понравилось то, как его Лиза смотрит на этого блондина.

– Ах, да… конечно… – растерянно проговорил он. – Я же сам к нему проводил господина Наямото… Что ж, подождем… Ну а вы пока присядьте, – указал он Болохову на венский стульчик, который находился у самых дверей и явно предназначался для посетителей.

«Наямото!.. – опускаясь на стул, повторил про себя Александр. – Уж не тот ли это человек из японской военной миссии, которому он должен был передать записку от господина Миязаки? Вот так да! Выходит, они тут все заодно. Впрочем, стоит ли удивляться? У всех у них одна цель – уничтожить первое в мире советское государство».

Шатуров снял шинель и, открыв дверцу стоявшего у входа небольшого гардероба, повесил ее на плечики. После этого он прошел к столу с массивной столешницей и расположился за ним.

– Lise, у тебя, случаем, нет с собой никакой книжонки? – решил он каким-то образом скрасить время. – А то пока генерала дождешься… – произнес он и невольно зевнул. Накануне они с Лизой ходили в театр, а потом допоздна просидели в ресторане. Вернулся домой только за полночь, потому и не выспался.

«Значит, тебя зовут Лиза… Хорошее имя. И оно очень тебе идет», – глядя на сидевшее напротив него скромное создание, подумал Александр.

Тем временем Лиза, порывшись в своей сумочке, с которой она ходила в институт, достала какую-то небольшую книжицу.

– Вот, только томик стихов Ачаира.

– Пойдет! – кивнул ротмистр. – Я люблю стихи Алексея Алексеевича. Помните? «Не сломала судьба нас, не выгнула, хоть пригнула до самой земли. И за то, что нас Родина выгнала, мы по свету ее разнесли», – продекламировал он. – Кстати, Lise, вы знаете, что Ачаир – это литературный псевдоним поэта? Нет? Так вот, настоящая его фамилия Грызов. Это мне начальник нашей контрразведки Одоевцев сказал. Он ведь все про всех знает.

Лиза удивлена.

– Ачаир… – произнесла она. – Как-то странно звучит, правда?

– Так называется сибирская станция, где он родился, – выказал свою осведомленность Шатуров. – Кажется, это где-то под Омском… Между прочим, я однажды слышал, как он читал свои стихи…

– Вы что, бывали на заседании здешнего литкружка? – удивилась Лиза.

Шатуров покачал головой.

– Нет, он тогда выступал в госпитале, куда мы с товарищами привезли подарки для инвалидов.

– Понятно, – кивнула головой Лиза. – Ну а я иногда посещаю «Чураевку»… Это так здешние поэты называют свой литературный кружок, – бросив взгляд в сторону гостя, на всякий случай пояснила она. – Ну а вам?.. Вам нравятся стихи Ачаира? – неожиданно спросила она его.

Болохов пожал плечами.

– Видите ли, я… – Он замялся.

– Скажите уж прямо, что не любите поэзию! – несколько насмешливо произнесла девушка.

Услышав это, Болохов даже обиделся. Чтобы доказать обратное, он начал вдруг читать стихи:

Опять, как в годы золотые,

Три стертых треплются шлеи,

И вязнут спицы расписные

В расхлябанные колеи.

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые —

Как слезы первые любви…

Дочитав до этих строк, Болохов остановился и посмотрел на девушку. Ее глаза выражали одновременно растерянность и удивление.

– Но ведь это же Блок… – негромко проговорила она. – А я… а я веду речь об Ачаире…

Он улыбнулся.

– Вы сказали, что я не люблю поэзию – вот я и решил доказать вам обратное, – произнес он. – К моему большому сожалению, стихов Ачаира я не читал. А вот Блок… Когда-то в юности он был моим кумиром, и я старался не пропускать ни одного его выступления. Да что там! Вся наша питерская молодежь была от него без ума…

– Выходит, мы с вами земляки? – удивленно произнес ротмистр. – Я ведь тоже вырос в Питере.

– Вот как? – гость выразил свою неподдельную радость. – Я очень, очень этому рад…

– Позвольте представиться: Шатуров, Сергей Федорович! Начальник личной канцелярии генерала, – выйдя из-за стола, щелкнул он каблуками и тут же направился пожать руку земляку.

– Александр Петрович Болохов… – поднявшись со стула, в свою очередь, представился гость.

Лиза, с интересом наблюдавшая эту сцену, чуть не прослезилась, когда увидела, с какой теплотой эти двое взрослых мужчин поприветствовали друг друга. Но тут ее кто-то будто бы за язык потянул, и она, сама не зная почему, решила разрушить эту мужскую идиллию.

– Вы, наверное, не местный? – обратилась она к Александру. – Нет? Я так сразу и подумала. Если были бы местным, то уж наверняка бы слышали об Ачаире… Наверное, вы прибыли из Шанхая?..

Это она проговорила с некоторым вызовом – видно, хотела отомстить Болохову за то, что он по своему дикому невежеству ничего не знает о ее любимом поэте.

Шатуров с укоризной посмотрел на нее.

– Ну, полноте, Lise! Какой еще Шанхай? Человек только что прибыл с той стороны… – И Лиза тут же поняла, о чем идет речь.

– Правда? Вот здорово! – восторженно посмотрела она на Болохова, и он увидел, как изменилось ее настроение. – Ну как там?.. Как Москва, как Питер?.. Нет, честное слово, мне даже не верится, что я разговарию с человеком, котрый еще вчера дышал воздухом моей родины…

На глаза девушки навернулись слезы. «Боже, да ведь она еще совсем ребенок, – подумал Александр. – Об этом говорит все – и ее откровенная юношеская восторженность, и этот наивный взгляд, и стремление казаться взрослой… Даже эти слезы, что выкатились из ее красивых зеленых глаз…»

– Lise, дорогая, ну не надо так… Не надо… Успокойся… – проговорил офицер и, подойдя к барышне, погладил ее по голове.

Та фамильярность, с которой ротмистр обращался с ней, не осталась незамеченной Болоховым. Кто они, родственники? А может быть, он ее ухажер? Так или иначе, Болохов, сам того не замечая, стал вдруг подсознательно ревновать девушку к офицеру. «Но ведь это нонсенс!» – подумал он. Ревность обычно существует только там, где есть страсть. А о какой тут страсти может идти речь? Ведь он впервые увидел эту барышню…

Чтобы отвлечь себя от ненужных мыслей, он стал оглядывать обстановку. Его взгляд остановился на тяжелой дубовой двери, ведущей в кабинет председателя местной организации РОВС. «Очевидно, там, за этой дверью, и решаются все дела, после чего гибнут ни в чем не повинные люди», – решил Болохов. Вот бы однажды собрать этих деятелей в кучу да и устроить им Варфоломеевскую ночь. Пуль для всех у него, конечно, не хватит – лучше бомба. Но для этого нужно иметь постоянный доступ в это помещение. Сюда ведь просто так не попадешь – кругом охрана. Значит, нужно войти в доверие к этим людям, а не получится – так пойти другим путем. К примеру, завербовать вот эту барышню, которая глаз с него не сводит, да влюбить в себя. Ведь влюбленная душа, как известно, готова на все…

Он снова блуждал глазами вокруг. «Славно здесь, будто бы это и не казенный кабинет вовсе, а девичья комната, – подумал Александр. – Вот только портрет покойного императора какой-то уж больно потрепанный».

– Я гляжу, досталось этой картине… Вы ее из России вывезли? – обратился он к ротмистру.

Шатуров развел руками.

– Сожалею, но я ничего по этому поводу не могу вам сказать, – проговорил он. – Может быть, с каппелевским обозом прибыла, а может, кто из семеновцев привез… Мы же ее по случаю на барахолке, что на Пристани, купили. Конечно, вид у картины и впрямь непрезентабельный. – Он посмотрел на портрет и вздохнул. – На ней и повреждения имеются, и главное, император не похож здесь сам на себя. Вот и генерал давеча посетовал на это. Надо бы, говорит, художника найти, чтобы переписал. Или хотя бы поправил…

Болохов тут же смекнул, что это его шанс.

– А зачем его искать? Художник перед вами, – произнес он с улыбкой.

– Правда? – недоверчиво посмотрел на него Шатуров. – И что, вам и портреты приходилось писать?

– И портреты, и натюрморты… Я ведь в Академии художеств учился…

– Вот как?! – удивленно воскликнул Шатуров. – Лизонька, ты видишь, как нам повезло! Теперь и искать никого не надо… – Он с благодарностью смотрел на Болохова. – Значит, я не ослышался – вы в самом деле беретесь отреставрировать портрет? – спросил он его.

– Да уж лучше я напишу новый, – ответил тот. – Государь тут и впрямь на какого-то лубочного князька похож. Видно, кустарь какой-то его писал.

– Ну так давайте прямо завтра и начнем, – тут же предложил Шатуров. – Только скажите, что для этого потребуется. Наверное, холст, краски, кисти?.. Что там еще?.. У вас же, как я понимаю, ничего этого нет… А комнату мы вам для работы выделим. На первом этаже у нас есть кое-что подходящее. Надеюсь, вам понравится… А на счет оплаты не беспокойтесь. Сколько скажете, столько и заплатим. Я знаю, как вам сейчас нужны деньги. Вы же не с чемоданом золота сюда прибыли, так ведь? – Он улыбнулся. – Ну вот, думаю, теперь вам и участие генерала не потребуется. Вы же, насколько я понял, за помощью к нам пришли? Вот вам и помощь…

– Спасибо, – произнес Болохов. – Но мне бы еще документик какой получить от вас, а то ведь ненароком арестуют… Тут, говорят, строго с этим.

Лизе вдруг стало жалко незнакомца.

– Сергей Федорович!.. – с мольбой посмотрела она на ротмистра. – Вы уж помогите человеку.

– Да, да, безусловно… Это наша обязанность – помогать соотечественникам, – проговорил он. – Особенно когда это твои братья по оружию… Кстати, на каком фронте вы воевали? – неожиданно спросил он Болохова, не допуская и мысли о том, что тот не воевал.

Этот вопрос застал Болохова врасплох. Он-то был готов и здесь действовать согласно своей легенде, дескать, воевать не пришлось – возил матушку на лечение в Финляндию, но тут перед ним был, если судить по наградам на груди, боевой офицер – разве он поймет его? Сказать, может, вслух ничего и не скажет, но уж презирать с этого момента будет его непременно. А Болохову нужно было, чтобы этот человек проникся к нему симпатией. Ведь он, по всему видно, влиятельное лицо. Что ни говори, а во все времена тот, кто был при таких вот высоких канцеляриях, имел большую власть. Вспомнить хотя бы Тайных дел приказ, личную канцелярию царя Алексея Михайловича, начальник которой контролировал деятельность всех центральных и местных правительственных органов и чиновников, а, кроме того, вел следствия по важным политическим делам и управлял дворцовыми владениями. Порой такие люди имели большее влияние на окружающих, чем сам правитель, а то и могли подчинить себе его волю.

– Я воевал в армии Юденича, – на свой страх и риск произнес он, вспомнив вдруг биографию одного белого офицера, который на самом деле служил у этого генерала, а потом закончил свою жизнь на Лубянке. – Во время похода на Петроград был ранен, помещен в госпиталь. После провала нашей операции под Петроградом в ноябре девятнадцатого госпиталь пришлось эвакуировать в Финляндию. Туда же приехала и моя матушка. Там она сильно заболела, и я, выйдя из госпиталя, вынужден был выхаживать ее.

Этот ответ удовлетворил Шатурова.

– К сожалению, мне не пришлось участвовать в этой операции, – посетовал он. – Но людей, кто воевал в армии генерала Юденича, я знавал. Двое таких даже в моем эскадроне служили. Боевые ребята, ничего не скажешь. – Он вздохнул. – Ну хорошо, сейчас я вам выпишу временное удостоверение члена нашей организации – с ним вы можете спокойно следовать по городу. Чуть позже, надеюсь, я выхлопочу для вас и китайский паспорт.

Он порылся в своем рабочем столе, достал чистый бланк и передал его машинистке.

– Lise, сделай доброе дело… – попросил он, и скоро свеженький документ с печатью организации и автографом генерала лежал у Болохова в кармане.

Поблагодарив Шатурова и раскланявшись с барышней, Александр хотел было уйти, когда дверь генеральского кабинета распахнулась и оттуда в сопровождении грузного седого человека, одетого в военную форму, вышел невысокий юркий азиат в черном демисезонном пальто и шляпой в руке.

– В общем, мы договорились, Наямото-сан, – густым басом произнес генерал и расправил рукой свои пышные кавалерийские усы. – Как только решится вопрос, я вас тут же оповещу об этом.

Японец, с губ которого ни на секунду не сходила дружелюбная улыбка, поклонился.

– Мы будем ждать, господин генерал, – на хорошем русском проговорил он. – Осень будем ждать. До свидания!

Он откланялся и быстро пошел к выходу. Проходя мимо Болохова, скользнул по нему взглядом и ушел к своей машине, которая ждала его за углом.

– Кто таков? – взглянув на Александра, спросил своего помощника генерал.

О генерал-лейтенанте Хорвате, бывшем некогда управляющем КВЖД, Александр знал немного, тем не менее успел уже заочно возненавидеть его. Знал, что это он только на вид кажется безобидным стариканом, на самом же деле это беспощадный, люто ненавидящий революцию человек, на руках которого кровь многих тысяч людей. Он был одним из организаторов контрреволюции на Дальнем Востоке. Летом 1918 года даже объявил себя временным верховным российским правителем. И вот теперь он председатель отдела РОВС на Дальнем Востоке, организации, которая является ядром антисоветского движения в Маньчжурии. По сути, именно его Болохов должен был ликвидировать первым.

– Это художник, ваше превосходительство! – сказал Шатуров. – Вот, берется переписать портрет покойного государя Николая Александровича.

На толстых губах генерала появилось нечто похожее на улыбку.

– Похвально, похвально, – произнес он. – Сам-то откуда будешь?

– Да питерский он, Дмитрий Леонидович… Кстати, наш, фронтовик… В армии генерала Юденича воевал, – одобрил ротмистр.

– Похвально! – снова произносит генерал. – И что же, учился где? – этак по-свойски спросил он Болохова. Выкать-то не привык, все в кавалерии.

– Да, учился… В Санкт-Петербургской Императорской академии художеств, – ответил Александр.

И снова:

– Похвально!.. Ну, рисуйте… А вы уж, голубчик, – это он ротмистру, – распорядитесь тут…

– Есть, распорядиться! – козырнул Шатуров. – Ну, вот вы и с генералом познакомились, – сказал он Болохову, когда его начальник скрылся за тяжелой дубовой дверью. – В общем, завтра мы вас ждем! А я постараюсь к вашему приходу приготовить для вас рабочее место. – Кстати, лучше приходите не с утра. Сами знаете: пока то, се…

– Хорошо! – сказал Болохов и, прежде чем направиться к выходу, обернулся и сказал, обращаясь к Лизе:

– А Ачаира вашего я обязательно почитаю. Надеюсь, его стихи мне понравятся. Ведь не может такая славная девушка любить плохие стихи. – Он улыбнулся и так по-свойски подмигнул ей, что заставило Лизу невольно покраснеть.

Его слова она повторяла про себя целый вечер. Боже, какой он милый! – снова и снова говорила она себе, чувствуя, что с ней происходит что-то непонятное и странное. Такого волнения, такого сладостного чувства она не испытывала до этого никогда. И она испугалась. А что если это и есть та самая любовь, о которой она читала в книжках?.. Но как же тогда Сергей Федорович? Он же сделал ей предложение… И как она должна поступить в этом случае?

Лиза пыталась не думать о Болохове, но на следующий день, когда он снова появился в стенах организации, она с трудом сдержала себя, чтобы не броситься к нему навстречу. Однако после этого работа уже не шла ей на ум, и если бы не присутствие в кабинете ротмистра, она бы давно помчалась вниз, где Шатуров устроил для художника временную студию. Так и просидела весь день, растерянная и взволнованная. Сергей Федорович заметил эти перемены.

– Что с тобой, Lise? – спросил он.

– Со мной?.. Со мной ничего… – машинально ответила она. Видя, что тот не поверил ей, произнесла: – Наверное, я очень устала…

Ротмистр с нежностью посмотрел на нее.

– Может, ты отдохнешь пару-тройку дней? – предложил он.

Услышав это, Лиза испугалась. Это значит, что она не будет столько времени видеть Александра Петровича?

– Нет, что вы! И не думайте об этом… – запротестовала она.

Ну вот, опять она «выкает» поморщился Шатуров. Ну ничего, после свадьбы все встанет на свои места.

Глава вторая. День рождения Лизы

1

В этом году Лизонькин день рождения выпал на страстную седмицу, поэтому домашние решили отметить его, когда закончится Великий пост, и уже можно будет принимать скоромную пищу. Не постными же пирогами да пустыми щами людей угощать!

Много гостей не приглашали – не то время, чтобы закатывать пышные пиры. Это раньше они могли позволить себе устраивать настоящие балы, когда дом Гридасовых с трудом вмещал всех приглашенных. Эти времена так и остались в Лизиной памяти как самые светлые и счастливые в ее жизни. Но и теперь ее радовало все. И пусть на столе нет традиционного для этого случая фаршированного поросенка – Лиза все равно ощущает себя счастливой. В этом возрасте материальное еще не выходит на передний план и для человека юного самым важным бывает то, чтобы его окружали добрые веселые люди, которые и создают атмосферу праздника.

Первым на пороге появился доктор Малышев с супругой. Виктор Николаевич и Софья Львовна были старыми приятелями четы Гридасовых, с которыми они были знакомы еще по Питеру. Те преподнесли виновнице торжества коробку дорогих конфет и флакон французских духов, так что прибывший следом Жорж Лиманский уже был не оригинален, не придумав ничего лучшего, как тоже подарить Лизе духи. Оригинальнее в этом плане был Болохов, явившийся с написанным по памяти Лизиным портретом, которым потом восхищались все кроме ротмистра Шатурова. Впрочем, его можно было понять: с некоторых пор Лиза только и говорила об этом художнике, тем самым вызывая в Сергее Федоровиче естественную ревность.

Чтобы переплюнуть всех, он решил подарить своей любимой бриллиантовое колье, которое она долго не решалась принять, считая, что, во-первых, она еще не доросла до таких дорогих подарков, но самое главное – это может вызвать у присутствующих различные кривотолки. Ведь никто из них, включая родителей, пока что ни сном ни духом не ведал об их близких отношениях. Выручила мать, которая заявила, что они отдадут эту роскошную штучку в фонд бедствующих семей русских эмигрантов.

…Накануне отмечали Светлое Христово воскресенье, потому некоторые гости вместе с подарками приносили с собой пасхальные яйца, чаще крашенные в луковой шелухе, которые тут же попадали в стоявшую посреди стола глубокую фарфоровую тарелку с грудой точно таких же яичек. Здесь же, как напоминание о празднике, находились куличи и пасха.

– А вы знаете, откуда пришла эта традиция дарить на пасху крашеные яйца? – похристосовавшись с собравшимися и вручив Лизоньке выкрашенное в красный цвет яичко, спросил отец Серафим, которого как духовного наставника дочери Гридасовы тоже включили в список приглашенных. Он явился с опозданием, однако его никто не упрекнул за это. А как упрекнешь, если всю прошлую ночь он вел божественную службу в храме? Видимо, потом прилег отдохнуть, а разбудить-то его и забыли. Но ничего, зато дал возможность гостям нагулять аппетит.

– Ну так знаете или нет?.. – заняв свое место за столом рядом с Владимиром Ивановичем, переспросил он. Конечно, эту библейскую легенду знали многие, однако решили потрафить старику – пусть, мол, поговорит. Во всяком случае, лишним это не будет, если учесть, что вся эта неделя будет пасхальная. – Ну так вот, обычай дарить крашеные яйца ведет начало от Марии Магдалины, которая по вознесении Господнем пришла в Рим для проповедования Евангелия и, представши пред императором Тиверием, подала ему красное яйцо со словами «Христос воскресе!», и таким образом начала свою проповедь. Яйцо, дети мои, есть символ жизни, – добавил батюшка, – красный цвет – кровь Христа, который даровал своим воскресением жизнь вечную.

– А вы знаете, что на самом деле кровь имеет голубой цвет? – не успел тот умолкнуть, заявил вдруг Петр. – Да-да, не смейтесь! – заметив улыбки на лицах собравшихся, произнес он.

– Прямо-таки голубая? – подзадорила брата Лиза.

– Да! Но при порезе она контактирует с кислородом и становится красной.

– И кто ж тебе об этом сказал? – недоверчиво посмотрев на сына, заинтересовалась Мария Павловна.

– Кто? Наш преподаватель химии. А я ему верю, – произнес Петр. – А коль так, то и у Христа кровь не могла быть красной. Ведь в Библии ясно сказано, что Господь создал человека по своему образу и подобию. Значит, и кровь у нас одинаковая…

После этих слов за столом воцарилась тишина. Никто не знал, как себя вести в такой ситуации.

– Ого! Вот это удар по религиозному сознанию! – увидев растерянное лицо батюшки, с явным удовольствием произнес длинноволосый молодой человек в очках-велосипедах, которого привела с собой лучшая Лизина подруга Даша Окунева, хорошенькая курносая хохотушка. Это был Григорий Семенович Кураев. Год назад он с отличием окончил исторический факультет местного педагогического института и его оставили на кафедре философии. Теперь он вел семинары в группе, где учились подруги. С Дашей у них было что-то вроде романа, который начался вскоре после того, как полгода назад она пришла к нему в научный кружок. И это при том, что они были совершенно разными людьми. Ведь в отличие от своей вечно веселой и беспечной подружки Кураев был человеком серьезным и несколько даже замкнутым. В Дашке же его привлекла необыкновенная преданность его предмету, хотя Лизе она честно призналась, что терпеть не может эту, как она выразилась, несчастную философию. Ну а дружить ей приходится со всеми этими Гегелями, Кантами и Лейбницами только потому, что она была по уши влюблена в своего преподавателя.

– Вам, молодежи, только дай повод – вы тут же начнете все ниспровергать, – насупив брови и бросив недовольный взгляд на Кураева, пробурчал отец Серафим. – Веры в вас нет, веры! Отравила вас всех эта большевистская зараза. Это у тех неверие в Бога считается чуть ли не высшей благодетелью.

– А вы, отец святой, не реагируйте так остро, – стал успокаивать его Владимир Иванович. – Ведь это все обыкновенное фрондерство. Вы думаете, мой сын или господин Кураев не верят в Бога? Верят, да еще как! Они же сто раз перекрестятся в душе, прежде чем заявят какую-то ересь. Просто модно сейчас все ругать. Вот и Бога ругают…

Кураеву эти слова не понравились.

– Лично я Бога не ругаю. Потому как он вообще не существует. – Молодой человек вел себя смело, потому что он уже не впервые был в этом доме, так что хозяева давно привыкли к его дерзким высказываниям. Однако считали, что это все издержки его профессии. «Философы вечно были не от мира сего, – говорил Владимир Иванович, – так что нечего на них обижаться. И вообще молодости присущ нигилизм, но это дело проходящее. К старости все становятся правильными, потому как чувствуют, что скоро им придется предстать пред Всевышним. И эта боязнь у нас в крови».

– Ну полноте, полноте!.. – предотвратила дальнейшую перепалку Мария Павловна. – Давайте лучше нальем вина и выпьем за именинницу.

– А может, мы все-таки прежде молитву прочтем? – расстроенный таким началом торжества, сухо предложил отец Серафим.

Мария Павловна с удовольствием одобрила. Ну, конечно же!.. Конечно, это в первую очередь!.. Некоторое время они сидели молча. Одни, прикрыв глаза и склонив голову, что-то бормотали себе под нос, другие же, глотая голодную слюну, с жадностью рассматривали из-под прикрытых век уставленный блюдами стол, с нетерпением ожидая конца молитвы.

– Ну все, приступим! – не вытерпел Владимир Иванович и потянулся за штофом с водкой. Первому он налил батюшке, затем сидевшему по левую руку от именинницы Болохову, когда очередь дошла до Шатурова, чье место было справа от Лизы, тот сказал, что нальет себе сам. Он выглядел хмурым и отчего-то нервничал. Когда он хотел наполнить Петину рюмку, тот демонстративно убрал ее в сторону.

– Жорж, налей мне шампанского! – попросил он товарища, который в этот момент наполнял игристым напитком Лизин фужер.

– Как хотите… – пожал плечами ротмистр, который уже привык к тому, что Петр его игнорирует.

Сегодня Шатуров, как всегда, был неотразим, явившись к Гридасовым при всем своем военном параде. Даже аксельбант не забыл надеть и украсить грудь орденами, с которыми он вернулся с германского фронта. Правда, злые языки уверяли, что и своего офицерского Георгия, и Святого Владимира с Анной он купил у какого-то обнищавшего боевого полковника, однако в это было трудно проверить. Впрочем, в той круговерти, в которой пребывал Харбин, этот единственный оставшийся осколок Белой России, было не до этого. Люди пытались выжить, не вдаваясь в подробности биографий своих знакомых и соседей.

– Зачем ты пригласила этого художника? Кто он тебе – сват, брат? – улучив момент, неожиданно прошептал ротмистр на ухо Лизе.

Она улыбнулась.

– Но ведь он такой милый… А вы что, Сергей Федорович, ревнуете меня? – лукаво глянула она на него.

Шатуров поморщился.

– Опять ты, Lise, выкаешь, – недовольно проговорил он.

Лиза вздохнула.

– Прости, я все еще не могу привыкнуть… Но ты не злись, ладно? Говорю же, он очень милый…

Владимир Иванович оглядел стол.

– Ну, всем налили? Тогда давайте выпьем за мою дочь… Лизонька, дочка моя, я желаю тебя счастья и долгих лет жизни… Дай-ка я тебя поцелую.

Он не поленился выйти из-за стола и поцеловать ее в лоб.

– Счастья! Долгих лет! Будь такой же веселой и красивой! – понеслось со всех сторон.

– Христос воскресе! – вставил в эту разноголосицу батюшка и одним махом опустошил свою рюмку.

– Да вы закусывайте, гости дорогие, закусывайте! – отпив из бокала шампанского, засуетилась Мария Павловна. – А то быстро опьянеете.

– Так оно и хорошо! – усмехнулся батюшка. – Не по-божески это переводить зря продукт.

Эти слова развеселили Кураева.

– Я, как погляжу, батюшка, вы к водочке-то не равнодушны! Только вот не противоречит ли это апостольским уставам, по которым вы, церковники, обязаны жить?

Его слова нисколько не смутили Серафима.

– Нет, не противоречит, – машинально проведя ладонью по окладистой седой бороде, проговорил он. – Да будет вам известно, сын мой, что сам Бог был виноградарем. Помните, что сказал Господь? «Я есть истинная виноградная лоза, а Отец Мой виноградарь». А посему под видом хлеба и вина Он преподал нам высочайшее Таинство Тела и Крови Своей, заповедав всем нам всегда совершать сие в Его воспоминание. Так что читайте Библию – там обо всем сказано.

Кураев усмехнулся.

– И все-то у вас, церковников, просто! – проговорил он. – Это нам, несчастным философам, приходится долго и мучительно искать ответы на поставленные жизнью вопросы, а вам лишь стоит заглянуть в свою Библию – и ответ готов. Но это же чепуха, если учесть, что многие положения в ней по меньшей мере спорны. Жизнь наша слишком богата для того, чтобы ее можно было познать до конца. Тем более объяснить с помощью книги.

– Вздор!.. Вздор несете, молодой человек… – начал злиться на него отец Серафим. – «Слова уст его – неправда и лукавство…» Так сказано в тридцать пятом псалме… Это о вас.

– И все-таки я настаиваю на том, что Библия не есть универсальный учебник жизни. В ней много противоречий и неверных толкований. Более того, порой она идет вразрез с цивилизованной моралью, – не сдавался Кураев.

– Ну, например? – встал в позу батюшка.

– Хотите примеров? – Кураев напрягает память. – Ну вот, пожалуйста… Многие философы современности считают, что одним из самых главных человеческих пороков является эгоизм. Я думаю, и вы согласитесь с тем, что эгоизм безнравствен по своей сути. Однако эгоистические корни можно обнаружить во всякой религиозной морали, поддерживающей нравственность воздаянием за поступки наградами и наказаниями, хотя бы и в потустороннем мире. И даже в христианской заповеди человеколюбия, которая рекомендует любить ближнего как самого себя, то есть выдвигает масштаб себялюбия в качестве критерия нравственности… Ну, разве это нормально? Если угодно, я найду вам и другие примеры.

– «Господи! Не в ярости Твоей обличай меня, и не во гневе твоем наказывай меня», – в ответ услышал он раздраженное.

– Да вы не злитесь, святой отец, – ответил ему Кураев, откровенно желая и дальше подначивать его. Но не пакости ради, а так, для куража. – Ибо, как считают многие современные философы, злоба еще более безнравственна, чем эгоизм. Злобные люди в отличие от эгоистов стремятся не к собственному благу, а к чужим страданиям…

Мария Павловна, решив, что гости слишком увлеклись разговорами, попыталась взять ситуацию в свои руки.

– Я как погляжу, вы разговаривать сюда пришли, – с нарочитым укором обратилась она к гостям. – Но ведь разговорами сыт не будешь… Батюшка, давайте-ка я вам салатику положу, – предлагает она Серафиму.

– Да, да, господа, веселее, веселее! – поддержал жену Владимир Иванович. – А может, вначале еще по рюмочке?..

– Я только за! – с готовностью вчерашнего студента произнес Кураев, который не забыл еще, как они с сокурсниками сшибали копейки, чтобы купить несчастную бутылку дешевого вина и тем самым внести в однообразие институтских будней некоторую толику веселья. – Вот же говорит отец Серафим, что дело это святое.

Его заявление было встречено улыбками.

Снова выпили. Теперь уже за хозяев этого гостеприимного дома.

– Давайте еще по одной – и все, и примемся за еду, – предложил Владимир Иванович, глядя на то, как скромно, если не сказать – скованно вели себя некоторые гости. Пусть, мол, еще выпьют – может, и повеселеют.

Это он имел в виду Шатурова с Болоховым. Ну, второй ладно, он здесь новенький, а ротмистр-то что сегодня такой невеселый? Али с Лизой поссорился? Вон ведь какой сидит – ну, право, чернее тучи… Нет, так нельзя.

– Жорж, мальчик мой, давай-ка наливай дамам! – командует он. – Уж коль взялся за это дело, так продолжай… Ну а вы, голубчик, – это он Шатурову, – водочки нам налейте. Что вы, ей-богу, сидите, будто бы на похоронах?

Ротмистру не надо было повторять дважды. Он быстро наполнил водкой рюмки и, дождавшись, когда Жорж закончит с шампанским, решил произнести тост.

– Господа! – встав из-за стола и этак по-молодецки дернув подбородком, начал он – Сегодня мы собрались здесь для того, чтобы от души поздравить нашу новорожденную… нашу милую, очаровательную Лизоньку… – Он сделал небольшую паузу, пытаясь понять, какое впечатление произвели на присутствующих его слова – так обычно начинает свою речь опытный оратор. – Я скажу так: Лиза не просто славная девушка, она еще и прекрасный друг, а кроме того, ответственный человек… Да-да, это говорю вам я, ее начальник… Так вот, пользуясь случаем, хочу от всего сердца пожелать ей… – Он на мгновение умолк, чтобы подобрать нужное слово. – Ну, конечно же в первую очередь счастья. Да, сейчас трудное время и загадывать на будущее – дело, как говорится, неблагодарное, но я верю, Lise, – он взглянул ей в глаза, – что у тебя все будет хорошо. Верю, что и Россия, о которой ты так тепло пишешь в своих стихах, для тебя еще не потеряна. Придет время, и она встретит тебя с распростертыми объятиями как верную свою дочь. Я думаю, большевики недолго продержатся у власти. Советская Россия находится в изоляции, и ей не выстоять в одиночку в условиях стремительно наступающего мирового экономического кризиса, когда повсюду падает производство и растет безработица. Да они же сожрут там друг друга в этом своем ядовитом террариуме, когда у них закончится продовольствие!.. – Он задохнулся от вспыхнувшей в нем ненависти. – Потому как рассчитывать им на чью-то помощь бесполезно. Повторяю: бес-по-лез-но! Ну а нам это только на руку. – На его губах неожиданно появилось что-то наподобие улыбки. – Глядишь, скоро все мы вернемся домой… Помните, господа: освобождение России от большевизма начнется с Харбина!

Его речь до глубины души возмутила Болохова. Сволочь! Какая же ты сволочь! Вот, оказывается, как ты любишь свою родину… А говорил, жить без нее не можешь. Неужто забыл, что Россия – это не просто земля, это еще и ее люди. А ты хочешь, чтобы они с голоду подохли. Ну, ничего, когда-нибудь тебе придется ответить за свои слова. Тогда посмотрим, как ты запоешь…

2

После Шатурова гостей словно прорвало, и они один за другим принялись произносить тосты в честь именинницы. И только после того, как все высказались, был объявлен перерыв. Курящие, а их было немного, тут же отправились на балкон травить никотином легкие, остальные же, оккупировав кресла и диван, занялись беседой.

– Это и есть твой художник? – улучив момент, спросила Мария Павловна Лизу, указывая на Болохова, который, присев на краешек дивана, молча слушал, о чем говорили окружающие. Она любила мужчин, которые могли произвести впечатление, а этот светловолосый молодой человек с профилем Александра Первого был именно таким. «Меркурианский тип мужчины», – определила она. Заостренный подбородок, тонко очерченный нос, вытянутое книзу лицо… Такие люди добры душой, ранимы, неприхотливы и верны в любви, привычкам и идеям.

– Да, мама, это он… – застенчиво улыбнулась дочь, уступая ей место рядом с собой в большом кожаном кресле. – Правда, приятный молодой человек? Ну вот, а ты говорила, зачем я включаю в список приглашенных малознакомых мне людей.

– Но я же не знала… – О чем Мария Павловна не знала, она так и не сказала, однако еще раз бросила заинтересованный взгляд в сторону гостя и с чувством произнесла: – М-да!.. Если бы не годы…

– Мама, ну что ты такое говоришь? Ведь ты у меня молодая, – обняв мать, произнесла Лиза.

Та усмехнулась.

– Но не до такой же степени, чтобы за мной мог ухаживать такой… – Она попыталась подобрать подходящее слово. – Такой белокудрый Аполлон. Кстати, а он тебе нравится?

Лиза покраснела.

– Мама… но ведь за мной ухаживает Сергей Федорович… И все, кажется, идет к тому… – В этом месте она споткнулась.

– Что?! – догадавшись, о чем ей хочет сказать дочь, испуганно произнесла Мария Павловна. – Ты это серьезно?

– Вполне… – опустила глаза Лиза.

Мать вспыхнула.

– И не вздумай, слышишь? Не вздумай!.. Он не тот мужчина, с которым можно связать свою судьбу. Это страшный человек, поверь мне…

Лизонька замотала головой.

– Нет, нет, мамочка!.. Ты его просто не знаешь… Он добрый… он замечательный, только я его… – она вздохнула.

– Не любишь, – вместо нее произнесла мать.

Лиза в знак согласия смежила веки.

– Ты любишь этого художника…

Бедная Лизонька пожала плечами.

– Я еще не знаю… Совсем не знаю! Только вот…

– Что? – пыталась выведать сокровенное мать.

– А то, что меня почему-то постоянно тянет к нему.

– Я тебя хорошо понимаю, – улыбнулась мать. – Этот красавчик кому угодно вскружит голову. Только он какой-то нелюдимый… Кстати, чем он зарабатывает на жизнь? Или ему приходится перебиваться с хлеба на воду?..

– Мама, у него дворянские корни…

Та хмыкнула.

– А кому они сегодня нужны, эти корни? – спросила она. – Разве что только тщеславие свое потешить… У нас с тобой тоже дворянские корни – и что толку?.. Что твой художник может дать тебе, твоим будущим детям? Да ничего! А я не хочу, чтобы ты жила в нищете, понимаешь? Не хочу!

– Мама, я что-то тебя не пойму!.. Сергей Федорович тебя не устраивает, потому что он богат, Александр Петрович, напротив, что беден…

– Да не в этом дело! – тихо, чтобы ее не услышали, ответила Мария Павловна. – Просто я хочу…

Но ей не дала договорить Нинь-и.

– Мадам, горячее подавай? – подойдя к хозяйке, спросила она.

– Подожди, Ниночка. Вот когда все сядут за стол… Господа! – неожиданно обратилась она к гостям. – Не пора ли вернуться к столу? А то горячее остывает.

И снова величальные тосты, звон хрусталя и более свободные разговоры за столом.

– Скажите, батюшка, в чем состоит смысл жизни человеческой? – опрокинув очередную стопку и закусывая селедочкой, спросил священника Кураев.

– Да, ответьте, в чем? – поддержала его Дашка и лукаво взглянула на старика. В ее глазах прыгали веселые огоньки – будто искорки выпитого ею шампанского.

– Для меня – это служение Богу, а для моих прихожан – это вера в него, – не раздумывая, ответил Серафим, при этом как-то забавно шевеля своей длинной седой бородой.

– Ну вот, пожалуйста: раз-два и ответ готов! – усмехнувшись, проговорил Кураев. – А для нас, философов, и жизни одной не хватит, чтобы получить ответ на этот вопрос. Да что одна жизнь! Проходят века, проходят тысячелетия… Умирают одни философы, им на смену приходит другие – но никто так и не может твердо ответить, зачем мы живем. Точно так же, как нет ответов и на другие вопросы… К примеру, что вообще есть жизнь? Что первично: дух или материя? Как строить свои отношения с другими людьми? Возможно ли быть одновременно добродетельным и счастливым? Впрочем, этот перечень можно продолжать и продолжать…

На горячее были поданы китайские пельмени, любовно приготовленные Нинь-и. В отличие от привычных российских в этих к мясному фаршу была добавлена пекинская капуста, при этом их не варили, а готовили в большой сковороде в специальном соусе.

– Благодать! – отведав первый пельмешек, похвалил блюдо отец Серафим.

– Это наша Ниночка так вкусно готовит, – поспешила похвалить свою служанку Мария Павловна.

– Китайцы вообще вкусно готовят, – заметил Шатуров. – Поэтому я предпочитаю ходить в китайские рестораны.

– Хорошо рассуждать тому, у кого денег немерено, – фыркнул Кураев. – А по мне так и картошка в мундире хороша. А если ее еще нарезать на кусочки да пожарить в растительном масле – пальчики оближешь.

– Это называется «картошка жаренная по-пушкински», – выказал свои кулинарные знания Владимир Иванович. – Только ту готовят на коровьем масле.

– Тем не менее все это несравнимо с китайской кухней, – продолжал стоять на своем ротмистр. – Вы когда-нибудь, господа, ели куриный бульон с трепангами? – обратился он к гостям. – Нет? А свинину в кисло-сладком соусе?

– Да будет вам, ротмистр, ресторанными блюдами нас потчевать! Ешьте то, что дают… Я думаю, это не хуже ваших хваленых трепангов, – обрезал Кураев. – Я правильно говорю, господин художник? – обратился он к Болохову. – Кстати, а вы почему весь вечер молчите? Вам что, нечего сказать?

Александр, не любивший разглагольствовать в незнакомых компаниях, даже поперхнулся – настолько неожиданным стал для него этот вопрос.

– Признаюсь, я не мастер вести светские беседы, – признался он.

– А как насчет философских воззрений? Вот скажите, вы верите в Бога?

– Отчасти… – ответил он.

Кураеву только того и надо было. Это у него привычка такая. Для него главное выудить из человека слово, чтобы оно стало отправной точкой для будущих дебатов.

– Человек не может быть отчасти святым, – бросился он в атаку на новенького.

Болохов покачал головой.

– Выходит, для вас существуют только полярные точки зрения? – спросил он. – А как насчет полутонов? Или для вас они не существуют?

Марии Павловне не понравился этот разговор.

– Господа, пожалуйста, не забудьте о еде, – с укором посмотрела она на Кураева.

– Это вы, художники, не можете обойтись без полутонов на своих картинах, – проигнорировав слова хозяйки, заявил Кураев. Он был уже достаточно пьян, и ему хотелось поговорить. – А в философской науке, представителем которой, между прочим, я являюсь, – язык его все больше и больше заплетался, – существуют в основном полярные воззрения. Для нас главное – идея, где не может быть никаких полутонов.

– Это как белые и красные, между которыми не может быть никакого примирения? – подал свой голос Петр.

Кураев поморщился.

– А почему вы считаете, что между ними не может быть примирения? – вопросом на вопрос ответил он. – Мизантропия, друг мой, не есть удел человечества. Люди по своей сути добры, только порой обстоятельства толкают их на крайности. Но благоразумие всегда побеждает. Придет время, и русские помирятся. Вот попомните мои слова.

– Этого никогда не будет! – стукнув кулаком по столу так, что зазвенела посуда, громко заявил Шатуров. Он тоже захмелел, и ему достаточно было маленькой искорки, чтобы взорваться. – Запомните это!

Кураев усмехнулся.

– Вы что, Илия-пророк? Или, может, ясновидящий? – с издевкой спросил он ротмистра. – А может, вы просто такой умный, что готовы ответить на все наши вопросы? Тогда скажите мне, что такое счастье?

Ротмистр как-то странно посмотрел на него и задумался. Вопрос был, как говорится, на засыпку, но он был по уши влюблен в сидевшую рядом с ним женщину, поэтому готов был биться об заклад, что такое понятие, как счастье, ему знакомо.

– Я вам отвечу, господин Кураев! – громко, так, как говорят обыкновенно изрядно подвыпившие люди, произнес он. – Счастье – это когда рядом с тобой находится любящий тебя человек…

– А вот и нет! Счастье – это когда у тебя есть родина! – тут же возразил ему Петр. – Без этого счастья вообще не бывает.

– А для меня оно – это мои здоровые дети, – сказала Мария Павловна и ласково посмотрела вначале на Петрушу, а затем на Лизоньку.

– Счастье – это служение Богу!.. – подняв палец вверх, обвел всех взглядом отец Серафим.

– Да полноте, господа! – усмехнувшись, произнес Кураев. – Счастье – это призрак. Люди выдумывают его. И это не мои слова… Например, выдающийся немецкий философ Артур Шопенгауэр считает, что наша жизнь – это цепь все время возникающих страданий, и добром, счастьем люди обычно называют временное отсутствие этих страданий.

О том, что существование человека неразрывно связано со страданиями, говорил еще Будда, вспомнил Болохов, любивший когда-то читать философские книжки. Болезни, старость, смерть, встреча с неприятным и расставание с приятным, невозможность достичь желаемого – это все-де ведет к страданию. Впрочем, так оно и есть. По крайней мере Александр никогда не встречал абсолютно счастливых людей. Лишь иногда в этой череде невзгод наступит небольшая пауза – и они уже считают это за счастье.

– Вот вы Шопенгауэра вспомнили… А как вы относитесь к философии Ницше? – Это заговорил вдруг доселе молчавший Жорж Лиманский. Он был, в общем-то, человеком несловоохотливым, и только когда хмелел, вступал в разговор.

– Ницше сегодня в моде, – произнес философ. – Да, да, в моде, – повторил он.

– Правильно! А почему, не скажете? – несколько задиристо спросил Жорж.

Философ задумался. Он под крепким хмельком, и ему было трудно собраться с мыслями. Отсюда возникали частые паузы в его речи.

– Почему?.. – переспросил он. – Да потому… потому что кое-кто из сегодняшних амбициозных политиков пытается использовать его учение в своих целях. Те же, к примеру, фашисты…

Жорж фыркнул.

– А что, другие политики не руководствуются философскими идеями? Взять хотя бы Екатерину Вторую… Да она просто грезила Вольтером!

– Грезила… – усмехнулся философ. – Тем не менее это ей не помешало преследовать свободомыслие в России и активно участвовать в борьбе против Французской революции.

Жорж, кажется, был растерян.

– Ну хорошо, это не лучший пример, – сознался он. – Тогда возьмем большевиков… Уж они-то точно воспитаны на идеях Гегелей-Кантов. Теперь вот правят чуть ли не полмиром.

– Уж это ты преувеличиваешь, – заметил Кураев. – Хотя в перспективе это возможно.

– Ерунда! – с жаром произнес Жорж. – Появилась сила, которая остановит большевизм…

– И что это за сила? – заинтересовался Владимир Иванович.

– Да это он о фашистах говорит, – ответил за Лиманского Кураев. – Они нашли в работах Ницше то, что им нужно… Например, они решили, что Ницше выступает за расовую и этническую дискриминацию… за то, чтобы мир избавился от всех слабых и больных…

– Правильно, миром должны править сильные! А паразиты человечества должны полностью исчезнуть! – выпалил Жорж.

– Вот-вот, «падающего – толкни», – вспомнив известное положение философа, усмехнулся Кураев. – Но да будет тебе известно, что на самом деле Ницше не был человеконенавистником. Фашисты выдергивают из контекста его работ то, что им нравится, и пытаются интерпретировать все по-своему.

– Но разве не его слова: «Пусть гибнут слабые и уродливые…» они называют «первой заповедью человеколюбия»? – в пылу атаки спросил Лиманский.

– Это ты имеешь в виду его работу «Антихристианин»?.. Да, Ницше так говорил, – согласился Кураев. – Но надо знать, какой смысл вкладывал ученый в свои сами по себе неприглядные тезисы. Так вот, будучи атеистом, он, прежде всего, имел в виду критику христианства… которое называл религией слабых и униженных… По сути своей рабов. Он считал, что христианская, как, впрочем, и любая иная религия, отрицает свободу мышления, самостоятельность действий человека… Христианский догматизм, как и всякий другой, нуждается в слое подавленных людей, на который он бы мог опираться. Вот за отказ от такого культа слабости он и выступал. А фашисты искажают его мысли, превращая великого мыслителя в какого-то заурядного шовиниста. Но они-то знают, что делают. Запомните, – обратился он Лиманскому: – любая фраза, сказанная гениальным человеком, может обернуться как добром, так и злом. Это смотря в чьи руки она попадет…

Но Жорж его не слышал.

– Фашисты выступают за возрождение идеала сильной личности! – заявил он. – В мире царит хаос, и только они могут навести в нем порядок! Они – сила, и они победят!

– Сила есть – ума не надо… – тут же прокомментировала его слова Лиза. – Ты думаешь, Жорж, коль человек обладает физической силой, ему все дозволено? Да это просто чушь собачья!

– Тем не менее таких людей, кому пришлись по нраву идеи фашистов, сегодня становится все больше и больше, – с горечью в голосе проговорил Кураев. – Эти фашистские лидеры – настоящие ловцы человеческих душ. А кто в первую очередь попадает им на удочку? Вот такая зелень и попадает, – он кивнул на Лиманского. – Они еще невежественны в своем восприятии сущности мира – вот и клюют на всякую наживку. К сожалению, должен вам сказать, – он обвел взглядом сидевших за столом, – что Харбин стал сегодня логовом русских фашистов. Кстати, господин Лиманский, вы еще не вступили в их организацию?

Жоржа не смутил этот вопрос. Он горделиво приподнял свой тяжелый подбородок и произнес:

– Да, я член «Союза национальных синдикатов русских рабочих фашистов»!

Сидевшие за столом недоуменно посмотрели на него. Как, мол, неужто ты и впрямь фашист?

– Глупцы! – воскликнул Кураев. – Какие же вы глупцы! Вы ставите перед собой цель завоевать весь мир, но это же абсурд… Может, вам напомнить слова великого Лао-цзы?.. «Если кто-либо хочет овладеть миром, – говорил он, – того постигнет неудача. Ибо мир – это священный сосуд, которым нельзя манипулировать. Если же кто хочет манипулировать им, уничтожит его. Если кто хочет присвоить его, потеряет его…» Неужели вы думаете, что людям придутся по душе все эти ваши штучки?.. Я говорю про ваши лозунги и заявления… Ведь вы же носители зла…

– Мы – будущие спасители мира! – бросил Лиманский.

– Да какие вы, к черту, спасители! – махнул рукой Кураев. – В вашей программе что написано? Что вы намерены установить повсюду свою диктатуру. Однако любая диктатура – зло! Пусть это большевистская, фашистская, поповская или какая иная. Человек должен жить свободно!

– Наша цель – избавить Россию от большевиков! – чувствуя, что ему не переубедить собеседника, прокричал Жорж. – И когда мы возьмем власть в свои руки…

– Вы зальете улицы кровью! – проговорил Кураев.

– Да, мы уничтожим всех, кто помогал или хотя бы сочувствовал большевикам! – вскочив со стула, с жаром заговорил Лиманский. – В России останутся жить только те, кто примет нашу власть.

– Тогда чем вы лучше большевиков? – усмехнулся Шатуров.

– Да, чем, Жорж? – спросила Лиза.

Мария Павловна схватилась за голову.

– Боже мой! Боже мой! Куда же катится наш мир? – горестно произнесла она. – А ты, Петруша, случаем не вступил в эти фашисты? – обратилась она вдруг к сыну.

– Нет, он пока что не вступил… Но вступит! – без тени сомнения заявил Жорж. – Я уже провожу с ним работу… Будьте уверены, скоро вся городская молодежь присоединится к нам. Иного пути, чтобы вернуться на родину, у нас нет. Короче, если мы будем только заниматься здесь болтовней, как некоторые, – он почему-то в этом месте посмотрел на Шатурова, – и строить прожекты – нам никогда не одолеть большевиков.

«Ну, этого уже не свернуть с пути, – пристально глядя на Жоржа, подумал Болохов. – Видать, с ним хорошенько поработали фашистские идеологи. И самое страшное, что он не один такой. Не случайно Москва озабочена стремительным распространением фашистской идеи. Глядишь, завтра весь мир охватит эта зараза. И что тогда? Война? Но эти будут сражаться против большевизма до конца. Ведь у них за душой нет ничего, кроме ненависти. У белых было, а эти…»

«Надо бы поближе познакомиться с этим Жоржем», – решил Александр. Сейчас их организация усиленно вербует людей, вот и пусть он его «завербует». Однако, учитывая крайнюю подозрительность здешних фашистских вождей, нужно будет представить все так, чтобы, как говорится, комар носа не подточил. Вначале этот парень пусть как следует «поработает» с ним, и только потом Болохов «сдастся».

Как хорошо, что Лиза пригласила его на свой день рождения! Теперь у него есть конкретный план действий, который поможет ему выйти на этих идиотов, мечтающих поработить весь мир. Остается только найти повод, чтобы сблизиться с Лиманским.

И такой повод скоро нашелся. Во время очередного перекура Болохов «неожиданно» оказался в компании некурящих молодых людей, которые собрались подле рояля, чтобы помузицировать. Заводилой здесь был Петр Гридасов, который, сев за инструмент, принялся вполголоса напевать какую-то популярную у здешних студентов песенку. Ему усердно помогали Лиманский с Кураевым, а также девушки – Лиза и ее подруга Даша Окунева. Александр слов песни не знал, но тоже попытался подпевать, подхватывая на лету строчки то и дело повторяющегося припева. Когда пение закончилось, Болохов похлопал в ладоши и сказал:

– Браво, господа! Вы всколыхнули во мне воспоминания о моих студенческих годах.

– А где вы учились? – поинтересовался Петр.

– В Санкт-Петербургской Императорской академии художеств, – ответил Александр.

– Ого! – изумилась Даша. – Наверное, вы и Репина знали?

Александр кивнул.

– Да, он у нас преподавал. Но моим любимым учителем был Василий Васильевич Кандинский. Слыхали о таком?

– Ну как же! – воскликнул Кураев. – Если я не ошибаюсь, именно он был родоначальником русского абстрактного искусства. Так?

– По крайней мере так считают многие, – ответил Болохов.

Кураев попытался продолжить начатую тему.

– Насколько я понимаю, это был не просто поиск более свежих художественных приемов… Это был в некотором роде протест… более того, вызов общественным вкусам. Я это про абстракционизм, – уточнил он.

– Общественные вкусы – это дерьмо собачье! – с вызовом отрезал Лиманский. – Я рад, что некоторые художники это тоже поняли. А то рисуют всякую ерунду.

– Жорж, что с тобой происходит? – удивленно посмотрела на него Лиза. – Откуда в тебе столько злости?

Тот фыркнул.

– Такое время, Лиза, – проговорил он. – Хватит, наигрались в гуманизм! Меньше бы болтали – не потеряли бы Россию!..

«Да он же это говорит с чужих слов! – решила Лиза. – На самом деле Жорж не такой. Он добрый, хотя и очень наивный».

– Эх, Жорж, Жорж! – вздохнула она. – И зачем тебе все это надо?

Но тот не слушал ее.

– А вы мне нравитесь, – неожиданно сделал он реверанс в сторону Болохова. – Как вас?.. Александр Петрович? Очень приятно! Жорж Лиманский, студент местного политеха, – представился он. – Надеюсь, Александр Петрович, вы разделяете взгляды своего учителя?.. Кстати, а где сейчас находится этот ваш Кандинский?

– Он эмигрировал из России и живет где-то в Европе, – ответил Александр.

– Жаль. Если бы он жил в Харбине, мы бы его обязательно приняли в нашу организацию. Нам нужны такие люди.

– Да ведь он глубоко пожилой человек, – заметил Болохов.

– Ерунда! – воскликнул Лиманский. – Главное для нас – это преданность нашему делу… Ну а вы?.. Как вы относитесь к фашистской идее?

Болохов пожал плечами.

– Признаться, я как-то не задумывался над этим, – проговорил он. – Мне бы полистать вашу литературу, а так что я могу сказать? Кстати, вы первый фашист, с кем я имел честь познакомиться. Надеюсь, у ваших товарищей такой же трезвый взгляд на вещи, как и у вас, – польстил он ему.

Жорж зарделся.

– Должен вам сказать, к нам в организацию приходят очень интересные люди, – доверительно сообщил он. – Что же касается литературы… Хорошо, я вам кое-что дам почитать. Недавно мы получили из Германии несколько экземпляров «Майн Кампф» Адольфа Гитлера. Говорите, даже не слышали о таком? – удивился Жорж. – О, у этого человека большое будущее! Он лидер немецких фашистов и личный друг Муссолини.

Вечер закончился танцами. Мария Павловна, чтобы расшевелить гостей, села за рояль, но так как она не знала ни одной современной мелодии, то играла в основном вальсы. Танцевать вышли даже те, кто был под крепким хмельком. Зала была небольшая, поэтому гости постоянно толкались и мешали друг другу. Тон задавала именинница. Она поочередно приглашала кавалеров, но чаще почему-то Болохова. Шатуров это видел и сильно ревновал. Он даже сделал Лизе по этому поводу замечание, но она не отреагировала на него. И тогда ротмистр решил, что завтра же рассчитает этого треклятого художника, который неожиданно встал на его пути. Он и сейчас попытался было объясниться с ним, но что-то остановило его. Скорее всего, не хотел поднимать скандала в чужом доме. Ведь все это, учитывая неприязненное к нему отношение Лизиной матери, могло обернуться против него самого.

Глава третья. Ревность

1

На следующий день, не успел Болохов появиться в РОВСе, как в кабинет, отданный ему под мастерскую, неожиданно ворвался ротмистр. Нет, не вошел, а именно ворвался. При этом лицо его было бледным как полотно, и во всех его движениях чувствовалась решительность.

– Хочу с вами объясниться!.. – с порога заявил он дрожавшим от волнения голосом.

Александр недоуменно посмотрел на него. Обычно Шатуров был любезен с ним и, прежде чем начать разговор, обязательно здоровался, а тут на тебе!

– Во-первых, здравствуйте, Сергей Федорович! – лихорадочно соображая, что могло случиться, достаточно спокойно произнес Болохов. – Во-вторых, я ничего не понимаю. Что случилось?

Тот вспыхнул.

– И вы еще спрашиваете! – едва не кричал он.

Болохов пожал плечами.

– Я в самом деле в растерянности… Может, скажете наконец, что происходит?

Ротмистр с шумом вобрал в себя воздух и на какое-то мгновение замер – будто бы хотел взять себя в руки. Не получилось.

– Вспомните, как вы себя вели вчера на дне рождения! – неожиданно выпалил он.

Вот оно что! А Болохов-то ненароком решил, что случилось нечто серьезное. А тут, видимо, ротмистр просто приревновал к нему Лизу. Но был ли для этого повод? Скорее всего, нет, если не считать того, что однажды после очередного тура вальса, она разгоряченная и счастливая, поцеловала его в щеку. Но это же совсем невинный поцелуй, которым молодые девушки горазды наградить всякого, кто попадется им в минуты их душевного подъема.

– Извините, Сергей Федорович, но мне кажется, я вел себя в рамках приличия, – все тем же спокойным тоном проговорил он. – Но, может, я что-то забыл – так напомните… Хотя забыть я ничего не мог, – тут же заявил он, – ведь я был совершенно трезв.

– Вот именно, трезв! Если были бы пьяны, то это еще можно было бы как-то понять, а так…

– Так скажите же, в чем дело? – уже с некоторым раздражением в голосе произнес Александр.

Ротмистр вдруг сделал два шага вперед и почти вплотную приблизился к нему.

– Ответьте мне, Болохов, только честно: вам нравится Лиза? – Хорошо вычерченные крылья его красивого тонкого носа начали подергиваться от волнения.

Ну вот, так и есть: Шатуров явно ревновал его к Лизе. И это странно, если учесть, что такие люди, как он, вообще не могут серьезно относиться к женщинам. Они богаты, у них большие возможности, и женщины им нужны только для того, чтобы развлечься. Потому они и меняют их, как перчатки. Но чтобы испытывать привязанность – такого не может быть.

За те несколько дней, что Александр находился в стенах РОВСа, он многое узнал о Шатурове. О нем ему рассказывали и казачки из охраны, что заглядывали в мастерскую на огонек («Хоть черту в дядьки – ловкий такой, паразит!»), и посетители, приходившие на прием к генералу, с которыми ему довелось поговорить. Большинство из них были не в восторге от ротмистра, называя его темной личностью. Но самую нелестную характеристику тому дала Тамара Бориславовна, которая представилась вдовой полковника белой армии Генриха Карловича Кругеля. Эта вездесущая дама почти каждый день крутилась в «Союзе». Узнав, что в одном из кабинетов обосновался какой-то приезжий художник, она пришла поглазеть на его работу. Увидев незаконченный портрет государя императора, пришла в восторг. И где же, спросила, вы так хорошо научились рисовать? Тут же последовало предложение написать и ее портрет. Слово за слово – так и разговорились. Позже Лиза предупредила Болохова, чтобы он не слишком-то откровенничал с этой, как она ее называла, «противной Кругельшей», потому как она есть самая первая сплетница Харбина. Услышит что – тут же это становилось достоянием всего города. Однако такие люди, как Тамара Бориславовна, – это находка для чекиста. Пока они общались, она в деталях поведала Александру о жизни харбинской эмиграции, дав при этом полную характеристику многим известным здешним деятелям. От нее Болохов узнал и об отношениях Шатурова с Лизой. Это он за ней волочится, а она пока вся в раздумьях, по секрету сообщила Кругельша.

– Ну так я вас спрашиваю, вам нравится Лиза? – нервно дернув кадыком, повторил свой вопрос ротмистр.

– Ну кому ж она не нравится? Конечно, нравится! – просто заявил Александр. – Мне б такую сестренку… Ведь она такая непосредственная, такая веселая… В общем, чудо, а не ребенок.

Шатуров вспыхнул.

– Не говорите так!.. Она уже не ребенок… – произнес он. – Она… она вполне взрослая женщина…

Болохов вроде как с ним не согласен.

– Да нет же, ей-богу, она ребенок! Ей бы еще в куклы играть…

На самом деле Болохов так не думал. Он тоже считал Лизу вполне состоявшейся женщиной, и она ему безусловно нравится. В ней было то, что напомнило ему его юность, когда его окружали такие вот тургеневские особы. В нынешней же России все уже было иначе и таких, как Лиза, уже редко можно было встретить на улице, потому что это были уходящие натуры, на смену которым пришли суровые комсомолки с мозолистыми руками и только одними высокими идеями в голове. Но разве Александр может признаться ротмистру в том, что он испытывает нежные чувства к Лизе? Если он это сделает, Шатуров возненавидит его, а ему нужен свой человек во вражеском стане. В конце концов в Харбин он приехал не для того, чтобы устраивать свою жизнь, а дело делать. Поэтому в Лизе он видит лишь того человека, который должен помочь ему выполнить задание Центра. В общем, какие там бирюльки, когда Москва требует решительных действий, а он до сих пор еще не придумал ничего путного, дабы уничтожить это змеиное гнездо. А время идет…

Его слова несколько успокоили ротмистра.

– Поймите, она моя невеста… – сказал он уже совершенно иным тоном. – Я люблю ее… Очень люблю!

– Ну так и на здоровье! – широко улыбнулся Болохов, обнажив свои красивые ровные зубы. – Сергей Федорович, – дружески взяв Шатурова за руку, проговорил он, – поверьте, я к Елизавете Владимировне отношусь с теплотой и не более того…

Тот вздохнул.

– Что ж, я верю вам… – виновато посмотрел он на художника. – Вы уж извините меня, что я этак с бухты-барахты… Но ведь сами знаете: когда любишь, тебе всегда что-то мерещится. Простите!..

– Да ерунда все это… ерунда! – пытался успокоить ротмистра Александр.

Тот пристально посмотрел на него и, не найдя в его глазах ни тени лукавства, примирительно кивнул головой.

– А давайте-ка мы с вами сегодня вместе поужинаем, – неожиданно предложил он. – Я знаю один хороший китайский ресторанчик… Дамы туда обычно редко заглядывают – все мужчины, так вот мы и устроим мальчишник. Вы умеете играть на бильярде? Нет? Так я вас научу! Между прочим, я неплохой бильярдист, – похвастался он. – Помните у Пушкина? «Он на бильярде в два шара играет с самого утра…» Я, правда, не Онегин и с утра занят другими делами, но когда выдается свободная минута… Кстати, на днях я случайно познакомился с одним довольно интересным человеком. Его фамилия Карсавин – случайно не слыхали?.. Нет? А ведь он наш с вами земляк. Тоже питерский… Недавно вот из Аргентины прибыл – вином тут будет торговать. Обещал, как только прибудет первая партия товара, пригласить меня на дегустацию. Вы пили когда-нибудь аргентинское вино? Нет? Вот и я нет. Тогда у нас с вами все впереди, – наконец полностью расслабился и улыбнулся Шатуров. Он был рад, что у этого художника нет никаких видов на Лизу.

И все-таки что-то продолжало его тревожить. Он пытался отогнать от себя дурные мысли, однако подсознательно все равно чувствовал в Болохове своего соперника. Да, тот был беден, и у него не было здесь никаких перспектив, но он был чертовски обаятельным человеком, настолько обаятельным, что даже Шатурова заставил проникнуться к нему симпатией, что с тем случалось очень редко. Обычно он с незнакомыми людьми сходился трудно, предпочитая новым знакомствам старую проверенную дружбу.

– Я бы рад с вами пойти, но у меня нет лишних денег, – честно признался Александр.

Ротмистр поморщился.

– О, об этом вы не беспокойтесь! Денег у нас с вами хватит. Ну так как, договорились?

– Что ж, коль приглашаете… – после некоторых раздумий согласился Болохов. – А как же ваша Лиза? – Слово «ваша» он употребил намеренно. – Она не обидится на вас? А вдруг она захочет, чтобы этот вечер вы посвятили ей?

Услышав родное для него имя, Шатуров на мгновение растерялся. Но только на мгновение. Уж очень ему хотелось отблагодарить этого человека, у которого, как он понял, и в мыслях не было, чтобы ухлестнуть за его невестой.

– Ничего… ничего… Я ей скажу… Кстати, что же ей сказать? – взглянул он на художника вопросительно. – Хорошо, я скажу ей, что обещал научить вас играть на бильярде. Лиза, надеюсь, поймет меня. Тем более что мы завтра идем с ней на концерт Вертинского. Вы когда-нибудь слышали Вертинского?.. – спросил он Болохова. – Нет? А мы тут от него все без ума. Александр Николаевич специально приезжает из Шанхая, чтобы петь для здешней публики, – пояснил он. – О, эта его изысканно-интимная манера исполнения! Нет, вам обязательно нужно послушать его. Хотите, я достану вам билет на завтрашний концерт? Нет-нет, не бойтесь, меня это нисколько не затруднит, – заметив что-то вроде растерянности в глазах Болохова, сказал он. – Ну все, решено: сегодня – ресторан, а завтра – Вертинский… А сейчас я вынужден оставить вас – дела! – Он уже собрался было покинуть кабинет, когда вдруг остановился и доверительно произнес: – У нас, голубчик, тут такое назревает! Короче, скоро мы зададим этим большевикам…

Вскоре после ухода ротмистра в мастерскую заглянула Лиза.

– Рисуете? – спросила она с улыбкой.

– Пишу – так обычно говорят художники, – явно обрадовавшись ее визиту, в ответ улыбнулся Болохов. – Что ни говори, а в каждой профессии есть свои условности, – оторвавшись от работы, проговорил он. – Допустим, тот же моряк никогда не скажет: мы плавали в Америку – только ходили.

Лиза кивнула ему. Дескать, я учту ваше замечание.

– А я воспользовалась тем, что Сергей Федорович уехал с генералом на какую-то важную встречу, и решила немного полентяйничать, – сообщила она. – А вы покажите, что вы тут натворили. – С ее губ не сходит улыбка.

– Да вот, совсем немного осталось, скоро закончу, – указывая взглядом на прикрепленный к мольберту подрамник с холстом, на котором был во весь рост изображен последний русский император, произнес Александр.

Он бы давно уже закончил эту работу, но его попросили прерваться на время. Генерал вдруг вспомнил о том, что в его, по сути, военной организации нет ни одного портрета русских полководцев. Три месяца Болохов потратил на то, чтобы потрафить начальнику. Теперь, куда ни глянь, всюду эти бородатые князья в тяжелых доспехах, генералы да лихие усатые атаманы. Осталось выполнить последний заказ – и все, и его выпрут отсюда взашей. Поэтому он не гнал себя. Ведь если он уйдет, он уже не сможет свободно приходить сюда. Да и черт бы с ним, но тут вдруг ему стало известно о том, что совсем скоро здесь пройдет какое-то важное совещание с участием лидеров местных антисоветских организаций. Такой случай нельзя было упустить. Можно было бы одним махом уничтожить столько мерзавцев. Он уже и бомбу заказал связнику. Москва торопит – когда, мол, будут результаты? Ну вот теперь, кажется, ему подфартило. Потому он и тянул он с портретом императора.

Лиза подошла к картине и стала внимательно рассматривать ее.

– Значит, говорите, ротмистр уехал? – старательно выписывая мелкие детали ордена Святого Андрея Первозванного на груди государя, произнес он. – А не сказал, когда вернется? Мне нужно кое о чем его попросить… У меня краски заканчиваются, – обратил он ее внимание на полупустые тюбики, что лежали на небольшом столике возле уляпанной масляным разноцветьем дощечки, служившей художнику палитрой.

– Я не знаю… – говорит Лиза. – Но обычно они в японской военной миссии долго не задерживаются. Может, до обеда и вернутся… Впрочем, я не уверена. Как я поняла, сегодня у них там большой сбор. Даже китайское начальство из Пекина прибыло.

Болохов побледнел. «Что это они там затеяли?» – подумал он. Хотя, что гадать? Не сегодня завтра начнется война. Вот и Шатуров оживился. Как-то Болохов спросил его, зачем ему-то это все нужно, так тот заявил прямо: порой-де свет люди вынуждены добывать при помощи меча. В общем, надо полагать, союзники проводят последние консультации перед тем, как начать боевые действия. И об этом нужно немедленно сообщить связнику.

– А что вы собираетесь делать после того, как допишете этот портрет? – поинтересовалась Лиза.

Болохов пожал плечами.

– Буду искать новые заказы.

В ее глазах вдруг запрыгали веселые чертики – так обычно бывает, когда у человека легко и радостно на душе.

– А вам и не надо искать эти заказы, – неожиданно заявила она. – Сергей Федорович решил открыть настоящую художественную мастерскую и хочет, чтобы именно вы возглавили это дело.

Болохов даже рот открыл от изумления. «Как? Не может быть… Да ведь это настоящий подарок судьбы!» – подумал он. За те три месяца, что он живет здесь, ему так и не удалось выйти на «харбинских беглецов». А Москва требует действий. Но что он может сделать, если эти люди, будто бы почуяв неладное, прячутся от него? Он уже и записки передавал им через сотрудников здешнего художественного музея с просьбой о встрече. Даже упомянул о том, что у него есть весточка для них из-за Амура – тщетно. И вот теперь у него есть шанс собрать всю эту братию под одной крышей. Прекрасно! На это он даже рассчитывать не мог.

– А не вы ли просили ротмистра об этом? – сам не зная почему, спросил вдруг Александр.

Лицо девушки покрылось краской.

– Почему вы так решили? – опустив глаза, спросила она.

«Ну вот, она и выдала себя с головой», – подумал Болохов.

– Просто у меня хорошая интуиция, – ответил он.

– Правда? Ну и что она вам подсказывает? – Она подняла глаза, и Болохов увидел в них то, чего не заметить было нельзя. Это были глаза влюбленной девушки, которая даже не желала скрывать своих чувств.

– Лиза… – Он на мгновение смутился – ведь раньше он ее называл не иначе как Елизавета Владимировна.

– Да… – Она сделала шаг навстречу ему.

– Лиза, – повторил он, – кабы вы знали, как я вас… – Он судорожно вздохнул.

– Ну, говорите же, говорите! – требовала она.

– Я не могу…

– Но почему?

– Так будет нечестно по отношению к человеку, который, по сути, пригрел меня… – с трудом проговорил он, имея здесь в виду ротмистра Шатурова.

Она положила свои руки ему на плечи и заглянула в его глаза.

– А разве это честно – мучить меня? – В ее словах звучала такая боль, что Болохову стало жалко ее.

– Я?.. Разве я вас мучаю?

– Да, да… мучаете! Еще как мучаете! – повторила она и прильнула к его груди.

«Вот так всегда», – подумал Болохов. Если женщина по-настоящему влюблена, она забывает про все на свете и идет напролом. А та, что притворяется влюбленной, изображает из себя недотрогу.

Болохову стоило большого труда сдержать свой порыв.

– Что же мне делать? – растерянно произнес он. – Я же вас действительно люблю…

О, наконец-то она услышала то, о чем так долго мечтала! Ночью не могла спать – все думала о нем. А все началась с той самой минуты, как она впервые увидела его. «Вот мой рыцарь!» – сказала она тогда себе. Так каждая девушка ждет того единственного и неповторимого, надеясь на то, что однажды обязательно встретит его. Иногда, устав ждать, кто-то из них пытается придумать себе эту любовь, но разве это возможно? Да, ум можно заставить смириться, но только не сердце, которое живет по своим собственным законам. Так произошло и с Лизой, когда она встретила Шатурова, но эта попытка стать счастливой оказалась неудачной. Стоило только появиться Болохову, как сердце ее трепетно забилось, и она тут же забыла о ротмистре.

…Она поцеловала его с той непостижимой самоотверженностью, которая дана только тем, кто по-настоящему любит и готов на все ради этой любви.

– Лиза!.. Что вы делаете? Ведь так нельзя… – пытался остановить ее Александр, но и сам забыл обо всем на свете. – Лиза!.. Я вас люблю… – захлебываясь в чувствах, шептал он.

– И я вас… И я вас… Очень!.. Очень!.. – услышал он в ответ.

Он целовал ее жадно, страстно, а у нее от счастья кружилась голова.

– Милый… Милый… – шептали ее распухшие от поцелуев губы. – Я вас столько лет ждала!..

– И я… И я всю жизнь ждал вас…

Это их сумасшествие длилось долго, до тех самых пор, пока в другом конце коридора вдруг не послышались чьи-то торопливые шаги.

– Кажется, сюда кто-то идет! – отталкивая Лизу и хватаясь за кисть, произнес Александр.

– Это Сергей Федорович, – услышав знакомые шаги, спокойно проговорила она. Теперь ей было наплевать на все, главное, рядом с ней был любимый человек.

Вошел Шатуров.

– Я так и знал, что ты здесь, Lise, – попытался улыбнуться он.

– Да вот, Елизавета Владимировна пришла полюбопытствовать… – изобразив на лице крайнюю сосредоточенность, Александр пытался поправить кистью императорский эполет. – А еще она хорошую новость мне сообщила… Это правда?..

– Вы о чем? – не понял ротмистр.

– А про художественную мастерскую.

Шатуров кивнул в ответ.

– Да, мысль такая имеется… – сказал он и пытливо посмотрел то на художника, то на Лизу.

– Вы тут поговорите, а я пойду… – не желая дольше находиться под пристальным взглядом ротмистра, произнесла девушка.

– Приходите еще, коль будет желание полюбопытствовать, – даже не взглянув на Лизу, дежурным тоном проговорил Александр.

– Кстати, Александр Петрович, я предупредил Lise, что сегодня мы идем с